Собственно, все случилось в тот день, когда вышел на пенсию и проставился на работе. Принял на грудь немного, грамм сто пятьдесят, но и этого хватило после долгого дня на ногах. Заснул прямо в троллейбусе…

Не сразу даже понял, что мне снится сон. Так отвык от них.

Я бы сижу возле дерева, в руках сверток — что-то завернуто в мою шубейку. Ну — как в мою — в шубейку того мальчишки, что мне снится. Он сидит в одной рубашонке на холодном ветру, прислонившись спиной к стволу дерева.

Сверток большой и тяжелый. Руки у мальчика маленькие, замерзшие до красноты. Рядом лежит женщина. Мне показалась, мертвая. По крайней мере, этот мальчишка так думает.

Щеки у пацана мокрые, но он только всхлипывает, видимо, устав плакать. Мороза почти не чувствует. Его клонит в сон — так всегда бывает с теми, кто замерзает зимой до смерти.

Я скосил глаза, посмотрел на умершую.

На женщине дорогая одежда, украшения. Рядом ридикюль — кажется, так назывались маленькие женские сумочки без ручек. Хотя, может, и по-другому, я лучше разбираюсь в камнях, в рудах, в полезных ископаемых, чем в женских аксессуарах. Тем более, в таких вот, как сейчас любят говорить, винтажных…

Где-то, на краю сознания мелькнула мысль, что могу проехать свою остановку, я хотел открыть глаза, но… из свертка донесся тонкий собачий плач. Бог с ней, с остановкой…

Отвернул край шубейки. Сердце скрутила жалость: из вороха одежды на меня смотрели два черных глаза. Поднял руку и погладил между ушами. Щенок. Месяца три, но крупной породы. Вырастет — будет серьезным зверем.

А мальчишка ничего, правильный. Не дал псу замерзнуть… Хотя — кто кого грел, еще разобраться надо. Шубейку, он, конечно, зря с себя снял. Мороз не меньше двадцати градусов.

За моей спиной ствол дерева, чуть ниже, метрах в трех дорога. За ней, видимо, река. На другом берегу невысокие горы, покрытые черной, непроходимой стеной леса. Черневая тайга. И горы эти я знаю. Геологу да не узнать покатые южные склоны Салаирского кряжа? Я здесь пять сезонов отработал при СССР — еще по молодости. Тогда искали уран, сырье для алюминиевой промышленности — бокситовые, нефелиновые руды… Да много чего еще.

Снова возникло ощущение, что надо проснуться, но я не мог разжать руки и уронить щенка на землю. Мне вдруг стало стыдно перед этим мальчишкой, который замерзал сам, но спасал ушастого друга. Щенок зарычал и громко тявкнул — раз, другой, третий.

— Тпру! — послышалось неподалеку. — Марфа, ты слышала? Вроде как лай собачий. И вроде близко совсем. Тпру, проклятая!

Рядом остановились сани, запряженные гнедой лошадью. С них спрыгнул мужик в тулупе, проваливаясь по колено в снег, подошел к нам. За ним с саней слезла женщина и, переваливаясь как утка, стараясь ступать след в след за мужчиной, тоже поспешила подойти.

— Ох, бяда, бяда… — человек, подняв меня на руки, повернулся к саням.

Я успел увидеть, как тетка, которую возница назвал Марфой, снимает перстни с пальцев умершей, вытаскивает из ее ушей серьги и хватает ридикюль.

Мужик нахмурился.

— Марфа, ты совсем Бога не боишься? Мертвую обирать? — строго сказал он, укладывая мальчишку (меня?) в сани.

— Ей уже не поможешь, а нам на новом месте все сгодится, — и она, вернувшись к саням, выудила из ридикюля пачку ассигнаций. — Смотри! А у этого тут что в руках? — и тетка, схватив шубейку за край, встряхнула ее.

Щенок выпал на сено, которым было устелено дно и заскулил. Я схватил его, прижал к груди и рявкнул:

— Не дам!

То есть я хотел рявкнуть, но голос оказался тонким, мальчишеским фальцетом.

— Ах ты, оголец! — и Марфа влепила мне затрещину.

Во рту появился солоноватый привкус крови, в ухе зазвенело. Щенок громко зарычал, шерсть на загривке встала дыбом.

— Окстись, Марфа. Мальцу и так плохо, — мужик схватил женщину за руку, не дал ударить еще раз. — Видишь, дитё совсем. И пса не трогай, пусть будет. Хорошая собака еще никому не мешала. А пес добрым вырастет. Вон, лапы какие мощные.

— Ты что, удумал их себе взять? — проворчала баба. — Да ни в жисть не пущу в свой дом чужих!

— Ну не бросать же на верную смерть? — спокойно ответил мужик.

— Да ты что, Никифор, окстись! Это же два лишних рта! — возмутилась тетка. — Глянь, пасть какая у псины, сколько жрать-то будет? Это сколько на него еды-то пойдет? На прокорм-то? — запричитала, было, она, но тут же сменила тон:

— Хотя… лишние руки в хозяйстве пригодятся. Глядишь, на батраке сэкономим.

— Ишь, куска хлеба пожалела… У тебя, жена, прям семеро по лавкам последний сухарь догрызают? Сама вон, тоже не голодаешь — в три руки не обхватишь, — Никифор нахмурился. — Надо покойницу на телегу погрузить, скоро село, там церковь — отпоют. Похороним по-людски.

— Да зачем⁈ — взвизгнула Марфа. — Вон ейное платье какое богатое, продать можно! Да и сапожки, смотрю, чисто кожаные, хорошей выделки, тоже денег стоят. Давай бросим тут? Одёжу снимем и бросим? Волкам тоже надо что-то есть.

— Ты что, тут же тракт! Сейчас другие подводы поедут, на кого подумают? На нас, Марфа, и подумают. Обоз-то большой, а мы первыми едем. Ненамного от нас отстали. И тут же уряднику сообщат, — предостерег супругу Никифор.

Он подошел к лежащей на снегу женщине, поднял ее на руки. С головы несчастной слетела белая пуховая косынка, маленькая шляпка съехала на бок. Волосы умершей рассыпались черной волной.

Марфа тут же схватила косынку, сорвала с волос женщины шляпку. Я хотел вскочить, прекратить это мародерство, но сил у меня (ребенка?) хватило только слабо пошевелиться.

Никифор донес тело до саней, положил рядом со мной на солому. Провел ладонью по лицу, закрывая покойнице глаза, и прошептал скорбно:

— Упокой Господи рабу твою…

Но веки женщины дрогнули. Никифор отдернул ладонь.

— Надо же, жива… — и неторопливо перекрестился. — Значит, на то воля Божья.

С трудом разлепив спекшиеся губы, женщина прошептала:

— Мерси… — и тут же, увидев меня, слабо улыбнулась. — Теодор… — шепот был едва слышным, но Никифор разобрал ее слова.

— Жива, болезная, — выдохнул он. — Так как мальца-то зовут? Федор? Федька, значит.

Подъехали вторые сани, груженые нехитрыми крестьянскими пожитками, накрытыми сверху рогожей. Сзади саней на привязи плелась кобыла.

Вожжи держал долговязый парень лет двадцати, тоже в тулупе, в валенках и меховой шапке. В телеге еще кто-то был. Я услышал тонкий девичий голос:

— Климушка, что встали? Опять тетке Марфе до ветру приспичило?

— Батя, случилось што? — спросил парень, придержав лошадку. И, обернувшись, прикрикнул:

— Настасья, а ну под тулуп, сорока любопытная. Живо! Еще заморозиться не хватало!

— Клим, ты Марфу на свои сани возьми, — распорядился Никифор, — тут вот, находка вишь какая. Собака бы не залаяла, так бы и проехали мимо. Замерзли бы в снегу, болезные.

Парень подбежал, глянул на меня и замерзшую женщину, и тут же метнулся назад, к своим саням.

— Я сейчас тулуп принесу, батя, еще один. Тут до Хмелевки всего ничего, версты три всего-та и будет. Там фершалка есть, и земский врач наезжает из Сорокино, — прокричал он на бегу.

Скоро я согрелся под тулупом. Глаза мальчишки, который мне снился, слипались. Его разморило от тепла, но он упрямо гнал сон, прислушиваясь к дыханию своей матери — если она, конечно, ему мать.

Что ж, и ребенок, и собака теперь будут в порядке. Надеюсь, женщину успеют довезти до деревни живой…

Мальчишку все же сморил сон. Я тоже не сопротивлялся. Почему-то был уверен, что сейчас тут засну, и проснусь в своей реальности…

Кто-то тряс меня.

— Мужик, конечная, — услышал я откуда-то издалека голос. — Мужик?..

И тут же:

— Скорую! Водитель, вызывай скорую! Тут человеку плохо!.. Да открой ты глаза, смотри на меня… Смотри, не закрывай глаза!

Я послушно открыл глаза, ожидая увидеть троллейбус и кондуктора, но надо мной склонился все тот же бородатый мужик в тулупе. Он легонько подтолкнул меня и спросил:

— Малец, глянь… Ваши санки?

Я посмотрел в ту сторону, куда он махнул рукой. Под горкой, на берегу замерзшей по краям реки, буквально метрах в трех ниже дороги, перевернутые сани с кошевкой. Лошадей рядом не было.

Снег вокруг утоптан. Чуть ниже, почти у самого берега, раскинув руки в стороны, лежал труп мужчины в крестьянской одежде. Вокруг головы алая лужа, вместо лица кровавое месиво.

— Кистенем приложили… — Никифор покачал головой. — Лихие люди, как их земля носит.

— Поди отец мальца-то? — предположил Клим, спускаясь по склону вниз, к перевернутым саням.

— Не. Барыня вон из благородных, видать, — покачал головой Никифор, — шляпки носит. Да и малец хорошо одет, не по крестьянски. Ямщик, скорее всего, нанятый.

— Батя, хитники лошадей увели, — Клим осматривал место происшествия. — Да и тут хорошо пошарились. А вон следы — видно, баба с мальцом убегали. И как их отпустили? Хитники до баб шибко голодные… Видать, поклажа богатая была, что даже догонять не стали. Бедняги…

— Да скорее мы их спугнули. Заслышали, что обоз идет, и утекли. Вон, лошадиные яблоки еще парят, остыть не успели, — Никифор махнул рукой, указывая на горку свежего лошадиного навоза.

А к перевернутым санкам, пыхтя, уже семенила Марфа. Она нагнулась, что-то подняла и сунула за пазуху.

— Пошарь хорошо, Климка, пошарь, говорю! Может что осталось и по нашу душу? Неужто все уперли? — и, доковыляв до кошевки, заглянула под нее.

— Не, тетка Марфа, тут ничего нет. Тут только бумаги какие-то остались, — ответил парень. — Батя, лови! На самокрутки сойдет.

Он бросил отцу пачку бумаг, перевязанную бечевкой, и вернулся к своим саням. Никифор глянул бумаги, покачал головой и положил рядом со мной.

— Уряднику отдам. Тут печати казенные. Мало ли, может какие важные документы. Марфа, заканчивай крахоборить, поехали. А то хитники вернутся, не отобьемся бичами-то…

«Никифор — отец Клима, а вот Марфа ему не мать — мачеха. А Настасья кто? Жена Клима или сестра?», — подумал я.

— Так, бать, обрезы ж есть, — напомнил отцу Клим.

— Береженого Бог бережет, — как-то буднично ответил Никифор. — Но, родимая, — и щелкнул бичом, погоняя лошадь.

Я потряс головой, ущипнул себя — больно, но рука по-прежнему оставалась детской. Я все еще ребенок. Лежу в санях под тулупом, от которого несет овчиной. Специфический запах, ни с чем не перепутаешь. Рядом женщина в беспамятстве, с другой стороны щенок. Он прижался ко мне вплотную, согревая. Я закрыл глаза и постарался уснуть. Может быть второй раз получится вернуться в собственное тело, когда проснусь?

Не получилось. Я по-прежнему тщедушный мальчишка и по-прежнему в санях Никифора. Сел, невольно застонав. Промерзшее тело отошло в тепле. Ноги ломило, в голове звон, губа припухла, ухо, кажется, тоже — не больно, но горит. Вспомнил оплеуху, которой наградила меня Марфа.

Она здесь же, возле саней, верещит, будто ее режут:

— Да что ж ты, изверг, делаешь-то⁈ Не отдам, сказала, мое!

— Уймись, баба! Сейчас урядник подъедет. Там на дороге убивство, грабеж, а ты еще хочешь воровство на нас повесить? На каторгу за эти побрякушки⁈ — и он вырвал из рук супруги ридикюль. — И деньги давай. Найдут у тебя, разбираться не будут, кто убил. Все нам припишут.

Марфа сунула руку за пазуху, вытащила пачку ассигнаций. Я отметил, что пачка была втрое тоньше той, что она там, на дороге, украла у женщины.

Протянув ассигнации мужу, Марфа зарыдала:

— Никифорушка, одумайся! Тут ведь на богатую жизнь, на хороший дом!

— На каторгу и баланду тюремную тут, — отрезал Никифор таким тоном, что Марфа заткнулась на полуслове.

— И еще на ад с котлами кипящими, — услышал я ехидный девчоночий голосок. — А ты, тетка Марфа, скоро и у чертей в котел не поместишься, вон какая толстая стала! Пока ехали, весь бок мне отдавила своими телесами, — и она звонко рассмеялась.

Откинул тулуп, вылез из саней. Посмотрел на спутницу. Сено рядом с женщиной стало бурым, напитавшись кровью. Ранена?

Марфа насупилась, понурив голову, и старалась не смотреть на мужа. Под глазом у нее наливался синяк. Видно, тяжело она расставалась со своей добычей, если Никифор, человек, как я понял, добрый, спокойный и, пожалуй, даже флегматичный, применил столь кардинальные меры убеждения.

Прислонившись к саням, тут же стояла девчонка, с виду лет тринадцати, может старше. Рассмотреть ее под шубой и шалью, перевязанной крест-накрест на спине, не получилось. Закутана, будто на Крайний Север собралась. Это ее голос я слышал там, на тракте. Как ее зовут? Настя? Да, Клим ее Настасьей называл.

С рукавов шубы свисали варежки, руки были чистыми, красивой формы, пальцы длинные, как у пианистки. Не крестьянские руки. Девочка лузгала семечки и с видимым удовольствием наблюдала, как отец отчитывает жену. Время от времени вставляла свои пять копеек в разговор:

— Каторжная баланда в самый раз будет, бока-то подрастрясутся, уже в сани не влезаешь, — она прыснула, а я подумал: «Бойкая девка».

— Настасья, язык-то прикуси, — пытался урезонить ее отец, но как-то не строго.

Видно, что больше для порядка сделал замечание. Похоже, Настасья веревки вьет — как из отца, так и из брата.

— Ты, тятенька, зря Марфу-то выбрал! — Настя продолжала «троллить» мачеху. — Вот Акулина, та куда лучше была. И голос тише, и места мало занимала.

— Акулина тоща, как жердь, какая с нее работница? И детей у Акулины семеро, — отмахнулся от девчонки Никифор. — А ну марш в сани и под тулуп, все бы тебе мачеху изводить! И ты, Марфа, в сани. Вон уже Климка с урядником подъезжают.

И он, подождав пока подъедет представитель власти, быстро рассказал ему о случившемся.

— Мальчонку с барышней к фельдшеру отвези, в земскую больницу. Потом ко мне, в съезжую избу зайдешь, — приказал урядник. — Расскажешь все подробно. Это уже третье смертоубийство за неделю. Хитников никак повылавливать не можем. Поотпускают с каторги, они и оседают у нас тут. Ладно, можешь вертаться к своим, — опустил он Клима и тронул коня.

Клим спрыгнул с кобылы, привязал ее к своим саням. Потом легко подхватил девчонку, закинул ее в сани, поверх узлов. Тут же укутал тулупом. Потом помог Марфе и, когда все расселись, зычно крикнул:

— Но!

Никифор тоже щелкнул бичом. Коня не ударил, но и щелчка было достаточно, чтобы сани двинулись. От рывка я упал на дно, на меня тут же скатился узел с тряпьем.

Хмелевку рассмотреть не получилось, хотя было очень любопытно. Я бывал в этой деревне много раз: и при Союзе, и после — когда случались экспедиции на Алтай. Большая деревня, по-сибирски разбросанная по краям дороги и по берегу речки с тем же названием — Хмелевка. Собственно, деревню и назвали в честь реки. Когда-то она называлась Салаирской деревней, но название не прижилось.

Остановились у больницы. Никифор помог мне выбраться и, подняв черноволосую женщину, которая за дорогу так и не пришла в сознание, первым зашагал к больнице.

Земская больница представляла собой обыкновенную избу — пятистенок. Разделенную на две половины и с двумя входами. На одной половине жила фельдшер, она же акушерка, она же, при надобности, хирург. Молодая, стриженая, резкая, но приятная. Возраст я вот так с ходу определить не смог. Но не больше двадцати пяти лет. В другой половине большой комнаты фельдшер принимала пациентов.

Никифор занес женщину на больничную половину, положил ее на топчан за занавеской.

— Мужчины вышли все вон, я буду осматривать больную, — скомандовала фельдшерица.

Никифор тут же направился к выходу.

Фельдшер посмотрела на меня и строго добавила:

— Вас, юноша, это тоже касается.

— Так он тоже того… этого, — Никифор остановился в дверях. — Тоже шибко задрог.

— Не мудрено, в одной рубашонке-то, — заметила фельдшер.

— Так, это… шубейка евонная там, в санях, — в голосе бородача послышались виноватые нотки, и он поспешил покинуть больничную половину.

— Нюра, — крикнула фельдшер, — поди сюда!

— Щас, Натальниколавна, только самовар поставила, на стол еще не собрала, — ответили с жилой половины звонким голосом, именно так: «Натальниколавна» — в одно слово.

— Иди к Нюре, она тебя чаем напоит, — фельдшерица кивнула на дверь за вышитыми льняными портьерами. — Согреешься. А я сначала матушку твою посмотрю, а потом тобой займусь. Она же твоя матушка? — я этого не знал, потому ничего не ответил. — Так-то ты, гляжу, прямо сейчас помирать не собираешься, — и ласково подтолкнула меня на жилую половину.

Я прошел, взобрался на высокий табурет возле крепкого деревянного стола, и уставился на портрет, висевший на противоположной стене. Николай Второй, в скором будущем Кровавый. Изображен в мундире с орденами, с широкой перевязью через плечо. Рядом календарь. Карамельная дамочка в кудряшках по центру плаката, вокруг изображения букетики фиалок и небольшие рамки с месяцами, снизу крупным шрифтом цифры: «1899».

Я никак не просыпаюсь, и, кажется, уже не проснусь. Придется принять ту реальность, которая меня окружает сейчас. Пока не могу определиться, как себя здесь вести и что вообще делать. Но торопиться не стоит, чтобы не наломать дров. Это только в книжках герои попадают в какую-нибудь задницу и, не зная броду, геройски совершают «подвиги» во имя счастья, любви, добра и справедливости. Как правило, в книгах главному герою положена куча бонусов в виде памяти и навыков тела, в которое попал, энциклопедического знания истории и прочих плюшек. Мне таких «костылей» не досталось. Я из памяти этого ребенка не могу вытащить даже его настоящего имени. «Рояля» в виде окружения, где все мальчика знают и сразу говорят кто он, и чего стоит на самом деле, здесь тоже не предусмотрено. Что ж, буду решать проблемы по мере их поступления… Хорошо уже то, что не надо шокировать людей, спрашивая, какой сейчас год на дворе.

Нюра. крупная, но очень подвижная женщина, налила в стакан с подстаканником чай, наколола щипчиками сахара и спросила:

— Ты с блюдечка пьешь или так, из стакана чаи гоняешь?

— Так гоняю, — ответил ей, поморщившись: никак не привыкну к тонкому детскому голосу.

— Нюра, у вас зеркало есть? — спросил санитарку.

Она достала из фартука маленькое зеркальце на ручке, сначала глянула на себя, поправила косынку с красным крестом, и только потом протянула мне.

— Любуйся, чего уж. Да и чай пей, остынет, — и пододвинула ближе вазочку с вареньем.

— Нюра, ты где? Иди помоги раздеть больную, — раздалось с «больничной» половины.

— Уже-уже, Натальниколавна, — крикнула Нюра и, громко топая, убежала за занавеску.

Только когда она вышла, я взглянул в зеркало. «Надо же, совсем не похож на мать… Вполне славянская внешность. Может, та женщина, над которой сейчас хлопочут фельдшерица и Нюра, не мать ему вовсе? Но в санях она точно на французском говорила, и назвала мальчишку Теодором. Итак, Теодор, откуда бы ты ни был, теперь ты Федор. Хотя, до Федора дорасти еще надо, так что, пока Федька. Внешность ничего, не отталкивает. Обычный мальчик, с большими серыми глазами. Лицо хорошее, умное. Вырастет, будет красавцем, не одно сердце разобьет», — подумал я и не сразу сообразил, что думаю, в общем-то о себе — и в третьем лице.

Надо уже как-то принять происходящее. Разбираться потом буду. Действовать, тем более, потом. А сейчас я просто мальчишка на переломе веков. Снова глянул в зеркало. Марфа меня хорошо приложила, губа опухла, на щеке синяк, ухо почти малиновое.

Положил зеркало на стол, взял стакан, отхлебнул глоток, вдруг почувствовав зверский голод. Сейчас бы борща тарелку, да с салом! А к борщу бы хлеба кусок и луковицу — такую, чтобы откусить с хрустом и чтобы сок брызнул… Но пришлось ограничиться сушкой. Разломил ее пополам, половину припрятал — покормлю щенка.

В сенях, со стороны жилой половины, громыхнуло. Вошел урядник и, увидев меня, кажется, даже обрадовался. Прошел к столу, изобразил ласковую улыбку. Но глаза оставались колючими, совсем не добрыми.

— А ну-ка, малец, а скажи-ка мне, что ты об этом знаешь?

И бухнул на стол связку бумаг — тех самых, с казенными печатями.

Я посмотрел на бумаги, потом поднял взгляд на урядника. Сказать ничего не успел — на больничной половине раздался возглас:

— Нюра, ставь кипятить воду, быстро! Стол готовь, застели свежей простыней!

— Натальниколавна, оперировать будете⁈ — тут же послышался испуганный голос Нюры.

— Нет, сено косить! — сердито ответила помощнице фельдшер.

Послышались быстрые шаги. Будто ветром рвануло вышитые портьеры и в комнату влетела Наталья Николаевна. Она подскочила ко мне, присела рядом. Потрогала лоб, осмотрела руки, проверила глаза, оттянув мои веки холодными пальцами.

— Жара нет, уже хорошо… Голова не кружится? Нет? Смотри, сколько пальцев показываю? — и вытянула передо мной три пальца.

— Три, — ответил я, вздохнув от облегчения, что не придется прямо сейчас говорить с урядником.

— Как зовут тебя, помнишь? — быстро спросила фельдшер.

— Никифор сказал, что Федькой, — ответил ей.

— Что еще помнишь? — так же быстро проговорила она, вставая на ноги.

— Ничего, — ответил как на духу.

Фельдшер подошла к комоду, выдвинула ящик и достала большую пуховую шаль. Накинула мне на плечи, перекрестила на груди и завязала концы за спиной.

— Так теплее будет, — улыбнулась и взъерошила мне волосы. — Ты, главное, не переживай. Все наладится.

Наладится? Что-то слабо верится в это, но все-таки нашел в себе силы улыбнуться и кивнуть в ответ на ее слова.

Наталья Николаевна тут же повернулась к уряднику, ее короткие, очень густые волосы, остриженные чуть ниже ушей, взлетели густой русой копной. Подумал, что если бы у нее была коса, то наверняка была бы толщиной в руку. Вообще-то смотрел на нее взглядом взрослого мужика и понимал, что таких женщин любят безумно, беззаветно и, чаще всего, безответно.

Наталья Николаевна, пока я ее рассматривал, давала распоряжения уряднику:

— Платон Иванович, мальчика уведите отсюда, ему не стоит здесь находиться. И бумаги свои заберите. Да, Федю переоденьте в сухую одежду, снег стаял, ноги мокрые. Заболеет ребенок.

— А опросить-то его можно? — урядник сгреб со стола документы, прижал локтем к боку.

— Вам бы только опрашивать, — сердито нахмурилась Наталья Николаевна. — Ни в коем случае, Платон Иванович! Ни в коем случае! Ребенок испуган, пусть в чувство вначале придет, а то себя не помнит, ни как зовут, ни что случилось. Там мама твоя? — опять спросила она и кивнула в сторону вышитых занавесок.

— Не знаю, — ответил ей абсолютную правду.

— Ну вот видите? Кого опрашивать собрались? — она укоризненно покачала головой и добавила:

— Накормили бы сначала ребенка. Ты есть хочешь?

— Как волк! — воскликнул я и тут же почувствовал укол вины — я совсем забыл про щенка. Тоже, наверняка, голодный. Выберусь отсюда, сразу найду его.

— Наташенька, — с придыханием произнес урядник, — душа моя, ну зачем же вы так строго? Сейчас все сделаем, — Платон Иванович смотрел на нее примерно таким взглядом, каким верный пес смотрит на хозяина.

Заметив, что я наблюдаю за ним, урядник спохватился и уже строгим, официальным тоном уточнил:

— Что там с барышней?

— Беременна… была. Скинула. Кровью истечь может. Да и на голове гематома. Несколько ушибов, но переломов нет. Руки-ноги целы.

— Натальниколавна, вода готова, — донесся из-за занавесок звонкий голос Нюры.

— Идите уже, — кивнула на дверь фельдшер и быстро шагнула за занавески, на больничную половину.

Оттуда сразу же послышался звук переливаемой воды и металлический стук — видимо, готовили инструменты.

Урядник подошел к занавесям у дверного проема, но отодвинуть их не решился.

— Наталья Николаевна, там мертвого возницу сейчас привезут, пока у вас оставим, — как мне показалось, смущенно, попросил он.

Из-за занавески выглянула настоящая фурия: ноздри раздуты, синие глаза сверкают молниями, губы сжаты в нитку.

— У меня что здесь, мертвецкая? — это фельдшер процедила таким ледяным тоном, что урядник невольно отступил на шаг. «А ведь он побаивается Наталью Николаевну», — подумал я.

— Да куда ж мы его денем? — растерянно произнес представитель власти.

— В Сорокино везите, в Барнаул, да хоть к черту в преисподнюю засуньте! И сами туда же убирайтесь! — отрезала фельдшер и задернула занавески перед носом Платона Ивановича.

— Нюра, позакрывай все двери, чтобы не отвлекали, — тут же распорядилась она.

Я слез с табурета, первым направился к дверям в сени. Урядник вышел за мной, и сразу за нами лязгнул засов. Нюра оперативно выполнила приказ своей начальницы.

— Огонь баба! — пробурчал в усы урядник, но быстро опомнился и тут же переключился на меня:

— Ну что, Федор, пошли, буду тебя на постой определять, пока суд да дело.

Мы прошли в съезжую избу — обыкновенный пятистенок без всяких изысков. Маленькие оконца, забранные решетками. Внутри большая комната во всю половину дома. У дальней стены стол, накрытый зеленой скатертью, над ним портрет государя-императора, рядом большой железный ящик с навесным амбарным замком. В потолке крюк, на нем висит большая керосиновая лампа-семилинейка. Из другой комнаты на стену выходит задник печи, побеленный известкой. Еще одна печь, голландка, находилась почти у входа, за лавками — они стояли три в ряд, вдоль стены.

На лавке с видом мученика сидел Никифор. Рядом с ним стоял Клим. Парень чувствовал себя не в своей тарелке. Он переступал с ноги на ногу, мял в руках шапку, время от времени с надеждой поглядывая в окно. Но взгляд натыкался на решетки и надежда гасла. Пару раз Никифор Нилыч дернул сына за край армяка, пытаясь усадить, но тот отмахнулся от отца.

Когда мы вошли, бородач встал, поклонился уряднику.

— Господин урядник, за что вы нас сюда? Мы ж ничего не сделали… — быстро заговорил он. — Мы ж только доброе дело сделали, мальца спасли, бабу спасли. А вы нас в участок. А там телеги не распряжены. Бабы лошадей угробят…

— На жалость тут мне не дави, у тебя старший сын с женой и детьми с осени здесь, уже обжились в Хмелевке. Хочешь сказать, что поклажу не поможет в дом затащить? Или лошадей не обиходит? Твой Кондратий справный мужик, все в руках горит: и свой дом в порядок привел, и тебе дом подготовил. Так что не прибедняйся тут мне… — Никифор после слов урядника вздохнул — тяжело, протяжно, и осел на лавку.

— Приехали на новое место, порадовались, — голос бородача был одновременно и унылым, и сердитым. — Покойников вдоль дороги пособирали полну телегу, да в каталажку угодили.

— Видал бы ты каталажку, сейчас бы не жаловался, — отрезал урядник. — А сюда идти сказал, чтобы показания с вас снять да записать. Сани-то фельдъегерские, как их остановили — не знаю. На тройке-то несутся — не остановишь… Завала на тракте рядом нет. Даже и не знаю, что думать. Завтра сюда следователь с городу приедет и становой пристав. Шума будет, — он вздохнул и погрозил Никифору с сыном пальцем:

— В избу еще не ступил, вы уже ныть принялись… одно слово, нечерноземцы. Тьфу. Согрешил тут с вами, лба перед образами не перекрестил.

И он повернулся к иконам, их красном углу три: Никола Чудотворец, Богородица с младенцем и Иисус Христос Вседержитель. Платон Иванович торопливо стянул папаху, так же торопливо перекрестился.

— А ты что лоб не перекрестишь? Или нехристь какой? — урядник строго посмотрел на меня и я, спохватившись, осенил себя крестным знамением.

— О, да ты, гляжу, старой веры придерживаешься? Старообрядец, что ли? Да вроде не похож, — тут же прокомментировал глазастый Клим. — Кто ж так знамение кладет?

Обругав себя за такой прокол на пустом месте, я прямо посмотрел ему в глаза и спросил:

— А как надо? Я забыл, — и ведь не покривил душой.

В церкви я был несколько раз за свою жизнь, но к истинно верующим себя причислять бы не стал. Скорее, наоборот, агностик.

Может, потому, что агностик, я сейчас не подозреваю себя в том, что меня бурным цветом накрыла махровая шизофрения, отнюдь. Вся эта ситуация меня, скорее, поставила перед вопросом: а сколько еще мы не знаем о нашем мире? Кстати, и о человеке, как жителе этого мира, мы тоже, оказывается, знаем прискорбно мало…

— Навязалась на мою голову забота, — вздохнул Платон Иванович. — Тремя перстами, если в православную веру крещен. Ладно, садись вон к печи, грейся, — распорядился урядник.

Он, не снимая бекеши, прошел к железному шкафу, выполнявшему, как я понял, одновременно роль и сейфа, и архива, и ящика для оружия, отпер замок и сунул внутрь пачку бумаг, найденных Климом в кошевке.

— Федька, слушай сюда, — сказал он, усаживаясь на стул. — Что знаешь о документах, которые в Алтайскую горную палату везли?

О Горной палате я много что знал, все-таки окончил когда-то с отличием Томский Политехнический институт по специальности «Геология». А уж историей горного дела интересовался не только согласно учебному плану, но и по собственному увлечению.

Я мог бы сказать уряднику, что еще в тысяча восемьсот тридцать четвертом году на Алтае по императорскому указу учредили управление казёнными промыслами. Так же в ведении начальника Алтайского горного округа находилось отделение золотых промыслов. А сама Горная контора располагалась в Томске.

И документы из Томска в Барнаул, в отделение золотых промыслов, возили фельдъегерской службой. Что везли фельдъегеря, куда и когда, знали только чиновники в Горной конторе. Так что, если на фельдъегеря напали, значит кто-то очень хотел сделать так, чтобы «посылка» не попала к получателю…

Но говорить об этом, естественно, ничего не стал. Пожал плечами и ответил:

— Не слышал даже.

— Фамилия у тебя какая будет? — продолжал выспрашивать урядник.

«Хотел бы сам знать», — подумал я, но называть ту фамилию, которую носил когда-то, не решился, просто отрицательно покачал головой.

— Ладно, пока сиди тут, грейся, — милостиво разрешил урядник и переключился на моих спасителей:

— Теперь вы… Что можете добавить кроме уже сказанного?

— Только это вот, — Никифор, метнувшись к столу, положил перед урядником ридикюль и стопку ассигнаций. — При бабе были, — сказал он и утер пот со лба.

Урядник высыпал на стол содержимое маленькой сумочки и хмыкнул:

— Ничего себе, камешки. Изумруды. Поди за них всю нашу деревню купить можно?

— Нельзя, — вырвалось у меня, прежде чем успел подумать и прикусить язык. — Не стоят они столько, не смотря на размер.

— Эт почему? — поинтересовался урядник.

— Потому что это не изумруды, — я усмехнулся. — Хромдиопсиды, так-то на самом деле вроде бы и внешне похожи, но до настоящих изумрудов им далеко. Да и стоят дешевле намного, потому что отличаются высокой хрупкостью. Разбить такой «изумруд» на раз можно, достаточно просто уронить.

— А ты почем знаешь? Учился или сказал тебе кто? — Платон Иванович, прищурившись, глянул на меня.

— Наверное, кто-то рассказал, а вот кто — не помню, — я в который раз мысленно чертыхнулся. Угораздило же попасть в такую ситуацию!

— Врешь поди? — урядник исподлобья уставился на меня.

— Как хотите, так и думайте, — я посмотрел ему в глаза и взгляд не отвел. — Просто знаю про камни, и все.

— И откуда, интересно знать? — спросил он, продолжая сверлить меня взглядом.

— Понятия не имею, — ответил ему.

— Ишь ты, какой, — забеспокоился вдруг бородатый Никифор. — Федька, а ну глаза в пол — нельзя так на господина урядника смотреть! Вот ведь чисто волк какой. Платон Иваныч, у него и пес — чисто волчонок. Никому не дается, сидит в санях, воет и шубейку не дает забрать. Хотели принести мальцу, чтоб оделся, так ведь не дал. И жену мою Марфу за палец тяпнул, и меня вон, — и Никифор вытянул замотанный грязной синей тряпицей палец.

— Ну до волка он, допустим, не дорос, — усмехнулся урядник. — А вот Волчок в самый раз подойдет.

Он нахмурился, но вдруг, что-то решив для себя, посмотрел на драгоценности и гаркнул:

— Афонька! Поди сюда, лентяй!

В комнату заскочил паренек, примерно того же возраста, что и Клим, но куда помельче и ниже ростом.

— Ну-ка быстро перепиши все, что здесь лежит. Каждое колечко и сережку отдельным пунктом. И что на серьгах кровь тоже отметь, — добавил он.

Никифор Нилыч побледнел. Я был уверен, что он сейчас мысленно кроет свою жадную супругу на чем свет стоит. Марфу, как только бородач выберется отсюда, наверняка ждет серьезная выволочка. Кровь на серьгах осталась после того, как она вырвала их из ушей той женщины, в лесу. А фельдшер, наверняка, даст полный отчет по состоянию больной. Насколько я понял Наталью Николаевну, в дотошности ей не откажешь, и порванные мочки ушей она точно отметит.

— Откуда кровь на серьгах? — Платон Иванович пристально глянул на Никифора.

Тот сглотнул, снова утер пот на лбу, но ответить не успел. Дверь открылась и в избу, как-то бочком протиснулся мужичок небольшого росточка, с торчащей, как у козла, бородкой. Он повернулся к иконам, перекрестился три раза, кланяясь после каждого крестного знамения.

— Ну хорош, Макарка, хорош поклоны бить, не в церкви, чай, — остановил его урядник. — Рассказывай, что нашли?

— Там ниже еще один убиенный, — быстро-быстро заговорил Макарка, согнув одну ногу в колене и почесывая ступней под коленом другой ноги. — Офицер. А ниже еще один. Хитник. Видно, как сцепившись в воду упали, так течением и протащило. А больше никого нет. Куда лошадей повели, тоже видно, следов много. Но по следам вроде человек пять их было, если на коней никто не взгромоздился. И сумку казенную распоротую, тоже обнаружили. Еще ниже по течению. Видать, офицер за нее и смерть свою принял, до последнего не давал хитникам. Так они вот прям печать даже срывать не стали, попросту и распороли ножами.

— Оружие при фельдъегере должно быть. Нашли? — уточнил урядник.

— Никак нет-с, — подобострастно глядя на урядника, ответил козлобородый мужичок. — Ни пистолета, ни ружья, ни энтелева, ни сентелева, — и вдруг, непонятно почему, расплылся в улыбке.

Урядник, хлопнув ладонью по столу, прикрикнул:

— Макарка! Говори по делу, чай не на гулянке — шутки шутить. Давай мне без прибауток.

— А что без прибауток? Погрузили в сани убиенных, хотели в больницу, к Николавне. А она не то что даже сарай не открыла, а даже и не вышла к нам. Только Нюрка к дверям подскочила, и там же, из-за двери, послала нас.

— Куда послала? — растерялся урядник.

— Да понятно куда, в известное место, — хихикнул Макарка. — Так прямо и сказала, а потом добавила: «Идите хоть лесом, хоть хоть к черту на рога».

— А вы что? — продолжал «допрос» урядник.

— А мы что? Где мы ей черта будем искать? И в лес не с руки, ить с лесу как раз в аккурат и привезли. Мы с мужиками подумали, да в церковь и поехали. Отцу Иакову сказали, что пока не заберут в город или в Сорокино, или тута у нас не похоронют, пусть у него покойники полежат. Так батюшка сказал, что отпоет, как полагается, и молиться за них будет.

Он опять умолк.

— А вы что? — поторопил его урядник.

— А мы спросили, можно ли этого окаянного грешника отпевать в церкви, рядом с честными христианами, — ответил Макарка.

— А он? — Платон Иванович потихоньку закипал.

— А он сказал, что не нам судить о том, и что Господь сам разберется, кто грешник, а кто нет, — и мужичонка, повернувшись к иконам, еще раз перекрестился.

— Ладно, с этим понятно, — урядник вздохнул. — Другое поручение исполнили?

— Так точно, господин урядник! Отправили Петруху-мелкого, который Симоновых младший, с экстакфектом. Чтоб господину становому сообщил, а тот бы по телеграфу в Барнаул экстакфекту передал.

— Эстафету, дубина, — поправил его урядник. — Если слово нравится, так хоть говори его правильно.

— Нравится, так мне эдак-то ведь лучше и нравится. Красивше получается: эк-стак-фек-тный! — радостно пояснил Макарка.

— Иди уже, — махнул рукой Платон Иванович, — как Петруха Симонов с Сорокино обернется, чтоб сразу ко мне.

— Понял! — и Макар попытался щелкнуть пятками в подшитых пимах, но не удержал равновесия и, звезданувшись затылком о дверь, вывалился в сени.

— Скоморох, — сморщился Никифор. — И как такого старостой-то выбрали? Мы по прошлом годе на ярмарке были, там такие в цирке клоунами работают. Вот так же кривляются. Тьфу!

— Ну Никифор Нилыч, у нас тут народ другой. Тут старостой больше того выбирают, у кого язык хорошо подвешен, и кому на хозяйстве делать особо нечего. Справные мужики-то работой все заняты. А на Макара ты не тьфукай, тебе здесь жить, и не дай Бог что случись, к нему же и бежать придется, — предупредил Никифора урядник. — И не смотри на его ужимки, так-то Макарка поумнее нас с тобой будет. Ладно, — взгляд урядника снова уперся в меня. — Что ж, Федька Волчок, определяю тебя к Никифору. Поживешь у него, пока разберемся, кто ты таков и что ты видел. Господи, хоть бы барышня та очухалась, рассказала бы, что да как там на дороге случилось. Дай Бог, Наталья Николаевна не даст ей представиться.

— Так мы это, можем идти? — обрадовался Никифор, вскакивая на ноги.

— Идите, но никуда из села. Приедет следователь с Барнаула, надо будет показания дать, — разрешил Платон Иванович. — Мальца забирай, под твоей опекой пока поживет.

Тут распахнулась дверь и на пороге появился здоровенный, зверообразный мужик в дохе, треухе и унтах. Из-за плеча виднелся ствол берданки.

— Платон, охотники за горбунами собрались. Тебя ждем или сами управимся?

Охотники собрались перед съезжей избой. С ними собаки, в основном сибирские лайки — низкорослые, но с очень широкой грудью и мощными лапами. Такая в прыжке волка с ног сбивает.

В снег были воткнуты лыжи. Я когда-то ходил на таких. Широкие, подбитые мехом росомахи, в них пройти по любому снегу на раз, и при стрельбе назад не скользят из-за отдачи. Единственное неудобство — для меня, по крайней мере — на них ходят без палок.

— Мужики, вы мне хоть одного ирода живьем привезите, — зычно, перекрикивая собачий лай, гаркнул урядник. — Допросить надо!

— Ты с нами, Платон? — крикнул в ответ кто-то из охотников.

— Василий, с меня в лесу толку мало, только тормозить вас буду, — Платон Иванович спустился с крыльца, хлопнул по плечу одного охотника, другого, пожал руки еще нескольким.

— Ну с Богом, с Богом, — и он перекрестил их.

Всего охотников было шестеро. Но если бы сейчас делали ставки, я бы поставил на них. Беглые каторжники и ссыльные в лесу против сибиряков, с детства промышлявших охотой, долго не продержатся. Выследят и загонят, как диких зверей.

— А если по тракту на Гурьевск, не скрываясь, пошли? На лошадях, верхами? — задал вопрос Макарка, который вертелся тут же.

— Ты ж сам гонца отправил, телеграфируют из Сорокино, оттуда дальше. В Гурьевске их наверняка уже ждут. Горную стражу поднимут.

Я вслед за Никифором и его сыном прошел мимо группы охотников. Мы вышли на главную деревенскую улицу. Дома по обе стороны, в основном справные, зажиточные.

— Батя, а что за горбуны, на которых охотники идут? — спросил Клим, как только мы немного отошли от собравшихся у съезжей избы людей.

— Здесь беглых каторжан хитниками зовут. Они в банды сбиваются и на дорогах да и в селах, какие поменьше, бесчинствуют. А горбунами — это местные так их окрестили. Они с мешками за спиной обычно ходят. Все, что есть, с собой несут, — объяснил сын Никифор. — А мешок тот на горб похож. Здесь, на Алтае, да и вообще в Сибири, как ведь принято? Если человек один идет, или не один даже, но по доброму, к хозяевам с поклоном, то и накормят, и напоят, и обогреют. Всем, чем могут — помогут. А эти супостаты, которые бесчинствуют, тут их как зверье дикое отстреливают. Люди здесь суровые, а начальство далеко и его мало…

Я поскользнулся и Клим тут же подхватил меня, не дав упасть на мерзлую, накатанную дорогу.

— Держись за руку, малец, — сказал он, по-доброму улыбнувшись.

— Я сам, — ответил ему.

— Ветер-то какой, злющий, — Клим передернул плечами. — И тулуп не спасает. Малец, иди на руки, поди задрог? Так-то я тебя хоть чутка тулупом прикрою.

— Мне не холодно, — ответил Климу и удивился, поняв, что это действительно так.

— И ветер тебя не дерет? — не унимался парень.

— Хиус здесь обычное дело, — я пожал плечами.

— Что за хиус? — уточнил Клим.

— Хиус — так в Сибири называют северный ветер, часто не очень сильный, но продирающий до костей, — ответил парню.

И тут же подумал, что целый день, с самого утра в рубахе и шали из козьего пуха, которую мне выделила вот совсем недавно Наталья Николаевна, а чувствую себя вполне комфортно. Только сейчас, когда подул хиус, начал немного зябнуть.

Наконец, Никифор остановился и помахал рукой.

Тут же открылась калитка в высоком заборе, и навстречу вышел парень, лет на пять постарше Клима, но глядя на него, не перепутаешь, кто чей родственник.

— Батя, уж думал не дождемся вас, — сказал он. — Баньку уж третий раз подтапливаю.

— Да, погреться бы не мешало, — вздохнул Никифор и прошел за сыном во двор.

Я огляделся. Возле забора коновязь и колода для воды. Тут же колодезный сруб. От сараев, где была и конюшня, доносилось ржание.

Изба Никифора, которую купил для него старший сын, оказалась крепким крестовым домом. В Сибири такие дома называли круглыми. Четыре комнаты крестом вокруг печи, большие, просторные сени.

Никифор с сыновьями прошли к конюшне, дальше заглянули в курятник, потом Никифор проверил сеновал и другие хозяйственные постройки. Я следовал за ними.

Когда шли к сеням мимо конюшни и сараев, услышал тявканье. Подбежал, открыл тяжелую воротину, подумав, что раньше бы такую пинком распахнул, а теперь еле сдвинул с места, и забежал внутрь. Сани стояли ближе к выходу. За ними телега. Никифор, видно, не бедный мужик, если может позволить себе такой «гараж».

В санях, все так же на моей шубейке, лежал щенок. Увидев меня, он подскочил, запрыгал, маленький серый хвостик завертелся пропеллером.

— А х ты, бедолага, — я поднял его, прижал к груди, другой рукой подхватил шубейку.

Когда вышел из сарая, сразу наткнулся на Настю.

— Вот ты где! — воскликнула девчонка. — А тятенька тебя потерял. Можно поглажу?

Я кивнул.

— Хороший какой, прямо как шарик пушистый, — заворковала она над щенком. — А серенький, как волчок!

— Пусть будет Волчком, — я улыбнулся. — Хорошее имя.

— Пошли, там будка есть. Мы-то собакой еще не обзавелись, пустая пока, — она юркнула в сарай и вышла оттуда с охапкой соломы с саней.

Прошел за девочкой. Она сунула в будку сено, положил щенка, отдал ему половинку сушки, припрятанную в кармане. Уже хотел подняться, но оперся ладонью на шубейку, которую перед этим бросил на снег. Ощутил под рукой что-то твердое.

— Ты иди, Настя, я еще до отхожего места сбегаю, — сказал девочке.

— Не заблудись смотри, — прыснула она. — Там за сараями нужник.

И убежала, мотнув подолом цветастого сарафана.

Я быстро и методично проверил карманы шубейки, прощупал полы. Действительно, что-то зашито в подклад. Но сейчас распороть нечем. Ладно, оставлю здесь. Вряд ли ее уже можно привести в порядок: один рукав оторван, спина тоже в рваных дырах. Но в мороз хоть какая-то одежа. Потом заберу.

Сунул шубейку в будку, сверху устроил щенка. Тот рыкнул, не выпуская из зубов огрызок сушки.

Вряд ли кто-то полезет в собачью конуру специально. Сейчас нести в дом, где хозяйничает Марфа с ее загребущими руками, что бы там ни было в шубейке спрятано, совсем не стоит.

Прошел к сеням — большие, просторные. Скорее всего, в теплое время их используют как летнюю кухню. Тут стояли два длинных стола, лавка, дальше лари для зерна. У дальней стене на железном крюке, вбитом в потолок, висел кусок свиного бока. Видно, Аким позаботился, сделал запас.

Сбил снег, снял сапоги и вошел в дом. Меня сразу обдало теплом. Прошел к печи, сунул мокрую обувь в подпечье, чтобы просохла, сверху на голенища положил мокрые насквозь вязаные носки. Подошел к огню, весело плясавшему в поду, вытянул руки.

— На вот, — ко мне подошла Настя, протянула старые, много раз штопанные порты и серую домотканую рубаху, бросила рядом со мной старые растоптанные пимы, с обрезанными голенищами, много раз штопанные. — Это Климкино старое. Сними одежу, мокрый весь. Еще лихоманки тебе не хватало. Иди там, на лежанке разоблакайся. Я уже задергушку повесила, не бойся, никто подсматривать не будет. Да, ноги о дерюжку протри, только полы намыла.

Послушно пошаркал пятками о кусок домотканого половика и обошел печь. Наступил на маленькую скамеечку, потом на приступок печи и запрыгнул на лежанку. Одеял не было, лежанка застелена дерюжками, но печь теплая, так и манило вытянуться и заснуть. Быстро переоделся.

Свою одежду на всякий случай проверил — может тоже что зашито, как в шубейке. Но в карманах нашел только серебряный рубль и два полтинника. По нынешним временам это хорошие деньги для мальчишки. Хотя, учитывая качество ткани и то, как пошита одежда, думаю, что мальчику давали на карманные расходы суммы и побольше. Кем ни был этот Федор-Теодор, родители его не бедные люди.

Аккуратно сложил одежду стопкой. Шаль, которой меня повязала фельдшер, положил отдельно, надо будет вернуть Наталье Николаевне. Теперь я ничем не отличаюсь от деревенских детей, серая рубаха, порты из грубой ткани, больше похожей на мешковину. Подпоясался кушаком. Деньги сунул в карман штанов.

— Ты там как? Все? Давай одежу. Сейчас пойду в баню мыться, заодно состирну, — сказала Настя и засунула руку за занавеску. Я отдернул ткань, подал ей свои штаны и рубаху, и спрыгнул вниз.

— Ишь что удумала, в прачки к оборванцу? — в комнату вошла Марфа.

— Без тебя разберусь, — огрызнулась девчонка и, демонстративно фыркнув, выскочила из дома.

— А ты марш на печь! — прикрикнула на меня Марфа. — Не путайся под ногами.

Не стал спорить. Мне самому хотелось побыть в одиночестве, обдумать сложившуюся ситуацию и решить, что делать дальше.

Я снова влез на печь, задернул занавеску. Услышал, как Марфа шебуршит у сундука, который стоял у противоположной стены. Отодвинул край задергушки, но рассмотреть ничего не смог, только широкую юбку на необъятном заду женщины, склонившейся к сундуку. Но она тут же выпрямилась, со стоном растерла поясницу и, со стуком захлопнув крышку, бухнулась на сундук. В руках Марфа держала кожаную папку с золотым тиснением. Она погладила пальцами по золотым завитушкам, расстегнула латунную застежку, но посмотреть, что внутри, не успела — вошел Никифор.

— Что там у тебя? — грозно спросил он.

— Да так, мелочишка… там подобрала… — заюлила Марфа, испуганно глядя на мужа.

Она завела руку за спину и я успел заметить, как несколько листов бумаги упали за сундук.

Никифор подскочил к жене, вырвал папку у нее из рук.

— Ты нас угробить решила окончательно? — закричал он и прошел к печи.

— Никифор, куда в огонь? Кожа-то дорогая! — заверещала Марфа. — Может куда приспособлю. Да хоть валенки подошью!

— Вот погубит нас жадность твоя бабья, да дурья, — голос Никифора был тихим, но таким, что Марфа побледнела. — А ну пошли, поговорим.

И он, грубо схватив жену за локоть, поволок ее в комнату.

Марфа что-то заверещала, но я не слушал. Ужом соскользнул с печи, просунул руку за сундук — благо, тот стоял не вплотную, и тонкая мальчишеская рука пролезла в щель между стенкой сундука и стеной. Достав бумаги, тут же сунул их под рубахой. Едва успел спрятать, как в сенях загремело. Открылась дверь и вошли сыновья Никифора.

— Хорошо как! — Клим прошел к печи, протянул руки к огню. — Уже домом даже пахнет, Акимка. Будто век тут в доме живем, и не скажешь, что полгода почитай пустой стоял.

— Так я смотрел за домом, а неделю до вашего приезда топил, — ответил брату Аким.

Следом появилась Настя.

— Баню упустили, — сердито проворчала она.

Сняв шубейку, девочка кинула ее на сундук, тот самый, напротив печи, и юркнула в комнату, но тут же выскочила назад. Всплеснув ладошками, крикнула:

— Сейчас тятя Марфу прибьет!

— А что она молчит? — удивился Клим, не поверив младшей сестре. — Она ж по каждому пустяку орет дурниной?

— Так он ее придушил натурально! — воскликнула Настя.

Она кинулась в комнату, Аким с Климом за ней.

— Батя, да што ты удумал! — это возглас Клима.

— Прибьешь ведь дуру! — а это уже крикнул Аким, у него голос порезче.

— Тятенька, не надо, не надо, — причитала за занавесками Настя.

Я сидел на сундуке. Семейная свара мне неинтересна. «Свои дерутся — чужие не лезь», — это даже не правило, это закон. Из правил бывают исключения, а из законов — нет.

Никифор вывели, поддерживая под руки. Он прижал ладонь к правой стороне груди, лицо было красным.

— Доведет до греха, — вздохнул он, опускаясь на лавку. — И в гроб натурально загонит. Настька, ты права, надо было на Акулине жениться. Бог с ними, с семью ее детьми, прокормил бы. Польстился на Марфины телеса, как вьюноша, иех! — он сплюнул.

Марфа вышла из комнаты растрепанной, косынка сбилась на бок, жидкая косица выбилась из-под узла. Она вытерла заплаканное лицо и, изобразив на лице покорность, елейным тоном произнесла:

— Никифор Нилыч, в баню-то пойдешь? Темняет уже.

— Какая баня, упустили баню. Третьим паром, что ли, идти? А ты смотри у меня! — он погрозил супруге кулаком. — Если узнаю, что еще что-то припрятала, вожжами в конюшне отхожу так, что сесть не сможешь.

— Как на духу, Никифор, ничего больше! Ту шутку-то я у кошевки подобрала, в стороне валялась. Ну и подумала, что хорошей коже пропадать, на задники валенкам пойдет, — затараторила, оправдываясь, Марфа и тут же сменила тему:

— Давайте за стол, пока вы в съезжей избе маялись, я уж и картошки наварила, и шкварок нажарила.

Голос Марфы был хриплым, она то и дело покашливала. На шее синяки от пальцев мужа. Действительно, не войди Настя в комнату, снова бы все оказались у урядника на съезжей. Никифор — спокойный, терпеливый человек, беззлобный даже. Таких людей сложно довести, но если получается, то действительно, убить могут.

Настя суетилась у стола, сыновья сели рядом с Никифором.

Я наблюдал. Хотя роль наблюдателя мне уже изрядно поднадоела, пока не видел своего места ни в этой семье, ни в этом мире.

Настроение у всех испортилось, радость, что приехали на новое место, как-то погасла и в Никифоре, и в его сыновьях. Только Настя весело щебетала, расставляя на столе глубокие миски с кислыми щами:

— Вот невестке-то спасибо, и щей к нашему приезду наварила, и хлеба напекла.

— Малец, давай к столу, вечерять будем, — позвал меня Никифор. — Чего сидишь там, как не родной?

Я прошел к столу, сел на крепкий деревянный стул с высокой спинкой и посмотрел на тарелку, почти до краев полную щей, с кусками обжаренного сала сверху и сказал:

— Пойду собаку покормлю.

— Иди, но добавки потом не проси… — начала, было, Марфа, но Никифор хлопнул ладонью по столу:

— Тебя что, жена, совсем ничто не учит? — И уже мне:

— Ты, Федька, давай сам поешь. Потом объедки Настасья соберет. Отнесешь псу. А ты, Марфа, одумайся, сказал, одумайся! — и он стукнул по столу деревянной ложкой.

Женщина умолкла, зло зыркнув на меня.

Ужин немудреный, кроме щей на столе стояла большая миска с вареным картофелем, политым свиным жиром со шкварками, миска квашеной капусты. В миске отдельно лежали тонкие кусочки сала, видно, строгали с замерзшего шмата. Рядом каравай белого хлеба.

— Ничего себе. Хлеб белый! — восхищенно воскликнул Клим. — Едим, как в праздник.

— Привыкай, брат, это Алтай, — усмехнулся Аким. — Здесь рожь не очень хорошо родит, зато пшеница всегда знатная. Вот и едят белый хлебушек, и не бедствуют.

Клим положил на кусок несколько ломтиков сала, откусил и тут же схватил ложку. Но, опомнившись, замер и подождал, пока Никифор начнет есть. По деревенскому обычаю раньше старшего нельзя приступать к еде.

Никифор зачерпнул ложку щей, отправил в рот, крякнул от удовольствия, за ним остальные. Я в том числе. Щи показались мне верхом кулинарного искусства. Голод — лучшая приправа к любому блюду.

Картофель накладывала Марфа — в опустевшие тарелки. Мне Марфа положила четыре маленьких клубня, сверху плеснула ложку топленого свиного жира. Несколько шкварок сиротливо упали на картошку.

— Тетка Марфа, ты как от сердца оторвала, — заметил Клим, заглянув в мою тарелку. — Добавь еще мальцу. Весь день голодным был.

Марфа нехотя добавила еще пару картофелин.

Ели чинно, за столом было тихо. Даже Настасья молчала, не отпускала в адрес мачехи шпильки, не задирала старших братьев. Видимо, тоже устала после долгой дороги.

Разговоры начались за чаем. Чай… точнее, заваренный кипятком травяной сбор, был ароматным и вкусным. Зверобой, чабрец, иван-чай и еще, кажется, ромашка.

— Хорош, чаек, — крякнул Никифор Нилыч.

— Это жена моя, Сонюшка, у местной травницы купила. А летом, сказала, сама заготовками займется, — ответил Аким и расцвел — видно, что жену любит. — Она сама хотела дойти, встретить вас, да дочку без титьки надолго не оставишь. А с собой не возьмешь, еще рано, сглазить могут.

— Как внучку-то окрестили? — спросил Никифор. — Эт надо же — дедом стал!

— Евдокией, — ответил ему старший сын. — Дусенькой.

— Аким, брательник, — Клим отпил из кружки и продолжил:

— Смотрю вот, места здесь странные, и люди непонятные. Я с хитниками не разобрался, тут уж горбуны какие-то. И местные жители говорят быстро, как будто ругаются. Я пока слово сказать соберусь, у них разговор уж кончился, а я и половины не понял, — пожаловался Клим.

— Привыкай. Я тоже сначала половины не понимал, потом попривык. А что до хитников — так то каторжники беглые. Их если ловят, на месте стреляют либо вешают. Распоряжения на счет этого нет, но не запрещают, хотя и не потакают. Их столько по тракту развелось, что уж и ездить опасно. А горная стража не шибко большая. Да и стражникам не поспеть везде, их мало. В Змеиногорске батальон стоит, и в Барнауле — и все поди, — Аким протянул кружку мачехе. — Тетка Марфа, плесни еще чая.

— Ишь ты, чаю ему. Чаевничают только богатые люди. А ты тут, смотрю, забогател? — и она отодвинула в сторону большой чайник.

— Марфа, ну что ж ты совсем уже от жадности умом двинулась? — Никифор нахмурился. — Аким сбор принес, и ты ему же и пожалела кипятка с травой?

И он укоризненно покачал головой.

Марфа налила чаю, сунула кружку Акиму. Тот взял и поблагодарил мачеху. Парни, как я видел, пошли в отца. Что Клим, что Аким были беззлобными, открытыми людьми.

— Так вот, тут я по-первости путался. Ну ладно, хитники, горбуны… Еще староверы, отдельными селами живут, с ними все понятно. А есть еще какие-то дырники. Еще тут про старых людей рассказывали. Так и не понял, кто такие. Говорят, чудь какая-то, темный народ, — продолжал «просвещать» брата Аким, — никто их не видел, но все боятся.

— Чудь… это чудины? — уточнил Клим.

— Нет, чудинов я видел. Они тут неподалеку живут от Хмелевки, аж целых два села. Сережиха и Лебедиха. Так там русских, почитай что, и нет. Они себя эстонцами кличут. Эсти по-ихнему, — ответил Аким, и повернулся к отцу.

— Что думаешь, батя? Не жалеешь о переезде? — спросил он.

— А чего жалеть-то? У нас, в Нижнедевицке, земли почитай нет, вся поделена. Да и та не родит. Ты по земле расскажи что тут? — попросил он сына.

— Да я ж рассказывал, батя, — напомнил отцу Аким.

— А ты еще раз расскажи, не переломишься, — построжился Никифор.

— Ты же с урядником сегодня встречался, не поговорил по земле? — продолжал удивляться старший сын.

— Так там все больше про убийство фельдъегеря разговор шел. Про бумаги, да этого вот, Волчка, — и он кивнул в мою сторону.

— Так вот, про землю. Земли здесь кабинетские, — начал Аким. — Да ты сам знаешь. Черноземы такие, что оглоблю воткни — листья пустит. Участок я присмотрел, завтра с тобой еще вместе глянем. Как снег стает, из Сорокино землемер приедет, за тобой закрепит и бумагу тебе на руки дадут.

— Какую бумагу? — одновременно воскликнули Никифор и Клим.

— А такую. Запись в анбарной книге в Сорокино сделают и вам бумагу дадут, с гербом и с печатями, что вы-де арендуете землю у кабинета Его Императорского Величества. Здесь барской земли нет, здесь вся земля государева. Потому и переселяют народ из Рассеи. Подъемные даже дают на первое время. Чтоб, лошадей, значит купить, плуги, сохи…

Настя тем временем убрала со стола пустые тарелки, стерла со стола крошки. Потом дернула меня за рукав.

— Пошли, я там твоему псу похлебки плеснула и хлеба покрошила. Покорми, а то сидит бедный, голодный, плачет наверное

Я встал. Поблагодарил за хлеб-соль. Вышел из-за стола.

Мужчины, увлеченные разговором, не обратили на меня внимания, лишь Марфа «одарила» очередным злобным взглядом.

У дверей сунул ноги в чуни.

Настя подскочила ко мне, открыла дверь и вышла следом в сени. Сунула мне в руки миску с объедками.

— Ты, Федя, тятеньку не бойся, он добрый, — быстро зашептала она. — Это Марфа все. Она святого до мордобития доведет… — вздохнула и тут же, будто отогнав неприятные мысли, улыбнулась, переключаясь на насущные вопросы:

— Там у будки миска стоит старая, туда из миски вылей. И приходи сразу, я тебе еще налью. Если не наелся.

И чмокнула меня в щеку.

Хорошая девочка.

Я быстро прошел к будке. Щенок выбежал мне навстречу, видимо, учуял еду. Вылил суп в миску у будки, и он тут же кинулся есть — жадно, не зная меры, как едят только щенки.

Я не торопился возвращаться в дом. Достал из-за пояса бумаги. На одном листе писарским почерком написано: «Завещательное распоряжение» и дальше длинный текст с ятями. А вот второй заинтересовал больше. Типографским способом оттиснуто «Берг-Привилегия». Я быстро прочел и сунул бумаги в будку, спрятав сначала под сено, сверху накрыл шубейкой.

Щенок вернулся в будку и, повизгивая, тыкался мне в ладони, выпрашивая ласку. Я погладил его, потрепал за ушами.

— Сторож из тебя еще мелкий, но другого нет, — сказал ему, устраивая пса поудобнее.

Вспомнил про предмет, зашитый в шубейке. Осмотрелся, заметил неподалеку ржавый гвоздь.

Подобрал, вспорол острием шов, достал из-за подкладки завернутый в холщовую ткань и перевязанный крест-накрест плоский предмет. Узел залит воском и на воске смазанный оттиск печати. Отковырнул печать, но развязать пропитанный воском узел не получилось. Холщовую тряпку разорвать тоже силенок не хватило. Надо что-то делать с телом этого пацана, уж больно хлипкий. Хотя бы физкультурой заняться, что ли?

Сунул в карман. Разберусь потом.

Не мог дождаться, пока все улягутся. Находка, казалось, через ткань штанов жгла бедро. Я лежал на печке, слушая разговоры за столом. Аким уже ушел, как я понял, у него жена недавно родила, и старший сын Никифора старался не оставлять супругу одну надолго.

Говорили Никифор с Климом о земле, о том, что переселение — дело хорошее, и вообще, дай Бог здоровья Сергею Юрьевичу Витте, затеявшему это для людей.

— Что и говорить, батя, — поддерживал тему Клим, — Витте — министр финансов и одновременно управляющий кабинета Его Императорского Величества. Человек поумнее нас с тобой, и кабинетским землям тоже ума наконец дал. Эх, заживем! Слышал, еще деньгами не только на лошадей и плуги, а еще и на корову подъемные дадут, окромя остального. Настасье приданое хорошее соберем, девка скоро заневестится, замуж за справного хозяина отдадим, — мечтал Клим.

— Дело говоришь, Климка, пятнадцать весен почитай стукнуло. Но боюсь, женихов немного будет, она у нас как птичка мелкая, нечем пока женихов-то очаровывать. Только приданым если.

— Да еще может, нарастет мясо-то, — сказал Клим, но убежденности в его голосе не чувствовалось.

Я тоже удивился, думал, Настя помладше, примерно одного возраста со мной.

— И в кого она такая ледащая у нас пошла? Иная девка на пару лет помладше ее, а уж и титьки, глядишь, выросли, и все остальное. А наша не в породу пошла, плоска, как доска… — и Никифор вздохнул. — Ладно, Клим, давай спать. Завтра работы непочатый край.

Они ушли в комнаты, а я, лежа на печке под старым тулупом, не мог заснуть. День сегодня, если мягко сказать, выдался странным…

Книг про попаданцев я прочел прорву и, не буду кривить душой, иногда завидовал персонажам этих немудреных историй. Порой думал, что не прочь бы оказаться на месте того или иного героя. Но попасть мне хотелось во времена Брежнева, в тот Советский Союз, который я помню. В страну и время, где прошли мои лучшие годы. Я тогда был счастлив, любил и был любим, успешен в профессии. Жизнь была полна приключений — геологам вообще скучать не приходилось, а когда возвращался домой, меня всегда ждали. Сначала родители, потом жена и дети…

Но книги — это книги. Фантазии авторов. Не думал, что на самом деле возможно перенестись вот так — ментально — в другое время и, кажется, в другую реальность. И уж совсем насмешка судьбы в том, что оказался в теле мальчишки. Какой уж тут «геройствовать», менять историю, «нагибать» социум и строить его по своему «образу и подобию»?

Бред… Или, все-таки, на все воля Божья? Кто б знал…

По поводу другой реальности пока рано делать выводы, но уже заметны несостыковки этого мира с тем, в котором я, скорее всего, умер — там, в общественном транспорте.

В моей прошлой жизни, насколько я помню историю, Витте так и не добился должности управляющего собственного кабинета Александра Третьего.

Кабинетским — или императорским — имуществом в истории моего мира занимался министр императорского двора барон Фредерикс. А Витте так и остался министром финансов, а позже был назначен на пост премьер-министра. И все его планы по реформированию использования кабинетских земель претворил в жизнь Столыпин — спустя лет десять-пятнадцать.

Здесь, как упомянул Клим, Витте уже управляющий кабинета, и сейчас, в тысяча восемьсот девяносто девятом году во всю идет переселенческое движение. Удивительно даже то, что эстонцы уже живут в Сибири — практически на десять лет раньше, чем это случилось в моей прежней реальности.

В своей прошлой жизни я бывал в этих краях, и в эстонских деревнях в том числе. Это было в конце восьмидесятых. Тогда жители эстонских деревень массово уезжали в Эстонию. Еще десять лет спустя на историческую родину потянулись немцы, продавая дома на Алтае, в Новосибирской и Томской областях, и оставляя пустыми целые деревни в Казахстане…

— Ну ладно, сын, давай спать, чего керосин попусту жечь-то? — сказал Никифор и громко, с удовольствием зевнул.

Загремело, я услышал, как шерудят кочергой в печи. Наконец, все стихло. Улеглись.

Тут же спрыгнул с лежанки, сунул ноги в чуни и обошел печку. У стола нащупал нож, он так и остался лежать рядом с деревянной солонкой. Нож оставляли рядом с солью для защиты от сглаза. Шагнул к печи и едва не наступил на блюдце с молоком. Улыбнулся, наверняка Настя поставила — домовому.

Достал из кармана найденную в шубейке вещицу, срезал узел, развернул. Ткань и бечеву бросил на угли, и под заплясавшим огоньком рассмотрел, что за «сокровище» так заботливо спрятали.

Это действительно сокровище…

Я держал в руках кулон с плоским красным камнем. Сначала подумал, рубин, но, присмотревшись, понял, что ошибаюсь. В красной глубине камня мерцали фиолетовые сплохи, тут же сменялись зелеными, и, без перехода, загорались желтые искры, из глубины которых появлялись белые отсветы… Такое чувство, что наблюдаешь за развертыванием фрактала.

Навскидку так и не смог определить, что у меня в руках, а я ведь геолог. Уж камней подержал в руках много и разных, и драгоценных, и полудрагоценных. Но таких камней я не только не видел, но и не слышал о них.

На обратной стороне серебряная оправа испещрена мелкими знаками, отдаленно напоминающие руны. Ладно, при дневном свете рассмотрю подробнее. И надо будет определить твердость, коэффициент преломления, и другие характеристики.

Повесил кулон на шею, вернулся на печь, залез под тулуп с головой. Мелькнула мысль: а хотел бы я проснуться сейчас в том троллейбусе? В привычном, знакомом мире? И четко понял, что нет.

Во-первых, мне интересно, что за кулон, и что за камень? Кто такой вообще Федька Волчок? И кто так заботливо спрятал эту вещицу в его шубейке?

Во-вторых, надо понять, что за документы попали мне в руки? Подозреваю, что нападение на фельдъегерские сани было не случайным, возможно, кому-то очень хотелось их заполучить.

А во-третьих, там, в две тысячи двадцать пятом, мне уже до хрена лет, и смерть давно стала близкой подругой. Не то, что бы переживал по этому поводу, но понимал — жизнь скоро закончится. А сейчас я хотел жить. Очень! И отказываться от второго шанса не собирался.

За то, что «воспользовался» чужим телом, совесть не мучила. Скорее всего, перенос сознания произошел во время смерти мальчика — там, в лесу, под деревом. Я тоже, скорее всего, «выключился» там, в троллейбусе, в своем времени. Как говорится, отдал Богу душу, а уж Бог распорядился или же какие-то, неизвестные мне, законы физики сработали — это уже дело десятое…

За этими размышлениями заснул. Спал, что называется, без задних ног.

— Да что все дрыхнут, уже солнце скоро взойдет! Настька, вставай, лентяйка! — услышал я резкий голос Марфы. — Отец с Климом уж лошадям сена задали, а ты себя что, барыней возомнила? Настька, вставай, кому сказала!

Тут же загремели посудой, что-то с грохотом упало на пол.

«Началось утро в деревне», — хмыкнул я и спрыгнул с печи.

— Тетка Марфа, помочь что? — спросил у хозяйки дома.

— Воды натаскай, — попросила она и вдруг умолкла.

— А что это у тебя в кармане звенит? — Марфа прищурила глазки и ухватила меня за руку. — А ну выворачивай. Поди стянул чего? Воровать вздумал?

— По себе не суди, — прорычал я, пытаясь выдернуть руку из ее цепких пальцев.

Не тут-то было. И «прорычал» я скорее, фальцетом. Толкнул ее свободной рукой, но с таким же успехом можно толкнуть слона. Она полезла ко мне в карман, придавив всей тушей к печке. Я вцепился зубами в ее живот, прикусил и рванул, кажется, до крови. Она заорала, выпустила меня и схватилась за бок. На рубахе появилось красное пятно. Не сильно, но прокусил насквозь.

Сплюнул. Вытер рот, на руке кровь.

— Ах ты, оголец! — и Марфа, схватив со стола скалку, замахнулась на меня.

Метнулся к подпечью и вынырнул за спиной хозяйки с кочергой в руках.

— Убью, — сказал это спокойно. — Сделаешь шаг в мою сторону, убью. И приготовь деньги, которые ты у моей спутницы украла. Я видел, сколько ты взяла у нее из сумочки, и сколько ты Никифору отдала.

— Чур меня, бешеный! — воскликнула Марфа, потирая укушенное место. — Иди за водой, — она пошла на попятную.

— Про деньги не забудь, а то напомню, — и я швырнул кочергу к печке.

Гиена, по другому ее не назвать. Она никогда слова не скажет тому, кто выше нее, сильнее, да и просто может дать отпор. А вот задавить слабого, это вполне по ней. Может, и хорошо, что Настя не дает себя в обиду, с такой мачехой сказку «Золушка» можно не перечитывать.

Зло глядя на меня, Марфа бухнула на пол передо мной ведра.

Я взял ведра, но, прежде чем выскочить за дверь, спросил:

— Где шаль, которую мне дала фельдшер?

— Кака така шаль? — утопленные в толстых щеках маленькие глазки Марфы забегали. — Не знаю ни про каку шаль.

Над ее головой возникло легкое красное свечение, эдаким «нимбом» вокруг повязанной на волосах косынки. Я на всякий случай ощупал свою голову — вдруг, где ударился вчера, но шишек и гематом не обнаружил.

— Врешь, тетка Марфа. Шаль верни, — сказал резко и шагнул к ней, подступив вплотную.

Не знаю, что уж Марфа увидела в моих глазах, но, пробормотав:

— Зверек, как есть, зверек. И впрямь волчок натуральный, — она отшатнулась, перекрестилась и кинулась к сундуку.

Пока женщина доставала шаль, я ничуть не стесняясь, стянул со стола кусок хлеба и сунул в карман. Просить не стал — не даст. У Марфы, как я уже понял, снега зимой не выпросишь.

— На, подавись, — прошипела она и бросила мне пушистую серую шаль Натальи Николаевны.

Поймал на лету, накинул на плечи, ловко завязал концы за спиной. Подхватил ведра и вышел из дома.

Мороз спал, градусов двенадцать — не больше. Ветра нет, тихо, бело. Небо затягивает, сегодня точно пойдет снег.

Сруб колодца находился неподалеку от собачьей будки. Отодвинул крышку, рукой провернул ворот. Пошло легко, цепь загремела, разматываясь. Ведро падало долго, я прикинул глубину колодца — не меньше десяти метров, это еще без учета уровня воды.

Быстро наполнил два ведра. Остатки вылил в миску собаке. Щенок выбежал из будки и ткнулся мне носом в руки.

— Ну тихо, тихо, Волчок, — поднял его, прижал к груди, потрепал по загривку. — На вот тебе, — положил в будку кусок хлеба и сунул туда щенка. Не замерзнет, все-таки не декоративная квартирная собачка, наполовину лесной зверь.

Хотел привычно поднять два ведра. Не смог. Вот ведь незадача, мало того, что пацан мелкий, он еще и слабый. Блин, опять думаю о себе в третьем лице…

В конце концов, одно оставил у колодца, второе кое-как дотащил до крыльца.

— Тебе помочь? — из дома выскочила Настя.

— Ведро в дом занеси, — попросил ее. — Я вторым сбегаю.

— Давай я сама схожу, — предложила девочка.

Я поднял на Настю взгляд и замер: ее окутало легкой розовато-голубой дымкой. Буквально на миг, но я успел это заметить. Сочувствует? Испытывает нежность? Похоже на то. Кажется, у меня возник еще один вопрос, с которым надо будет разобраться: у меня что-то со зрением, или я действительно вижу ауру людей? И ауру ли?

— Не надо, — буркнул в ответ и побежал к колодцу.

Пока принес второе ведро, вспотел. Наплескал воды в чуни, но, надеюсь, мои сапоги высохли, за ночь-то под печкой.

С хозяйственными делами управились споро. Клим с Никифором во дворе, Настя с мачехой в доме. Я у них на подхвате, как говорится, принеси, подай, иди на фиг, не мешай.

Завтракали просто: пшенная каша, хлеб, сливочное масло. И все тот же травяной сбор вместо чая. За завтраком Марфа расщедрилась, поставила блюдце с сахаром. Про себя усмехнулся: кусочков наколола ровно по числу едоков. Я взял самый маленький и засунул в рот. Все-таки растущий организм требует глюкозы.

Когда брал сахар, заметил, что Марфа, которая в это время смотрела на меня, будто подернулась рябью грязно-болотного цвета с прожилками серого и черного. Кажется, я начинаю догадываться: жадность, злоба, ненависть — чувства похожие, одно из другого вырастает…

Никифор пил чай с сахаром, а над его головой поблескивало желтым. С ним все понятно, испытывает удовольствие, и вообще мужик на позитиве живет: в Бога верует, о людях плохо не думает. Не держит ни камня за пазухой, ни зла на людей. А что бабу вчера поколотил, так довела. «Я б вообще пришиб такую», — подумал, вспомнив, как она вчера обирала мою спутницу…

Над головой Клима собралась оранжевая дымка. Тоже понятно, парень молодой, сил много, энергия прет дуром…

А над головой Насти все так же мигало то розовое, то нежно-голубое облачко. Я улыбнулся — мечтательница, фантазерка, добрая душа. Но остра на язык и мачеху терпеть не может…

«Кажется, дело в странном минерале, — подумал я. — Вчера я ничего такого не видел».

Незаметно сунул руку за ворот, повернул кулон камнем к груди. Все пропало. За столом сидели обычные люди, и слова, которые они говорили, и чувства, которые испытывали, теперь не имели цвета.

Чай выпил быстро, поблагодарил, встал и тут же вымыл свою миску и ложку в лоханке с водой, стоявшей на скамье у выхода. Давняя привычка, после смерти жены я десять лет жил один, и быт старался не запускать.

— Молодцом, малец, порядок блюдешь, — одобрил Никифор.

— Я до фельдшера сбегаю, шаль отнесу, — сообщил ему.

— А где твоя шубейка? Так и не подпускает пес? — и хозяин дома вытянул замотанный зеленой тряпкой палец. — Тяпнул от души, паршивец. Хорошая зверюга вырастет, — он посмотрел на дочку, улыбнулся и совсем по-другому, ласково, попросил:

— Доченька, найди мальцу Климкин старый зипун. Что ж он голытьбой будет по морозу бегать? А шубейку его заштопай. Ты, Федька, как к фершалке пойдешь, так кинь шубейку на забор, не хватало еще, чтобы Настасью твой щен покусал.

— Хорошо, Никифор Нилыч, — ответил ему и, взяв предложенный Настей зипун, натянул его на себя.

— Большеват, но ничего, рукава подвернешь, подпояшешься, и будешь гонять, — одобрил Никифор.

Я достал из-под печи сапоги, натянул их и быстро поблагодарив хозяев, выскочил за дверь.

У будки присел, вытащил из-под соломы бумаги. Свернул вчетверо, сунул в карман штанов. Шубейку тоже достал, стряхнул с нее сор и кинул на забор.

До земской больницы бежал быстро, отмечая, что так и тянет пуститься вприпрыжку. Пару раз с разбега проехал на ногах под горку по укатанной местами в лед дороге. Отметил, что перестал опасаться резких движений, что не болят суставы. Все-таки молодость — это здорово.

Наталья Николаевна попалась мне навстречу неподалеку от дома старшего сына Никифора — Акимки.

— Федя, ты куда лыжи навострил? — спросила она.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна, а я к вам. Шаль вот хочу отдать. Спасибо, не дали вчера замерзнуть, — и улыбнулся.

— Какая улыбка… Ох, и красавцем вырастешь! — она рассмеялась, взъерошила мне волосы. — А что, шапку-то хозяева не дали? Уши не отморозишь?

— Да мне и так нормально, — ответил ей, подумав, что действительно мне нормально, и холода почти не чувствую.

— Ладно, беги, двери открыты. Зайди на мою половину, положи там где-нибудь, — она перехватила в другую руку фельдшерский чемоданчик. — Я к Акиму, ребенка проведать. А ты обязательно дождись меня, я недолго. Осмотрю тебя, вчера мельком глянула, не до того было, сам понимаешь — тяжелая больная. Да, и там Нюра сейчас придет, если хочешь — попроси, чаем тебя напоит.

— А та барышня, которую со мной нашли, она как? — задал вопрос и понял, что ответа жду с нетерпением и боюсь услышать, что женщина умерла.

— Плоха, но жить будет, — ответила фельдшер. — Беги давай!

— Хорошо, Натальниколавна, — ответил ей и усмехнулся — прям, как Нюра соединил имя-отчество.

Добежав до больницы, на крыльце смел веником снег с обуви. Через вторые сени зашел сразу на жилую половину. Вытер ноги, прошел в комнату и положил шаль на комод. Пока раздумывал, ждать возвращения фельдшера или нет, на больничной половине хлопнула дверь.

Раздался звук тяжелых шагов. Я подумал, что Нюра пришла. Она женщина крупная, ступает тяжело, как вчера заметил. Судя по шагам, направилась сразу к больной.

Я взобрался на высокий табурет, отметив, что ноги не достают до пола и уставился на противоположную стену, на календарь. Сегодня десятое марта. Скоро весна, снег начнет таять, подуют теплые ветры с юга…

Загремело в сенях жилой половины, кто-то споткнулся. Наталья Николаевна вернулась? Нет, опять Нюра. Она громко чертыхнулась и воскликнула:

— Прости Господи, согрешишь с этим ведром!

На больничной половине тут же послышался звук быстрых шагов. Негромкий стук двери был почти не слышен в том шуме, который подняла в сенях с этой стороны помощница фельдшера.

Наконец, «отругав» ведро, собственную неуклюжесть и забывчивость, Нюра ввалилась на жилую половину.

— А, Федор, — улыбнулась она, разматывая шаль. — Давно тут сидишь? А где Натальниколавна?

— К Акиму ушла, ребенка проведать, — ответил ей. — А как там та женщина, которую со мной нашли?

— Ой, плоха еще. Нальниколавна у нас мертвого на ноги поставит, но вчера уж думали что все, представится бедная — ничего не могла сделать, — тараторила она.

Помощница фельдшера была порывистой. Быстрой в движениях. Она говорила и тут же попутно опрокидывала вещи и сразу ставила на свои места, мимоходом протерла стол, достала из комода косынку с красным крестом, тут же к зеркалу — повязала, улыбнулась своему отражению. И все это сделала буквально за минуту. У меня зарябило в глазах от ее перемещений по комнате. Не смотря на габариты, Нюра была удивительно подвижна. Я хотел рассказать о том, что кто-то был в больнице, но не мог вставить и слова.

— Наша фершалка кое-как барышню с того свету вытащила, — делилась новостями Нюра. — Поди всю ноченьку от нее не отходила. Меня уж по темноте домой выгнала, сказала, что б выспалась. А как высплюсь, так чтоб ее менять бежала. Прям пулей. Вот я пулей и примчалась. А если Натальниколавна больную одну оставила, так значит, на поправку дело пошло. А ты-то свою попутчицу не проведывал? — вопросы сыпались один за другим. Ответов Нюра, как я понял, не ждала.

— А как звать-то тебя, не вспомнил? Нет? Так это бывает, Натальниколавна говорит, от потрясения. А барышня всю ночь тебя в бреду звала. Только как-то чудно, не по-нашенски, Торедор… Теродор… — она запнулась.

— Теодор? — помог ей справиться с трудным словом.

— Вот да, точно так! — Нюра улыбнулась. — Пойдем, посмотрим, как она там, бедная барышня.

— Там сейчас кто-то приходил, — сообщил я, но Нюра уже унеслась из комнаты.

И тут же с больничной половины раздался истошный визг.

Опрокинув табурет, я упал, вскочил на ноги, метнулся следом. Пробежал мимо топчана, мимо высокого, под потолок, шкафа с инструментами, лекарствами в склянках, перевязочным материалом. Рывком отдернул белую простынь, закрывающую дверной проем и остолбенел: наполовину съехав в сторону, на лице женщины лежала подушка, под левой грудью торчала рукоять ножа, на белой рубахе больной расплылось кровавое пятно.

Рядом, выпучив в ужасе глаза, оглушительно визжала Нюра…

Оттолкнув меня, в комнату ворвалась Наталья Николаевна. Она быстро оценила обстановку, шагнула к Нюре и влепила ей пощечину.

— Прекрати истерику! — спокойно сказала своей помощнице.

Нюра ойкнула и умолкла. Она перекрестилась, залилась слезами, но визжать перестала.

Наталья Николаевна подняла руку черноволосой женщины, нащупала пульс и тут же разжала пальцы. Рука убитой безвольно упала на постель.

— Федя, бегом за урядником, — приказала мне.

Я тут же бросился выполнять поручение.

Бежал до съезжей избы и молился, чтобы Платон Иванович был на месте. Мне повезло, урядник стоял на крыльце. Рядом с ним высокий, почти на голову выше низкорослого Платона Ивановича, человек в двубортной жандармской шинели светло-синего цвета. На голове шапка с кокардой, на боку черная кобура с револьвером системы «Смит и Вессон».

Я услышал обрывок разговора:

— … случаи злодейств на Беловском тракте. Ловим шайку Васьки Рваного. Рваный — это и фамилия настоящая, и прозвище, отмечу, очень точное, ему подходит, — голос у жандарма был громкий, зычный, его издалека слышно. — Команда жандармская в Гурьевске задержалась, а я прослышал, что и у вас тут озоруют, ну и выдвинулся вперед. Может, твои охотники, Платон, и поймают кого. А так-то от самого Томска по следу идем. Хотя у меня вопрос другой, я с ними только попутно. Мн поручено догнать и сопроводить до Барнаула даму одну, с барчуком едет. Мальчишка мелкий, но по возрасту тринадцать весен уже минуло.

— Платон Иваныч! — просипел я, задыхаясь после быстрого бега. — Платон Иваныч, там в больнице убийство.

Урядник изменился в лице:

— Наташа? — побелев, выдохнул он едва слышно.

— Нет. Нальниколавна в порядке, — поспешил успокоить его. — Там ту, которая со мной ехала, убили. Натальниколавна сказала вас позвать…

Но урядник не дослушал, он уже бежал к земской больнице.

Жандармский поручик спокойно спустился с крыльца, не торопясь, направился за Платоном Ивановичем. На меня сначала не обратил особого внимания, только скользнул по моему деревенскому «прикиду» безразличным взглядом. Но потом посмотрел мне в лицо и споткнулся. Вокруг его головы собралась чернота. Печаль? Нет, печаль мягче, тут скорее злоба.

Снова вижу цвет чувств, видимо, на бегу медальон под одеждой перевернулся камнем вверх.

Жандарм бросил на меня еще один взгляд, такой, каким смотрят на жертву сквозь прицел, но ничего не сказав, быстро зашагал за урядником.

Видимо, решил, что я никуда не денусь. Он явно знал мальчика, которого теперь в этом времени заменяю я — стреляный воробей, проживший длинную жизнь.

Я сильно отстал, дыхания не хватало. Подумал, что пацан мог быть кем угодно, но спортсменом он точно не был. Не удивлюсь, если мамки-няньки-гувернантки с него сдували пылинки.

Я не ошибся в своем предположении. Когда вошел в больницу, жандарм рассказывал об убитой:

— … гувернантка Федора Рукавишникова, мадемуазель Луиза Померло…

— Да уж всем понятно, что мадемуазель «померло», — перебил его урядник.

— Да нет, не то… Фамилия у нее такая — Померло, французская, — жандармский поручик развел руками. — Сам подивился такому прозванию, когда начальник Томского жандармского управления поручил нагнать ее и сопроводить.

Я держался за белую занавеску на дверях, но в комнату не входил. Мужчины стояли ко мне спиной, и я видел синий отсвет сочувствия над головой Платона Ивановича и красный, полыхающий вихрь вокруг жандарма. Теперь я не сомневался в том, что этот человек кто угодно, но не представитель власти.

— Фамилия несчастливая, — вздохнул урядник. — Жалко девицу. Что ее в Барнаул понесло, тем более, с фельдъегерем?

— А она сына покойного Владимира Рукавишникова, сироту, к опекуну сопровождала, ответил жандарм.

— Это что получается, Ивана Васильевича внучок? — в голосе урядника появилось удивленное почтение.

— Получается, что так. Сам-то Иван Васильевич внука на дух ни разу не видел и на руки не брал. Незаконнорожденный потому что. Он и сына за то в Томск сослал, что сошелся с девицей против его воли и жил во грехе. И девица престранная была… А сам Рукавишников, Иван Васильевич-то, старой веры придерживался…

— То-то я смотрю, Федька Волчок двумя перстами крестится, — заметил Урядник.

— А почему Волчок? — удивился в свою очередь жандарм.

— Да память ему отшибло, как напали на них, имени своего вспомнить не может, — ответил Платон Иванович. — Мы его так и прозвали, — и уточнил:

— Мальчик с этой… Померло, прости Господи… один ехал? Других детей с ними не было?

— Никак нет! Только гувернантка и мальчишка. Да он приметный. Мелкий для своих годов, и на плече пятно родимое, как у всех Рукавишниковых, не перепутать. Уж тринадцать годов парню стукнуло. Дед только деньги давал на содержание, и все. А тут к себе затребовал вдруг. Хотел перед смертью внука увидеть, признать его. Да не дождался — помер, — он снял шапку, перекрестился, но его скорбная мина была подернута красной дымкой: опять врет, никто не умирал, и он буквально на ходу придумал это.

— Да неужто Иван Васильевич преставился? — урядник всплеснул руками. — Вот уж не знал! Хороший человек был, столько добра сделал.

— В Рождествено и в Питере тоже всем миром скорбят, — жандарм попытался выжать слезу, но у него не получилось — взгляд был не скорбным, а рассеянным, отстраненным, будто он мысленно старался решить для себя какой-то сложный вопрос. Но разговора не прекращал, не смотря на раздумья.

— А как помер, — продолжил он, — так выяснилось, что по завещанию все этому внучку-то и отходит. Ну родственники — там сын еще и дочь у Ивана Васильевича, затребовали паренька в Санкт-Петербург, ан нет — оказалось, что старый Рукавишников ему опекуна назначил. Здесь, на Алтае. И главное, опекуну этому распоряжение самыми богатыми рудниками и приисками отдал.

— Неужели и Ленское золото отдал? — удивился Платон Иванович.

— И его тоже завещал, — вновь соврал жандарм.

— Так там же акционерное общество, — я не удержался от замечания. — Какое тут завещание на общую собственность? Только что свои акции передаст, и то все очень сложно. Там и англичане участие имеют. А контрольный пакет у евреев — если не ошибаюсь, у господина Гинтцбурга. Что-то вы путаете, господин жандармский поручик.

— А ты откуда знаешь? Не уж-то память возвернулась? — удивился урядник, поворачиваясь ко мне.

— Или, может, рассказал кто? — с фальшивой лаской в голосе уточнил жандарм.

Я пожал плечами, на вопросы отвечать не стал.

— С курьерской почтой копия завещательного распоряжения должна была быть, — продолжил «мутный» жандарм, — а еще Берг-Привилегия на разработку рудника в кабинетских землях… их в бумагах, что нашли на месте убийства фельдъегеря, случаем не оказалось? — он даже затаил дыхание, в ожидании ответа.

И завещательное распоряжение, и Берг-Привилегия лежали у меня в кармане, свернутые вчетверо, но говорить об этом первому встречному не стал. Не нравился мне этот хлыщ, слишком уж лощеная физиономия у него, слишком ухоженные руки, слишком хорошие манеры. Лицо как у девицы, не обветрено, и за его бородкой, эдакой аккуратной эспаньолкой, явно не денщик следит.

— Нет. Я бумаги не разбирал, не по чину мне, — Платон Иванович подозрительно прищурился. — А вы, господин поручик, откуда столько знаете?

— О том вам знать тоже не по чину, не положено, — жандармский поручик нахмурился, но Платон Иванович не из пугливых.

— Дождемся следователя из Барнаула, телеграмму еще вчера отправили. Разберутся, — сказал он.

— Верно заметили, Платон Иванович, тут без следствия никак, — жандарм умолк и после паузы задумчиво добавил:

— Хотелось бы мне знать, что там за рудник такой на кабинетских землях, что за него глотки зубами рвут… — произнес задумчиво. — Но вот не знаю того, не буду врать, — тут же сказал другим тоном, а я смотрел на красный ореол вокруг его головы — жандарм опять соврал. — А лично меня-то следом отправил господин Гаттенберг Александр Николаевич. Ругался шибко, что без надежной охраны гувернантка с наследником поехали.

— Правильно ругался, — урядник внимательно посмотрел на меня.

— Федор, ты здесь был, когда мадемуазель Луизу убили. Рассказывай, что видел?

— Ничего, Платон Иванович, не видел, — ответил ему. — Наталья Николаевна велела ее подождать, сказала, что Нюра вот-вот подойти должна. Я и ждал на ее половине. Потом Нюра пришла и завизжала. Потом Наталья Николаевна велела за вами бежать. Я и побежал.

Я обязательно расскажу Платону Ивановичу и о том, что слышал, и о своих подозрениях, но при этом типе счел за лучшее промолчать. «Жандарм» слишком вовремя оказался на месте убийства. И слишком уж информирован для простого жандармского поручика.

— Иди к женщинам, нечего тут ребенку делать, — урядник подтолкнул меня к выходу. Я сделал шаг, встав за занавеской. — Видно Нюра когда пришла, спугнула убийцу, — произнес он, повернувшись ко мне спиной.

Здесь я с Платоном Ивановичем был согласен. Видимо, первоначально преступник хотел задушить гувернантку, но Нюра, подняв в сенях шум, спугнула его. И действовать пришлось быстро, нож в сердце — и назад. Почти бегом, как я слышал…

— Мальца-то с собой заберу, — вдруг невпопад объявил жандарм. — За ним же и послан.

И снова полыхнуло красным вокруг его головы. Врет. Никто его не посылал за внуком Ивана Рукавишникова. То есть, за мной.

— Охотники по утру одного хитника схватили… — сообщил Платон Иванович.

— Так что ж вы мне сразу не сказали⁈ — воскликнул жандарм, вновь «укутываясь» черной дымкой.

— Не успел, — Платон Иванович пожал плечами. — Сходи глянь, ежели есть интерес. Он на съезжей, в кутузке под замком сидит. Кто знает, может, и есть твой Васька Рваный. Лицо у него в шрамах все, вроде подходит под описание.

— А вы куда, Платон Иванович? — поинтересовался «жандарм».

— Да поспрашиваю, может кто из деревенских что видел. Может, углядели, кто заходил в больницу.

Он быстро прошел через комнату, где фельдшер обычно проводила прием больных и вышел в сени.

Я тоже хотел уйти, но увидел, как поручик нагнулся к убитой гувернантке и, прежде чем накрыть ее простыней, тихо сказал:

— Прости, Луизка, но ты сама оплошала…

Я метнулся на жилую половину, где Наталья Николаевна все еще успокаивала плачущую Нюру. Она стояла у стола, капала в стакан капли, в комнате пахло валерьянкой. Нюра всхлипывая, причитала:

— Да штош творится-то? Да за штош ее такую молодую? — и подносила к мокрым глазам салфетку.

На меня они не обратили никакого внимания, я быстро прошмыгнул к двери.

Урядника уже не было видно, как он сказал, пошел по дворам, опрашивать жителей. А вот «жандарм» вышел на крыльцо через пару минут после меня и быстро зашагал к съезжей избе.

Я, стараясь не попасться ему на глаза, крался следом до самой съезжей избы. Подождал, пока он войдет, и через пару минут скользнул за ним в сени.

Кутузка, если так можно назвать пристройку к съезжей избе, представляла из себя большую комнату без окон, но с печкой, которую изредка протапливали. Дверь из нее выходила в общие сени, рядом, на большом гвозде, вбитом в стену, висел ключ от амбарного замка.

Когда я вошел, замок был открыт и валялся на полу, дверь прикрыта неплотно и разговор поручика с пойманным каторжанином мне хорошо слышен.

— Тебе за что деньги плачены были, ирод? Чтобы ни баба, ни мальчишка до Барнаула живыми не доехали. Гувернантка должна была сделать остановку в условленном месте, а вы из засады напасть. Тебе надо было только бумаги забрать, да бабу с мальцом придушить. Где бумаги? Где, каторжная твоя душа, спрашиваю?

— Так барин, ведь отряд-то у меня сплошь каторжане, — заныл, оправдываясь, хитник. — Они как бабу увидели, так всем скопом на нее кинулись. Пришлось крикнуть, что фельдъегерь в сумке золото перевозит. И у бабы в баулах драгоценности. Они бабу бросили, и за офицером кинулись, давай сумку рвать. Офицер стрелял, но Мишка Гвоздь его резать начал. А он тому в живот выстрелил. Так, обнявшись, в воду и свалились. А остальные скопом на сани, так и сани опрокинули, и давай узлы да баулы трепать. А баба с мальцом утекли. Я не стал ждать, пока поймут, что золота-то нет. Сдал потихоньку назад, и утек до зарослей. Прям в ельник. Чтоб меня со зла не порешили. Тут как на грех обоз движется — слышно было, как бичи щелкают, да окрики всякие. Ну похватали кто что, да деру. Я за бабой, добить хотел. Тут как на грех сани рядом остановились. Я-то хотел дело закончить, а как при людях-то убивать будешь? Там мужик здоровенный, голову бы мне как куренку свернул. Тот, бородатый, с толстой бабой, да парняга с ними тоже не маленький. И пока в ельнике прятался, слышал, что обоз следом идет большой. Вот и не стал судьбу испытывать. Но я отработаю, барин, каждую копейку отработаю, — быстро говорил Васька Рваный.

— Беги, — приказал поручик. — Я для виду стрельну, потом скажу что утек.

— Век буду благодарить, — в голосе каторжника послышалась радость.

Я отпрянул от двери и быстро выскочил на улицу. Успел спрятаться за углом сенок, как с крыльца, кубарем, скатился хитник. Небольшого роста, лицо в шрамах, одет почти в рванину, поверх лохмотьев наброшена дорогая женская шубка — видимо, из вещей Луизы Померло.

Он вскочил на ноги и кинулся бежать.

На крыльце появился «жандарм», поднял револьвер, спокойно прицелился, выстрелил. Каторжник, будто споткнулся, раскинул руки и рухнул в снег. И только после этого поручик закричал:

— Стой, окаянный, стой! Стрелять буду, растуды твою мать! — и выстрелил еще два раза — уже не целясь. От забора полетела щепа, одна штакетина покосилась после выстрелов.

Я отпрянул дальше, забежал за угол съезжей избы и прислонился к стене. Меня охватила ярость.

Я не просился занять место этого мальчика, но так случилось — и точка. Теперь судьба Федьки Волчка — моя судьба. Если я сейчас позволю причинить этому ребенку вред, убить его, то сам умру — и уже окончательно.

Это в мои планы не входит.

Мальчик — внук Ивана Рукавишникова. Я знал, кто это такой. Просто не мог не знать, в силу своей профессии.

Иван Васильевич Рукавишников — умнейший человек. Закончил физико-математический факультет Московского университета и получил степень кандидата. Позже отучился на юридическом факультете Петербургского университета. И тоже получил кандидатскую степень. Если не ошибаюсь, имел высокий чин тайного советника в табеле о рангах, что соответствует генерал-лейтенанту. Заседал в сенате Российской Империи. Связи и власть у Рукавишникова были просто колоссальными.

Рукавишников — потомственный золотопромышленник. Он приложил много усилий, чтобы умножить полученное от отца и деда наследство. А это серьезное имущество: Невьянский и Алапаевский заводы на Урале; Ленские золотые прииски, где у промышленника Рукавишникова солидный куш; доходные дома в Москве и Санкт-Петербурге; собственное имение в Рождествено, неподалеку от Гатчины. И это только то, что я смог вспомнить навскидку.

Иван Васильевич был одним из богатейших людей своего времени. Впрочем, почему был? Он и сейчас здравствует…

Как я понял, промышленник пока только решил признать незаконнорожденного внука, а уже возбудились потенциальные наследники, торопятся убрать неожиданного конкурента. Ну это мы еще посмотрим!

Мне надо убраться отсюда, и как можно скорее. Будь я в своем прежнем теле, можно было бы скрутить убийцу. Посмотрел на свои маленькие ладони, на тонкие запястья — и вздохнул. Сейчас об этом даже не стоит думать. В первую очередь мне надо добраться до урядника, рассказать Платону Ивановичу обо всем, что видел.

Подкрался к углу, выглянул. Жандарма на крыльце не было. Я кинулся бежать, но тут же услышал:

— На ловца и зверь бежит. Стой, звереныш! — и он кинулся за мной.

Дыхание сбивалось, преследователь догонял. Стрелять, видимо, не решился, потом не объяснить, почему мальчишка под пулю попал. Я выбежал на тракт, но тут же почувствовал, что меня схватили за шкирку, как котенка.

— Попался, голубчик, — жандарм развернул меня к себе лицом, схватил под мышки и приподнял на уровень своего лица.

Он смотрел на меня холодным взглядом. Так удав смотрит на кролика, которого собирается заглотить…

Я не думал. Как-то само получилось, по наитию. Просто изо всей силы ткнул пальцами ему в глаза. Жандарм взвыл, бросил меня и схватился руками за лицо.

Не стал ждать, пока он протрёт глаза, вскочил на ноги и сиганул прочь, напрямик — по тракту.

— Стой, паршивец! — закричал вслед «жандарм». — Стой, поймаю, голову отверну, сволочонок!

Деревня была безлюдной, куда народ-то подевался? Не было баб, спешащих к реке, полоскать белье, не шли мужики с пилами и топорами. Только собаки брехали изредка за заборами. Да хоть кто-нибудь! Догонит, точно голову отвернет. Я уже слышал топот его ног почти за спиной, но не оглядывался, чтобы не сбиться с бега. В боку закололо и я в который раз мысленно выматерился: мальчик был слабым, помню, я в его возрасте гонял по улице так, что ветер в ушах свистел. И уж в боку точно не кололо.

На мое счастье из-за плетня небольшой избы выбежал Платон Иванович. С криком:

— Кто стрелял⁈

Я рванулся к нему и, не сразу смог заговорить, восстанавливая дыхание.

— Ну тихо, тихо, Волчок, — он прижал меня к себе и похлопал по спине ладонью. — Что стряслось?

— Там… там… — я не мог совладать с дыханием, сердце колотилось где-то в горле, глаза заливал горячий пот.

Сказать ничего не успел — послышался перезвон колокольчиков, из-за поворота вылетела кошева, запряженная рыжей лошадью.

— Тпру, проклятая! — заорал кучер, натягивая поводья.

Сани остановились и из них на снег спрыгнул человек в распахнутом крытом тулупе, такие в Сибири называли «барнаулками». На голове треух из лисьего меха, в руках меховые же рукавицы.

— Федя! — крикнул он. — Ну слава Богу, живой!

Голос его был молодым, звонким.

Приезжий подбежал к нам, присел рядом и ощупал меня, проверяя, цел ли, не ранен ли. Лицо его показалось мне знакомым. Я точно видел его, и даже знаю, где: во многих книгах, прочитанных мною там, в моей прошлой жизни.

Передо мной был Дмитрий Иванович Зверев. Вряд ли забудешь эти глубоко посаженные глаза, брови от переносицы вразлет, длинную верхнюю губу и оттопыренную нижнюю в обрамлении жиденькой бородки. Внешность такая, что перепутать с кем-то невозможно. Насколько помню, родился он в тысяча восемьсот шестидесятом — плюс-минус два года. Сейчас ему лет тридцать шесть — тридцать восемь. Сорока точно нет. Известный ученый-статистик. Учился в Санкт-Петербурге вместе с братом Владимира Ленина — Александром Ульяновым. Человек, достойный всякого уважения уже за то, что в тысяча восемьсот девяносто втором году, во время голода, смог добиться оказания реальной помощи крестьянам, чем фактически спас от голодной смерти жителей целого уезда…

Он поднялся, отряхнул колени от снега.

— Зверев, — представился, протягивая руку уряднику. — Дмитрий Иванович. Получил вашу телеграмму. Передал следователю, а сам сюда помчался. Следователь уже прибыл?

— Платон Иванович, — представился урядник. — А следователя еще ждем-с.

— Странно, он следом выехал, — удивился Зверев.

— Пойдемте в съезжую избу, — предложил урядник и тут же спохватился:

— Кто стрелял?

— Я, — к нам подошел «поручик». — Каторжник бежать кинулся, я выстрелил. Там замок открыт и на полу валяется, видно, сообщники в деревне есть, — он врал нагло, чувствуя безнаказанность и при этом смотрел на меня одним глазом так, словно представлял, как сворачивает мне шею. Второй глаз у жандарма затек, в уголке собралась капля крови и стекла по щеке, оставляя за собой красную дорожку.

— Врешь. Ты выпустил каторжника. И требовал отчета, почему меня не убили и гувернантку не добили, — я сказал это, четко выговаривая слова. — Сказал, что постреляешь для виду, дашь убежать. Сам же целился в спину. Свидетеля убрал? — последний вопрос задал с нажимом, но голос подвел. Все-таки подростковый фальцет не подходит для серьезных разговоров.

— У него с головой не все в порядке, — жандарм натянуто рассмеялся. — Имени своего не помнит, что уж мальцу привиделось, не знаю.

— Давайте в съезжую избу пройдем, там побеседуем. Да, злодея осмотрим, может живой еще, — урядник пошел первым.

За ним вышагивал поручик, на ходу «объясняя»:

— Это действительно вожак шайки. Васька Рваный. Я к съезжей только подошел, он мне навстречу выбежал. И к забору побежал, я выстрелил, а тут мальчишка… — «жандарм», поскользнувшись, тихо чертыхнулся и продолжил:

— Не знаю, что уж ему со страху показалось, увидел, как каторжник упал, да и понесся сломя голову. Я побоялся, забежится сейчас, да не дай Бог в тайгу. Ищи его потом, замерзнет насмерть. Догнал, а он с перепугу пальцами мне в глаза…

Во дворе, возле съезжей избы, было людно. Рядом с трупом уже собрался народ. В деревне всегда так, глядишь, кажется, будто вымерли все, а не дай Бог что случилось, баба какая заголосила или собаки вдруг стали лаем надрываться — тут же все на улице, чаще с чем потяжелее в руках. Кто с кольём, кто с дубьем, а кто и с ружьями.

Урядник остановился возле распростертого на снегу каторжника, перевернул его на спину.

— Готов, — коротко сказал он, глядя в остановившиеся блеклые глаза на изуродованном шрамами лице. — Макарка⁈ Макар Михалыч, ты тут?

— Здеся! — послышалось из-за кряжистых спин мужиков. Мелкий и щуплый староста распихал односельчан и вышел вперед.

— Давай убирай эту падаль отсюда, — урядник брезгливо сморщился.

— В больницу? К фершалке? — уточнил Макар, сдвигая на затылок старенькую шапчонку.

— К Наташе не лезь, у нее там уже одна покойница лежит. Сам придумай, куда его сховать, но чтобы тут у меня перед съезжей этой пропастины не было, — распорядился урядник, прежде чем направиться к крыльцу.

Зверев, крепко державший меня за руку, пошел за ним.

Мы расположились у стола Платона Ивановича, когда он, устроившись под портретом Государя Императора, вдруг спохватился:

— А где поручик? Афонька, поди сюда!

В соседней комнате послышалась возня.

— Афанасий, опять спишь бессовестно⁈ — крикнул урядник громче.

Дверь открылась и вошел заспанный парень, подвязавшийся при уряднике писарем, а если сказать проще, то работал за еду на побегушках.

— Все проспал. Поди и стрельбы не слышал? — урядник нахмурился.

— Не слыхал, а кого убили? — тут же оживился Афанасий.

Платон Иванович махнул рукой и приказал:

— Давай дуй во двор, там жандармский поручик. Пригласи его сюда.

— Его уже и след простыл, могу поспорить, — сказал я. — Жандарм какой-то ряженый. И гувернантку знает. Когда вы, Платон Иванович, из больницы ушли, он тело Луизы Померло простыней накрыл и сказал: мол, прости, Луизка, ты сама оплошала. И каторжника, прежде чем отпустить, за то же отчитывал. Не было у Рваного никаких сообщников в деревне. Жандарм сам замок открыл, я видел. Ключ с гвоздя снял, и открыл…

Я старался говорить так, как мог бы говорить мальчишка, перепуганный до смерти. Надеюсь, не переигрывал.

— А ну-ка, Федор, рассказывай все по-порядку.

Я рассказал. Начал с шагов на больничной половине, которые слышал перед убийством Луизы Померло, и закончил тем, что «жандарм» гнался за мной.

— Как зовут этого жандарма? — строго спросил Зверев.

— Он не представился. Не успел, — урядник был сердит, подозреваю, что на себя. — Все быстро так. Он только на крыльцо поднялся, парой слов перекинулись, тут Федька Волчок бежит. Ну мы с ним в больницу. Там барышня с ножом в груди, убитая. А дальше я пошел по дворам, опросить, может кто что видел, слышу — стреляют. Выбежал на тракт, ко мне Федька Волчок как угорелый несется. Потом вы подъехали.

Вбежал Афанасий.

— Платон Иванович, так нет нигде жандарма. Мужики сказали, что прыгнул в кошевку и укатил в сторону Гурьевска по тракту.

Урядник в ярости стукнул кулаком по столу.

— Вот как теперь следователю докладывать буду⁈

— Что вы мне собрались докладывать? — спросил вошедший мужчина.

Он был плотного телосложения, в длинной шубе, с недовольным выражением лица и надутыми щеками. В руках портфель, громоздкий, тоже надутый — под стать хозяину, но, видно, что легкий.

— Коллежский асессор Курилов, — представился он. — Судебный следователь по особо важным делам, — он обвел всех строгим взглядом, но, увидев Зверева, сразу же спросил обиженно:

— Господин статистик, вы уже тут? Дмитрий Иванович, как же вы меня опередили? Ведь должны были вместе выехать. Я вас подождал-подождал, да сам в путь двинулся.

Говорил он мягко и как-то округло, что ли?

Вот уж кого никогда не смог бы представить следователем, так этого человека. Скорее, у меня он ассоциировался с инспектором санэпидемстанции, который заявился с внезапной проверкой.

— Виктор Николаевич, так вышло, — ответил Зверев. — К моему подопечному у вас вопросы есть? — он сразу перевел беседу в нужное ему русло.

— Вопросы есть, и много, очень много, — начал следователь, но Дмитрий Иванович не дал ему закончить.

— Владимир Николаевич, помилуйте! Ребенок только что пережил нападение, едва в лесу не замерз, тут я его буквально из рук непонятного человека вырвал. А вы говорите, вопросы? — Зверев укоризненно покачал головой. — Мальчик домашнего воспитания, с рождения под присмотром, какое потрясение сейчас у него? Давайте так, я забираю ребенка в Барнаул, а вы, как дела свои здесь закончите, милости прошу к нам, на Томскую улицу. Мария Федоровна будет рада вас видеть, даже пирогов специально напечет.

Следователь расплылся в улыбке.

— Да уж непременно, непременно! Пироги вашей супруги, Дмитрий Иванович, можно любой выставке показывать, и ведь первый приз возьмут!

— Я ей передам ваши похвалы, — Зверев встал, слегка склонил голову. — Там, в Барнауле и переговорим. А сейчас позвольте откланяться.

Взяв меня за руку, он направился к выходу.

— Дмитрий Иванович, — обратился к нему, — мне тут зайти надо в одну избу. Позволите? Людям спасибо сказать хочу, что не дали в лесу замерзнуть. И друга забрать.

— Конечно, позволю, — Зверев улыбнулся, потрепал меня по волосам и спросил:

— А что без шапки-то? — и тут же вернулся к прежней теме:

— Меня с собой возьмешь? Интересно посмотреть, что за друга ты завел, — он говорил со мной снисходительно, как с маленьким, несмышленым.

С одной стороны удобно, когда ты ребенок — многочисленные «проколы» в разговоре не так бросаются в глаза, незнание элементарных вещей списывается на потрясение и потерю памяти, но с другой стороны раздражает. Я давно забыл, как это — быть ребенком.

— Тут недалеко, вон та изба, — и я махнул рукой в сторону дома Никифора.

Зверев подсадил меня в сани, забрался следом.

— Антип, голубчик, видел где остановить? — уточнил он.

— Видал, барин, — кучер тряхнул вожжами.

Во двор Никифора я едва ли не вбежал и тут же столкнулся с Настей. Она стояла у колодца с ведрами.

— Федя, а что за барин с тобой? — девочка с любопытством рассматривала Зверева.

Не стал отвечать, спросил сам:

— Никифор Нилыч дома?

— Куда б он делся? Время-то как раз к обеду. Прошу к нам, — и она поклонилась Звереву.

— Спасибо, барышня, — Дмитрий Иванович улыбнулся. — Но в другой раз. Сейчас во времени ограничены.

И пошел первым к дому. Я придержал Настю за руку.

— Настена, возьми вот, — поднял полу шубейки, выудил из кармана серебряный рубль.

— Это еще зачем? — девочка нахмурилась. — Мы тебе не за деньги помогали, а потому что так Бог велел — добро делать.

— У меня больше ничего нет, возьми на память, — попросил ее и улыбнулся.

Она смутилась, покраснела.

— Ну если только на память… — легко коснулась моей ладони, забрала рубль и спрятала куда-то в складки одежды. — Монисту сделаю.

— Лучше купи себе что-нибудь. Как будто от меня — подарок, — посоветовал ей.

Настя улыбнулась и кивнула.

Я дернул ее за косу, она шлепнула меня рукавицей и рассмеялась — звонко, переливчато.

В который раз подумал: «Хорошая девочка».

Когда я добежал до избы, Дмитрий Иванович был уже там.

Никифор и Марфа, увидев богатого господина, сначала испугались. Я их понимал, Зверев выглядел представительно, лицо у него было строгим, взгляд жестким.

— Здравствуйте, хозяева, — он слегка склонил голову в приветствии. — Подопечный мой поблагодарить вас зашел. И я к нему присоединяюсь. Спасибо, что не дали замерзнуть человеку.

— Да что ж мы, да мы ж по-христиански, — растерянно пробормотал Никифор.

— Так вы, господин хороший, чем отблагодарить-то хотите? — это Марфа не удержалась от вопроса, вот ведь натура алчная!

Ее маленькие глазки блеснули, она даже потерла руки в предвкушении выгоды.

— Да, хочу, — жестко ответил ей вместо Зверева. — Деньги украденные верни. Я предупреждал, что добрым с тобой не буду.

— Мар-ррр-фа!!! — взревел Никифор. — Я ж сказал, чтобы все выложила!

Кажется, Марфу ждет еще одна трепка. А Клима с Акимом в доме нет, кто оттаскивать будет? «Кошка скребет на свой хребет, так и Марфа», — подумал я.

Женщина кинулась к сундуку, открыла так резко, что крышка стукнулась о стену. Достала пачку украденных у Луизы ассигнаций и протянула Звереву. Тот молча покачал головой и кивнул на меня.

Я забрал деньги — Марфа разжала пальцы с трудом, физически не могла расстаться с ассигнациями.

— Никифор Нилыч, сердечно вам благодарен, — я поклонился. — Если б не вы, уже б на том свете был. Возьмите деньги, — и протянул их мужику.

— Да за што?.. Зачем?.. — растерялся Никифор. — Мы ж не за деньги, мы ж по-человечески…

— Насте на приданое, — ответил я и сунул ассигнации ему в руку.

Тут же повернулся, вышел.

Настю нашел возле будки. Она стояла, прижимая щенка к груди.

— Все, больше не увидимся? — и вздохнула, с какой-то извечной бабьей грустью.

— Кто знает, жизнь — она разная, непредсказуемая порой, — ответил ей, подавив желание погладить девочку по голове.

Поймав себя на этом, усмехнулся: порывы вполне соответствуют моему реальному возрасту: Настасье я гожусь в дедушки, а Звереву, который сейчас меня опекает, как минимум, в отцы.

— Ты говоришь непонятно, по-ученому. Я и слов-то таки не знаю… — снова вздохнула девочка и неуверенно попросила:

— Жалко щенка. Может, оставишь?

— Нет, — я взял Волчка из ее рук. — Он уже хозяина знает. Не нужны ему лишние стрессы.

— Лишние что?.. — Настины брови взлетели вверх, глаза удивленно округлились.

Я прикусил язык. Надо быть осторожнее со словами, которые появятся еще очень и очень нескоро…

Погладил Волчка, почесал за ухом. Щенок тут же ткнулся холодным носом мне в щеку, облизнул нос.

— Хорош, хорош, сказал! — рассмеялся, отстранив его от лица, и направился к саням.

Не знаю, о чем уж говорил с Никифором Зверев, подозреваю, что еще раз захотел услышать о происшествии на тракте и о том, как меня нашли. Когда он подошел к кошевке, я уже сидел внутри, откинувшись на обитый войлоком задник. Он сел рядом, подтянул полость, укутав ноги. Молчал. Я тоже не спешил начинать разговор.

Деревня осталась позади. Сани летели по укатанному тракту. Сосны стеной стояли вдоль дороги, иногда к самому тракту выдвигался молодой пихтач. Белки оранжевыми искрами мелькали в густых ветвях. Выскочил заяц и едва не попал под копыта. Тишина. Такая обычно бывает перед резкой сменой погоды.

— Буран будет, барин, — обернулся к нам кучер, будто прочитав мои мысли. — До Барнаулу можем не успеть. Я буран костьми чую, ломать начинает на погоду.

— К доктору тебе надо, Антип, — посоветовал ему Зверев и повернулся ко мне:

— Не слишком ли ты вольно распоряжаешься чужими деньгами, Федор? Там триста рублей ассигнациями. Богатой невестой Настя будет.

— Неправильный вопрос, — я устало вздохнул. — Правильно было бы спросить: откуда у гувернантки такие деньги?

— Ну и откуда же? — Дмитрий Иванович смотрел на меня с прищуром, будто пытался соединить то, что видел, и то, что помнил.

Хмыкнул: Зверев сейчас явно испытывает когнитивный диссонанс. Я не ошибся. Он, не дождавшись ответа, произнес:

— Ты сильно изменился. Федя. Когда я тебя в прошлый раз видел, ты был стеснительным ребенком, слова из тебя вытянуть не мог. Так и доложил твоему деду: умный, но очень неуверенный. Посоветовал тебя в другую среду перевести, к делу приставить. С гувернантками мальчику повзрослеть не получится. Хотя… это было два года назад, тебе тогда едва одиннадцать годов исполнилось, — он помолчал. — А что до Луизы Померло… Господи, ну и фамилия… — произнес он с тем же выражением, что и Платон Иванович сегодня утром, когда услышал французскую фамилию гувернантки. — То следователь пусть выясняет, кто ей платил и за что. Но у меня все-таки вопрос: ты-то Никифору по сути чужие деньги отдал. Не считаешь, что неправильно поступил?

— Не считаю, — я сунул руку под полость, достал из кармана сложенные вчетверо бумаги и протянул их Звереву. — Думаю, этим я все компенсирую.

— Да мой же ты хороший! — расцвел Зверев, развернув бумаги.

Но тут же посмотрел на меня и, видимо, наткнувшись на мой серьезный взгляд, как-то потускнел.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил он, сворачивая завещательное распоряжение и Берг-Привилегию, и пряча за ворот крытого тулупа.

— Грамоте обучен, прочел, — ответил я, пожав плечами. — Потеряевский рудник — старое, полностью, как считается, выработанное месторождение. Верхнее, легкое золото сняли — и все. Еще со времен демидовских рудознатцев там дело с места не сдвинулось. Насколько помню, предполагались богатые руды, серьезная золотая жила. Но когда начали реальную разработку, оказалось, что жила ушла. И шума, поднятого из-за этой Берг-Привилегии, я не понимаю.

Зверев окинул меня долгим взглядом.

Наконец, тщательно подбирая слова, произнес:

— Скажи мне, кто ты? Я не узнаю тебя… Два года назад из тебя слова невозможно было вытянуть. Иван Васильевич попросил меня специально съездить в Томск, оценить твои умственные способности. Ему нашептали, что ты, вроде бы, не в себе. Сказали, что заговариваешься, нелюдимый… — он замолчал, впрочем, судя по его лицу, не ожидая ответа. — И с головой у тебя, якобы, не все в порядке. Как говорится, дурак — не дурак, и умный не такой. Вот и поехал с инспекцией.

— И как? Удачно проинспектировали? — задал вопрос и не удержался от сарказма:

— Результаты порадовали?

— Сарказм в твоем возрасте удивителен мне. Хотя… сейчас все меняется, молодежь другая пошла. Себя вспоминаю в твои годы, в Томской гимназии, тоже такой вот ершистый был… А инспекция… Тут я пожалуй, не то слово взял. Но, проинспектировал, — Зверев постарался сгладить мой резкий ответ. Или, не стал акцентировать внимание на дерзости подростка? Не знаю, однако ответил вполне благожелательно:

— Ты мне показался очень застенчивым, но вполне нормальным ребенком. О чем я и сообщил Ивану Васильевичу Рукавишникову, твоему деду. Написал большое, обстоятельное письмо. Все-таки был другом твоему отцу, что ж я, сыну своего друга не помогу?

Я должен был, наверное, промолчать. Или ответить так, чтобы соответствовать возрасту подростка, которым стал здесь, но мне было противно лицемерить. Не со Зверевым, по крайней мере. Почему-то был уверен, что Дмитрий Иванович отнесется ко мне лояльно, каким бы я не показался ему.

— Вот вы спрашиваете, кто я? Хотел бы я сам это знать… И, возможно, когда-нибудь смогу ответить на этот вопрос. А пока я — Федька Волчок, — ответил ему тем же тоном. — Но вот кто на самом деле — этого не знаю. Вы вот знаете, кто вы?

Зверев рассмеялся — открыто, громко. Он хохотал, запрокинув голову, так, что шапка свалилась. Подхватил ее с полости, нахлобучил на голову и только потом ответил:

— Кто я? Статистик, ученый, человек при своем деле. А остальное — сор, шелуха. Впрочем, как в каждом человеке. Только у одного дело на первое место выходит, а другой так с этим сором всю жизнь и носится. Но — философия это, не серьезно это все. Главное — дело делать.

— Можно задать вопрос не совсем уместный? — спросил осторожно.

— Можно, Федя, — Дмитрий Иванович все еще улыбался. — Обещаю ответить, как на духу.

— Я слышал, что вы с Александром Ульяновым вместе учились… — произнес одновременно и вопросительно, и утверждающе. — Расскажите о нем?

Улыбка на лице моего опекуна погасла, будто лампочку кто выключил.

— Ульянов… — он вздохнул. — Хороший человек был. Только не понимал, что убив убийцу, сразу же занимаешь его место… террором ничего не решить, и дело не в царе. Учился я не с ним. А дружил с Ульяновым закадычный мой товарищ с детства — Василий Осипанов. Он-то и свел меня с Александром Ульяновым и его кружком. Террористическая фракция «Народная Воля» — так они себя называли. Там неврастеник такой был — Шевырев. Он-то и подбил всех на террористический акт. На «слабо» взял. А сам в кусты. Якобы, заболел…

Он помрачнел, и я видел, что тема ему неприятна, однако Зверев продолжил:

— Меня в эти планы не посвящали, однако охранке этого не докажешь. За то, что не донес куда следует, сейчас под присмотром у жандармов, — он хмыкнул, — как неблагонадежный. Под очень тайным присмотром, — и рассмеялся. Потрепав меня по голове. — Под таким тайным, что каждый ребенок об этом знает. Впрочем, Барнаул — большая деревня.

— Мне больше нравится по-другому: «Барнаул — столица мира», — заметил я. — Но вы правы, философия — штука мутная. Вы лучше расскажите о руднике, если знаете еще что-то?

Этот вопрос очень интересовал меня. Особенно после слов ряженого жандармского поручика, когда тот произнес: «…хотел бы я знать, что на этом руднике, если за него глотки готовы перегрызть».

— Не просто же так напали на фельдъегеря. И гувернантку, которая попросила остановить сани в месте засады, тоже как свидетеля убрали не просто так. — я, скорее, размышлял вслух, чем спрашивал. — Чувствуется тщательно спланированная акция. И то, что она не увенчалась успехом для злоумышленников, скорое стечение обстоятельств. Что вы знаете о Потеряевском руднике, чего не знаю я? Почему за него идет такая жестокая битва? Если сам Рукавишников включился в борьбу, а это, согласитесь, знак.

Я работал на Потеряевском руднике — там, в своем времени. Когда был не сопливым пацаном, как сейчас, а геологом. Серьезным специалистом, который на ощупь узнает любой минерал, определит любую породу.

Потеряевский рудник — богатейшее месторождение полиметаллических руд. Из них можно извлечь много чего. Прежде всего это цинк, медь и свинец.

И золота в этой руде тоже много. Но вот как его взять — вопрос отдельный. Представьте тонкие, микроскопические прожилки золота, которые проходят по всей породе.

В советское время пытались разрабатывать, но наткнулись на технологические сложности и, не справившись, передали месторождение в государственные запасы. То есть, это золото, которое предполагалось разрабатывать, но в последнюю очередь, после более освоения более доступных месторождений.

Основная проблема переработки состояла в том, что золото закапсулировано в сульфидных минералах и плохо извлекалось традиционными методами. Это в Советском Союзе — спустя семьдесят лет от этого времени. После, уже в постсоветские времена, южнокорейский гигант «Самсунг» сунулся на Алтай с какими-то супер технологиями. И тоже сел в лужу, и тоже — на Потеряевском руднике.

А сейчас я наблюдаю, как вокруг этого рудника, который, кстати, начался со скифских копанок, поднят совершенно непонятный мне ажиотаж.

— Что ж, на серьезный вопрос — серьезный ответ, — Зверев что-то, видимо, решил для себя — дальше он говорил со мной, как с равным. — Но ответ этот ты получишь от своего деда. Он собирается приехать через пару месяцев. Я же пока могу сказать, что вопрос с этим рудником не столько в добыче золота, сколько в его местоположении. Прошел слух, что через него можно выйти в Беловодье. Хотя я в эти мифы не верю… — он помолчал и добавил:

— Но есть люди, которые душу готовы продать, чтобы завладеть этим местом.

— Уже прочувствовал, — я хмыкнул.

— Барин, все-таки буран, похоже, что темный, — оглянувшись, сообщил кучер.

— Да какой я тебе барин, Антип, — Зверев скривился, как от зубной боли. — Гони быстрее, в Сорокино переждем.

— А я с утра вам говорил, нет бы переночевали в Хмелевке, — назидательным тоном произнес кучер.

До Сорокино ехали молча. В ногах завозился Волчок. Я нырнул под полость, нащупал щенка и вытащил его на воздух. Он поскуливал.

— Есть хочет? — заметил Зверев.

— Наверное, — я пожал плечами. — А, может, на буран беспокоится. Чует.

Поглаживал щенка, всем своим видом показывал нежелание продолжать разговор. Я размышлял.

Беловодье… Миф, сказка, мечта о счастливой стране, где текут молочные реки с кисельными берегами. Где живут счастливые и справедливые люди. Где всегда солнце и счастье для всех и каждого. Так не бывает. Сколько на свете белого, столько и черного, как бы банально это не звучало. Что-то еще должно быть на Потеряевском руднике, что-то, о чем знают только посвященные. И вряд ли это дорога в Беловодье.

— Сказку хочешь? — вдруг спросил Зверев.

— Хочу, — ответил я, только из вежливости.

— Деревня такая есть в предгорьях Алтая — Потерявка. Просто так к ней не выйти, через горы только пешком, лошади по тропам не пройдут. Так вот, как-то, еще в демидовские времена жил там мужичонка один. Рудознатец. Бродил он по тем местам и вернулся домой с полным мешком золотистой охры… — он посмотрел на меня и счел нужным пояснить:

— Это руда, из которой добывают золото…

— Я знаю. Фактически, чистое золото. Примеси небольшие.

Зверев удивленно приподнял брови, но продолжил рассказ:

— Как его потом не пытали, где он нашел это золото, так и не сказал. И пороли его, и уговаривали, и награды сулили большие — ни в какую. Сказал, что если покажет место, то всем плохо будет, всему миру живому, всем людям христианским. Так и унес на тот свет свою тайну. После него будто бы и другие бывали на том заповедном месте. И тоже по мешку золотоносной руды приносили. А показать место не могли, говорили, что горные духи накажут. Потеряевский рудник где-то там, поблизости от тех заповедных мест находится, но богатств, которыми похвалялись рудознатцы, там нет и в помине. Даже намека на ту золотистую охру… Такая вот сказка.

Он замолчал. Я тоже ничего не стал говорить. Сидел и пытался вспомнить, что там археологи писали по скифским и чудским копанкам и курганам?

Ничего!.. Да елки ж ты зеленые, где та уникальная память, которой обычно «награждаются» попаданцы всех времен и народов? Почему мне-то «роялей» не отсыпали?..

Знал бы заранее, что попасть в другое время реально, проштудировал бы Википедию, да что там — наизусть бы выучил!..

Сорокино вынырнуло из леса внезапно. Небольшой городок, или, как говорили (говорят???) в моем времени, посёлок городского типа. По сути та же деревня, с несколькими двухэтажными домами местных обывателей, школой, больницей и церковью. Единственное, чем было знаменито это место — ярмарка.

Ярмарки в Сорокино проходили регулярно. Раз в месяц сюда съезжались со всего Причернского края. Приезжали даже из Барнаула купцы. Сюда же ехали из Гурьевска, с Салаира, Белово, добирались даже из дикого Аламбая. Везли пушнину, шишки, да вообще все дары тайги, меняли на муку, мясо. На этой ярмарке можно было купить или обменять все, что могло понадобиться в тайге и вообще для жизни. Торг был хорошим, поселок процветал.

К дому родителей Зверева подъехали уже по темноте. Буквально в последний момент, под вой ветра.

Темный буран, иногда его называют черным, налетает неожиданно, буквально когда минуту назад ничего не предвещало перемены погоды. Вдруг миг — и снег летит со всех сторон. Направления ветра угадать невозможно. В двух шагах ничего не видно. Попасть в темный буран на дороге — считай, пропасть. Сколько людей после него сбились с пути, сколько замерзли буквально в десятке метров от дома — не сосчитать. Даже лай собак не помогал, определить направление звука во время темного бурана нереально. Тот же собачий лай, кажется, звучит со всех сторон одновременно.

Антип успел распрячь лошадей и заскочил в дом буквально в последний момент. Когда открыл дверь, за ним стояла сплошная белая пелена.

— Успели, — выдохнул он.

Родители Зверева — Иван Александрович и Анфиса Севастьяновна обрадовались неожиданному приезду сына.

— Митенька! — воскликнула Анфиса Севастьяновна, обнимая его. — Как вовремя, как раз к ужину! Я как чувствовала, что ты приедешь, твоих любимых вареников с творогом налепила!

Анфиса Севастяновна была женщиной пышной и при этом небольшого росточка. Одета просто: синее платье, на плечахнакинут павловопосадский платок с набивным рисунком и шелковой бахромой по краям, шикарная коса уложена короной вокруг головы. А отец, напротив, напоминал старый дуб — такой же высокий, кряжистый.

— Кто у тебя тут такой? — заворковала мать Зверева, увидев у меня в руках щенка. — Какой милый малыш! Давай я ему в сенях место устрою.

— На улицу собаку, — бросил Иван Александрович.

— На улицу? — возмутилась его супруга. — Ты сам-то видел что на улице творится? Куда такого малыша собрался отправить? На верную смерть?

— Ладно, Анфиса, не подумал, — сразу пошел на попятную Иван Александрович. — Постели ему в сенках какую дерюжку.

«Дерюжкой» оказалась старая подушка, на которой Волчок с удовольствием разлегся. Тут же добрая женщина принесла псу миску вареников.

Я сидел рядом, наблюдал, как щен ест, поглаживая его по спинке.

— Ешь, Волчок, натерпелся за эти дни, — говорил я, успокаивая… вот только кого? Его или себя?

Покормив четвероногого друга, вошел в дом, стянул сапоги, кинул к печи. Матушка Зверева сразу полила мне на руки воды и подала льняное полотенце.

— Феденька, голубчик, — ласково сказала она, — садись за стол, ужинать будем.

Отказываться, естественно, не стал. Отдал должное вареникам, они у Анфисы Севастьяновны были такими, что язык проглотишь. Но за столом засиживаться не стал, поблагодарил хозяев и отправился спать.

Постелили мне на втором этаже, в небольшой спаленке, которую занимала раньше сестра Дмитрия Ивановича, недавно выданная замуж. Я посмотрел на белоснежную льняную простыню, подшитую по краю кружевом, потом на свои грязные ноги и спустился вниз.

— Анфиса Севастьяновна, мне бы ноги помыть, — спросил я. — В такую постель грязному грех ложиться.

— Если бы не буран, так баню бы затопили, — посетовал Иван Александрович. — А сейчас и носа на двор не высунуть. Эх, живут же люди на югах и в ус не дуют.

— На югах шторма и дожди, и сырость вечная. Уймись уже, старый, — отмахнулась от него супруга. — Пойдем, Федя, я тебе горячей воды в тазик налью, сполоснешься.

Вода нагревалась в двух десятилитровых чугунах в печи.

— Давай, полью, — предложила Анфиса Севастьяновна, взяв в руки ковш.

— Я сам, — буркнул сквозь зубы.

Не хватало еще, чтобы меня мыли, как маленького. Наскоро сполоснувшись, быстро поднялся в комнату, где предстояло ночевать и с удовольствием растянулся на пышной перине. Простыни были приятно прохладными, подушка мягкой, но уснуть не мог. В голове вертелись события прошедших двух дней.

Снял с шеи кулон с камнем, поднес его к керосиновой лампе, рассматривая на свету. И сразу же пожалел, что не сделал этого раньше, при солнечном свете.

Но даже при свете керосиновой лампы видно, что камень не оправлен в серебро, он будто бы выращен на серебряной пластине. Никаких следов обработки, и «оправа» камня будто вросла в него. Знаки на обратной стороне, которые я первоначально принял за руны, больше были похожи на тибетское письмо. Читал как-то о нем в Дзене интересную статью. Или на Девангари, но без верхнего подчеркивания. В любом случае, чтобы расшифровать эти письмена, надо будет обращаться к специалистам.

Надеюсь, такие в Барнауле имеются, все-таки в будущем этот город аборигены назовут «Столицей мира». Не к месту вспомнился судебный процесс между двумя «бывшими» женами автора этого слогана. Дамы дрались не на жизнь, а на смерть за право стричь купоны за использование фразы, ставшей крылатой.

Что ж, «Столицу мира» я увижу завтра.

Лег в кровать. Сплю я обычно на животе, подтянув одну ногу к колену другой. Примерно в такой же позе, в какой изображен повешенный на больших арканах Таро. И, уже чувствуя, как сон смыкает глаза, подумал: «Чем бы ни был этот камень, он позволяет увидеть биоэнергетику человека. С красным цветом все понятно. Когда человек врет, он волнуется. Его надпочечники вырабатывают кортизол, адреналин и эостеокальцит, которые вместе с потом выходят из организма. Их излучение я и вижу. Кто-то видит цвет музыки, чувствует вкус слов, у кого-то рентгеновское зрение, а я кажется, вижу цвет эмоций. Остальные цвета тоже можно определить, даже по аналогии с теми же драгоценными и полудрагоценными камнями»…

Не додумав про значения цветов, уснул. Сон снился яркий, детализированный, с полным эффектом присутствия. Я был в Шамбале, но не физически. Рассыпался дождем, проникал влагой в землю, сыпался с неба снегом. Я был воздухом, которым дышали обитатели этой загадочной, заповедной страны. И понимал то, что разделилось в сознании человека, современного мне — там, в две тысячи двадцать пятом году. Шамбала и Беловодье — это одно и то же. В Тибете искать ничего не надо, все у нас здесь, на Алтае…

А во сне женщина бежала по траве. Я был той травой, чувствовал кожу ее ступней, такую нежную, как у младенца. Я пытался удержать ее, но она бежала к горам. Вход в сеть тоннелей был ей знаком с детства. Она будто на крыльях летела к черному зеву. За ней бежал, едва касаясь земли лапами, большой серый зверь.

Старика увидел позже. Он кричал:

— Мрия, стой! Он смертный! Он не наш. Он не дойдет!..

Но когда бы любовь подчинилась опыту? Девушка пропала в тоннеле. Зверь, похожий на волка растаял дымкой, растворившись в воздухе. А мужчина замер, уронив руки вдоль тела…

Я проснулся. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Мне — человеку двадцать первого века — было абсолютно фиолетово, кто там и куда сбегал. Но вот тот мальчик, в тело которого я попал, будто вернулся домой. Будто почувствовал зов крови и очень захотел туда. В ту долину, под то небо.

Кто же такой на самом деле, Федька Волчок?

До Барнаула добрались без приключений. Признаться, я уже подустал от них. Событий за прошедшие два дня случилось столько, что подумать, по большому счету, было некогда.

В дороге Зверев не умолкал. Рассказывал о городе, затрагивал научные темы, и просто задавал вопросы энциклопедического характера. Я не сразу сообразил, что Дмитрий Иванович меня, как бы ненавязчиво, в ключе беседы, тестирует. Или, если говорить языком девятнадцатого века, экзаменует.

Вообще со словами нужно обращаться осторожнее. Пару раз, отвечая Звереву, употребил термины, которые в этом времени еще не появились. Но выкрутился, благо, возраст удобный. Сослался на то, что где-то слышал эти чудные слова, а где — не помню.

Мостов через Обь еще не было, ни старого, ни естественно, нового моста. Старый мост будет построен в 1915–1916 годах.

Мы подъехали к переправе со стороны Гоньбы. Сойдет лед, пойдут паромы, а пока Антип смело пустился по льду.

— Не боись, барин! — воскликнул он, снова вызвав неудовольствие Зверева. — Лед еще крепкий, вон, гляньте, сколько народу едет!

— Антип, еще раз повторяю, не называй меня барином, — попросил Дмитрий Иванович, скривившись, как от зубной боли.

— Хорошо, барин! — весело отозвался извозчик. — Больше не буду!

Я рассмеялся, подумав: «Святая простота», а Зверев вздохнул и только рукой махнул.

— Как об стену горох, — произнес он, поворачиваясь ко мне. — Ты как, не устал?

— Да я-то нет, а вот Волчок утомился, — я поднял щенка на колени. — Он подвижный, ему бегать надо.

По пути несколько раз останавливались, и самим ноги размять, и щенка побегать отпускали. Он с удовольствием вывалялся в снегу, полаял на птиц, и сам попытался забраться в сани. Когда я подсадил его, Волчок сразу же юркнул под полог и уснул. Завозился только сейчас, у самого берега Оби.

До города ехали еще с час, уже по темноте добрались до окраин Барнаула.

Фонарей в городе не было, не Европа. Первую электростанцию — ее построит купец Платонов — запустят через пару лет, и тогда центр будет хоть немного, но освещен. Пока же ехали по темным улицам, изредка попадая в пятна света из окон, которые не успели закрыть ставнями.

Мне было бы интересно посмотреть на город, каким он был до пожара. Второго мая семнадцатого года Барнаул выгорит практически полностью. Пожар не затронет только Зайчанскую часть города и Гору. Но «экскурсию» придется отложить до завтра-послезавра.

Семья Зверева жил в съемном доме практически в центре города, на Томской улице, напротив дома Штильке — известного краеведа и просветителя Алтая.

— Т-прррууу! — Антип остановился у высокого, глухого забора. — Приехали, барин!

Зверев рассчитался с извозчиком и, потянув за веревку, висящую на калитке, открыл засов. Он первым вошел во двор.

— Федя, проходи, — приобнял меня за плечи. — Пойдем собаку твою на ночлег устроим. В конюшне тепло, и вода есть. Ему удобно будет, не волнуйся за своего друга.

— Я не волнуюсь, — ответил ему, осматриваясь.

Двор просторный, конюшня, баня, сарай. В конюшне два жеребца орловской породы. Дмитрий Иванович подошел к ним, потрепал гривы, погладил длинные умные морды. Каждого угостил сухарем, которые взял здесь же, в конюшне — в мешке, что висел на крюке, вбитом в стену. Несколько сухарей бросил Волчку.

Прошли к дому.

Жена Зверева — Мария Федоровна, ждала нас в просторных сенях, с керосиновой лампой в руках. Я таких женщин встречал в своей прошлой жизни — одновременно и масло масляное, и сахар сахарный. Она была стройной, но в то же время пышной, не говорила, а щебетала, не двигалась, а порхала. Радушная, добрая женщина — с ней было уютно просто находиться рядом.

Буквально через пять минут мы уже парились в бане, где были замочены несколько веников — крапивный, березовый и можжевеловый. Я с удовольствием хлестал себя по бокам, щедро плескал на каменку, буквально растворяясь в горячем пару. Выскакивал голышом на улицу и нырял в снег.

После бани сидели за столом и, под жареную картошку с солеными, хрустящими груздями, тихо разговаривали. Тихо потому, что спал Максим, двухгодовалый сын Зверева.

— Это Федор, Маруся, жить он будет пока у нас. Парень спокойный, умный, и крепкий, как я успел заметить. Думаю, хлопот у тебя с ним не будет. Завтра сходите с Федей в библиотеку к Штильке. Пусть Василий Федорович его запишет. И пусть небольшой экзамен устроит, скажи, что я просил. Федя, думаю определить тебя в Реальное училище. Или, ты в гимназии предпочитаешь продолжить учебу?

— А вы что посоветуете? — «дипломатично» ответил вопросом на вопрос.

Хотя внутренне взвыл — снова школа, тем более, при царизме! Что там делать мне, человеку с высшим образованием?

— Конечно, Реальное училище! Но это уже, считай, со следующего года. Хотя, приедет твой дед, может, у него на твое образование другие планы. А Реальное училище у нас отличное, почитай, сто пятьдесят лет уже заведению.

Воистину, дьявол кроется в мелочах: я как-то забыл, что дети в тринадцать лет еще учатся. Чему учиться мне? В правильных местах «ять» ставить? Или, когда надо писать на конце слова твердый знак, а когда — нет?

— Отлично, — ответил я, хотя того энтузиазма, который показал, совсем не испытывал.

Так-то по сути мне в этом училище преподавать впору.

Комната для меня уже была приготовлена. На втором этаже, просторная, площадью квадратов в двадцать. Высокие потолки, плотные шторы на окне, железная кровать с высокой спинкой и никелированными шишечками на ней в качестве украшений. Тут же стол, этажерка с книгами, небольшой комод.

— Думала, сюда твои вещи сложим, а оно вон как вышло. Митя… — она споткнулась и тут же поправилась:

— Дмитрий Иванович, как известие о нападении получил, так тут же и помчался за тобой. Я днем сходила в Пассаж Смирнова, купила пару рубах и брюки. Если большеваты, скажу Фене — это наша помощница. По кухне помогает, по дому. Она подошьет. Или сама подгоню по росту. Ну располагайтесь, Федор Владимирович.

Потрепав меня по волосам, Мария Федоровна вышла. Я скоро буду ненавидеть этот жест. Почему-то почти каждый взрослый человек считает допустимым это. Мне неприятно. Да и волосы длинноваты, подстричь бы.

Когда за женой Зверева закрылась дверь, я подошел к комоду, выдвинул ящик, и сняв с шеи кулон с камнем, сунул его подальше. Сегодня я хочу выспаться. Желательно, без снов.

Сказано — сделано. Сны, конечно, были, но обычные для человека двадцать первого века. Снились улицы, заполненные автомобилями и другим транспортом. Снились горящие рекламные щиты. Снились самолеты, с визгом пролетающие в высоте. Снилось все то, что по сути составляет фон в любом городе две тысячи двадцать пятого года. И я бы в этом сне терялся среди потока машин и не менее плотного потока людей, искал бы себя — и не мог найти. Смотрелся в витрины, но не видел своего отражения. И за всем этим стояла женщина в голубом платье, манила меня к себе, а когда я подходил ближе, она снова оказывалась от меня далеко…

Но проснулся отдохнувшим, не так, как в прошлую ночь, после сна с беглянкой Мрией.

Дмитрий Иванович уже ушел на службу, когда я спустился вниз, за столом сидела только Мария Федоровна. Увидев меня, она улыбнулась и заговорила. Я не вслушивался, говорила он, как я понял, всегда и много, не требуя от «собеседника» участия в разговоре — и на этом спасибо.

Она быстро собрала на стол. Завтрак простой, без изысков — белый хлеб, сливочное масло, вареные яйца. Предложила кашу — гречневую. Но я отказался. А вот запах кофе едва не свел с ума. Однако выпросить кружку своего любимого напитка получилось с трудом. Мария Федоровна была убеждена, что кофе вредно в моем возрасте.

— Что вы, Федор Владимирович, что вы такое говорите? Если бы ячменный или желудевый был, так и быть, налила бы вам, — она даже взмахнула руками от удивления. — Детям кофе нельзя, на сердце плохо влияет.

Кое-как уговорил ее налить маленькую, на два глотка, чашечку.

— Мария Федоровна, а почему вы меня по имени-отчеству называете? Сомневаюсь, что это просто вежливость, — я смотрел будто бы в сторону, делая маленькие глотки из фарфоровой чашки.

Супруга Зверева смутилась, она покраснела и я видел это боковым зрением. Но тут же подняла голову и, тщательно подбирая слова, произнесла:

— На прямой вопрос — прямой ответ, так ведь?

Поставил чашку на стол и взглянул прямо в ее темные, почти вишневого цвета, глаза.

— Хотелось бы, — я произнес это спокойно, но в душе все-таки немного переживал: от того, получится ли наладить отношение с женщиной зависит моя информированность. А я рассчитывал получить более серьезные сведения о том, кто этот мальчик, которым я волею судьбы стал.

— Вы внук Ивана Рукавишникова. Кто это такой, объяснять, думаю, не надо? — я тряхнул головой, подтверждая ее предположение. — Так вот, вы сын его старшего сына, Владимира Ивановича. Там случилась странная история.

— Рассказать можете? Все-таки мой отец, — попросил ее, немного надавив на жалость.

— Могу, да только я сама не очень много знаю. Только то, что супруг мне рассказывал. Они с вашим батюшкой были друзьями. Учились вместе в Томской гимназии. А потом, когда случилась поездка на Алтай, ваш батюшка привез с собой жену. К Ивану Васильевичу, в Санкт-Петербург. Даже рассказать невозможно, она ему просто страшно не понравилась. Ваш дед человек своенравный, и Владимира женить по своему разумению собирался. Союз с богатым и родовитым компаньоном хотел заключить, а Владимир посмел ослушаться. Так ваш дед потребовал девицу выгнать, тем более, что еще венчания не было. А Владимира велел в домашнюю тюрьму в Рождествено посадить — пока в себя не придет. Но вот когда узнал, что девица та уже тебя ждет, немного одумался, твой дед-то. Ну и выделил содержание, однако отправил в Томск, чтобы с глаз подальше. Думал, сын в чувство придет. А у него чахотка открылась, с кровохарканием. Сгорел буквально за месяц. Так и получилось, что остался ты один.

— А мать? — спросил я, почему-то вспомнив ту женщину из сна, которая сбегала через горы.

— А мать умерла родами, — рассказ настолько расстроил Марию Федоровну, что она заплакала. Но утешить решила почему-то меня — привлекла к себе, прижала, погладила по голове. Вот понимаю все, но эти телячьи нежности начинают напрягать.

— Здравствуйте, кто у нас тут такой лохматенький? — в комнату вошла женщина лет пятидесяти, крепкая, улыбчивая — под стать хозяйке. — Это и есть тот самый Федор Владимирович?

— Он самый и есть, — ответил ей. — А вы, так полагаю, Феня? Главная помощница в этом доме, на которой весь порядок держится?

Служанка расцвела, видно, комплименты я делать не разучился.

— Ну что, Мария Федоровна, куда сначала? В библиотеку или в Реальное училище? — повернулся к хозяйке дома.

До Реального училища от дома Зверева пройти буквально два шага. Оно находилось в новом здании на Демидовской площади. Мы прошли пешком две улицы и вышли на площадь. Я остановился, рассматривая демидовский столп. Его поставили в честь столетия горнозаводского дела на Алтае. Ничуть не изменился. Точно такой же он стоит и в две тысячи двадцать пятом году.

За ним двухэтажное здание. Кирпичные стены оштукатурены и побелены известкой. Здание тоже устоит при пожаре, в моем времени в нем будет находиться один их корпусов Сельхозинститута.

Сразу прошли к начальнику училища. Он встретился нам в коридоре первого этажа, будто ждал специально.

— Здравствуйте, дорогая Мария Федоровна, — начальник Реального училища рассыпался в любезностях. — Как я рад вас видеть, как рад! — он склонился к руке моей спутницы для поцелуя. — Дмитрий Иванович уже предупредил, что у нас будет учиться внук самого… — на этом слове он набрал полную грудь воздуха и, поперхнувшись, закашлялся, — … самого Ивана Васильевича Рукавишникова, — наконец, произнес он в миг осипшим голосом.

— Так понимаю, статский советник Антонов? Георгий Николаевич? — я перехватил инициативу. Понимал. что могут счесть такое поведение дерзостью, но, учитывая, что начальник Реального училища, кажется, имеет серьезный материальный интерес к моему «деду», решил не молчать.

— Федор Рукавишников, если не ошибаюсь? — тут же сориентировался начальник училища, правильно расставив приоритеты.

— К вашим услугам, — я склонил голову. — Думаю, Марию Федоровну отпустим и поговорим с вами тет-а-тет, — предложил я.

— Но… Федя… — растерявшись, супруга Зверева забыла, что называет меня по имени-отчеству и обратилась как к любому мальчику моего возраста.

— Мария Федоровна, я прекрасно поговорю с господином статским советником, и так же прекрасно дойду до дома.

— Ты уверен, что не заблудишься? — все-таки не могла успокоиться она.

— Да где тут блудить-то? — я рассмеялся. — Два шага до вашего дома. Идите спокойно, Максим уже проснулся, наверное. Не стоит оставлять младенца надолго без матери.

— Ему скоро три, не такой уж и младенец, — возразила Мария Федоровна. — Но ты прав. Федя, мне лучше пойти домой. Не опаздывай к обеду.

Я кивнул и, проводив ее взглядом, направился за начальником училища в его кабинет.

Обстановка в кабинете обычная. Портрет Государя, стеллажи с книгами и бумагами, стол, несколько мягких стульев. Георгий Николаевич придвинул к столу один из стульев, сам прошел к своему месту. Три арочных окна за его спиной заливали комнату светом.

— Итак, молодой человек, вы весьма развиты для своего возраста, — начал он. — Хотя нам тут сообщили, что вы дичитесь людей. Тем более, что на домашнем воспитании были, с детьми, практически, не играли. Друзей у вас тоже не было. Позвольте узнать, почему?

И начальник буквально впился в меня взглядом.

Я не торопился с ответом. Давно известно, что стоит сказать человеку то, что он хочет услышать — и ты вполне нормальный, ты свой. Что ж, не буду разочаровывать статского советника. Единственное, о чем пожалел сейчас, что забыл кулон в ящике комода. Совсем не лишним было бы знать, что на самом деле чувствует мой собеседник.

— Лучшие друзья — это книги. Предпочитал проводить время с пользой, — ответил я, наблюдая, как ползут вверх, к краю волос, брови начальника училища.

— Позвольте уточнить, а горное дело входило в круг ваших интересов? — задал вопрос Георгий Николаевич.

— Входило. Насколько я знаю, Реальное училище было основано на базе Горного училища… — начал я, но Антонов перебил меня:

— Как-как вы выразились? На базе?..

Я мысленно выругался, вот только вчера думал, что надо аккуратнее со словами, и опять на те же грабли!

— Прошу прощения, на месте бывшего Горного училища. И преподавали там такие великие умы, как Айдаров Михаил Петрович, полковник корпуса горных инженеров. Или Петров Василий Владимирович, академик. Про Радлова вообще молчу, встретиться с ним — это моя величайшая мечта, — я не врал, это действительно так. — Встретитесь обязательно, Федор Владимирович, — расплылся в улыбке Антонов. — Они все, как случается оказия ехать через Барнаул, непременно посещают свою альма-матер.

— Практические работы проводятся на каких месторождениях? — задал вопрос, очень важный для меня. Но ответ не порадовал:

— К сожалению, этим сейчас не занимаемся, у нас все-таки Реальное училище, не горное. В основном физика, математика, черчение и рисование. Два иностранных языка — французский и немецкий. Естественно, география с историей. Не думаю, что у вас будут трудности с обучением.

— Думаю, что если и будут, то только с иностранными языками. Но подтяну. По остальным предметам я могу сдать выпускные экзамены экстерном?

Физиономия директора скисла, будто он съел лимон. Я понимал, что статскому советнику выгодно получить в ученики внука одного из богатейших людей Российской Империи. И, кстати, одного из щедрейших меценатов этого времени.

— Если вы готовы к такому серьезному испытанию, мы пойдем вам навстречу, — наконец, выдавил он из себя. — Но это сложно, юноша, очень сложно.

— Будем считать, договорились, — я улыбнулся, встал и слегка склонил голову, прощаясь. — Я замолвлю слово перед дедом, чтобы он оказал училищу вспомоществование, — пообещал ему.

Вышел на улицу.

Воздух был морозным, удивительно свежим без автомобильных выхлопов. Неподалеку от Реального училища находилась биржа извозчиков. Несколько саней стояли возле ворот, в ожидании клиентов. Извозчики тут же сбились в кучку и разговаривали, иногда разражаясь взрывами смеха. Я хмыкнул: «таксисты» во все времена одинаковы.

Когда шел мимо, от группы отделился разбитной парень с испитым лицом мучнисто-белого цвета.

— Что молодой господин, поди развлечься хотите? — развязно улыбаясь, обратился он. — Может, на Алтайскую улицу домчать? К девочкам. Там такие девки, всему обучат. А если хочется, и постарше есть, заместо мамки будут.

— Эдиповым комплексом не страдаю, — отмахнулся от него, снова нарушив обещание, данное себе: «Господи, что я несу, какой эдипов комплекс? Это надо же, Фрейда упоминать в разговоре с извозчиком, чем только думаю?»…

Пожалуй, только сейчас в полной мере ощутил, что я в другом времени.

Дальше шел, задумавшись, сильно не смотрел по сторонам. Прошел две улицы и свернул в переулок между домами Штильке и Зверева.

За спиной послышались быстрые шаги. Я рефлекторно посторонился, прижавшись к забору.

Даже не видел, кто идет следом. Все произошло мгновенно: на голове ткань, мешковина, довольно пыльная, рот зажат чьей-то сильной рукой. Я задрыгался, попытался ногой пнуть напавшего на меня и кажется попал. Послышался шипящий матерок и тут же меня ударили по голове кулаком, так сильно, что я отключился.

Тут же пришел в себя и забился в руках похитителя. Мне еще в этом времени киднеппинга не хватало для полного счастья. И так целый букет происшествий. Рано порадовался, что все успокоилось. Я сделал единственное, что мог: завопил во всю глотку.

Он стукнул кулаком по мешковине раз, другой, но не удержал, уронив мешок в снег.

— Замолчи, сучонок, — приказал мне. Голос был сиплый, пропитый.

— Отпусти ребенка! — это крикнул кто-то другой, голос молодой, вроде бы гневный, но была какая-то фальшь в возмущении, и мне вспомнилась фраза Станиславского: «Не верю».

Я откатился в сторону и начал стаскивать с головы мешковину. В мешке раньше держали уголь, и пыль попала в глаза, в нос, в рот. Закашлялся.

И тут же звук удара и падение тела. Я, наконец, стащил с себя мешок и вскочил на ноги, быстро оценив обстановку. На снегу, загибаясь, лежал тот самый извозчик, что пытался навязать мне поездку в бордель. Он хватал ртом воздух и прижимал руки к животу, но видно было, что ему не так больно, как пытается это изобразить.

Мой спаситель, мужчина лет двадцати пяти, помог мне подняться, стряхнул снег с моей одежды.

— Ты как? — спросил он участливо, поднимая со снега свою шапку и отряхивая ее.

— Отлично просто, — ответил я, кивнув ему за спину. — Убегает.

Напавший на меня извозчик (извозчик ли?), пытался ковылять в сторону Демидовской площади.

— А ну стой, — грозно окрикнул парень и бледный пьяница, вздрогнув, замер. — Зачем парнишку украсть хотел?

— На кой он мне нужон? — совсем другим тоном, нежели недавно у извозчицкой биржи, прогнусил пропойца. — Человек подошел, посулил рупь. Сказал мол мальца того привести. Мол, сын его, постреленок от рук отбился, деньги стащил из дома и убег. А мне что, — заныл он, — у меня горит все, а на опохмелку нету. И самогону в долг не дают. Полдня стою, хоть бы кто поездку спросил.

— Ну ты заплачь еще, а я пожалею, — парень подтолкнул его, — в участок тебя оттащить?

— Не надо, не надо, господин хороший, я побег ужо, — и припустил прочь, подпрыгивая.

Я услышал. как в его карманах звенят монеты.

— Пойдем, провожу, — предложил мне парень и тут же представился:

— Краснов я, Андрей Андреевич, чиновник особых поручений при начальнике Алтайского округа Болдыреве. Раз так сложилось, будем дружить? — он присел рядом со мной и участливо заглянул мне в глаза. Лицо его было добрым, располагающим к себе, но снова в голове эта фраза: «Не верю». Он переигрывал. Слишком старался, слишком был хорошим и добрым. «Может, у меня паранойя? Подозреваю на ровном месте?» — подумал я и тут же отогнал эту мысль.

Интуиция меня не подводила никогда, сколько раз моя жизнь зависела от этого внутреннего чувства опасности: не наступить на тот камень, чтобы не вызвать осыпь; выбежать из забоя в последний момент перед обвалом; отстраниться в последний миг перед броском зверя. Да мало ли опасных ситуаций бывало в экспедициях? Коллеги и друзья называли меня везунчиком, но дело было не в слепом везении, а именно в обостренном чувстве опасности. И сейчас оно просто бушевало в моей груди.

Я отстранился от Краснова и, равнодушно пожав плечами, зашагал по переулку к дому Зверева.

— Василий Ксенофонтович с поручением меня отправил, — чиновник шел рядом и говорил, будто я требовал от него каких-то объяснений. — Тут смотрю, человек тебя из сознания выключил и мешок на голову. И на плечо взвалил, да сил, видно, маловато, закачался. А тут ты дрыгаться начал, да с плеча сползать. Ну, думаю, непорядок, распоясались, средь бела дня озорство учиняют. Вот я городового свистнул — нет городового, как сквозь землю провалился. А ведь Демидовская площадь всегда у полиции под присмотром. Вот своими силами порядок и навел. Кинулся тебя спасать.

— Благодарю за помощь, Андрей Андреевич, простите, в дом не приглашаю, я сам в гостях тут, — сказал ему, заметив, какое разочарование вдруг появилось в глазах чиновника.

Разобраться даже не пытался. Просто открыл калитку и вошел во двор, оставив спасителя за забором. Опустил щеколду, подумав, что кажется, нажил себе врага. Вряд ли этот тщеславный человек забудет, как у него перед носом захлопнули дверь. И кто? Мальчишка.

В дом заходить не стал, скользнул на конюшню. Волчок кинулся ко мне. Поднял его на руки, уткнулся лицом в шерсть и тихо сказал:

— Один ты честный со мной, один ты камня за пазухой не держишь, — прошептал я и сам усмехнулся своим словам: прямо получилось что-то среднее между мелодрамой и передачей «В гостях у сказки».

Сел на копну сена, обнял щенка, задумался.

Чиновник особых поручений — должность перспективная, но хлопотная. Обычно ее занимают молодые люди из хороших семей в самом начале карьеры. Для умного человека это неплохой старт. Таких молодых карьеристов еще называют многообещающими. Их служба состоит в том, чтобы быть, по сути, на побегушках при губернаторе или, как Краснов, при начальнике Алтайского горного округа Болдыреве. Особое положение дает доступ к информации, порой самой секретной, казалось бы, не предназначенной для ушей этих ушлых молодых людей. По сути должность не ключевая, но очень выгодная для приобретения связей.

Уже то, что Краснов оказался в нужное время в нужном месте, меня впечатлило. Будь я действительно подростком, на которого напали, да еще человеком этого времени, что бы я сделал?

Правильно, во-первых бы перепугался и вцепился бы мертвой хваткой в «спасителя», во-вторых доверял бы ему безраздельно, особенно, если бы он захотел стать мне «другом». А в третьих, позволил бы напроситься в гости, да что там, сам бы пригласил.

Так, размышляя, незаметно задремал тут же, в сене.

Разбудил меня разговор. Я сразу узнал округлую речь следователя. Как его там звали? Курилов. Точно он. Владимир Николаевич. С ним Зверев. Видимо, приехали вместе.

Я услышал звук льющейся воды — Зверев поил лошадей. Жеребцы фыркали, шумно преступали ногами. Услышал ржание.

— Дорогой Дмитрий Иванович, тут мне видится тщательно подготовленное преступление, — говорил следователь.

Я даже представил, как он ходит хвостом за Зверевым, пока тот ухаживает за лошадьми.

— И рассчитано было все очень и очень тонко, — излагал свои размышления Курилов. — Сорвалось злодеяние просто чудом, и то, что ваш подопечный жив остался, тоже могу назвать чудом. Того человека, что вырядился жандармским поручиком, ищем. Но примет особых у него нет. Я тут что думаю, кому-то очень не хочется, чтобы у Ивана Васильевича еще один наследник появился. Все-таки состояние Рукавишникова — знатный куш.

— Что ж, вы намекаете на младших детей Рукавишникова? Василия Ивановича и Елену Ивановну? — осторожно поинтересовался Зверев.

— Я не намекаю, я прямо это заявляю, господин главный статистик, — возмущенно воскликнул Курилов.

— Но, позвольте, уважаемый Владимир Николаевич, ведь они очень молоды для таких сложных интриг, — заметил Зверев.

— Ну не скажите, Василию уже двадцать восемь и он вполне состоявшийся человек. О его противоестественных наклонностях знают все, ни для кого не секрет, что жениться он вряд ли захочет, — напомнил Звереву следователь. Причем таким тоном, будто говорил о чем-то мерзком.

Я вспомнил, что о влечении младшего сына Ивана Рукавишникова к лицам своего пола писали много, да тот же его племянник — Владимир Набоков — поведал миру о семейных «тайнах» в своих книгах.

Дочь, Елена, уже должна быть замужем, за Набоковым Владимиром Дмитриевичем, отцом будущего Нобелевского лауреата, который, кстати, родится только через месяц.

Интересная у меня здесь родня, веселая. Кстати, муж моей тетки (точнее, тетки этого мальчика), Владимир Дмитриевич, известный масон, что явно не нравится строгому старообрядцу Ивану Рукавишникову.

Тяга к мужчинам у старшего сына и разница в вероисповедании и неприятие членства зятя в массонской ложе, скорее всего и стали причиной для изменения завещания. Кроме меня никого у старого Рукавишникова не было на примете, ни одного наследника.

Так полагаю, Иван Васильевич, человек крутого нрава, возьмет меня в ежовые рукавицы, чтобы воспитать из внука человека, способного продолжить семейное дело. Ладно, поживем — увидим, насколько верно я вычислил ситуацию…

— Все-таки я рекомендовал бы вам обратить внимание на Потеряевский рудник, — задумчиво произнес Зверев. — Что-то мне подсказывает, что дело тут не в наследстве, а именно в этом руднике, — заметил мой опекун.

— Проверим, но я больше склоняюсь подозревать других наследников. Там все-таки прямая выгода от смерти мальчика просматривается. А значит, просматривается и серьезный мотив для преступления, послышалось ржание и следующие слова Курилова я не расслышал.

— Вы уверены? — это уже сказал Зверев, в ответ на какие-то утверждения Курилова.

— … что думаю, этот жандарм ряженый соврал, что старый Рукавишников преставился, и что мальчишку ему нужно забрать и сопроводить. Не приедь вы вовремя в Хмелевку, нашли бы мальца по весне где-нибудь в лесу… Если бы вообще нашли, а то звери бы растащили по косточкам. Вот потом я подумал, хорошо, что меня дожидаться не стали, сразу как получили телеграмму, в путь двинулись, — похоже, следователь позабыл, что ждал как раз он сам.

— А жандарм ряженый как будто в театре сыграл, вот прям точно как пьесу по нотам. На что урядник в Хмелевке тертый человек и опытный, а и то не раскусил подлога. Да ладно бы приметы какие были у того человека, но нет, Платон Иванович ничего толком сказать не может, окромя как высок, широк в плечах и голос зычный. Вот как по таким приметам злодея сыскать?

Я вжался в сено. Если заметят, некрасиво получится, будто подслушиваю.

— А Федя так ничего и не может вспомнить? — спросил следователь, сменив тему.

— Ничего. Все, что было до нападения, как стерло из памяти, — сообщил следователю Зверев. — И вы сейчас его вопросами не терзайте, пусть мальчик в себя придет. Отужинаете с нами, Владимир Николаевич? — Дмитрий Иванович радушно пригласил Курилова в гости, подозреваю, чтобы прекратить разговор.

— Нет-нет, прошу простить меня великодушно, но вынужден отказаться, — я услышал, как следователь зашагал к дверям конюшни. — Дома два дня с лишним не был, — сообщил Курилов Звереву. — К вам заехал буквально на минуту, переговорить, — я у себя в сене хмыкнул: уже полчаса болтает, все никак «минута» не закончится. — А вы, дорогой Дмитрий Иванович, как ребенок что вспомнит, сообщите немедленно.

— Всенепременно, Владимир Николаевич, всенепременно, — очень убедительно пообещал Дмитрий Иванович.

Воротина конюшни скрипнула. Ушли? Я немного посидел, думая, стоит покидать свое убежище или нет, как снова послышался скрип ворот.

— Ну что, шпион малолетний, вылезай, — услышал я голос Зверева. — Давай, я же знаю, что в сене сидишь.

— Откуда? — буркнул в ответ. — Я тиши мыши был.

— Да просто все. Щенок твой голоса не подал, когда я пришел. На чужого человека, что со мной был, даже не тявкнул. Ну а раз навстречу не выбежал, значит он в порядке. Скорее всего, с хозяином, — объяснил Зверев, стряхивая с меня сухие травинки. — Ты где так вымазался? Будто в мешке из-под угля побывал?

— Так и было, — ответил ему и рассказал историю с извозчиком и чиновником по особым поручениям.

— И Андрей Андреевич здесь замешан? — Зверев почему-то не удивился. — Никогда не поверю, что он случайно мимо проходил. Прощелыга такой, что без личной выгоды пальцем не пошевелит. Не удивлюсь, если он того мошенника, что тебе мешок на голову нацепил, сам нанял, — Зверев окинул меня внимательным взглядом и предложил:

— Пошли к поилке, полью тебе на руки, умоешься. Не надо пугать женщин. Маруся увидит тебя такого, с черным лицом, не дай Бог в обморок грохнется. Она у меня женщина впечатлительная, натура очень тонкая. — он улыбнулся, глаза потеплели. — все удивляюсь. Как с такой фантазией умудрилась на фельдшера выучиться?

— А Феня запричитает, — я рассмеялся. — Вот уж у кого фантазия берегов не знает.

— Ты прав. Ну что, пойдем в дом? — и мы со Зверевым вышли из конюшни.

Нас встретила Феня словами:

— Собаку сегодня не кормите, а то и я щенка накормила, и Мария Федоровна. А он маленький еще, сплохеет, придется к ветеринару бежать, — и тут же, без перехода:

— Вы сразу в столовую проходите, ужин уже собран.

На ужин была рыба. Большие аппетитные куски белорыбицы лежали на большом блюде.

— Феня принесла муксуна, — сообщила Мария Федоровна. — Просила еще вчера принести. А ее Аристарх только сегодня с промысла вернулся.

— Всегда пожалуйста, как рыбки захотите, сообщайте, — тут же откликнулась Феня, заматываясь пуховой шалью поверх шубы. — Я домой побегла, а завтра кулебяку напеку. И с рыбой, и с грибами, — и она пошла к сеням.

Дмитрий Иванович проводил ее до калитки, вернулся и, прежде чем сесть к столу, сообщил:

— Калитку запер, а то озоруют в городе в последнее время. Ну, благославляясь, приступим к трапезе вечерней, — произнес он слегка в нос.

— Давай ешь уже, шутник, — рассмеялась его супруга. — Грех отца Евдокима так похоже передразнивать. Рыба сегодня знатная, пальчики облизать можно.

Рыбка действительно была царской и просто таяла во рту. Я отдал должное, ел с таким аппетитом, какого уже не помнил много лет.

Вечер прошел тихо, за приятными разговорами. Тут же на высоком стульчике сидел сын Зверева — маленький Максимка. Странно было смотреть на ребенка и знать, что проживет он ровно сто лет, что организует первый зоопарк в Алма-Ате, и потом всю жизнь будет заниматься любимым делом. Пока будущий зоопсихолог сидел за столом и размазывал кашу по тарелке, норовя запустить с ложки комок, как с катапульты.

— Слышал сегодня, что Болдырева перевод ждет, в столицу его прочат. В Санкт-Петербург, на какую должность, пока не ясно, но что в кабинет Его Императорского Величества — это точно, — рассказывал последние новости Дмитрий Иванович. — С одной стороны вроде бы повышение, а с другой не справился он с заданием, — и вздохнул.

— Что за задание? — не удержался я от вопроса.

— Восстановить горное производство, — ответил Зверев, и тут же сменил тему:

— Завтра пойдешь со мной метеостанцию проверять?

— Пойду, — ответил ему. — Но с большим удовольствием я бы с вами ходил на работу. Хочется посмотреть, что сейчас с горным производством на Алтае, какие месторождения уже разведаны, какие разработаны, а какие ждут своего часа.

— Вон как, — засмеялся Дмитрий Иванович, — чувствуется родовая хватка Рукавишниковых. А Реальное училище, значит, не подошло?

— Почему ж, я договорился, экстерном сдам за курс шестого класса и седьмого дополнительно, — спокойно ответил ему.

Мария Федоровна на минут отвлеклась от сына и заметила:

— Талантливый мальчик ты, Феденька, но слишком не перетрудись, готовясь, — и тут же к Максимке:

— За маму ложечку, за папу ложечку, — малыш плюнул кашей на слюнявчик и, поднял руки, положил ладошки на голову. Мать тут же заворковала:

— Гуси-гуси полетели на головку сели! — и снова: — Ложечку за маму, ложечку за папу…

Мне почему-то вспомнилась другая прибаутка, которая помогала накормить детей — моих собственных, в той, другой жизни — в таком вот нежном возрасте: «Летит, летит ракета, вокруг земного света, а в ней сидит Гагарин, советский русский парень!» — на слове «парень» ложка, которой изображал в тот момент ракету, должна была «влететь» в рот ребенку. Каша под эту прибаутку съедалась на ура.

Я поблагодарил за ужин и попросил разрешения подняться к себе.

В комнате горела керосиновая лампа, хотя еще было достаточно светло. Сел к столу, подтянул ближе альбомный лист и как-то сама рука потянулась к карандашам. Сначала просто бездумно чертил линии на листе, и сам не заметил, как они сложились в рисунок. Буквально через полчаса с белого листа на меня смотрел тот самый ряженый жандармский поручик. Жесткое лицо, аккуратная эспаньолка и усики, брови дугой и хитрый прищур глаз. Мальчик умеет рисовать, что ж, отлично. Видимо, память тела все-таки какая-никакая есть. Я взял портрет и спустился вниз.

— Дмитрий Иванович, передайте следователю Курилову. Портрет того ряженого, что выпустил каторжника и пристрелил его. И он же гувернантку зарезал. А вообще я, конечно, не имею права голоса в этом деле, но посоветовал бы начать с самого начала.

— Интересно, продолжай, — потребовал Зверев.

— Выяснить, кто такая эта Луиза Померло. По чьей рекомендации она получила место возле меня. С кем встречалась в Томске. И, в конце концов, кто отец ее ребенка, которым была беременна, — сказал я, не подумав, что могу смутить жену Зверева.

Она прикрыла ушки двухлетнему Максимке и, буквально в ужасе уставившись на меня, воскликнула:

— Феденька, тебе и слов-то таких знать не положено!

— Ну хоть не Федор Владимирович, — я улыбнулся, — и то уже хорошо. Спокойной ночи!

Когда шел к лестнице, услышал, как Дмитрий Иванович, разглядывая портрет, задумчиво произнес:

— А ведь я где-то видел этого человека…

На следующий день я спросил за завтраком Зверева:

— Дмитрий Иванович, вспомнили, где видели того жандармского поручика?

— Нет, Федя. Точно знаю, что во время учебы в Санкт-Петербурге, но вот где именно, и кто он — не помню. Уже всю голову сломал, — и он вздохнул, нахмурив высокий лоб.

— Так бывает, — проворковала Мария Федоровна. — Я вот тоже намедни куда-то кошель положила, а куда — не могла полдня вспомнить. А потом сам нашелся, и ведь лежал на фортепиано в гостиной, вот прямо на виду. Так и у тебя, тоже имя этого человека лежит, как мой кошелек, на самом виду, а глаз замылился на мелочах, и не видишь. Да и как ты вспомнишь, если у тебя в голове сплошные цифры и сводки? Вот небось, сколько пудов пшеницы по прошлому году собрали, ты сразу вспомнишь.

— Маруся, ты как всегда права, — Зверев улыбнулся супруге, погладил ее руку, и уверил меня:

— Я обязательно вспомню его имя. Ну что, Федор, ты со мной сегодня?

— Конечно! — я обрадовался.

Посетить метеорологическую станцию конца девятнадцатого века куда как интереснее, чем ходить с Марией Федоровной по рынку и магазинам. О предстоящих покупках она, кстати, сообщила сразу же, как только услышала о наших со Зверевым планах.

— Митенька, прежде чем идти с мальчиком в люди, его одеть надо прилично, — она глянула на меня оценивающе и, видимо, осталась недовольна. — Ну во что он одет? Старый крестьянский тулупчик, брюки большие, а подшить снять, так и переодеть ребенка не во что. И рубашек прикупить надо, я уж молчу про исподнее.

— До завтра не подождешь с покупками? — попытался отложить обновление моего гардероба Зверев.

— Нет, — сказала, как отрезала Мария Федоровна. — Сам-то вот в шапке ходишь, а у мальчика даже головного убора нет приличного. В Реальное училище ходили, так сквозь землю мне со стыда хотелось провалиться. Что уж Георгий Николаевич обо мне подумал, того даже представить не могу. Видел бы ты, как господин Антонов на его старый тулупчик смотрел!

И она закатила глаза, подняв руку к глазам, ладонью вверх, и закинув голову назад.

— Молчу-молчу, — Дмитрий Иванович поднял руки в защитном жесте — ладонями вперед. — Денег хватит на покупки, или добавить?

— Добавь, мало ли что. Тем более, скоро на заимку переезжать, с Горы в Барнаул не наездишься за каждой мелочью. Да и вдруг что-то случайное понадобится, — смилостивилась Мария Федоровна и, перестав сердиться, улыбнулась.

Улыбка ее была такой солнечной, что я невольно улыбнулся в ответ. Зверев тоже расцвел, но вспомнил о делах и нахмурился.

Он сунул руку в кармашек пиджака, достал часы, глянул на них и тут же вскочил.

— Опаздываю, — сообщил он.

Наклонившись, поцеловал жену, опять потрепал меня по волосам и быстро вышел.

— Мария Федоровна, мне бы подстричься, — попросил я. — Деньги у меня есть, — во-время вспомнил о своих двух медяках, — на парикмахера должно хватить.

— Да Бог с тобой, уж на стрижку-то найдем поди, — отмахнулась от меня Мария Федоровна. — Сейчас Феня придет, чтобы Максимушку с собой не тащить на холод, и сразу отправимся.

В детской, словно услышав, что о нем говорят, заплакал Максимка. Мария Федоровна тут же понеслась к сыну. Вернулась с ним на руках, воркуя над малышом:

— А кто у нас проснулся? А кого я сейчас кашкой кормить буду?

Я не стал составлять им компанию, взял заранее приготовленную миску с кашей и побежал на конюшню, кормить Волчка. Пес немного подрос, еще не подросток, но уже и не очень мелкий.

— Ко мне, — скомандовал я и похлопал себя по бедру.

Собаку надо дрессировать с самого нежного возраста. И в первую очередь, на рефлексах. Волчок подбежал, я погладил его, похвалил и только потом вывалил в миску еду.

Когда вернулся в дом, там уже хозяйничала Феня.

— А где Мария Федоровна? — поинтересовался я.

— Собирается. Да и ты не стой столбом, иди оденься, — распорядилась Феня.

Я мигом собрался. Действительно, брюки были длинноваты, подвернул, прежде чем заправить в сапоги. Тулуп, спасибо Никифору конечно, но тоже оставлял желать лучшего. Клим его, скорее всего, уже после Акима донашивал.

Вышла Мария Федоровна в лисьей шубке, крытой шелковой тканью. На голове небольшая лисья шапочка, поверх которой повязана тонкая ажурная косынка из козьей шерсти.

«Оренбургский пуховый платок», — вспомнилась мне строчка из песни Зыкиной и я вздохнул. Когда еще эта песня будет написана? Я этого, уж точно, не узнаю. Хотя… может быть, доживу еще раз до тех времен? Посмотрим.

Первым делом мы отправились в Пассаж Полякова. Вот уж не знал, что так раньше назывался… (йолки, сейчас называется!) такой привычный мне в двадцать первом веке Красный магазин. Один из самых дорогих, кстати, в Барнауле далекого будущего.

Ходили по рядам, к нам то и дело подбегали приказчики с возгласами:

— Мадам, сейчас мы оденем вашего мальчика по самой последней парижской моде…

Я ухмылялся: реклама — двигатель торговли. Так было во все времена. Заметив мой хитрый взгляд, один из приказчиков усмехнулся:

— Не похвалишь — не продашь, — сказал он и снял с вешалки несколько рубах — что-то среднее между блузой и форменной гимнастеркой. — Мадам, обратите внимание, фасон удобный, ткань не маркая, при желании подойдет для гимназии, если другой формы там не установлено.

Уже очень скоро я замаялся примерять одежду. Но домой шел в новеньком заячьем нагольном тулупчике — что-то вроде современной мне дубленки. Еще Мария Федоровна купила для меня недорогую поддевку, подбитую ватой — на весну. С удивлением узнал, что длинный, до середины бедра, пиджак назывался пальто. Когда она оправила меня примерить форму гимназиста, я возмутился. Но Мария Федоровна не стала слушать мои протесты и на возражения только отмахнулась:

— В любом случае будешь таким, как все.

— Мария Федоровна, дорогая моя, — совсем не по-детски возразил я, — вырасту ведь к осени, придется новую покупать.

Но она была непреклонна в своем рвении сделать меня «приличным». Я еще в прошлой жизни раз и навсегда решил для себя: никогда нельзя спорить с женщиной во время совершения покупок. Поэтому смирился и просто молча ходил за ней по рядам, меж прилавков и стоек. Заходил в примерочные, наряжался в выбранную ею одежду и показывался ей для оценки.

Наконец, наш поход по магазину, подошел к концу.

— Мадам, специально для вас доставка до дому, — рассыпался в благодарности приказчик, довольно пощипывая закрученные вверх тонкие усики. — Все за счет заведения…

Домой вернулись на извозчике. Выезд у Зверевых был, но своих жеребцов Дмитрий Иванович никому не доверял, и конюха не держал.

Когда приехали, покупки уже доставили в дом. Феня сложила свертки и пакеты на диване в гостиной. Максим, стоя рядом, пытался разорвать серую магазинную бумагу.

— Мама-мама! — воскликнул он, когда мы вошли.

— Говорить никак не хочет, — пожаловалась мне Мария Федоровна. — Только и скажет, что мама и тятя. Еще Штильке зовет — лёлька.

Не знаю, как в других губерниях Российской Империи, но на Алтае крестных называли «Лёлька». Объяснить, почему именно «Лёлька», мне это никто так и не смог, хотя я уже в двадцать первом веке слышал подобное обращение в деревнях.

Мария Федоровна подняла ребенка с пола, прижала к груди и поцеловала в макушку.

— Уж беспокоиться начала, думаю, что врачам надо показать, столичным, вдруг с умом у Максимушки какие сложности, — и она моргнула раз, другой, прогоняя навернувшиеся слезы.

— Мария Федоровна, хотите историю расскажу? — и, не дожидаясь ответа, начал:

— У хороших родителей рос сын. До пяти лет слова не произнес. Что уж бедные не делали, к каким врачам не возили. И вдруг, как пять лет исполнилось, ребенок сказал свои первые слова…

— И какие-же⁈ — Феня, подошедшая забрать ребенка из рук хозяйки, посмотрела на меня с интересом.

— Попросил соль, — я сделал паузу. — Так и сказал: «Солонку подайте, не солено».

— Вот как? — удивилась Мария Федоровна. — А почему он раньше не разговаривал?

— Так вот родители его о том же спросили. А мальчик ответил, мол, потому и молчал, что раньше жаловаться не на что было.

Феня расхохоталась, придерживая Максимку одной рукой, а ладонью второй руки хлопала по боку.

— Ой, не могу, жаловаться не на что было… ой, своему расскажу, со смеху помрет! — просипела она сквозь смех.

Мария Федоровна тоже развеселилась, рассмеялась, а я, подождав, пока их веселье утихнет, добавил:

— Поговорка такая есть: не буди лихо, лихо, пока спит тихо. Я понимаю, когда пятилетний лоб молчит — это проблема. А вашему-то два года всего. Что волноваться раньше времени?

Ответ меня умилил до глубины души:

— Я же мать, — сказала она, и я только закатил глаза.

Какие ассоциации у меня с этой фразой, ставшей в будущем крылатой, можно было понять.

— Вырастет, ученым будет, а хотите, чтобы дело быстрее пошло, кошку ему заведите, что ли? — предложил я. — Или еще какую животину домашнюю. Серьезно, быстрее заговорит, и со здоровьем проблем не будет.

— И откуда ты все это знаешь? — спросила Мария Федоровна, впрочем, ответа, как это обычно с ней было, совсем не ожидая. — Вот скоро на заимку поедем, там и белки, и зайцы.

— Не то все, отмахнулся я. — Тут надо чтобы зверь рядом был, так сказать, в свободном доступе. Чтобы ребенок мог потискать, погладить, — заметил я и поспешил сменить тему. — Я к Штильке хочу сходить, в библиотеку записаться. Дмитрий Иванович еще вчера рекомендовал.

— Сам справишься? — тут же забеспокоилась Мария Федоровна.

Я молча кивнул.

Этой девочке вряд ли больше двадцати пяти лет, и она мне — согласно моего реального возраста — годится во внучки.

Смогу ли я самостоятельно записаться в библиотеку? Здесь вообще не может быть никаких проблем…

Вернулся со стопкой книг в руках и сразу засел за чтение. Просмотрел сборник алгебраических задач для старших классов средних учебных заведений в авторстве Базанова и Неймарка. В принципе, только освежить в памяти. То же и с геометрией, и с физикой. Физика, кстати, была понятной и простой, по сравнению с той, которую учил когда-то. А вот учебники истории надолго привлекли внимание. Прочел быстро, буквально к вечеру, оба. Автор одного — Илловайский, второго — Сергей Соловьев, оба автора прославленные российские историки.

Признаться, был удивлен.

Во-первых, четкий, красивый русский язык, без лишней воды и канцелярита. Во-вторых, взгляд на историю России сильно отличался от советских и постсоветских изложений исторических фактов. Не сильно, но все же.

Эти книги рекомендовал Штильке, поглаживая длинную, окладистую бороду.

— Пожалуйста, не читайте Трачевского, Острогорского или Полубояринова, если хотите иметь представление о реальных исторических фактах и, что самое главное, тенденцию уловить, и развитие, — посоветовал он мне. — А очень скоро я ожидаю краткое пособие по Русской истории… Под авторством Ключевского Василия Осиповича. Этот учебник должен прочесть каждый развивающийся ум…

Учебники по естественной истории — зоологии, биологии, ботанике — только слегка пролистал. В них для меня нет ничего нового. Хотя в руках держать их было приятно — изданы на хорошей бумаге, с отличными цветными вкладками.

А вот учебник французского меня удивил: оказалось, что я спокойно читаю. И довольно бегло. Попробовал вслух — получилось вроде бы неплохо.

— Федор, у тебя прямо-таки парижский прононс, — заметила Мария Федоровна.

Я, увлеченный чтением, не слышал, как она вошла. В руках стопка купленной одежды.

— Я сложу в комод, — сообщила она. — А так-то пришла позвать тебя на обед. Ты так увлекся учебой, что не услышал приглашения к столу.

Спустился вниз и, почувствовав густой мясной аромат, понял, как сильно проголодался. Отдал должное и гороховому супу со свиными ребрышками, и кулебякам, которыми вчера грозилась Феня, а сегодня напекла целый противень.

Косточки собрал и бегом в конюшню. К Волчку. После — снова за книги.

Вечером, уже после ужина, подошел к фортепиано. Открыл крышку и ударил одну клавишу, другую. Я раньше никогда не музицировал. Вообще-то любил хорошую песню, как без этого в экспедициях, но не более. Даже на гитаре не играл. Но в филармонию ходил часто, сначала с супругой, потом втянулся, почувствовал музыку. Сейчас как-то само получилось. Звуки сложились в мелодию и я с удивлением понял, что наигрываю произведение Клода Дебюсси.

Подумал, что, если я пользуюсь навыками и знаниями этого ребенка, такими, как способность к рисованию, то почему с музыкой должно быть иначе? Какая-никакая, а все-таки память тела. Хотя, я бы предпочел знание восточных единоборств. Учитывая, сколько нападений пришлось пережить в этом времени, было бы совсем не лишним.

Отодвинул стул, сел и, расслабившись, закрыл глаза. Пальцы будто сами порхали по клавишам.

Когда закончил, замер, все еще витая в звуках. Наконец, закрыл крышку инструмента и только тогда раздались аплодисменты за моей спиной. Я повернулся и отвесил шутовской поклон хозяевам.

— «Лунный свет» Дебюсси — одна из сложнейших для исполнителя вещей, — перестав хлопать, отметил Зверев. — А ты сыграл без нот, по памяти. Кажется, я начинаю понимать, почему ты раньше казался всем не от мира сего… — Дмитрий Иванович задумчиво посмотрел на меня и тихо добавил:

— Боюсь, Ивана Васильевича не обрадует твое пристрастие к музыке…

Я не стал поддерживать тему, не стал спрашивать, почему не понравится. Пусть Рукавишниковы сами разбираются со своими «тараканами» в голове, меня это касается очень опосредованно. Но вопросов к Звереву было много, и они только копились.

— Дмитрий Иванович, расскажите мне о Ядринцеве, — попросил его.

— О Николае Михайловиче?.. — Зверев помолчал. — Великий был человек. Так-то я приехал сюда на его место, уже после смерти — начальником статистического отдела Алтайского горного округа. Но с самим Ядринцевым встречался в Санкт-Петербурге. Что именно ты о нем хочешь узнать?

— Расскажите о материалах его Монгольской экспедиции. Их можно как-то получить? — я даже затаил дыхание, ожидая ответа.

— Все его бумаги хранятся у нас. В архивах Главного управления округа. Их и не разбирали толком. Если есть желание, можешь заняться. Я похлопочу. Боголюбская — последняя любовь Ядринцева и его несостоявшаяся жена — так она забрала только личную переписку, не более того. А монгольская экспедиция очень интересна. Мистика, да и только. Меня один из рассказов Николая Михайловича поразил просто.

— Поделитесь? — попросил его.

— Конечно. Дело в Восточном Туркестане было, в Кашгарии. Ну или в Синьдзяне, если брать китайское название местности. Как раз после того, как нашли Каракорум — столицу Чингизхана. Так вот, встретили там русских людей. Целый караван, причем и телеги, и упряжь, и одежда — по всему судя, наши люди. Увидели экспедицию Ядринцева, русскую речь услышали — тут же, кинулись в ноги и, что бы ты думал, спрашивают?

— Дорогу в Беловодье? — предположил я.

— Кабы так, то и не удивительно было, так нет. Дорогу до Барнаула пытали. Рассказали, что ехали по степи, потом решили путь сократить в предгорьях, сквозь горное ущелье проехать, а выехали — вокруг пустыня и китайцы с уйгурами. На полторы тысячи верст мимо Барнаула промахнулись, а как так случилось — непонятно.

— А Ядринцев что об этом думал? — я подался вперед и едва не упал со стула.

— Что думал? А что можно думать о непознанном? Познать хотел. С их слов карту составил, где они ехали, в какое ущелье свернули. Так-то помог людям на Родину вернуться, до Бухтармы проводил, дальше уж сами добирались, оттуда до Барнаула рукой подать. А Ядринцев все собирался поехать, отыскать то ущелье, да что-то случилось с ним. Как будто сломался. В аккурат перед поездкой. Как наши говорят, порчу навели. Вмиг потускнел, постарел и в глазах темнота. Странная смерть, — она замолчал и добавил:

— Не похоже на самоубивство…

Я тоже молчал. К Звереву подковылял сынишка. Он поднял малыша на колени, и слегка подбрасывая вверх, речитативом проговорил:

— По горкам, по горкам, по гладенькой дорожке, в ямку — бух!

Максимка громко смеялся, а я думал, что некоторые потешки не меняются веками…

В комнату влетела Феня.

— Дмитрий Иванович, там к вам посыльный. От господина Болдырева. С сообщениями, — шумно дыша, сообщила она. — И еще с телеграфу посыльный. Срочная говорит. Молния. Из самой столицы.

Телеграмма была от моего деда. Сообщал, что выезжает из Санкт-Петербурга в середине апреля.

И Мария Федоровна, и Феня тут же заохали, закидались:

— Надо чистоту навести, чтобы сверкало все…

— И серебро начистить…

— Побелку свежую сделать…

— Постель, простыни накрахмалить…

— И шторы, шторы-то сменить бы…

— Да тише вы, устроили панику! — прикрикнул на них Зверев. — Сказано же, еще через месяц только выезжает.

И схватив мечущуюся супругу за руки, остановил ее и усадил в кресло.

— Ну тихо, Маруся, тихо. Не съест он тебя, — успокаивал жену.

Мария Федоровна всхлипнула:

— А мне все кажется, что съест, такой лютый человек, что со страху помереть готова.

Я подумал: «Да, интересный мне достался „дедушка“, что его так боятся?», но продолжал слушать внимательно, ведь там еще посыльный от Болдырева, интересно, а с чем он пожаловал?

Оказалось, что повод для отправки человека с известием был совершенно невинным. Посыльный от начальника Алтайского горного округа господина Болдырева просто передал приглашение на званый вечер, который решили совместить с заседанием общества любителей исследования Алтая.

Мария Ивановна, услышав о званом вечере, скривилась.

— Митенька, мне там обязательно быть? Давай я больной скажусь, не хочу видеть этих надутых индюков. — Она поднесла руку ко лбу, эдаким театральным жестом — ладонью вверх на слегка запрокинутую голову. — Ах, опять эти заумные разговоры, скучные доклады. А их жены, которые делают вид, что им это интересно? А сами-то носом клюют, засыпают. Я бы лучше на бал городского головы сходила, там и танцы, и весело, и кавалеры галантные и не скучные.

— Будет тебе бал, Марусенька, но летом. Не хочешь — не неволю, схожу сам. Вон, Федора с собой возьму, — и он вопросительно посмотрел на меня:

— Составишь компанию?

— Конечно, — ответил я. — Самому интересно будет послушать.

На следующий вечер я, наряженный Марией Федоровной, лично наблюдавшей за моими сборами, во все новое, отправился с Дмитрием Ивановичем к начальнику Алтайского горного округа.

Дом этот я знал слишком хорошо. В мое время проспект, на котором он находился, называют Ленинским проспектом. Сейчас эта широкая улица называется Московским проспектом. Дом сейчас оштукатурен и побелен, но цвет все равно сероватый, блеклый. Вокруг небольшой палисадничек, невысокий дощатый забор отделяет дом от проезжей части Московского проспекта.

Нет еще ни намека на пристроенные позже фронтон и балкон, с которого в тысяча девятьсот двадцать восьмом году выступал товарищ Сталин. На самом деле никто в Барнауле не мог точно сказать, действительно ли Сталин приезжал или же это очередная городская легенда?..

Вообще легенд с этим домом было связано много. Он был первым кирпичным зданием, построенном в Барнауле, еще в восемнадцатом веке. Тогда дом был одноэтажным, а в подвале находились тюремные камеры. Позже, уже в начале девятнадцатого, надстроили еще один этаж.

Одна только Голубая дама чего стоила! Согласно легенде, она была женой декабриста, сосланного на Алтай. Дочь богатея, поехавшая в ссылку за своим мужем. Ее схватили на балу, когда она пыталась выстрелить в начальника Алтайского горного округа. Дама была просто нереально красивой — опять-таки, согласно легенде. Одета в роскошное голубое платье, голубые туфельки, на руке небольшая сумочка для списка партнеров в танцах и карандаша. Ее схватили, когда она выхватила из сумочки небольшой дамский пистолет. Дальше — седьмая камера в подвале. И по легенде Голубая дама там и умерла при таинственных обстоятельствах. По одной версии, она повесилась, а по другой ее якобы замуровали в подвале. Но «страшилки» с участием Голубой дамы с завидной регулярностью становились темой городских сплетен. То ее ночные сторожа видели, то засидевшийся вечером за работой чиновник городского исполкома в советское время. То, якобы, видели в палисаднике, сидящей на скамейке. Я в это все не верил. Но сами подвалы были мне интересны.

В своей прошлой жизни был в этом здании, когда оценивали состояние фундамента после одного из редких землетрясений на Алтае. Но выяснилось, что с грунтом и с фундаментом все нормально, просто при проведении ремонта гранитные кубы, лежавшие в основании фундамента здания, были просверлены для проведения коммуникаций. Что, собственно, привело к затоплению подвала грунтовыми водами.

Тогда мне не удалось осмотреть подвал полностью. Его много раз перепланировали, аутентичными оставались только несущие стены. Здесь было и бомбоубежище, и склады, и одно время даже устроили гардероб.

Сейчас я прошел за Зверевым в просторный холл, снял пальто и поднялся по высокой лестнице.

Собрание да, действительно скучное, в этом я готов был согласиться с Марией Федоровной уже через пять минут вступительной речи. Ее произносил сам начальник округа Болдырев, осанистый, красивый мужчина. Широкая борода немного скрадывала полные щеки, залысины делали высоким лоб, а тугой пояс, как подозреваю, стягивавший стан начальника, не давал выпятиться животу и помогал держать осанку. Говорил он витиевато, с множеством метафор и цитат. Уже на пятой минуте некоторые, особенно не очень молодые члены «клуба по историческим интересам» начали зевать.

До меня не было никому дела. Я сидел у самого края длинного стола, недалеко от высокого окна на приставном стуле. Смотрел на Московский проспект, на сани. Проезжающие по нему, на Епархиальное управление по другую сторону проспекта.

Историки спорили, причем, на мой взгляд, по такому ничтожному вопросу, что просто диву дался: как проводить перепись крестьянских и переселенческих хозяйств, учитывать ли домашнюю птицу, и если да, то куда относить водоплавающих птиц?

Я тихо встал и незаметно скользнул за портьеру, думая добраться до двери, до которой было два шага. Но крепкая рука сжала мой локоть и тут же шепоток на ухо: «Тихо, пошли что покажу».

Надо же, мой недавний знакомец Краснов нарисовался!

— Андрей Андреевич, руку уберите, — так же тихо сказал ему и с силой надавил на точку между его большим и указательным пальцами.

Краснов взвыл, но пальцы разжал. Я проскользнул мимо него к дверям. Сбежал по лестнице и как-то промахнулся мимо площадки холла. В подвал вбежал по инерции.

Остановился в длинном сводчатом коридоре, отдышаться. Здесь меня и нагнал чиновник особых поручений. Свет откуда-то из-под потолка падал лучом на его перекошенное лицо. И перекосило его не только от злости. Примерно такой же была гримаса на лице Марфы, когда она обирала в лесу Луизу Померло. Вот только у меня нет ничего интересного для этого человека.

Я подождал, пока он подойдет ближе, и прямо спросил:

— Что вы от меня хотите? Жду четкого ответа.

— А ты не так прост, Федор Рукавишников, — заметил Краснов, потирая кисть руки. — Откуда про болевые точки знаешь?

— От верблюда, — ответил грубо, но я намеренно нарывался на скандал, даже больше — старался вывести этого хлыща из равновесия.

Человек в гневе говорит много лишнего. В то же время пожалел, что не надел кулон, сейчас бы цвет эмоций этого чиновника по особым поручениям многое мог бы объяснить. Но при Марии Федоровне, крутившейся в комнате, когда я собирался, не рискнул достать амулет из комода.

— Хорошо, давай начистоту, — вместо того, чтобы разозлиться, Краснов вдруг успокоился. — Мне нужен тот кулон с красным камнем, который, я это знаю, находится при тебе. Я готов заплатить. Смотри, ты столько денег никогда в руках не держал.

— Сударь, — я рассмеялся, — вы предлагаете деньги наследнику богатейшего состояния? Мелко, — фыркнул и демонстративно сунул руки в карманы.

— А если я тебя сейчас здесь пристрелю? Или поверну голову в обратную сторону и скажу, что так и было? — он состроил страшную рожу. — Щенок, — затягивая звук «Щ», прошипел он, — отдай мне камень!

— Стрелять не советую. Тут такая акустика, что выстрел будет слышен в каждом уголке дома. Сбежать точно не успеете, — я медленно пятился, в любой момент готовый сорваться с места, он так же медленно подступал ко мне.

Наконец, нервы сдали и Краснов рванулся вперед. Я припустил по коридору и, увидев приоткрытую дверь в одну из старых камер, юркнул туда.

Тут же раздался стук каблучков и легкий шелест платья. А вот топот моего преследователя, напротив, стих внезапно, будто его стерли. И тут же падение тела. Я уловил нежный аромат сирени, очень тонкую, почти невесомую ноту в холодном аромате женских духов. Отпрянув, вжался в самый темный угол камеры.

Сквозь неплотно прикрытую дверь просочилось голубое сияние и по камере прошла Дама в голубом. Я агностик, и в приведения не верю. Поэтому спокойно смотрел, как через камеру проплыла полупрозрачная фигура в голубом цвете. Это был просто сгусток света, чуть плотнее воздуха. Неудивительно, что это явление принимают за умершую здесь жену декабриста — у страха, как всем известно, глаза велики. Сгусток (привидение?) проплыл через камеру и прошел сквозь стену. Теперь точно будет новый всплеск слухов. Почему-то вспомнилось, что Голубая дама обычно появляется перед серьезными катаклизмами. Так, по крайней мере, утверждали многочисленные «свидетели» на протяжении ста с лишним лет. Якобы ее видят перед смертями правителей, перед войной, перед эпидемией и перед землетрясением. Кстати, где-то читал, что незадолго до страшного пожара, когда огонь буквально слизнул за день почти весь город, Голубая дама показывалась особенно часто.

Я вышел из своего убежища, отряхнулся и осторожно выглянул в щель между краем дверного полотна и косяком. В коридоре лежало тело моего недавнего преследователя.

Выскользнул в коридор, подошел ближе, потрогал на шее пульс. Живой. Я надавил ладонями на грудь раз, другой, третий…

Наконец, он закашлялся и задышал — быстро, поверхностно. И только потом открыл глаза.

— Ты… видел ее?.. — прошептал Краснов.

— Не только видел, но и разговаривал, — ответил ему. — Дама в голубом сказала, что полюбила тебя за твою красоту, и теперь всегда рядом будет.

Я пошутил, каюсь, не совсем этично, но честное слово, не думал, что парень снова отключится. Вздохнул и пошел звать на помощь.

Когда швейцар спустился в подвал и вывел в вестибюль чиновника, я не удержался, присвистнул: в волосах Краснова появилась седая прядь, которой еще десять минут назад не было и в помине.

— Андрей Андреевич, — тихо произнес я, когда швейцар устроил несчастного в кресле и побежал за водой. — Вы не рискуйте больше так. Нет у меня камня. Даже не знаю, о чем вы.

Краснов посмотрела на меня мутным взглядом, и ничего не ответил.

Пока вокруг Краснова суетился швейцар, я быстро вернулся в подвал.

В ту самую камеру, сквозь которую прошла пресловутая «Голубая дама». Подошел к стене, внимательно осмотрел ее и только потом начал нажимать на углубления и выпуклости. И совсем не удивился когда часть стены отъехала в сторону.

Я вошел в следующее помещение и замер. Картина, представшая моим глазам, была из области очевидного, но, тем не менее, совершенно невероятного. Этого просто не могло быть!

Я замер, буквально впитывая открывшуюся мне картину, отрешился от всего, когда вдруг над самым ухом раздались слова:

— Нравится?

И на плечо легла чья-то крепкая ладонь.

Поднял голову и посмотрел вверх. Зверев стоял рядом, на лице написано такое гордое удовольствие, что я невольно улыбнулся.

— Нравится, — ответил ему. — Похоже на сказку.

— Это и есть сказка. О будущем, — он подтолкнул меня вперед и подбодрил:

— Не бойся.

Я и не боялся. Просто несколько растерялся от того, что подвалы, соединяющие три здания вокруг Демидовской площади, оказались реальным фактом, а не очередной городской легендой.

Мы прошли в просторный зал, где стояло несколько опутанных проводами приборов. Приборы окружала система зеркал, над которыми, словно корона, была установлена большая линза. Именно над ней образовалось то голубоватое свечение, которое суеверный Краснов принял за приведение. Звук, сопровождающий работу приборов действительно напоминал легкий стук женских каблучков. Приборы потрескивали, но не гудели, никаких стучащих деталей, никаких горящих топок и запаха дыма.

К нам подошел человек и, поздоровавшись со Зверевым за руку, поинтересовался:

— Смена пот-траст-тает?

— Как-то так, — Зверев не сводил взгляда с работающего агрегата, назначения которого я пока не мог разгадать. — Федор, познакомься, Фердинанд Егорович Засс.

Я пожал руку пожилому, бородатому человеку. Я о нем читал, и много. Врач, ботаник, инспектор медицинской части Алтайского горного округа. Именно он основал метеостанцию в Барнауле — ту самую, на которую я не попал из-за похода по магазинам.

— О, молот-той тшелоф-фек, — говорил Засс с сильным немецким акцентом, — прохот-тить ф кос-сть-йи!

— Фердинанд Егорович здесь проводит оптические опыты, — пояснил мне Зверев. — Господин Болдырев великодушно разрешил разместить в подвалах лабораторию для опытов. Оборудование самое наилучшее доставлено. Со всего мира, между прочем.

— Тшаль, от-шень тшаль-ко, тшто саф-фоты ф-сье, — Засс вздохнул, но, видимо, успокоившись, стал говорить более связно. По крайней мере акцент почти пропал.

— Сют-та фсе прип-поры сфезли, когда лаборат-тории закрыли, — пояснил он и поманил меня за собой.

Я прошел следом, рассматривая приборы, которые в моей прошлой жизни могли бы составить честь любому музею. Я узнал однонитный магнитометр, двунитный магнитометр, светильники разной мощности, к моему удивлению, с электрическими лампами. Тут же сложенные треножники разных размеров. Удивился, увидев ртутный выпрямитель Теслы, который сверкал небольшими молниями.

— Обидно за нашу науку, — Зверев вздохнул. — Барнаул — это ведь сердце горных технологий. Самые передовые. Самые новые. Все здесь было сосредоточено. Умнейшие люди работали. И что? Росчерк пера Государя Императора — и все псу под хвост. На месте сереброплавильного завода сделали лесопилку, — Дмитрий Иванович махнул рукой в сторону темного коридора с левой стороны. — Вон, коридор до сих пор остался. Отсюда на кабинетский лесопильный завод пройти можно.

Я мысленно присвистнул: это километра два, не меньше. Нет, я слышал, что такой тоннель существует, но найти его в переплетении старых ходов и фундаментов, оставшихся после «великого пожара», в мое время было нереально. Да и не нужны они были никому, по большому счету. Гражданская война, потом восстановление. Население поменялось практически на сто процентов. Дальше Великая Отечественная и наплыв эвакуированных и переселенных из Европейской части России. Дальше тяжелые послевоенные годы, застой, целина. И — вишенкой на торте перестройка.

— А когда это все было построено? — спросил Зверева. — И, главное, с какой целью?

— А вот этого никто не знает. Есть отчеты и примерные планы, но они очень примерные. Вроде бы указано, что начал строить еще Андреас Беэр, первый начальник Колывано-Воскресенских заводов. Но я читал его записи, и он ясно указывает, что только расчищал старые ходы. Даже представить сейчас странно, что кто-то в этом диком краю, еще до прихода Ермака, такие города строил… — Он повернул назад и, проходя мимо Засса, предупредил его:

— Фердинанд Егорович, вы бы закрывали замки, а то свет от ваших опытов разносится по подвалам.

— О, неп-польшой шаровой молний! — радостно сообщил Засс.

Я рассмеялся, вспомнив «Щелкунчика»:

— Вы как доктор Дроссельмайер!

— О, вы есть любить Гофман? — восхитился старый немец.

Я улыбнулся, но рассказывать о том, что просто обожал смотреть мультфильм со своими детьми, когда те были совсем мелкими, естественно не стал.

Вышли со Зверевым в подвал, по коридору в обратную сторону от той, через которую я попал сюда, убегая от Краснова. Еще одна лестница, поднявшись по которой, мы попали на кухню. С кухни вышли на задний двор и, через сад, вернулись к парадному крыльцу.

Уже когда ехали назад, Зверев произнес задумчиво и тихо, будто и не мне вовсе:

— Вот так-то, Федор, живем на нашей земле-матушке, и не знаем, кто жил на ней до нас, после кого она нам досталась. Столько загадок, столько тайн в нашей Сибири…

Я не стал отвечать, вопрос риторический. Но был впечатлен подвалами под Демидовской площадью. Даже на вскидку было видно, что кладка древняя, не меньше тысячи лет камню, из которого сложены стены и своды подвалов. Хотя… с Голубой Дамой получилось забавно. Признаюсь, мне легенда о несчастной, замученной в застенках, красавице нравилась больше, но — суеверия, они и в Африке суеверия. Все оказалось куда проще — голубое свечение всего лишь следствие опытов старого немца.

Следующие дни были спокойными. Жизнь потихоньку входила в колею. Я привыкал к этому времени. Все меньше слов из двадцать первого века проскальзывало в речи, ошибался тоже с каждым днем все меньше и меньше. Как-то спокойно жил без гаджетов, не вспоминал о телевизоре и интернете. Зато много читал, благо, доступ к книгам был свободный. Первое время при чтении и письме запинался на твердых знаках и словах, непривычных для человека двадцать первого века. Но и это прошло.

Благо, к книгам доступ был свободный. Готовился к экзаменам, даже два уже сдал — французский и немецкий. Несколько раз встречался с Фердинандом Егоровичем у Штильке — немец был частым посетителем библиотеки. И тогда с удовольствием слушал их споры. Засс горячился, бурно жестикулировал и повышал голос, доказывая свою правоту. А Штильке, подозреваю, что только из желания поспорить, парадоксальными аргументами опровергал выдвинутые немцем гипотезы, со спокойной хитрецой разбивая их в пух и прах. Спорили они, в основном о политике и оба замолкали, стоило кому-нибудь войти в библиотеку. И я из понимал, охранка обычно не церемонилась, и разбираться, что предмет спора не реальное действие, а теоретические построения, не стала бы.

С другой стороны в провинциальном городе, тем более в Сибири, вряд ли последовали бы радикальные меры, но на заметку бы спорщиков точно взяли.

Так, незаметно, подошла весна. Стаял снег и улицы превратились в бурлящие потоки воды. Впрочем, это я и по своей прошло жизни помню — ливневка не справлялась с талыми водами. Автомобили ехали по дверцы в воде, перейти тот же Павловский тракт во многих местах было нереально. Это в две тысячи двадцать пятом.

Что удивляло, в конце девятнадцатого века в Барнауле была продуманная система отвода талых и дождевых вод. Деревянные тротуары вдоль заборов скрывали настоящие арыки, в которых шумела вода. Но все равно, город местами походил на большое болото.

На Набержной улице, в будущем — улица Ползунова, долго стояла невероятно большая и глубокая лужа. Даже когда под майским солнышком остальные улицы уже просохли и на газонах росла трава, здесь был разлив. По берегам лужи целый день стояли извозчики и за пятак подвозили к затопленным домам. Многие обыватели, жалея денег, строили переходы по луже вдоль домов. Бросали кирпичи, поверх них доски и, держась за стены домов и заборы, осторожно переступая и балансируя, шли до нужной калитки. Особо рисковые тем же манером переправлялись на другую строну улицы. За ними, затаив дыхание, наблюдали с пролеток «болельщики». И если нога соскальзывала и пешеход оказывался по колено в жидкой грязи, то сразу раздавался многоголосый радостный крик:

— Что, дядя, пожалел пятак!..

— Скряга, порядился б, я бы тебя за три копейки перевез…

— Тетенька, да куда ж вы через лужу то? Доска ж не выдержит, поди все восемь пудов наела то на бока⁈.

И громкий, дружный смех. Хотя над чужой бедой смеяться — большой грех, а уж деньги на ней делать, тем более. Но — что было, то было.

— Пропаду на вас нет, варнаки! Шкуродеры окаянные! — грозили кулаками ржущим мужикам «пострадавшие» и дальше либо возвращались — уже по луже, наплевав на мостки — домой, мыться и сушиться. Либо просились в пролетку, в чем им отказывали с большим удовольствием и издевкой:

— Ни-иии, ты ж мне увазюкаешь тут все, изгваздаешь так, что на Обь ехать придется, отмывать после тебя. Сразу бы звал, за пятак бы подвез, а сейчас и за рупь не повезу.

Я часто становился свидетелем таких казусов. Посмеивался — историческая лужа! Почти теми же словами в будущем ее опишет максим Зверев, вспоминая о своем детстве. И точно так же в две тысячи двадцать пятом году таксисты будут подкалывать пешеходов, предлагая за полтинник перевезти на другую сторону улицы.

Мне, маленькому и легкому, перебежать по досочкам было проще всего. И Феня, женщина корпулентная, в теле, посылала меня по утрам на рынок. Обычно брал с собой Волчка и лужу старался обходить по другим улицам. Первый раз, не подумав, привычно пошел по жердочкам, но мой уже довольно подросших четвероногий друг устроил такое радостное купание, что забрызгал и меня с ног до головы, и еще пару случайных прохожих. Едва выловил его, кое-как поднял на руки. Этот хитрец тут же облизал мне лицо и попытался продолжить водные процедуры.

Когда вернулись домой, Феня долго ругалась, но тут же растопила баню и затолкала меня мыться. Волчка я потом полил теплой водой, кое-как отмыв от грязи и вытер старой дерюжкой. Но больше таких «заплывов» не позволял ему делать. Зверев принес мне ошейник и поводок, и я сначала по двору приучал собаку ходить рядом, угощая кусочком мяса каждый раз, когда ему удавалось сдержаться и не кинуться за кошкой, шмыгнувшей по двору или за воробьями, устроившими возню прямо перед носом. Брать с собой на рынок стал уже ближе к концу апреля — началу мая. Социализировать собаку просто необходимо. Все-таки зверь из него вырастет серьезный, килограммов под семьдесят-восемьдесят, не меньше.

Рынок немного напоминал мне о моей прошлой жизни в этом городе. Располагался на том же месте, где и в будущем, и название было тем же: «Старый базар». Крытые павильоны — сейчас они почему-то назывались балаганами, так же стояли в центре базара. Всего их шесть штук. Вокруг лавки купцов помельче, за ними лотки торговцев и ремесленников, и совсем по краю телеги крестьян, приехавших из деревень с мясом, яйцом, молочными продуктами и прочими «крестьянскими» деликатесами.

Я обычно брал яйца, просил налить бидон молока — литра три, не больше, по надобности брал утку или курицу. Мимо рыбаков проходил без покупок, хотя улов иной раз просто поражал. Щуки гигантские просто, я и не знал, что могут вырасти до таких размеров.

— Щука матерая, подходи, покупай! Пасть, что у твоего крокодила, — нахваливал свой улов рыбак.

Один раз просто замер возле пятиметрового сома, чей хвост свешивался с телеги. Сома покупали бойко. Здоровый мужик топором отделял кусок, бросал покупателю в корзину и спрашивал следующего:

— Сколько вам отрубить, хозяюшка?..

Мимо рыбного ряда проходил специально, чтобы воспитывать Волчка. Ему то и дело пытались кинуть подачку, то рыбий хвост, то рыбью голову. Команду «Фу» учили с ним жестко. Хорошая собака не должна брать еду из чужих рук. И когда он понимал, что от него требуется, я уже своей рукой давал ему кусочек мяса или рыбы. Для собачьего лакомства Феня сшила мне специальных холщовый мешочек, чтобы, как она выразилась, «вся одежда чем попало не провонялась».

В один из таких дней я, проходя мимо телег, на которых визжали поросята, кудахтали куры и шипели гуси, вдруг услышал:

— Федя!

Меня окликнули веселым девичьим голосом и, обернувшись, я увидел Настю.

— О, а ты тут как? — спросил я и осмотрел девочку с головы до ног. Она подросла, бархатная жакетка обтягивала уже совсем не плоскую грудь. На попышневших бедрах пестрая, как у цыгански, юбка не доходила до земли, оставляя открытыми лодыжки. На ногах крепкие ботинки — новые. Голова повязана узорчатым платком, толстая пшеничная коса перекинута через плечо. Лента в косе атласная, синяя.

— Смотри! — и девочка, расстегнув пуговицу жакетки, достала цепочку, на которой вместо медальона была монета.

— Твой рубль, говорила же, мониста сделаю, — она улыбнулась. — на память. Ой какой ты хороший вырос! — присела рядом с Волчком и попыталась его погладить.

— Не надо, — я не успел остановить ее, как Волчок тихо зарычал и щелкнул зубами.

Рядом с ладонью, как я понимал своего пса, скорее для порядка. Но этого хватило, чтобы Настя, отдернув руку, вскочила на ноги.

— Продавать что приехали или покупать? — спросил ее исключительно из вежливости.

По большому счету мне не о чем было говорить с Настей. Ребенок — по другому с колокольни моего реального возраста и не скажешь.

— Покупать, — ответила она и покраснела. — Тятя приданое мне готовит. Просватали меня за кузнеца в Хмелевке. Тятя не хотел отдавать, ругался, что мала еще. А я не могу, как гляну на него, такой здоровый, как медведь, а глаза добрые-добрые. Ну и рыдала, пока взамуж не отпустили. А поначалу что он, что оба брата ни в какую. Вот, на Красную горку свадьбу сыграем, — и она так счастливо посмотрела на меня, что я невольно рассмеялся.

— Удачи тебе, Настасья, — пожелал ей.

— Ага, и деток побольше, — тут же добавил подошедший к нам Аким. — Пошли, сорока, отец тебя обыскался.

Они ушли, а я смотрел им вслед и подумал, что вроде бы совсем ничего времени прошло, а такое чувство, что было это давным давно — лес, дерево, несчастная Луиза Померло и возгласы Никифора, остановившего сани.

Вернувшись домой, отправил Волчка на конюшню, занес покупки на кухню, там же отдал Фене сдачу.

— И как у тебя получается так торговаться? — в который раз удивилась Феня. — Ведь маленький, того гляди обманут или обчистят, ан нет, одно удовольствие с такой экономией.

— Попробовал бы кто меня обчистить, с Волчком ко мне и подойти-то близко боятся, — ответил ей.

Стащил со стола чищенную морковку, с хрустом откусил и побежал наверх, в свою комнату. Прикрыл плотно дверь. В ящике комода долго искал вещицу, о которой в ежедневной рутинной суете подзабыл. Наконец, из-под стопки белья выудил цепочку с кулоном. Красный камень сверкнул на солнце, ослепляя. Я подошел к окну и постарался поймать побольше света. Странный камень, отдаленно напоминает красный алмаз. Та же густая алая темнота в глубине камня, та же прозрачная светло-розовая искра сверху — будто нанесенная искусственно.

Сунул украшение (амулет?) в карман и выбежал на лестницу.

— Мария Федоровна, — закричал сверху, — мне очень нужна лупа. У Дмитрия Ивановича есть?

— В кабинете возьми, — ответила Мария Федоровна, — только не засиживайся долго, скоро обедать будем.

Вооружившись лупой, я медленно срисовывал знаки с серебряной пластины, в которую «врос» камень. Старался не упустить ни одного элемента, даже самого мелкого. Закончив, посмотрел на лист. Точная копия. Надел амулет на шею, спрятал под рубахой, застегнув воротник на все пуговицы и спустился вниз.

Сегодня Дмитрий Иванович обедал дома. Со стола уже убрали, чайник грелся под вышитой чайной бабой, чашка с чаем стояла в стороне. Он сидел во главе стола, накрытого льняной скатертью и читал газету. Услышав мои шаги, отложил в сторону прессу и, посмотрев на меня, попенял:

— Обед пропустил. Сходи на кухню, Феня тебя покормит.

— Не хочу что-то, — махнул головой я.

Отросшая челка упала на глаза и подумал, что пора снова стричься, что ж они так быстро растут?

— Дмитрий Иванович, посмотрите, пожалуйста, — я положил перед ним лист с копией записи. — Что это за знаки?

Зверев свел брови к переносице и взглянул на меня одновременно и с интересом, и с подозрением. Над его головой собралось синеватое, с яркими золотистыми прожилками, свечение.

— Где ты нашел это?.. — и тут же, вскочив на ноги, приказал:

— Пойдем за мной.

Мы прошли в кабинет Зверева и он, открыв застекленные дверцы массивного шкафа, начал вытаскивать перевязанные бечевкой связки бумаг. Подавал мне, я складывал бумаги на пол. Скоро на полу образовалась внушительная куча «макулатуры».

Дмитрий Иванович чихнул, высморкался и помахал рукой, разгоняя пыль.

— Значит, ситуация какая. Как я уже говорил тебе, личные бумаги Ядринцева забрала Боголюбская. Остальное осталось у меня. Часть передал Штильке в библиотеку попечения народного образования. Собственно, ему оно незачем, но у меня места тут нет, хранить все. Давай посмотрим вот эти две связки. Тут должны быть его дневники. Дело в том, что он вернулся из последней экспедиции в Монголию, и там нашел некие надписи. Которые его с одной стороны его очень увлекли, а с другой стороны будто изменили его душу. Он открыл что-то. Но вот что, о том никому не сказал. Я об этом очень много думал, многих расспрашивал. Шевцова Сергея пытал о том же. Он последний человек, который разговаривал с Ядринцевым перед тем, как он… — Зверев вздохнул. — Так вот такие же знаки нарисованы в дневниках. Надпись со стены в заброшенном храме. И Ядринцев нашел перевод. Давай сделаем так. Забирай весь архив к себе. Потихоньку разберешься. Я не смог осилить за пять лет, да и дел действительно очень много на меня свалилось.

— Спасибо, Дмитрий Иванович, — я встал, взял несколько пачек бумаг в руки и пошел к себе.

— Стой-стой, — окликнул меня Зверев, достав с полки еще что-то.

Я обернулся, стараясь, чтобы пирамида бумаг в руках не качнулась. Зверев потряс в воздухе толстой тетрадью, переплетенной в кожу и, подойдя ко мне, положил сверху.

— Это что-то вроде путевого журнала у него. То есть не совсем путевой журнал, там все-таки документ, а это его размышления, наброски статей, зарисовки. Думаю, тебе интересно будет.

Я ногой толкнул дверь, вышел из кабинета. Еще два раза сходил за бумагами, пока перетаскал их к себе. Кстати, под неодобрительным взглядом Марии Федоровны.

— Митенька, ты не слишком ли загружаешь мальчика? Работа с архивами сложна сама по себе. Да еще и почерк у Николай Михалыча не простой. Это надо будет сначала разобрать все, что он написал, потом переписать наново для себя. А у Феденьки почерк тоже непростой. Штильке недавно жаловался, что по чистописанию он очень плох и пишет как курица лапой.

— Ну уж свои каракули-то сам разберет? — отмахнулся от нее Зверев. — И потом, не для диссертации поди, для себя будет разбираться. Раз интересно молодому человеку, что ж я, препятствовать буду? Он у нас умен, не по летам. И потом, не зря же не отдали Боголюбской бумаги Ядринцева. А она прямо очень хотела загребсти весь его архив, вот прямо так, в неразобранном виде.

— Ну и почему не отдали? — нахмурилась Мария Федоровна. — У нас лежит мертвым грузом, пыль собирает. А там, глядишь. В Санкт-Петербурге ума бы дала его открытиям.

— Швецов был против, и Сущинский. Когда я в должность вступил, мне сразу их поручили, заодно была странная история. Влезли ночью, уже после похорон, к Яше Сулину, у которого Николай Михайлович квартировал. Перевернули весь дом вверх дном, как Яков Александрович рассказал, искали бумаги. Только с поминок вернулись — дверь в дом открыта, в доме кавардак. А вот ни денег, ни украшений супруги господина Сулина не взяли.

— Ох, страсти-то какие! — Мария Федоровна смотрела на мужа округлившимися глазами. — Так откуда узнали. Что эти бумаги искали? И почему не нашли?

— Потому что сразу после смерти Ядринцева, отделив личную переписку, Швецов тайно вынес его архив в статистическое бюро. И никому о том не сказал, — ответил жене Зверев.

— Ах, так что выходит, и к нам вот так ночью могут влезть? Да еще и Максимушку перепугают⁈ — она в ужасе схватилась ладонями за лицо.

— Ну будет, будет, — Зверев привлек супругу к себе, обнял. — Никто не знает, что бумаги у меня.

Дальше я слушать не стал. Мне понравилось это «у нас», хорошая оговорка. Не так, как в Хмелевке у Никифора, с его Марфой, которая сначала увидела во мне нахлебника, а потом батрака.

Бумаги сложил в свободные ящики комода. Решил начать знакомство с архивом Ядринцева с тетради.

Даже не думал, что буду так волноваться. Все-таки Ядринцев — это большая фигура. Великий (без преувеличения) путешественник, одного уровня с Петром Семеновым-Тянь-Шаньским и Пржевальским. С другой стороны он был большим ученым. Географ, который впервые систематизировал все данные по Сибири и свел их в одно целое. Его карты даже в мое время оставались на удивление точными и детализированными.

Почерк у Ядринцева действительно был сложным — это если очень мягко сказать. Но я вспомнил рецепты, которые в мое время выписывали врачи, их записи в медицинских картах и усмехнулся: тому, кто смог прочесть хотя бы однажды рецепт, уже никакие шифры не страшны!

Сел за стол, положил перед собой чистую тетрадь и карандаш, приступил к работе. Лучше бы было чернилами записать, но я, к своему стыду, так и не смог научиться обращаться с пером. Клякс при письме было столько, что старый Штильке абсолютно обоснованно жаловался Марии Федоровне.

Хотел сразу переписывать начисто для себя, но сначала пролистал тетрадь. Знаки, очень похожие на те, что я срисовал с медальона, занимали целую страницу. Дальше шел перевод. А перед знаками страниц за пять начиналось описание места и обстоятельства, при которых эта странная надпись попалась Ядринцеву.

Я увлекся чтением и, отложив карандаш, завалился на кровать. Начал читать, незаметно для себя проговаривая слова:

— Джа-Лама показался мне каким-то суетливым и похожим на шарлатана. Маленький, тщедушный, юркий. Встретив такого на ярмарке, невольно проверяешь кошелек — на месте ли?..

Здесь я отложил тетрадь. Интересно получается. Джа-лама. Я читал о нем. Страшная история, страшная жизнь человека, и не менее страшная смерть. Даже в мое время, в две тысячи двадцать пятом году голова этого буддистского монаха до сих пор находится в запасниках Эрмитажа, залитая формалином.

Выходит, Яков Блюмкин имел личный интерес к Джа-ламе. Насколько я помню, его экспедиции проходили по заданию ОГПУ, и финансировались из спецфондов. Молодое советское государство не жалело денег на исследования Алтая, вот только что именно исследовали такие, как Яков Блюмкин — это большой вопрос.

Продолжил чтение:

— Но это впечатление стиралось после первых же слов, произнесенных монахом. Он говорил примерно так же, как гудят их чаши. Как-то горлом и будто в себя. Чтобы его услышать, надо было даже дышать очень тихо. И когда он начинал говорить, сколько бы ни было вокруг народу, воцарялась тишина. Его тихие слова удивительным образом можно было услышать даже с самого краю толпы, как я однажды проверил.

Я пролистал описание Джа-ламы, на минуту задержавшись на его портрете. Ядринцев сделал очень удачный рисунок. Ладно, потом прочту внимательно, когда буду переписывать. Следующий отрывок заинтересовал больше:

— Стена сплошь была покрыта знаками, в которых я с большим трудом признал знакомые. Тюркские руны, квадратичное старомонгольское письма и буквы тибетского алфавита. Надписи я прочел с трудом. Все слова по отдельности вроде бы понятны, но общий смысл фразы ускользает. Как не бился тогда у каменной плиты, читая знаки, так и потом, по прошествии времени, читая эти знаки в своих записках, так и не смог понять их смысл. Единственное пояснение, которое получил от Джа-ламы, было лаконичным: «Ключ», — сказал он. И потом добавил: «Для чистых. Я не могу, я грязный». Вот как хочешь, так и понимай это.

Дальше шло описание места, где Ядринцев увидел каменную плиту с выбитой на ней надписью:

— Я спросил у него, мол, хорошо, это ключ. А где дверь, которую надо открывать ключом? На что Джа-лама, снисходительно посмотрев на меня, ответил: «Дверь где? Везде. Представь себе эту дверь и ты ее увидишь, если захочешь». Черт бы побрал эту восточную загадочность, — писал дальше Ядринцев, — я так и ничего не понял, но Джа-лама запутал меня еще больше, добавив: «Если дверь захочет того же». И тут же, будто кто щелкнул пальцами, пропало все его величие, вся таинственность, и передо мной снова оказался ярмарочный шарлатан. Он закривлялся и тонким, сверлящим уши, пренеприятнейшим голосом на чистейшем русском языке запел: «Ключик, ключик, где замочек? Ключик, ключик, где замочек?» — и захихикал, право, как умалишенный. И поманил меня за собой…

Дальше буквы были размыты, видно, либо что-то пролито на страницу, либо чернила, которыми писались следующие полстраницы были сильно разбавлены водой. Но прочесть у меня не получилось. А вот следующая страница заставила замереть. Я посмотрел на рисунок, потом достал из-за пазухи медальон и сравнил. Точно, мой амулет нарисован в тетради Ядринцева. И знаки — копия тех, что я перерисовал с серебряного задника своего амулета. И перевод!

Я отложил тетрадь, чувствуя, что стою на пороге большой тайны.

Подобное состояние мне очень хорошо знакомо. Это азарт. Точно такой же выплеск адреналина я ощутил, когда во время одной из экспедиций, промывая очередную пробу, нашел небольшой золотой самородок. Потом еще один. И еще. Казалось — обнаружил серьезную жилу, но удача только махнула хвостом и скрылась. Те несколько самородков оказались случайной находкой. После все, кто был в экспедиции, гадали, каким образом достаточно крупные самородки попали в такой бедный песок? Самородки сдали по акту, а мне выплатили довольно большую по тем временам премию.

Еще раз так же тряхнуло от предвкушения удачи, когда я наткнулся на крупную нефритовую жилу. Чистый нефрит, ярко-зеленый, обнажение было скрыто деревьями, растущими по склону. Собственно, даже не искал специально, просто поднимался к вершине и заскользил вниз, упав на живот. На автомате стукнул геологическим молотком, чтобы зацепиться за выступающее корневище, но промазал, и молоток содрал дерн. И я сначала задохнулся от удара о скальное основание, и только потом от восторга.

Сейчас эти два случая вспомнились не просто так. Один — когда вроде бы ожидаемый успех оборачивается прахом, и другой — когда падение приводит к победе. Что-то похожее были и здесь, но я не мог понять, что именно? Прах или победа?

Открыл дневник. Дальше шло описание обоза старообрядцев:

— Вот еще странная встреча, — писал Ядринцев. — Люди шли с обреченным видом, ослабевшие. Женщины плакали, но тихо. Как будто силы кончились и слезы тоже. Мужики были суровы, но истощены до страшного вида. Даже иссушенные. Увидев мой караван, кинулись к нам, показывая знаками, что хотят пить. Я сказал моим спутникам, чтобы дали воды. А мужик вдруг опустился на колени, обнял мне ноги и заплакал: «Русские!». И добавил: «Спасибо тебе, Господи!», и перекрестился — двумя перстами. Встретить здесь старообрядцев — посреди пустынь Восточного Туркестана — дело немыслимое. Но говорить мы с ними стали, после того, как накормили и поделились провизией. Оказалось. Что в путь они выехали неделю назад. Ехали дальше в горы, от людей. Много стало вокруг из-за переселенцев. Место подыскали заранее. Как я понял, направлялись в верховья Бухтармы, к горе Белухе. Через перевал прошли, вошли в ущелье. Рассказывали, что очень сильный туман был. Вышли в степь, голую. С китайцами не смогли договориться, да и окончилась встреча стычкой. Шли наобум, не зная куда. Проводили их до самого Чугучака. Дальше нарисовал им карту, и подробно объяснил дорогу на Бухтарму. Но как они оказались почти за тысячу верст от Алтая — то неведомо. Думал, лукавят, но мне показали газету, которую им привез становой пристав перед переездом. Число там стояло ровно за неделю до нашей встречи. Из этой недели пять дней они шли по Восточному Туркестану, навстречу заведомой гибели. Но в благодарность мне отдали мешочек золотистой охры, сказав, что бесовское искушение. Если бы не стали там, в ущелье собирать, не отвлеклись бы, так бы и вышли к своим, которые проехали первым обозом. И карту у них того ущелья срисовал.

Карты в дневнике не было. Я посмотрел на стопки бумаг. Что ж, найду. Я упорный.

Следующая запись в дневнике датировалась месяцем позже встречи со старообрядцами.

— Женщина она яркая, но сердце у нее каменное, — читал я вслух. — Не нравится она мне. И что тянет — не знаю. Голос у нее, как у сирены, что обещает смерть. Взглядом буквально заставляет каменеть. Смерть супруги моей, Аделаиды, явилась для меня большим ударом. Она в общем-то не болела. Верный мой спутник, всегда ждала меня и терпела. Не жаловалась, не пеняла мне. И я ее не замечал будто бы, как не замечаешь удобное кресло или привычную курительную трубку. Пока не потеряешь. Так и с ней. Смерть ее стала мне шоком. И наказанием. Но горе пропало под взглядом этих черных глаз Боголюбской. Она убеждала меня, что смерть жены естественна. Да и отец ее, священник, тоже подтвердил, что раз Бог призвал, то и время ее пришло. Я хотел настоять на вскрытии, чтобы определить причину смерти. Отец ее, приехавший незадолго до смерти супруги — первый раз за долгие годы, запретил. Сказал, что умирают не от болезни, а от смерти. Спорить с ними не стал. А Боголюбская с самых похорон жены от меня не отходила. Я отдал ей тот мешочек золотой охры, просто так, подарок сделал. Ее интерес к моим поездкам льстил поначалу. Но как-то застал ее за чтением моей тетради и зачем-то отправился к Сергею Швецову. Отдал ему тетрадь, сделал распоряжение по другим бумагам. И тот камень, вросший в серебро, что Джа-лама всучил мне, точно сказав, кому он предназначен, тоже передал с указаниями…

Дальше снова записи обрывались. Я закрыл тетрадь, сунул ее под подушку и задумался. К некоторым тайнам лучше не прикасаться. А некоторые, напротив, обязывают прикоснувшегося разгадать их. Как будет с этой тайной? И что я помню по Боголюбской, кроме прочитанных когда-то пары абзацев? Только то, что жестокая женщина бросила в могилу Ядринцева венок и ушла, не дожидаясь, пока гроб покроется землей. Она спешила на пароход, торопясь попасть в Томск. Вот и все, вся информация, и та из какой-то художественной книги, прочитанной вечером у костра, в горах…

Наверное, так и задремал за размышлениями. Проснулся от того, что меня дергают за локоть.

— Федя, пойдем ужинать, — ласково улыбнулась Мария Федоровна, когда я открыл глаза. — Давай-давай, Феня сегодня расстаралась, пирог испекла с рыбой.

Принюхался и сглотнул слюну — аромат знатный, доносился даже до моей комнаты. Я пошел за Марией Федоровной в столовую. Зверев сидел с Максимкой на руках и делал ему козу. Малыш хохотал. Он вообще рос смешливым, солнечным ребенком. Подумал, что почти не слышал, чтобы сын Зверева плакал или капризничал.

Ужин состоял из жидкой похлебки с яйцом, наливая которую, Феня несколько раз презрительно фыркнула.

— Кто ж вас надоумил такую, Мария Федоровна, жижу к столу готовить? Похлебка должна быть такой, чтобы ложка стояла. А это что ж? До окрошки еще время не подошло, зелень только выклюнулась. Да я свиням такое не приготовлю! — не могла она успокоиться.

Я заглянул в тарелку и рассмеялся, узнав обычный холодник.

— Феня, на заимке в парнике уже зелень пошла. Вот и пора полезную пишу начинать есть, — снисходительно объясняла Мария Федоровна. — И ничего в этом холодном супе предосудительного нет. Свекла да редька, да зелень — лук с укропом. Потом квас и сметана. И яйцо сверху. Вкусно очень, если ты согласишься попробовать. А мы сейчас будем организмы чистить, чтобы вся гадость, что за зиму накопилась, ушла.

Феня помолчала, разлила холодник по тарелкам, потом сообщила:

— Ладно, я там мяса на всякий случай нажарила. И пирог сытный.

— Аграфена Макаровна, вы б с нами поужинали? — пригласил помощницу за стол Зверев.

Но Феня, в ужасе замахав руками, возмутилась:

— Вот это свекольное безобразие есть? Да ни в жисть! И вообще мне пора, Аристарх заждался, поди.

Она взяла фаянсовую супницу, чтобы отнести ее на кухню, но, вздрогнув, выронила. Стук в дверь и звон разбитой посуды раздались, казалось, одновременно.

Стучали в дверь яростно, явно не кулаком. Похоже, что тростью с металлическим набалдашником…

Зверев встал, передал Максима испуганной супруге и быстро прошел к двери.

— Кто там дверь ломает⁈ — строго спросил он.

— Если бы я ломал, то от двери щепки бы полетели, — раздался с той стороны двери глухой бас. — Открывайте, Дмитрий Иванович, то ли не признали?

Зверев распахнул двери.

— Мы вас только на следующей неделе ждали, — сказал он, пропуская гостя в дом.

В гостиную вошел человек в обычной дорожной одежде, на вид часто ношенной и недорогой, но с золотой цепочкой часов на животе. На голове шляпа, изрядно запылившаяся, даже потрепанная. В руках трость с золотым набалдашником. Лицо его, сухим острым клином шло от широкого лба к выпирающему вперед подбородку. Брови густые, ровной линией сошлись над переносицей, образовав козырек над длинным носом. Бородка, аккуратно подстриженная, не смягчала жесткости черт лица. Перед нами был типичный желчный старик. «Характер у дедушки не сахар», — подумал я. Но, впрочем, его «эффектное» появление в доме Зверевых, полностью подтверждало мое предположение.

Кинув на руки хозяину дома летнее пальто и шляпу, он прошел в гостиную и, подняв руку двумя пальцами ко лбу, замер.

— А где образа-то у вас? — пробасил он. — Куда перекреститься можно?

— Так нет в доме образов, — ответил Зверев. — Но в церковь ходим.

— Некониянцы, значит⁈ — голос гостя стал похож на рычание.

Он все равно осенил себя крестом, глядя в пустой «красный» угол. Потом подошел к Марии Федоровне и чисто символически «клюнул» ее руку, изобразив поцелуй. Я вопросительно взглянул на Дмитрия Ивановича. Он улыбался, в глазах сверкали смешинки.

— Ну куда мне присесть-то можно, думаю сюда, напротив этого молодого человека, — и, с грохотом отодвинув стул, рухнул на него.

Трость, которую хотел поставить рядом, прислонив к столешнице, поехала, упала, загремев.

— Чур меня, чур меня, — перекрестилась Феня.

Она быстро собрала осколки супницы и убежала. Через минуту вернулась с тряпкой, замыла лужу, еще через минуту, уже повязав цветастый платок и накинув жакетку, заскочила попрощаться.

— Аграфена… — дрожащим голосом вслед произнесла Мария Федоровна. — Так как же?.. А гости?..

— Перепугал вашу прислугу, простите великодушно, — пробасил гость и вперился в меня взглядом.

Но вопроса не успел задать, дверь приоткрылась и в щель просунулась голова в картузе.

— Куда нам-то, Иван Васильевич? — спросил, как я понял по ушлой физиономии, приказчик.

— Да хоть в пекло, хоть на кудыкину гору, — прогремел дед голосом, которому позавидовал бы любой поп. — В прошлый раз где останавливались? Забыл? Память отшибло? Али поправить? — он поднял трость с пола и погрозил ею.

Приказчика будто ветром сдуло.

— Через час за мной заедешь, переговорю — отдыхать буду. И чтобы все в порядке было, как всегда, — прогрохотал вслед старик.

Обычно, когда слышишь такой шикарный бас, представляешь себе огромного, дородного человека. Но гость был худым, даже пожалуй, сухим до хрупкости человеком, и его внешность Дон Кихота диссонировала с басом-профундо.

Я уже понял, кто этот властный старик. Иван Васильевич Рукавишников собственной персоной.

— Ну что, внук, трясешься? — спросил он, сверля меня взглядом. — Трясется душа твоя пред последним испытанием господним⁈

— Ни одна душа не трясется перед страшным судом господним, — ответил я, прямо глядя в его лицо. — Вы сами-то не трясетесь?

— А что мне трястись? — удивился Рукавишников. — Ишь ты, какой⁈ А я то думал,

Чай не мне от тебя наследство получать.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— А ваше наследство получать, по большому счету, некому, — ответил ему, совершенно не смущаясь своего текущего возраста. Ответил как равный равному. — Кто у вас из наследников? Зять? Набоков? Ну-ну…

— Ишь ты, как все ухватил правильно. Зять — фармазон, — хмыкнул Рукавишников.

— Масон, — поправил его.

— Какая разница. Иезуит чертов. — он потер руки, посмотрел на пирог и ухватил большой кусок.

— Ты мысль саму ухватил, внучок, — сказал он, прожевав первый кус. — А сын, так тот вообще… — он умолк.

— Содомит? — осторожно подсказал я.

— Вот ты откуда, зеленый такой, это знаешь? — взревел дед, едва не подавившись.

Мария Федоровна, схватив Максимку, унеслась в комнаты. Зверев захлопал по спине подавившемуся пирогом деду.

— Почему вы считаете, что я зеленый? — спросил его спокойно.

— Да ты кто такой, чтобы меня тут спрашивать и указывать мне что-то? — взревел Рукавишников. — Ты тля, ты передо мной кто ты?

Будь я действительно подростком тринадцати лет, я бы растерялся. Но мне столько же, сколько этому старику напротив. Я спокойно смотрел в его глаза.

— Иван Васильевич, я — единственная ваша надежда. В особенности на продолжение вашего семейного дела. И другого человека, продолжить его, вы, к сожалению, не родили.

— Ишь ты какой умный! Сам признал или кто тебя надоумил? Кто ты мне, я решу сам. Сам, понимаешь? — он смотрел на меня зверским взглядом. Но мой, думаю, был не хуже.

— Волчок, истинно волчок, — произнес он. — Зверев, где ты этого звереныша пригрел?

— Да там. Где его гувернантку порешили, и где его нашли, — ответил Зверев.

Старик соскочил с места и, обежав стол, подскочил ко мне, рванул с плеча рубаху. Тут же замер и, утерев слезу, сказал:

— Мой внук. Родной.

На голом плече сверкало родимое пятно — коричневый листок дуба. По крайней мере похоже на то.

— Ну и? — спросил я, после того, как Рукавишников оголил мое плечо.

— А то, что глаза у тебя твоей матери. Чудские.

Он вздохнул.

— Мать твоя была девкой непонятной. С Алтайских… — тут он замялся. — не знаю, как объяснить тебе, сынок. Но мать твоя была не из наших, человеческих. Глаза у тебя ее. Как будто мне в душу через тебя смотрит, — сказал он и замолк.

Тут же повернулся в сторону Зверева и сказал:

— Завтра к Курилову. И он в Томск ездил, и я тоже. И результаты у нас куда разные!

Утром Зверев запряг пролетку и мы выдвинулись из дома рано, еще и девяти не было. Поехали к гостинице госпожи Сасс, на улицу Иркутскую, в будущем — Пушкинскую. Она еще стояла напротив Петропавловского собора. Гостиница, к сожалению, сгорит в огне Великого Барнаульского пожара, а собор снесут в тридцатых годах следующего столетия, сразу после революции.

Первым знакомым, который нам встретился, был Курилов. Он, видимо, в большом стрессе, нервно вышагивал перед гостиницей. Увидев нас, следователь обрадовался, на лице сразу появилось такое облегчение, будто Богу в глаза заглянул. Впрочем, в церковь ему не помешало бы сходить, перед встречей-то с моим дедом.

Дмитрий Иванович спрыгнул с пролетки, похлопал жеребца по шее, перекинул вожжи через его голову и привязал к коновязи.

— Дмитрий Иванович! — Курилов подбежал к Звереву и затряс его руку. — Как рад вас видеть, как рад! Боюсь, знаете ли, идти к Ивану Васильевичу. Слышал, что он сегодня не в духе, полового тростью уже отходил с утра. Еда ему не понравилась, которую он ему из ресторана принес. Яйца говорит, пережарены, хлеб сухой, масла положили — как украли. И прям поперек хребта ему палкой. Я еще с вашим хозяином, сказал, поговорю, чтобы тебя, мол, уволили. А потом приказчика с лестницы спустил, вода ему для умывания слишком холодной показалась. У меня коленки слабые стали, подгибаются.

— Так и хорошо, вы на них сразу и падайте, глядишь, пронесет, — пошутил Зверев, с трудом освободив свою ладонь из толстых пальцев следователя.

Но у Курилова, оказывается, чувство юмора отсутствовало как класс.

— Я дворянин, — спесиво поджав губы, заявил он. — Мне на колени если перед кем и падать, то только перед Господом Богом.

— А откуда такие сведения? — поинтересовался Зверев, меняя тему. — О буйстве Ивана Васильевича?

— Так от приказчика. Он с крыльца к моим ногам и выкатился, — и Курилов взглядом повторил путь приказчика со ступеней до своих ног. — Потом сел на ступеньку и заплакал. Говорит, если Иван Васильевич надолго, то он не выдержит. В прошлый приезд с лестницы летал, потом с переломанными ребрами лежкой лежал. Второй раз, говорит, не выдержу, шею сверну на ступенях. Хорошо, говорит, хоть старой веры, горничных не щупает. Другие постояльцы женщинам вообще проходу не дают.

— Странно, а что девки с Алтайской улицы здесь не работают? — удивился Зверев.

— Так вы же знаете госпожу Сасс, она строгих правил. Нужны прости… прости Господи! — следователь перекрестился. — Женщины легкого поведения, так и езжайте к ним сами. А в гостиницу не пускает, даже на порог. Намедни тут один купец с полюбовницей приехал, так и ту в гостиницу не пустили, в меблированные комнаты пришлось переехать.

— А идти надо, — прервал излияния Курилова Зверев. — Вчера за ужином Рукавишников высказывал недовольство проведенной вами работой.

Курилов побледнел, потом покраснел и снова побледнел.

— Сами понимаете, дело касается жизни его внука, — практически добил своего знакомца Дмитрий Иванович.

Он первым поднялся на крыльцо, я за ним. Меня сегодня «наряжали» особенно тщательно. Мария Федоровна три раза проверила чистоту моих рук, ушей и шеи. Велела подстричь ногти, хотя они и так были короткими. Одет был в серую шерстяную рубашку, брюки сегодня держались на подтяжках, и вообще был похож на гимназиста — почти по форме.

Следом поднялся бледный Курилов. Причину его страха я понял сразу же, как вошел в «апартаменты», которые снял мой дед. Хотя бас Рукавишникова услышал еще когда шли по коридору.

— Что за бедлам вы тут устроили! — гремел его голос. — Что говорите? Европейская гостиница? Да вы хоть раз в Европе бывали? Как там обслуживают, знаете? Как там, в Европе, постояльцу угождают, вы хоть краем глаза видели?..

Когда мы вошли, из его номера, как ошпаренный, выскочил прилизанный молодой человек с тонкими усиками над верхней губой.

— Егорка, что стряслось? — перехватил его под локоток Курилов.

— Да умаслить думал, девку ему в нумер организовал. Так он с гулящей бабой как джентльмен себя повел, вежливо так выпроводил, и денег дал. Сказал, чтобы Святителю Николаю свечку поставила, а сама дело дурное бросила бы да в монастырь пошла, грехи замаливать. А потом вызвал меня и тростью по спине да бокам. Говорит, что в приличном заведении блуд развел.

И он пошел к лестнице, потирая бока.

Да, крут у меня дедушка. Мне начинал нравиться этот старик. Вспоминал себя в своей прежней жизни. Все-таки разница в воспитании много значит. Сколько себя помню, я сильно ни под кого не подстраивался, не прогибался под начальство, но вот так, как он, никого и никогда не строил. Обычно просто пожимал плечами и на то, что мне не нравилось, реагировал просто — либо исправлял, если это важно, либо игнорировал. Старик же был каким угодно, но не безразличным. Да, склочным, да нрав крутой, но ему не все равно, и то, как он себя повел с проституткой, говорит об этом лучше всего.

— А, явился, не запылился, — вместо приветствия прорычал он, увидев за спиной Зверева следователя. — Ты вот мне скажи, мил человек, за что ты жалование из казны получаешь?

— Так это… которое… — промямлил Курилов.

— Это, которое, — передразнил его Рукавишников. — Которое Государь Император тебе полновесными рублями платит?

Он восседал за столом, рядом трость. Курилов посмотрел на нее и нервно сглотнул. Рукавишников взял в руки бумаги, лежащие на столе, помахал ими.

— Вот! Слушай, что ты тут соврал, — сказал он и, кашлем прочистив горло, прочел:

— «В виду поимки каторжника Рваного, его смерти при попытке к бегству, а так же полного уничтожения шайки Рваного дело о нападении на курьера закрыто». Тебе мой внук портрет того злодея нарисовал? Жандарма липового? В розыск подали?

— Подали, — проблеял Курилов. — Ищем…

— Ищут они. Я-то уже нашел, — и он, постучав набалдашником трости по краю стола, распорядился:

— Присаживайтесь, стоите тут как не родные.

Мы расселись вокруг стола, накрытого бархатной скатертью. Я заметил в бумагах край того рисунка, который сделал когда-то для Курилова и попросил Дмитрия Ивановича передать его следователю.

— Тебе было говорено, чтобы проверил, откуда та гувернантка взялась. Как ее? Луиза Померло… Прости Господи, ну и фамилия, — и перекрестился.

Я усмехнулся, нормальная французская фамилия вызывала здесь, в Российской империи, нехорошие ассоциации.

— А ты чего лыбишься? Я смешное сказал что-то? — старик грозно посмотрел на меня.

Я не отвел взгляда, ответил абсолютно спокойно:

— Настроение хорошее, от улыбки жизнь лучше становится.

Рукавишников с минуту смотрел на меня и вдруг расхохотался — так же громко, как делал вообще все.

— Одобряю. Зубастый значит, — и тут же снова вцепился взглядом в следователя.

— Так что можешь сказать в свое оправдание? ты выяснил, откуда та Луизка появилась, кто ее к моему внуку приставил?

— Да, с Томска телеграфировали. Господин горный инженер дал рекомендацию. Николай Семенович Боголюбский. Человек очень благонадежный и к преступлениям непричастен, — ответил следователь, потея. — И его рекомендация подозрений не вызывала.

— А с курьером внука моего с этой… Померло, прости Господи, кто отправил?

— Так он же и договорился, — проблеял Курилов.

— А что у вас тут сестрица его вытворяла, позабыл? — бас Рукавишникова звучал почти как труба.

— А что она вытворяла? — Курилов нашел в себе силы возразить. — Ничего она тут не вытворяла. Учительствовала в Повалихе, очень недолго. А потом уехала в Томск, сразу после того, как Николай Михалыч Ядринцев помер. В дурных поступках не замечена. Из земской школы уволилась. Даже нет, не уволилась, а перевелась в Томск. Оттуда как слышал, в Санкт-Петербург переехала.

— В столице с нее глаз не спускают, приставил своих людей. А вот братцем ее ты зря не занялся, — дед покачал головой и постучал узловатым пальцем по столу. — А зря, зря…

— Так не имеем причин на то, чтобы господина горного инженера допрашивать, — Курилов даже руками всплеснул. — Господин Боголюбский ведь должность важную занимает. Все-таки начальник Томской золотоплавильной лаборатории. И в Томском горном управлении не последний человек. Я-то ему ничего не сделаю, а вот он мне может серьезно жизнь испортить. Потому что вхож напрямую к губернатору и если слово скажет, то чиниться со мной никто не будет.

— А если я слово скажу? — прогромыхал Рукавишников. — Я напрямую к Государю Императору вхож. А сегодня встречаюсь с начальником округа Болдыревым. И что мы с тобой будем делать?

— Так вы мне хоть одну причину дайте, чтобы я круглым остолопом не выглядел, — следователь машинально перебирал пальцами бахрому по краю скатерти.

— Ты узлы-то не вяжи, горничные потом не развяжут, — усмехнулся старик. — А причина тебе вот.

И он достал из стопки бумаг мой рисунок и положил сверху.

— А еще вот, — рядом легла фотографическая карточка.

На ней «ряженый жандарм» был одет в мундир горного инженера, высокий, осанистый, он стоял позади женщины с демонической внешность. Таких называют «женщина-вамп», и все, у кого есть хоть немного мозгов, стараются не переходить дорогу такой красавице. Доброты в ней не было ни капли.

— Узнаешь? Это господин Боголюбский. Вот что, все это забирай и быстро в Хмелевку. Покажешь уряднику, пусть опознает, — и он швырнул рисунок и фото через стол.

Курилов машинально прихлопнул лист ладонью.

— Ты еще здесь⁈ — пророкотал Рукавишников.

Следователя будто сдуло ветром — хлопок двери, топот ног по коридору. Я уверен, Курилов сейчас отправится куда угодно, хоть в Хмелевку, хоть в сам Томск, а хоть и к самому черту на рога, лишь бы быть подальше от грозного старика. я понимал его желание переждать визит Рукавишникова на Алтай, чтобы потом спокойно вернуться в свое тихое болото.

— Теперь с тобой, — он внимательно посмотрел на меня, изучая цепким взглядом мое лицо.

Потом, решив что-то для себя, щелкнул пальцами и тут же из соседней комнаты материализовался слуга — тот самый, что вчера заглядывал в дом Зверева, интересовался, где остановиться.

— Анисим, неси карту, — приказал дед, которого я не воспринимал как пожилого человека.

По сути мы с ним ровесники и сейчас мне очень трудно было изображать из себя подростка.

Тем временем Анисим принес тубу, достал из нее свернутую в рулон карту и расстелил на столе.

— Экзаменовать тебя буду, — сообщил старик.

— Иван Васильевич, — впервые за всю беседу подал голос Зверев, — парнишка вполне для своих лет образован. Собирается сдавать экстерном весь курс реального училища.

— Образование не в училищах, и не в университетах, — он ткнул пальцев в карту. — Вот где реальное образование. На земле, в горах, в заводах. Что толку, что я своих выучил? Один едва от меня оторвался, тут же девку чудскую подцепил. И где только он ее выискал⁈ А второй? Того хлеще, содомит, — и он в сердцах сплюнул. — А дочь вроде за правильного человека замуж отдал. Братья мои сильно хвалили его, ручались, мол человек нужный, не бедный, со связями, дворянин. А вышло что? Фармазон!

— Иезуит, — пряча улыбку, поправил его Зверев.

— Да какая разница? Христопродавцы они все! Еще и сборище проводят бесовские в особняке их московском. В другие времена я бы его вот этой тростью отходил, да забрал дочь домой. А сейчас что у нас? Культура у нас, воля у нас, только зачем она бабам?.. Я дочери дом в Санкт-Петербурге купил, на Большой Морской улице, только бы выдернуть ее из Москвы. Приехала, да недолго порадовался, опять вся эта масонская свора у них собралась. Меня она даже на порог не пустила. Это меня? — он сжал пальцы в кулак и стукнул по столешнице. — Родного отца в дом не пустить? Вот и получается, — он снова взглянул мне в глаза, — что ты, Федор, у меня единственная надежда осталась. И внука я уж не упущу, поверь мне.

Я удивленно поднял брови, невольно представив, какими «методами» будет пользоваться этот самодур, чтобы «не упустить внука», то есть меня. Выход мне виделся только один: либо мы на равных, партнерских отношениях, либо хоть сбегай. Но прятаться от серьезных задач я не привык. Поэтому встал, развернул карту так, чтобы всем было видно и, показывая пальцем, начал говорить:

— Рассказывать можно долго. И, понимаю, расположение рек и координаты городов вас не интересуют. Поэтому главное. Лена. Ленские золотые прииски. Основное золото, верховое, снято. Нужно лезть вглубь. То есть ставить драги, и не простые, не те, что вы используете. Нужны американские машины, мощные. Да, они дорогие, но выход золота повышается в разы. Другое дело, что рекам в районе месторождения конец придет.

— Да что ты мне про эти реки? На наш век хватит, — отмахнулся старик, запоминая места, которые я показывал на карте. — Ты уверен, что месторождение в этих границах?

— Уверен, — ответил ему. — Но о Ленском месторождении мы с вами еще поговорим. Теперь дальше. Уральские заводы — Невьянский и Алопаевский. Технологии устарели. Бельгийцы сейчас предлагают более интересные способы. Дальше — вот здесь, — я показал пальцем на карте точку в районе Южного Урала, на месте нынешнего Магнитогорска. Хотя, какого нынешнего, еще и в помине нет ни города, ни промышленности.

— И что здесь? Горы, лес, на границе леса — степь. Река Урал течет, — дед внимательно смотрел на карту.

— Гора Магнитная, — сказал я. — Думаю, объяснять то, что здесь гигантские залежи железной руды, не надо?

Рукавишников уже смотрел на меня с восторгом.

— Если подтвердится, то возьму тебя компаньоном, хоть ты еще и зеленый, — сказал он. — Тогда тебе и наследство мое не нужно будет, сам заработаешь мильёны. Вот надо же, я то тебя поддерживал, чтобы Бога не гневить, все-таки родная кровь, грех бросать в нищете. А смотри как вышло? Ты один наследное дело будто в подарок получил, чутье родовое в тебе открылось.

Я не стал разубеждать старика, рассказывать, откуда у меня, геолога с больше чем сорокалетним стажем, тоже не стал. Просто продолжил:

— Теперь Алтай. Здесь, здесь и здесь сливки сняли, работу свернули. А пласты мощные. Полиметаллические руды. Золота тоже много, но золото упорное. Просто так его не возьмешь.

— Да с языка снял, просто мысли мои читаешь, — старик похлопал меня по руке и спросил:

— А нефть знаешь, где?

Я улыбнулся, очертил пальцем места в Поволжье, в районе Самары. Потом сделал показал несколько точек на территории Казанской губернии.

— Пока достаточно. На Кавказ нас не пустят. В районе Баку нефти хоть залейся, но вы сами знаете, там братья Манташевы крепко сидят. Вряд ли пустят конкурента. Кроме того имеют прямой выход на вдовствующую императрицу Марию Федоровну, — я увлекся, но, заметив каким взглядом смотрит на меня Зверев, немного сбавил обороты.

— Откуда ты все это знаешь? — с подозрением прищурившись, все-таки спросил Дмитрий Иванович. — Сомневаюсь, что тебя этому научила французская гувернантка с сомнительной репутацией.

Я немного помолчал, размышляя над ответом. Любая ложь воспринимается на ура, если она соответствует ожиданиям слушателей. Манипуляторы всех времен и народов хорошо знают, что самая беззастенчивая ложь, приправленная правдой, принимается за правду. Всего один-два факта, которые всем известны и не требуют подтверждения, и у меня это есть.

— Я прочел записи Ядринцева, — ответил, глядя ему в глаза.

У меня нет привычки любоваться собой в зеркале, но и Мария Федоровна, и Феня, и торговки на базаре часто говорили, что у меня такой взгляд, что последнее отдать хочется.

— Уже? — удивился Дмитрий Иванович, а Рукавишников пробасил:

— А что ты, Дмитрий Иваныч, диву даешься? Моя порода! — и посмотрел на меня так, как ремесленник смотрит на материал, размышляя, какую форму ему придать.

— Нефть — это, конечно, хорошо. Но есть кусок пожирнее, — я выдержал паузу, наблюдая, как Рукавишников подался вперед, ожидая, что я скажу. — Тут, тут и тут, — отметил район Кузбасса, Донбасса, и Караганду, — коксующиеся угли. Скоро вся металлургическая промышленность на кокс перейдет. Я многое могу сказать по этой карте, — прошел к своему месту, сел на стул и, сложив руки перед собой, как примерный школьник, продолжил:

— Но вот чего не знаю, так это почему вы в авантюру с Потеряевским рудником ввязались? Или тоже верите, что там проход в Беловодье?

Старик посмотрел на меня внимательно, даже, пожалуй, как-то грустно. Его Дон Кихотовское лицо стало похоже на икону, в глазах появился свет, какой можно наблюдать у молящихся или у влюбленных.

— Многого ты не знаешь об этой жизни, Федор, — ответил мне со вздохом. — А я не верю, я знаю: есть такая страна. Праведная страна, где по старой вере люди живут. Многие искали ее, и находили. Вот только дорога не каждому откроется, а только тем, у кого сердце чистое и вера истинная. Как пройти в Беловодье, о том еще в восемнадцатом веке писали в путеводителе. Среди беспоповцев, дырников, бегунов давно слухи ходят. Но это все толки, которым веры нет. Они хоть и старой веры придерживаются, но напридумывали столько, что уже и разберешь, где ложь, а где правда. Однако все байки, сказки, слухи — все одно направление указывают: где-то возле Потеряевки.

Я его слушал, а в голове почему-то крутилась песенка Джа-ламы: «Ключик, ключик, где замочек». И когда думал об этом, чувствовал, как нагревается на груди камень. Не сильно, не обжигающе, просто вокруг кулона появилось ощущение теплоты. И тут же вспомнилась детская игра: «Холодно — горячо». То, что сейчас рассказывал Рукавишников, можно обозначить фразой: «Тепло, еще теплее».

— И что собираетесь делать? — спросил Зверев, внешне вроде бы спокойно, но я видел, как вокруг его головы полыхает алым. — Будете экспедицию организовывать?

— Пока рано, — ответил Рукавишников. — И снег с гор еще не сошел, и в права владения надо вступить. А вот в июне месяце, как все дела закончу, так и отправимся. Вы со мной, Дмитрий Иванович?

— Да у меня служба. А так-то с радостью! — ответил Зверев.

— Ну на счет твоей службы я сегодня с Болдыревым договорюсь. Будет тебе отпуск. А там уж как у нас получится, — и он усмехнулся, хитро, будто знал что-то особенное, что-то, о чем никому неизвестно.

— А ты, Федор, как раз сдашь экзамены. И заодно в деле тебя посмотрю. На Потеряевский рудник поедем. Дашь оценку, что там и как. В каком состоянии дела и что надо сделать, чтобы этот воз с места сдвинуть.

— Договорились, — ответил ему.

— Ну все, мне, старику, отдых нужен, — после этих слов Ивана Васильевича Зверев поднялся, попрощался и вышел. Я последовал за ним. Когда выходил из номера, было такое чувство, что спину мне прожигает взгляд этого опасного и жесткого старика.

— Ну и что скажешь, Федор? — спросил меня мой опекун, когда уже сели в пролетку.

— А что тут сказать? Когда мешками золото несут, люди обычно не успокаиваются, пока не находят место, где его как грязи. У Ядринцева то же самое написано в дневнике. А то золото, которое ему заблудившиеся староверы подарили, он как раз Боголюбской отдал, чтобы она брату на анализы в лабораторию отвезла. Видимо, результаты были такими, что господин горный инженер Боголюбский плюнул и на свою службу, и на жалованье и на репутацию.

— Ты прав, парень, — согласился Зверев, взмахнув вожжами.

Пролетка сдвинулась с места, Дмитрий Иванович молчал, я тоже. Думал о золотой охре. Ведь что такое золотая охра? Грубо говоря, это золотой песок, только очень мелкий, почти пыль. В реке такой не намоешь. Только на сухой, открытой поверхности можно собрать. А это значит, что место, где он есть, безветренное и сухое. Даже сложно представить, как это геологически может быть.

Почему-то вспомнился фильм «Золото Маккенны», который смотрел когда-то в далекой молодости. Чистая голивудовщина, и легенда о золотом каньоне Адамса обыграна в фильме хорошо. Однако помню, усмехался, когда смотрел сцену, где подружка главного героя «купается» в золотом песке. Этот песок давно бы уже разнесли ветры, сдули бы до голой земли. Но люди любят верить в сказки…

Даже в моей прошлой жизни Беловодье было популярной темой книг, фильмов и — что греха таить — целью поисков романтиков всех мастей. Не думал, что столкнусь с этим здесь, в своей новой жизни. Я вообще скептик, однако никакой скептицизм не выдержит переноса в другое тело, камня, которого в принципе не может быть в природе, второго зрения и… мешков золотой пыли. Ну или охры, кому как нравится. По сути эта золотая охра такая же легенда, как красная ртуть, или как-то же ущелье Адамса.

Рукавишников уехал тем же вечером, после встречи с начальником Алтайского округа. Попрощаться не заехал, впрочем, я бы удивился, если бы этот желчный человек вдруг проявил теплые чувства к ребенку, которого видел-то один раз в жизни.

После его отъезда жизнь шла по накатанной колее. Я с утра бегал. Сам смастерил себе турник и подтягивался. Утром добавил обливания холодной водой, прямо из колодца. Поначалу было трудно, но через месяц втянулся.

Каждый раз, когда взяв с собой Волчка, бежал по улице к Оби, чувствовал, что бегаю быстрее и быстрее. Волчок постепенно превращался в серьезного зверя. Собаки лаяли на нас, но приближаться боялись. Он не лаял, не ввязывался в драки, ему достаточно было просто оскалить зубы и зарычать — и все. Собаки — от мелких шавок до серьезных сторожевых псов — кидались прочь, поджав хвосты.

Прибежав на реку, скидывал одежду и плавал. Прыгал с плотов рыбкой в холодную воду. Рыбаки, которые по утру выходили «на зорьку», поудить с плотов, ругались.

— От заполошнай, куда тебя несет? Рыбу распугаешь, — ругались они.

Я молча плыл к берегу, точными гребками рассекая воду.

Скоро научился нырять без всплеска, чем вызывал одобрительные возгласы у нечаянных наблюдателей.

Экзамены сдал на удивление легко. Тут спасибо Штильке и Фердинанду Егоровичу, натаскали по математике и физике.

А в конце мая семья Зверевых переехала на заимку. Во время поездки с интересом смотрел по сторонам. Змеиногорский тракт сейчас назывался Большой Змеевской улицей. На нее выехали по Косому взвозу от плотины. С тракта повернули к бору, личной собственности купца Куратова, как рассказала мне Мария Федоровна, потом выехали на берег Оби, где стояла простоя деревенская изба. Высокий плетень огораживал двор и огромный огород. Огород тянулся до самого берега реки. Возле дома стояли теплицы, в которых возились две пожилые женщины.

— Ой, приехали⁈ — воскликнула одна из них и вышла навстречу. — Огурчики в этом году хорошо в рост пошли, я на еду собрала. Посмотрите, какие ладные!

И она показала лукошко, в котором лежали огурцы, несколько кабачков и зелень.

— Отлично! Груша, а Феня уже здесь? — Мария Федоровна сошла с пролетки, взяла на руки Максима, и направилась к дому.

— Да, Аграфена Павловна вчера с вечеру приехали, — ответила работница. — Все порядок в доме наводят.

— Федя, ты если есть не хочешь, то можешь прогуляться, осмотреться тут, в окрестностях. Только в лес далеко не заходи, волки могут быть, — предупредила она.

— Да, озоруют, серые, — к нам подошла вторая женщина из теплицы. — Намедни вон у Ивановых козу задрали. А неделю назад собак поели, много. На Ересной, говорят, прям на цепи загрызли и внутренности по двору размотали, — и она перекрестилась.

— Чур меня, страсти-то какие рассказываете, — отшатнулась Мария Федоровна. — Федя, останься лучше дома, — изменила она свое мнение.

— Мария Федоровна, мне с моим псом ничего не страшно, да и я тут до реки, сполоснусь после дороги, да назад, — успокоил ее.

— Так вода еще холодная совсем, — всплеснула руками работница, которую хозяйка назвала Грушей. — Не прогрелась еще. Лед недавно сошел, какой тут купаться?

Я не стал дослушивать её охи да ахи, свистнул Волчка и побежал по спуску к реке. Ветер свистел в ушах, ноги скользили, путались в зеленой траве, хотелось раскинуть руки, словно крылья. Я так и сделал.

— Э-ге-гей! — закричал во все горло.

В ответ из березняка послышался разноголосый птичий шум. Я узнал горластую сойку. Потом увидел ее. Красивая птица, но голос противный. Если кричит, значит, где-то рядом гнездо.

Я много лет не чувствовал себя таким свободным!

На берегу скинул одежду и с разбега в воду. Холодная вода обожгла на миг, но я вынырнул и поплыл, быстро удаляясь от берега. Отплыв достаточно далеко, перевернулся на спину и закрыл глаза. Солнце светило сквозь веки, горячило лицо.

Уже плыл назад, когда услышал крик. Жуткий, полный животного ужаса. Я ускорился.

Вышел на берег. Картина маслом: Волчок прижимает к земле парнягу, не маленького, но перепуганного до трясучки.

— И кто ты будешь? — спросил его, не торопясь давать команду Волчку.

— Убери… зверя убери, — просипел парень.

На вид ему было не больше шестнадцати, в серой, застиранной рубахе с оторванными пуговицами, в драных штанах — дыры старые, обремканные. Через плечо самошитая сумка. На ногах старые, стоптанные сапоги с дырами, через которые были видны грязные пальцы.

— Ты кто? — спросил его.

— Макарка, — просипел парень, не сводя взгляда с клыков Волчка.

— А что ты в моей одежде искал? — поинтересовался я, выдергивая из-под него свои брюки. — Волчок, фу.

Пес убрал лапы с груди воришки и сел рядом — настороженный, грозный.

— Даже не дергайся сейчас, одно движение — и вцепится в глотку. Я не оттащу, — предупредил его.

Оделся, застегнул ремень, пуговки и присел на корточки напротив бродяги.

— Давай еще раз. Макарка, кто ты такой? — спросил его.

— Да я человек божий, по жизни прохожий, — бойко затараторил он, все еще поглядывая на Волчка.

— Врать нехорошо, давай попробуем еще раз, кто ты такой, и что ты искал в моей одежде? — строго спросил я.

— Да я ничего, да я пообносился, хотел немного позаимствовать, а вы человек богатый, у вас есть во что переодеться, — начал он, гундосо и с причитанием, даже слезу пустил.

Вот только кулон с камнем я не снимал во время купания, и сейчас прекрасно видел, каким цветом полыхает его аура. Страх и ложь — два чувства обуревали воришку.

— Опять врешь, — уже не спрашивал, говорил утвердительно. — Что ты искал в моей одежде? Или попросить Волчка помочь? Волчок!

Пес сделал рывок и Макарка оказался снова на песке.

— Ой, барин, понял я, понял, всю правду скажу, как на духу, как на исповеди! — заголосил бродяга.

— Волчок, молодец, иди ко мне, — скомандовал я и, доставая из мешочка кусочек сала для собаки, заметил, каким голодным взглядом смотрит на еду Макарка.

— Я жду, — поторопил его.

— Я у церкви милостыню просить хотел, а меня оттуда нищие прогнали, поколотили еще костылями… — он всхлипнул, на этот раз без фальши и потер бок. — Ну иду себе по Змеевой улице, а тут пролетка. В ней барин такой важный, с усами. Говорит, мол, Макарка, денег хочешь заработать? А я ему, мол, а кто ж не хочет. А откуда, спрашиваю, вы имя мое знаете? А он мне такой, садись, говорит, работу дам. Ну я и я и запрыгнул в пролетку. Думаю, ежели с работой обманет, так хоть прокачусь с ветерком. А он меня подвез к дому, — Макарка кивнул вверх, на заимку, — приказал следить. А как малец — ну ты, то есть, на реку пойдет, то одежду обыскать и камень на цепочке забрать. Дескать, это камень господина, фамильный, а он… ты, то есть, стащил и отдавать не хочет, — быстро говорил бродяга, я видел, что ему не терпится сорваться с места, и он давно припустил бы прочь, но боялся Волчка.

— Господин, говоришь, с усами? Усы-то какие были? Пышные, длинные?

— Не, тонкие такие и борода совсем жидкая, вот так, — и он провел линию по краю подбородка.

— Вот что, Макарка, если воровать не будешь, пойдем, накормлю тебя, — предложил ему.

— Бить точно не будете? А то приду, а там мужики дубьем начнут охаживать, — он смотрел на меня исподлобья, все еще ожидая подвоха. — Я так порой приду к дому, говорю, дайте бедному хлебушка, а на меня то собак спустят, то так, без собак побьют.

— Пошли, не бойся. Накормлю, точно, — махнул рукой и первым пошел вверх по склону.

Когда поднялись к дому, я едва ли не силой втащил его за калитку и, забежав на высокое крыльцо, заглянул в сени. Навстречу вышла Мария Федоровна.

— Кто это там, Федор? — спросила она, глядя на жмущегося к плетню бродягу. Тот вытянулся по стойке смирно и не сводил взгляда с Волчка, усевшегося напротив.

— Да так, Мария Федоровна, голодной человек, — ответил ей. — Куска хлеба не найдется? Желательно с салом?

— Конечно, Федя, — ответила она и вернулась в дом.

Вышла с солидным бутербродом в руках: кусок хлеба, поверх сало и луковица.

— Скажи ему, если работа нужна, пусть в теплицах помогает, едой точно будет обеспечен и денег немного заработает, — она сунула мне бутерброд и, услышав плачь Максимки, вернулась в дом.

Я отнес бутерброд моему новому знакомцу, тот сразу накинулся с жадностью человека, у которого долгое время не было во рту ни крошки. Постепенно оформилась мысль и я спросил Макарку:

— А если бы нашел камень, то как бы передал тому господину?

— А он место назначил, вон там, на выезде на тракт, там сосна приметная растет, так туда должен подойти, если найду что, — и откусил еще от бутерброда.

— Пошли, — сказал ему, открывая калитку.

— Куда? — промычал он с набитым ртом.

— К сосне, куда еще. Посмотреть хочу, кому я вдруг так интересен стал.

— А ты меня потом еще накормишь? — спросил бродяжка как-то совсем по-детски, доверчиво.

Закралось подозрение: дурачок? Вроде не похоже, но нормальным его точно назвать нельзя.

Возле приметной сосны никого не было. Но Волчок повел себя странно: он припал к земле и сорвался с места в заросли. Оттуда донеслось ржание и раздался выстрел.

Первой мыслью было: «Волчок»… Я кинулся следом. Вбежав в заросли, проскочил сквозь кустарник и вылетел на небольшую полянку.

Волчок, вцепившись в руку мужчины, стащил его с пролетки. Лошади шарахнулись в сторону. Заржали. Хорошо, привязаны к дереву, иначе бы понесли.

Мозг отмечал все в режиме «замедленной съемки». Револьвер вылетает из руки человека. Его тело под телом моего пса. Блеск лезвия в занесенной над серой шкурой руке. Я хватаю револьвер и нажимаю на курок. Выстрел. Рука безвольно падает. Нож летит в сторону. Я смотрю на превратившуюся в кровавое месиво руку человека.

Следующий «кадр»: я с револьвером в руках. Рычание Волчка. Следующий: из-за деревьев появляется следователь Курилов и несколько полицейских.

— Федя, Феденька, оттащи Волчка, пока он ему руку по локоть не отжевал. И револьвер отдай, сынок… разожми пальчики… разожми… — он говорил со мной, как с ребенком. Заглядывал мне в глаза и держал за руку, осторожно разжимая мои пальцы.

Подумал, что тем же тоном я недавно разговаривал с Макаркой. Макарка, будто услышав мои мысли, осторожно, бочком, выдвинулся из-за спины Курилова.

— Дяденька, я все сделал правильно? — спросил он, явно ожидая похвалы от следователя.

— Правильно, Макарка, молодец! — похвалил его Курилов и, пошарив другой рукой в кармане, сунул ему гривенник.

Макарка расцвел, так понимаю, не столько от монеты, сколько от добрых слов А на монетку даже не глянул:

— А я думал, хлеба дадите… — разочарованно протянул бродяжка.

— Хлебом тебя вон, Федор Владимирович, накормит, — кивнул в мою сторону Курилов, почему-то называя по имени-отчеству. — Федя, револьвер! — еще раз попросил курилов и протянул руку.

Отдал револьвер, скомандовал Волчку «Фу!».

Человека, который поджидал меня в пролетке, скрутили и поставили на ноги. Я посмотрел на него внимательно. Нет, я его раньше никогда не видел. Тоже с бородкой, как у Боголюбского, правда, борода клочками, и сам одет неряшливо. Не бедно, но как-то неопрятно. Точно не встречал, у мужика физиономия записного прохиндея, такая запоминается сразу.

— Деду своему так и передай, что Курилов ого-го какой следователь, а не абы что, — проворчал Курилов.

Я не удержался, пошутил:

— Так вон он, сами ему и скажите, — и кивнул за его спину.

Усмехнулся, увидев, как самодовольная улыбка сползла с лица Владимира Николаевича. Следователь побледнел и осторожно оглянулся. И тут же ко мне:

— Шутник выискался!

Потом сказал полицейским:

— В участок этого, с позволения сказать, господина. И руку ему перетяните чем-нибудь, чтоб по дороге кровью не изошел.

Я кивнул Макарке:

— Пошли отсюда.

— А куда? — он счастливо улыбнулся и заглянул мне в глаза.

— Ты же хлеба хотел, — напомнил ему.

— Хотел. И сейчас хочу, — он шел за мной, но все еще опасливо косился на Волчка, который бежал рядом.

На заимке мы были очень скоро.

— Федя! — позвала меня Мария Федоровна. — Познакомь со своим новым другом, — ласково улыбаясь, попросила она.

Я скрипнул зубами. Уже бесил этот снисходительно-сюсюкающий тон. Понимаю, что здесь я пацан, и по сути не имею голоса, но на самом деле-то мне с трудом удается прикусить язык. Тут впору самому сказать что-то типа: «Машенька, доченька, накорми бездомного и определи, где ему ночевать». Но — делать нечего — подвел бродяжку к хозяйке заимки. Мария Федоровна посмотрела на него и крикнула:

— Феня! Аграфена, пойди сюда!

— Марья Федоровна, ну что опять? — проворчала Феня, появляясь на крыльце.

— Юношу устрой в домике для гостей. Только сначала в баню своди и подыщи ему что из одежды, — распорядилась она. — Ну что, Макар, будешь здесь жить? Только учти, работать придется и воровства я не потерплю.

— А хлеба дадите еще? С салом? — это бродяжка спросил с такой надеждой в голосе, что Мария Федоровна, отвернувшись, смахнула слезу.

— Феня, накорми сначала молодого человека, баня потом, — и она, подобрав юбки, взбежала по ступеням.

Феня покачала головой, неодобрительно поджала губы и направилась к летней кухне. На полпути оглянулась, прикрикнув:

— Ну чего столбом встали? Пойдемте, накормлю вас. Навязались на мою голову… Не было печали, купила баба порося, — последнее замечание касалось, видимо, Макарки. Хотя, может и ко мне тоже относилось, учитывая мой непонятный «статус» в семье Зверевых.

В летней кухне она поставила на стол хлеб, бухнула на разделочную доску сковороду жареной картошки с салом, налила нам по кружке молока и сказала:

— Ешьте. Потом баню растопите, воды натаскайте, с печкой, поди, тоже справитесь.

И ушла. Что-то она сегодня не в настроении. Куда подевалась та улыбчивая тетушка, что прислуживала Зверевым в Барнауле?

Есть особо не хотелось. Выпил кружку молока, взял кусок хлеба и вышел. Волчок сидел рядом с летней кухней, поджидая меня.

— Хороший пес, хороший, — похвалил его, скармливая хлеб.

Баня находилась между домом и теплицами. Вдвоем с Макаром быстро натаскали воды, растопили и, как раз к приезду Дмитрия Ивановича, поспел первый жар.

Разговор со мной он начал в бане, когда сидели, разомлев от пара, уже отхлестав друг друга вениками.

— Курилов сегодня отличился. Поймал известного карточного шулера. Вот только какие дела он к тебе имел, и зачем поджидал тебя с револьвером, выяснить не получилось.

— Кровью истек? — предположил я.

— Нет, пока до больницы довезли, он сознание потерял и в себя так и не пришел. Возле него чины полицейские дежурят, на случай, если вдруг очнется, — ответил Зверев. — Так что ему от тебя надо было? Я очень хочу это знать. Да и господин следователь тоже.

— Я не успел у него спросить, — неопределенно пожал плечами.

— Что ж, получается, хотел убить тебя просто так? Из любви к искусству?

Я посмотрел Звереву в глаза и резче, чем хотелось бы, ответил:

— А у нас сегодня все просто так. Курилов за Макаркой просто так следил. Просто так увидел, как его в бричку подсадили. А засаду, наверное, решил устроить из любви к искусству? — я усмехнулся.

— Неуместный сарказм, молодой человек, — Зверев строго посмотрел на меня. — Конечно же нет. Просто в городе объявилась особа, очень похожая на сестру Боголюбского — Александру. Из охранного отделения ему сообщили. Он перестраховался. Взял агентов из охранки. Ну у нас-то они всем в лицо известны, сам знаешь, Барнаул — большая деревня…

— Барнаул — столица мира, — хмыкнул я, вспомнив слоган из будущего — моего будущего.

— Ну на счет столицы не знаю, тем более — столицы мира… — Зверев плеснул воды на каменку, клубы пара с шипением сорвались с булыжников и заполнили помещение. — Однако приезжие тех, кто работает в охранке, в лицо не знают, на то и расчет был. Взяли на заметку всех, с кем госпожа Боголюбская встречалась. Тогда-то и обратили внимание на Макарку, его один из «знакомцев» Боголюбской остановил на дороге. А дальше просто проследили: где его подобрали, где высадили, куда дальше пошел. Ну и да, ждали в засаде. Так что бродяжке надо было от тебя?

— Он сам не знает, сказали одежду обыскать, что найдет — то принести, — я пожал плечами.

— А ты сам как думаешь? — Зверев смотрел на меня с прищуром.

— А как я могу думать? Если Рукавишников действительно изменил завещание, то получается, что я сильно мешаю, как минимум, двум своим родственникам.

— Тут ты возможно, прав. Но мне что-то больше не дает покоя Потеряевский рудник. Почему-то кажется, что все эти нападения как-то связаны с ним, — задумчиво произнес Зверев.

— Поживем — увидим, — я вышел в предбанник, потом обежал дом и с разбега — в овраг. О том, что в овраг отвели ручей, сделав запруду и превратили его в озеро, я читал в книге того же Максимки, который сейчас есть кашу, сидя у Фени на коленках и не подозревает о том, какая судьба его ждет.

Вода в рукотворном озерце была намного теплее, чем в Оби. И, наплававшись, вернулся в баню. Обтерся, оделся, вернулся в дом, как раз к ужину.

Макарки за общим столом не было. Феня сказала, что постелила ему на сеновале, не замерзнет.

— Дурачок, что с него взять. Я знала его родителей, царствие им небесное, — Феня перекрестилась, — с Ересной они. Вот его сюда и тянет. Дурачок он, но не так, чтобы очень. По крайней мере, дров наколоть, воды натаскать, да в огороде деревенским помочь у него ума хватит.

— Проблем с ним не будет? — нахмурился Зверев. — Все-таки вы здесь одни остаетесь.

— Да какой там, — махнула рукой Феня. — Он парнишка не вредный, не пакостит, скорее его кто обидит.

Вечером я лежал в своей комнате, мне постелили в проходной, листал тетрадь Ядринцева. Мое внимание привлекла коротенькая заметка: 'Джа-лама в этой местности человек очень уважаемый. Я даже бы сказал — почитаемый. Я все не могу понять его. С одной стороны он — уроженец Астраханской губернии, калмык. По сути подданный Российской Империи. Но и в Цинской Империи, и в Монголии, его не знает разве что слепой или глухой. А вот цинские чиновники Джа-ламу не замечают — демонстративно. Считают ниже своего достоинства даже разговаривать с ним. Но при этом не ущемляют, не арестовывают, вообще не трогают никак. Ходит легенда, что он — перерожденный. Или дважды рожденный. Вот что это такое на самом деле, я пока не могу определить. И определить не могу именно то, что он действительно святой, какими становятся все перерожденные после длительной аскезы, медитаций и каких-то своих тайных ритуалов. Или же он шарлатан и мошенник? Видел его за распитием монгольской молочной водки и поеданием баранины с вертела. Аскезой тут и не пахнет. Заметив мой удивленный взгляд, Джа-лама рассмеялся и сказал:

— А я уже такого уровня просветления достиг, что мне все можно. Я воплощенный Дхармапала. Я уже много раз умирал и рождался.

Смех его дребезжит, как отошедшая на крыше дранка под ветром. А речь правильная, на русском говорит без акцента. Впрочем, на китайском и монгольском тоже без акцента.

С перерождением я уже сталкивался. Это верование у буддистов неизменно уже на протяжении многих веков. Здесь умирает просветленный — там рождается. Его ищут монахи и находят по каким-то им одним известным признакам. Причем это не обязательно младенец, родившийся в тот же миг, когда наступила смерть предыдущего ламы. Это может быть и ребенок постарше, и подросток, и даже вполне взрослый человек. Мне очень интересно, как происходит определение следующего перерожденца? И как таким перерожденцем стал Джа-лама, если он, на мой взгляд, воплощенный сосуд греха и пороков'…

Я закрыл тетрадь и задумался. Перерожденцы в буддизме известны давно. Но — действительно ли ограничено это явление рамками одной религии? Если взять меня, я ведь, по сути, тоже перерожденец?..

Достал из кармана камень, посмотрел на него. Он в лучах заходящего солнца казался совсем бордовым, но, покачиваясь на цепочке, вдруг резко менял свет, то полыхая чернотой, то искрясь прозрачно-розовым светом.

То, что с помощью камня я вижу внутреннее состояние человека, с этим все понятно. Выражения «покраснел от гнева», почернел от злости, позеленел от зависти, стал серым от страха — они не на пустом месте возникли. Но почему-то сейчас зрела уверенность, что камень не только «проявляет» эмоции человека. Что-то в нем есть помимо этого…

Так и уснул, глядя на камень. Будто сверху смотрел, как расфокусировался взгляд, как рука, державшая качающийся камень, ослабла. Веки сомкнулись, пальцы разжались… Из другой руки выскользнула тетрадь Ядринцева и плавно опустилась на домотканый половик…

Снился мне Джа-лама. Невысокого роста, фигура квадратная, лицо тоже квадратное, в хошуне — подбитом мехом монгольском халате. Вообще на вид типичный монгол. Он сидел перед костром и, сгребая руками пыль с земли, поднимал руку и разжимал кулак. С ладони в костер сыпался золотой порошок, поднимался искрами над языками огня, окутывал жесткое, будто высеченное из камня, лицо Джа-ламы золотой дымкой. Он смотрел на меня и я понимал, что видит все — и комнату, и меня спящего, и моего астрального двойника, парящего сейчас над телом Федьки Волчка. Он понимающе покачал головой и произнес, четко выделяя слова:

— Потерянный. Перерожденный. Гханта. Твоя.

И положил на мою ладонь маленький колокольчик. Звон колокольчика был едва слышным, но он буквально ввинчивался в уши, тончайшей иглой проникал в мозг…

Проснулся как от толчка, сел в кровати, прижал руку к груди. Сердце колотится. И ведь сон не простой. И ведь не совсем сон! Тут уж не до суеверий. Списать на подсознание, что мол начитался на ночь мистических записок Ядринцева, вот и приснилось, точно не получится: на моей ладони лежал маленький, не больше ногтя, бронзовый колокольчик…

Ломать голову над тем, откуда он появился, не стал. Тут два варианта: либо действительно Джа-лама каким-то неведомым мне образом передал эту ритуальную вещь через астрал (но мой внутренний агностик покоробился от этого предположения), либо этот маленький, не больше ногтя, предмет, выпал из тетради Ядринцева. Второй вариант, по крайней мере, абсолютно рационален и более верен, на мой взгляд. Тем более, что тетрадь была очень толстая, с несколько раз прошитым и перепрошитым переплетом. Видно, что Николай Михайлович активно ею пользовался и очень дорожил. Прощупал переплет. Потом спустился на кухню за ножом и, вернувшись, слегка подрезал наиболее свежую прошивку.

И увидел белый уголок сложенного гармошкой документа. Осторожно, чтобы тетрадь не рассыпалась в моих руках на отдельные листы, достал вкладку. Развернул.

Почему-то не удивился, увидев карту. Там было все, начиная от места встречи с обозом староверов в Китае, и заканчивая местом, где обоз свернул «не туда». Карта схематична, даны только примерные ориентиры. Внизу, характерным почерком Ядринцева было написано: «Составлено со слов Силантия Полякова и Феодосия Дружных». Карту запомнил, ориентиры мне известны. Примерно даже представляю, где это может быть. Хотя за сто лет все могло поменяться, и я, в своей прошлой жизни в двадцатом первом веке застал уже только остатки прекрасных лесов и многих рек. Нельзя скидывать со счетов так же сели, лавины, осыпи. Но, думаю, оказавшись на месте, разберусь. Карту я запомнил. Положил на место и, спустившись вниз, спросил у Марии Федоровны:

— Мне цыганская игла нужна и суровые нитки. У вас найдется?

Она посмотрела на меня с интересом.

— Конечно, Федя, но тебе-то зачем? — спросила на ходу, направляясь в гостиную.

Она подошла к комоду, открыла большую шкатулку со швейными принадлежностями и дала мне иглу и нитки.

— Так что шить-то собрался? — повторила вопрос.

Ответил как есть:

— Дмитрий Иванович дал мне старую тетрадь, дневник о путешествиях. Хочу закрепить переплет, чтобы не рассыпалась.

— Доброе дело, полезное, — кивнула Мария Федоровна. — Не забудь позавтракать. Обычно мы вместе утренний прием пищи совершаем, но с этим переездом все смешалось.

В комнату вбежал Максимка, шлепая босыми ногами по полу. Улыбка — от уха до уха. В который раз подумав: «До чего солнечный ребенок», я улыбнулся в ответ. На ребенке белое хлопчатобумажное платье.

— А почему в платье? Мальчишка ведь, — спросил у Марии Федоровны.

— Ну, во-первых, так принято. Даже в императорской семье мальчики до пяти-шести лет в платьях ходят. А во вторых, пока маленький, очень удобно.

Ну да, памперсы еще не придумали…

Вернувшись в комнату, всякий случай пролистал дневник путешественника более тщательно, чем прежде, но больше «сюрпризов» не обнаружил. Прошил переплет, протолкнув свернутую карту поглубже внутрь и стараясь не задеть ее иглой.

Колокольчик повесил на цепочку, рядом с камнем. Потом, подумав, решил убрать обе вещи подальше с глаз — и от греха тоже подальше. Выбежал во двор, свистнул Волчка и помчался на реку. Там, на берегу, примотал кулон с колокольчиком к ошейнику моего пса — с обратной стороны. Замотал вокруг кожаной полосы цепочку, сверху крепко обвязал тканью и, еще раз убедившись, что этот своеобразный тайник крепко держится, надел ошейник на моего верного ушастого друга.

Причина для столь кардинальных мер безопасности была веская. Не смотря на то, что каждый день делала зарядку, бегал, плавал, я все-таки оставался подростком. Мог за себя постоять, но только в случае неожиданной подсечки более тяжелому противнику или ударом в болевую точку. Почему-то вспомнилось, как ткнул в глаза Боголюбскому. Если бы не это, кто знает, может еще тогда он свернул бы мне шею. По крайней мере в его взгляде читалось это. Да и чиновник особых поручений — Краснов — тоже дал мотивацию для осторожности. У Волчка отобрать вряд ли что получится. И он от меня не отходит. Что ж, если бывшая любовница Ядринцева — Александра Семеновна Боголюбская — решит завладеть моими «сокровищами», она рискует остаться без руки. Но сначала ей надо будет узнать, где камень, и где дневник. Уверен, что все эти преступления были запланированы ею, и после того, как Ядринцев отдал ей мешочек с золотой охрой для исследования в лаборатории ее брата.

Приезд Ивана Руковишникова, как всегда, сопровождался руганью и шумом. Он доехал по железной дороге до Ново-Николаевска (в будущем город переименуют в Новосибирск), оттуда на пароходе по Оби до Барнаула.

— Вот что за дыра! Этот Ново-Николаевск Барнаулу в подметки не годится. Растет очень быстро, но какого там сброда только не набралось! — возмущался он, спускаясь по трапу на пристань.

Мы со Зверевым приехали его встречать на пролетке. Пришлось нанять еще извозчика для чемоданов миллионера и для его приказчика.

— Сегодня я отдыхаю. А Петька, — он кивнул назад, на наемную пролетку, — он подготовкой займется. Послезавтра отправляемся на рудник. Я в прошлый приезд с Болдыревым договорился. Тебе отпуск дадут, — он посмотрел на Зверева и добавил:

— И казаки с нами пойдут. Так что сначала до станицы Чарышской. Оттуда по по дороге на рудник и выйдем.

Я слушал внимательно и ругал себя последними словами: до меня только сейчас дошло, какой именно Потеряевский рудник имеет ввиду дед. Все-таки моя первая жизнь прошла на переломе двадцатого и двадцать первого веков, и это обстоятельство наложило на мою память серьезный отпечаток.

Тот Потеряевский рудник находился в двадцати пяти километрах к востоку от Рубцовска. А это немного в другую сторону. И открыт он был только в семидесятых годах двадцатого века. Последние годы уже в Российской Федерации, там находился горно-обогатительный комбинат. Золото там было, и, как я помнил, добыли его немного — всего около двух тонн за все время работы рудника. В основном этот Потеряевский рудник обеспечивал цинковым концентратом. А «потеряевским» рудник назывался по той же самой причине — рядом деревня Потеряевка. Месторождение там, конечно, уникальное, все-таки восемнадцать элементов таблицы Менделеева, но все же… Федот, да не тот.

Сейчас же нам предстоит отправиться к Коргонскому хребту. Тоже возле Потеряевки, не знаю, сколько еще на Алтае деревень с таким названием.

Названия не возникают на пустом месте, особенно — такие. Потеряевка — это деревня или поселок, где живут люди, которых «потеряли» официальные власти. Это те же староверы, это беглые, это переселенцы, которые ушли подальше от длинных рук чиновников.

А Рукавишников, сердито постукивая палкой по борту пролетки, не на шутку разошелся.

— Вот с какого, спрашивается, перепугу, железную дорогу проложили через это Кривощелково… или Кривошлыково…

— Кривощеково, — подсказал ему.

— Да какая разница, все равно нечистый дорогу нашептал. Мне в Томске купцы рассказывали, что взятку давали большую изыскателям, к самому Гарину-Михайловскому лично подходили. Готовы были большие деньги за это отвалить, говорят, сто тысяч собрали. Не взял, собака! И дорогу не повел в Томск. А сейчас и Томск в тупик загнали, и Барнаул в стороне остался. Я тут уже переговорил с банкирами, и Витте согласен, что от Ново-Николаевска дорогу на Барнаул потянут. А там и до Бийска, глядишь, железная дорога ляжет, сказал он, а я едва не ляпнул: «И до Горно-Алтайска», но вовремя прикусил язык.

Сейчас, в тысяча восемьсот девяносто девятом Горно-Алтайска нет даже в проекте. И слова такого нет — «Горно-Алтайск». На месте, где когда-то в будущем вырастет единственный город в республике Горный Алтай, сейчас маленькая деревушка со смешным названием — Улала. Там же находится православный монастырь.

— На паровозе я бы до Барнаула часов за десять доехал, — никак не мог успокоиться Рукавишников, — а тут двое суток плыл. Уму непостижимо! Столько времени потерял! — и он снова стукнул по борту пролетки.

— Дайте время, будут дороги во все города Российской империи, — попытался обнадежить его Зверев.

— Конечно будут, если я сам этим займусь, — уверенно заявил Иван Васильевич. — Железные дороги — это золотая тема, такие деньги на них можно делать.

И тут же, без перехода, задал вопрос:

— А ты, Федор, что? Экзамены сдал?

— Сдал, Иван Васильевич, — ответил ему, чем заслужил новый всплеск негатива:

— Ишь ты! Иван Васильевич, — передразнил он меня. — Дед я твой, вот и зови меня дедушкой. Что не благодаришь? Признал я тебя наследником и продолжателем фамилии, другой бы руки целовать кинулся, а этот… ишь, сидит, волком смотрит. Ну что, Волчок, как с тобой жить дальше будем?

Я минуту помолчал и ответил, тщательно подбирая слова:

— Хорошо будем жить. Правильно. Уважая друг друга. Взаимно, — сделал упор на последнем слове.

Ожидал нового взрыва негодования, но Рукавишников неожиданно расхохотался — громко, гулко, шлепая ладонями по коленям и закидывая голову назад.

— Молодец, Федор, ой молодец! Вот это по-нашему, вот это по-рукавишниковскому! Чувствуется порода! Если ты и в дела таким же будешь, то не зря я жизнь прожил, — и он осенил себя крестным знамением.

Следующим утром Рукавишников лично проверил, что собрали в поездку. Провизию оценил, пересчитал ружья, боеприпасы. Проверил порох. Коней одобрил.

Выехали полдень. Я сидел в пролетке с дедом, Волчок бежал рядом, не уступая в скорости коням. До июльского разнотравья еще месяц, но все равно воздух был упоительным, напитанным ароматом трав, цветов, хвои. Где-то у невидимого с дороги озера курлыкали журавли, заливались жаворонки. В синеве планировали коршуны, высматривая в траве добычу. Скоро по бокам дороги стеной встал бор. На простор выехали уже к вечеру, когда добрались до Бельмесево. Переночевали у родственников Зверева.

Обычный деревенский дом, маленькие окна, домотканые половики, огромная русская печь. На подоконниках герань.

Заметив мой взгляд, хозяйка дома пояснила:

— От моли хорошо помогает.

Зверев тем временем попал в объятия своего родного дядьки, который так сжал его, что вот и в правду ребра затрещали!

— Дядька, раздавишь ведь! — стонал Дмитрий Иванович. — Тетя Настя, скажите вы ему!

— И то верно, Василий, отпусти мальчика, тем более, он не один, с ним гость какой высокий, — напомнила тетка Настя супругу.

Вообще у Зверева родственников по Змеиногорскому тракту было много, и все они гордились своим происхождением: потомки казака Зверева, который пришел в Сибирь чуть ли не с самим Ермаком Тимофеевичем.

Надо отдать должное Рукавишникову, он не чинился. Того спесивого барина, каким он был в Барнауле, в гостинице госпожи Сасс, здесь не было и в помине. Обычный мужик, толкующий с Дмитрием Ивановичем о видах на урожай, о том, как лучше подковать коней, и как правильно складывать стога, чтобы сено всю зиму было сухим.

Я сильно в их разговоры не вникал. Поел и, шепнув тетке Насте, что спать в доме, отправился на сеновал. Все-таки на свежем воздухе, даже не смотря на знаменитых своей кровожадностью алтайских комаров, было куда привольнее, чем в душной избе. Она сунула мне покрывало.

— Зачем, там тепло, — хотел отказаться.

— Бери, Феденька, потом спасибо скажешь, а так комар всю кровь высосет, — пояснила она и погладила меня по волосам.

Не стал спорить, вышел на крыльцо, кликнул Волчка. Но на сеновал лезть передумал. Во дворе стояла телега, на ней свежее сено вместо подстилки. Улегся, поманил Волчка и, укрывшись одеялом с головой, заснул.

Разбудили меня чьи-то негромкие голоса. Волчок зашевелился, но я придавил его рукой, прошептав: «Фу, Волчок, тихо, тихо».

Не сразу понял, кто разговаривает, но собеседники подошли ближе и не узнать бас-профундо моего деда было невозможно.

— Ты отдал бумаги Ядринцева Федору? — пророкотал совсем рядом Рукавишников.

Я замер. Вылезти сейчас было бы очень неудобно, получалось так, будто подслушиваю.

— Да, Иван Васильевич, читает, разбирается потихоньку, — ответил ему Зверев.

— Заинтересован, значит? — пробасил дед.

— Основательно заинтересован. Забрал к себе в комнату, изучает, — Дмитрий Иванович зевнул.

— Не зря я столько денег на его экспедиции выложил, Ядринцев мне их с лихвой вернул. Два месторождения по его наблюдениям нашли, я на себя оформил. Братья Сибиряковы его назад хотели переманить, а нет, от меня еще никто к конкурентам не убегал! Сибиряковы — они жадные, за копейку удавятся. Он один раз к ним обратился, попросил дополнительных денег, а ему от ворот поворот. Николай Михайлович — он гордый человек был, земля ему пухом, второй раз на поклон не пошел. А потом-то как результаты увидели, сами к нему прибежали, а все, лавочка закрыта. Где они сейчас?

— Федор их упаковал и мы их в сейф отвезли, в статистическое бюро. А дневник у него с собой. С дневником не расстается, — ответил Зверев.

— Вот и хорошо, пусть ума набирается. Может прочтет там то, что мы с тобой не вычитали? — сказал Рукавишников и, вздохнув, добавил:

— Хороший парнишка, правильный. Деньги бы только не испортили его. Золото — оно без ума и не таких оставляет.

Рассвело. Фыркали кони, которых запрягали в пролетки, разговаривали люди. Откинул покрывало, потянулся и, толкнув Волчка, спрыгнул с телеги. Уже все было готово к тому, чтобы двинуться в путь.

Поплескался у бочки, умываясь. Забежал в дом, наскоро позавтракал кашей и молоком. Тетка Настасья сунула мне миску куриных костей.

— На вот, со вчерашнего ужина для твоего пса приберегла, — сказала она и, подумав, положила сверху горсть сухарей.

— Спасибо, тетка Настя, — поблагодарил ее и выбежал из дома.

Волчок уже крутился у крыльца, виляя хвостом. Высыпал кости на траву, сел рядом на ступеньку. Поглаживал его по спине, ожидая, пока насытится. Он не оставил на траве ни крошки, поднял голову, посмотрел мне в глаза и, вздохнув, ткнулся мордой в колени.

— Хороший парень, — потрепал его за загривок, подумав, что, подрастая, он все больше становится похож на волка.

Во дворе суетился приказчик моего деда. Я усмехнулся — надо же, уже мысленно называю этого человека дедом, привыкаю, что ли? Приказчик укладывал в своей пролетки тюки, мешки, ружья. Подошел дядька Зверева с мешком в руках.

— Митя, мы тут вам в дорогу каравай свежий положили, сала еще и, — он воровато глянул на Рукавишникова и, увидев, что тот повернулся спиной, щелкнул по шее пальцем, — того самого немного. На всякий случай, — и хитро подмигнул.

Дмитрий Иванович рассмеялся, поблагодарил.

Рукавишников забрался в свою пролетку, окликнул меня:

— Ну что, Федя, поехали! — похлопал по коже сиденья рядом с собой.

По подсохшей дороге ехали быстро. Дед торопился, будто хотел успеть что-то сделать, пока еще жив. Порой он бормотал тихо (ну как тихо — при его-то басе):

— Я должен увидеть сам, пока не помер…

Странно, старик вроде крепкий, сам кого хочешь в гроб загонит. Пару раз спросил, что он должен сделать, но дед только махнул рукой и требовал ехать быстрее.

— Коней запалим, — предупреждал его Зверев.

— Ничего, скоро станица Чарышская, там дальше верхами, — отмахивался старик.

Но все-таки делали короткие остановки, выпрягали коней, давали отдохнуть. Горы подступили к дороге неожиданно. Молчаливые, покрытые темным лесом. Воздух стал прозрачнее, резче.

Станица Чарышская будто выпрыгнула из-за гор — большая, зажиточная, разбросанная вдоль дороги и по распадкам. Три церкви сверкали золотыми куполами в лучах закатного солнца. Длинное здание училища расположилось наособицу, рядом с большим плацем для джигитовки и конюшнями.

Здесь переночевали, опять у одного из многочисленных родственников Зверева.

Утром нас ждал управляющий Потеряевского рудника. Он прибыл ночью, но будить не решился. Так всю ночь и просидел в пролетке. Увидев, как из избы вышел Рукавишников, управляющий — лысоватый мужчина с длинным носом — тут же кинулся к нему.

— Иван Васильевич, Иван Васильевич, — повторял он, непрестанно кланяясь. — Да что ж вы сами пожаловали? Да я ж отчеты по руднику все отправил. У меня воровства нет и в помине, и не было никогда.

— А чего перепугался-то так? — громыхнул Рукавишников. — Чего поклоны бьешь, будто китайский болванчик? Или рыльце в пуху?

Глазки управляющего забегали, его длинный нос вытянулся, а маленькая широкая ладонь что-то смахнула с лица.

— Так нет, какой тут пушок? Тут же от вас инспекция приезжала, три дня назад. Я вот и удивился, когда мне телеграмму еще и о вашем скором приезде привезли. Специально казачка послали с Чарышского, — и он кивнул в сторону училища, где уже с утра рубились на саблях молодые парни. — Очень был удивлен-с, — он затравленно заозирался. — Я же и кассу всю им отдал по вашему требованию…

— Какому требованию⁈ — голос Рукавишникова сейчас мог поспорить с раскатами грома. — А ну пошли, мошенник!

И он, схватив беднягу за ухо, потащил его к атаману. Но атаман сам уже спешил навстречу. С ним столкнулись, не успев выйти за ограду.

— Иван Васильевич, случилось что? — спросил седой, почти квадратный казак, постукивая плеткой по бедру.

— Вот, приехали какие-то мошенники, прохиндеи, сунули этому простофиле поддельную бумагу и укатили с деньгами, — сообщил Рукавишников, отпустив управляющего. Тот отскочил в сторону, потирая покрасневшее ухо.

— Так сейчас казаков пустим на поиски. Поймают проходимцев, — пообещал атаман. — А расследование вот господин Зверев проведет, как представитель законной власти.

— С места не сдвинусь, пока не приведете мне злодеев, — горячился Рукавишников.

— Так может в том и расчет? Может, пока суд да дело, да рудник без присмотра, там еще кто шалит? — предположил я.

По лицу моего деда было видно, что такая мысль не пришла ему в голову.

— Дело говоришь, Федор, — он хлопнул меня по плечу и повернулся к управляющему.

— Вот что, Поликарп, рассказывай, кто был и с чем? — прогремел он.

— Три человека. Два мужика и один благородный. По виду — горный инженер. Я горных инженеров знаю, какие они бывают, да он и в форме был. Потом еще господин подъехал, часа через два, на пролетке. С ним дама, дюже красивая, но такая, что глянешь и оторопь берет. Демоница, сущая демоница!

— Ты в сторону-то не уводи, — остановил его излияния Зверев. — Бумагу какую тебе дали?

— А вот, вот все, — и управляющий рудника полез в карман, достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его трясущимися руками и подал Дмитрию Ивановичу. — Деньги, всю кассу, которая на расчет с вольными старателями вами положена, изъяли. Мол, приказ ваш, и подпись ваша.

— Ну надо же, подпись Краснова, — удивился он. — И ваша. Но ваша, Иван Васильевич, явно подделана.

— Краснов, значит? Не тот ли щеголь, что вертелся рядом при моем разговоре с Болдыревым, когда я в прошлый визит с ним встречался? — уточнил Рукавишников.

— Он самый, чиновник по особым поручениям, — подтвердил Зверев.

— Так, все следствия потом, сейчас по коням и на рудник, — скомандовал Рукавишников. — Господин атаман, в сопровождение нам казаков дадите?

— Как не дать? Дам. Сам бы поехал, да не на кого оставить станицу, мало ли, какой приказ из Барнаулу придет, да вдруг случится что серьезное, — ответил атаман. — Давно ничего не случалось, думали все, спокойная жизнь началась. Рано покою порадовались. Григорий, Тимофей, берите еще двоих и с господином Рукавишниковым, — распорядился он и свистнул.

На свист прибежал один из молодых казаков.

— Коней приготовь на всех. Мальчишке кобылу поспокойнее выбери, — приказал он. — Действовать вежливо, золотодобытчиков не бить, не лютовать, разговаривать уважительно. Ежели какие серьезные проблемы на руднике, сразу гонца слать, сотню вышлю.

Путь на рудник продолжили в сопровождении четырех казаков.

Надо сказать, казаки живьем производили серьезное впечатление. То, что я видел на фотографиях в книгах и интернете, не передавало и десятой доли их колорита. Звероподобные мужики, здоровенные, но при этом какие-то легкие, гибкие, они взлетали на коней, едва касаясь стремян.

Я тоже ехал верхом, и мысленно радовался, что для меня подобрали смирную лошадку. Я знаком с азами верховой езды, в некоторых экспедициях единственным транспортом в труднопроходимых местах были лошади. Но до казаков мне, как до луны пешком.

Управляющий тащился позади основного отряда в пролетке. За ним ехал приказчик Рукавишникова, тоже в пролетке, на которую сгрузили весь багаж.

Потеряевский рудник находился в отрогах Тигерекского хребта. Вылетели из-за поворота и я невольно придержал коня, впитывая открывшуюся картину. Передо мной возник целый комплекс. Как я за всю свою долгую работу геологом ни разу не добирался до этих мест? При Союзе это месторождение считалось государственным резервом и никакие разведывательные работы здесь не велись.

Слышал, что в пятидесятых и начале шестидесятых годов в этом месте планировалось построить большой горно-добывающий комбинат — Белорецко-Инской. Но что-то помешало. Работы поспешно свернули.

Когда я начал работать, об этом месте ходили очень разные, в большинстве своем нехорошие слухи. Что-то о многочисленных жертвах и непонятных катаклизмах. А потом вообще весь участок на стыке Чарышского и Краснощековского районов объявили особо охраняемой природной территорией — заповедник Тигерекский.

Сейчас я смотрел на входы в штольни. Их было много, некоторые полуобвалившиеся, полузасыпанные, некоторые хорошо сохранились.

Сам рудник Потеряевский был чуть в стороне, тоже штольни в скальной породе, за ними поселок при руднике — небольшие деревянные избы, крыши землянок старателей.

Мы спустились со склона к поселку и перед самой большой избой, где, собственно, и располагалась контора рудника и приисков, спешились.

Рукавишников ногой распахнул дверь и первым вошел в контору. Тут подбежал писец.

— Господин Рукавишников, чайку изволите? — подобострастно улыбаясь, спросил он.

— Где горный инженер? Где штейгеры? — он схватил писца за косоворотку и хорошо встряхнул.

— Так нет никого, все ж уволились и уехали, — едва не плача, пробормотал писарь. — Так вам управляющий все расскажет. А я человек маленький, я тут один остался, а содержание уже три месяца не платят. Живу на подножном корму.

— Как не платят? — проревел Рукавишников.

На свою беду в это время вошел управляющий.

— Поликарп, а ну поди сюда, — неожиданно тихо произнес дед.

Тот, не чувствуя подвоха, приблизился. Рукавишников схватил его за ухо, нагнул и несколько раз ударил по спине палкой.

— Ты что, воровать удумал? Ты меня по миру пустить хочешь? Ты руку кусаешь, которая тебя кормит? — ревел он.

— Мне тут письма прислали, что ничего здесь не будет, что работы кончатся, и все за вашей подписью да с печатями, — визжал, оправдываясь, управляющий. — А люди те были, и деньги им отдал.

— И куда они делись? — это спросил Зверев.

Дмитрий Иванович, видимо к всплескам ярости Рукавишникова был привычен. Он просто положил руку на плечо промышленника, и Иван Васильевич вдруг успокоился.

— Так я с вами ехал, откуда мне знать, где они сейчас, — всхлипывая, ответил Поликарп.

Тут из-за плеча Зверева появился писарь и тонким голосом произнес:

— Они в штольню пошли. Господин горный инженер с дамой. А два мужика получили деньги и с господином чиновником уехали.

— В какую именно? — уточнил Рукавишников.

— Да не знаю. Дама переоделась в мужскую одежду, вон там, — он кивнул на дверь в другую комнату, — оставила шляпку и перчатки. И платье еще. Потом взяли ружья, лампы, веревки и пошли.

— И где их искать⁈ — Зверев озадаченно потер подбородок.

Я прошел в комнату, где остались вещи женщины, как я предполагал, сестры Боголюбского, той самой Александры. На полу стоял небольшой саквояж, сверху лежала шляпка и рядом, небрежно брошенные на стул, перчатки изх тонкой кожи.

Взял перчатку, вышел из конторы, сунул Волчку под нос.

— Волчок, искать! — приказал ему.

Он втянул воздух и, сосредоточенно вынюхивая след, побежал к штольням.

— Смотри-ка, к чудскому руднику идет. Там Демидов когда-то пытался ковыряться да бросил, как только у него десяток рабочих пропало. Давно было, — на ходу рассказывал Рукавишников.

Я бежал за Волчком и не прислушивался. Зверев проводил нас до черного зева раскопа и остановился.

— Я дальше не пойду. Случится что — мне и отвечать, и выручать, — он посмотрел на казаков. — Вы двое обыщите тут все вокруг. Григорий, ты с Иваном Васильевичем, головой отвечаешь и за него, и за Федора.

— Ну нет, я на это не подряжался, — Григорий отступил на шаг. — Мы люди вольные, а под землю я не полезу.

— А если приказ? — настаивал Зверев.

— Если только атаман прикажет, и если только с краю. Мы этому не обучены, не наше это, — не уступал казак.

— Да черт с вами, — махнул рукой Зверев и крикнул:

— Иван Васильевич, Федя!

Мы уже углубились в раскоп, его крик эхом прокатился над нами и ушел в глубину шахты.

Он догнал нас с уже зажженными лампами.

— Новейшие карбидные лампы, — пояснил он. — Засс их немного улучшил, горят ровно и долго. И давайте только по краю глянем. Потом уже с людьми пойдем и с запасами. А то ни веревки сейчас, ни воды с собой нет.

Он хотел пойти первым, но я не дал.

— Волчок вас не послушает, — сказал я и, отодвинув его плечом, пошел первым.

Свет от входа падал на потолок, на стены, в легком полумраке была видна каждая складка породы в старой штольне. Отчетливо были видны две пары следов, змеящихся в пыли под нашими ногами. Прикинул, размер примерно сорок пятый и тридцать седьмой. Попытался вспомнить, какими были ноги у того ряженого жандарма в Хмелевке, но не смог. А вот глаза его помню хорошо, наглые, бешеные даже…

— Недавно прошли, — заметил Рукавишников и его бас запрыгал эхом, ударяясь о стены.

— Небезопасно преследовать с такой слабой экипировкой, — еще раз предостерег моего деда Зверев. — И не умно. Иван Васильевич, давайте повернем назад?

— Ну нет уж, — упрямо заявил старик. — Хотя бы посмотрим, что они тут ищут. Да и не с пустыми руками мы, уж револьверы-то я захватил. Да и ты, Дмитрий Иванович, тоже не безоружный… — он помолчал и окликнул меня:

— Федька, не рвись так вперед!

Я бы и рад послушаться, но Волчок упрямо тянул поводок, едва не срываясь на бег и тихонько поскуливая. Отцепил поводок и, сам не зная, зачем, снял с его ошейника цепочку с камнем и колокольчиком. Надел на шею. Волчок унеся вперед, не слушая команд. Побежал за ним, беспокоясь не столько за себя, сколько за него.

Тьма накрыла мгновенно, стоило только завернуть за поворот. И тут же из-под ног ушла почва. Я почувствовал, что лечу и только успел крикнуть спутникам:

— Стойте!

Уже приготовился проститься с жизнью, как кто-то схватил меня за руку, удерживая на весу. Я поднял вторую руку и крепко вцепился в кожаный рукав спасителя. И только потом понял, что ни у Рукавишникова, ни у Зверева нет такой одежды. На них обычные дорожные костюмы из льняной ткани.

Человек, пришедший на помощь буквально в последнюю минуту, медленно спускался вниз, прижимая меня к краю трещины.

Очень скоро я почувствовал под ногами опору. Человек подтолкнул вперед.

— Кто ты? — тихо спросил я, но ответа не получил.

Свою лампу я оставил наверху, у того, кто шагал рядом, тоже не было осветительного прибора. Да даже обычного факела в руках. Но он шел уверенно, подталкивая меня в нужном направлении. Видит в темноте? Через пару поворотов мы вышли на свет, яркий, до рези в глазах. Я рефлекторно зажмурился. А когда открыл глаза, то у меня просто перехватило дыхание.

Этого не может быть!

Стоял в ущелье, отвесные скалы уходили куда-то в небо, облака были низко, и вроде бы должно быть сумрачно. Но вокруг все сверкало, искрилось, переливалось золотом. Золотой песок был везде. Я стоял на нем, утопая по щиколотку в золотой охре. Золотая пыль водопадом сыпалась со скал — водопадами, широкими потоками, мелкими ручейками, тонкими струйками. Над дном ущелья стояла пыльная взвесь — золотая. Этого просто не может быть! Ветра должны выдуть здесь все, вылизать камни, вычистить каждую щель, каждую трещину в скалах. Но верь — не верь, а я видел это своими глазами. Смотрел на золотые потоки и думал, что глаза врут.

— Утонуть можно, — сказал человек, удержавший меня от падения.

Хотел оглянуться, но услышал:

— Не оглядывайся. Не пришло время. Если увидишь, пути назад не будет. А это… Возьми, сколько унесешь. Но не больше, чем нужно.

— Там — Беловодье? — спросил я, кивнув на самый широкий поток золотой пыли, настоящий водопад.

— Беловодье — там, где твоему сердцу спокойно, где ты чувствуешь, что ты дома. А это — просто золото, — ответил человек за спиной. — Бери, сколько тебе нужно. Но — не больше.

Я достал мешочек с кусочками сала для Волчка, но подумал, что еда сейчас куда важнее, чем золото. Даже не для себя, Волчок где-то здесь, прибежит, наверняка голодный. Поэтому просто подставил ладонь под струйку золотой пыли и просто насыпал в карман. Не столько как конкретно золото, сколько как доказательство. Чтобы было, что показать, когда выйду к людям. Если выйду…

Свет пропал, в ущелье заполз туман, густой, по концентрации похожий на кисель. Он скрыл все.

Пальцы, державшие мое плечо, разжались. Я оглянулся — никого. Надо уходить. Место плохое. Но хорошо помнил дневник Ядринцева и его карту. Сейчас если ошибусь с направлением, то выйду где-нибудь в Китае, в районе Кашгара, хотя по сути должен оказаться где-то в Рудном Алтае. Но те несчастные попали в Китай. Кто его знает, какие здесь могут быть шутки с пространством и временем? Место странное.

Прощупал руками скалу за спиной. Нет даже намека на выход из копей. Ущипнул себя за руку. Не сплю, боль чувствую.

Туман скрыл ущелье полностью. Присел, загреб ладонью с земли все, что мог. Поднес к глазам. Мелкие камешки, сухая трава, сор и песок — обычный. Но золото мерцало на коже, золотая пыль прилипла к ладони, забилась меж пальцами.

Надо выбираться. Туман — самое большое испытание для путника, ищущего дорогу. Особенно, когда нет компаса, нет ориентира. Я бы предпочел вернуться через трещину в скале и дальше, по дну пропасти и наверх, в штольню. Даже без света было бы проще, на мой взгляд, выбраться.

Понадеялся на свое чувство направления. В лесу, в горах. Когда начинаешь блудить, только это и спасает. Но только в том случае, когда взгляд не замылился, когда мозг отмечает мелочи, цепляется за знакомые ориентиры. А здесь и отмечать нечего, сплошная, белесая пелена — стеной. Свет как бы есть, но в густом тумане он не имеет источника, он как бы везде и льется отовсюду. Единственное, что верно в такой ситуации, это направление вниз, и направление вверх.

И я осторожно, ощупывая каждый выступ, полез вверх. Скала была не отвесной, трещины, камни, пучки травы, редкий кустарник — все это помогало лезть. Сапоги снимать не стал, хотя несколько раз пожалел, что на мне не спортивная обувь с мягкой подошвой. Несколько раз оступался и съезжал вниз, больно царапая живот. Простая рубаха-косоворотка порвалась в нескольких местах, брюки на коленях повисли лохмотьями. Но я упрямо лез вверх и благодарил Бога за то, что здесь горы невысокие. В районе Белухи было бы куда сложнее выбраться. Или в районе Сайлюгема — там ущелья совсем дикие.

Отдыхал несколько раз. Сало пригодилось. Почувствовав голод, съел несколько кусочков и запил водой из фляги — буквально пару глотков. Заодно похвалил себя за предусмотрительность: прицепил флягу к поясу, когда только собирались идти на рудник, буквально автоматически. Многолетняя привычка.

Солнце появилось внезапно. Я рухнул на пологом склоне и минут пять лежал, отдыхая. Потом встал на ноги, посмотрел вниз. Подо мной ущелье, залитое туманом, как молоком. Но окрестности теперь просматриваются.

Передо мной, как на ладони, карта, нарисованная Ядринцевым со слов заблудившихся староверов. Все ориентиры.

Гора с двумя вершинами — вот она, напротив, на другой стороне ущелья. Справа от нее — мохнатая гора, как ее отметил Ядринцев. Кстати, она почти так же и называется — гора Лохматая, что на старых картах, что на тех, которые держал в руках в своей прошлой жизни. Действительно, гора справа настолько заросла лесом, что скальных выступов не видно в принципе.

Я пошел уже спокойно, по пологому склону вверх. Надо осмотреться. Если не выйду к Чарышу, мне придется несладко.

Вершина горы была похожа на человеческую голову с закрытыми глазами. Надо же, а я думал, что это очередная легенда. Похожие природные скульптуры часто встречаются в Латинской Америке, но чтобы на Алтае? Хотя, слухи ходили. Кто-то видел, но повторить путь не мог. Возле костра во время ночевок в горах такие истории часто можно услышать.

Солнце ощутимо клонится на запад. На западе у нас степь. Мне в противоположную сторону, на восток. Там — Потеряевский рудник и поселок.

Спуск был проще, чем подъем, но приходилось обходить деревья. Кедры огромные, в три обхвата. Подлесок местами непролазный. Один раз замер, увидев змею. Гадюка лежала на камне, нагретом за день. На меня не обратила внимания, стекла тонкой черной струйкой куда-то в сторону. Со змеями вообще нельзя никогда дергаться, паниковать и суетиться, и ни одного резкого движения. Змеям по большому счету наплевать на человека — слишком большой объект, чтобы охотиться. Обычно змеи жалят только когда защищаются, принимая человеческий страх за агрессию.

Казалось, что иду прямо, но прямой путь не самый короткий, как говорят альпинисты. Через пару часов устроил привал. Пожевал сала, сделал пару глотков из фляжки, хотя хотелось припасть к горлышку и выпить все — большими, жадными глотками.

Темнело. Но как ни странно, именно темнота помогла определиться с направлением. Внизу, не так уж и далеко от того места, где я стоял, загорелись костры. Виднелись движущиеся точки света, это точно меня ищут. Вряд ли Рукавишников успокоится, пока не найдет внука.

Я сложил руки рупором и крикнул:

— Волчок! — сам не знаю зачем, наверное на удачу.

Лай, громкий и, главное, недалекий, обрадовал. Буквально камень с души свалился, я даже не представлял, насколько, оказывается, был напряжен.

Минут через пять, я даже не понял, откуда, ко мне выскочил Волчок. Ткнулся носом в живот и заскулил, одновременно от счастья и, как мне показалось, от обиды.

— Волчок, нашел, бродяга! Молодец, молодец, мальчик! — я гладил его, прижимал к груди его большую лохматую голову. Нащупал остатки сала, протянул ему. Он слизал кусочки шершавым языком, продолжая крутиться вокруг меня.

Ухватил его за ошейник и скомандовал:

— Домой. Веди, Волчок.

Он бежал уверенно, прекрасно ориентируясь в темноте. Иногда останавливался и вдруг менял направление. Пару раз рычал на невидимого в темноте зверя.

К кострам вышли довольно скоро.

Подножие горы и местность возле поселка напоминала муравейник. Старатели, казаки — видимо, из Чарышского подошла обещанная сотня. Я прошел мимо людей, обошел несколько костров и остановился неподалеку от конторского дома. Рукавишников и Зверев стояли ко мне спиной, в руках карбидные лампы. С ними несколько человек с факелами.

— Иван Васильевич, сейчас ночью лезть в копи бессмысленно, — говорил Зверев. — Весь день искали, и без результата. С утра снова начнем поиски.

— Да что ты такое говоришь⁈ Что мы с утра найдем? Хладное тело⁈ — гремел бас Рукавишникова. — А вдруг он там блудит по старым выработкам, помощи нашей ждет⁈ Да ты думаешь, я усну⁈ Так глупо все получилось, так бессмысленно, — и он вздохнул.

— Иван Васильевич, Дмитрий Иванович, — сказал я вроде бы тихо, но все разговоры вокруг мгновенно смолкли. — Я в порядке.

— Федька! — рявкнул Рукавишников, оборачиваясь.

Он схватил меня за плечи, потряс и выругался:

— Что ж ты один полез, очертя голову? Почему никого не подождал? А если бы эти двое тебя подкараулили? Своей головы не жалко, так обо мне подумай. Кому я дело свое оставлю⁈

— Кстати, о деле, — тихо произнес я. — Пройдемте в дом, — кивнул в сторону конторы, — подальше с глаз.

Рукавишников схватил меня за руку и и потащил за собой к крыльцу. Зверев прошел следом.

В конторе не было ни писаря, ни управляющего. Я сдернул с гвоздя, вбитого в стену у рукомойника, льняное полотенце, прошел к столу и расстелил его на столешнице. Сунул руку в карман, удивляясь, что содержимое не высыпалось, когда падал и ехал по склону на животе. Еще больше удивился, когда разжал пальцы и на ткань посыпалась золотая пыль. Все-таки думал, что мне привиделось то ущелье с золотыми водопадами. Мало ли какие шутки со зрением творят горы? Такие иногда галлюцинации бывают в горах, особенно, если надышишься рудничных газов.

Но нет, одна горсть, вторая, третья — карман опустел. Как ткань штанов не порвалась, все-таки золото — тяжелый металл, и падал я часто, особенно, когда лез из ущелья.

Лица Рукавишникова и Зверева просто вытянулись. Но я метнулся к лавке, снял крышку с ведра и набрал кружку воды. Пил жадно, по лицу, по груди стекали струи воды. Остаток выплеснул на ладонь и протер лицо.

— Федор, это что такое? — спросил Зверев.

— Золото, но надо проверить, могут быть примеси меди, серебра, да мало ли чего еще, — ответил я, пожав плечами. — Хотя, может вообще быть обманка.

— Ты здраво рассуждаешь, — похвалил меня Рукавишников, присаживаясь на шаткий табурет. — Вот ведь собака управляющий, даже мебель справить нормальную не смог. Все выработано, все выработано, ничего нет, — передразнил приказчика дед. — Что старатели намоют, то и покупаем. Да и то по оборкам больше подбираем, а тут вон, — он взял щепоть золотой пыли, растер в руках, потом аккуратно свернул ткань и завязал концы полотенца узлом.

— А лаборатория при прииске есть? — поинтересовался я. — Как-то же пробы берете? Отличаете от того же пирита, от обманок?

— Как не быть? — дед даже возмутился. — У меня на каждом прииске горные инженеры работают. Тут вот Поликарп, собака, поувольнял всех. Ну ничего, его уже в Барнаул везут, там с ним разбираться будем. А рудник богатый, — и он вытянул из-под стола ящик с образцами породы. — Ночью любоваться не будем, а утром посмотрим, что есть. Лабораторию тоже посмотрим, с отчетами разберемся, сегодня не до этого было — тебя искали весь день. Вообще по руднику решить надо. Те люди, что в рудник ушли, там и сгинут, даже искать не буду, — Рукавишников нахмурился и, накрыв узел с золотой пылью крепкой, сухой ладонью, задумчиво произнес:

— Не думал, что своими глазами золотую охру увижу. Считал что все это сказки, выдумки. Мало ли кому что привидится. И в Беловодье верил, и не верил одновременно. Оно как Рай — вроде бы есть, но чтобы попасть туда, умереть надо.

Встал, приобнял меня за плечи и с затаенной грустью в голосе произнес:

— Дорога в Беловодье золотой охрой усыпана. Ты видел?

— Охру видел. А вот Беловодье — нет, не видел, не то что самого, а даже и дороги туда не разглядел.

— Старые люди правильно говорят, только праведники могут войти туда, — Рукавишников вздохнул. — А вот назад никто не возвращался…

— Иван Васильевич, — напомнил о себе Зверев, который, после того, как я высыпал золотую охру на стол, не произнес ни слова, — мальчика накормить надо. Весь день голодный.

— Федор, а что молчишь? — тут же спохватился дед. — А ну пошли!

Я двинулся за ним, но камень на моей груди вдруг стал теплым. Словно по наитию повернул голову и увидел, как от окна кто-то отпрянул.

На ночлег устроились в доме управляющего, который стоял несколько в стороне от основных построек поселка.

В доме была кровать и лежанка на печи. Дом стопкой, две комнаты, печь топкой на одну комнату, лежанка в другой. За деревянной перегородкой. В этой же комнате кровать.

Рукавишников развернул один их свертков, который ему подал приказчик, установил в красном углу икону — старого письма, скорее больше похожую на темную доску с редкими вкраплениями краски. Повесил лампадку и затеплил ее. Маленький огонек осветил лик Спасителя, почти незаметный при прямом свете.

Приказчик суетился тут же. Перестелил постель, принес из пролетки не только простыни и остальное, но и одеяла, подушки, полотенца. В любых поездках старый Рукавишников пользовался только своими вещами. Ему даже в ресторанах еду подавали в его личной посуде, из которой больше никто не ел. Что уж говорить о ночлеге?

— Анисим. Ты там, в комнате, на лавке спать падай, — Рукавишников оглушительно зевнул, прикрыв рукой рот.

— Барин, да я уж лучше в пролетке, — Анисим перепугался, а я удивился — что такого страшного в предложении переночевать в другой комнате? Тем более, что слуга рядом должен быть, мало ли что старику ночью понадобится?

Приказчик как-то бочком добрался до двери и, приоткрыв ее, покинул дом. Заметил. Что когда он уходил, глаза его бегали, но на лице было выражение примерно такое, какое бывает у человека, избежавшего большой беды.

Странное поведение Анисима стало понятным буквально спустя пару минут. Дед улегся в кровать и, только прикоснувшись к подушке щекой, тут же уснул. Как он храпит, оказывается! Его храп по громкости мог бы поспорить с его басом.

Я вертелся на лежанке, натягивал на голову одеяло, затыкал уши подушкой. Бесполезно! От храпа дрожали стекла в окнах и, кажется, дребезжали столовые приборы на столе.

Только начинал проваливаться в дрему, как громкий взрык из глотки моего пожилого родственника вырывал меня из объятий сна. Я взял одеяло, вышел на крыльцо и сел на ступенях. Одеяло накинул сверху, закутался в него. Но храп был слышен и через закрытые двери.

Небо было чистым, воздух прозрачным, и звезды казались драгоценными камнями, какие-то по-особому крупные, и нереально близкие.

Думал о своей сегодняшней находке. Что такое золотая охра на самом деле? В первую очередь, это дисперсное золото. Тут нужно различать: есть охра золотистая — это, собственно, глина, с примесью алюмосиликатов и какого-то желтого красителя. Да хоть тех же оксидов или гидрооксидов железа, грубо говоря, ржавчина. Но, в сочетании с глиной эта ржавчина дает стойкий золотистый цвет, почему ее и путают часто с золотом.

А вот золотая охра — это, скорее всего, золотая обманка — или, как еще ее называют, кошачье золото. Это тонкие, мелкодисперсные чешуйки слюды. Именно они придают этот золотой блеск другим минералам, присутствующим в «золотой» пыли. Бывают очень редкие виды золотой обманки — так называемые теллуриды, по сути соединения золота с теллуром. Иначе этот минерал еще называют «золото дураков». В годы золотой лихорадки в Калифорнии теллурит использовали для мощения дорого, просто выбрасывали в отвалы. И только спустя много лет, когда провели серьезные исследования, выяснили, что это ценнейший минерал и сырье для получения того же золота.

Что именно нашел я? Пока не знаю, это будет известно по итогу лабораторных исследований. Может ли быть та пыль настоящим золотом? Чтобы вот так — по щиколотку на земле и со скал ручьями и водопадами? Сомнительно. Если это вообще не галлюцинация, к чему я до сих пор склоняюсь, не смотря на полный карман этой пыли.

Но если это все-таки мне не привиделось, и то, что я видел, действительно золотая пыль, то тогда возникает вопрос: где я был? И что стало источником такого количества этого благородного металла?

Ответа у меня не было, но профессиональный зуд не отпускал. Черт бы побрал эти тринадцать лет, это, пусть уже и не такое слабое, но все еще детское тело. Будь я в своем прежнем облике, плюнул бы на все и пошел бы в одиночку в копи, только бы разобраться с этим, разгадать загадку.

Больше всего золотая пыль походила на отходы какого-то серьезного производства, но… Учитывая, что на дворе тысяча восемьсот девяносто девятый год, и то, что я был в старых копях, заброшенных сто лет назад, если не больше. Да, почти сто лет назад, в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого веков, во время своеобразной «оптимизации», затеянной на кабинетских заводах и рудниках. А ведь именно эти копи соединяются с еще более старыми, происхождения и владельцев которых определить никто не может. Говорят разное — чудь белоглазая, и копи чудские.

Чудь белоглазая — это своего рода сибирская альтернатива гномам, привычным по европейской мифологии. Как чудь выглядит, кто эти люди на самом деле и люди ли они — много вопросов и ни одного конкретного ответа. В моей прошлой жизни я специально интересовался этим вопросом. Удалось выяснить, что данная народность упоминается только в старых алтайских и уральских легендах и сказках. Та же хозяйка Медной горы у Бажова написана по мотивам таких вот легенд о чуди, которая ушла под землю.

На Алтае был еще вариант легенды, на мой взгляд, очень красивый. На Алтае не часто, но иногда можно увидеть березу с черной корой. Старики говорят, раньше здесь только такая береза и была. И чудь жила рядом с черными березами. Но вдруг стали появляться березы с белыми стволами. Сначала немного, но с каждым годом их становилось все больше и больше. Скоро по всему Алтаю выросли светлые, будто прозрачные березовые леса и околки. А черной березы становилось все меньше и меньше. И тогда чудь поняла, что русские люди пришли на их землю и уже не уйдут никогда. Не стали воевать за свою землю, просто ушли. Но ушли странно. Закрылись в землянках, замуровали входы, и сгинули, будто никогда и не было этого народа. Якобы подземными ходами в новую землю перебрались… Вот только ходов тех никто не нашел, но старики — кстати, я сам это замечал много раз во время экспедиций по Алтаю — крестились и читали оберегающую молитву, стоило им увидеть березу с черной корой. Еще слышал, что будто рядом с такой березой обязательно есть проход в земли чуди…

Единственная примета народа чуди — это цвет глаз. Глаза у них светло-голубые, настолько светлые, что сливались бы с белками глаз, если бы не серый ободок по краю радужки. Такие же, как у меня сейчас…

Археологические раскопки в этом районе, насколько я помню по своей прошлой жизни, практически не велись. Были некие могильники, относящиеся к скифскому времени, но они остались не тронутыми.

Так же при Союзе была найдена крепость Курее-Таш — стены прямоугольником, высотой примерно в два метра, что перекрывают перевал, ведущий в долину Чарыша. Ее тоже не стали трогать, сказали, что это естественное образование. Мол, камни сами выложились таким образом. По местной легенде, крепость эту обновил Амурсана, последний хан Джунгарии. И служила она для того, чтобы остановить наступление китайских войск. Но расположение этих укреплений совершенно в другой стороне от направления движения китайских войск удивляло, тем более, что китайцы сюда никогда не совались, не смотря на то, что этот район был спорным в конце восемнадцатого века. Но — легенда на то и легенда, чтобы удивлять, не давая пищи уму…

Волчок, сидевший неподалеку, лениво подошел ко мне, сел рядом. Я обнял его и, незаметно для себя, задремал.

Проснулся утром от шума. Казаки переговаривались, умываясь у ручья, громко хохотали над шутками, подначивали друг друга. Потянуло дымом костров. Слышались стук топора и визжание пил. Я зевнул, сбросил одеяло на крыльцо и потянулся — до хруста в суставах. Сбегал до ручья, напился ледяной, до ломоты зубов, воды, умылся.

Когда вернулся к дому управляющего, меня там ждал Зверев. Он поднял с крыльца одеяло, сложил его.

— Ну как, удалось уснуть? — с улыбкой на лице, поинтересовался он.

— Могли бы предупредить, — проворчал я.

— Предупреждаю: не вздумай сказать Ивану Васильевичу, что он храпит так, что стены трясутся. Обидится, — Дмитрий Иванович подмигнул мне. — Буди деда и приходите завтракать. Анисим уже на стол собрал.

Он сунул мне одеяло и, прислушавшись к богатырскому храпу Рукавишникова, рассмеялся.

— Веселая у тебя была ночка, Федя. Сочувствую, — сказал он и пошел прочь, к конторскому дому.

Я вошел в избу, хлопнув дверью громче, чем следовало. Храп тут же прекратился.

Прошел в комнату, положил одеяло на лежанку печи. Дед на меня не обратил внимания, он стоял у иконы и молился, тихо шевеля губами. Иногда накладывал на себя знамение — двумя перстами, как все, кто придерживался старой веры.

— Пойдемте, молодой барин, — тихонько сказал Анисим, дергая меня за рукав. — Иван Васильевич долго молиться будет, час, а то и больше, — сообщил он.

Я вышел из избы.

— Анисим, собаку покормить бы, есть что? — спросил приказчика.

— Собака ваша уже покормилась с утра, — сообщил Анисим. — Только солнце показалось, прибежал, морда в крови, облизывается, а в шерсти перья. То ли куропатками позавтракал, то ли еще какой живностью. Так что не переживайте за своего пса, он голодным не останется и вас еще накормит. Я молочка дам, в Тигереке вчера купил, налейте миску.

Молоко собакам давать не стоит, нарушение микрофлоры обеспечено. Как минимум — газы. Это я по своей бывшей собаке хорошо помню, пес у меня был не такой серьезный, обычная мелкая дворняга с «оригинальной» кличкой Тузик. Этот хитрец, стоило только ему увидеть пакет молока в моих руках, начинал трястись, выпрашивать, скулить. Я обычно не давал ему молочные продукты, но иногда не выдерживал, наливал немного в миску. Потом невозможно было находиться с ним не то что, в одной комнате — в одной квартире.

— Анисим, а яйца сырые у тебя в запасах есть? — спросил приказчика.

— Конечно, Федор Владимирович, — и приказчик, поклонившись, побежал ко второй пролетке.

Вернулся с миской, в которую уже разбил четыре яйца.

— Многовато, — заметил я. — Собаке одно сырое яйцо в неделю дать — и будет достаточно.

— Такая собака гнездо разорит и съест столько, сколько ей надо, и никого не спросит, — отмел мои возражения Анисим.

Не стал с ним спорить, поставил миску Волчку и направился к конторскому дому.

Зверев был тут, сидел на лавке, листал тетради с конторскими записями и хмурился.

Длинный стол, за которым ныне арестованный приказчик принимал посетителей и вел расчеты, был отмыт и накрыт скатертью. Сервирован на три персоны примерно так, будто завтрак подали в ресторане, а не на руднике в горах. Тарелки расставлены по всем правилам, ложки и ножи лежат в строгом порядке по обе стороны тарелки. Чуть поодаль справа высокие серебряные стаканы. Посредине стола блюдо, тоже серебряное, накрыто крышкой. Хлеб порезан ровными кусочками, лежит в плетеной корзинке, на тонких льняных салфетках.

— Что там? — спросил я, присаживаясь рядом с Дмитрием Ивановичем.

— Воровство тут, — ответил он, не отрывая взгляда от тетрадных листов, испещренных цифрами. — Воровство и бесхозяйственность. Тут даже вот так, навскидку, суммы, украденные Поликарпом, впечатляют. Единственное, чего не могу понять, почему он не сбежал? Понимать же должен, что за такое воровство каторга. А Иван Васильевич на расправу крут.

— Может, воровал не он? — предположил я, вспомнив, что вчера кто-то подсматривал в окно, как я высыпал золотую пыль.

Метнулся к столу, выдвинул из-под него ящик с образцами. Завязанного узлом льняного полотенца, в которое вчера Рукавишников завернул золотую пыль, на месте не было. Я точно помнил, что дед положил его сверху на камни.

— Анисим, а вы случайно сегодня утром писаря не видели? — спросил приказчика.

— Никак нет, Федор Владимирович, — ответил приказчик. — Не наблюдал-с…

Распахнулась дверь и на пороге появился Григорий — тот казак, что выехал с нами из станицы Чарышской.

— Дмитрий Иванович, там писаря нашли. Остыл уже. Задушен был, почему-то женским шарфом. Шелковым.

Писарь лежал головой в ручье. Казаки и старатели обступили труп кольцом.

— А ну пропусти! — рыкнул Рукавишников. — Этого еще не хватало.

Он подошел к телу, перевернул, и сморщился, увидев посиневшее, искаженное лицо задушенного писаря.

— Ну и где тут женский шарф? — он уставился на домотканое полотенце, в которое вчера завернул золотую пыль. Теперь оно было обмотано вокруг шеи писаря. — Кому женский шарф привиделся⁈ — рявкнул он и уже тише спросил:

— Как хоть его звали? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Петром, — ответил кто-то из старателей. — Степанычем больше кликали.

Рукавишников перекрестился, потом сдернул с плеча убитого сумку, вытащил оттуда мокрую тетрадь.

— С этим сам разберешься, тут по твоей части — цифры, — сказал он и сунул тетрадь в руки Звереву.

Выпрямился во весь свой немаленький рост и, глянув на казаков задал самый риторический, на мой взгляд, вопрос:

— А вы куда смотрели⁈

Сотник только развел руками.

— Так мы ж думали, не война тут чай, люди спокойные, беспорядков нет никаких, ну и сами успокоились, — сказал седой сотник, избегая смотреть Рукавишникову в глаза.

— Войны нет… успокоились… — с ехидцей в голосе передразнил Иван Ильич. — Да война всегда рядом. Враг он никогда не спит, никогда не дремлет, и нам спать поэтому не велено. Кони-то у вас все на месте? Кто-то караулил? Доглядывал коней? Или стреножили да пастись пустили? — прогремел Рукавишников.

Казаки переглянулись и тут же кинулись собирать коней, разбредшихся по луговине.

— Иван Васильевич, а вы правы, двоих нет, — доложил сотник.

— Как вас самих за ноги-то не повытаскивали⁈ Эх… перебрать бы вас всех по матери, да не буду рот поганить, — и дед, махнув рукой, направился к конторе. — Не трогайте эту падаль, Курилова будем ждать, Владимира Николаича. Отправьте кого-нибудь за ним, в Барнаул, быстрее будет, чем телеграфировать, — распорядился он, не оборачиваясь.

В конторе, только расселись за столом, дед сразу обратился к Звереву:

— Что там, в тетради? Что-то вчера сказал ты, а этот писарь, видать слыхал слова. Испугался да побег к сообщникам. Ладно, полиция пусть разбирается. Ты вот что, Дмитрий Иванович, сейчас езжай с казаками в Барнаул, там ищи сюда горного инженера и рабочих. Оборудование для работы… Это я сам своим глазом определю, хозяйским, что здесь нужно. Смету составлю. Ты, главное, обернись быстро. И управляющего найми. Чтобы знающий, не такой, как этот прощелыга был. И писаря тоже нового. Жалование хорошее положу, но если красть будут — три шкуры спущу.

Зверев вышел.

— Ты посмотри, Федор, что творится? Не успел вступить во владение, что выясняется: один проворовался, второго убили. Тут с людьми поговорить надо, старателей, смотрю, много, золото понесут. Нам с тобой только засучить рукава да работать, — он посмотрел на меня серьезно. — Ты сразу к делу пристроишься, поймешь что к чему.

— Первое, что я хочу понять, — сказал я, запуская руку в карман, — так это то, что именно я вчера принес, и разжав ладонь, показал деду остатки золотой пыли.

Ее со дна кармана достал немного — с чайную ложку. Но этого должно хватить для анализа.

— Лаборатория тут где? — спросил я.

— Сам не знаю, сейчас у любого старателя спросим, должны же знать, где у них золото принимали, ответил дед и вышел из конторы.

— Иван Васильевич, а как же завтрак! — простонал вслед Анисим.

Рукавишников отмахнулся от приказчика, как от назойливой мухи.

Лаборатория оказалась в хибаре, что стояла на отшибе, немного в стороне от основного поселка. Ничего необычного, стол, весы, склянки с соляной кислотой, таблицы для определения примесей, счеты.

Я прошел к длинному столу. Сколоченному из грубых досок, высыпал золотую пыль в маленькую фаянсовую лабораторную миску. Дед открыл бутыль с соляной кислотой и привычными движениями заколдовал над золотом.

— Смотри-ка, чистое золото, и вроде без примесей, — хмыкнул он. — Сейчас взвесим и точно будем знать.

Золото оказалось чистым. Если и были примеси, то очень мизерный процент.

— Вот что, Федор, сейчас ты мне покажешь место, где ты это взял, — строго сказал он, глядя мне прямо в глаза.

— Это вряд ли, — ответил ему. — Нужна серьезная экспедиция. И идти нужно серьезно обследовать, с картами. С планами, в конце концов. Есть планы рудника?

Мой вопрос не застал Рукавишникова врасплох.

— Какие планы, Федор, о чем ты? Маркшейдера сюда нужно хорошего. Я сговорился тут с одним в Томске, уже подъехать должен. Так что ждем и потом идем в старые копи.

Маркшейдер — специалист пространственно-геометрических измерений в недрах земли сейчас был бы очень нужен. Но пока его нет, будем работать с дедом вместе. Причем работа не заставила себя ждать.

В дверь поскреблись и тут же, не дожидаясь ответа, заглянул приказчик.

— Иван Васильевич, я завтрак-то здесь сервирую? — тоном, не терпящим возражения, произнес Анисим.

— Вот ведь задрал со своим завтраком, не хуже, чем волк барана, — выругался дед. — Народу там много, золото сдавать?

— Да почитай много. В очередь встали — ответил приказчик.

— Так что стоишь, неси мой кошель, — скомандовал дед. — И пулей.

До обеда мы принимали золото у старателей. Чаще сдавали самородки, небольшие, самый крупный с ноготь мизинца. Но больше золотой песок, намытый в ручье. Когда старателей не осталось, дед кликнул Анисима и велел убрать золото в сейф в конторе.

Тот подхватил мешочки, ловко упаковал их в большой мешок и, закинув на спину, потащил к конторе.

Дед снял фартук, повесил его на гвоздь, и скомандовал:

— Ну-ка, слей мне.

Я набрал в ковш из ведра воды, полил старику на руки, подал полотенце — из тех, что оставил вездесущий Анисим.

— Надо рукомойник повесить, — проворчал Рукавишников. — А то как у крестьян каких. А тут дело тонкое, горное. Чистоту любит. И золото чистоту любит. Особенно, когда внутри чисто, — и он многозначительно посмотрел на меня.

Я пожал плечами. Не горел желанием сильно чем-то делиться или вести задушевные беседы с этим жестким стариком, который, хоть и был весьма умен и компетентен, но временами ведет себя как самодур.

Вышел на крыльцо, Волчок тут же пристроился рядом со мной, не забегая вперед, держался рядом.

Я дошел до конторы и, увидев, что рядом крутится Анисим, сразу направился к нему.

— Мне пса покормить надо, — я не просил, требовал или ставил перед фактом.

Анисим угодливо поклонился и тут же кинулся к пролетке.

— Вот, Федор Владимирович, сала шмат и хлеба от каравая отрезал, — и он протянул мне еду.

— Деду скажи, что обедать не буду, — поставил его в известность. — И что к ручью пойду.

— Да что ж вы такое говорите, Федор Владимирович, это какое неуважение к господину Рукавишникову, — он охнул, прижал ладони к щекам.

— А вот твоего оценочного мнения никто не спрашивает, — поставил его на место.

Зря я так резко с человеком, конечно, но тут ничего не мог с собой поделать. Не люблю, когда мне навязывают ненужные приличия и правила.

С Волчком пошли вверх по течению ручья, подальше от трупа писаря и поселка при руднике. Хотелось побыть одному, подумать.

Вода журчала на камнях, перекатываясь. Не так громко, как в реке, но все же шумно. Сам ручей не широкий, метр, где полтора — не больше. Рыбы не было, вода мутная — выше по течению моют золото. Увидел еще один ручей, который впадал справа. Прошел вдоль него метров сто, обходя валуны и поваленные деревья. Наконец, выбрав место, уселся на большом прогретом камне и, развернув сверток, который дал мне Анисим, кинул волчку шмат сала и отломил хлеба. Вообще хлеб собакам нежелательно давать, уши потом болеть будут. Но если один раз, ничего не случится. Постоянно я его так кормить не буду.

Волчок махом проглотил еду и, поскуливая, смотрел на меня, елозя хвостом по траве.

— Ну иди, иди, погуляй, — отпустил его.

Он тут же сорвался с места и через минуту его серая спина мелькнула в кустарнике и пропала.

Я спустился к ручью, снял сапоги и опустил ноги в воду. Ступни обожгло холодом, но я как-то спокойно переносил это. Даже с удовольствием. Почему-то холод был приятен.

Уселся обратно на камень и осмотрел окрестности. Сам рудник находился в своего рода котловине, которую со всех сторон окружали горы. Сейчас я видел гору Лохматую, видел и ту скалистую вершину, под которой находилось ущелье с золотыми водопадами. Отсюда его было не видно, но я точно знал — оно там. Взгляд зацепился за черные ветви и посмотрев ниже, удивился: черный ствол? У березы? И листья тоже не того нежного зеленого оттенка, какой бывает у обычных берез. Темные, почти черные. Просто время откровений какое-то, очередная сказка перестала быть сказкой?..

Береза находилась как раз напротив меня, на другом берегу ручья. Я посмотрел вдоль ствола до самых корней — под березой ничего не росло. Не было не то что кустарника, но и даже обычной травы. Просто голая земля. Мощные корни местами вылезали из земли, было видно, что дерево старое.

Я встал, подхватил сапоги и уже хотел перейти ручей, как вдруг услышал:

— Не ходи. Это моя береза!

Голос был звонким, почти детским, но при этом очень сердитым. Я обернулся и уставился в такие же глаза, как у меня: светло-голубые, до прозрачности, с серым ободком по краю.

За моей спиной стояла девчонка в коротком платье, украшенном вышивкой. Узоры, бегущие по воротнику, на груди короткого платья и по краю подола чем-то напоминали знаки на обратной стороне моего кулона, только сплетались в прихотливый узор. На груди точно такой же камень, как у меня под рубахой, только вместо цепочки крупные бусины на шнурке, кажется, кожаном. Волосы светлые, почти белые, собраны в пышный хвост на затылке. Ноги босые.

На вид девчонке лет семь, может, чуть больше. Красивая, настолько, что хоть картину с нее пиши. Даже сердито поджатые губы и нахмуренные брови не портили ее ангельскую внешность. Но вот слова, которые она сказала, далеки от ангельских:

— Что ты уставился, дурачок? Ты думаешь, самый умный? Есть умнее тебя. Ты определись сначала, кто ты такой, куда ты хочешь попасть… — она посмотрела на меня взглядом, для описания которого бы очень подошло слово «потусторонний», смотрела вроде бы на меня — и будто сквозь. Но вдруг пелена с ее глаз спала, она сердито глянула на меня, помолчала и добавила:

— Я нищим не подаю, особенно — нищим духом, — тут же топнула босой ножкой и выкрикнула:

— Падай в ноги, босяк, перед тобой дочь Знающего. Я — Мрия!

— Ну, босая, допустим, у нас ты, — я рассмеялся.

Девчонка походила на сердитого котенка, которого не пускают к миске с молоком. Того гляди, кинется царапаться.

— Нельзя землю сапогами топтать, — важно ответила она, хмуро уставившись на мои ноги, обутые в сапоги, — Мать-Земля не простит.

— И откуда ты такого бреда набралась? — спросил ее.

Лицо девочки исказилось в ужасе. Она упала на колени, прижала ладони к камням, усыпавшим бережок ручья и прошептала:

— Прости, Мать-Земля, не ведает, что творит, ибо заблудившийся… Не видит, что перед глазами, не слышит, что в уши кричат, не чувствует, что в сердце стучится.

И тут же, вскочив на ноги, каким-то невероятным образом она переместилась на другой берег ручья, к черной березе. Прижав ладони к выступающему корню, еще раз сердито глянула на меня и… пропала, будто ее и не было.

Первая мысль: совсем крыша поехала. Не удивительно: мозг всегда ищет рациональное объяснение необъяснимому. Если таких объяснений не находится, то сознание выдает вердикт: я сошел с ума. Но, в моем случае, я за последние месяцы сошел с ума уже раз десять, если не больше.

Встал, прыгая по камням, перешел ручей. Подошел к березе и почему-то совсем не удивился, увидев на выступающем корне отпечатки детских ладошек — они светились тонким слоем золотой охры.

Сунул руку в карман, наскреб остатки вчерашней добычи и размазал золотую пыль по ладоням. Приложил к тому же месту, где слегка светились следы ладошек девчонки с внешностью ангела и нравом чертенка.

Чего я ожидал? Что перенесусь в Беловодье? В другую реальность? В сказку, черт побери? Не знаю. Наверное.

Но ничего не произошло.

Рассмеялся, вот только смех получился совсем не веселый. Снова перешел ручей, медленно пошел вдоль берега, возвращаясь в поселок.

В голове крутилась фраза из моей прошлой жизни, я ее гнал, но она возвращалась и возвращалась: «Тихо шифером шурша крыша едет не спеша… тихо шифером шурша крыша едет не спеша… тихо шифером шурша»…

Невозможно мгновенно стать другим человеком, даже попав в другое время, в другое тело, ты все равно остаешься продуктом своей эпохи и своей семьи.

Из чего складывается человек? Как формируются его цели, его представления о том, что правильно, а что нет?

«Крошка сын пришел к отцу и спросила кроха: что такое хорошо, а что такое плохо?», — у поколений советских граждан из этого стихотворения Маяковского складывались представления о добре и зле.

Все, что получил в семье, потом в школе, закладывается в характер. Дальше — пример наставников. Все это формирует правила, по которым мы живем, закладывает первые кирпичики в фундамент личности. А еще народ, среди которого ты вырос, наш алтайский, суровый люд, он тоже сформировал мой сибирский характер. Образование тоже меняет человека, ведь чем больше знаешь, тем шире твой взгляд на мир. Хотя, образованных дур и дураков тоже много, но я не о них. Я о том, что прожито человеком и выстрадано. Но жестче всего учит жизнь, слабых ломая через колено, сильных делая еще сильнее. Жизнь учит добру, оставляя при этом шрамы в душе, учит не прощать зла. И самое важное — годы, опыт. Здесь, в конце девятнадцатого века мой опыт, в принципе, может пригодиться, но мои переживания, и переживания аборигенов этого времени — небо и земля.

Я бы согласился с тем, что просто сошел с ума, если бы не одно обстоятельство: я просто до замирания сердца, до дрожи в коленях, хочу разгадать тайну Беловодья! Я хочу увидеть эту страну своими глазами…

Навстречу выбежал Волчок. Бросил к моим ногам куропатку и завилял хвостом. Не так, как это делают собаки, не вертя вертушкой загнутым кверху кольцом. Хвост у Волчка был прямым и длинным, эдакое толстое полено, унаследованное от волчьей «родни».

Внешность у него, конечно, впечатляющая: мощный, статный, окрас серый, но на спине и боках коричневые пятна. Морда волчья, с обведенными по-волчьи глазами. Взгляд умный, серьезный.

Я уже сталкивался с такими «собаками» в прошлой жизни. За их красивым «фасадом» обычно скрываются столько сложностей, что по неволе задумаешься, стоит ли заводить такую «собаку». Особенно — в городе, в квартире многоэтажного дома.

Волкособы не лают, обычно они воют, выводя порой такие сложные рулады, что диву даешься. Но — порода, с ней не поспоришь. Вой — основная коммуникация волков.

А вот с характером как повезет. Волкособ — всегда лотерея. Иной щенок, как две капли воды похожий на волка, но в быту оказывается приятным компаньоном. А другой, из того же помета, один в один мама-собака, по характеру недоверчивый, нелюдимый, жесткий лесной зверь.

Мне с Волчком повезло. Он, конечно, волк, и по виду, и по повадкам, но у него есть главная собачья черта: преданность одному хозяину.

Отдал куропатку Волчку, он проглотил ее на один кус. Погладил его, похвалил. Я его не балую, но и не строю. Просто показываю, кто «в доме хозяин». Иерархия для такого зверя — основа, и он должен знать, кто в «стае» главный. В нашей с ним «стае» главный я. Еще пару месяцев назад Волчок пробовал «построить меня» — легкими укусами, рычанием, оскаленными клыками. Тогда я четко дал ему понять, кто сильнее. Сильнее не тот, у кого когти и клыки, а тот, у кого внутренний стержень из титана. И яйца их того же металла, иначе волкособа не удержать рядом, и уж тем более, не воспитать.

Волчок поел и, облизываясь, уставился на меня, чуть склонив голову на бок.

— Ну что, пошли к людям? — сказал я так, будто он мог понять.

Но он понял и побежал впереди меня по тропинке.

В поселке стояла суета. Мужики, что мыли золото, торопились сдать добытое, пока хозяин рудника здесь и цены поставил очень хорошие. Я быстро прошел в избу, где находилась лаборатория.

— А, явился — не запылился, — хмуро буркнул дед. — Вставай давай к весам.

Молча работал, принимал у старателей золото, взвешивал, передавал деду для анализа качества. Незаметно подступил вечер и потом желающих сдать намытое иссяк.

Вечером сидели в конторе и Иван Васильевич, видимо, изрядно уставший за день, ворчал:

— Вот тебе бабушка и Юрьев день… Ты, Федор, смекай — хороший работник дороже золота стоит. Это я про управляющих. Есть такие, что жизнь свою положат за твои интересы. А другие — как тот же Поликарп — только бы утащить в свой карман что плохо лежит. Вывод сделал?

— Конечно, Иван Васильевич, сделала. Надо, чтобы ничего плохо не лежало, — ответил старику, чем заслужил взрыв эмоций.

— Дед я тебе! Дед, дедушка, а не Иван Васильевич! — рявкнул он так, что задребезжали стекла в рамах. — А что до «плохо лежит» — тут сам думай.

— А что тут думать? — я пожал плечами. — У вас серьезный капитал. Ленские рудники — тут вы сами пустили на самотек. Пошли по пути наименьшего сопротивления.

— Ты меня еще ущучить хочешь? — рыгнул Рукавишников.

— Нет, — ответил я, абсолютно спокойно. — Просто скажите, кем была моя мать.

— Она была ангелом, — ответил Рукавишников и, прикрыв глаза рукой, заплакал.

Я молча подошел к ведру с водой, зачерпнул ковш и подал деду.

— Легче будет, — сказал ему.

Руки у старика тряслись, вода расплескивалась. Куда-то пропало все его залихватство и ухарство, сейчас передо мной сидел очень старый и уставший человек.

— Твоя мать была ангелом. За что уж Володьке, твоему отцу такое счастье привалило — не знаю, — голос его стал хриплым, но о матери Федора (моей?) он говорил с нежностью и как-то даже не басом. — Я ее только увидел, сердце зашлось от восторга. Но у меня уже договоренность была с Рябушинскими. Породниться хотел, да капиталы соединить через детей и родство. Они как раз в железные дороги собирались вкладываться. Банки под ними, Московские, Харьковский земельный банк. Да по всей России в акционерах. А я так вижу, золото — золотом, дело поставлено, доходы приносит и бросать его не стоит. Но развиваться надо, и будущее за железными дорогами. А твой отец мне такую свинью подложил. И ведь знал, что дочку Рябушинских за него сосватали — Ефимию. Всего-то и надо было подождать, пока подрастет. Когда я Анну, мать твою, увидел, понял, конечно, сына. Но не простил. Где это видано, по рукам стукнули, сватовство прошло. А он жену привез. Еще и в тягости…

Рукавишников замолчал. Я понимал, что ему каждое слово дается с трудом, один Бог знает, сколько он этот камень на сердце носил. И сейчас чувствует себя виноватым, казнит за смерть сына, за смерть его жены — того самого ангела.

Он закрыл лицо ладонями, несколько минут сидел не шевелясь, а когда убрал руки, я увидел снова желчного, властного человека, который не привык показывать свою слабость.

— Поскольку твои мать с отцом не были венчаны, я закрыл Володьку в поместье, в Рождествено. У меня там тюрьма домашняя. Ну… тюрьма не тюрьма, решеток, конечно, нет, но под замком и под крепким караулом. Чтобы посидел, подумал и осознал свою ответственность перед родом и перед делом нашим. А он уперся, ни в какую. Мол, перед богом она мне жена, и другой не будет. Ну я не зверь, любишь — люби на здоровье, а женись на ком отец скажет… Не знаю, получилось бы его согнуть или нет — тут кто первый отступится. Я и отступился. Христос с тобой, говорю, благословляю. Женись на своей Анне. Собирался Владимир с женой в Томск ехать, да заболел перед самой поездкой. Сгорел от жара за три дня. Похоронил, а жену его не венчанную в Томск отправил. У меня там дом куплен, пустой стоит. Не мог смотреть ей в глаза. Как гляну, так сердце кровью обольется. Своими руками сына загубил. И жена его, как я понял, только из-за тебя и жила. А как ты родился, она просто глаза закрыла и дух испустила. Думал, такое только в сказках бывает. А оно вон как. Такая вот любовь сильная. Я как на тебя гляжу — ее вспоминаю. Потому и оставил в Томске, чтобы душу не рвало. Но за тобой присматривал издалека. Вон даже Зверева отправлял, проведать, посмотреть, как ты учишься. Так вот…

— Анна, значит. А фамилия у Анны была? — спросил Рукавишникова.

— В том-то и дело, что нет. Она из староверов чудских. Наши старообрядцы от гонений никонианских уже лет двести, а то и того больше из России на Алтай убежали. Селились они не деревнями, а скитами. Два-три дома, обычно на берегу реки. В самых лучших местах. Там встретили людей, тоже старой веры придерживаются. Говорят, что русские люди, но ушли давно, еще раньше. Откуда приходили и куда уходили потом — того никто не знает. До черной березы следы охотники с собаками находили, и там все… Обрывается след. Вот мать твоя — она из таких была. Что уж в моем сыне увидела, что отыскала — то мне не ведомо. А ушла с ним из рода, из места, где жила. Только и осталось у нее ценного, что камень на шее. Я его Дмитрию Ивановичу в его последний приезд отдал, его тебе в шубейку зашили. Как оберег. Такая вот история. Судить будешь?.. — и он уставился на меня свирепо, кустистые брови сошлись в прямую линию, бородка встала торчком.

— Кто я такой, чтобы судить вас? — вздохнул, невольно испытывая сочувствие к такому богатому, но такому несчастному человеку. — Вы сами себя осудили так, что не каждый подобную ношу осилит. Этот рудник, Потеряевский, приобрели только потому, что она из этих мест родом?

— Ухватил правильно. Старой веры она придерживалась, но принадлежала к другому толку. Дырники — так их у нас зовут. Говорят, они молятся на дыру в стене, в красном углу у них вместо иконы — дыра. Мол, солнце в дом заглядывает, а солнце — это лик Божий. Но это все для отвода глаз, а на самом деле у них ход в Беловодье есть, прямой. Вроде как дыра в другой мир ведет. А вот где она — то твоя мать знала. Потому что из знающих, — он произнес это слово с большим почтением. — И ты, тоже, возможно, знаешь, — взгляд его стал испытывающим, с хитрецой. И видел я сейчас своего деда в красном ореоле алчности.

— Иван Васильевич, вы же знаете легенду? Туда попасть может только чистый душой. А вы даже, с вашим-то чувством вины, близко не подойдете. Я дороги в Беловодье не знаю. Но знаю, кто может подсказать.

Встал, прошел к окну.

— У Ядринцева вычитал? — дед подошел ко мне, схватил за плечи, развернул и посмотрел мне в лицо.

— У него, — ответил, сбрасывая с плеч его цепкие пальцы. — Джа-лама. Единственный, кто дорогу указать может. Но вот найти его вряд ли получится.

— Даже искать не буду. Что этот узкоглазый может знать? — ответил дед и я невольно поморщился от его гордыни.

Этика у деда была очень своеобразной. Какое ему может быть Беловодье, с такими-то принципами? Почему-то стало обидно, у меня в моей прошлой жизни было много друзей разных национальностей: корейцы, китайцы, монголы, и это слово «узкоглазый» покоробило. Но дед, не замечая моего состояния, продолжал говорить:

— Этот твой Джа-лама Ядринцева в заблуждение ввел, тот уши и развесил. Вроде вот человек умный Ядринцев, земля ему пухом, а доверчивый был, как дитё малое. Вон и Боголюбские как ему в доверие втерлись? Александра с братцем своим. Все дразнила его, обманывала. Довела до того, что руки на себя наложил. Это ж грех-то какой страшный! — он поднял руку и перекрестился двумя перстами. — Здесь надо искать, у старых людей спрашивать. Ты вон золотой охры принес — тоже из старой выработки. Там где-то ход. Завтра найти надо, костьми лягу, а найду!.. Я всю жизнь живу этой мечтой, хочу хоть краем глаза увидеть Беловодье.

Скрипнула дверь. В контору заглянул Анисим.

— Сервировать на стол? Или подождать прикажете? — спросил он.

— Накрывай. Проголодался, — распорядился Рукавишников, собирая отчеты в стопку. — А ты куда Федор? Есть не будешь что ли?

Я остановился у двери.

— Собаку покормить надо, — сказал не оборачиваясь.

На самом деле мне хотелось побыть одному, подумать.

Взяв у Анисима кусок вяленого мяса, хлеб и кликнул Волчка.

Место, где у трупа стояли люди, обошел стороной. Я видел и Зверева, и следователя Курилова, за которым Дмитрий Иванович ездил в Барнаул, но подходить не стал. Прошел вдоль ручья до того места, где видел черную березу. Сел на камень, достал хлеб, мясо. Мясо скормил Волчку, слишком уж он смотрел на меня безразлично, отворачивался, всем своим видом показывая, что мяса он точно не хочет.

Я рассмеялся, погладил его, протянул кусок.

— Хочешь ведь, — сказал тихо. — Бери. Хотя уважаю, нрав у тебя достойный.

Гладил Волчка и смотрел на черную березу.

Не знаю, чего я ждал? Наверное, что та девчонка появится еще раз. Кажется, я ее видел во сне. Мрия. Только снилась она мне взрослой женщиной.

Мрия… Мроя, если на белорусском. По русски это что-то среднее между мечтой, грезой и видением.

Беловодье тоже по сути мечта, всех русских крестьян, которые очень хотели найти эту страну. Праведную, согласно их представлениям. Верили, что в Беловодье живут такие же обычные люди, не ангелы, не святые. Может, чуть-чуть добрее, чуть-чуть праведнее обычного человека. Главное — они справедливые и в Беловодье нет начальников, нет богатых и бедных. В этой стране все трудятся сообща, и решения тоже принимают сообща.

Наивная старая сказка внезапно начала обретать другие черты, обрастать материальными подтвержениями. Она с каждым днем становится все реальнее и реальнее.

А девочка еще появится, почему-то был в этом уверен.

Медальон на груди нагрелся. Я обернулся и увидел удаляющийся черный силуэт.

Внезапно Волчок встал в стойку, шерсть на загривке вздыбилась, из горла вырвалось тихое, но угрожающее рычание. Положил руку ему на ошейник. Даже проверять не стал, кто там в кустарнике шарится. И у кого такая черная аура, я тоже хорошо помню. Тот самый ряженый «жандарм» — Боголюбский.

Пошел к поселку. Труп писаря уже унесли, заметил, как неподалеку копают могилу. Прошел мимо, сразу к конторскому дому.

Успел в аккурат к ужину.

— Заходи, Федор, присоединяйся, — пригласил меня Князев.

Не стал отказываться, тем более ароматы в комнате витали такие, что невольно сглотнул слюну.

Ужинали сегодня в большой компании. Курилов пытался рассказать об убитом писаре, но Рукавишников, нахмурившись, произнес:

— Владимир Николаевич, имейте совесть, ну не за столом же такие темы обсуждать?

— Прошу прощения, уважаемые, увлекся, — Курилов виновато улыбнулся. — Опросил всех, кого мог. И вот что выяснил, что видели вашего писаря с человеком. Один в один с таким вот!

И он достал из кармана тот самый рисунок, который я нарисовал по памяти, уже изрядно затертый по краям, в жирных пятнах.

— Завтра завтра с казаками попробуем обследовать старые горные выработки. Особенно ту, где ты, Федя, заблудился. Если не найдем, то через верх попробуем обнаружить то ущелье, в которое ты через выработку попал, — сообщил Рукавишников и хрустнул огурцом.

Вообще заметил одну странность: дед в обычной жизни был простым, имел простые привычки, ел простую пищу. аскетом его, конечно, не назовешь, но чем-чем, а чревоугодием он точно не страдал. И сейчас ужин был сытным, но простым: на столе лежали вареные яйца, нарезанный крупными ломтями хлеб, сало, тут же жареное мясо — тоже большими кусками. Судя по вкусу, Анисим на открытом огне жарил. Тут же огурцы и зелень — видимо, Князев из Барнаула привез. Но стол был опять сервирован так, что позавидовали бы владельцы дорогого ресторана с мишленовскими звездами. Я взял серебряную вилку, повертел ее в руках. Рукавишников, глянув на меня, как-то понял, о чем думаю.

— Анисим у меня давно. Я его из долговой ямы выкупил. Повар он отменный, приказчик тоже. Но вот лакея я из него не делал. Это он сам свои старые привычки забыть не может, — дед усмехнулся. — Анисим!

— Слушаю, Иван Васильевич, — тут же отозвался приказчик, стоявший неподалеку с полотенцем через плечо.

— Анисим, вот давай я тебе ресторан куплю? Предлагал сколько уже раз — и не счесть, вот что отказываешься? — дед снова хрустнул огурцом, откусывая.

— Спасибо, не надо. Мне с вами спокойнее, надежнее, да и привык я к вам, и добро помню очень хорошо, — Анисим отвернулся, но я успел заметить, как он смахнул слезу.

— Мясо отменное! — похвалил Курилов, уже умявший вторую порцию. — Добавки⁈ — тут же вскинулся Анисим.

— Не откажусь, голубчик, — произнес следователь таким покровительственным тоном, что я усмехнулся. — Да-да, в Барнауле такого не приготовят. Отменное мясо, отменное! Кстати, вот убитого здесь велел похоронить. Попа ждем, отпеть надо, — сказал Курилов и, заметив, что Рукавишников закатил глаза, прикрыл рот ладонью:

— Молчу, молчу!

— Завтра экипироваться надо серьезно, чтобы как в прошлый раз не получилось. Веревки побольше, — дед посмотрел на меня внимательно. — Тебя я привяжу к себе, в самом прямом смысле. Чтобы опять куда не свалился.

— Револьвер решит любую проблему, — я усмехнулся.

Дед нахмурился:

— Это ты сейчас о чем?

— О том, что те двое — Боголюбские — где-то рядом находятся. После того, как писарь им золотую охру отнес, они за мной будут следить, — я внимательно посмотрел на следователя. — Можете использовать меня как приманку.

— Да не извольте беспокоиться, у меня есть сведения, что они уехали, — Курилов вытер губы салфеткой, потом шумно выдохнул и протер вспотевший после плотного ужина лоб. Но пока он производил манипуляции с платком, его глазки бегали, а над головой появились красные блики. Врет.

— Старатели сказали. И казаки тоже видели, как похожий человек сел в пролетку. И пролетка укатила, — доложил он, и красный ниб над его головой засветился интенсивнее.

Интересно, он имеет какую-то свою выгоду «не ловить» Боголюбского? Или просто от работы отлынивает?

— Казаки? И не пустились в погоню⁈ Что за безобразие! — прогромыхал Рукавишников. — Я удивляюсь вашей безалаберности, господин Курилов.

— Не извольте беспокоиться. Телеграммы разосланы, ищут его, — очень легкомысленно ответил следователь.

— Вряд ли найдут, здесь он. Или они. Волчок их чует. Сегодня ничего делать не будут, а вот завтра постараются проследить. И как раз в рудниках. Так что оружие нужно взять. Казаки казаками, но случаи бывают разными, — я встал, поблагодарил за ужин и отправился к печке. День слишком длинным показался. Сейчас я чувствовал себя намного крепче, чем когда попал в это тело, уже не утомлялся так быстро, но все равно хотелось бы большего.

Проснулся рано, еще не рассвело. Дед был уже на ногах. Одет по походному: английский френч, брюки галифе с широкими лампасами, на голове пробковый шлем. В этом шлеме дед еще больше походил на героя самой известной книги Сервантеса. Вылитый Дон Кихот!

— Пошли, с казаками позавтракаем.

Казаки сидели тесным кругом у костра. В котелке булькал кулеш. Тут же нарисовался Анисим с походной серебряной миской. Рукавишников посмотрел на него оценивающе.

— А ты что так вырядился? — спросил он. — Ты ж никогда в горе не был?

— Я и сейчас туда лезть не хочу, — проворчал Анисим. — Но вы ж как без меня?

— Да уж справлюсь, — ответил дед.

— Нам тоже не шибко в гору лезть охота. Чужое это, мы вон больше по полю, да по лесу, — произнес Григорий. — Да и старатели говорят, место плохое. Очень там не хорошо. Туда батюшку бы первым пустить стоило.

— А батюшка туда и пошел, когда в прошлый раз на прииск приезжал. Да только сплохело ему изрядно, потом под руки его выводили, — это сказал один из старателей, по виду обычный деревенский парень. — Там много чего интересного. Выработка была огромной просто. Мы-то только с краю, с краю породу берем, а там в самое нутро горы пробрались. И кто такое мог сделать? Вот не люди, это точно! Чур меня! — и рыжий перекрестился. — Да и нечисть там шалит.

— Ты сплюнь и язык свой поганый прикуси, — тут же одернул его старый, седой казак с серьгой в ухе. — В путь выдвигаемся, а ты дорогу глазишь.

— Отменный кулеш, — дед доел, отдал тарелку Анисиму.

— Так ваш повар сегодня расстарался, — казак с серьгой встал, хлопнул щуплого Анисима по плечу. Тот покачнулся, но устоял. — Вот все то же самое делает, что и я, когда кулеш варю, а вкус такой получается, что язык радуется.

Анисим расцвел от похвалы. Все-таки зря он от ресторана отказывается, талант в землю закапывает.

Я сидел тут же, возился с револьвером. Проверил барабан, патроны.

— Умеешь с оружием обращаться, — одобрительно заметил один из казаков.

— Вы бы накидки надели сразу, — посоветовал казакам. — Там сыро, вода льется.

Плотные брезентовые накидки уже притащил Анисим, попутно сообщив:

— Пересчитал вчера, в бумагах сто штук указано, а на деле кое-как тридцать наскребли. Совсем Поликарп проворовался, — он покачал головой. — Это кем надо быть, чтобы кусать руку кормящую?

И он посмотрел на Рукавишникова взглядом, до которого вряд ли когда-нибудь снизойдет мой гордый Волчок. В глазах Анисима светилась просто собачья преданность…

К старым выработкам подошли уже когда рассвело. Солнце выкатилось из-за горы и мгновенно стало светло. В горах всегда так, что рассвет, что закат — стремительны. Вот только был день и будто лампочку выключили, и темнота.

Дед выполнил свое обещание, завязал веревку у себя на талии, второй конец кинул мне.

— Федя, береженого Бог бережет, — строго сказал он.

Я и не думал сопротивляться. Завязал морским узлом, так, чтобы в любой момент можно было развязать, и чтобы от нечаянного рывка не развязался.

Взял в руки карбидную лампу и посмотрел вперед.

Вход в штольню темнел на фоне зелени склона.

— Как в преисподней… — проворчал кто-то из казаков.

«Типун тебе на язык», — подумал я и шагнул первым.

— Типун тебе на язык! — рыкнул мой дед и слова унеслись эхом под темный свод.

Он поправил на поясе веревку, перехватил заплечный мешок и строго спросил:

— Федор, фляга крепко к поясу приторочена? — я вместо ответа подергал флягу и кивнул. — Нож взял? —

Опять кивок:

— И нож, и молоток, и свечи.

— А свечи-то зачем? — удивился один из казаков.

— Нечистую силу молитвой да свечой отгонять? — тут же предположил другой и нервно хохотнул.

— Свечи — чтобы знать, когда воздух кончается, — солидно подбоченившись, объяснил казакам Митроха.

— Когда рудничный газ идет, то свеча сразу гаснет, — спокойно добавил Ефим. — А это значит, что уходить надо быстро из забоя, иначе смерть. Сколько людей так засыпали и не просыпались больше, задохнувшись от дурного воздуха.

— Разговоры закончили и вперед, — распорядился дед, первым шагнув под темный свод прииска.

Сделав с десяток шагов, Рукавишников остановился.

— Крепь надо сначала проверить, — сообщил он.

Медленно подошел к деревянным стойкам, поддерживающим крепь, постучал по дереву кулаком, потом несколько раз стукнул молотком. Осмотром остался доволен.

— Даже песок сверху не посыпался, — отметил он. — Поликарп хоть и ворюга был, но дело свое знал.

— Вашим голосом поди обвал можно вызвать, — заметил Григорий и перекрестился. — Вы б, Василий Иванович, тут потише бы говорили.

— Волков бояться — в лес не ходить, — отмахнулся от него дед, на что казак заметил:

— Так то в лес… Волки что? Винтовка есть, ружье есть, сабля да кнут на худой конец — и в одного от стаи отбиться можно. Да и волки никогда первыми на человека не нападают. Собаку утащить могут, если от хозяина в лесу отобьется, да и только. И то. Смотря какую собаку. Где старатели? Давайте первыми, дорогу показывайте.

Вышел тот самый деревенский парень, что рассказывал у костра, как местного священника на «экскурсию» на прииск сводили.

— Митроха, а Ефим где? — дед посветил лампой в сторону входа.

— Да здесь я, барин, здесь, — тут же отозвался кто-то сзади отряда, сиплым, надтреснутым голосом. — Замыкающим пойду.

— Добро, он кивнул и вдругвзревел:

— А ты тут как оказался⁈

В луч света попало бледное лицо Анисима.

Тут же все лампы были направлены на неожиданного попутчика, «зайцем» проникшего в наш отряд. Двое казаков с факелами подошли совсем близко к нему. Рассмотрев приказчика, я усмехнулся: на нем был надет старый френч, английского покроя с большими накладными карманами на груди. Сильно ношенный и много раз штопаный, явно с хозяйского плеча. Невысокому Анисиму полы френча доставали до середины бедра. На ногах ботинки с гетрами, на голове пробковый шлем с двумя козырьками. Сленговое название таких шлемов: «Уйди-уйди». Вид у Анисима ну вот просто как у английского путешественника где-нибудь на сафари в Африке.

Он согнулся под весом огромного заплечного мешка, а в руках держал кожаный саквояж.

— Сказал же, в поселке ждать! — прорычал Иван Васильевич. — Куда поперся, тебя здесь блоха земляная плевком перешибет!

— Иван Васильевич, я так не могу… Душа не на месте… Вот как вы в рудник этот вошли, так у меня душа куда-то упала и больше не поднялась! Испугался, что вовек вас не увижу, — пролепетал Анисим, едва не плача. — Да и еда у меня еще с вечера приготовлена, продукты, — он кивнул за спину, на свой огромный мешок. — А, если не дай Господь, голод почувствуете, кто кормить вас будет? Кто кулешика сварит? А если вам, господин Рукавишников, борщеца захочется с пампушками, так я и сварю!

Его последнее заявление вызвало громкий гогот казаков. Как-то сразу спало напряжение, послышались реплики:

— Ну да, без борща-то никак в руднике!

— Братцы, у него там поди и печурка в запасе имеется⁈

— Не, жаровня переносная, — тут же возразили на последнее замечание.

— Дров-то взял, чем печку растапливать будешь? В горе-то дерева нет, — это уже заметил старатель — тот, что постарше.

А молодой добавил:

— Крепь-то, она хоть и деревянная, да не горит.

— Так это же гора, тут же уголь под ногами, — растерянно возразил Анисим.

После этих слов смеялись уже все, даже Зверев, даже Рукавишников.

— Навязался на мою голову, — проворчал дед, вытирая выступившие от смеха слезы. — Григорий! — позвал он.

— Слушаю, Иван Васильевич! — отозвался казак если не весело, то уже без прежнего опасения в голосе.

— С этого глаз не спускай! — приказал старик. — Выведешь его на свет божий живым, коня тебе подарю, — он оглянулся на Анисима, еще раз прыснул коротким смешком, и добавил:

— И корову…

Тут же с плеч дедова приказчика сняли мешок, а вот в небольшой саквояж, в котором что-то позвякивало, Анисим вцепился мертвой хваткой. Казаки не стали настаивать.

— Это я сам, сам понесу, — бормотал Анисим, прижимая свою драгоценную ношу к груди.

— Поспорим на рубль, что у него там серебряный походный котелок и инкрустированные золотые ложки? — дед подмигнул мне и рассмеялся — сначала громко, потом, вспомнив просьбу Григория, прикрыл рот ладонью левой руки, а правой перекрестился.

— Ну, показывай, где ты провалился? — это спросил Митроха.

— Доски с собой взяли? — поинтересовался я в ответ.

— А как без них? В копях-то? — получил ответ от Ефима, который услышал мой вопрос даже не смотря на то, что шел последним.

— Тогда сразу за поворотом бросайте их. Там трещина была, — я светил лампой, но толку с нее было мало.

Когда завернули в следующий штрек, я встал, как вкопанный: никакой трещины, никакого провала не было. А ведь по ощущениям я летел метров десять…

— Ничего, — констатировал Рукавишников. — Ладно, завтра если выберемся, через гору будем пробовать. Через верх пробираться.

Он посветил в лицо лопоухому Митрохе, тот зажмурился.

— Веди в нутро горы. Своими глазами увидеть хочу, — потребовал дед.

— Иван Васильевич, может не стоит? Небезопасно, — поостерег его Зверев. — Там неизвестно какая крепь и в каком состоянии. Да и подправляли ли крепь вообще?

— Ефим, пойди сюда, — Рукавишников снова посветил лампой в конец отряда.

Ефим — невысокий, жилистый мужик лет сорока, подошел ближе. В руках он держал факел.

— Тут недалеко, — сказал он и указал рукой направление. — Саженей тридцать вперед и потом в верх еще десять. А там сами увидите.

— Оставайтесь здесь, — распорядился Рукавишников. — Вы, Дмитрий Иванович, тоже. Если что случится — помощь отправите. Мы сейчас до того места дойдем и назад. Больше здесь искать нечего.

Оставив остальных дожидаться, двинулись вперед. Огоньки ламп и факелов светились едва заметными точками, этакими светляками в кромешной тьме.

— Долго еще? — спросил Рукавишников и я почувствовал, как ослабла веревка, связывающая нас.

— Дед? Ты в порядке? — спросил его, подтянув веревку — натяжение есть.

— Дед⁈ — крикнул громче.

— Да здесь я, — ответил Рукавишников.

Я услышал звук быстрых шагов в мою сторону.

— Лампу уронил. Сейчас факел запалю, — произнес он, но сделать этого не успел.

Волчок, шедший рядом, почти прижавшись к моему бедру, вдруг заволновался, заскулил и рванул вперед. Я дернул конец веревки, развязывая морской узел, и побежал за ним.

— Волчок, ко мне!

— Федя, стой! — это крикнул дед, где-то совсем рядом.

Одновременно с его криком грянул выстрел — где-то позади нас. Вверху послышался гул и грохот приближающегося обвала.

— Падай!!! Падай, где стоишь, голову руками прикрывай! — прорычал дед, заглушая шум падающих камней.

Из основной галереи донесся хлопок и меня обдало волной пыли. Рухнул на землю. Почувствовал, что пес подполз и прижался ко мне. Уши заложило. Зажал их ладонями, но тут же спохватился и подтянул к себе Волчка.

Когда шум стих, я встряхнулся, сел. Успокоил скулящего пса. Он положил лапы мне на плечи и вылизал лицо. Первый раз от него такая ласка.

— Дед?.. — сказал я тихо. — Дед! — уже громче.

— Да тут я, тут, живой, — проворчал он и закашлялся.

Услышал, как чиркнула спичка, увидел свет факела. Темный силуэт деда виднелся метрах в пяти от меня, освещенный огнем. Пошарил руками в пыли, нашел свою лампу. Тоже зажег.

— А где старатели? — подошел к нему ближе, но кроме нас с дедом никого не было в этой старой выработке.

— Под завалом, — ответил дед. — Земля им пухом. Как выбираться будем? Эх, и сам влез куда не следовало, и тебя втянул. Но если бы не твой зверь, сейчас бы рядом с Ефимкой и Митрохой под этими камнями лежали…

Волчок беспокойно крутился рядом. Он схватил меня за штанину и потянул. Отбежал, остановился.

— Пошли, дед, — взял старика за руку. — Зверь воздух чует. А здесь останемся — задохнемся.

Рукавишников ничего не ответил. Он нащупал мою руку, крепко сжал ладонь и пошел первым, освещая факелом путь. За спиной послышался стук и долгий стон.

— Вроде есть кто живой! — и старик, развернувшись, снова кинулся к завалу.

Я помогал ему, откатывая в сторону камни — те, что мне были по силам. Время в темноте не движется. Когда добрались до большой плиты, которая встала практически вертикально, упершись в стену забоя, услышали голос Ефима:

— Тут мы, тут! — глухо донеслось из-под плиты.

— Живые и вроде даже целые! — это, кажется, сказал Митроха.

— Митрофан, Ефим, держитесь там, вытащу вас… Христом Богом клянусь, не брошу! — я видел, что Рукавишников, не смотря на волнение и возраст, был собран и работал четко.

Он выбивал мелкие камни, стуча молотком так аккуратно, что я удивлялся его точности. С той стороны плиты тоже слышался осторожный стук.

— Дышать-то есть чем? — спросил я, скорее, чтобы услышать голос попавших в беду старателей.

— Есть… трохи… — услышали мы. — Но мало.

Наконец, плита качнулась. Дед подставил под нее плечи и прохрипел:

— Федька, помогай…

Я выгреб мелкие камни, но отверстие было небольшим. Человек точно не пролезет. А дед у меня, хоть и жилистый старик, но долго не выдержит. Стер со лба пыль с потом и машинально вытер руку об одежду. Амулет блеснул из-под брезентовой накидки. Словно по наитию достал его. Цвет камня стал белым, пронзительным. Почувствовал невероятный прилив сил. Но думать об этом было некогда. Уперся руками-ногами в плиту и нажал еще раз. Камень скрипнул, потом качнулся…

— Федор, давай, налегай, — просипел дед. — Немного осталось. Ну-ка разом…

Мы навалились изо всех сил. Камень на моей шее сверкнул еще раз и огромная плита осыпалась с завала мелким щебнем, освободив застрявших старателей.

Первым вылез лопоухий Митроха и тут же помог своему напарнику, ухватив того за руки.

— Тише, не тяни, рука… — простонал Ефим.

Рану Ефиму обрабатывал я, пустив на перевязку воду из фляги. Перевязочным материалом стала рубаха самого Ефима. На первый взгляд, вроде ничего серьезного, перелома точно нет и кровь, вроде бы, остановили.

— Зверь воздух чует, давайте, поторопитесь, — Рукавишников не стал ждать, пока мы закончим перевязку, прошел вперед. — Да куда ж он понесся? Вверх-то? — услышали мы сердитые слова.

— Барин, а зверь правильно по камням скачет, — Ефим встал на ноги, оперся на Митроху здоровой рукой. — Там ход на верх, и нутро всей горы видно.

— Ага. Старый рудничный двор, — подтвердил Митроха. — Мы когда его первый раз увидели — прям обомлели. Только таких рудничных дворов не бывает. Я даже слов не найду, рассказать, что там.

— Не трать силы, — посоветовал дед. — Глаза есть — увидим сами.

Я, пока они перебрасывались репликами, успел довольно высоко подняться по скату. Волчок легко перепрыгивал с камня на камень, иногда останавливался и, поскуливая, поджидал меня.

— Идите за мной! — позвал остальных, увидев выход на следующий уровень прииска.

Ничего. Пологая площадка и стена. Но камень снова стал теплым. Я достал его и, держа на весу, как маятник, поводил по сторонам рукой. Когда отводил руку вправо, свет становился ярким и точно таким же, как у золотистой охры, которую принес из ущелья.

Сделал шаг, другой и обнаружил свет — пока еще не четкий, рассеянный, но уже солнечный свет.

— Сюда! — крикнул спутникам. — Тут выход!

Подождав, пока они закончат подъем, пошел первым. С каждым шагом коридор становился шире, свод поднимался выше. Еще поворот — и солнце.

Тут же отпрянул назад. Глазам, за время, проведенное под землей, было больно смотреть на дневной свет.

Подошли старатели и Рукавишников. Дед устало опустился на пыльный пол тоннеля. Та плита оказалась для старика непосильной нагрузкой. Он не мог сфокусировать взгляд, половина его лица оплыла. Попытался улыбнуться, но у него это не получилось.

Да едрена вошь, мне тут только инсульта не хватало!

Рванул из кармана нож и острым концом сделал проколы на подушечках дедовых пальцев.

— Давите сильно, — приказал старателям. — Пока кровь не пойдет, давите.

Сам сделал два укола в мочки ушей. Выдавил кровь и начал массировать — сначала уши, потом виски. Я когда-то прочитал, что японцы именно так оказывают первую помощь при инсульте.

Минут через пять услышал:

— Ну хорош, хорош, пальцы переломаете, ироды.

— Жить будет, — усмехнулся я. — Ругаться начал, значит, в порядке. Дед, тебе сейчас вставать нельзя. Вы с ним посидите, надо лежать, иначе… — я чуть не сказал «инсульт», но вовремя прикусил язык.

— Удар? — догадался дед.

— Он самый. Еще бы грыжа не вылезла после такой нагрузки, — проворчал я.

Уже пошел к выходу на вольный воздух, как услышал вслед:

— Федя, ты меня как своего звать стал. Дед… ты… а раньше все выкал.

Я обернулся, посмотрел на старика, вдруг ставшего мне родным. Хмыкнул, пожал плечами, и произнес, неожиданно для себя, очень тепло:

— Трудности сближают, Иван Васильевич, — помолчал и добавил:

— Отдыхай, дед.

Мне показалось, что у него в глазах блеснули слезы, но выяснять это не стал.

Вышел из тоннеля в странное место. Вроде бы площадка, но рельеф непонятный. Холмы, холмы, холмики. На противоположной стороне долины возвышаются горы.

По всем картам, которые я видел в своей прошлой жизни, здесь ничего подобного быть не должно. Ни геодезические съемки, ни аэросъемки ничего подобного никогда не фиксировали. Самый обычный горный хребет. Тут даже намека не должно быть на долину, куда мы вышли через старый прииск.

Я осторожно опустился на край тоннеля и посмотрел вниз. Метрах в пяти ниже широкая линия заброшенной дороги со старой колеёй. Колея глубокая, видимо, долгие годы вывозили из рудника руду через этот тоннель. Сейчас тоже можно спуститься, обвалился лишь небольшой участок пути. Видимо, причиной стало землетрясение.

Встал на ноги, снова окинул долину взглядом, пытаясь рассмотреть еще что-то среди этих холмов и холмиков.

Я увидел. Причем совершенно случайно, как в известных рисованных головоломках, когда надо обнаружить среди запутанных линий зверушку.

Общая картина сложилась внезапно. Пришло понимание, что нахожусь среди гигантских отвалов некоего рудника, и явно не того, через который я сюда вышел. То ли свет по-другому упал, то ли сработало профессиональное чутье, но как на ладони стало видно, что все эти холмы, холмики и насыпи — не часть естественного ландшафта. Это гигантское поле отвалов, сформированных из пустой породы оставшейся от неких гигантских горных разработок.

— Ничего себе — прикинул я масштабы выработок. — Сколько же лет всё это копалось и перекапывалось? И где жили строители этого «Солнечного Куско»?

В скале напротив, на другом краю долины чернел укрепленный вход в гигантскую штольню.

Волчок напомнил о себе, тихо зарычав.

Я посмотрел вниз и заметил на старой дороге знакомую фигурку с пышным белым хвостом и в расшитом знаками платьице.

— Мрия! — крикнул я.

Девочка будто не слышала. Она отдалялась от меня, при этом не делая ни одного шага. Миг — она за одним холмом, еще миг — на вершине другого.

— Она не настоящая, — услышал за спиной голос Митрофана.

— Откуда знаешь? — спросил его, не оборачиваясь.

— Да уж знаю, — ответил парень, стряхнув пыль с рыжих волос. — Мужики пытались поймать и поговорить. Тут таких много можно увидеть, разных. У нас тут часто такое бывает. Заблудишься, а потом выйдешь, то город в тумане видно, то деревни и людей. То горы такие высокие, каких и не бывает на белом свете — до неба достают. Иногда птицы летают странные, крылами не машут. Пойдемте, молодой барин, я вам что покажу. Такого вы не видали, — и он поманил меня в сторону от тоннеля, где виднелся еще один вход в гору.

— Сидеть! — скомандовал Волчку и двинулся за Митрохой по довольно широкому козырьку вправо.

Идти всего ничего, шагов десять вдоль стены со следами тщательной обработки. Даже не стесанной, а будто срезанной неким гигантским инструментом. Возникло чувство, что я попал в страну великанов, но я тут же усмехнулся: монолитный камень так обработать можно только на камнерезном станке. На естественные процессы явно не получится списать, особенно, вон те ступени вверх — тоже из монолитного камня и с перилами на особо крутых местах. Перила гранитные, а вот техника обработки примерно такая, как в индийских храмах.

Помню, еще в моей прошлой жизни, ездил я в туристическую поездку в Индию, в храм Кхаджурахо. Разница только в том, что здесь нет статуй. Ровные линии, четкие углы, гладкие цилиндры.

Сам вход в «храм», как называл его Митрофан, представлял из себя прямоугольный проем высотой метров в пять. Так же вырезанный в скале, вот только этот проход перекрывает каменная стена. Глухая. Перед стеной площадка, на которой мог бы уместиться небольшой отряд.

— Ну и куда дальше? — спросил Митроху.

— А никуда, барин, — ответил старатель. — Закрыли храм. Можно ждать, пока кто-то не выйдет, а можно год просидеть — и зазря. Нам надо вот здесь, по верху, через гору идти. По ступеням, а дальше я дорогу хорошо помню. Вот прям назад, к рудничному поселку, и выйдем. Мы-то в прошлый раз, когда заблудились, с Ефим Иванычем так и выбрались к людям, — Митрофан рассказывал, а сам, скорее всего, неосознанно, гладил рукой каменную стену. — Мы год назад с дядькой Ефимом здесь были, но здесь стены не было. Здесь был храм. Пустой, только фигуры какие-то, закрытые, тканью укутанные, а что за ткань — непонятно. Вроде как из серебра соткана. Но не знаю, не буду врать. Я много увидеть не успел, оттуда человек вышел, прошел мимо, как будто нас с Ефимом и нет. Ефим Иваныч руку протянул, остановить его, а рука-то как за воздух схватилась, сквозь прошла. Дядька Ефим так, мол, чур меня, а тот что из храма вышел, внимания не обратил, так и пошел по дороге.

— А как он хоть выглядел? — спросил я.

— Обычный русский мужик, седой. Волос длинный, ремешком на лбу, как у кузнеца, подвязан. Борода длинная, грудь закрывает.

— А одежда на нем какая? — я почему-то вспомнил свой сон и того человека, который хотел остановить бегущую девушку.

— Обычная, почти нашенская. Порты, сапоги, рубаха подпоясанная. Вот только вышивка странная. Узоры не наши, — старатель пожал плечами и добавил:

— Я такой никогда не видал.

Посмотрев еще раз на стену, развернулся и пошел назад. Надо забрать деда. И Ефим ранен, непонятно, что у него с рукой. Но Рукавишников уже сам вышел из забоя, одной рукой придерживая бледного старателя, а другой волоча брезентовые накидки.

— Вот ведь собирались, собирались, а спирту-то взять не додумались, — вздохнул дед, бросив накидки на камень. — Сейчас руку-то сполоснули бы спиртом, а теперь того гляди, заражение начнется.

Он повернулся, глянул вдаль и замер.

— Это что здесь добывали? — пробормотал он, глядя на отвалы внизу. — Или какие американцы работы вели? Да нет, если бы они сюда пролезли, я бы слышал о том. Нет, не американцы. Да и сколько лет тут работы велись?

— Не меньше сотни лет, — подал голос Ефим.

— На ту сторону бы пройти, — Рукавишников потер подбородок, — посмотреть, что там в скалах за рудник такой. Кто там прячется и откуда это все? Дорого бы отдал, чтобы знать, что здесь добывали. А вода? Как воду откачивали и куда?

— На ту сторону никак, — Ефим махнул рукой в сторону скал на другой стороне долины отвалов. — Еще мой отец пытался. Все мечтал золото там найти. У нас один из братовьев отца охру золотую принес и отцу это место показал. Так там сколько не иди, те вон скалы ближе не становятся. А назад выбраться сложно. Будто сквозь воду пробираешься. Вот только вода не мокрая… — он замолчал, вытер потную физиономию здоровой рукой и продолжил, запинаясь и тяжело дыша:

— А я вот племяннику своему это место показал. Может, ему повезет золотую охру найти…

Мне вид Ефима не нравился: бледный, потеет. Иногда постукивает зубами, передергивается, как при ознобе. Выбираться отсюда надо, иначе для старателя этот поход может кончиться плохо.

— Ну любое дело как-то решается, — дед нахмурился и я понял — этот не отступится.

— Давайте выбираться. И дорогу через верх отметить надо. По руднику сюда больше не выйти, — я подтолкнул старика к вырезанному в скале козырьку. — Посмотри, что здесь есть, успокойся и вон, вверх по лесенке, на гору.

Дед сделал пару шагов и остановился, так же, как я совсем недавно, погладив ладонью срезанную гладкую скалу. У меня на груди пульсировал теплом камень. Я даже смотреть не стал, просто знал, что сейчас он сияет золотистым цветом. Сейчас что-то произойдет, но явно не плохое. Предчувствие примерно такое, как в детстве, перед Новым годом. Когда просыпаешься, видишь елку, наряженную, красивую, в мишуре и золотистом дождике. Забыв про тапочки, шлепая босыми ногами по полу, ты с визгом несешься к ней за подарком. А тебе совсем немного лет, и ты еще веришь в деда Мороза…

— Скорее! Сюда! Храм открылся! — крикнул с площадки Митроха.

Рукавишников рванул первым, откуда силы взялись? Будто и не был буквально час назад на грани инсульта. Он добежал до рыжего парня, оттолкнул Митроху от стены, рванулся вперед…

И замер. Мне показалось, что он даже на какое-то время забыл дышать.

Камень, закрывающий вход в храм стал прозрачным. Я протянул руку, но уперся в плотную упругую субстанцию. А дед стоял и быстрым речитативом шептал молитву:

— Отче наш иже еси на небесех да святится имя Твое да приидет царствие Твое да будет воля Твоя яко на небеси и на земли…

За прозрачной перегородкой раскинулась равнина, широкая. Мне это место чем-то напомнило Уймонскую котловину — так же трава по пояс, зелень, дальше — аккуратные домики ровными улицами. Поля, на полях работают люди. Тут же гонят стадо. Только вот на горизонте, там, где в Уймоне виднеются горы, здесь очертания города с высотными зданиями.

— Спасибо Господи, что сподобил узреть Беловодье, — прошептал Рукавишников. — Спасибо, что веру мою поддержал и укрепил… — он перекрестился и закончил шептать «Отче наш»:

— … хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша яко же и мы оставляем должникам нашим и да не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

— А в прошлый раз мы другое видели, — пробормотал Митроха, вместе с остальными перекрестившись, когда Рукавишников умолк, закончив молиться.

— Точно, какие-то фигуры в серебре стояли. И дыра в стене, — добавил Ефим. — Из той дыры люди спускались, заворачивались в серебряные одежды и замирали.

— Слышишь, колокола звенят, — выдохнул дед. — Истинно православные…

Он прижался к стене, почти прилип к ней, смотрел и не мог насмотреться. Я тоже смотрел, видел то же, что остальные, но понимал куда больше их. И уж красный флаг над одним из домов в поселке не мог не узнать. Так же заметил вдалеке строй комбайнов на поле. И промелькнувший на дороге мотоцикл. И самолет…

Стена потемнела, снова превратившись в гладкий камень. Дед сел прямо тут, на площадке. Я посмотрел на него и понял — с места не сдвинется, будет ждать, пока снова не откроется вход в «Беловодье» — чем бы оно ни было на самом деле.

Девочка на краю площадки появилась, скорее всего, не внезапно. Просто мы стояли спиной к долине отвалов и не видели ее приближения. Она прошла между нами, подошла к «двери» в другой мир и замерла. Ее губы шевелились, но слов мы не слышали. Дед попытался задержать ее, но его рука ухватила только воздух.

Стена снова стала прозрачной, девчонка прошла сквозь нее, словно не было никакой преграды.

Рукавишников рванулся следом, но был остановлен, как и в первый раз, упругим отталкиванием. Он плакал, шептал молитву и смотрел сквозь прозрачную стену так, как смотрят на ожившую мечту.

Я тоже смотрел, вот только «картинка», в которую прошла девочка, была совершенно другой…

Теперь в той же самой долине, похожей на Уймонскую котловину, были вроде бы такие же поля и поселок. Но избы деревянные. Города на горизонте не было, так же пропал красный флаг и все намеки на технику. По ощущениям примерно то же время, в котором я нахожусь сейчас — конец девятнадцатого века.

Девчонка взмахнула руками и побежала по полю. К ней навстречу кинулся мужчина — высокий, насколько это можно судить с моего места, но не сказать, что сильно уж мощный. Он подхватил девочку на руки, подкинул ее в воздух. Я не слышал ни звука с той стороны, но почему-то знал, что девчонка хохочет. К ним подошла женщина в светлой блузке с оборкой на талии и синей юбке, взяла мужчину под руку. Семья медленно направилась к небольшому домику, стоящему в тени старых берез — черных…

Почему-то и этот мужчина, и эта женщина показались мне смутно знакомыми. Не знаю. Может, они похожи на кого-то из встреченных когда-то мною людей — здесь или в прошлой жизни. Но… может, и дежавю…

Стена темнела, камень медленно становился твердым и непрозрачным несколько секунд… минут… Не знаю.

Я смотрел и не мог отвести глаз от светлого пятна, в которое превращалась, удаляясь, счастливая семья.

— Очнись, Федор, — услышал глухой от переживаний голос деда.

Повернулся к нему.

— Идти надо, — сказал он и первым начал подъем по ступеням, осторожно придерживаясь за перила. — Накидки собери, слышишь, Митроха? Заночевать в горах придется, пригодятся.

Я усмехнулся. Дед распоряжается, значит, пришел в себя, жить будет! Пропустил Ефима и Митроху, и уже занес ногу над ступенькой, как раздался крик:

— Стой!

Я рефлекторно обернулся. С другой стороны от входа в «храм» стоял мой давний знакомец — ряженый «жандарм». Теперь он был в обычной старательской одежде и в руке держал револьвер.

— Отдай ключ, гаденыш!!! — заорал он.

Глаза у Боголюбского были совершенно безумными…

Два выстрела прозвучали одновременно. Почувствовал сильный толчок и упал — почти рядом с раненым Боголюбским. И тут же услышал рычание и женский крик позади себя.

— Ключ… отдай ключ… — прохрипел Боголюбский, подползая ко мне.

Я сел, вытащил из-под рубахи кулон. Пуля попала точно в центр камня. Свет в нем погас. Осколки осыпались на землю, звякнуло металлом.

Еще выстрел. «Жандарм» дернулся и замер, остекленевший взгляд уперся в стену «храма», который ему так и не открылся. В центре лба отверстие.

— Федя! Живой⁈ — ко мне подскочил дед.

От него пахло порохом и страхом. В руке револьвер.

— Жив, — ответил ему, пытаясь справиться с головокружением.

Сел и громко позвал:

— Волчок! Волчок, ко мне…

Волчок припал к краю карниза, шерсть дыбом, рычание угрожающее. Рядом нож, метательный. Едва успел схватить пса за ошейник, чтобы он не кинулся с карниза вниз, на дорогу.

По дороге катилось тело. Стукаясь о каменные борта колеи, подскакивая на камнях. Одежда обычная, старательская. С человека, который хотел бросить мне в спину нож, слетел головной убор, из-под него высыпались длинные, черные волосы. В какой-то момент волосы зажало меж камней, и тело женщины безвольно повисло метрах в десяти ниже. С карниза было видно только окровавленное лицо, разобрать, кто это, невозможно. Но дед узнал.

— Боголюбская, — сообщил он, положив руку мне на плечо. — Собаке — собачья смерть, — добавил тут же, сплюнув. — Прости Господи мя грешнага, — и перекрестился. — Все, Федор, давай выбираться отсюда. Темнять скоро будет.

— Надо бы помочь, вдруг жива? — я не мог отвести взгляда от пострадавшей. — Не-по людски как-то.

— Не по-людски нож в спину метать. Хорошо, пес твой опередил бросок, иначе мы бы с тобой не разговаривали сейчас. И хорошо, что я по ступеням поднялся, увидел Боголюбского раньше, чем тот успел выстрелить, — проворчал дед. — Митрофан, давай-ка спустить, проверь, вдруг правда жива?

Митроха быстро укрепил веревку меж камней и, как заправский альпинист, отталкиваясь ногами, преодолел расстояние до женщины. Приложил руку к грузи и крикнул:

— Мертвая, упокой Господи ее душу! Мертвее не бывает.

Он так же быстро вернулся назад, по знакомым ему одному уступам.

— Я тут каждый камень с закрытыми глазами помню, — сказал он, выбравшись на карниз. — Три раза здесь спускались, а потом выбирались.

— Ну коль так, то совесть наша чиста, грех на душу не взяли, — дед вздохнул и тут же переключился на мою персону:

— А стрельбой, Федор, ты займешься сразу, по приезду в Рождествено, — он потрепал меня по волосам и подтолкнул к ступеням. — Ну, пошли.

Подъем был крутым, но быстрым. Буквально полчаса — и мы возле камня, к которому в свое прошлое посещение рудника и падение в трещину, я выбрался из ущелья.

— Дальше дорогу знаете? — спросил он старателей.

— Тут спуск короткий есть, — ответил Митроха, но, тут же добавил:

— Но дядька Ефим с одной рукой не пройдет, там по веревке спускаться надо.

— Давайте не будем изобретать велосипед, — я устало вздохнул. — Волчок, домой! Ищи дорогу.

Достал из мешочка на поясе кусочек сала, дал псу. Он взмахнул хвостом, не по-собачьи снизу вверх, не закрутил им, а как палкой — из стороны в сторону. И побежал. Мы шли за ним, благо, пес умный, останавливался, через заросли не ломился. Будто понимал, что людям за ним не угнаться. Глубокие промоины обходил и потом снова брал нужное направление. Видимо, впечатлений у всех было слишком много, первое время шли молча. Лишь Ефим изредка постанывал. Митрофан старался держаться поближе к нему, чтобы подхватить, если упадет. Я шел первым, не упуская из вида Волчка. Рукавишников, не глядя на нас, двигался ровным, размеренным шагом. Он молчал, но не хмурился. Лицо старика было сосредоточенным, но в то же время каким-то просветленным, что ли? Эх, все-таки жалко мне камень, сейчас бы видел его ауру и понимал его состояние. Иногда дед шевелил губами, будто мысленно проговаривал что-то. Я немного переживал за него. Он, конечно, крепкий старик, у него характер стальной, ум тоже ясный, но все же слишком уж непривычно долго молчит. Да и недавний приступ в тоннеле добавил беспокойства.

— А я ведь лисапед видал, — вдруг вспомнив мои слова, сообщил всем Митроха. — В Барнауле когда по прошлому году был. Мы с дядькой тогда намыли хорошо, сдали, и на базар в базарный день отправились. Так там два приказчика на лисапедке как раз в аккурат и ехали. Да так ладно крутили ногами, прям как солдаты на плацу — нога в ногу, одновременно.

— А потом что? — спросил я, чтобы только не молчать, да и хотелось отвлечь деда от его мыслей. Он за весь спуск — а мы уже прошли половину пути — не произнес ни слова.

— А потом повернули да и скрылись за углом. Но так же они быстро ехали, так споро! Я дядьке и говорю, мол, давай, Евим Иваныч, купим лисапед, не конь же, корму не просит, не устает, сядем на него и — вжик! Куда надо — доехали. Хоть пять верст, хоть десять, а хоть и все сто!

— Дурень, — в голосе Ефима, не смотря на суровый тон, слышалась любовь к племяннику. — Хоть пять верст, хоть пятьдесят, а крутить-то ты своими ногами будешь. Ты видел, как люди смеялись? Это в городе привыкли, там и не такое увидишь, а все равно косились да посмеивались. А у нас, в нашей Потеряевке, представь, куда мы поедем? В Чарышское? Так там старики суровые, сведут к атаману, да еще плетюганов всыпят, чтоб не позорили.

— Жалко, — Митроха вздохнул. — А я прям с тех пор, как глаза закрою, так этот лисапед вижу. Так охота!

— Охота — она хуже неволи, — первый раз за всю дорогу подал голос дед. — Если живыми до рудничного поселка доберемся, я тебе в Потеряевку пришлю велосипед. А ты, Ефим, о чем мечтаешь?

— Живым дойти до дома. И под землю больше никогда не лезть. Еще о золоте мечтаю не думать.

— Так мечты исполнимые, — дед усмехнулся. — Кто тебе мешает, кроме тебя самого?

— Нутро у меня больное, — со вздохом ответил старатель. — Золотом больное. Не могу удержаться. Пробовал бросить, в земледельцы податься, а все не могу. Как глаза закрою, так блеск вижу. Вот прямо болеть начинаю, если дома останусь в сезон. А там порой намоешь песка, да еще пару самородков попадется, пусть даже с булавочную головку, а радость такая, будто меня Господь Бог поцеловал!

— Скоро солнце за горы зайдет, — напомнил я спутникам. — Если делать ночевку, то надо сейчас, пока хворосту наберем, костер разожжем. Да и на ужин хоть что-то сообразить надо.

Рукавишников достал из заплечного мешка факел, но поджигать не стал, света еще было достаточно. Он сомневался, стоит ли продолжать путь или остановиться на ночевку. С одной стороны идти в темноте по горам опасно, а с другой Ефим еле шел. Он и про свою страсть-то рассказывал, задыхаясь через слово.

Остановились перевести дыхание, и я во время рассказа Ефима, смотрел ему в лицо. Оно было таким же, какие я видел в свои редкие посещения залов игорных автоматов, у игроманов. Азарт игрока: а вдруг пофартит, а вдруг получится? И каждая выигранная копейка сразу же заслоняла собой все просаженные до выигрыша деньги, потерянное время, потраченные силы и здоровье. У Ефима то же самое. Промывать песок в ледяной воде ради нескольких десятков граммов золота — удовольствие сомнительное. Но главное здесь, скорее, надежда: а вдруг попадет самородок, да такой большой, что окупит сразу все. Но даже если он добудет самородок хоть в кулак, хоть в конскую голову, богатым все равно не станет. Такие как правило очень быстро спускают все, золото у них утекает сквозь пальцы, и только для того, чтобы снова почувствовать азарт…

Какое-то время шли молча. День выдался сложным — это если мягко сказать.

— Иван Васильевич, вы вот когда дела ведете, да сделки прибыльные заключаете, разве не то же мандраж чувствуете? — вдруг спросил Ефим.

— Ефим, если бы был азартным, или, как ты говоришь, мандражировал от сделок, я бы давно в трубу вылетел. В моих делах расчет точный, как у строителя. Чуть ошибку допустил, все здание завалится. Для меня, Ефимка, азарт — роскошь непозволительная, — и он расхохотался, громко, даже оглушительно, своим знаменитым басом.

Волчок тут же встал в стойку и зарычал, но смотрел он не на деда, а в сторону группы деревьев, темнеющих ниже по склону.

— Барин! — послышался крик.

— Иван Васильевич! — второй.

И тут же третий, очень узнаваемым голосом:

— Господин Рукавишников, отец родной, живы!

— Анисим⁈ — воскликнул Рукавишников. — Вот дотошный, и здесь меня нашел! Умереть не даст, в гробу разбудит!

И снова расхохотался — громоподбно, во всю мощь.

Из-за группы деревьев выбежал Анисим. Пробковый шлем сбился на бок, козырьки теперь торчали над ушами, делая его похожим на грустного слоника. Лицо его было грязным, видно, что размазывал слезы. Френч, видимо, снова будет штопать — один карман был оторван, пуговиц не хватало, некоторые болтались на нитках. Он добежал до нас, подскочил к моему деду и, продолжая прижимать к груди саквояж, уткнулся ему в грудь лицом.

— Отец родной… Иван Васильевич… господин Рукавишников… — запричитал он. — А я верил, верил, что вы живы! Кому ж я тогда пироги весь вечер пек⁈

Он раскрыл саквояж и, как фокусник из шляпы, выудил оттуда серебряное блюдо с пирогами. Одно неуловимое движение — и он держит его на весу перед нами, слегка склонившись в поклоне.

Тут даже удвиляться было некогда, пироги пахли мясом и рыбой.

— Анисим, куда, окоянный! — я узнал голос Григория. — Господин Рукавишников мне за тебя коня обещал!

— И корову, — счастливо улыбаясь, добавил Анисим. — я помню, помню…

Следом подошел Зверев, за ним еще несколько человек — казаки, старатели, рудничные рабочие.

— Домой. Домой, — с набитым ртом сказал Рукавишников и, махнув пирогом в сторону деревьев, из-за которых появились «спасатели», пошел первым.

Я скормил пирог Волчку, второй жевал сам. Всякое в жизни бывало, но этот пирог — мне, кстати, достался кусок с рыбой — показался самой вкусной едой на свете.

Когда уже подходили к рудничному поселку, дед слегка наклонился к о мне и прошептал:

— Ну что, внучек, проиграл рубль-то? Говорил же я, посуда у него в саквояже!

— Так ты, дед, разве не сам с собой спорил? — я сделал удивленное лицо и посмотрел на него наивным взглядом.

Он рассмеялся, обнял меня, так и шел рядом до самого поселка. Возле входа в старые штольни остановился. Горели костры, сновали люди, вытаскивая волокуши с камнями и щебнем.

— Что здесь? — спросил дед.

— Да вот пороха бы заложить, да побоялись, крепи обвалим, — сообщил Зверев. — Вот и раскапываем.

— Это с утра что ли? — дед нахмурился, но я видел по его глазам, что такая забота ему приятна.

гаркнул во все горло:

— Работы сворачивай, нашлись мы! — и повернувшись к Анисиму, распорядился:

— Всем водки и ужин за мой счет. Еще по два рубля выдай каждому, кто копал здесь.

Ответом был дружный гул голосов и стук лопат и кирок. Лишь Анисим пробурчал себе под нос:

— Расточительно, очень расточительно.

К дому подошли уже совсем по темноте. Банные процедуры отложили назавтра, смыв с себя большую грязь водой, которую натаскали от ручья. Я натянул свежую рубаху, порты, сапоги надевать не стал. Сгреб грязную одежду и хотел бросить в костер, но Анисим отобрал у меня ворох одежды, проворчав:

— Отстираю, заштопаю. Мало ли когда пригодится.

Я прошел в конторский дом. Сел на лавку, прислонился к стене и закрыл глаза. Рукавишников тихо переговаривался со Зверевым, обсуждали мое будущее.

— Иван Васильевич, вы же понимаете, что случись что, дай Бог вам здоровья, мое опекунство мало поможет Федору, — выговаривал Рукавишникову Дмитрий Иванович. — Барнаул все-таки город небольшой, провинциальный. И отсюда ничего для юноши я не смогу сделать. Ему учиться дальше надо, это в Томск ехать.

— Нет, хватит с меня Томска, — отрезал дед. — А так дело говоришь. Ему через месяц пятнадцать стукнет. По любым меркам зелен. А если умру я, так ему копейки не достанется. Мало того, что мать его не венчана, так она еще и не крещеная.

— Это как так? — удивился Зверев.

— Да вот так, — Рукавишников тяжело вздохнул. — Специально людей нанимал, здесь весь Алтай прошерстили. Не записана ни в каких церковно-приходских книгах. Записи, о том, что крещена она в православную веру, кто ее отец и мать, кто крестные — нет такой.

— Так может она, как все каменщики, записана в инородцы? — предположил Зверев.

Каменщики — так называли старообрядцев-беспоповцев, которые жили на территории, спорной между Российской и Китайской империями. Китайцы считали каменщиков своими поддаными и подати они платили китайскому богдыхану. Но по Чугучакскому договору спорные земли вместе с населением перешли к российской Империи. И тут снова юридический казус: население стало считаться почему-то китайским и записывалось в церквях и при переписи тысяча восемьсот шестьдесят третьего года как инородцы.

«Интересное предположение». — подумал я, почему-то вдруг вспомнив Джа-ламу.

— В двоеданцах Анна тоже не числится, проверяли, — вздохнул Рукавишников. — Уже всю голову сломал, не знаю. Что делать. Так-то признать — признал, завещание на него оформил, но ты же, Дмитрий Иванович, мою родню? Крючкотвор на крючкотворе. Да и положение у них серьезное. Один мой брат — Константин Васильевич — чего стоит. Все-таки московский городской голова, к самому Государю Императору вхож. Да и дети младшие просто так выгодный кусок не упустят. Эх, после того, как с Владимиром дров наломал, решив женить по своему выбору парня, так с остальными поостерегся. Когда дочка выбрала Набокова в мужья, даже спорить не стал. Владимир Дмитриевич показался мне со всех сторон хорошим человеком, жаль, не знал тогда, что он с масонами путается. А так он юрист, хороший юрист, профессор даже, и уж как лишить Федю наследства, точно найдет. У меня один выход остается, пока жив, ввести Федора во все дела, передать все связи — и коммерческие, и житейские. Ввести в общество, одним словом. И все имущество на него переписать.

— Как-то вы резко приняли решение, — поостерег его Зверев. — Не торопитесь? Сами-то с чем останетесь?

— С чем, спрашиваешь? — услышал скрип стула, стук падающей трости, которую Рукавишников в руки схватил, сразу, как вошел в конторский дом. — С тем, что сегодня открылось мне… — он помолчал. — Видел я Беловодье. Своими глазами видел страну желанную. И такой свет мне на душу пролился, такое умиротворение снизошло, что все сразу ясным стало. Что деньги, что имущество? Люди там скромно живут, но счастливые, как в раю. И греха у них нет. И души легкие… — Рукавишников замолчал, пару раз стукнул тростью о пол. — И так же мне больно стало, что за грехи наши живем здесь, как волки, грыземся за каждую копейку… Знаешь, не Федор бы, так и вовсе в скит ушел…

— Рановато, Иван Васильевич, — я услышал в голосе Зверева усмешку, видно «уход в скит» был частой темой их разговоров. — Как вы правильно заметили, если бы не Федор.

— Вот и не знаю. Как решить вопрос. Федька, спишь? — окликнул меня Рукавишников.

— Нет, не сплю. Внимательно слушаю, — ответил ему. — Все-таки моя судьба решается.

— Так глаза открой, посмотри мне в лицо, да скажи, что сам думаешь? — произнес дед же сердясь.

Я встал, сел к столу напротив деда и, посмотрев ему в лицо, прямо сказал:

— Про усыновление не думали?..

По его лицу было видно, что нет. Пожалуй, мне удалось заставить деда задуматься. Ответил он не сразу, но когда начал говорить, складки на его лбу расправились, брови разъехались от переносицы в стороны, лицо расслабилось.

— А ведь дело говоришь, — наконец, решил он. — Сыном мне будешь. У меня есть люди в Святейшем Синоде. Занесут, кому нужно, и какое нужно решение сделают. Только времени все это потребует, там быстро дела не делаются. Но достижимо, достижимо… Сам-то как, не против?

«Куда мне с подводной лодки, которая затонула?», — подумал я. Вслух сказал по-другому:

— Другого выхода не вижу. И другой родни тоже…

Вошел Анисим. Буквально несколько движений — на столе белоснежная скатерть. Интересно, сколько их у него в запасе? Следом на столе появились блюда с бужениной, балыком, овощной нарезкой.

— Закуска сегодня простая, походная, — сообщил он и удалился.

— Врет ведь, — усмехнулся Рукавишников. — Сейчас он принесет какой-нибудь десерт, тоже походный. Или еще что похлеще.

Но дед ошибся. Анисим принес большой чайник чая, кружки, миску с медом и со скорбным лицом сообщил:

— Я удаляюсь выполнять ваше распоряжение.

— Это какое? — нахмурился дед.

— покупать водку всем и каждому, кто окажется в рудничном поселке. И смотреть, чтобы по два раза не подходили за выпивкой.

И удалился. Спина его была ровной, прямой, будто кол проглотил.

— Обиделся, — констатировал дед. — Еще бы знать, на что? Но, Федор, ты Анисима держись. Не смотри на его кухарские чудачества, так-то он человек знающий. На денежные дела у него чутье. Да и хозяйство мое все на нем, все до последней щепки на память знает. Ночью разбуди, не проснется еще, а уже расскажет, сколько домов у меня во владении, во сколько обходится содержание, и сколько человек на меня работают. Налоги все считает до копейки, и экономит так, что комар носа не подточит. В Санкт-Питербурге ему готовкой занимать особо некогда, вот только когда куда в поездку отправляемся, позволяет своей душе порадоваться.

За разговорами незаметно опустошили тарелки. Чай выпили быстро и Зверев, зевнув, попрощался.

— Федя, может ты тоже со мной к казакам в избу пойдешь? — предложил он. — Не выспишься ведь.

— Это почему? — удивился Рукавишников.

— Да храпите вы, Иван Васильевич так, будто кто медведя в берлоге душит.

— Поклеп натуральный! — возмутился дед. — Сплю как человек с чистой совестью!

— Да ладно вам, спорить из-за пустяка, — я встал. Собрал со стола посуду, вынес, поставил в таз в сенях.

Вернувшись, продолжил:

— Сегодня так устал, что мне хоть пушки над ухом пали, не услышу. Спать буду без задних ног.

Но, как говорится, хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

Приснилось, что я в берлоге медведя, там же Рукавишников. Он бы медведя душит, а тот рычит и пытается вырваться. Проснулся. Храп Рукавишникова действительно был таким, что куда медведь попал. Надо было послушать Зверева и лечь спать в его избе.

Встал, стащил с печи одеяло, вышел на крыльцо. Звезды — с ладонь. Небо чистое, ясное, ночное.

Волчок лениво мотнул хвостом и продолжил спать. Я сел на ступеньку, завернулся в одеяло и смотрел на звезды. Душа рвалась туда, к ним, в неизведанное.

Хотя… за неизведанным к звездам лететь не надо. Вспомнить хотя бы вчерашний день. Что это было? Предположений можно строить много, но ответ все равно будет лежать где-то за пределами человеческого понимания, и в то же время, совсем рядом. Я в этом просто уверен.

Подошел Анисим, сел рядом.

— Молодой барин, я тут одежду вашу стирать собрался, — тихо сказал он.

— А смысл? — я пожал плечами. — Там рванье такое, что выбросить проще. Вчера как-то про чистоту и аккуратность вспомнить некогда было.

— Ну не скажите, старое не беречь — нового не иметь, — назидательно произнес он. — Только вот карманы, уж простите меня великодушно, проверил перед стиркой, — сообщил он извиняющимся тоном. — И вот что обнаружил.

Приказчик протянул мне цепочку. На ней, зацепившись за застежку, покачивался колокольчик, который Джа-лама подарил мне во сне, но, как оказалось потом, наяву.

И Анисим, держа в руках ворох одежды, направился к ручью. Вот человек, ни днем ни ночью без дела не сидит! Хотя, какая ночь? Скоро рассветет. В поселке уже кое-где слышится лай собак, голоса. В одном из домиков рабочих рудника слышатся громкие разговоры и смех — видно, не допили еще вчерашнюю призовую водку.

Я держал цепочку на весу. Медальона на ней не было, его осколки остались лежать там, на козырьке перед выходом из недр горы, но вот колокольчик уцелел. Невесомый, почти неощутимый, он тихо звенел на ветру. И его звук, тонкий и долгий, складывался в мантру: «Ом мани падме хум»…

Почему-то вспомнился Джа-лама.

Что я вообще знаю об этом персонаже? О нем я читал в прошлой жизни. Сначала в каких-то достаточно бульварных изданиях. Потом мне попалась упоминание о нем у Леонида Юзефовича. То, что голова Джа-ламы была обнаружена в конце перестройки в Кунст-камере, в Эрмитаже, в Ленинграде, я узнал из небольшой заметки тоже в одном из бульварных изданий. Но, как ни странно, заметка эта наделала много шума, и даже директор Эрмитажа — на тот момент эту должность занимал Борис Пиотровский — сказал что-то невразумительное, мол, да, по межправительственному соглашению между Монголией и Советским Союзом, ряд предметов культа, являющихся национальным достоянием монгольского народа, были переданы монгольской стороне. На прямой вопрос корреспондента: «Была ли среди переданных предметов культа голова Джа-ламы?», — почтенный академик заявил, что мол, у нас нет никаких голов. Дальше говорил очень обтекаемо: «Предметы культа были разные, в том числе и изготовленные из человеческих костей»…

Как Джа-ламу связали с экспедицией Рерихов, Яковом Блюмкиным, бароном Унгерном и партизанами Кайгородова, я так и не понял. Информации об этом в исторических источниках не нашел.

Когда был в командировке в Западной Монголии, в районе Ховда мне показали место, где Джа-лама был схвачен цыриками. Там же рассказали, что он был обезглавлен, как рассказывали монголы, «Урус-шайтаном». Кем был этот «Урус-шайтан», выяснить не удалось. Коллеги, посмеиваясь, говорили, что есть некий заброшенный буддистский храм, который ищут еще со времен монгольской революции двадцатого года. Причем поиски велись исключительно советскими «специалистами», скажем так, из органов. Так же сообщили, что монголы любыми путями и очень старательно уводили наших от любых разговоров о Джа-ламе, который здесь был кем-то вроде святого, и о монастыре, который здесь чтут как место большой силы.

Но самое интересный рассказ я услышал от старого геолога, много лет жившего в районе Ховда. С его слов, в районе пятидесятых годов двадцатого века по личному указанию и под личным контролем Молотова из Западной Монголии выслали в СССР всех русских. В том числе и моего знакомого. А суть его рассказа заключалась в том, что по прибытии в Советский Союз, все попали на допросы в КГБ, где их очень дотошно «расспрашивали» именно о Джа-ламе. Но толком никто ничего не мог рассказать, и в чем причина такого интереса чекистов к этому буддистскому монаху, старый геолог тоже не знал.

Пожалуй, все. Позже я прочел о нем в книге Рериха, но как-то и описан Джа-лама был вскользь, и мне уже было не в новинку. Интерес мой к этой истории был примерно таким же, как к историям об Атлантиде, или к сказкам об Олгой-Хорхое, знаменитом монгольском электрическом червяке, который живет в пустынях Монголии…

Но сказки вряд ли вырастают на пустом месте. Что мы вообще знаем о нашем мире? Вчера я отчетливо понял, что ничтожно мало.

Так, размышляя, досидел до рассвета. С первыми лучами солнца с ручья вернулся приказчик. Анисим, закончив стирку, развесил бельё на небольшом заборчике.

— Ну и зачем вы штопали и стирали? Сейчас в Барнаул ехать, неужели мокрое с собой возьмете? — спросил у него.

— С собой брать точно не буду, зачем? Высохнет, люди добрые разберут, кому что надо, — ответил он. — А вещи должны быть чистыми, что ж мы, свою грязь добрым людям раздавать будем?

«Он прав, но чудной все-таки человек», — подумал я, но вслух ничего не сказал.

Пробежался до ручья, с удовольствием поплескался, тут же назад.

— Федор, хорошо спал? — этим вопросом меня встретил дед.

Зверев прыснул в кулак.

Они уже сидели за столом, завтракали. Я наскоро перекусил с ними.

В Барнаул выехали сразу, как закончили есть. До Чарышского нас сопровождали казаки. Григорий сиял, как начищенный пятак. Он получил от Рукавишникова премию — стоимость коня и коровы. Сильно нужен деду Анисим, раз он так о нем печется.

Но вдруг понял, что при всем его богатстве, у Рукавишникова на самом деле нет ни одного близкого человека. Слишком много в его жизни выгоды и сделок, слишком много материальных интересов у его родни. Пожалуй, Анисим — единственный человек, которому старик дорог просто так, просто из душевной щедрости и теплоты.

Рукавишников и Зверев обсуждали текущие вопросы, но я их не слушал. Смотрел на горы. Они удалялись по мере нашего продвижения вперед, становились все меньше, пока не пропали совсем. Я точно знал, что еще вернусь сюда, на Потеряевский рудник и обязательно разгадаю его загадку. И долину отвалов, чем бы она не являлась на самом деле, обязательно пересеку. И вход в скалах на той стороне долины, возможно, не так уж недостижим. Просто подготовиться к экспедиции на Потеряевский рудник нужно будет совсем по-другому, и обязательно взять с собой Митроху…

— Федя, а ты что сегодня всё больше молчишь? — голос деда выдернул из раздумий. — О чем думаешь?

— О велосипеде, — ответил я. — Надо Митрохе велосипед купить, обещали.

— В Барнауле где его купишь? Его же из Парижа надо заказывать. Хотя… у господ Смирновых в пассаже может и есть что для особых покупателей. Заглянем сегодня. До парохода успеем. Дмитрий Иванович, проследишь, чтобы доставили парню? — Рукавишников вопросительно посмотрел на Зверева, тот кивнул.

Дела в городе закончили быстро. Я заглянул к Звереву, с его разрешения забрал бумаги Ядринцева, достал из-под подушки старый дневник. Вышел во двор. Сейчас на заимке трудились еще несколько женщин, кроме тех двух, что были в мой первый приезд. Одни пели песни, чем-то занимаясь в теплицах, другие сновали по двору — кто с хворостом в руках, кто с ведрами с водой для полива. Тут же вертелся Макарка. Он был чисто одет и, как мне показалось, немного прибавил в весе.

— Мария Федоровна, спасибо вам за все! — поблагодарил супругу Зверева.

Она вдруг порывисто прижала меня к себе, погладила по голове, как маленького, и прошептала:

— Феденька, ты, главное, человеком вырасти!

Вот так дела! И что ей ответить на это?

— Не переживайте, Мария Федоровна, вырасту обязательно, — ответил ей, улыбнувшись и. Переключив внимание на Феню, помахал ей рукой:

— Феня, прощайте!

— Да что уж прощайте, — проворчала помощница Марии Федоровны, сунув мне пирожок, — до свидания! И вы тоже нас лихом не поминайте, — и тут же, переключившись на работниц, закричала:

— Ну куда прешь? Куда прешь-та⁈ Это в первую теплицу тащи!

И подобрав юбку, кинулась в сторону огородов.

До Барнаула ехал молча, жевал пирожок, кстати, вкусный, с земляникой.

Больше дел у меня и не было.

Почему-то вспомнил о Насте. Вот с ней бы я попрощался, но и далеко, да и просватали ее, вряд ли родители и жених обрадуются приезду гостя.

В пассаже у Смирновых велосипед нашелся. Не сразу, но нашелся. Причем выкатил его со складов сам господин Смирнов, купец первой гильдии. Приказчики, увидев хозяина, забегали, засуетились с двойным усердием.

— Внучку покупаете, иван Васильевич? — поинтересовался владелец пассажа, человек дородный, основательный, с окладистой купеческой бородой, лопатой лежавшей на груди. — Надо, надо приобщать к технике, двадцатый век настает, а двадцатый век — век мотора будет. Это девятнадцатый век был веком пара, а двадцатый — ого-го, как покажет!

— Не внучку это, в Потеряевку надо будет отправить, некоему Митрофану, племяннику Ефима, — сообщил дед. — Пообещал парню подарок сделать, помог он нам очень.

— Слышал я о ваших приключениях, как же, как же, — купец погладил бороду. — Вот только господину Болдыреву доложили, что вас в руднике насмерть завалило. Хорошо, телеграфировать не успел господин губернатор в Санкт-Петербург.

— Надо же, и откуда такие вести? — Иван Ильич нахмурился.

— Да некий человек с рудника приехал, бумагу привез господину губернатору, — сообщил купец.

— Вон оно как, — задумчиво пробормотал дед и быстро попрощался с купцом.

Тот клялся и божился, что найдут Митрофана в Потеряевке и доставят нашу покупку прямо до дома.

— Передам самолично, в руки ему вручу, — повторял купец первой гильдии, провожая нас с дедом до выхода.

Речной вокзал находился на улице Томской и совсем не был похож на то светлое здание, что я помнил по своей прежней жизни. Хотя, сейчас речной вокзал тоже был большим, двухэтажным, с дебаркадером.

Вокруг толпился народ в ожидании парохода. С одной стороны люд попроще, да и вовсе беднота. Тут же сложены тюки, другой груз, предназначенный для отправки. Со стороны посадки господ стояли скамьи, столики, сновали официанты ресторана, что располагался в здании вокзала. На скамьях сидели дамы в светлых платьях, с зонтиками, рядом солидные, богато одетые господа, с золотыми цепочками карманных часов на животе.

Пароход «Горный Инженеръ Воронцовъ» впечатлил размерами. С конца девяностых — начала нулевых, насколько помню, по Оби ходили только речные трамвайчики, большие речные перевозки вдруг стали экономически не выгодными.

— Куда прешь с собакой поганой? — остановил меня помощник капитана — здоровый, с окладистой бородой, он преградил мне дорогу. — Не положено в первом классе с животиной! — и тут же, с поклоном, обратился к кому-то за нашей спиной:

— Не ожидали вас сегодня увидеть, Евдокия Ивановна!

— Степан Константинович, пропустите собаку. Вы разве не видите, что пес принадлежит моим особым гостям? — произнесли за нашими спинами властно, с металлической ноткой.

— Прошу прощения, проходите, пожалуйста! — помощник капитана тут же стал очень любезным и услужливым.

Мы сделали два шага, взошли на борт. Дед остановился, развернулся и подал руку седовласой женщине в черном платье с глухим воротом. Лицо ее было волевым и жестким, тонкие губы сжаты ниткой, волосы собраны в небольшую гульку на затылке — волосок к волоску. Из украшений только цепь сложного плетения на груди.

— Благодарю вас, госпожа Мельникова, — Рукавишников склонился над ее рукой. — Смотрю дело вашего покойного супруга не только подхватили, но и приумножили? И все сами, сами бдите?

— Ну как, сын, Александр помогает, — ответила хозяйка пароходной компании. — Но вот за речниками всегда глаз да глаз нужен. Тем более, мы сейчас по-новому работаем.

— Интересно, интересно, — Рукавишников взял ее под руку. — Слышал о ваших нововведениях. И встретиться с вами хотел, а вы вот сами меня встретили.

— Да я тоже наслышана о вашей Одиссее в горах, — Мельникова быстро глянула снизу вверх на Ивана Васильевича.

— Вот воистину, Барнаул — большая деревня! И когда-только успели так слухи-то распространиться? — удивился Рукавишников, но как-то делано, поскольку уже слышал эту новость от купца Смирнова.

— Да тоже смущена, поскольку уверенно заявляли о вашей смерти в руднике, — ответила Евдокия Ивановна. — Но, не буду удерживать ваше внимание, устраивайтесь, а потом приходите в салон, поговорим, дорога предстоит долгая.

Анисим руководил погрузкой багажа, а мы с Рукавишниковым поднялись на борт. В каюте первого класса вполне комфортно, я кинул вещи в шкаф, туда же забросил сумку с книгами и дневником Ядринцева. Бросил свой пиджак на стул, и вышел на воздух. Присоединился к деду, стоящему возле борта.

— Смотри-ка, джунгары приехали, — дед кивнул на группу людей, спускавшихся с берега к причалу. — Целая делегация. На реку поди пришли посмотреть, где им там в Монголии такую огромную реку взять? Да и пароход для них — чудо из чудес.

— Откуда их столько? — удивился я, разглядывая монголов.

Одеты в яркие запашные халаты-дэли, в своих национальных шапках. Впереди группы двое князей в парчовых халатах, в сапогах с острыми, загнутыми вверх носками. Остальные держались от них на почтительном расстоянии, и только два здоровяка, под два метра ростом, не отступали ни на шаг, грозно глядя на людй с высоты своего роста.

Монголы глазели на корабль, а народ вокруг глазел на них.

— Я слышал, что из Кобдо должна делегация приехать, на встречу с губернатором Томской губернии Ломачевским Асинкрит Асинкритовичем. Он мне еще два месяца назад рассказывал, что ждет их с визитом. А вопросов для встречи поставлено два. Первый и главный — ну для нашего губернатора, конечно — это торговля. А для монголов вопрос поддержки их движения ребром стоит. Хотят от китайцев освободиться, снова независимыми стать. Мне это все придется Государю Императору докладывать. Что уж решат — не знаю. В Санкт-Петербурге нацелились на Маньчжурию, и одновременно ввязываться в войну в Джунгарии не с руки будет. Да ладно, не нам решать. Хотя если туда англичане влезут, то проблем-то куда поболе будет…

Он говорил, а я не сводил глаз с делегации монголов. Особняком от группы в ярких халатах стоял невысокий буддийский монах в оранжевом одеянии. Он смотрел прямо на меня, не отводя взгляда. И я, как загипнотизированный, тоже не мог отвести взгляд от его лица.

Загудел пароходный гудок. Тут монах улыбнулся и сделал жест: сложил пальцы и поводил кистью, как будто звонил в колокольчик.

Толпа на пристани задвигалась, пароход плавно отошел от дебаркадера. Я поискал взглядом фигуру в оранжевом и не сразу нашел. Он все так же смотрел на меня.

Мы с ним еще встретимся, и очень близко. В том, что это Джа-лама, я не сомневался. Даже больше, почему-то был убежден в этом. И встретимся мы не сейчас, а когда я буду готов к серьезному походу на Потеряевский рудник.

Прогудел пароходный гудок. Губы монаха зашевелились. Слов я, естественно, разобрать не мог, но почему-то понял:

— Ключик, ключик, вот замочек… — юродствовал монах.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.