© Дана Делон, 2025

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026

Судьба. что это такое? Предначертание всех событий или удобное оправдание, позволяющее снять с себя ответственность? Смертные размышляют, стоит ли ей противиться или позволить себе идти за ней туда, где им будто бы суждено быть.

Судьба – божественный замысел? Не совсем. Даже боги избегают говорить о ней: им неприятна мысль, что есть сила, перед которой они ничтожны. Нити судеб принадлежат не им, а мойрам – трем сестрам, что прядут жизнь, отмеряют ее и обрывают. Но история знает двоих, кто бросил вызов судьбе, – Аида и Персефону.

Когда он увидел ее на цветущем поле, солнце клонилось к закату. Ветер колыхал тонкий хитон, в руках она держала охапку весенних цветов. Он так сильно был поражен ее красотой, что ни правила, ни устои, ни даже мойры не могли остановить его. Персефона подняла глаза – прозрачные, зеленые, как горное озеро, – и, встретившись взглядом с владыкой теней, поняла: их пути связаны навеки. Они пошли против судьбы. Их любовь едва не погубила мир.

Когда богиня весны приняла из рук бога смерти гранат, алый сок потек по пальцам, как жертвенная кровь. Персефоне было все равно – на законы, богов, на весь мир. Ей нужен был только он. Так что же такое судьба? Дорога без развилок или тропа, где каждый шаг меняет направление пути? Мойры любят распутывать свои нити и наблюдать за тем, как они блестят в свете факелов. Однако порой судьба склоняется перед теми, кто осмелился любить. Не потому, что им позволено, а потому, что их чувство сильнее ее самой.

В Париже так часто идет дождь, что этот февральский день не стал исключением. Мокрые мостовые поблескивали под желтым светом уличных фонарей. Парижане кутались в шарфы и воротники пальто, спеша поскорее попасть туда, где им было бы тепло.

На балконе одной из старых мансардных квартир, где трещины в стенах помнят голоса великих французских поэтов, стояла молодая женщина, сотканная из весны и ночи.

Это была Персефона. Ее светлая кожа переливалась серебристой пыльцой в жемчужном свете луны. Волосы меняли цвет в зависимости от настроения и времени года: сейчас, в феврале, они всё еще были чернее ночи и опускались до талии, гладкие, как шелк. Полные губы Персефоны – винного цвета, а зеленые глаза напоминали болотную топь. На голове ее – венок, сплетенный из сухой розовой лозы: шипы торчали, но не ранили кожу, нарциссы украшали плетение, а в центре венка сверкал гранат, рубиновый, как кровь. Того же оттенка был ее хитон, сбоку заколотый фибулой в форме черепа. На ногах – черные сандалии до колен.

Персефона была столь красива, что даже боги ахали при виде нее: идеальные черты лица, прекрасные волосы, кожа, фигура… Но почему-то тем, кто смотрел на нее, в голову приходило только одно: проклятая красота. Таинственная улыбка, сияющая в ночной мгле, лишь усиливала ее мистическое очарование.

Персефона смотрела вниз, на узкую улочку, залитую светом фонарей. Там, среди потока смертных, шагал он. Черная куртка, рваные джинсы, спутанные светлые волосы и голубые глаза, в которых отражалась мальчишеская дерзость. Его звали Тристан.

Персефона долго не могла отвести от него взгляд. В этом парне было что-то живое, настоящее, то, чего она не видела уже вечность. Мир, казалось, замедлился, и даже ветер стих, чтобы не мешать богине изучать его. Но позади нее, прямо за спиной, сгущалась тень. Воздух стал тяжелее. Персефона почувствовала знакомое присутствие – холодное, властное.

– Чем занимаешься, свет моих ночей? – раздался голос из темноты.

– Наблюдаю, – прошептала она, не отрывая взгляда от парня.

Она знала таких, как Тристан. Они либо умирали молодыми, либо становились разочарованными в жизни стариками. Огонь в их венах сжигал их самих на пути к мечте.

– Покажи мне, о чем он мечтает, – попросила Персефона у ночи.

Гром ударил, молния заклубилась в облаке. Грезы Тристана вспыхнули в этом электрическом тумане: перед ней предстало видение – полный стадион, толпа ревет, парень на сцене без футболки, торс покрыт каплями пота, тело украшено татуировками. Он читает рэп, громко, быстро, надрывно под биты, которые в эту самую секунду рождаются в его голове.

– Музыкант, – задумчиво произнес голос из клубящихся теней. – Чем он тебя привлек?

– Жаждой жизни… – ответила Персефона.

Хотя Тристан был далеко внизу, она видела его глаза: в них пульсировал голод – жадный, как зверь в клетке. Жажда доказать, воплотить, вырваться. Но Персефона знала – кое-чего не хватало. Одного-единственного, самого главного. Чтобы дойти до вершины, о которой мечтает Тристан, чтобы его голос зазвучал сквозь века – как крик Орфея, теряющего Эвридику, – душа должна быть расколота. Не просто тронута безответной любовью, а раздроблена ею.

Любовь не творит гениев. Это делает кое-что другое… Боль.

– Нужна девушка, – прошептала ночи Персефона.

Та, что заглянет в него глубже всех, заставит поверить, полюбить. А затем исчезнет, оставив на сердце шрам. Боль от утраты – вот что делает творца бессмертным.

Чуть дальше, на крытой террасе роскошного ресторана, сидела она – в персиковом платье, с идеально уложенными каштановыми волосами и потухшим взглядом принцессы, уставшей быть идеальной.

Персефона щелкнула пальцами и вселилась в сознание девушки. Ее мысли и чувства вспыхнули перед богиней, словно аккуратно разложенные карточки в безмолвной картотеке. Девушку звали Ирис. Скрипачка… Звуки сопровождали ее повсюду: нежность струн в ее пальцах, бесконечные гаммы, строгий ритм репетиций. И все же, где-то глубоко в душе, в ней жила тайная тоска: мечта о мгновении тишины, о дне, когда музыка умолкнет и позволит ей просто быть собой.

«Какая ирония, – усмехнулась богиня. – Дар, что для одних – недостижимая мечта, для других становится оковами».

Она перевела взгляд на юношу. Тристан мечтал жить музыкой, но парень из марсельского гетто вынужден был хвататься за любую подработку, лишь бы по ночам соединять биты и писать тексты. Музыка была его свободой и спасением, в то время как для Ирис она превратилась в клетку.

– Ты не вмешивалась в дела людей сотни лет. – Ветер донес до нее знакомый мужской голос, и от этого тембра по коже пробежали мурашки. – Почему именно они?

Персефона улыбнулась:

– Они такие разные… и в то же время одинаковые.

– Ничего не напоминает?

Аид появился так, как это умел только он: вырос из тени. Черты лица – резкие, грубые, хищные. Черные волосы зачесаны назад, глаза, что меняли цвет в зависимости от настроения, сегодня были кристально-голубыми и сверкали, точно звезды. Темная щетина подчеркивала угловатый подбородок. Хитон насыщенно-пурпурного цвета открывал сильные руки и плечи. Заколот он был фибулой в виде синего пламени – символом силы Аида. В крепких руках, покрытых, точно рисунком, ярко выраженными венами, он держал бидент – двузубец, хранящий власть над смертью.

– Напоминает? – Персефона улыбнулась.

Он протянул к ней руку и нежно обхватил ее шею. Их взгляды встретились – смертельный лед и зеленое пламя.

«Нас», – пронеслось в ее голове, и по коже пробежали мурашки. Он не произнес это вслух, но она услышала. Она всегда его слышала…

– Я хочу наградить их любовью, – прошептала богиня, прижавшись к мужу.

Аида окутал ее аромат, и он втянул его с такой силой, будто нуждался в нем, как смертные нуждаются в воздухе.

– Ты покинула царство мертвых ради этого? – в его голосе звучал упрек.

Персефона пожала плечами и сильнее прижалась к крепкой груди мужа.

– Мне стало скучно, – призналась она.

Он усмехнулся, и мир будто дрогнул.

– Снова хочешь испытать судьбу, но теперь через чужие сердца?

Зеленые глаза богини засверкали.

– Не только… Возможно, я делаю это ради искусства.

Широкая, властная ладонь легла на ее волосы. Богиня провела пальцами по холодным плечам мужа и заглянула ему в глаза, да так, что у него перехватило дыхание.

– Любовь всегда была нашим самым прекрасным наказанием, – прошептала она.

Аид замер, полностью покоренный супругой.

«Ты правда этого хочешь?» – вновь прозвучало в ее голове.

Она лишь кротко кивнула. Аид медленно поднял руку и щелкнул пальцами, не переставая смотреть в глаза жены. На улице заиграла музыка. Парень и девушка повернулись на звук. Потухшие карие глаза Ирис встретились с небесно-голубыми глазами Тристана.

Персефона ликовала: она ненавидела судьбу и мойр, что плетут ее. Судьба всегда требует покорности. Она открывает одни двери и закрывает другие. Но есть силы, которые не признают ее власти.

Запретная любовь. Пожалуй, единственное чувство, что заставляет сердце биться сильнее всего. Оно существует вне логики, против правил, за пределами дозволенного. Оно не просит – оно вторгается. Вламывается в жизнь, сжигая все изнутри. Такую любовь не выбирают – в нее падают, как с обрыва. Смертельно. Болезненно. Навсегда. Запретная любовь не умоляет: «Будь со мной». Она требует: «Будь моим, несмотря ни на что!»

Аид знал это лучше других. Его запретная любовь стояла перед ним – живая, красивая, коварная. Персефона. Та, что принадлежала свету, но выбрала мрак. Та, которую он должен был отпустить, но удерживал – из года в год, из века в век. Она тлела в его руках… согревала и обжигала. Сводила с ума своей свободой, красотой и непокорностью.

Запретная любовь – это и проклятие, и дар. Она не принадлежит ни одному миру – ни божественному, ни человеческому. Она живет в сверкающих грезах и ночных кошмарах. А судьба? Она противится такой любви. Но что сильнее? Судьба или любовь? Об этом я и поведаю тебе, дорогой читатель.

Из зеркала на Ирис смотрела девушка с кудрявыми растрепанными темными волосами. «Опять выпрямлять», – с раздражением подумала она и взяла в руки утюжок для волос. Сегодня – финал Международного конкурса Лонг-Тибо в Театре Елисейских Полей. Все должно быть идеально.

Ирис распахнула окно и принялась горячей плойкой исправлять естественную форму своих волос. Мысленно она снова и снова прокручивала каденцию из концерта Сибелиуса, представляя, как пальцы бегут по грифу. Но вместе с музыкой в голову лезли и страхи.

Что, если во время концерта оборвется струна «ми» – самая коварная, тонкая? Что, если под светом софитов руки вспотеют и смычок начнет скользить? Что, если яркая подсветка ударит в глаза и она потеряет контакт с дирижером? Что, если пальцы на двойных нотах дрогнут и вместо нужного гармоничного звука раздастся резкая фальшь? В прошлом году на Олимпиаде музыкантов она едва не проиграла – тогда чуть не победила Блэр Роше, американка, которая буквально дышала ей в спину и, казалось, только и ждала момента, чтобы обойти ее.

Иногда Ирис было горько от этой вражды: ведь они с Блэр знали друг друга с детства, вместе проводили летние смены в музыкальных лагерях в Зальцбурге, ночами играли дуэтом, смеялись. Но все изменилось, когда им было четырнадцать. Ирис выиграла международный конкурс юных скрипачей имени Артюра Грюмьо в Брюсселе, и Блэр, рыдая, толкнула ее за кулисами и выкрикнула, что жюри подкупила бабушка Ирис – Софи де ла Фонтен, бывшая оперная дива, которая решила вырастить из внучки скрипачку и уже в три года всунула ей в руки крошечную скрипку.

Ирис поймала свой взгляд в зеркале. Темные глаза всматривались в собственное отражение. Иногда ей казалось, что она не узнает себя. Девушка с этим надменным выражением лица, выпяченным подбородком и гордо поднятой головой – это она? Или всего лишь защитная маска, созданная для сцены? Маска в мире, где она обязана быть первой, сиять на пьедестале… мире, где каждый мечтал столкнуть ее вниз. Ведь победителей не судят, и неважно, как именно ты дойдешь до заветного первого места.

Выпрямив волосы, Ирис взялась за косметику. Мысли в голове роились, и где-то в глубине поднимался противный голос, сотканный из тревог: «Ты недостаточно хороша. Несмотря на двенадцатичасовые репетиции, на изрезанные пальцы, покрытые мозолями, на суставы, ноющие от бесконечных гамм, двойных нот и пассажей, – все равно недостаточно хороша».

Ирис зажмурилась, сжала кулаки и мысленно послала этот голос к черту. Она талантливая скрипачка. То, что она делала в подростковом возрасте, не каждый взрослый мог повторить! Она пыталась убедить себя в этом, но, по правде говоря, сама верила в это с трудом. Ведь с подросткового возраста выросли все – и вместе с ними выросли их возможности.

Стоило переступить порог Театра Елисейских Полей, как легкие Ирис сжались. Белый мрамор холла, золотые балюстрады, витражные светильники ар-деко – все вокруг давило величием. В фойе щебетали люди: участники, педагоги, сопровождающие. Все вежливо улыбались друг другу, обменивались холодными «бонжур». Ирис чувствовала неприязнь, исходящую от каждого.

– Иди сюда, – строго позвала бабушка и разгладила на юбке Ирис несуществующие складки.

Даже в этом ее простом жесте было что-то властное. Софи де ла Фонтен выглядела так, будто собиралась выйти на сцену сама. Высокая, статная, с седыми волосами, уложенными в безупречный французский пучок, и идеальным макияжем.

– Голову держи высоко и прямо. Ты выиграешь и сегодня.

Ирис сжала губы и кивнула. В глубине души ей хотелось бы услышать иное: что бабушка любит ее, несмотря ни на что; что главное – удовольствие от музыки. Но в их семье подобные слова считались слабостью. К тому же про удовольствие разговоров вообще никогда не шло.

Шагая по коридору к гримеркам, Ирис чувствовала, что сердце ее бешено колотится, ладони дрожат от напряжения. Утренний кофе был ошибкой – он лишь усилил тревогу.

– Иззи, – услышала она за спиной.

Блэр. Это прозвище для Ирис она выдумала еще в детстве, в американской манере. Когда-то оно было дружеским, теперь же звучало уничижительно. Для всех вокруг она – Ирис де ла Фонтен, подающая надежды скрипачка, наследница аристократической семьи. А для Блэр она была просто-напросто Иззи…

– Блэр, – сдержанно произнесла Ирис и, выпрямив плечи, прошла мимо в гримерку, хотя ноги от напряжения едва слушались.

Ирис предстояло переодеться. Конкурсы такого уровня требовали вечернего наряда: концертные платья были частью образа и сцены. Для Сибелиуса она выбрала длинное платье глубокого сапфирового цвета с открытыми плечами и легким шифоновым шлейфом.

Она провела рукой по бархатной ткани, пытаясь унять дрожь. В голове вновь зазвучала каденция Сибелиуса. Ее пальцы, будто сами собой, чуть дернулись в воздухе, повторяя движения по грифу. Стук каблуков в коридоре напоминал барабанный бой. Через полчаса объявят ее имя, и придется выйти под свет рампы.

Тристан ненавидел, когда в выходной день его отвлекали от музыки. Но Реми был его хорошим другом, поэтому он все же ответил на звонок, хоть и чувствовал, что тот снова попросит о помощи.

– Если я не выйду, меня уволят, а если меня уволят, то я не смогу забирать дочку на выходные, – ныл Реми. – Умоляю тебя, Тристан.

В который раз за последние полгода Реми просил подменить его на смене. Тристан уже сбился со счета, но был уверен: это случалось слишком часто.

– У меня первый выходной за эту неделю, – пробормотал Тристан, поправляя что-то на компьютере, надеясь довести бит до конца.

– Чувак, последний раз! Хочешь, поклянусь своей дочерью?

– Не вздумай, – буркнул Тристан.

– Я не могу не видеть ее хотя бы на выходных.

– Тогда работай.

Реми замолчал.

– Чувак, да тут сложно…

Тристан знал: Реми не станет рассказывать обо всех своих проблемах. Да и сам он не был уверен, что хочет знать подробности того, во что снова вляпался его друг – магнит для неприятностей.

– Хорошо. Где и во сколько?

– Ты лучший! Лучший! – заорал Реми так громко, что Тристан отдернул телефон от уха. – Театр Елисейских Полей. В семь вечера.

Тристан устало потер глаза и посмотрел на часы.

– Через два часа.

– Да…

– Ты бы еще за пять минут позвонил, – раздраженно выдохнул он, но все же сохранил демо и поднялся из-за стола.

– Я уже сказал, что ты лучший! – попытался отшутиться Реми, но Тристану было не до смеха. У него почему-то появилось дурное предчувствие.

Он отключил телефон и направился в душ. Стоя под холодной водой, он пытался вернуться из своего музыкального мира в реальный, но в голове все равно звучали только ритмы и мелодии, пока он растирал мылом бледную кожу, испещренную маленькими татуировками.

После душа он зачесал длинные мокрые волосы назад и пригладил их ладонями. Друзья называли его Златовлаской и серфером, он же закатывал глаза и просил завидовать молча.

– Серьезно, какого хрена ты такой красивый, – завистливо рассуждал иногда Реми. – И ни черта этим не пользуешься. На твоем месте я бы только так девчонок снимал.

Тристан молча качал головой.

– Если с музыкой не выйдет, можешь стать моделью, – подтрунивали ребята из студии.

На это он тоже не отвечал. Варианта «не выйдет» он не рассматривал. Должно выйти. Это было единственное, что имело для него значение. Тексты песен, биты, душные клубы, где проходили выступления, старые студии, пропахшие сигаретами и по́том. Все это было его жизнью. И для него это было не мучением, а, напротив, чем-то поистине прекрасным.

Из тяжелых свинцовых туч, нависших над городом, бог и богиня наблюдали за парнем и девушкой.

– Мойры будут в ярости, – произнес Аид, и холодная усмешка тронула его губы.

Его пальцы переплелись с пальцами Персефоны. Бог подземного царства терпеть не мог подниматься на землю. Суета смертных раздражала его: они спешили прожить крошечные мгновения своих никчемных жизней, гнались за призрачными трофеями и не замечали истинной красоты, проходя мимо нее, и лишь перед смертью, то есть перед встречей с ним, на них нисходило озарение.

Персефона склонила голову и прошептала:

– Скажи, муж мой: Клото вплела их встречу в полотно? Лахесис отмеряет длину их любви? Атропос знает, когда занесет ножницы над ней?

– Они отказываются, – ответил Аид спокойно, но с тенью презрения. – Говорят: судьбой Тристану и Ирис не суждено быть вместе. Так было, так есть и так будет.

Зеленые глаза Персефоны вспыхнули пламенем. Она знала, что они откажутся. У нее с мойрами обоюдная ненависть.

– Значит, они сомневаются в моем могуществе? – прошептала Персефона, и ее алые, как кровь граната, губы раздвинулись в улыбке-оскале.

Аид лишь усмехнулся, глядя на нее с тихим восхищением. В преддверии весны локоны Персефоны всегда светлели. Сегодня ее волосы сияли, точно пшеница, но кончики оставались черными, словно окунутыми в золу.

– Значит, судьба вновь против нас? – Она взяла мужа за руку.

Ей льстила мысль идти наперекор самой судьбе и мойрам – силе, перед которой склоняются даже боги. Но не она. А Аид… От одного ее прикосновения он чувствовал, как по телу разлетаются электрические разряды. Он был готов позволить ей любую шалость. Мир мог рухнуть, но ему было все равно. Главное, что ее рука в его руке.

– Там есть подсобка, – шепнула Персефона, и ее глаза вспыхнули зеленым пламенем. – Комната, в которой они никогда не должны были встретиться, – добавила она и, подняв голову к небу, рассмеялась безумным смехом.

Гром разорвал небо, молния осветила их силуэты. Сама стихия отозвалась на ее смех – будто мир содрогнулся от дерзости богини.

Аид не выдержал. Он притянул ее к себе и жадно прервал этот смех поцелуем, ловя губами каждую ее искру.

Переодевшись в бархатное платье, Ирис почувствовала, что ей стало душно. Она распахнула окно, но предгрозовой тяжелый воздух не принес ни капли свежести. Держась за стену, она вышла в коридор. Перед глазами все плыло.

– Иззи, что с тобой? – услышала она рядом голос Блэр. – Тебе плохо?

– Нет-нет, все хорошо, – попробовала отмахнуться от нее Ирис.

– Ты побледнела, давай найдем тебе воды. – Руки Роше подхватили Ирис, и та с благодарностью оперлась на нее.

Зрение Ирис затуманилось, а пульс в ушах перекрывал остальные звуки, но Ирис заметила, что вокруг стало тише – будто они отдалились от толпы.

– Все хорошо, я нашла тебе укромное местечко, – успокаивающим тоном произнесла Блэр.

– Спасибо…

– Тебе сюда.

Ирис не успела понять, куда именно толкает ее Роше. Сквозь шум в ушах до нее донесся щелчок закрывающейся двери.

Аид скривил губы в мрачной улыбке:

– Человеческая жажда первенства всегда оборачивается кровью.

– Зависть – сильнейшее из их чувств, – с презрением отозвалась Персефона. – Но нам это лишь на руку.

Они наблюдали, как Ирис в кромешной темноте пыталась понять, где оказалась.

– Блэр… – позвала она тихо, на крик не было сил.

Наконец она щелкнула выключателем, нащупав его возле двери, и тусклая лампочка на потолке разлила желтое сияние по тесной комнатке. Ирис прижалась спиной к холодной стене, пытаясь ухватиться за реальность. Грудь сжимало, сердце колотилось так, будто хотело вырваться. В висках стучало, дыхание сбивалось на короткие, рваные вдохи. Ладони стали влажными, пальцы подрагивали.

Но это чувство было ей знакомо – не первая паническая атака. «Считай, только считай», – отстукивала она про себя, цепляясь за привычный ритуал. Один вдох, длинный выдох. Еще раз. И снова. Постепенно шум в ушах стихал, пелена перед глазами отступала, очертания предметов становились резче. Мир возвращался кусками, будто пазл медленно собирали по частям.

Оглянувшись, она поняла: подсобка. Швабры, тряпки, моющие средства. Дверь изнутри не открывалась. Ирис смотрела на круглую железную ручку, и паника возвращалась. Сколько времени прошло? Успеет ли она на выступление? Она бросилась к двери и забарабанила по ней изо всех сил.

– Откройте! – закричала она чужим сорванным голосом.

Чертова Блэр. Она убьет ее. Убьет!

Персефона заулыбалась. Богиня любила девушек с характером.

– Убьешь, обязательно убьешь… но чуть попозже, – с ехидством проворковала она.

Тем временем Тристан, уже в белой рубашке и черных брюках, вместе с остальными официантами стоял в служебном помещении и слушал старшего распорядителя – мужчину с гарнитурой связи на ухе, который четко раздавал указания, сверяясь с блокнотом в руках.

– Фуршет начнется во время антракта, – говорил распорядитель. – Подносы должны быть готовы заранее, напитки расставлены строго по схеме. Проверяйте, чтобы столы выглядели идеально.

Тристан кивнул, надеясь, что время пролетит незаметно: он мечтал вернуться домой и закончить ту самую демку, над которой работал уже три дня. В этот момент одна из официанток потянулась к тяжелому контейнеру с напитками и чуть не выронила его.

– Осторожнее, – сказал Тристан, подхватил контейнер и отнес его на место.

– Каков джентльмен, – хмыкнула Персефона.

Официантка смущенно улыбнулась и предложила Тристану стакан воды.

В этот момент время замерло. В руках богини появился магический пузырек – тот самый, который она когда-то украла у старшей сестры Гекаты: его содержимое на время лишало смертных воли. Персефона вылила темно-синюю клубящуюся жидкость в стакан. Тристан выпил воду, и вокруг него засверкало голубое, невидимое для человеческого взора сияние.

– Иди за мной… – проворковала богиня.

Тристан вышел в коридор. Персефона щелкнула пальцами, и с потолка на всех присутствующих посыпалась зеленая сверкающая пыльца.

– Они забудут, что ты был здесь… – пояснила она не слышавшему ее Тристану, нависла над ним, и фиолетовое облако вокруг нее электризовалось и искрилось.

– Тебе туда, – прошептала коварная богиня ему на ухо.

Тристан моргнул, словно заколдованный, подошел к двери кладовки, не осознавая, что делает, дернул ручку и вошел. Но стоило ему поднять взгляд и увидеть ее, как в груди у него что-то взорвалось так ошеломительно, точно родилась новая вселенная. Он стоял, оглушенный, и смотрел на девушку. Голубое одеяние подчеркивало ее красоту, и в нем мелькнуло смутное чувство – будто он уже встречал ее когда-то.

– Не закрывай дверь! – закричала она.

Неожиданный порыв ветра завихрился в комнате – Тристан машинально подумал об открытом окне, – а дальше все произошло слишком быстро: дверь захлопнулась с таким грохотом, словно сама судьба решила запереть их внутри.

Тристан не мог знать, что его судьба абсолютно непричастна к происходящему и что невидимые нити уже тянулись из рук мойр в прекрасные изящные ладони Персефоны.

– Не-е-е-е-ет! – взвыла Ирис.

Тристан же смотрел на нее и не мог подобрать слов. Грудь сдавило, пульс участился, в висках гулко застучало, дыхание сбилось.

– Ты почему здесь? – наконец он тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение.

Ирис подняла на него огромные темные восточные глаза и впилась угрюмым взглядом.

– Ты что, не мог придержать дверь? – простонала она, а потом, к его удивлению, обессиленно сползла по стене на пол, закрыла лицо руками и едва слышно заплакала.

Тристану всегда было тяжело видеть женские слезы. Он чувствовал себя беспомощным, будто внутри что-то надломилось. Попробовав дернуть ручку, он убедился: дверь не открывается. Они заперты. Он начал стучать изо всех сил, громко звал на помощь, но было ощущение, что комната уводит их в иное измерение, где никто не услышит их криков.

Ирис продолжала плакать. Макияж растекся, но она не могла успокоиться.

– У-у меня… в-выступ-ление, – выдохнула она сквозь рыдания. – В д-девятнадцать н-ноль-ноль…

Тристан взглянул на экран телефона. 18:58. В верхнем углу мигало безжалостное «нет сети».

– Я выбью дверь, – твердо сказал он и, недолго думая, с разбега ударил плечом.

К его изумлению, дверь даже не дрогнула, а вот плечо пронзила боль. Но он пытался снова и снова – и все безрезультатно. «Черт, что за дверь! Как сейф в банке», – пронеслось зло в мыслях Тристана. Он закатал рукава до локтей и снова навалился на дверь. Аид, наблюдавший из тени, лишь усмехнулся уголком губ. Но Тристан не сдавался. Он бился до тех пор, пока девушка не схватила его за руку.

– Ты руку сломаешь, – сказала она неожиданно мягко. – Который час?

Тристан молча показал экран телефона. На часах было 19:10. Слезы вновь тонкими ручейками скатились по щекам девушки. И вдруг она приникла к его груди и громко, навзрыд, расплакалась.

Тристан стоял растерянный, опустив руки. Он не знал, какое именно выступление пропустила Ирис, но понимал: для нее это было невероятно важно. Иначе она не плакала бы так сильно. Он поднял руки и осторожно обнял ее хрупкие плечи. И в этот миг вокруг них вспыхнуло невидимое фиолетовое пламя. Две судьбы, которым никогда не суждено было пересечься, пересеклись.

Аид и Перефона довольно переглянулись.

Страх, отчаяние, гнев – все это бурлило в груди Ирис в ту самую секунду, когда незнакомый парень крепко обнял ее за плечи. Но под его теплыми ладонями, мягко поглаживающими ее спину, в сердце Ирис расцвело что-то новое – неизведанное, незнакомое чувство. Девушка резко отпрянула от парня и посмотрела на него исподлобья.

Тристан сглотнул нервный ком и подумал, что она похожа на воительницу. Тушь размазалась, но темно-карие глаза сверкали гневом, а длинные черные ресницы только усиливали глубину ее взгляда. Ему вдруг пришли на ум строки:

– Ты кто? – спросила она отрывисто, пальцами стирая следы косметики под глазами и на щеках.

– Я Тристан, – произнес он, делая шаг назад и спиной наткнувшись на дверь. – Не бойся меня, – добавил он ровным тоном.

Он прекрасно понимал: самое последнее, чего хочется любой девушке, это быть запертой в крохотном помещении с незнакомым парнем.

– А я и не боюсь, – отозвалась Ирис и опустилась на пол, подтянув к себе коленки.

В комнате повисло напряженное молчание. Тристан еще раз попробовал постучать в дверь и позвать на помощь, но надежды почти не оставалось – никто их здесь не услышит.

– Концерт уже начался, – пробормотала Ирис. – Все, должно быть, в зале.

– Тебя разве не ищут?

– Меня точно ищут, – с горечью ответила она и тут же представила, как бабушка рвет на себе волосы в отчаянии от пропажи внучки. – Но выступление все равно началось. Даже без меня.

В этом сомнений не было. Ирис знала, что она не первая скрипачка, которая пропускает свое выступление. В этой индустрии такое случается чаще, чем кажется. Нервы сдают, и ты уже бежишь в противоположном направлении от сцены так, что сверкают пятки. Но Ирис никогда не думала, что с ней случится что-то подобное.

– Не расстраивайся, – тихо сказал Тристан.

Ирис подняла на него темные глаза и чуть не испепелила взглядом.

– Не расстраивайся, – повторила она, и злость новой волной накрыла ее. – Я готовилась к этому конкурсу больше восьми месяцев. Каждый день, по двенадцать-четырнадцать часов, – чуть ли не прорычала она.

Тристан легкомысленно пожал плечами:

– Однако сейчас ты заперта здесь со мной, и это все не имеет значения.

Ирис захотелось ударить его. Тристан почувствовал исходящее от нее напряжение, и ему стало интересно, до какой степени он может довести ее. С виду ангел, спустившийся с небес в голубом одеянии, но глаза… Боже, какой у нее огненный взгляд.

Ирис задрала подбородок и посмотрела на него снизу вверх.

– Наверное, для таких, как ты, все в жизни не имеет значения, – сказала она, высокомерно, как ему показалось, оглядывая его одежду – униформу официанта.

Тристан мягко улыбнулся – и это было не то, на что она рассчитывала. Его добрая улыбка определенно должна быть запрещена. Ирис мгновенно стало стыдно за сказанные слова, и она почувствовала, как румянец поднимается по щекам от смущения.

– Таких, как я – это небогатых? – уточнил парень. – Вынужденных работать? Или что ты под этим подразумеваешь?

Ирис уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Я скорее имела в виду легкомысленных, – пробубнила она. – При чем тут твое состояние?

– Я тоже не понял при чем, просто показалось, что моя работа дала тебе обо мне кое-какие представления.

Ирис нахмурилась.

– Это неправда. – Она действительно не имела в виду его работу и казалась озадаченной его реакцией. – Может, в тебе говорят твои комплексы?

Тристан поднял голову к потолку и расхохотался в голос.

– То есть теперь мы говорим о моей неуверенности? – уточнил он все еще с обаятельной улыбкой, что заставляла сердце Ирис биться чаще в груди.

– Слушай, не знаю, что у тебя в голове, но только легкомысленный человек может сказать, что пропущенное выступление не имеет значения. Это все, что я имела в виду. А то, что ты официант, никак меня не касается, – отчеканила она.

Тристан неожиданно перестал улыбаться и посмотрел на нее глубоким пронзительным взглядом голубых глаз.

– То есть ты называешь легкомысленным отпускать то, что не можешь изменить? – спросил он с любопытством.

Ирис молчала, не зная, что ответить. Этот парень вводил ее в ступор.

– Как тебя зовут? – Его голос прозвучал мягче, словно, увидев ее растерянность, он решил не давить сильнее.

– Ирис.

– Ирис, – повторил он ее имя, перекатывая звуки на языке, и она покрылась мурашками.

У него был красивый голос. Глубокий, хриплый, даже сексуальный, но не наигранно; напротив, он не старался так звучать, но звучал.

– Закрой глаза, – попросил он.

Ирис озадаченно на него посмотрела, он закатил глаза и произнес:

– Нам все равно нечем заняться, ведь так?

Она поджала губы и послушно опустила веки.

– Представь космос. Темный, холодный. Звезды вокруг. Планеты. Луна. Представила?

– Да… – прошептала она.

– Думаешь, мы когда-нибудь увидим это? По-настоящему. Не в фильмах, не на фотографиях NASA, а именно по-настоящему.

Девушка пожала плечами и покачала головой:

– Скорее всего, нет. Я не планирую становиться астронавтом.

Тристан издал смешок, настолько приятный, что Ирис захотелось рассмешить его еще раз. Она прикусила язык, пораженная своей реакцией на этого парня.

– Я вот тоже не планирую становиться астронавтом. А значит, наши оболочки, то есть наши тела, никогда не покинут эту планету, – почти шепотом произнес он. – Представляешь? Твое лицо, твоя кожа, твои мышцы, твои кости вынуждены остаться здесь. – Он замолчал и после короткой паузы произнес: – Остаться здесь навсегда.

Ирис покрылась холодной испариной. А Тристан продолжил. Его голос звучал на удивление серьезно:

– Ты проживешь жизнь, короткую или длинную – мы не знаем. После того как душа покинет твое тело, тебя похоронят или кремируют – этого мы тоже пока не знаем. Но все это останется здесь. На этой планете.

Она нахмурилась сильнее и подумала, что никогда не задумывалась ни о чем подобном. А между тем это же правда. Ее тело никогда не покинет эту планету. Она может уехать в ее любую точку. Но ее лицо, ее кожа, ее мышцы и кости никогда не покинут эту землю…

– Но есть хорошая новость, – поддразнивая, сообщил он, решив, что надо сбавить градус драматичности.

Девушка продолжала сидеть с закрытыми глазами. Тристан подошел и сел рядом с ней. Их плечи соприкоснулись, и от неожиданной близости Ирис чуть вздрогнула. Но отсаживаться от него не стала.

– Все происходит в твоей голове, – шепнул он ей на ухо. – Ты сейчас, закрыв глаза, увидела целую вселенную. Увидела планеты и звезды. Вся вселенная живет вот тут. – Он указательным пальцем аккуратно коснулся ее лба.

Ирис повернула голову на звук его голоса и распахнула глаза, сталкиваясь взглядом с небесно-голубыми глазами.

– Улавливаешь мысль? – прошептал он, и она почувствовала, как сказанные им слова щекоткой коснулись ее лица.

– Н-нет…

Уголок его губ чуть приподнялся в улыбке.

– Если вся вселенная спрятана вот тут, – он вновь коснулся ее лба, но в этот раз нежно, едва ощутимо, будто боялся дотронуться, – значит, ты управляешь ею, понимаешь?

Девушка смотрела на него огромными глазами, не моргая, пытаясь понять этого чудаковатого парня.

– Ты госпожа вселенной. Ее мастер, – Он говорил столь уверенно, что она вновь покрылась мурашками от его слов. – Ты и есть вселенная. – Ее взгляд невольно опустился на его полные губы. – А значит, ты сама решаешь, что имеет значение, а что нет. Не загоняй себя в рамки. Будь свободной пташкой.

И тут Ирис вдруг поцеловала его. Просто подалась вперед и поцеловала. Его губы были мягкие, приятные, а на вкус он был как шоколад с орехами. Она приникла к нему с таким отчаянием, что Тристан замер на мгновение, а затем опустил руку ей на затылок и притянул ближе. Все мысли улетучились из головы. Все, что осталось, – поцелуй. Поцелуй со вкусом безумия, легкомысленности и юности.

Потом Ирис долго будет размышлять, почему поцеловала его. Почему подалась вперед и впечаталась в его губы. Рационального ответа она так и не найдет.

Может быть, потому, что он сказал ей, что она вселенная? А может, потому что был столь красив, что это сводило с ума? Или из-за доброты в его взгляде? Или из-за того, как он смотрел на жизнь? А может, из-за всего этого вместе.

Но она вдруг поняла, что в легких больше нет воздуха, и нехотя отстранилась, делая глубокие вдохи и чуть дрожа от эмоций.

– Это был мой первый поцелуй, – неожиданно призналась она, алые пятна покрыли ее щеки.

Тристан замер, опешив.

– Я тут подумала, – храбро глядя на него, продолжила она, – что если в этой комнате закончится кислород и нас так и не найдут, то надо хотя бы поцеловаться перед смертью, – неловко улыбнувшись и не выдержав смущения, она спрятала лицо в ладонях.

Раздался его смех, затем его теплые ладони оказались на ее руках. Он мягко заставил ее открыть лицо и заглянул в глаза.

– Здесь работает вентиляция. – Он показал на решетку.

– Значит, я зря тебя поцеловала, – прошептала она, вглядываясь в кристально-голубые глаза. Его зрачки, по краям почти лазурные, были будто обведены тонкими золотыми кругами.

– Нет, – ответил он с серьезным видом. – Вдруг вентиляция сломается, и что тогда? Мы бы умерли, так и не поцеловавшись. – Тристан покачал головой и цокнул. – Это недопустимо.

Ирис смущенно улыбнулась:

– Значит, ты теперь готов к смерти?

– Конечно, – утвердительно кивнул Тристан, и в его голосе не было ни капли шутливости. – Самая красивая в мире девушка поцеловала меня. Теперь можно, пожалуй, и сдохнуть. – Он поиграл бровями.

Ирис закатила глаза, фыркнула и ткнула его в грудь.

– Красота не единственное мое достоинство.

Тристан положил руки на ее скулы и приник лбом к ее лбу.

– Я знаю. Поверь, возможно, я еще не изведал все твое волшебство, но я его чувствую, – неожиданно признался парень.

– Чувствуешь мое волшебство? – глупо переспросила Ирис.

– Да, сомнений нет. Ты такая одна на восемь миллиардов. – Он помолчал и добавил: – Ирис.

Она закрыла глаза. Ее имя, произнесенное его голосом. Вот что было поистине волшебным.

Аид внимательно следил за реакцией жены. Та, поймав его взгляд, вскинула подбородок и расправила плечи.

– Это то, что ты хотела? – Он увидел в глубине зеленых глаз неожиданные слезы и, прислушавшись к ее сердцу, заметил, что оно бьется сильнее обычного.

– Это прекрасно, – хрипло отозвалась Персефона, не скрывая своих истинных эмоций, и Аид обнял ее со спины.

– Моя романтичная богиня смерти, – шепнул он ей на ухо и поцеловал мягкую кожу за ушком.

В особняке на рю Жерико, в шестнадцатом округе Парижа, все должно было быть безупречно. Перфекционизм начинался с интерьера: антикварный паркет, мебель и хрустальные люстры сверкали, подушки на креслах эпохи Людовика XVI лежали ровно, взбитые и выверенные до сантиметра, – и заканчивался внешним и внутренним обликом хозяйки особняка.

Софи де ла Фонтен сидела за идеально сервированным столом в просторной столовой. В ее изящных пальцах покачивался маленький бокал коньяка.

– Не укладывается в голове, что эта Блэр могла поступить с тобой столь низко, – произнесла она холодно, отпивая крошечный глоток.

Ирис моргнула, сосредоточив взгляд на бабушке. Без макияжа Софи выглядела на свой возраст – шестьдесят три года, но осанка и манера держать бокал все еще сохраняли отпечаток утонченной красоты.

– Ничего, дорогая, – сказала она уже другим, решительным тоном. – У всех есть уязвимое место. Я найду слабости этой девицы. – Она помолчала, прищурившись. – Но все же не понимаю, как ты позволила запихать себя в этот… чулан. Ты ведь не глупое дитя, Ирис.

В ее голосе слышалось не столько раздражение, сколько разочарование.

Ирис неловко поерзала на стуле, размышляя, стоит ли рассказать про панические атаки. Но видя, как держится бабушка – как элегантно и непринужденно она сжимает бокал, как сохраняет лицо, решила промолчать. Ирис справится сама. Всегда ведь справлялась.

Софи вновь подняла подбородок и сдержанно произнесла, больше себе, чем внучке:

– В нашем роду не принято прощать тех, кто нас унижает.

После этого она принялась мысленно выстраивать план ответного хода против Блэр Роше, изредка вслух удивляясь, как все же Ирис позволила так себя провести.

Ирис слушала рассеянно. Мысли ее витали далеко – возле парня, похожего на скандинавского бога. Тристан… Казалось, они из разных миров, но в то же время удивительно похожи. Он рассказал, что тоже занимается музыкой – только рэпом. По выражению ее лица он сразу понял, что она не поклонница жанра, но лишь лукаво улыбнулся и самодовольно заметил, что это потому, что она еще не слышала его треки.

Он попросил ее номер, и Ирис, чуть смутившись, вписала его в старенький покоцанный телефон Тристана.

– Ты позвонишь? – спросила она, чувствуя, что сердце готово выскочить из груди.

Тристан почувствовал ее беспокойство и, заглянув ей в глаза, спокойно ответил:

– Позвоню.

Весь вечер Ирис ждала звонка. Странно, но она почти не сожалела, что пропустила выступление и тем самым отдала победу Блэр Роше. Впервые ее мысли не были заняты музыкой – и это ощущалось… освобождением.

Лежа в постели и глядя в темный потолок, Ирис вспоминала черты его лица. Он и правда был красавчиком. Но Ирис видела в нем нечто большее, не только внешность, в которую до нее наверняка влюблялись многие.

Она пыталась понять, что именно ее зацепило – и на ум пришло одно-единственное слово: доброта. Она светилась в его голубых, почти лазурных глазах, когда он смотрел на нее. И вместе с ней – легкая дерзость. Не наглость, не та глупая мужская самоуверенность, что всегда раздражала Ирис, – нет. В нем было что-то живое, искрящееся, как весенний ветерок, и в то же время будоражащее, как обрыв, с которого открывается вид на бескрайнее море.

Было два часа ночи, когда он наконец позвонил.

– Да, – прошептала она взволнованно в трубку.

– Как хорошо, что ты не спишь. – Его голос звучал приглушенно, почти задумчиво.

Ирис вдруг задумалась – то веселье, что она видела в нем раньше, не было ли наигранным?

– Ты в порядке? – осторожно спросила она. – Тебя не уволили?

– Они даже не заметили моего отсутствия, – произнес он. – Видимо, нашли швабру в другом месте и забыли о моем существовании.

В воспоминаниях Тристана он шел в подсобку именно за шваброй.

– Значит, все хорошо?

– Я встретил тебя, а значит – все прекрасно, – ответил он, и Ирис ощутила, как по коже пробежали мурашки от глубины его голоса.

– Мне показалось, ты грустишь.

– Есть немного, – признался Тристан.

– Почему?

– Я видел, как ты уходила из театра. – Он замолчал.

– И?

– Тебе открыл дверь водитель, и ты села в машину, будто какая-то принцесса.

Ирис молчала, не понимая, куда он клонит. Наконец Тристан тихо сказал:

– Мы из разных миров.

Гром расколол небо – будто само небо не хотело слышать этих слов. Ирис резко села на кровати, сердце колотилось.

– Все так, – прошептала она хрипло. – Но…

– Но… – подхватил он.

– Я подарила тебе свой первый поцелуй!

На том конце повисла пауза.

– Почему именно мне? – наконец спросил он.

– Не знаю, я… – Она пыталась растерянно подобрать слова. – Я всю жизнь в клетке, – тихо призналась девушка. – Вместе со скрипкой. А ты…

– А я?

– Ты пахнешь свободой. – Ее нежный голос отзывался бурей в душе Тристана.

Он не знал, что ответить.

– Ты не любишь скрипку? – Он неловко откашлялся.

– Люблю и ненавижу, – отозвалась с грустью Ирис.

– Ты же помнишь? – шепнул он. – Что управляешь своей вселенной?

Ирис замолчала, и Тристан нахмурился. Он понимал недосказанное.

– Ирис, ты обязательно справишься.

В уголках глаз девушки собрались слезы. Впервые в жизни кто-то посторонний был столь добр к ней, и она с непривычки не знала, как совладать с эмоциями.

– Тристан.

Он замер, вслушиваясь в ее голос.

– А как для тебя пахну я?

– Как мечта, – ответил он сразу, не раздумывая.

– Кажется, мечта без свободы существовать не может, ведь так? – ее голос звучал тихо.

– Так же как и свобода без мечты, – отозвался он.

Да, они были разными. Кардинально. У него не было личного водителя, а лишь проездной в метро. Но стоило ему подумать, что он больше никогда ее не увидит, как в нем пробудилась такая злость, что он тут же отбросил все страхи.

– Ирис, – продолжил он, и в его голосе прозвучала решимость, от которой она покрылась мурашками. – Я покажу тебе свой мир. А ты покажешь мне свой.

Она тихо рассмеялась и стерла с лица слезы.

– Мы разработаем план, у нас будет целая стратегия, – попыталась пошутить она.

– Или просто будем плыть по течению вдохновения, – подразнил он ее. – Кажется, даже в этом мы отличаемся. Скажи, Ирис, у тебя ведь есть расписание и список дел на день?

Ирис закатила глаза, и Тристан, хоть и не видел ее, почувствовал дразнящую усмешку.

– Да, я предпочитаю отслеживать свой прогресс.

– Значит, творческая часть – на мне.

– А когда начнем? – Ирис поерзала на постели от нетерпения.

– Ты спрашиваешь, когда я приглашу тебя на свидание? – Веселая дерзость вернулась, и Ирис хотела схватить это ощущение в обе ладошки и запихнуть себе в сердце, чтобы оно осталось с ней навсегда.

– Ты прав, зачем я спрашиваю, если могу пригласить тебя сама, – хмыкнула она.

– Ты покоряешь меня все сильнее и сильнее, – рассмеялся он. – Откуда столько смелости?

Ирис уронила голову на подушку, и темные волосы разлетелись по ней. Девушка мечтательно улыбнулась.

– Напоминаю, что в свои двадцать лет я впервые поцеловалась, – начала она заговорщическим шепотом.

– И как, понравился поцелуй? – оживился Тристан.

– Так, сойдет для первого раза, – промурлыкала она в трубку, и на том конце раздался веселый, задорный мужской смех. – Но главное не поцелуй, а с кем он был.

– И с кем же он был? – подыграл он.

– Я поцеловала волшебника.

Снова пауза на том конце.

– Этот волшебник подарил мне кое-что, – продолжила Ирис. – Хочешь узнать что?

– Конечно, – хрипло ответил Тристан.

– Он подарил мне в то мгновение власть над миром. Я все время кому-то что-то должна: быть красивой, сдержанной, соответствовать ожиданиям… Быть лучшей. Сегодня, пусть на короткий миг, я была повелительницей вселенной. А значит, я могу все. Даже пригласить рэпера на свидание. – Она усмехнулась. – Слышишь, рэпера!

Живой задорный смех Тристана согревал ее сердце. В ту ночь Ирис боролась со сном до последнего, но, не выдержав, все же уснула под рассказы Тристана. Ему было двадцать три года, он вырос в пригороде Марселя, и, хотя он не вдавался в подробности, говоря о своем детстве, Ирис поняла, что белому мальчику было сложно в гетто. В семнадцать лет Тристан бросил школу и приехал в Париж покорять столицу.

Ирис слушала его и думала: каково это, быть таким сумасшедшим? Таким безбашенным… может, даже глупым… но самое главное – смелым?

Персефона была довольна. Аид любовался тем, как зеленые глаза богини переливались этим вечером зеленью свежего весеннего луга. Они были на Олимпе – в чертогах из белого мрамора с позолоченными карнизами; факелы мерцали среди высоких колонн, воздух звенел от смеха, музыки и сладкого запаха амброзии. Нектар тек рекой – здесь отмечали Анфестерию, праздник вина, цветов и пробуждения весны.

Пригласил всех Зевс. Сам он теперь сидел на возвышении – могучий, широкоплечий, с густой седой бородой и глазами цвета грозового неба. Его золотой трон сверкал молниями, что пробегали по резным узорам. Рядом с ним сидела Гера, ослепительная, как бронзовая статуя, поражающая холодной красотой женщины, привыкшей править.

Тосты перекликались с гулом грома. И вдруг все замерло. Врата Олимпа с грохотом распахнулись, и на пороге появилась Дике – богиня справедливости и праведности, чье присутствие само по себе заставляло всех вспоминать о долге.

Дике была высокой и стройной, с серебристыми волосами, заплетенными в тугую косу, в руках она держала посох с выгравированными весами.

– Персефона, – произнесла она холодно, – ты пошла против судьбы.

Все взгляды обратились к Персефоне, юной, но величественной. С приходом весны Персефона менялась, и в эту ночь ее кожа оттенка персикового лепестка сияла и волосы отливали золотом зрелых пшеничных полей, оставаясь пепельно-черными лишь на концах.

После слов Дике в зелени глаз Персефоны промелькнула тревога. Гера поправила диадему на коротких синих волосах и всмотрелась в Персефону с любопытством.

– Что ты имеешь в виду, Дике? – первой нарушила тишину Афина. Богиня в бронзе и шелке скрестила руки, холодно наблюдая за происходящим.

Дике вскинула голову.

– Персефона вмешалась в полотно судеб, переплетая нити смертных, которым не было суждено встретиться, – выплюнула она, глядя со злостью на Персефону. – Ты нарушила узор, который ткут мойры. Даже Зевс не властен над их нитью.

– Мойры, мойры… – тихо хмыкнул Гермес, лениво жонглируя золотыми монетами. Его волосы растрепались, улыбка была дерзкой. – А если они ошибаются?

– Они не ошибаются, – вмешалась Гера. – И ты, хитрец, это знаешь. Последний, кто посмел идти против их воли, сидит здесь, – она кивнула на Аида, – и весь мир тогда застыл под вечной зимой.

На этих словах даже пламя факелов дрогнуло. Аид поднял взгляд. В глазах, темных, как обсидиан, металась ярость. В отличие от других богов, Аид не сиял. Его мантия, сотканная из теней, поглощала свет. Дике подошла ближе к Персефоне.

– Что бы ты ни задумала, ты вновь идешь против равновесия. Гера права. Последний раз, когда нити судьбы были нарушены, на мир опустились холод и голод. – Она подбородком с неодобрением ткнула в Персефону. – Неужели ты хочешь, чтобы история повторилась?

– Ты не понимаешь, – тихо сказала Персефона.

Но Дике ее перебила:

– Я понимаю больше, чем ты думаешь. Союз тех двоих, кого ты решила свести, невозможен. И если ты продолжишь, равновесие мира может быть нарушено навсегда. Не стоит рисковать.

Гром прокатился под сводами зала. Зевс встал, и его голос, отскочив от мраморных стен, прозвучал как удар молнии:

– Аид! Неужели ты снова позволил этой несносной девчонке совершить глупость?

Аид медленно поднялся.

– Не смей, брат, – произнес он низким, глубоким голосом, и мрамор под его ногами задрожал. – Не смей перечить моей богине.

– Она нарушает равновесие! – крикнула Дике.

Аид шагнул вперед, и весь Олимп, казалось, потускнел под тенью его фигуры.

– Ты говоришь о равновесии? Но что есть равновесие без любви? – спросил он у Дике.

Богиня попятилась, не выдержав его взгляда. Аид поднял голову прямо и, заслоняя Персефону собой, произнес:

– Моя богиня ничего никогда не разрушает. Она созидает. Она весна в подземелье, свет в бездне.

На миг боги умолкли. Даже молнии перестали сверкать.

Он, властелин теней, сильнейший из богов, преклонялся только перед одной – той, что покорила его сердце. Царицей его тьмы. Его Персефоной.

– То, чего ты боишься, Дике, не хаос. Это называется жизнь. Непредсказуемая, безумная, неуправляемая жизнь. И часть этой жизни – любовь, – произнес Аид и крепко взял за руку свою богиню.

Гера склонила голову, будто впервые не знала, что возразить. В глубине души она уважала Аида. Он был одним из тех немногих, кто не боялся ее вспыльчивого мужа. Напротив, все боги на Олимпе в этот миг ощущали тревогу, и причиной тому был Аид. Лишь Персефона стояла рядом с ним без тени страха. Гордая, прекрасная и опасно беспечная. Как же богини ее ненавидели – и как же безумно завидовали.

Для Аида она действительно была его богиней. Он, властелин мрака, перед которым склоняются души, преклонялся лишь перед ней. На Олимпе знали: нет силы, способной противостоять Аиду, когда он защищает ту, которую любит. Поэтому Гера подняла кубок, отпила вина и произнесла:

– Да продолжится пир.

Но сразу после празднества она отправила Гермеса – быстроногого вестника богов – за Амуром и Психеей. Богам любви, предпочитающим земные страсти Олимпу, было велено восстановить равновесие и разрушить то, что замыслила Персефона.

Амур хотел было возразить, но Гера лишь улыбнулась. У нее был на него компромат[1].

Холодный февральский ветер развевал волосы Ирис. Перепрыгивая с ноги на ногу, девушка взглянула на время – на изящном запястье левой руки поблескивали часы Cartier из белого золота, и, судя по их стрелкам, Тристан опаздывал.

Впервые в жизни Ирис обманула бабушку: сказав, что идет на занятие к профессору Флоберу, она направилась на свидание, назначенное ею самой же, – к парню, которого мечтала увидеть и в то же время боялась. А вдруг он ей не понравится? Что, если в той подсобке, среди запаха моющих средств, она просто потеряла голову, а теперь, взглянув на него, захочет сбежать как можно дальше? К тому же этот негодник опаздывает…

«Ты скоро?» – все же отправила она сообщение. На экране высветилась только одна галочка.

«Ладно, подожду еще пятнадцать минут и пойду», – зло решила Ирис.

Тем временем Тристан сражался с толпой в метро. Некоторые поезда сегодня не ходили, и он, петляя по переходам, пытался понять, как лучше всего добраться до станции Les Invalidés, где его ждала Ирис.

– Да что ж такое! – выдохнул он, когда двери поезда захлопнулись прямо перед его носом. На табло появилось время прибытия следующего. О ужас! Пятнадцать минут!

Тристан устало потер глаза и проследил грустным взглядом за удаляющимся вагоном. Он уже безнадежно опаздывал. Поймать такси? Возможно. Но если метро встало, то на улицах наверняка пробки. И все же он решил рискнуть.

Стоило ему подняться по ступенькам, как в лицо ударил ледяной ветер. Тристан с ужасом подумал, что если Ирис действительно ждет его, то, должно быть, она уже замерзла. Он достал телефон – «нет сети».

– Черт, черт, черт! – выругался парень.

Вместе с ним выругалась и Персефона, зависшая на своем фиолетовом облаке прямо над ним.

– Чувствую вмешательство Амура, – процедила она сквозь зубы.

Бог любви, впрочем, дорожил собственной жизнью, поэтому на глаза Персефоне не показывался.

– Не переживай, Тристан, – мягко произнесла богиня, облетая его и вглядываясь в беспокойные голубые глаза. – Я теперь буду следить за тобой куда усерднее. – Она оставила на его щеке легкий поцелуй.

Тристан почувствовал, как щеку обдало жаром, и машинально потер ее. Мысли парня вертелись вокруг Ирис и их свидания. Он лихорадочно пытался придумать, как добраться до нее как можно скорее.

– Удача, – хмыкнула Персефона. – Кажется, тебе сегодня ее не хватает. Один несносный бог забрал ее у тебя, но я только что вернула.

Перед Тристаном вдруг остановился старенький желтый «пежо», из которого высунулся кудрявый рыжий парень:

– Эй, ты не знаешь, как проехать к Дому инвалидов?

Тристан не поверил собственным ушам.

– Знаю, – подтвердил он и через минуту уже сидел в машине Шарля, который, забыв про День святого Валентина, только что примчался из Страсбурга к своей разъяренной девушке – вот только у него сел телефон, и он не мог построить маршрут. Тут-то ему и повезло встретить Тристана, которому по великой случайности нужно было именно туда же.

Удача – это нечто очень эфемерное, ненадежное. Люди называют ее совпадением, но на самом деле это тихое волшебство, которое приходит тогда, когда его меньше всего ожидаешь. Ну или тебя одаривает ею благосклонная богиня смерти, такое тоже бывает. Мы с вами тому свидетели!

Тем временем Ирис, кутаясь в пальто, смотрела на циферблат. Ей показалось, что секундная стрелка двигается со скоростью черепахи, а пятнадцать минут, которые она обещала себе подождать, растянулись в целую вечность.

– Ничего-ничего, он тебя согреет, – хмыкнула Персефона, кружась вокруг девушки, у которой от холода покраснели щеки и нос. – А выглядишь ты, между прочим, великолепно. Думаю, он будет очарован.

Ирис действительно готовилась к встрече. Она выбрала образ в духе Chanel – элегантный и продуманный до мелочей. На ней была короткая юбка в клетку, мягкий розовый свитер с жемчужной брошью у горловины и кремовое пальто с золотыми пуговицами. На голове – бархатный ободок под цвет свитера, подчеркивающий каштановые локоны, аккуратно уложенные феном. На ногах – плотные колготки цвета капучино и изящные лакированные туфли «Мэри-Джейн» на невысоком каблуке. Теплые перчатки, маленькая сумка через плечо и легкий аромат Coco Mademoiselle завершали образ Ирис, которая, несмотря на февральский холод, выглядела так, будто сошла со страниц модного журнала, темой которого стала «олд мани фешен».

Старый «пежо» мчался по улицам Парижа, нарушая все правила дорожного движения. Рыжему Шарлю нужно было во что бы то ни стало вернуть свою девушку, и о штрафах он не думал. Тристану это было только на руку.

Он заметил ее сразу, возле метро – Ирис, кутающуюся в пальто, с красными от холода щеками.

– Так… Дом инвалидов – тут, кафе, о котором ты говорил, там. – Тристан ткнул указательным пальцем. – А моя девушка – вот.

Шарль с любопытством посмотрел в ту сторону и присвистнул.

– Твоя девушка? – Зеленые глаза парня прищурились. – Вон та мадемуазель из высшего общества?

Тристан широко улыбнулся.

– Сам в шоке! – Распахнув дверь, он выпрыгнул из машины. – Спасибо, бро! Ты спас мне жизнь!

– Как и ты мне, – хмыкнул Шарль.

Персефона, парившая над дорогой, сузила глаза, вглядываясь в рыжего парня. Она щелкнула пальцами и оказалась прямо на сиденье его машины.

– Гермес, – протянула она с легкой усмешкой, – так это ты моя сегодняшняя подаренная удача.

На месте Шарля теперь сидел бог – с медными, сверкающими даже под пасмурным небом февральского Парижа волосами.

– Немного шалости не повредит, – хмыкнул Гермес, ребячески подмигнув Персефоне. – А где твой угрюмый муженек?

– В подземном царстве. Работает, – мурлыкнула Персефона, облокотившись на спинку сиденья.

– Значит, хорошо, что я пришел? – слегка флиртуя, уточнил Гермес.

– Хорошо будет тогда, – невинно хлопая ресницами, сказала богиня, – когда ты передашь Амуру, что я откромсаю ему его золотые локоны, если он еще раз вмешается.

Гермес откинул голову и громко рассмеялся:

– Пожалуй, я лучше промолчу. Слишком хочется увидеть его лысым!

Персефона покачала головой, спрятав улыбку в ладонях.

– Спасибо за помощь, – мягко поблагодарила она.

Рыжий бог неожиданно покраснел под ее взглядом.

– Ради тебя – что угодно, – ответил он, а затем с озорным блеском в глазах добавил: – Только мужу не говори.

Персефона фыркнула и прошептала, сверкая изумрудными глазами:

– Это будет наш маленький секрет.

Она взглянула туда, где на холодном ветру стояли Ирис и Тристан.

– Правда они милые? – с неожиданной нежностью спросила богиня.

Гермес посмотрел на нее, а не на смертных, и усмехнулся:

– Правда.

Он думал, как бы все сложилось, если бы Персефона никогда не встретила Аида. Что, если бы она навсегда осталась богиней весны, а тьма не коснулась бы ее души? Была бы она столь же прекрасной? Столь же манящей?

Персефона, не заметив его взгляда, все еще смотрела на влюбленных, а Гермес понял: романтичная она или мрачная, но в ней навсегда соединились весенний солнечный свет и синий подземный огонь. И именно это делало ее по-настоящему, божественно прекрасной и запретной для него.

Тристан стоял перед Ирис. Ни он, ни она не знали, что сказать. Голубые глаза вглядывались в темно-карие. Оба ловили холодный воздух рваными вдохами.

– Ты еще красивее, чем я помнил, – признался он тихим шепотом; от волнения у него дрогнул кадык.

Она всматривалась в его лицо. На голове – черный капюшон худи, из-под которого выбивались светлые пряди. Под бледной кожей тонко проступали линии вен. Сильный подбородок покрывала легкая щетина, чуть сверкающая на его лице.

– А ты… – Она споткнулась на словах, сглотнула нервный ком в горле и не знала, как продолжить. – Ты тоже ничего, – наконец пробормотала Ирис, сверкнув темными глазами.

Она спрятала волнение за легкой дерзостью, и в голубых глазах Тристана заплясали веселые искорки. Но вскоре он заметил, что ее подбородок дрожит, и в его взгляде мелькнуло сожаление.

– Ты замерзла, – тихо произнес он.

– Ты о-поз-дал, – заикаясь, ответила Ирис.

То ли от холода, то ли от нервов – она сама не понимала, почему так дрожит. Тристан потянул за язычок молнии своего пуховика, и Ирис даже не успела возразить. Он накинул куртку ей на плечи и, словно она была куклой, помог продеть руки в рукава.

– Подними голову, – сказал он и мягко коснулся ее подбородка, застегивая куртку до самого горла. – Сейчас согреешься. – Сам он остался на холодном ветру в одном худи. – Извини за опоздание.

– Ты же заболеешь, – возразила Ирис, удивленно глядя огромными глазами на Тристана и как будто все еще не веря в происходящее.

– Нет, я никогда не болею, – улыбнулся он своей сногсшибательной улыбкой – той самой, что могла бы стать оружием массового поражения.

– Я, должно быть, выгляжу смешно, – смутившись, произнесла девушка.

– Ты красивая, – улыбнулся он и взял ее за руку. – Так что же меня ждет?

Ему было холодно, но виду он не подавал. Смотрел на самую прекрасную девушку в мире и не мог поверить, что она назначила ему свидание. «Господь, если ты существуешь, спасибо, чувак», – думал парень. Ирис же попыталась унять нервозность и взять себя в руки. Это было сложно, особенно когда он смотрел на нее таким завороженным взглядом.

– Помнишь, там, в подсобке, – она прочистила горло, – когда ты сказал, что занимаешься рэпом, тебе показалось, будто я посмотрела на тебя…

– Не показалось. Твой взгляд был достаточно… как бы выразиться на твой лад… – Тристан постучал указательным пальцем по подбородку. – Красноречив.

Ирис закатила глаза.

– Да, но и ты сказал, что классика скучна и что классическое искусство во многом переоценено, – напомнила она, хитро сверкнув глазами. – Не отказываешься от своих слов?

Тристану очень хотелось наклониться и поцеловать ее, почувствовать вкус этих губ, но он боялся спугнуть Ирис.

– Что ты сказала? – спросил он, когда понял, что пауза затянулась.

– Я спросила, не отказываешься ли ты от своих слов, – тонким голосом повторила Ирис, заметив, что он не сводит взгляда с ее губ.

Сердце девушки колотилось где-то в горле. В той маленькой темной подсобке поцеловать Тристана было просто. Будто они оба упали в кроличью нору – в волшебную страну, где можно все. Но сейчас… реальность чувствовалась реальностью. И вместе с ней последствия поступков стали куда ощутимее, чем в той крошечной каморке.

– Не знаю, о каких словах ты говоришь, но отказываться не буду, – хмыкнул Тристан.

– Ты что, меня вообще не слушаешь? – возмущенно воскликнула Ирис.

– Прости, я просто так рад тебя видеть. – Тристан поднял ледяную руку и погладил ее уже теплую щеку. В его пуховике Ирис действительно выглядела забавно, но зато согрелась. – Меня чуть оглушило, – признался он.

Он говорил спокойно, просто и искренне, и это удивило Ирис. Она не привыкла к такой честности.

– Я хотела пригласить тебя в музей, – едва слышно произнесла она. – Знаешь… как часть моего мира.

– Есть что-то конкретное, что ты хочешь мне показать? – Он все еще не сводил с нее взгляда, внимательно разглядывая каждую черточку лица.

Под этим взглядом Ирис покрылась алым румянцем.

– Я решила показать тебе скульптора, который жил между двумя эпохами, – сказала Ирис. – Он еще верил в классику, но уже чувствовал искусство иначе… не боялся показать человека настоящим. – Она вновь запнулась и нахмурилась, недовольная собой и своей реакцией на этого парня. – Ну, знаешь, со страстью, сомнениями и болью.

– Звучит интригующе, – сказал Тристан и взял ее за руку.

Ирис вдруг подумала, что на фоне его красивой большой ладони ее рука в перчатке казалась маленькой, хрупкой, – и почему-то ей это понравилось.

– Нам сюда, – потянула она парня в сторону музея Родена.

Подул сильный ветер, и Ирис спрятала нос в ворот куртки, вдыхая его запах. Тристан пах почему-то морем и солью.

Они вышли на улицу рю де Варенн и увидели перед собой старинный особняк – Hôtel Biron, в котором и располагался музей Родена. Дом стоял в глубине сада, окруженный аккуратно подстриженными кустами, к нему вели аллеи с дорожками, посыпанными гравием. Ветви голых деревьев тянулись к серому пасмурному небу, с которого за ними наблюдала Персефона, но не влезала, скорее позволила магии жизни творить свое волшебство.

Парочка прошла через стеклянные двери и оказалась в светлом холле, внутри им сразу стало тепло.

– Это не странно? – шепотом спросила она, глядя на Тристана.

– Что именно?

– Свидание в музее.

Он снял капюшон, светлые волосы упали на лицо, и он откинул их назад.

– На такое свидание меня еще не приглашали, – признался он.

– Значит, я первая? – улыбнулась Ирис.

– Да, в чем-то мы первые друг у друга, – ответил он, глядя ей в глаза, и Ирис густо покраснела, а он тихо рассмеялся, довольный ее реакцией.

Они подошли к стойке купить билеты. Очередь двигалась быстро.

– Два билета, пожалуйста, – сказал Тристан мадам на кассе. – Оплата телефоном.

– Это мое свидание! – возмутилась Ирис, расстегивая его куртку и пытаясь вытащить сумочку.

Но Тристан уже все оплатил.

– Я могу себе позволить сводить девушку в музей, – спокойно сказал он.

Она опустила взгляд:

– Я не это имела в виду…

Но Тристан неожиданно обнял ее. Ирис замерла, чувствуя его дыхание у виска.

– Господи, я так счастлив, что ты настоящая, – прошептал он, и сердце Ирис растаяло, как снег под солнцем.

Они шли сквозь залы – мрамор, бронза, приглушенный свет. Каждая скульптура дышала, словно живая.

– Я хочу показать тебе ту, что однажды вдохновила меня.

Ирис остановилась у работы, где две руки тянулись друг к другу, почти соприкасаясь кончиками пальцев.

– Она называется «Собор», – сказала Ирис, глядя на переплетенные пальцы. – Роден верил, что, когда две руки соединяются, между ними рождается священное пространство.

– Священное пространство, – задумчиво произнес Тристан.

– Да, – кивнула она, внимательно вглядываясь и изучая его реакцию. – Я никогда не понимала, что он имеет в виду, но мне нравилась сама мысль, что в мире есть что-то неизвестное для меня.

Он посмотрел на нее – в его взгляде было столько тепла, что Ирис на секунду забыла, где они. Тристан медленно взял ее за руку. Его пальцы осторожно коснулись ее перчатки, и он тихо стянул ее с ладони – будто снимал не просто перчатку, а последнюю преграду между ними.

Тристан поднес ее ладонь ближе к своей – кончики их пальцев едва касались, повторяя скульптуру Родена.

– Между нами тоже есть это пространство. И теперь ты знаешь, каково это, – произнес он, наклонив голову и всматриваясь в ее глаза.

В его голосе не было шутливости – напротив, он был серьезен, будто тоже пытался разгадать для себя загадку.

– Что, как ты думаешь, скульптор имел в виду? – спросила Ирис хрипло.

В крошечном промежутке между ладонями будто дрожал воздух – теплый, живой, наполненный чем-то невидимым и неведомым двум сердцам, что сейчас бились в унисон.

– Мне кажется, он имел в виду, что в этом пустом пространстве нет соблазна, нет животного желания, – задумчиво сказал Тристан. – В пустоте остается самое сокровенное. Все остальное исчезает, ведь не выносит ее открытой правдивости.

Он чуть наклонился ближе, и его голос стал мягче – будто заколдовывал ее:

– Что чувствуешь ты?

Ирис ответила не сразу. Она затаила дыхание, пытаясь понять, что творится у нее в душе. Темные глаза девушки встретились с голубыми глазами парня.

– Не знаю, – наконец честно призналась она и шепотом добавила: – Но я точно знаю, что хочу, чтобы между нами не было пустоты.

Ирис переплела свои пальцы с пальцами Тристана, их ладони соприкоснулись, и они оба покрылись мурашками. Это желание было тихим, благоговейным, без тени пошлости. Желание быть ближе, не разрушая хрупкости момента.

Ирис подумала, что, может быть, именно так ощущается любовь – как желание касаться, стирать пустое пространство, быть ближе.

– Спасибо, что поделилась кусочком своего мира. – Тристан притянул ее к себе и склонился над ее лицом. – Я могу тебя поцеловать?

Ирис смутилась, но кивнула. Сердце громыхало в груди, предвкушая поцелуй.

Губы Тристана накрыли ее. Его запах, его вкус, его тепло.

Она хотела закутаться в него, как в пушистое одеяло, и никогда не выбираться наружу. Ей хотелось спросить его: могу ли я спрятаться от этого мира в тебе?

Пожалуйста-пожалуйста, позволь мне.

В крошечной девятиметровой студии на окраине Парижа пахло крепким кофе. В углу на столе лежал микрофон, на который была наброшена старая футболка – дешевая замена поп-фильтру, но в этом была своя романтика. Между пустой чашкой и горой разбросанных листков с отрывками из песен стоял компьютер. Мерцающий экран освещал парня в огромных наушниках, сидевшего за столом в одних бо́ксерах.

Тристан сводил биты, вспоминая ощущение маленькой ладони в своей. Он переслушал сэмпл, наверное, уже миллион раз, и каждый раз делал один и тот же вывод: чего-то не хватает.

Слова, однако, приходили в голову легко:

Он увидел свое отражение в черном экране и громко фыркнул.

– Ирис меня убьет, – пробормотал он.

Но прежде чем умирать, стоило довести трек до идеала. Тристан снова нажал play и тут же, не выдержав, со злостью щелкнул мышкой и выключил. Все звучало не так, как нужно. Он взял телефон и быстро написал: «Вы, случайно, не секретарь Ирис де ла Фонтен? Подскажите, когда я могу увидеть принцессу?»

На другом конце Парижа загорелся экран телефона, но Ирис этого не заметила. Девушка стояла посреди зала, держа скрипку, и повторяла один и тот же пассаж из Шуберта.

– Стоп! – профессор Верман поднял руку, и звук мгновенно смолк.

Он несколько секунд молча смотрел на Ирис, потом тихо сказал:

– Все идеально. Технически. Но музыкально – все хуже некуда.

Профессор в дорогом безупречном костюме сделал пару тяжелых шагов по залу, закинув руки за спину.

– Ты играешь, как метроном.

– Простите, – шепнула Ирис, опустив смычок.

– Не надо «простите». Объясни, что ты сейчас сыграла? – спросил он спокойно, но с железной ноткой в голосе. – Где развитие? Где кульминация?

Ирис замялась:

– Я…

Верман раздраженно выдохнул:

– Ирис, это не сборник этюдов Крейцера. Это музыка. Здесь есть логика, направление и смысл.

Он подошел ближе и указал на ноты на пюпитре.

– Вот, видишь? Виолончели задают тему, и ты должна ее подхватить – не механически, а вдыхая жизнь в мелодию. Но сейчас у тебя просто-напросто набор звуков, который не вызывает никаких чувств.

– Я пыталась… – начала Ирис.

Но профессор перебил ее:

– Нет, ты не пыталась, ты играешь на автопилоте. Это никуда не годится!

Он сделал паузу и продолжил уже тише, но все с тем же раздражением:

– Через неделю прослушивание в консерватории. Там не будут слушать, насколько чисто ты играешь. Им важно, насколько ты можешь заставить чувствовать музыку своим исполнением. Это то, что отличает талант от ремесленника.

Бабушка Софи, сидевшая сбоку, нервно сжала подлокотники кресла. Ирис ненавидела, когда та присутствовала на репетициях, но попросить бабушку не приходить не решалась – понимала, какая это будет обида.

– Начни с репризы, – коротко бросил профессор.

Ирис кивнула и снова подняла смычок. Она пыталась сосредоточиться, но мысли ее путались. Перед глазами вдруг всплыл силуэт Тристана. Ирис отдала бы все на свете, лишь бы репетиция закончилась и она смогла бы его увидеть. Но время тянулось мучительно долго.

Хмурое лицо бабушки мелькнуло в поле зрения, и взгляд Ирис невольно скользнул к окну, где отражалось ее собственное напряженное выражение лица.

– Нет, стоп! – резко сказал Верман. – Опять не слышишь альтов. Ты все время опаздываешь на их вступление. И зачем ты берешь фа-диез так, будто это акцент? Это не акцент, это продолжение линии!

Он устало провел рукой по волосам.

– Ты все время вне музыки. Пальцы работают, а голова где-то далеко.

Ирис молчала. Пальцы дрожали, смычок чуть вибрировал в руке.

– У тебя великолепная школа, Ирис, – произнес профессор уже тише. – У тебя есть отменный слух и техника. Но если ты не начнешь думать – это все бессмысленно.

Она не ответила.

– Все, на сегодня хватит, – сказал Верман и, отходя, добавил почти себе под нос: – В таком состоянии на сцену нельзя выходить.

Ирис сделала вид, что не услышала его. Стоило профессору уйти, как на нее набросилась бабушка.

– Дорогая, что это было? – тихо, но возмущенно спросила она. – Почему ты меня так позоришь?

В комнате резко стало холодно. Ирис ненавидела, когда бабушка говорила таким тоном. Обычно она начинала оправдываться и стараться в тысячу раз больше, но в этот раз что-то внутри оборвалось.

Она повернулась и хмуро произнесла:

– Думаю, мне разонравилась скрипка.

Слова прозвучали едва слышно, но будто оглушили бабушку. Софи де ла Фонтен смотрела на внучку широко раскрытыми бледно-голубыми глазами и не могла поверить в услышанное.

– Просто я… – Ирис спрятала скрипку в футляр и начала мерить комнату шагами. – Я ненавижу свои репетиции в последнее время, ненавижу держать скрипку, ненавижу играть… я просто… – Она споткнулась на этих словах и, упав в кресло, закрыла лицо ладонями. – Я так устала от всего этого…

Признание далось ей тяжело, но вместе с ним будто стало легче дышать. Эмоции, что давили на грудь, наконец вырвались наружу.

Комната погрузилась в вязкое молчание.

– Ненавидишь… – Бабушка то ли спросила, то ли просто повторила. От ее холодного голоса по коже Ирис пробежали мурашки. – Значит, я, как идиотка, выписываю тебе лучших преподавателей, умоляю людей тебя послушать и чему-то научить, а ты решила, что все это ненавидишь? Сядь ровно и посмотри на меня! – взревела Софи.

Спина выпрямилась сама собой, в животе все сжалось. Ирис смотрела на бабушку – в ее лице не было ни капли жалости, только злость и негодование.

– Я просто… – начала девушка, но договорить не успела.

– Просто что? – перебила Софи. – Ты просто избалованная девочка, которая не видела реальной жизни! У тебя все есть! Все! Думаешь, люди так живут? С дорогими скрипками и профессорами по четыреста евро в час? Очнись!

Ирис не знала, что сказать. Ей вдруг захотелось извиниться, но она прикусила язык, напоминая себе, что не сказала ничего ужасного. Ей действительно больше не нравилась скрипка. Она мечтала никогда больше не держать ее в руках. Но как это объяснить?

– Я не позволю тебе спустить все наши старания в унитаз, поняла? – продолжала Софи. – Иди прими душ, успокойся и больше никогда не произноси вслух этих слов. Сильный человек управляет своими эмоциями. Слабый идет у них на поводу – и в конце концов остается ни с чем.

Софи де ла Фонтен строго посмотрела на внучку. «Не мои гены, – с горечью подумала она. – Никогда бы я так не распустилась».

Ирис медленно поднялась с кресла и, понурившись, направилась к двери.

– Этот мир не уважает слабость, Ирис. Не будь размазней.

Ирис выбежала из комнаты, сражаясь со слезами. Бабушка с отвращением поджала губы. Оставшись в тишине, она злилась еще сильнее.

Тристан, не получив ответа, отправил новое сообщение. Экран телефона Ирис, забытого на столе, снова загорелся. Тяжело вздохнув, бывшая оперная дива встала и взяла айфон в руки. Очков у нее не было, поэтому она сощурилась и отодвинула устройство подальше, пытаясь рассмотреть текст. Ей бы это не удалось, если бы на помощь не пришел бог с луком за плечом и светлыми кудряшками на голове. Щелкнув пальцами, он вернул ей зрение на короткий миг – и бабушка успела прочитать:

«Я скучаю, моя Ирис. Что насчет того, чтобы теперь посмотреть мой мир?»

Злость новой волной поднялась в ней. «Так вот в чем причина! – поняла она. – Какой-то идиот вскружил ей голову».

Амур довольно хмыкнул и, повернувшись к своей жене Психее, сказал:

– Можно сказать, поручение Геры мы выполнили. Эта мадам ни за что не позволит своей любимой внучке связаться с этим парнем.

Погода в Париже не предвещала весны, несмотря на то что март был уже на носу. Сильный ветер почти сносил город и заставлял людей кутаться в шарфы.

Персефона рвала и метала, но не знала, что делать. Тристан не понимал, почему Ирис молчит уже третий день. Он заваливал ее сообщениями, но на экране стабильно горела одна галочка. «Что я сделал не так? Ответь, пожалуйста», – последнее, что он отправил ей и что так же, как и другие сообщения, осталось без ответа.

Вдохновения не было, он плохо спал и стал раздражительным. На работе, в кафе, его все бесило.

– Реми, можешь, пожалуйста, класть подносы на место? Меня достало натыкаться на них по всей кухне! – выплеснул он раздражение на друга.

Тот озадаченно посмотрел на него и присвистнул:

– Чувак, ты видел ее всего дважды, не о чем так убиваться! – Он по-доброму улыбнулся и поиграл бровями. – Ты же красивый, в мире полно другой рыбы. Особенно для таких горячих рыбаков, как ты, – хмыкнул Реми.

Тристан ничего не ответил, лишь бросил на друга убийственный взгляд, чем вызвал у него очередной приступ смеха.

– Ладно-ладно, только не убивай меня, это не я тебя игнорю!

Реми не понимал, что нашло на его друга. Тристан был из тех, кто легко перепрыгивает через неприятности и не сокрушается по пустякам. А тут – из-за какой-то девчонки стал мрачнее тучи.

– Она закинула тебя в черный список? – уточнил Реми.

Тристан ощетинился:

– Она не могла.

– Но галочка на твоих сообщениях одна?

– Да…

– Значит, закинула тебя в ЧС.

– Она не могла… – повторил Тристан растерянно.

Он действительно в это верил, но с каждым днем вера слабела. И все же он цеплялся за воспоминание об их свидании: Ирис смотрела на него своими огромными глазами цвета шоколада так, что у него перехватывало дыхание. Она либо очень талантливая актриса, либо с ней что-то случилось…

– Может, она потеряла телефон? – с надеждой произнес Тристан и встретил скептический взгляд Реми.

– Не хочу ничего говорить, но это маловероятно. – Друг поджал губы. – Да забудь ты уже о ней! Какая-то избалованная соплячка. Посмотри, как Рашель на тебя смотрит – будто съесть хочет!

Рашель была красивой блондинкой, хостес, которая действительно не давала Тристану проходу, чем мешала работать и вообще бесила, хоть он и скрывал это раздражение внутри, ведь не хотел ее обидеть.

– Не хочу даже слышать о ней, – все же честно буркнул он.

Реми округлил глаза и посмотрел на него как на идиота.

– Рашель! Та самая Рашель, которую все зовут «улетная задница»!

– Заткнись, – устало отозвался Тристан.

– Окей, окей, – Реми поднял руки. – Если твоя скрипачка такая особенная, то сиди и грусти.

Тристан откинул голову к стене, с грустью посмотрел на кухню, где гремели повара, – и ничего не ответил.

Персефона, в отличие от него, решила действовать. Ей нужно было выстроить все так, чтобы два человека встретились. Богиня говорила себе, что делает это вовсе не во имя великого чувства под названием любовь, а ради Тристана. Ведь ее истинной целью было не создать очередную парочку, а пропитать его музыку болью ради искусства. Но, если уж быть полностью откровенной, ей также доставляло удовольствие бесить богов и издеваться над мойрами. У всех свои развлечения! И конечно, ни в коем случае богиня весны и владычица царства мертвых не была романтиком. Нет-нет… даже не думайте!

План ее заключался в следующем. В газете Le Parisien, которую по утрам читал профессор Верман, была колонка кулинарного критика Шарля Лепена. Верман, как истинный француз и гурман, любил в свободное время устраивать себе праздник живота. И – о чудо! – в газете на целую страницу хвалили ресторан, где работал Тристан. Разумеется, такая газета оказалась лишь в одном экземпляре – у профессора, который тем же вечером решил лично оценить кухню этого заведения.

Он сидел в зале, довольный жизнью, и ждал, когда у него примут заказ.

– Тристан, ты что тут прохлаждаешься, когда у нас полная загрузка? – ткнула в него пальцем та самая Рашель с улетной задницей.

«Какая муха ее укусила?» – раздраженно подумал Тристан.

Муху звали Персефона. Ведь по ее замыслу именно он должен был принять заказ у Вермана. Детали имели огромное значение. Каждая мелочь была частью одного большого пазла, и, если хоть одна деталь становилась не на свое место, весь рисунок шел насмарку. Персефона знала это. Поэтому тем вечером в ресторане все должно было пройти безупречно. И если для этого Рашель нужно было накричать на Тристана – пусть будет так. Порой удача заходит в жизнь человека под маской неприятностей.

Тристан пригладил волосы, натянул на лицо улыбку и пошел принимать заказ у профессора, который изучал карту вин и довольно кивал.

– Menu provençal, я наслышан, что оно у вас особенное и умеет удивлять! – Верман чуть ли не мурлыкал от предвкушения.

Удивлен был Тристан, но сумел сдержать эмоции и ответил:

– Да, наш шеф очень гордится этим меню.

– А рыба у вас откуда?

– Из Нормандии, – сказал Тристан.

– Какое вино вы посоветуете?

– Думаю, я позову сомелье, она поможет вам выбрать, – сдержанно улыбнулся он.

Вермана все устроило. Он отдал Тристану меню, и тот ушел на кухню передавать заказ.

Первым блюдом в menu provençal подавался крем-суп из рыбы с сухариками. Когда Тристан вернулся в зал и поставил горячую тарелку перед профессором, он неожиданно услышал знакомое имя.

– Да-да, Ирис де ла Фонтен, – говорил профессор в трубку. – Ты только послушай ее, но сразу скажу: сейчас она не в форме. Девочка, кажется, словила легкую депрессию. Ну, ты знаешь – молодежь и их экзистенциальные кризисы, – фыркнул он. – Стой-стой, запишу.

Верман вытащил из внутреннего кармана пиджака ручку и прямо на салфетке небрежным почерком написал адрес: 110 рю Сент-Оноре, второй этаж.

– Завтра в четыре. – Он внимательно выслушал собеседника и отозвался. – Понял. Придем вовремя, не переживай. Сразу скажу: с ней будет бабушка, ты же ее знаешь. Так что выпей успокоительное. До встречи, – хрипло рассмеялся профессор и положил трубку.

Тристан почувствовал, будто земля ушла у него из-под ног. С ватными коленями он вернулся на кухню. Шеф подозвал его и ткнул пальцем в тарелку, которую тот схватил голыми руками – и… обжегся.

– Ты что творишь?! – закричал шеф.

Тристан словно в замедленной съемке смотрел, как тарелка с дорадой падает на пол, расплескав соус и картофельное пюре с трюфелем. Его пальцы жгло, но боль он ощущал как-то отстраненно. Реми подскочил, схватил его за руку и, потянув за собой, сунул его красную ладонь под струю ледяной воды.

– Чувак, какого черта?!

Персефона смотрела на Тристана во все глаза, жадно впитывая каждую его эмоцию.

– Невероятно, – прошептала она, кружась вокруг него. – Да ты влюбился… по-настоящему влюбился.

Зеленые глаза богини сверкали. Она даже готова была забрать его боль и подарить ему покой, ее завораживало, что единственная, о ком сейчас думал Тристан, – это Ирис.

«Ты ведь точно будешь там, правда?» – прошептала она с предвкушением ему на ухо. И, словно в подтверждение ее слов, Тристан повернулся к Реми и резко сказал:

– Мне нужно, чтобы завтра ты подменил меня.

Утром Тристан с удивлением обнаружил, что его ожог полностью прошел. Решив, что мазь, которую ему дала девушка в аптеке, волшебная, он радовался, что ничего не болит. Мазь отчасти и была волшебная. Персефона сделала ему ночью перевязку из цветов асфоделя и росы с полей Элизиума – так лечили раны героев в подземном мире.

Тристан был на рю Сент-Оноре с четырех часов дня – в надежде, что Ирис появится чуть раньше. Но она приехала на черном «мерседесе» с водителем и бабушкой ровно в 16:25. Стоило ему увидеть ее, как за ребрами что-то хрустнуло.

Она выглядела восхитительно. На ней было темно-синее пальто, идеально подчеркивающее талию, узкий шарф цвета шампанского, завязанный небрежным узлом, и короткие перчатки из мягкой кожи. Подол юбки слегка колыхался от ветра, показывая колготки оттенка мокрого асфальта и лакированные ботильоны на устойчивом каблуке. Волосы Ирис были уложены в безупречные волны, а в ушах поблескивали жемчужные серьги – деталь, которая придавала ей романтичности.

Тристан растерялся. Он не знал, что делать, и просто замер, глядя на нее. Персефона в ужасе закружилась вокруг него.

– Давай же, остолоп! Позови ее! – возмутилась она.

– Все идет не по плану? – раздался знакомый голос позади.

Аид стоял неподалеку, скрестив руки на груди, и с любопытством наблюдал за супругой.

– Тебе еще не надоело? – спросил он с легкой усмешкой.

Он был уверен, что Персефона быстро насытится играми со смертными и вернется в царство теней. Но сегодня, зайдя в их покои, он понял: она снова среди людей. И был даже впечатлен ее упрямством.

– Нисколечко, – вспыхнула она, – тем более теперь в это дело влез Амур! – Зеленые глаза богини сверкнули. – Этот ангелочек не показывается мне на глаза, но карты перемешал знатно!

Аид подошел к жене и обнял ее, скользнув носом вдоль шеи, где под кожей пульсировала тонкая венка. Сделав глубокий вдох, он прошептал:

– Я скучаю.

Персефона виновато взглянула на него:

– Я тоже… но…

Бог смерти мягко смахнул светлые пряди с ее лица и улыбнулся уголком губ:

– Но?

– Мне все мешают! – вспыхнула она. – А этот стоит как статуя, вместо того чтобы подойти к девушке, в которую влюблен!

Аид продолжал гладить ее волосы, выслушивая поток возмущений о том, как Амур все испортил. Затем щелкнул пальцами. Персефона, выглянув поверх его плеча, успела увидеть, как Ирис повернула голову и встретилась взглядом с Тристаном.

– Что? Как? Ты можешь управлять людьми? – удивленно воскликнула она.

– Иногда они просто чувствуют легкий зуд в затылке, – спокойно ответил Аид. – И бывают вынуждены посмотреть куда мне нужно.

– И где же ты был раньше?

– Похоже, в этот раз я пришел вовремя, – ответил он мягко, но глаза его потемнели. – По крайней мере, быстрее Гермеса.

Персефона прильнула к нему всем телом.

– Что-нибудь в этом мире остается скрытым от тебя? – спросила она тихо.

– Ничего, что касается моей богини, – произнес он и коснулся губами ее лба.

Тем временем Ирис и Тристан обменялись взглядами – растерянными, настороженными, но полными чувств. Ирис будто пыталась сказать: «Только не уходи!» А Тристан: «Давай поговорим!» По выражению ее лица он понял, что лучше не приближаться и не выдавать себя.

Впервые он увидел бабушку Ирис – женщину, с которой не хотел бы иметь дел ни при каких обстоятельствах. Она прошла мимо него, словно туча, от которой пахло резкими тяжелыми духами, и воздух вокруг на мгновение сгустился.

Ирис прошла в здание вслед за ней, а водитель отъехал. Тристан сунул руки в карманы и поднял ворот куртки, кутаясь в нее и прячась от холодного ветра. Он твердо решил дождаться Ирис.

– Ты чувствуешь, как бьется его сердце? – с придыханием спросила Персефона и сильнее прильнула к Аиду.

– Чувствую, – прошептал он ей в макушку.

Вокруг Тристана появился невидимый пузырь, похожий на мыльный, – он защитил его от холода, ледяной ветер будто стих. Глаза Персефоны сверкали, переливаясь цветом зеленого луга, а Аид, вглядываясь в ее лицо, невольно вспомнил тот день, когда увидел ее впервые. В тот день бог смерти влюбился в ее свет, хотя всегда боготворил ее тьму.

Ирис испуганно вошла в квартиру очередного маэстро, который обещал прослушать ее и, возможно, взять на обучение. Все эти люди всегда пытались набросить на себя ореол важности и значимости. Девушка сняла пальто, и его сразу забрала помощница маэстро.

– Можете не разуваться, – с улыбкой сказала она.

В ушах у Ирис стучал пульс. Все ее мысли были заняты только Тристаном. Как он вообще здесь оказался? Как нашел ее? На ватных ногах она шла за другой помощницей, которая что-то говорила, но слова до Ирис не доходили. Наконец они вошли в комнату. Перед глазами все плыло. «Тристан, Тристан, Тристан» – только это и крутилось у нее в голове.

– Ты слышишь меня?! – резкий голос бабушки заставил ее вздрогнуть.

– Да… – Ирис несколько раз моргнула и посмотрела на нее.

– Я сказала месье Роббену, что мы очень ему благодарны и рады, что он смог уделить нам время в своем плотном графике, – сдержанно произнесла бабушка, поджав губы.

Профессор Роббен с любопытством посмотрел на Ирис.

– Я о вас наслышан, мадемуазель, – сказал он учтиво. – Начнем?

– Да… – ответила Ирис, и в этот момент бабушка демонстративно закатила глаза.

– Месье Роббен, простите нас, она знает и другие слова, помимо «да», – фальшиво рассмеялась Софи де ла Фонтен. Профессор вежливо поддержал ее смех.

Тем временем Ирис достала из футляра скрипку, встала перед пюпитром и положила подбородок на подставку. Профессор пролистал ноты и попросил:

– Сыграйте Adagio из концерта Сибелиуса. Хочу услышать, как вы чувствуете мелодию.

Она подняла смычок – и музыка полилась так, как давно не лилась. Ирис знала каждую ноту наизусть, но вместе с ними наружу вырывались мысли о Тристане, чувства, что она пыталась запереть в себе последние три дня.

Роббен замер, ошеломленный ее игрой, впитывая каждую ноту, каждое движение смычка. Ирис закрыла глаза – и все, что она видела, это кристально-голубые глаза. Девушка не знала, что делать, но чувствовала, что этот шанс упускать нельзя. Она не могла позволить Тристану уйти. То, что он был здесь, казалось волшебством.

Музыка оборвалась резким глухим звуком. Бабушка, которая гордо наблюдала за внучкой из кресла, мгновенно нахмурилась.

– Простите, – выдохнула Ирис. – Мне нужно в уборную.

Роббен, все еще под впечатлением, кивнул:

– Разумеется.

Ирис вылетела из комнаты. Встретившись в коридоре с помощницей, она приложила палец к губам, умоляя ее молчать, метнулась к двери и выбежала на лестничную площадку. Домработница осталась стоять на месте, в ужасе глядя, как юная скрипачка в одной юбке и блузке исчезает за дверью.

Ирис сбежала по ступенькам вниз и выскочила на улицу. Холодный ветер мгновенно ударил в лицо, растрепав волосы.

– Тристан! – вырвалось у нее. Он подбежал, и она схватила его за руку. – Побежали!

– Где твое пальто?

– Нет времени, – отозвалась она и потянула его за собой. Он последовал за ней, не задавая больше вопросов.

Парень и девушка, держась за руки, мчались по серому Парижу. Ирис бежала от своих обязательств, от вечного «должна», а Тристан – навстречу своим чувствам. Они остановились у светофора. Тристан расстегнул куртку: глядя на покрасневшие щеки Ирис и на то, как дрожит ее подбородок и тонкая фигурка в белой блузке, трепещущей на ветру, он накинул на нее куртку.

Они выскочили на рю Риволи и забежали в первый попавшийся книжный магазин – W. H. Smith. Светлые стены, ряды книг и ладонь Ирис в руке Тристана. Они прошли вглубь магазина, оба тяжело дыша после бега. У Ирис стучали зубы от холода и переизбытка эмоций.

Они нашли убежище у широкого подоконника, превращенного в уютный диванчик для тех, кто любит листать книги прямо в магазине. Тристан притянул Ирис ближе, взял ее руки в свои и начал согревать их дыханием.

– К-как… – заикалась она. – К-как ты там оказался?

Парень вскинул голову и посмотрел на нее с лукавой улыбкой.

– Повезло, – усмехнулся он. – У нас в ресторане ужинал мужчина, который договаривался о твоем прослушивании. Он сказал: «Ирис де ла Фонтен», – и у меня чуть мозг не взорвался.

Ирис уставилась на него во все глаза.

– То есть ты услышал это случайно… и просто пришел? – не веря своим ушам, спросила она.

– Это судьба, – ответил Тристан.

Знал бы он, что как раз судьба была не на его стороне, в жизни бы не поверил. Он снова стал согревать теплым дыханием ее руки.

– Почему ты не отвечала?

Он не смотрел на нее, задавая этот вопрос. Ирис положила ладони ему на щеки и подняла его лицо.

– Бабушка, – тихо сказала она. Ее шоколадные глаза наполнились слезами. – Она забрала у меня телефон, чтобы я не отвлекалась от «того, что действительно важно».

Мимо них проходили люди, разглядывали стеллажи, листали книги. Неподалеку остановилась мадам с курчавой прической. Она листала роман Али Хейзелвуд и время от времени с интересом наблюдала за парой.

– Смотри, – сердито закатила глаза Персефона, – наверняка собирает материал для книги. Очередной писатель в поисках вдохновения.

Аид проследил за ее взглядом и увидел молодую женщину, действительно внимавшую каждому слову Ирис и Тристана.

– Но это даже хорошо, – неожиданно обрадовалась Персефона. – О любви, которой я поспособствовала, будет написана книга!

– Даной Делон, – заметил Аид. – Запомнишь?

– Уже, – хмыкнула довольная богиня. – Подарю эту книгу Амуру на четырнадцатое февраля…

Она осеклась, ведь еще не знала, каким будет конец этой истории – истории любви двух людей, которым не суждено быть вместе. Аид почувствовал перемену в ее настроении и молча взял жену за руку.

– Какой бы ни был конец, ты уже сотворила магию запретных чувств, – напомнил он.

Персефона лишь благодарно кивнула, но в ее зеленых глазах появилась тень грусти. Хотел бы он сказать ей, что история будет иметь счастливый конец… Но с людьми никогда не знаешь. Их чувства и сердца слишком непостоянны.

– Тебе сильно влетит за то, что ты ушла? – с опаской спросил Тристан.

– Не знаю, – честно ответила Ирис. – Я такого еще никогда не делала.

Страх сжимал ее сердце в тиски, а низ живота болезненно ныл от напряжения. Но, глядя в голубые глаза Тристана, она понимала: оно того стоило.

– Значит, судьба? – тихо шепнула она и кротко улыбнулась.

– Она самая, – сказал Тристан, взяв ее лицо в ладони и притягивая ближе.

Они были совсем близко. Лицом к лицу. Он безумно хотел поцеловать ее – но не спешил.

– Я думал о тебе каждую секунду, – признался он.

Ирис заметила темные круги у него под глазами.

– Я не мог спать, – продолжил он. – Не понимал, почему ты не отвечаешь… Все говорили, что я все себе выдумал. – Он посмотрел на нее с немым вопросом, и Ирис поняла его без слов.

– Не выдумал, – прошептала она ему в губы и поцеловала.

Поцелуй был как взмах крыльев бабочки – мягкий, ласковый, но опьяняющий. Ирис закрыла глаза и прильнула к Тристану. Он подхватил ее, посадил к себе на колени, крепко обнимая за талию.

– У меня такое чувство, будто я знаю тебя всю жизнь, – прошептал он между поцелуями.

Ирис не отвечала. Ее кожа покрывалась мурашками от близости к нему, от его слов, сказанных низким от переизбытка эмоций голосом. Она не думала о последствиях своего поступка, гнала тревожные мысли прочь и просто растворялась в настоящем. Это было так легко. Когда Тристан целовал ее, мозг превращался в желе – думать было невозможно, а волноваться тем более.

– Ты еще не показал мне свой мир, – напомнила она.

– А тебе хочется его увидеть?

– Очень.

Тристан привел Ирис в музыкальную студию своего друга на окраине Парижа. Ее поразила сама дорога – он с удивлением понял, что она ни разу не бывала в метро.

– В этом районе ты тоже впервые, да? – спросил он с веселой ноткой в голосе.

Они шли мимо облупленных стен, расписанных граффити, выбитых окон и глухих переулков – типичное парижское гетто. Студия выглядела не лучше: грязные стены, битое стекло у входной двери, внутри – затхлый воздух, гул колонок. Все пространство было завалено музыкальными инструментами, усилителями и кабелями. Несколько парней в кепках и широких худи шумно спорили у компьютера, записывая бит.

– Смотрите, Златовласка пришел! – крикнул один из них, высокий и широкоплечий, с кожей цвета темного шоколада. – Ты, негодник, вообще перестал ко мне заходить!

На вид ему было лет сорок, он смотрел на Тристана с легким, почти отцовским теплом. Тот виновато понурил голову, но улыбнулся.

– Дела, – протянул он и взъерошил светлые волосы.

Ирис с опаской осмотрелась, парни с любопытством разглядывали ее.

– Где ты нашел эту принцессу? – усмехнулся мужчина и крепко обнял Тристана.

– Себастьян, знакомься – моя Ирис, – представил ее Тристан.

Девушка залилась краской от смущения.

– Привет, Ирис Тристана, – с ухмылкой сказал Себастьян. – А чем я обязан вашему визиту?

– Решил показать ей место, где все началось, – признался Тристан и переплел свои пальцы с пальцами Ирис. – Когда я сбежал из Марселя, это было первое место, которое стало для меня домом.

Себастьян кивнул, и в его взгляде мелькнула гордость.

– Записать что-нибудь хочешь?

– Один трек. У меня есть сэмпл. – Тристан потряс телефоном в воздухе.

– Присылай и заходи, студия твоя.

Он жестом указал на стеклянную дверь с надписью Recording Booth.

Внутри царил полумрак, освещенный красноватой лампой над микшерным пультом. В углу стоял микрофон с черным поп-фильтром, вокруг – стойки, провода, мониторы. Один из парней нажал на play, и в колонках заиграл ритм – глубокий, вибрирующий, с низким басом.

Тристан надел наушники, закивал в такт, проверил микрофон.

– Раз-два… есть звук? – голос глухо отозвался в динамиках.

– Есть, – отозвался Себастьян из-за пульта.

Бит пошел. Тристан чуть наклонился к микрофону, прищурился – и глубокий красивый голос полился из колонок. Он не пел, а ритмично читал с хрипотцой в голосе:

Ирис стояла чуть в стороне, не смея пошевелиться. Ее глаза блестели – она впервые услышала голос Тристана-рэпера. И он был таким живым, обжигающим, искренним, что у нее по телу побежали мурашки, а сердце затрепетало.

Она вдруг поняла, что они похожи больше, чем могли себе представить все вокруг. Музыка для него была не просто способом выразить себя – это был язык его свободы и всего того, что не помещается в сердце, она как никто другой понимала его. Он проживал эмоции текстами и битом, а она смычком.

Ирис чувствовала, как все внутри нее откликнулось на ноты, ритм и голос Тристана. Она знала это ощущение, когда ты играешь не потому, что должен, а потому, что иначе задохнешься. Когда все вокруг исчезает, остаетесь только ты и музыка. Как же сильно она скучала по этому ощущению!

Она смотрела на него через стекло студии и думала, что теперь понимает, почему он всегда кажется таким живым – даже немного диким и до боли настоящим. Тристан, в отличие от нее, не прятался от того, что чувствует, – он жил этим, проживал каждое чувство, не боялся огня жизни, в котором многие сгорали.

Наконец он замолчал, снял наушники и, хмурясь, спросил:

– Чего-то не хватает, чувствуете?

Парни в комнате переглянулись и дружно замотали головами.

– Да все круто, чувак! – выкрикнул один.

Только Себастьян смотрел на него внимательнее других.

– А тебе чего не хватает? – спросил он, слегка улыбаясь.

– Сам не знаю, – выдохнул Тристан и нервным движением взъерошил светлые волосы. – Но вот… чувствую, будто чего-то недостает.

Ирис тоже это почувствовала – импульс, будто ток пробежал по коже. Она огляделась и, к своему удивлению, заметила в углу, между колонками и гитарным чехлом, старую скрипку.

– Можно? – тихо спросила она, бережно взяла инструмент и смахнула пыль ладонью.

Все взгляды устремились на нее. Ирис осторожно провела пальцами по струнам – звук был глухим, расстроенным. Она подняла скрипку к уху и начала подстраивать ее: чуть повернула колки, на слух ловя чистоту ноты, слегка касаясь струны пальцем, пока тон не стал мягким и ровным.

– Что ты задумала? – спросил Себастьян, и Ирис чуть не уронила скрипку.

– Я просто… – запнулась она, но встретилась с теплым взглядом темных глаз, глубоко вдохнула и сказала увереннее: – Хочу кое-что попробовать.

– Все что угодно, – хмыкнул Себастьян, отступая к пульту.

Она еще раз проверила строй, провела смычком по струне, убеждаясь, что привела инструмент в порядок. Тристан смотрел на нее как завороженный. Когда она открыла стеклянную дверь и вошла в студию, свет мягко коснулся ее волос.

– Возможно, у меня есть то, что тебе понравится, – тихо-тихо шепнула она, улыбнувшись.

Ее пальцы слегка дрожали от волнения. Тристан заметил это и подошел ближе, аккуратно подхватив ее за руку.

– Здесь ты не в стенах консерватории, – сказал он, глядя прямо в ее глаза. – Здесь ты можешь ошибаться и, самое главное, делать все что хочешь.

В голове Ирис пронеслось, что они действительно будто знакомы всю жизнь, так хорошо он понимал ее, так удивительно правильно читал ее эмоции. Его голос был низким, обволакивающим и растопил последние ледышки страха в ней.

Ирис поставила скрипку на подбородок, смычок завис в воздухе, и на секунду весь мир стих. Потом она коснулась струн – и из инструмента полилась мелодия. Тонкая, чистая, с едва уловимыми вибрациями, она будто рождалась прямо из ее сердца. Это была та самая мелодия, которую она придумывала годами, записывала обрывками, боялась кому-то показать. И вот теперь она ожила. Ноты переплетались с остатками бита, с голосом Тристана, создавая нечто живое, хрупкое и прекрасное.

Ирис впервые позволила себе исполнить не чужое, а свое. Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он стоял рядом – тихо, будто боялся спугнуть ее.

– Так вот он какой… твой мир… – прошептала она, почти касаясь его губ, – такой… – и запнулась, встретив сверкающий, живой взгляд голубых глаз.

Тристан смотрел на нее завороженно, влюбленно, с тем самым нескрываемым желанием, которое искрилось в его глазах и сводило с ума Ирис.

– Ты была послана мне небесами, – хрипло произнес он и жадно поцеловал ее.

Такой свободный – осталось недосказанным, но Ирис вложила это ощущение в поцелуй. И свобода имела вкус Тристана – морской, солоноватый, с теплом его кожи и прохладой дыхания. Она чувствовала его плечи, его силу, мурашки, что бежали от прикосновений.

Свобода, которую ей дарил Тристан, ощущалась как крылья за спиной.

И впервые ей показалось, что в мире возможно все.

Сумерки опустились на Париж. Ирис и Тристан шли вдоль улицы, переглядываясь. С их губ срывались смешки, а сердца не могли поверить в счастье, внезапно настигшее их обоих.

Ветер усиливался, предвещая дождь, и вот с неба упали первые капли.

– Сейчас хлынет, – сказал Тристан, глядя на клубящиеся тучи на темно-синем небе.

Ирис неловко пригладила волосы. Он хотел пригласить ее к себе, но не мог набраться смелости. Вдруг это ее спугнет? Что, если она поймет все неправильно? На лице Ирис читалась растерянность, но парень с облегчением заметил: сожаления в нем не было. Значит, был шанс, что она не тонула в сомнениях из-за сегодняшнего побега.

Дождь усиливался: капли падали все чаще и крупнее.

– Ладно, – остановился Тристан. – Хочешь пойти ко мне? – наконец выдохнул он, неловко улыбнувшись.

Ирис вдруг подумала, что раньше никогда не замечала, как по-разному люди улыбаются: весело, смущенно, неуверенно. Сейчас голубые глаза Тристана вглядывались в нее в ожидании ответа, а за улыбкой он прятал нервозность.

– Я ничего такого не имею в виду… Просто уже стемнело и дождь, – добавил он поспешно.

Дождь тем временем становился сильнее. Мгновение – и ливень полил стеной, а они стояли под хлестким дождем, словно две скульптуры. Смотрели друг на друга и не знали, что же им делать дальше. Ирис подняла голову к небу и громко рассмеялась. Ей это было необходимо, чтобы снять с души тревогу, что начинала напоминать о себе. Плечи девушки сотрясались в свободном, красивом смехе, и вместе с ним наружу выходил страх. Тристан, застигнутый врасплох, с любовью наблюдал за ней. Ему нравилось видеть проявление ее эмоций.

– Я всегда думала, что ненавижу дождь! – прокричала она, раскинув руки, и закружилась как сумасшедшая. – А сейчас поняла, что люблю!

Она схватила Тристана за руки, и они закружились под дождем вдвоем. Оба не понимали, что происходит, но казалось, в их головах зазвучала одна и та же мелодия. А над ними в небе летали заколдованные лиры и арфы, струны которых полыхали лавандовым пламенем и играли на ветру, откликаясь на чувства влюбленных и создавая мелодию их любви.

Тристан вел Ирис в танце, кружил ее в потоках ветра и скакал по лужам, брызги летели во все стороны, подчиняясь их выдуманным па. Они оба промокли до нитки – он в худи, она в его куртке. Наконец они остановились, и Тристан потянул Ирис к себе.

– Почему ты раньше ненавидела дождь? – спросил он.

Ирис пригладила мокрые волосы и блеснула шоколадными глазами.

– Узнаешь, как только мы найдем теплое местечко и мои волосы высохнут, – хмыкнула она.

Тристан посмотрел на густую темную копну.

– Кудряшки, что ли? – спросил он с таким восторгом, что Ирис нервно прикусила губу.

– А если и так?

– Всю жизнь мечтал о кудрявой девушке, – улыбнулся он и, как ребенок, получивший долгожданную игрушку, аккуратно погладил ее мокрые волосы. – Правда кудряшки?

– Правда! – рассмеялась Ирис тихим, мелодичным смехом. – Я, конечно, их тоже нена… – она встретилась с его восторженным взглядом и запнулась, – ненавидела, – шепотом закончила девушка и, встав на носочки, поцеловала его мокрые губы.

«Как такое возможно? – подумала она. – Я будто создана для него».

Он целовал ее нежно, ласково, согревая лицо своим теплым дыханием.

Дождь все еще лил стеной, но каким-то чудом им не было холодно.

Персефона и Аид сидели на самой большой туче, прямо над влюбленными. Богиня положила голову на плечо мужа и наблюдала, как под светом фонаря и потоками дождя целуются парень и девушка.

– А ведь он правда с детства мечтал о кудрявой девушке, – хмыкнула она, прочитав мысли Тристана.

– Хочешь сказать, что они, возможно, и правда созданы друг для друга? – спросил Аид.

Бог смерти накрыл парочку куполом, и синее пламя из царства мертвых окружило их, окутывая мягким теплом.

– Скажу лишь, что шанс у них есть, – улыбнулась богиня. – Все так трепещут перед судьбой, что забывают о существовании шанса. А он есть всегда. Пусть даже один на миллион.

Богиня была права. Шанс есть всегда – тихий и неуловимый. Но шанс – не обещание счастья и радости. Он не выбирает, кому улыбнуться. Иногда он дарит встречу, иногда – испытание. К сожалению, Тристан и Ирис не могли оставаться в мире, созданном друг для друга, и реальность дала о себе знать быстрее, чем им бы хотелось. Телефон Тристана зазвонил – он вытащил его из полностью промокшего кармана. На экране высветилось имя Реми. Тристан не с первого раза смог ответить на звонок: мокрые пальцы скользили по стеклу, будто сама вселенная пыталась остановить его. Но он все же ответил, и на том конце послышался испуганный голос.

– Я у тебя в квартире, – чуть заикаясь, сказал Реми. – Можно я поживу у тебя какое-то время?

Тристан замер, плечи его напряглись. Ирис заметила перемену в его настроении и прислушалась к разговору. Неожиданно для себя она услышала:

– Они… они меня убьют. – Реми сорвался на рыдания.

– Сколько? – тихо спросил Тристан, уже зная, в чем проблема.

Это было не впервые. Последний раз Реми клялся дочерью, что завязал с азартными играми. Тристан знал: это пустые слова, но где-то глубоко внутри он все-таки надеялся, что ошибается.

– Десять тысяч евро, – выдавил Реми сквозь всхлипы.

Тристан закрыл глаза.

– Какой срок?

– Неделя.

Ирис ахнула и, глядя на него широко раскрытыми глазами, прикрыла рот ладонью.

– Они обещали навестить мою малышку, если я не заплачу в срок…

– Мы что-нибудь придумаем, – ответил Тристан скорее механически, на автопилоте. Он и представить себе не мог, где взять такую сумму денег.

На том конце провода слышалось тихое всхлипывание.

– Тристан… я такой идиот. Мне так жаль… – прошептал Реми и оборвал звонок.

Тристан попытался перезвонить, но друг сбрасывал вызовы; затем пришло сообщение: «Не в силах говорить, спасибо, что разрешаешь перекантоваться у тебя». Оставить ему дубликат ключей на всякий случай было хорошей идеей, подумал Тристан. Он не знал, что будет делать, но, глядя на Ирис, понимал, что вначале стоит позаботиться о ней.

– Мы не можем пойти ко мне, – хрипло, извиняющимся тоном, произнес он.

Ирис подошла ближе.

– Твой друг игрок? – спросила она, нахмурившись.

– Готов поспорить, в твоем мире такой проблемы нет, – грустно улыбнулся он.

Ирис пожала плечами.

– В моем мире тоже все не так идеально, как кажется…

Тристан наклонил голову набок, и Ирис впервые в жизни захотелось кому-то признаться в собственном несовершенстве.

– Мой отец – выходец из Туниса. – Она прикусила губу, ведь никогда об этом никому не рассказывала, но, глядя на Тристана, продолжила: – Мама и он разбились в автокатастрофе, когда мне был всего месяц.

Ее нижняя губа задрожала, на глазах выступили слезы.

– Я совсем их не помню, но, судя по одной-единственной фотографии, я точная копия отца. И… – Она запнулась.

Тристан внимательно слушал ее. Ирис не понимала, зачем говорит ему это сейчас. Но в душе у нее будто сдвинулся огромный ком и, как снежная лавина, набрал обороты и уже не мог остановиться. Ей нужно было выплеснуть всю эту горечь. И не просто произнести вслух то, от чего она убегала всю свою сознательную жизнь, а поделиться этим с Тристаном.

– Моя бабушка ненавидит это сходство, – произнесла она тихо.

Раньше она убегала даже от самой мысли об этом. Сказав это вслух, она тут же захотела забрать слова обратно, но понимала, что больше не может избегать того, что делало ей так больно. «Это не наша порода», – презрительно бормотала бабушка себе под нос, думая, что внучка не слышит; Ирис же всегда слышала это и читала все во взгляде и жестах.

– Говорят, у моего отца были проблемы с законом, – продолжила она. – Я слышала, как прислуга об этом сплетничает, но такие разговоры обычно прекращаются, стоит мне переступить порог. Бабушка пытается стереть эту часть моей биографии, и мы никогда об этом не говорим. Но мой мир… – она крепче сжала руку Тристана, – неидеальный. Я сама не вписываюсь в картинку, которой должна соответствовать.

Дождь все лил как из ведра, но, накрытые куполом от ветра и окруженные теплым огнем, они все еще не чувствовали холода.

– Единственный родной мне человек любит меня только тогда, когда я делаю то, что она хочет.

В детстве Ирис этого не замечала. Бабушкино воспитание «кнут и пряник» действовало успешно, а ребенок не знал, что бывает иначе.

– Я далеко не так совершенна, как все привыкли думать, – ее голос был тихим, – и я не знаю, как достичь этого совершенства… я так устала его добиваться.

Тристан крепко обнял Ирис и погладил ее мокрые волосы.

– Ты не должна быть идеальной, моя Ирис, – шепнул он ей на ухо, и его дыхание щекотало ее кожу.

– Ты сейчас скажешь, что я должна быть собой, – хмыкнула она, – но я даже не знаю, какая я.

Парень обнял ее крепче.

– Ты ничего не должна, – твердо произнес он. – Ты просто есть, и это здорово, понимаешь?

Он слегка отстранился и заглянул ей в глаза.

– Ты есть. Такая красивая. Такая талантливая. Такая ранимая. Такая… – Он глубоко вдохнул и обхватил ладонями ее лицо. – Всякая, Ирис. Ты разная, как и мы все.

– Ты слишком добрый. – Она положила ладони на его руки. – Я думала, что таких людей не существует.

Тристан нахмурился и качнул головой:

– Я абсолютно обычный.

Ирис грустно улыбнулась:

– Нет, ты добрый. Может, даже слишком… Я видела, как ты расстроился из-за Реми.

– Он мой друг.

– Многие бы не стали с ним дружить…

Ее темные глаза были столь прекрасны, что ему казалось, он готов в них потеряться. Капли собрались на длинных загнутых ресницах и делали ее похожей на фею. В голове у парня промелькнул вопрос: а могу ли я рассказать ей все? Даже стало интересно, отвернется ли она от него, узнав всю правду.

– У моей матери была та же проблема, – произнес он и внимательно заглянул в ее глаза. Голос его дрогнул. – Только ей никто не помог, понимаешь? – В его голубых глазах мелькнули слезы; Тристан быстро моргнул и неловко поджал губы.

Ирис не могла сказать, что точно знает, что он чувствует. Она не представляла даже, что скрывается за коротким «понимаешь?». Но она прекрасно знала, что такое страх в сердце, когда думаешь о родителях, и что такое стыд оттого, что они твои родители. Иногда ей хотелось вырвать все это из своего сердца и вздохнуть полной грудью, но она не имела ни малейшего понятия, как это сделать. Смерть родителей, тень отца, который якобы не был достоин ее матери, пренебрежение бабушки – все это преследовало ее с самого рождения.

– Понимаю, – ответила она Тристану шепотом и крепко обняла его за мокрые плечи толстовки. – Можно я приглашу тебя к себе? – уткнувшись лбом в его грудь, прошептала она.

– Твоя бабушка будет рада оборванцу, который посягнул на принцессу в ее замке? – Он приподнял светлую бровь; грустная усмешка отразилась на его лице.

– Принцесса знает, как пробраться в замок незаметно и провести оборванца в свои покои, – парировала она с легкой улыбкой.

Они ушли не сразу. Стояли под дождем и продолжали крепко обнимать друг друга. Эти объятия лечили их раны, латали дыры в сердце, окутывали теплом и прогоняли прочь одиночество, что сковывало души.

Они пробрались в дом через кухню. Там было окно, которое повар частенько оставляла открытым, чтобы проветрить помещение. Иногда Ирис вылезала из него, чтобы посидеть во дворе ночами и немного привести мысли в порядок. Но в тот вечер впервые она провела через него в дом парня.

Они шли на цыпочках вдоль коридора, затем тихонечко поднялись по лестнице, и наконец Тристан оказался в комнате Ирис.

Она включила лампу на столике, и мягкий желтоватый свет прорезал темноту, открывая взгляду тяжелые бархатные шторы на высоких окнах, за которыми прятались легкие полупрозрачные занавеси. Резная кровать с балдахином, подушки в кружевных наволочках, старинное трюмо с овальным зеркалом и фарфоровыми статуэтками на полке – все это выглядело как фотография комнаты какого-нибудь замка. Тристан огляделся и даже не попытался скрыть удивления.

– Ты действительно принцесса, – прошептал он.

Ирис нервничала и не знала, как это скрыть.

– Нам надо снять мокрые вещи. – Голос ее предательски дрогнул.

– Не думаю, что у тебя найдется что-то подходящее для меня.

– У меня есть спортивный костюм. – Она принялась искать его и спустя пять минут держала в руках серые теплые штаны и толстовку.

– На вид мягкие… – Тристан улыбнулся. – И маленькие.

– Знаешь что, не выделывайся! А ну быстро снимай все мокрое, а то еще подхватишь воспаление легких!

Тристан пожал плечами и начал снимать мокрое худи. Вместе с ним задралась футболка, открыв Ирис идеально ровный живот и линию волос. Девушка смутилась и поспешно отвернулась.

– Там есть ванная, – буркнула она.

– В твоей комнате есть ванная? – уточнил он с легкими насмешливыми нотками.

– Да! – резко повернулась Ирис.

Тристан стоял без футболки, и она замерла, разглядывая многочисленные татуировки, украшавшие его спортивное тело.

– Только не спрашивай, что они значат, – хмыкнул он.

– А сколько их?

– Перестал считать после десятой.

Он был красив. В свете единственной лампы его кожа будто сверкала. Ирис сглотнула нервный ком, а потом – внезапно – рассердилась.

– Так! Я знаю, что ты сделаешь! – Она схватила его за предплечье и потянула в ванную.

Касание обжигало, но она изо всех сил делала вид, что ничего не чувствует. Запихнув его внутрь, Ирис приказала:

– Прими душ и переоденься, понял? – Она всучила ему костюм и воинственно задрала подбородок. – И не беси меня!

Тристан прикрыл рот ладонью, чтобы сдержать смех и не разбудить всех обитателей дома.

– Я не шучу! – буркнула Ирис.

– Ты восхитительна, – неожиданно сказал он.

Ирис поймала свое отражение в зеркале и с ужасом попыталась пригладить торчащие во все стороны кудрявые волосы.

– Оставь. – Тристан поймал ее за руки, и девушка ощутила, что он стоит совсем рядом.

И что он слишком раздетый, чтобы стоять так близко…

– Они… такие живые. – Тристан взял один ее локон между пальцами. – Очень тебе идут.

– Правда? – Огромные глаза Ирис впились в него взглядом.

– Правда. – Он оставил мимолетный поцелуй на ее щеке.

– Но тебе все равно надо переодеться, – прохрипела Ирис и вылетела из ванной, закрыв за собой дверь.

Она прижалась к ней спиной, глубоко вдохнула. Что за сумасшествие? Почему сердце так вырывается из груди? И почему он так смотрит на меня? Так, будто я и правда особенная… Неужели вот так и ощущается любовь?

Костюм Ирис смотрелся на Тристане смешно. Штаны заканчивались чуть ниже колен, а толстовку он даже не попытался надеть – так и остался с голым торсом, прекрасно зная, что этим наверняка ее будет раздражать. Но реакция Ирис его только забавляла. Она сидела на кровати в белых шортах и розовом топе.

– Думаю, я впервые вижу тебя такой.

– Какой?

Он не знал, как объяснить, – дело было не только в пышных курчавых волосах и домашней одежде. Она будто вся изменилась с их первой встречи. В тот день он увидел холодную снежную принцессу, а сейчас – знойную, живую девушку, от которой невозможно было отвести взгляд.

– Не отвечай, я знаю, о чем ты, – сказала она, немного смутившись.

Он вскинул бровь, и она пояснила:

– Я купила эти вещи прошлым летом, но так ни разу и не надела.

– Почему? – Он сел рядом.

– Потому что бабушка следит даже за моими пижамами, – призналась Ирис, прикрыв лицо ладонью.

– Может, не зря она так усердно тебя караулит, – усмехнулся Тристан.

Ирис вскинула голову и, опешив, посмотрела на него.

– Сама посуди: привела домой парня, которого видишь третий раз в жизни, а поцеловала – вообще в первую встречу! – Он легонько щелкнул ее по носу.

Ирис тихо вскрикнула и напрыгнула на него, решив отомстить щекоткой.

– Хватит надо мной издеваться! – Она пыталась пробраться к его подмышкам, но он перехватил ее руки. В итоге она просто рухнула на него плашмя – и их лица оказались совсем близко.

– И вот ты уже лежишь поверх этого самого парня, – прошептал он с дразнящей улыбкой.

Дыхание Тристана щекотало ее кожу.

– Думаешь, я легкомысленная? – серьезно спросила Ирис.

Тристан понял, что не стоило так шутить. Он качнул головой и тихо сказал:

– Я лишь думаю о том, что не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

– Я тоже, – шепнула она, почти касаясь его губ.

– А еще я думаю, что ты была уготована мне небесами. – Он запустил пальцы в ее волосы. – Я увидел тебя впервые не в той каморке…

Ирис смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Ты сидела в кафе…

– А ты проходил мимо…

– Уличный музыкант играл…

– Песню Рено, – закончила она.

Они договаривали друг за другом, точно помня тот день.

– Казалось, что ты мне приснилась, – прошептал Тристан.

Ирис покрылась мурашками.

– Ты такая красивая…

– Значит, я поцеловала тебя на второй встрече, – улыбнулась она. – Уже не столь легкомысленно.

Тристан тихо рассмеялся и обнял ее. Голова Ирис идеально легла ему на плечо, ее волосы волной накрыли его руки, щекоча кожу.

– Знаешь… а что, если, – он убрал локон с ее лица и заглянул в глаза, – все, что мы переживали, вело нас к встрече друг с другом?

Шоколадные глаза Ирис засверкали. Ей так нравилось греться в тепле Тристана, чувствовать его кожу своей.

– Достаточно романтичная мысль. – Она смущенно улыбнулась. – Ты хочешь сказать, что, если бы Блэр не воспользовалась моей панической атакой и не заперла меня в той комнате, я бы никогда не встретила тебя?

– Все еще серьезнее, – кивнул он. – Если бы Реми не был моим другом и не попросил подменить его за два часа до начала, меня бы там никогда не было… Если бы я не работал официантом в том кафе, куда зашел твой профессор… Музыка… если бы мы оба не занимались музыкой? Что, если вся жизнь вела нас друг к другу?

Его голубые глаза переливались, словно звезды в ночном небе, и он смотрел на Ирис так, будто видел перед собой самое настоящее чудо.

– Вот бы эта ночь длилась бесконечно. – Ирис провела ладонью по его груди. – Знаешь, мне всегда нравилась «Алиса в Стране чудес». Это ведь потрясающе – скрыться от всего вокруг в волшебном мире.

– Надеюсь, ты бы скрылась там со мной.

Ирис посмотрела на него своими темными, глубокими глазами и тихо призналась:

– Ты и есть мой волшебный мир. – Она заправила локон за ухо и добавила: – Это чистое сумасшествие…

– Если тебе станет легче, то я тоже сошел с ума, – усмехнулся Тристан. – Кстати, смотри. – Он показал ей татуировку на локте: кот из «Алисы», ухмыляющийся в полумраке.

Под ним тонкой строкой было набито: We’re all mad here – «Мы все здесь не в своем уме».

– Говорю же, судьба! – подмигнул он.

Ирис встала перед ним на колени и принялась рассматривать его многочисленные татуировки. Среди них были крошечная пчелка над ключицей, компас на руке, надпись Stay wild под ребром, тонкий силуэт луны, спрятанный на внутренней стороне предплечья. Каждая татуировка выглядела как напоминание о какой-то истории – сумасшедшей, дерзкой и нежной, как он сам.

Ирис медленно провела рукой по его телу – от плеча к груди, по рельефным линиям мышц, будто пытаясь запомнить каждый изгиб. Под ее пальцами кожа была теплой и гладкой.

Тристан резко приподнялся, и она замерла.

– Тебе неприятно? – тихо спросила она.

Он качнул головой, и легкий румянец поднялся от шеи к скулам.

– Конечно, приятно, – хрипло сорвалось с его губ. Он посмотрел ей в глаза – прямо, без тени лукавства. – Ты сводишь меня с ума.

На мгновение комната погрузилась в молчание. И в этой тишине чувства стали острее. Он дотронулся до ее щеки, большим пальцем провел по коже, и от этого простого движения по телу Ирис пробежала дрожь. Не думая, она подалась вперед и устроилась у него на коленях.

– И что мы будем с этим делать? – прошептала она, обвивая руками его шею.

Тристан едва дышал. Его ладони легли на ее спину, скользнули ниже, и он рывком притянул ее ближе.

– Я знаю, что с этим делать. – В его голосе звенело напряжение, а глаза сверкали. – А ты?

Ирис выдержала его взгляд и подалась еще ближе, стирая последние сантиметры между ними.

– А я быстро учусь, – прошептала она в его губы.

Время будто растворилось. Они целовались жадно, с нарастающей неуверенностью и нежностью одновременно. Ее пальцы блуждали по его спине, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Его руки скользили по ее талии, к груди, к шее – он будто боялся, что, если отпустит ее, она исчезнет. Комната наполнилась звуками их дыхания, коротких вздохов, шелестом ткани и глухими словами, потерявшими смысл в движении тел.

– Если будет больно, скажи, – прошептал он, прижимаясь к ней. – Я остановлюсь.

Но она не хотела, чтобы он останавливался. Все происходящее казалось правильным, закономерным – тем, что обязательно должно случиться. Он дарил ей новые, головокружительные ощущения, и Ирис вдруг поняла, что жадна до них – до него. Ей хотелось большего… его всего.

– Моя Ирис, – шептал Тристан, касаясь ее губ, и она улыбалась ему своей теплой, немного смущенной улыбкой, сверкая шоколадными глазами.

Этой ночью она действительно стала его Ирис. А он – ее Тристаном.

И это ощущалось сбывшейся мечтой, такой реальной, что в нее страшно было поверить.

В ту ночь Персефона и Аид, оставив двоих смертных наедине, вернулись в царство мертвых. В их покоях, где воздух был пропитан ароматом ночных фиалок, горели факелы из фосфорного пламени. Тени скользили по каменным сводам, отражаясь на пурпурных и фиолетовых простынях.

Аид, сидя на краю ложа, притянул к себе Персефону. Его рука легла на ее талию – не властно, но с силой, от которой у нее перехватывало дыхание.

– Миром движет не порядок, а желание, – прошептал он.

Она улыбнулась, провела ладонью по его груди, чувствуя биение сердца, похожее на гул далекого грома.

– Тогда пусть этот мир живет чувствами, – обольстительно произнесла Персефона.

Пока в подземном мире царила нежность и страсть, на Олимпе разыгрался спор, от которого дрожали колонны.

– Да что такого? – лениво бросил Гермес, закинув ногу на ногу и крутя в привычном жесте золотую монету. – Ну, будут они вместе. И что?

– Что?! – взвыла одна из мойр, тонкая и костлявая, с волосами, струящимися как спутанные нити. – Никогда не знаешь, какая мелочь может стать концом мира!

– О, не преувеличивай, – зевнул Гермес. – Мир пережил войны и катаклизмы. Пара влюбленных его не разрушит.

Но другие мойры подняли головы, и их голоса зазвучали как эхо древних прорицаний.

– Судьба – ткань мира, – говорила младшая, едва шевеля губами.

– Каждому узору свое время и место, – шептала средняя.

– Нарушишь ритм – и нить оборвется, – произнесла старшая, и ее ножницы тихо звякнули. – Эти двое отмечены даром, который может изменить ход времен! – продолжила она. – Их встреча должна была случиться после трех переселений душ!

– Значит, они все же созданы друг для друга? – нагло хмыкнул Гермес.

– Не в этой жизни! – завопили мойры так, что порыв ветра сдул монету с его пальца.

Амур и Психея не явились на совет. После выговора от Геры им меньше всего хотелось снова слушать упреки богини, что они «не справляются даже с любовью».

Гера, величественная, с прямой спиной и холодным блеском в глазах, ходила вокруг своего трона, задумчиво поджав губы. Она, как и Гермес, не верила в конец света – но ненавидела, когда кто-то нарушал порядок, особенно если этот кто-то был женщиной. Гера не терпела непослушания и считала, что богини должны помнить свое место. А Персефона в ее глазах давно переступила черту. Смотри на нее… решила, что может идти наперекор судьбе – и оставаться безнаказанной.

– Все выходит из-под контроля, – прошептала Гера. – Персефона заигралась.

Она склонилась над своим зеркалом из темного лазурита. В нем, сквозь отблески молний и звезд, виднелись двое смертных – парень и девушка, спящие в переплетении рук, как два побега одной лозы.

– Возможно, уже слишком поздно, – сказала она холодно.

Комната погрузилась в молчание. Первой заговорила Деметра. Ее лицо было бледным, словно высеченным из мела, глаза – зелеными, как весенние поля.

– Я знаю, что делать, – тихо произнесла она.

– Ты? – приподняла бровь Гера. – Та, что не смогла удержать собственную дочь?

Деметра не дрогнула:

– Именно поэтому я не позволю случиться этому.

Богиня исчезла.

– Что она задумала? – спросил Гермес, но никто не ответил.

Гера нависла над зеркалом, затаив дыхание.

Деметра явилась во сне к Софи де ла Фонтен – бабушке Ирис. Сон был ярок и ядовито реален: богиня показала ей внучку, спящую в объятиях юноши, а потом дом, где он жил, его работу и его музыку – все, что он собой представлял.

– Весьма топорно, – хмыкнул Гермес, наблюдая за происходящим через зеркало.

– Зато действенно, – рявкнула Гера.

Софи вскрикнула и проснулась с бешено колотящимся сердцем. Ее трясло от ярости. То, что внучка сбежала с прослушивания, и так злило ее до безумия. Но Софи знала: паника бесполезна. Это было не впервые. У нее уже была дочь, которая убегала из дома, хлопала дверями и все равно возвращалась. Софи была уверена: Ирис тоже вернется. Но если она притащила в ее дом этого мерзавца, пусть пеняет на себя!

Боги вновь склонились над зеркалом. Они видели, как Софи, накинув халат, открыла дверь комнаты внучки – и застыла, как пораженная громом. Перед ее глазами возник образ, от которого она не могла избавиться уже много лет: дочь, некогда влюбившаяся в бедного мигранта и погибшая вместе с ним.

Эта сцена разбудила старую боль, и в глазах Софи вспыхнул план – опасный, как змеиный укус.

– Какая коварная женщина, – пробормотала Гера, наблюдая за тем, что задумала бабушка Ирис.

– И жестокая, – добавил Гермес, с отвращением угадывая весь смысл ее затеи.

– Она делает это во благо, – холодно возразила Деметра.

Зал снова погрузился в тишину. Мойры переглянулись и довольно кивнули. Нет, они не верили, что наступит конец света. Но им надоело, что Персефона, ослепленная своей властью, вмешивается в их работу.

– Пора напомнить ей, кто ткет полотно судеб, – прошипела старшая, и ее ножницы тихо щелкнули в воздухе.

Февральское небо постепенно белело, заливая окна спальни мягким жемчужным светом. Ирис и Тристан проснулись рано, но не решались пошевелиться – словно любое движение могло разрушить хрупкое волшебство между ними. Она лежала, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя, как бьется его сердце.

Тристан провел пальцами по ее волосам. Ирис прижалась к нему ближе, ее ладонь скользнула по его груди, стремясь ощутить знакомое тепло. Он ответил легким поцелуем в висок, потом щеку, и их дыхание переплелось. Мгновение, и весь мир снова сузился до этих прикосновений.

Она улыбнулась, полусонная, а он задержал губы у ее шеи. В воздухе стоял аромат ее кожи, и он повел носом, вдыхая его.

– Еще немного, – шепнула она, не открывая глаз.

– Если бы можно было поставить мир на паузу, – тихо ответил он.

Он поцеловал ее снова, в этот раз жадно. Тристан изо всех сил пытался удержать мгновение, не дать ему рассыпаться. Но жизнь шла своим чередом, наступил новый день, и вместе с ним налетело все то, от чего они бежали.

Тристан поднялся, взглянул на телефон и, тяжело вздохнув, набрал номер Реми.

– Реми, ты как? – спросил он тихо.

Из трубки донеслось невнятное бормотание. Друг был в ужасном состоянии. Тристан испугался, как бы он не сделал что-то с собой… Реми отключился, и Тристан прикрыл глаза.

– Я должен помочь ему.

Ирис, все еще укутанная простыней, обняла его за плечи.

– Ты не должен… – сказала она мягко, будто старалась снять с него невидимую тяжесть.

– Сегодня у меня утренняя смена в кафе, – он грустно улыбнулся, – и мне стоит уйти до того, как все в твоем доме проснутся. – Тристан начал одеваться.

– Хорошо… – растерянно протянула Ирис.

Она тоже не знала, как вернуться в реальность. Как показаться на глаза бабушке? Что делать со скрипкой? И главное… как ей видеться с Тристаном?

Почувствовав укол совести, Тристан опустился на корточки перед Ирис и заглянул ей в глаза.

– Когда я снова увижу тебя? – спросил он, переплетая их пальцы.

– Приходи сегодня вечером, – выпалила она, в ее голосе звучала надежда. – Я буду ждать внизу.

– Приду, – твердо пообещал он и погладил ее по щеке. – Ты… – Он неловко улыбнулся. – Кажется, я начинаю повторяться, но ты восхитительно красива.

Ирис потерлась носом о его щеку.

– Я буду ждать тебя, – шепнула она ему на ухо.

В это мгновение Тристан понял, что, оказывается, он ненавидит прощаться. Прощаться – самое отстойное, что есть в мире. Он заставил себя встать, накинул худи, взял куртку и уже потянулся к двери, когда Ирис его остановила.

– Подожди. – Она накинула на плечи халат и выглянула в коридор. – Вроде все спят.

Они на цыпочках спустились по лестнице и направились на кухню – к тому самому окну, через которое пробрались в дом ночью. Но едва они сделали несколько шагов, как раздался хриплый голос:

– Ты все-таки вернулась?

Оба замерли. Говорила Софи. Она сидела в гостиной и, к их облегчению, не увидела их.

– Иди на кухню, – быстро прошептала Ирис. – Я отвлеку ее.

Тристан кивнул и скрылся за поворотом коридора. Ирис, стараясь выглядеть спокойной, вышла в гостиную. Перед ней стояла бабушка – уже идеально одетая и причесанная, с чашкой кофе в руке. Она оглядела растрепанную внучку с головы до ног. Взгляд Софи был колючим и цепким.

– Я ведь говорила тебе сделать кератин… – раздраженно заметила она, не скрывая недовольства.

Ирис не успела ответить – из кухни донесся звон разбитой посуды. Потом – глухой шум, будто кто-то упал.

– Вор! – закричала кухарка.

Ирис сорвалась с места. Все поплыло перед ее глазами, когда она вбежала на кухню. Два огромных охранника уже держали Тристана. Один сжал его руки за спиной, другой вдавил в стену так, что Тристан едва мог дышать.

– Нет! – крикнула Ирис. – Нет, он не вор! Отпустите его!

– Полиция уже в пути, – спокойно сказал один из охранников, будто и не слышал ее, обращаясь к кому-то за ее спиной.

Ирис обернулась – в дверях стояла Софи. Холодный надменный взгляд, приподнятая бровь, голос, лишенный всяких эмоций:

– Так-так… И что же он украл?

– Я не вор! – сквозь зубы выдохнул Тристан и резко дернулся, пытаясь вырваться.

Охранники начали рыться в его карманах. Один из них извлек блестящие часы Cartier из белого золота, потом – маленький бархатный мешочек с украшениями, которые Ирис узнала мгновенно. Это были ее вещи.

Мир вокруг застыл. Она смотрела на находку, и воздух будто откачали из легких.

– Что… как… – прошептала она растерянно.

Тристан кое-как обернулся и увидел драгоценности. Шок отразился на его лице.

– Это не я! – в отчаянии выкрикнул он. – Клянусь, не я!

Ирис вспомнила, как он звонил Реми. Его взволнованный голос. «Я должен помочь ему…» Ее разум метался, отказываясь верить, а сердце? Болезненно разрывалось в клочья.

Полиция приехала быстро, даже слишком. Мужчины в форме потащили Тристана к выходу, он, сопротивляясь, оглядывался и кричал:

– Посмотри на меня! Ирис, посмотри на меня!

Земля под ее ногами качнулась. Она обессиленно облокотилась на край кухонного стола, едва не теряя сознание. Не в силах смотреть на него, она все же подняла глаза – на бабушку.

На лице Софи сиял триумф, ликующий, безжалостный. В уголках губ – довольная усмешка, в глазах – торжество победы. Ирис все поняла.

Рывок. Она бросилась вслед за ними.

– Стойте! Стойте! Я сама ему все отдала! – крикнула Ирис, не в силах сдержать слез.

– Держи ее, – скомандовала Софи.

Охранник подхватил Ирис как тряпичную куклу. Она билась в его руках, крича:

– Я сама! Сама отдала ему это!

Последнее, что успел увидеть Тристан, – рвущаяся к нему Ирис. В ту секунду он понял, что ошибался, думая, что ему ничто никогда не разобьет сердце. Жизнь научила его терпеть боль и несправедливость, но не подготовила к такому.

Силуэт Ирис, плачущей и зовущей его, стал тем, что навсегда расколет его сердце.

– Ты ведь этого и добивалась? – спросил Аид, пристально глядя на богиню. – Это же и было твоим замыслом, не так ли?

Персефона долго молчала. В ее взгляде тлели усталость, горечь, нежность и вина.

– Да, – наконец прошептала она.

Богиня весны кивнула, сдерживая слезы. Любовь… Самое прекрасное и самое жестокое ее наказание. Но не так она хотела закончить это испытание – не так…

Первые месяцы без Ирис были для Тристана вязкими, как грязь под ногами после шторма. Тристан смотрел на свое отражение и не узнавал себя. Но где-то глубоко внутри, под этой усталостью, злостью и болью, жила искра. Маленькая, как тление потухшей свечи, – но настоящая, живая.

Он не знал, зачем продолжает вставать по утрам, писать тексты, которые, казалось, никто никогда не услышит. Просто делал. Пальцы болели, голос садился, но каждой ночью в голове рождались новые биты. Упрямые, как стук его сердца, которое отказывается сдаваться. Он все еще помнил, как она играла. Каждая его строчка теперь была о ней.

Музыка шла из него как исповедь. Не ради денег, не ради славы – ради нее. Ради того, чтобы она когда-нибудь включила радио, зашла в тикток и узнала: он не сдался, не отпустил ее.

Сначала его песни слушали десять человек. Потом – сто. Потом тысячи.

Людские сердца покорила боль и сила Тристана. Треки множились, разлетались по сети. Люди чувствовали: перед ними тот, кто поет не ради аплодисментов. Он поет, потому что иначе не может. Он пел о боли, о страхе, о потере. И между строк – о любви, которую испытывал к Ирис. Люди были им околдованы…

А где-то над толпой, невидимо для смертных, стояла Персефона. Она наблюдала из тени, как возрождается из пепла ее творение. Она улыбалась, видя, как его слава растет. Чувство потери стало для Тристана проклятьем и благословением одновременно.

С каждым новым треком он становился популярнее. Концертов стало больше. Свет, музыка, ликование толпы. Имя TRISTAN теперь звучало как заклинание. Он не искал встреч, не давал интервью. Всю энергию тратил на музыку, как будто через нее говорил с ней. С Ирис. В каждой песне оставлял частицу ее и свой крик: «Слышишь?»

Когда последний бит замирал, он закрывал глаза. И ему казалось, где-то далеко смычок отвечает ему тихим эхом. Персефона смотрела на это и плакала. Она получила то, чего хотела: человек, ведомый любовью, с разбитым сердцем, сумел вписать свой крик о любимой в вечность.

– ТРИСТАН! ТРИСТАН! – скандировала толпа.

Он собрал самый большой стадион во Франции – «Стад де Франс». Его мечта сбылась. Толпа ревела его треки, тысячи голосов сливались в один, и он даже не мог разобрать лиц – только вспышки света, руки, волны звука, от которых дрожали динамики. Перед ним была бесконечная масса, и свобода, пьянящая, сумасшедшая, расправляла за спиной крылья.

Два года назад он узнал, что значит, когда твою свободу забирают. Он провел две недели в тюрьме, и это была пытка. Одиночная камера – восемь квадратных метров, голые стены, железная кровать, умывальник и крошечное окно под самым потолком. Без телефона, и самое главное – без музыки. Он понял: чтобы человек начал ценить жизнь, его нужно закрыть в клетке. Тогда ценности расставляются быстро и без иллюзий.

Через четырнадцать дней его вызвали в комнату для свиданий. Тусклый свет лампы, воздух плотный, почти осязаемый. Он ожидал увидеть бесплатного защитника по назначению или тюремного надзирателя, который сообщит ему о суде или переводе. Но за стеклом стоял высокий мужчина в безупречном костюме – словно адвокат из старого фильма.

– Добрый день, – чинно произнес он. – Позвольте представиться. Моя фамилия Флобер, я представляю интересы семьи де ла Фонтен. У меня к вам разговор.

У Тристана земля ушла из-под ног. Он сел за стол, не ответив на приветствие. Месье Флобер ровно произносил заранее заготовленную речь:

– Семья де ла Фонтен снимает с вас обвинения. Но при одном условии – вы больше никогда не приблизитесь к мадемуазель Ирис.

Тристан резко мотнул головой. Месье Флобер прищурился, глаза его блеснули холодом.

– Парень, тебе светит пять лет тюрьмы, – рявкнул он. – И поверь, я знаю, как сделать так, чтобы эти годы ты отсидел.

В груди у Тристана будто образовалась дыра. Но он снова мотнул головой – грубо, упрямо. Флобер откинулся в кресле, посмотрел на него долгим выжидающим взглядом.

– Ирис уехала из Франции, чтобы эта сделка стала возможной, – сказал он наконец. – Она умоляла, ползала на коленях, чтобы тебя освободили. Только и твердила, что все тебе отдала.

– Я ничего не брал, – тихо ответил Тристан.

Флобер неприятно усмехнулся:

– Мне можешь не врать. Я видел таких, как ты, миллион раз. Если тебе хочется на пять лет сесть – не проблема. Но запомни: ты никогда не найдешь ее.

Тристан поднял взгляд:

– Я постараюсь.

Флобер побагровел.

– Ты не понял, – процедил он, прочистив горло. – Если понадобится, тебя упекут до конца твоих дней.

Он сделал паузу, позволив словам осесть в воздухе.

– Как насчет обвинения в изнасиловании? Я могу устроить.

Между ними повисло густое молчание. А потом Флобер поднялся и направился к выходу, бросив через плечо:

– Благодари судьбу, мальчик. Второго шанса не будет.

С тех пор прошло два года. Тристан писал треки, поднимался по лестнице успеха шаг за шагом, будто карабкался по отвесной стене, цепляясь пальцами за каждый камень. Он делал все, чтобы Ирис заметила его. Ни один его трек не рождался случайно – в каждом было хоть одно слово, одна строчка, которую понимали только он и она.

Он почти не спал. Делал все, чтобы его имя звучало отовсюду. Ему казалось, что, если мир будет кричать «Тристан!» достаточно громко, она услышит. Где бы ни была.

Два года назад Ирис была готова на все. Софи де ла Фонтен ликовала – ее план сработал.

– Ты отправишься в США и поступишь в The Juilliard School в Нью-Йорке, – произнесла она, торжествуя. – Проведешь там два года, будешь участвовать во всех конкурсах молодых скрипачей, фестивалях, мастер-классах… Сделай хоть что-то полезное для своей жизни.

– Да-да, все что угодно, только забери обратно обвинения! – голос Ирис оборвался.

Она была в безвыходном положении. Стоило ей закрыть глаза – и перед внутренним взором вставал Тристан, в холодной камере… отрезанный от музыки. Он же не может без нее…

– Ты так готова защищать этого мальчишку, что тошно, – процедила Софи. – Он обокрал тебя!

– Я сама… – всхлипнула Ирис, но договорить не смогла.

– Кого ты пытаешься обмануть – себя или его? – холодно отрезала бабушка и вышла, оставив за собой запах дорогих духов и звенящую тишину.

И вот два года подошли к концу. Теперь у Ирис был диплом, а еще – стопка вырезок из газет и программ фестивалей: Женева, Вена, Цюрих, Копенгаген.

Она в очередной раз завоевала первое место на международном конкурсе скрипачей имени Артура Грюмье, ее приглашали выступать дирижеры и оркестры, мечтавшие о новой звезде классической сцены.

Сегодня должно было состояться ее выступление – в Парижской опере, под сводами, где когда-то выступала Софи де ла Фонтен. Казалось, эта сцена идеально подходит для задуманного Ирис… Она готовилась. По утрам занималась с профессорами, репетировала исполнение строгой программы, которую утвердила бабушка. А ночами переписывала треки Тристана, переводя их на язык скрипки.

Ей хотелось сыграть так… чтобы он услышал! Где бы ни был.

– Приведи себя в порядок, – сказала Софи, стоя в дверях. – Сделай пучок, убери свои лохмы.

Ирис опустила взгляд, но не ответила. Последние месяцы она все чаще оставляла кудри свободными – такими, какими их любил Тристан. Софи вышла, и в гримерку вошла Блэр – ее главная соперница, в сверкающем платье, будто с подиума.

– Иззи, – протянула она с фальшивой улыбкой.

Ирис подняла на нее темные глаза:

– Тебе не надоело?

– Что именно?

– Соперничать, – тихо, но твердо произнесла Ирис. – Из раза в раз доказывать, что ты чего-то стоишь. Это ведь бесконечно, правда? – Ирис закатила глаза. – Нет такого, что взобралась на свой Эверест – и все, можешь выдохнуть. Рано или поздно кто-то превзойдет тебя, окажется еще выше, а ты останешься абсолютно одна, уставшая и замерзшая.

Блэр задрала подбородок, готовая вспыхнуть. Но Ирис качнула головой, не дав ей возможности высказаться:

– В этот раз ты займешь первое место. – Она улыбнулась мягко, без злости. – Только знай: это не сделает тебя счастливой.

Ирис встала, так и не выпрямив волосы, не надев то самое вечернее платье, которое выбрала бабушка. Она вышла на сцену в простом черном костюме, с растрепанными кудрями и скрипкой в руках.

Когда свет погас, зазвучала музыка. Но это был не Бах и не Вивальди. Это был рэп Тристана – его ритм, его дыхание, его ярость, переведенные ею в симфонию. Резкие биты превратились в вибрацию струн, тяжелый бас – во вздохи смычка. Зал замер. Звучала не классика – звучала исповедь. Каждая нота будто говорила: «Я тебя помню. Я тебя слышу. И я все еще люблю тебя». Стоило Ирис закончить, как зал взорвался бурей аплодисментов. Публика поднялась. Ирис поклонилась – и в ее глазах блестели слезы.

В гримерке ее уже ждали десятки сообщений. Одно за другим – от бабушки, от продюсеров, от менеджеров. Ирис спокойно открыла телефон, пролистала уведомления до конца и, не дрогнув, выкинула его в мусорное ведро. Она сняла с запястья те самые часы Cartier, которые Софи ей когда-то подарила, а в тот ужасный день подбросила Тристану. Перед уходом Ирис положила их рядом со смычком, и часы остались на столе, как символ завершенной сделки.

Два года подошли к концу. Она выполнила свою часть договора. Теперь пришло время сделать что-то для себя.

Тристан оказался прав. Мир кричал его имя так громко, что не заметить было невозможно. Она слышала каждую песню. Видела каждый клип. Он стал другим – взрослее, сильнее, свободнее. И на груди у него теперь была татуировка – цветок ириса, нити от которого тянулись по плечу и спускались к запястью точно по линии вен.

В Париже шла Неделя моды, и Тристан был везде – в новостях, в социальных сетях, на экранах. Он закрывал показ Yves Saint Laurent под свой новый трек. И это была ее любимая песня.

Был первый четверг месяца. Ирис вошла в музей Родена, где когда-то познала силу прикосновений. Каждый ее шаг отдавался нервной дрожью и сумасшедшим биением сердца. Она поднялась по знакомым ступеням и остановилась перед той самой статуей «Собор», где когда-то случился их с Тристаном поцелуй. Две ладони, застывшие в вечном движении навстречу друг другу. В этом жесте было все – стремление, страх, любовь.

Ирис стояла, глядя на них, и вдруг услышала шаги. Это был он. Она почувствовала его приближение до того, как увидела. Кто-то, возможно, не поверит, но любовь слепа, зато очень чувствительна.

Тристан. В темном пальто, свободных джинсах и толстовке с капюшоном.

Выглядит стильно, но без показного блеска. Он остановился в нескольких шагах, и между ними повисло молчание. Парень уставился на нее во все глаза. Она была в светлом пальто, серой юбке и с кудрявыми волосами… кудряшки сбились от ветра, и ему тут же захотелось запустить в них руки.

– Я пришла, – нарушила тишину она.

Он шагнул ближе и запустил пальцы в ее кудри, так бережно, будто боялся ее спугнуть, но был не в силах сражаться с собственным желанием.

– Я больше никогда не отпущу тебя, моя Ирис.

Она подняла голову – и их губы встретились. Поцелуй был не как прежде: не внезапный, не робкий, а напротив – глубокий, уверенный и томительный, словно время остановилось, чтобы дать им всецело насладиться им.

За окнами музея вспыхнули фиолетовые молнии, и их свет отразился на мраморных ладонях статуи, перед которой целовались парень и девушка – те, что не должны были быть вместе, но были, есть и будут. Позади, в тени, стояли боги. Аид протянул жене букет темных цветов из подземного мира – символ любви, пережившей смерть и время.

– Моя богиня Хаоса, – прошептал он.

И темнота, будто понимая, что стала свидетелем чуда, укрыла Тристана и Ирис мягким покровом. Тьма хранила обещание, данное Аидом и Персефоной, – клятву защищать любовь, даже если ради нее придется бросить вызов судьбе.

В книжном W. H. Smith на улице Риволи за небольшим деревянным столом, среди книжных стеллажей, сидела писательница Дана Делон и подписывала читателям свою новинку. Толпа текла неспешно, в воздухе витал запах книг, а звук маркера, скользившего по титульным страницам, напоминал шелест крыльев.

Приблизилась очередная читательница – стройная, в длинном черном кожаном плаще, в высоких сапогах на платформе, с фиолетовым маникюром и светлыми волосами, черными на концах. От нее пахло цветами. Она улыбнулась, и ее зеленые глаза засверкали.

– Подпишите, пожалуйста. У меня целых пять экземпляров.

– Конечно. На чье имя? – подняв глаза, спросила писательница.

– Для Амура, – ответила девушка, и уголки ее губ дрогнули. – А также для Клото, Лахесис и Атропос. И… для Геры.

Маркер на секунду замер в воздухе, но Дана Делон лишь улыбнулась и кивнула.

– А вы могли бы оставить им еще послание? – заговорщически поинтересовалась незнакомка и прошептала что-то на ухо писательнице.

Делон весело рассмеялась, и на всех пяти экземплярах своим размашистым почерком сделала надписи: Тем, кто все еще верит в судьбу.

Четырнадцатого февраля, ровно в полночь, бог любви, три мойры и царица Олимпа получили подарок – книгу в бордовой упаковке. На обложке серебром сияло название: «Симфония судьбы».

Говорят, в ту ночь над Парижем сверкали фиолетовые и пурпурные молнии, а Гермес, глядя на них, произнес с легкой усмешкой, но гордо:

– Ах, Персефона… ты все-таки победила.

Об этих событиях вы можете прочитать в новелле «Амур и Психея. Повелители сердец». Здесь и далее примечания редактора.