Наполеон торопился не напрасно. Узнав, что русские оставили Дриссу, он поспешил к Витебску, продвигаясь со своими полками день и ночь, совершенно без отдыха. Шел через оставленные жителями сожженные деревни, местечки и уездные городки, шел в тучах пылающей пыли, задыхаясь в томительном июньском зное, напоминавшем египетский поход. Его даже не очень беспокоило, успеет ли Багратион соединиться с Барклаем или нет. Пусть соединяются, лишь бы не избегали решительного сражения! Отступление русских было для императора хуже собственного поражения. Он жаждал баталии!

14 июня, ровно на месяц раньше исторической даты, вечером он настиг Барклая у Витебска. Я узнал это из сводок, сопоставив со своим календарем. В реальной хронологии он должен был перейти Неман только 22 июня, а здесь, в новом витке истории, он 14 июня был уже под Витебском. Значит, «эффект бабочки» продолжал набирать обороты, отметил я про себя. Почему мне запомнилась дата перехода его через Неман? Да все очень просто: любой человек моего поколения помнит, что 22 июня Гитлер напал на нашу страну. Вот и отложилась у меня в теле Довлатова столь печальная дата.

Меж тем, войска Барклая стояли у белорусского города, название которого Наполеон путал с Висбаденом. Не успел он увидеть огни и многочисленные бивачные костры русской армии, как закричал из кареты:

— Бертье, ко мне!

Всегда смеющийся, маленький, толстый маршал, обер-егермейстер, военный министр и начальник штаба, был нужен Наполеону только затем, чтобы иметь под рукой необходимые сведения и рассылать распоряжения. Они понимали друг друга без слов. Смотрели на город, название которого так не давалось Наполеону, на реку Западную Двину и маленькую, чуть протянувшуюся на карте речонку Лучесу. Потом Наполеон ушел ужинать: он спал в сутки не более шести часов. Бертье остался отмечать на карте реки, возвышенности и дороги, чтобы к утру карта была готова. Ночь Наполеон спал тревожно, просыпаясь каждый час, чтобы спросить:

— Русские не ушли?

Когда перед светом Бертье в седьмой раз уходил от императора. Наполеон, накинув на плечи халат, проводил принца Невшательского до выхода: он хотел удостовериться лично, что русские стоят на месте. Огни в русском лагере не горели уже так ярко, как с вечера, но костров было по-прежнему много.

Чуть рассвело. Французский и русский лагеря еще спали, на аванпостах не слышалось ни шума, ни одиночных выстрелов. Над Двиной и Лучесой стлался густой туман, предвещавший такой же безоблачный, знойный день, а Наполеон был уже на ногах.

— Лошадь! — приказал он.

Лакеи и пажи кинулись из палатки. Уже все знали, раз неприятель стоит в двух шагах, то император сам поедет на рекогносцировку. Обер-шталмейстер Коленкур с вечера отдал распоряжение, чтобы все было готово. Впереди ехали два ординарца, сзади сопровождали Коленкур, Дюрок, д’Альба с картой, сложенной так, чтобы по первому требованию было удобно подать ее императору. За ними ехали мамелюк Рустан, который вез зрительную трубу и сумку с походным письменным прибором. Замыкали процессию двадцать четыре кавалериста в голубых мундирах и медвежьих шапках.

— Русское солнце, это вам не солнце Аустерлица, господа… — почему-то всех предупредил император.

У полосатых императорских палаток, окруженных караулом из двадцати гренадер с офицером и барабанщиком, весь день царило оживление. Сюда мчались с разных сторон ординарцы и курьеры с депешами, приезжали маршалы и генералы, отсюда с места в карьер скакали адъютанты императора.

Наполеон несколько раз за день выходил из палатки. Положив зрительную трубу на плечо гренадера, изнывавшего у императорской палатки на солнцепеке, он смотрел на Витебск. За городом на обширной равнине располагались русская пехота, кавалерия, артиллерия. С французских аванпостов слышались споры:

— Сам император Александр находится в городе.

— Кто доложил? Откуда знает?

— В штабе так говорят.

Вечером в каждом полку прочли воззвание Наполеона:

«Солдаты! Настал наконец желанный день. Завтра дадим сражение, которого давно ждали. Надобно покончить этот поход одним громовым ударом! Вспомните, солдаты, ваши победы при Аустерлице и Фридланде. Завтра неприятель узнает, что мы не выродились».

Армия встретила воззвание с восторгом. Егеря разложили у палатки императора громадный костер. Он сам подбрасывал в огонь ветки и смотрел, как летят в ночное небо золотые искорки. Приехавшему с аванпостов Мюрату, сказал восхищенно:

— Завтра взойдет солнце Аустерлица!

Еще раз глянул из палатки на русский лагерь и отправился спать, уверенный в полном разгроме Барклая.

Простившись с праздной жизнью, министрами и двором, мы покидали Петербург на рассвете, в конце мая, когда над фонарями еще держалась утренняя дымка, а Невские воды казались свинцовыми. Домочадцы во главе с Екатериной Ильиничной вышли всей гурьбой на крыльцо. Кутузов велел не устраивать проводы, запретив всяких там фельдъегерей или гвардейских эскортов. Только мы, пятеро: я, Голицын, Иван Ильич, и он сам, в дорожной коляске. Полковник Резвой замыкал скудный, по-военному, обоз, в котором находились походные вещи под присмотром хмурого Прохора. Денщик как всегда был недоволен отъездом, пытаясь сунуть хозяину таз с горячей водой.

— Стало быть, ноги ваши попарить опухшие, — бурчал он с досадой.

— Помилуй, Прошка, окстись, в такую погоду мне горячую воду совать. Этак я и до Смоленска не доберусь, мил человек.

Дорога на юг была тяжелой. Весенние дожди распустили грязь, которая липла к колесам, заедала оси. В первой станции, у Луги, мы ночевали прямо в избе ямщика. Кутузов не жаловался. Только в Пскове, распечатывая курьерскую сумку, взглянул на меня и сказал:

— Барклай просит срочно прибыть. Француз уже двинулся быстрее, чем мы думали. И не факт, что двор в Петербурге это осознает.

— Значит, вы решили действовать без формального назначения? — спросил Голицын.

— Я решил не ждать, пока они в Совете уговорят сами себя, что уже поздно, — ответил Михаил Илларионович. — Кто-то должен ехать. Если не я, то кто? Аракчеев? Или всегда козни творящий Зубов? Государь-то не милостив ко мне, вот в чем моя неутеха.

На восьмой день мы свернули к Великим Лукам, а затем южнее, в сторону Смоленска. Время сжималось. Военные сводки отставали от реальности. Люди за трактирными столами все еще обсуждали маневры в Литве и кто кого пересидит в Военной коллегии, а француз, по свежим донесениям, уже был под Витебском.

Кто-то из нас сделал вывод:

— Значит, корсиканец снова играет на упреждение…

Мы догнали войска Барклая ранним утром, на четвертый день после того, как последний курьер ушел от него к столу государя. Ивану Ильичу выделили кавалерийский корпус, полковник Резвой взял в управление полковые обозы, Михаилу Илларионовичу отвели командный шатер, а мы с Голицыным приступили к адъютантским обязанностям. Спали в общей палатке.

Когда я поднялся, солнце только поднималось над холмами, и вся долина, где стояли войска Барклая, была укутана в легкий туман. Сводки были тревожны. Вчерашний день, проведенный в штабе, дал мне понять: французы приблизились вплотную. Едва ли не на расстояние пушечного выстрела. Один из казаков, вернувшийся с передовой, утверждал, будто лично видел Наполеона в сером сюртуке, верхом, с подзорной трубой, на том самом пригорке, где теперь маячил их обсервационный пост.

— Он там, — уверенно говорил казак, — вон на той макушке. Весь день стоял, смотрел. Лошадь под ним в мыле. Уж если не сам, то двойник его точно.

В штабе Барклая царило смятение, хотя генерал держался снаружи спокойно. Он не доверял Кутузову, подозревая, что тот затеял что-то помимо прямых указаний из Петербурга. А уж ко мне относился с подчеркнутым безразличием, если не сказать почти холодно.

Да и флаг вам в руки, товарищ командующий. Мне это было только на руку.

Ускакавший вечером в разведку Голицын, прибыл ранним утром, пыльный, усталый. Шепнул, чтобы я вышел на пару слов.

— Сводки подтвердились. Французы в трех верстах. Авангарды уже цепляются с нашими. Но главная новость наш Платов. Он прислал гонца. Давыдов с ним, слыхал про такого? Вышли в обход. Ихняя цель дороги снабжения французов на линии от Вильны до Витебска.

Я сжал ему руку. Давыдов плюс Платов. Это было раньше, чем я намечал в своих дневниках. Значит, что? Значит, вся Отечественная война, как потом ее назовут потомки, начинается ранее срока. «Эффект бабочки» в действии. А не пора бы притормозить, мастер-станочник двадцатого века? Так и до глобальной ломки истории можно добраться. Сложи-ка два и два. Если события начали ускоряться на месяц вперед уже здесь, в девятнадцатом веке, то какой датой в моем двадцатом столетии, скажем, в космос полетит Гагарин? И полетит ли он первым, а не, скажем, Титов или Леонов? Это первая часть уравнения. Со второй частью еще сложнее. Закончится ли, к примеру, Великая Отечественная нашей победой? Пойдет ли Советский Союз по пути к коммунизму? Высадятся ли американцы на Луне? Состоится ли Олимпиада-80 в Москве? И так далее и прочее в этом роде…

Над этим стоило поразмыслить, а то так и до метафизики можно докатиться, взял я себе на заметку.

В тот же день в нашу палатку пришло письмо, как всегда, без подписи, зато рукой, которая была мне знакома. Люция.

«Мы передали схемы. Генрих восхищен. Он уверен, что вы идете на шаг впереди своей эпохи. Только не торопитесь открыто использовать ток свои изобретения. Пусть для всех пока это будет чудом, а не наукой. Австрийцы умеют ждать».

Под письмом лежал скруток, вроде как с пустыми листами. На ощупь плотный холст, будто из пергамента, но при нагревании появлялись схемы примитивного трансформатора, катушек, магнита, нечто похожее на ручной генератор. Все просто, но достаточно, чтобы дать слабое, зато постоянное свечение. Мне, как станочнику без навыков электрика, это было как раз кстати. Мои чертежи до сих пор шли как военные, а теперь стали научными. Молодец, милая Люция, сдержала слово.

В лагере Барклая уже ближе к вечеру произошел спор. Один из генералов требовал занять оборону и ждать удара. Другие хотели отступать к Смоленску. Я же предложил Кутузову отступить, но не назад, а вбок.

— Пусть француз думает, что мы дрогнули. Дайте ему поле. А потом, когда наступит, мы оставим для него сюрприз.

— Что за сюрприз, поручик? — осведомился кто-то из штабных с ехидцей, уловив смысл.

Я достал схему нового прожектора.

— Вот, извольте. Это называется направленный свет. Заметили? Луч, слепящий противника. И еще кое-что, — развернул я бумаги. — Вот чертеж нового лафета, легкого на подъем, удобного при сборке орудия.

Раздался громкий смех, но Кутузов кивнул слегка, одобряя мой план:

— Смоленск знает, к чему готовиться, а Петербург еще нет, но в скорости и град Петра узнает. Если понадобится, мы возьмем эти слепящие лучи на вооружение, господа. Когда француза ослепим этим устройством Довлатова, тогда и будем делать выводы. Действуй, Григорий Николаевич, — повернулся ко мне. — Иван Ильич как всегда возьмет на себя внедрение в войска, а с тебя, голубчик, вся техническая часть. Смастеришь столь дивный светоч, как у себя на столе в мастерской?

— Будет сделано, ваше высокопревосходительство.

— Вот и ладушки. А вас, господа офицеры, душевно прошу не чинить моему адъютанту препятствий. Напрасно смеетесь. Его рука уже многим солдатам спасла жизни, еще начиная от Измаила. По большей части вы здесь в штабе все молоды, и разве что побывали под Аустерлицем, а вот Григорий Николаевич со мной еще при Очакове был.

На том и решили. Препятствий не будет, чем смогут — помогут.

Меж тем в Могилеве начиналась другая интрига. Об этом узнал от знакомых курьеров Иван Ильич. Там Аракчеев с Зубовым обсуждали, как избавиться от избыточного влияния Кутузова. Якобы тот сговаривается с масонами. Или с австрийцами. Или с самим дьяволом, лишь бы ослушаться прямых указаний двора. Однако, они не знали, что на этот раз решать будет не двор, не приказ, не сановный совет. Все решит то, что зреет сейчас, в сумерках палаточного лагеря, где я сижу у светильника, питаемого крошечным колесом с медной катушкой.

Горит? Вроде горит. Слабо, но ведь это только начало. До открытий Фарадея еще сравнительно далеко, а я уже начал применять здесь, в июне 1812 года то, что позднее назовут электричеством. И мне уже все равно, когда именно Наполеон пойдет в наступление. Теперь мы успеем.

Спустя час Кутузов нанес визит в штабную палатку Барклая. Разговор между ними проходил в присутствии всего четырех человек. Мы с Голицыным стояли чуть поодаль, ближе к краю брезентовой стены, откуда был слышен и тон, и слова, а два его адъютанта находились у выхода.

— Господин генерал, — говорил Михаил Илларионович спокойно, почти вкрадчиво. — Вы просили подмогу. Я с божьей помощью прибыл. А теперь, вместо согласования позиций, вы молчите и смотрите на карту, как на кофейную гущу.

— Потому что я не понимаю, откуда вы берете уверенность, что он ударит именно завтра, — отозвался Барклай. Голос был холоден, сдержан. — У Бонапартия стратегия сложнее, чем прямая атака в лоб. Он умеет ждать. Не исключено, что мы с вами для него лишь приманка.

— Он уже ждал довольно давно. — Кутузов протянул клочок бумаги. — Вот последняя сводка от Платова. Они засекли движение обоза с артиллерией, идущего следом за гвардией. А у нас в этой треклятой войне не выжидают с обозами, милейший Михаил Богданович.

Барклай промолчал. Потом взглянул через плечо в сторону входа:

— Вы ведь прибыли без официального назначения. Войска под моим командованием.

— Но не под вашим авторитетом, — не улыбаясь, заметил Кутузов. — Не спорьте. Если хотите сохранить армию, то душевно прошу слушать не только двор, а и фронт. Иногда бивак говорит разумнее баловней с Мойки.

Мы с Голицыным переглянулись. Барклай отвернулся. Через мгновение Михаил Илларионович уже выходил из шатра, натянув перчатки.

— Вот так и работаем, — хмыкнул Михаил Илларионович, когда мы остались втроем. — Не поймите превратно: Барклай умница, сердечный человек, только слишком все еще генерал по-немецки. А у нас, соколики, начинается война по-нашему, по-русски.

Вечером мы с Иваном Ильичом вышли из лагеря, прогуляться до ручья, что тек по низине. Дышалось там легче, чем среди костров и уставших тел.

— Ты понимаешь, что между Кутузовым и Барклаем зреет шторм? — спросил он вполголоса. — Один — отставник без формального титула, другой — верховный главнокомандующий, но без любви войск.

— Что предлагаете?

— Пока ничего. Голицын уже сообщил, что Аракчеев подкинул очередную бумагу в Канцелярию: якобы Кутузов действует самовольно. И не поверишь, оказывается меня тоже в доносе упомянули.

— Че-его⁈ — выпучил я глаза.

— Что-де «обер-провокатор в штатском мундире» якобы устроил технологическую секту в Петербурге. И вы, Иван Ильич, стало быть, ее механический пророк. Вот тебе и донос.

— Впечатляет. Надо было бы еще приписать, что мы планируем через фонарь освещать престол.

— Нет-нет, фонарь тут ни при чем, братец мой. Они пишут серьезнее. Упомянуто, м-мм… «использование сил, ранее неведомых физике». А на полях кто-то нацарапал: «магнетизм? оккультизм? спросить у митрополита».

— Прекрасно, — сказал я, — меня еще и анафеме предадут, не дожидаясь электричества.

Тем временем опыты продолжались. Светильник, спаянный на скорую руку из проволоки, катушки и намагниченного сердечника, давал ровный, слабый, но упрямый свет. Проходящие мимо палатки солдаты удивлялись, в лагере уже ходил слух: «Адъютант его сиятельства завел какую-то звезду».

На третью ночь произошел интересный случай. Один из знакомых офицеров, желая похвастаться перед барышней из обозного корпуса, пробрался в мою палатку, ткнул палкой в установку и получил едва заметный разряд. Прыгнул, как от змеи.

— Чудо, господа! Там дьявол сидит в ящике! — кричал он, отступая.

— Не дьявол, — успокоил его Иван Ильич. — Просто господин Довлатов немного опередил Господа Бога в части грома. Остальное у нас вопрос времени.

— А если это оружие?

— Не успеем, господин корнет. Оно пока только светит. Но вот когда ослепит француза, тогда и поговорим, — ответил я.

Утром следующего дня прибыл Платов. Прискакал на коне в запыленной бурке, вошел в шатер Кутузова без доклада, как один из его самых близких друзей.

— Француз в двух верстах. Давыдов с сотней казаков уже пошел по флангу. Если не испугаются, то завтра будет веселуха, — засмеялся он, принимая протянутый кубок с чаем.

— А ты как думаешь, Матвей Иванович? — спросил Кутузов.

— Думаю, пора их подзадорить. Не чтобы сражаться, а разозлить.

— Приманка?

— Скорее, наживка. А ты, батенька, пока свети своим светочем колдовским, — хлопнул меня по плечу после объятий. — В темноте-то проще ловить, верно?

— Если Давыдов с вами, я спокоен, — вставил я.

— Молод ты, чтобы быть спокоен, — хмыкнул Платов. — Но мозги у тебя как у нашего того Ломоносова, упокой его русскую душу. И это мне по душе.

В тот вечер мы сидели с Голицыным возле палатки, где догорал костер. Где-то вдали стрельнули пушки, напугав вечно недовольного Прохора. Пробный залп? Или случайность? Лагерь напрягся. Кто-то в темноте стал готовить порох. Я смотрел на свою лампу. Она светилась слабым, ровным светом, почти как свеча. И в этом свете было больше смысла, чем в тысячах свечей в залах двора.

— Мир изменился, Григорий Николаевич, — прислушиваясь к бормотанию Прохора, раздумчиво проговорил второй адъютант. — И уже, вероятно, обратной дороги не будет…

Ох, как же ты прав, черт возьми, подумал я про себя.

БА-ААММ! — где-то вдали шарахнуло взрывом.

Наполеон проснулся от какого-то шепота в переднем отделении палатки. Уже серело, близился рассвет. Император сел на постели, потирая заплывшие глаза. Спал он мало, считая себя вторым Юлием Цезарем — тот тоже вроде бы спал по пять-шесть часов.

— Рустан, кто там?

— Ваше величество, это я…

Полотняный полог палатки откинулся, и в спальню вошел, мягко звякнув золочеными шпорами, длинноногий Мюрат в гусарском доломане зеленого бархата. Малиновые брюки с золотым шитьем дополняли столь нелепый образ щеголя.

— Что такое?

— Барклай ушел… — виновато сказал Мюрат. Он до сих пор боялся своего могущественного шурина и держался с ним подобострастно.

В первую секунду Наполеон не понял — так ошеломило его это невероятное сообщение. Машинально сунув ноги в отороченные мехом сафьяновые туфли, подскочил к длинному, нарядно одетому Мюрату.

— Куда ушел? Кто ушел? Как ушел⁈

— Сир, русские ушли из-под Витебска. Их лагерь пуст!.

— Не может быть! Трубу мне! — бросился к выходу. Быстрый мамелюк Рустан сунул ему в руку зрительную трубу. Наполеон, в одном белье, с растрепанными волосами, обнажавшими начинающуюся лысину, выбежал из палатки. Часовые едва успели взять ружья на караул. Лагерь только просыпался.

Он увидел дым потухших костров и больше ничего. На равнине у города, где вчера стояли люди, кони, пушки, теперь было совершенно пусто…

За палаткой шептались, суетились. Уже вся свита была в сборе — Коленкур, Дюрок, Бертье, Меневаль. Смущенный Мюрат все еще стоял, ожидая приказаний разгневанного императора.

— Это обман! — закричал тот. — Они не могли так уйти! Восемьдесят тысяч, это вам не иголка! Это же скифы! Они подстерегают нас. Идти с предосторожностями. Чего вы стоите, Иоахим? Летите!

Мюрат взмахнул огромной, украшенной каменьями шляпой, вскочил в седло и умчался. Только пыль взвилась столбом. Спустя несколько минут после отъезда неаполитанского короля к аванпостам помчался сам император — он все-таки не хотел поверить, что Барклай ушел.

Проскакал мимо палаток итальянских полков вице-короля Евгения Богарне. Остальные, Коленкур, Дюрок, Бертье и свита с конвоем едва поспевали за ним. Туман над Лучесой рассеивался. Кавалерия Мюрата переходила вброд. Наверху уже мелькали синие мундиры польских улан.

— Русские ушли, отдав без боя еще один город, ваше величество.

— Вижу, сударь. Или я, по-вашему, слепой на один глаз как их Кутузов?

— О, никак нет, сир…

— Куда направились их главные силы, по какой дороге двигается их артиллерия? Отставших и пленных у русских не было, а о шпионах, которые могли бы спокойно жить в Витебске, мы не позаботились. Запишите это в бюллетень, Дюрок.

Солнце еще не поднялось, а императору уже стало душно. Он почувствовал, как вспотел под треуголкой лоб.

— Послать в город! Найти жителей! — обернулся к Бертье.

Эскадрон польских улан на рысях пошел к Витебску, поднимая пыль. Через два часа перед Наполеоном предстали шестеро перепуганных насмерть, дрожащих, заросших до ушей бородами, евреев. Это были обыкновенные витебские жители, очевидно мелкие торговцы и ремесленники, каких Наполеон уже привык видеть в Польше, в Литве, в Белоруссии.

Испуганные и пораженные таким невиданным зрелищем, такой массой сверкающих мундиров, лентами и орденами генералов, евреи упали перед конем Евфратом на колени. Умный конь косил на них своими большими карими глазами.

— Что они говорят? — спросил Наполеон.

— Они просят о помиловании, ваше величество, — сняв шляпу, почтительно ответил польский капитан, прикомандированный к главному штабу в качестве переводчика.

— Они просят помиловать город? А где же ключи? Где ключи, черт возьми!

— Ваше величество, они говорят, что в Витебске нет городских ключей. Витебск не закрывается. В него можно просто въехать.

— Болван! — вырвалось у императора.

Он посмотрел в зрительную трубу на город. — Немедля послать по всем дорогам разъезды! — обернулся он к Бертье, стоявшему чуть позади. — На Петербург, на Смоленск!..

И, ударив Евфрата шпорами, помчался галопом вниз к Витебску, точно хотел в этот неудачный день свернуть себе шею.

А мы уходили из Витебска без суеты, без грохота падающих ящиков, без панического говора. Это был отход, выверенный до минут и до последнего подводного колеса. Вчера еще в домах теплились огоньки, пахло свежим хлебом, а теперь только гул пустоты, скрип ворот и редкий окрик часового. Дорога на север и восток уже была забита обозами; плотная вереница подвод тянулась, покачивая бочками с порохом, ящиками с ядрами, тюками с хлебом и крупой. На случай внезапной погони оставили в городе несколько пустых складов, пару тщательно заминированных подвалов и добрую порцию ложных бумаг в канцелярии, дабы запутать их штабистов. Мины, разумеется, были моего производства.

На реке еще темнели валы тумана, и лишь редкие отблески воды выдавали, где она петляет между лугов. На одном из холмов, прижав к боку карту, стоял Барклай, угрюмый, вглядывался в цепочку обозов, а Кутузов шепнул мне, чтоб передал артиллеристам держаться ближе к центру колонны, где дорога уходила вглубь России.

Прожектор я собрал на базе старого бронзового рефлектора от сигнального фонаря и катушки с медной обмоткой, что мы намотали вручную на деревянной оси, пропитанной смолой. Источником тока послужил примитивный генератор, крутимый вручную через редуктор от фургона, с намагниченными подковами вместо ротора. Линзу с оптической трубкой откуда-то раздобыл Голицын, тщательно отполировав ее песком и золой. Для охлаждения мы использовали кожух с водяным мешком, что-то вроде простейшего теплоотвода. Свет был слабее, чем дневной, но в темноте разрезал все, доставая до деревьев на десятки саженей вперед.

Когда раздался утренний залп, мы сначала подумали, что шандарахнула пробная артиллерия. Но звук был другим, не холостым, не учебным. Кутузов только поднял бровь, отпив из кружки.

— Это не мы, — заметил он, — и, судя по эхам, не они. Значит…?

— Давыдов, — сказал Платов, подходя с накинутой на плечи буркой. — Я же говорил: завтра будет веселуха. А он, лукавец, опередил.

На кожух барабана легли скатки бумаг, промокшие потом, с чернильными пятнами. Среди них лежала записка Давыдова:

«Цель достигнута. В обозах теперь только панику собирать. Давыдов» .

Собравшиеся штабные зашептались. Барклая не было. Командующий в это время проверял движения войск. Кутузов дал отмашку Голицыну:

— Передай, пусть усиливают дозоры и отводят часть сил влево. Если Давыдов нарезает кружево на фланге, мы подстрахуем его. А ты, Григорий Николаевич, покажи-ка мне свою игрушку.

Я показал. Светильник работал. Катушка прогревалась, медь покрылась тонкой копотью. Но когда я повернул шестерню, раздался слабый треск, искра проскочила внутри сердечника.

— Так-с… — протянул Кутузов. — Грома от тебя не добьемся, соколик, но если эта штучка ослепит французскую батарею на миг, то чума им на голову.

В сумерках, ближе к вечеру, по его приказу, мы вместе с Иваном Ильичом выставили опытный прожектор на склоне холма, прикрыв для начала брезентом. Он пока не был полноценным оружием, но, направленный в нужный момент, должен был дать эффект неожиданности. На худой конец, вызвать страх. А на войне, как известно, страх тот же снаряд.

Тем временем Зубов не дремал. Его человек в сером мундире с черной тростью прибыл в наш лагерь под видом курьера. Имени никто не знал, но в записке, случайно прочитанной Голицыным, значилось: «…не дать Кутузову утвердиться в командовании. Запретить опыты. Использовать духовенство для вмешательства…»

— Вот тебе и оккультизм, — буркнул Иван Ильич, складывая бумагу. — Намек понят. Если не молния свыше, то анафема снизу.

К вечеру разведка донесла: французы обнаружили наш арьергард с обозами, и их кавалерия начала преследовать с фланга. Уйти незаметно Барклаю с Кутузовым не удалось. Слышались переговоры солдат:

— Давыдов, говорят, устроил засаду в перелеске. Перебил конвой, и выкрал два ящика карт. А там и письма.

— Ага. Ври больше, сопляк. Среди бумаг вроде как расписание движения Барклая.

— Так что ж теперича? Будет погоня за нами?

— Не мы здесь повинны, малец. Про нас генералы непотребны думати…

…Ночь выдалась сухая, с напряженной тишиной, какой бывают только перед боем. Листва не шевелилась, даже кони стояли тихо. Запах гари, пороха и распаханной земли висел в воздухе. Я подошел к генераторной телеге, прислушиваясь к стуку сердечника. Катушка гудела, как пчела в кувшине. Иван Ильич держал руку на рычаге, готовый в любой миг включить прожектор. Мы ждали команды. С холма, с укреплений, слышался шепот артиллеристов, кто-то крестился, кто-то прижимал щеку к лафету.

Кутузов подошел, неся в руке кусок хлеба.

— Когда вспыхнет, пускай они увидят не просто свет, а что сам Архангел Михаил глядит из этой лампы.

— Не слишком ли пафосно, Михайло Ларионыч? — улыбнулся Резвой, помогая Ивану Ильичу направить прожектор.

— А ты предложи что-то лучше, мил-братец, коль у тебя есть.

Команда по редутам прозвучала почти шепотом:

Когда смущенный Мюрат доложил императору, что кавалерийские разъезды наткнулись на какой-то огонь русских, бьющий в глаза, ослепляя солдат, Наполеон не поверил:

— Невозможно смотреть?

— Нет, ваше величество.

— Никто никогда такого не видел?

— Нет, ваше величество.

— Не захватили ни одного отставшего солдата?

— Нет, ваше величество.

— Что ж это за демонский светоч такой? И как поступили разъезды?

— Бежали в панике, сир. После колдовского луча грянули русские пушки, и наших солдат в этом светоче разорвало на части. Говорят, было видно светлее, чем днем.

— Черт возьми! Да это какая-то армия привидений! Кто у них командует арьергардом?

— Генерал Пален.

— Молодец! За такой блестящий отход я дал бы ему орден Почетного Легиона.

Наполеону невольно вспомнилось то, что сегодня сказал Коленкур: «Мы, как корабль без компаса, застряли среди безбрежного океана».

Это верно. Вокруг ни пленных, ни перебежчиков, ни шпионов, ни населения: крестьяне уходят в леса. А тут еще этот непонятный демонский луч.

— Как ты говоришь, любезный Мюрат? Как этот свет бьет в глаза?

— Как тысячи свечей, сир. Ослепляет, заставляет прижиматься к земле, бежать в панике.

— Хм… — Наполеон в раздражении бросил треуголку на стол, где широкой скатертью лежала карта, подошел к пологу, отделявшему кабинет от помещения дежурных адъютантов:

— Вице-короля и принца Невшательского мне!

Он продолжал ходить по палатке, не обращая внимания на Мюрата, который стоял, переминаясь с ноги на ногу. Бертье прибежал тотчас же, вице-король приехал через несколько минут.

Вице-король неаполитанский Евгений Богарне, талантливый полководец, советовал остановиться, дать отдохнуть войскам, подтянуть обозы. Он передал императору такую же байку, что солдаты боятся какого-то колдовского луча русских, от которого слепнут глаза.

Наполеон видел сам, что армия терпит в трудном походе большие лишения, что надо очень много лошадей и из-за этого приходится бросать зарядные ящики и обозные фуры, но смотрел на все сквозь пальцы, ведь война есть война. А теперь появился какой-то новый непонятный луч, заставляющий солдат едва ли не визжать от страха.

Обвел взглядом генералов.

— Решено: воздвигнем здесь наши орлы! В тысяча восемьсот тринадцатом году нас увидят в Москве, а в тысяча восемьсот четырнадцатом году в Петербурге. Война с Россией будет трехлетней войной! Я уже приказал казначеям чеканить монеты с датой тысяча восемьсот тринадцатого года.

Вынув шпагу из ножен, бросил ее на карту. Все расходились довольные: в императоре говорили разум, логика, говорил гений.

А у нас день выдался тихий, хоть и зловеще глухой. Лес, что обступал дорогу, казался настороженным. С тех пор как мы оставили Витебск, путь наш лежал все глубже к сердцу страны. Барклай шел размеренно, берег людей и лошадей, но каждая верста давалась с привкусом отступления. Почти каждый вечер я получал через Голицына короткие донесения от людей Платова о поджоге французских складов под Полоцком, о разорванных мостах на притоках Западной Двины. Это было наше тихое наступление в тылу врага, и я понимал, что именно такие удары, а не одно лишь прямое сражение, способны надломить дух французов. Плюс, конечно, мои разработки. Прожектор оказался настолько эффективным в смятении мюратовских разъездов, что о нем, по слухам, узнал сам Бонапарт.

Тем временем в сундуках, притороченных к телегам, покоились иные оружия, куда хитрее и коварнее «колдовского светоча». Несколько свитков с тщательно прорисованными чертежами ложных артиллерийских станков, с измененными углами, искаженными расчетами отдачи лежали вповалку с другими приборами. На первый взгляд все выглядело безупречно, и лишь тот, кто решится построить нечто подобное, поймет, что ядро из такой пушки полетит не туда, куда целился. Эти бумаги ждали часа, когда их передадут через Люцию французским инженерам. А я пока думал о другом. Прошлая ночь, когда наш прожектор вторично разорвал темноту над Двиной, показала мне его истинную силу. Если удастся собрать еще пять-шесть таких и снабдить их усиленными отражателями, мы сможем ослеплять не только пехоту, но и артиллерию в момент прицеливания. Голицын уже подбирал умельцев из обозных, кто сумеет точить зеркала и паять латунные кольца.

Все это время Барклай держал курс на Смоленск, словно стремясь прикрыть его грудью. Войска отходили, оставляя за собою пустые деревни, пастбища, дворы и колодцы. Шли вглубь, на восток, прикрываясь дымом от подожженных складов и устроенных по приказу заслонов. В обозах тряслись люди, пушки, сундуки с чертежами, что ни в коем разе не могли достаться французам. Кутузов, нахохлившись в своем дорожном возке, молчал, словно в уме примерял карту к новым маневрам. Рядом с ним находился Голицын, унося куда-то вперед бумаги и донесения, а я, прислушиваясь к гулу и перестуку, шел рядом с батареей, где лежал мой прожектор.

Платов прислал курьера.

«Действую в тылу французов, — писал он, — поджигаем обозы, перехватываем гонцов. Но силы противника возрастают. Берегитесь удара с севера. Шпион донес о выдвижении польских частей».

Я передал письмо Кутузову.

— Вот и еще один узел на нашей веревке, — прочитав, выдохнул он тоскливо. — Не развяжем, так придется рубить с божьей помощью.

На совете было решено: Давыдов, только что прибывший к нам с отрядом, отправляется в глубокий рейд, а мы держим линию на Смоленск, но с крюком, уходя от прямого столкновения. Мне же поручили подготовить новые позиции для прожектора, на этот раз так, чтобы он мог бить светом вдоль реки, ослепляя переправляющегося врага.

Стоянки становились короче. Едва мы с Прохором успевали распрячь лошадей, как уже звали в обоз:

— Пожалуйте, барин, их мастеровые требуют чертежей.

И ведь идут, не ропщут: кузнецы, плотники, даже старые пушкари — все хотят, чтобы светоч наш, как они теперь величают прожектор, ослеплял француза даже днем. Линзы шлифуются на скорую руку, отражатели берутся из отполированной до блеска меди. Поговаривали, что в штабе Наполеона бродит слух о некоем русском инженере, что сжег их умы светом. И будто за мою голову уже обещаны награды, какие не всякий генерал мог получить.

Барклай еще держал знамя главнокомандующего, но отводил армию на запад, к Литве, прикрывая фланг. Кутузов же, на правах «усиленной руки», получил отдельный корпус и свободу действовать так, как подсказывает опыт, а не бумажные указания. Но чем дальше мы уходили, тем отчетливее я понимал, что этот негласный разлад между двумя военачальниками не просто маневр, а игра в высших кругах. Аракчеев и Зубов тянули в разные стороны, словно хотели разорвать не только командование, но и саму нашу армию.

Мы отступали и отступали.

С вечера 28 июня стояла такая тишина, что казалось, в лесах и оврагах притаился кто-то большой, непонятный для солдат, дожидаясь, когда они уснут. Мгла спустилась на лагерь, и костры, разожженные вдоль обозов, горели вяло. Лес дышал сыростью, трава под ногами липла к сапогам, а воздух был густ, как варенье. Я тоскливо вспоминал, как такое варенье закатывала в банки моя милая женушка, еще там, в том мире, который я так нелепо покинул.

Эх…

Впрочем, это из области философии. Тут назревало другое…

За несколько дней до этого мы с мастеровыми успели собрать все пять прожекторов. Деревянные корпуса, были обтянуты тонким листом латуни, с вогнутыми отражателями, и отполированы до ослепительного блеска. Лампы внутри кормились не чудесами, как полагали солдаты, а моим нехитрым «катушечным» изобретением, что-то типа вращаемого вручную генератора. Грубый собранный трансформатор питал нити накала, раскаляя их добела. Свет, хоть и желтоватый, но пробивал тьму на сотни шагов. Это выглядело уже помощнее первого прототипа.

К прожекторам я пристроил свое новое детище в виде орудия малого калибра, но с тройным зарядом и раздельным воспламенением. Задумано было так: первый выстрел — свет прожектора бьет в глаза, враг ослеплен; второй выстрел — картечь веером; третий… а третий уже повторное ослепление и добивающий залп. БА-ААХ! — и враг корчится в панике.

— Господин инженер, — Голицын присел у моей тележки с генератором, — мюратовские разъезды, по слухам, в двух верстах. Ловят наши обозы, подбираются ближе.

— Тем более, князь, — отвечаю, — сегодня ночью они снова получат урок физики. Все им неймется. Уже ведь сталкивались с колдовским светочем, как они называют наши лучи. Пусть опять попугаются.

Артиллерийские расчеты выдвинулись в сторону заболоченной низины, что тянулась у старой дороги. Там, по донесению казаков Платова, кружили французские конные разъезды. С Кутузовым условились, как только прожекторы включат, то вся наша застава открывает огонь, а казаки с флангов бьют в тыл.

В полночь над болотом повис густой пар, будто сама природа решила помочь. Я дал знак мастеровым. Генератор заурчал, колеса скрипнули, и первый прожектор разорвал ночь ослепительным лучом. Он резанул по туману, и там, в серой взвеси, вдруг блеснули конские глаза, сбруя, медные кивера. Французы не ожидали.

— Каналья… — послышались испуганные крики.

— Второй луч! Быстро! — крикнул я.

Еще два прожектора вспыхнули. Лошади в панике всхрапнули, воины прикрыли лица руками.

— Огонь «зубрами»!

БА-ААХ! — грохот залпа разнесся, картечь хлестнула по воде и камышу. Крики, ржание, визг металла о металл. Казаки Платова, как черные тени, ударили с боков. Французский строй треснул, попятился, и уже через несколько минут отступление мюратовых разъездов превратилось в бегство. Стычка прекратилась, так и не начавшись.

Кутузов подъехал после того, как мы собрали прожекторы и укрыли генератор в телеге. Лицо его было задумчиво-довольным.

— Скажу тебе, Григорий Николаевич, — проговорил он негромко, — не зря я терпел твои выдумки. Сегодня мы бились не числом, а умением твоим и божьей помощью. Душевно прошу, мил-соколик, только не направляй свой чудо-свет мне в зрячий глаз. Не хочу, понимаешь ли, голубчик, ослепнуть вконец.

И засмеялся. Внутри у меня кипело радостное утомление: мы смогли, мы их развернули!

Но радость продлилась недолго…

Уже под Смоленском, к Кутузову прибыл гонец из Петербурга. Лаконичный приказ, скрепленный подписью, четко резанул по нашим планам:

«Генерал-от-инфантерии Кутузов с корпусом отзывается к столице для принятия командования обороною Санкт-Петербурга…»

Я сразу увидел, как Кутузов сжал губы. Он понимал, чьих рук это дело. За строками приказа торчали длинные пальцы Аракчеева и его тихого сообщника Зубова.

— Что ж, Иван Ильич, — обратился он к другу, — выходит, снова будем оборонять каменные стены, а не поля. Уж который раз, помилуй бог, меня возвертают обратно.

— Вы ведь уже были при обороне столицы, ваше сиятельство, — подсластил пилюлю Голицын.

— Был да сплыл, мил-братец. Опять корпус оставлять Багратиону, а самому возводить камни на Неве-матушке. Повинны в этом все те же министры, поведать о которых нет особой охоты.

— Не вовремя вам сейчас армию покидать, — вставил Резвой.

— Вот и я так разумею. Непотребно мне оставлять солдат. Да что уж супротив государевых олухов сделаешь?

— Чума им на голову… — перекрестился Прохор, подавая хозяину кувшин с квасом.

Отъезд был без пышности, зато с холодком. Барклай, сухо кивнув Кутузову, обронил несколько дежурных слов о «необходимости общего согласия ради спасения Отечества», но в глазах его, при всей выученной невозмутимости, мерцало то же, что и у многих в ту пору: обида, перемешанная с недоверием. Кутузов, впрочем, отвечал с тем своим мягким величием, что разоружало куда опасней противников, и закончил коротким пожеланием «держать удар, ибо время ныне испытывает сердца».

Я, Иван Ильич, денщик Прохор, Голицын и полковник Резвой — двинулись вслед за главнокомандующим, обогнув обозы и спешно сколоченные редуты. Позади, далеко на юго-западе, Платов с Давыдовым уже сходились в своих партизанских хитростях при армии Багратиона, которому судьба отвела теперь роль не столько прикрывающего фланга, сколько живого тарана против французских передовых. В эти дни он стоял на линии между Могилевом и Оршей, стараясь закрыть дорогу к Смоленску, хотя Наполеон еще только подтягивал основные силы.

Выехали. Путь лежал через глухие волостные дороги, где собаки бросались на лошадей, как на давних врагов. Вечерами останавливались то в задымленных постоялых дворах, то в барских усадьбах, чьи хозяева, разменяв страх на гостеприимство, встречали нас хлебом с солью. Кутузов в дороге был молчалив, обдумывая предстоящие планы. Голицын же, пользуясь тем, что генерал не задает лишних вопросов, тихо рассказывал мне о том, какие слухи ходят в столице: мол, Аракчеев с Зубовым не дремлют, плетут сети, а в кулуарах все громче говорят, что «Петербург должен готовиться сам».

На третий день, когда перешли через Ловать и миновали Новгород, стало ясно, что приближаемся к сердцу России. Дорога уже была оживленнее, встречались курьеры, обозы с пушками, чиновники в колясках, дамы в шляпках, спешащие в свои имения, «пока французы не дошли».

Наконец, утром 1 июля, серое небо разорвалось на полосы солнечного света, и шпили столицы блеснули в дымке залива. Петербург встречал нас не приветствием, а тяжелым, вязким ожиданием — город знал, что мы возвращаемся не с победой, а по принуждению. И уже у самого Арсенала нас настиг вестовой от военного министра: «По распоряжению Его Императорского Величества генерал-фельдмаршалу Кутузову надлежит принять меры к обороне северной столицы».

Вот те раз! — отметил я про себя, — а хозяин-то мой уже и фельдмаршал! Скачок витка истории не миновал и этот момент, ведь по реальной хронологии такой высокий титул он должен был получить только после Бородинского сражения. А сейчас у нас на дворе лишь начало июля. Выходит, Кутузова наградили заочно, пока мы все были под Витебском, сталкиваясь мелкими стычками с Наполеоном. Я понял, что козни Аракчеева и Зубова удались, хоть государь и присвоил столь почетное звание. Мы снова в Петербурге, оставив Барклая и всю линию фронта позади. А впереди столица, где война пока шла лишь на бумаге.

— Такие дела, братец Довлатов, — вздыхал Иван Ильич, глядя, как Михаил Илларионович равнодушно принял титул фельдмаршала. Ни почестей, ни фанфар, ни торжественных приемов никаких не было, ведь, по сути, это известие застало нас в дороге, считай, на подъезде к столице. Домочадцы во главе с Екатериной Ильиничной, дети и прислуга с некоторыми верными офицерами — вот и вся радостная встреча, что нас ожидала.

А уже в первые дни июля стало ясно, что тот широкий, почти неторопливый марш-маневр французов, о котором мы еще неделю назад говорили с осторожным облегчением, вдруг превратился в неудержимую скачку. С утра до вечера в штаб приносили все новые донесения, и каждое хуже другого. Наполеон, оторвавшись от Барклая и Багратиона, проскочил Смоленск почти без боя. Того упорного сопротивления, на которое мы рассчитывали, не вышло. Отдельные стычки, артиллерийские залпы на подступах — и вот уже французские передовые части миновали город, спеша напрямик к старой московской дороге. В кулуарах штаба шепотом говорили:

— Он рвется к Бородино, господа!

— А как же Багратион? А Барклай?

— Отстали, увы.

— Напрасно Кутузова отозвали оттуда. Там он был более нужен, нежели здесь.

— Вы правы, корнет…

Бородино. Это слово, еще не обросшее пороховым дымом и кровью, уже звучало, как предвестие.

Платов с Давыдовым, действуя в тылу врага, посылали донесения, в которых сквозило удивление. Обозы французов почти не задерживались на ночлег, войска шли налегке, в безумном стремлении достичь места решающего сражения, оставляя после себя лишь скошенные хлеба и следы костров. А иногда даже и того не было, будто армия, как привидение, скользила по земле, не касаясь ее. Петербург, хоть и был далек от линии фронта, жил так, словно под гул далекой канонады. На улицах шепотом переговаривались о возможной эвакуации архивов, в лавках торговки поспешно пересчитывали выручку, и даже извозчики как-то невольно понижали голос. В Зимнем дворце заседания шли по нескольку раз в день. Люди, выходившие оттуда, говорили негромко и торопились по коридорам, словно и стены могли подслушать.

Михаил Илларионович, едва прибывший в столицу, не позволил себе ни отдыха, ни домашних минут. Утром он принимал доклады и перечитывал донесения, днем осматривал склады и укрепления, вечером работал с картами, раскладывая их на тяжелом дубовом столе. Он и так знал все, что могли сказать линии и штрихи на этих листах, но каждый вечер снова и снова вычерчивал на полях аккуратные пометки. Лицо его при этом было каменным, лишь иногда он чуть шевелил губами, будто спорил сам с собой, да бросал на меня взгляд единственно зрячего глаза. Для меня эти дни стали чередой поручений, встреч на лестницах, разговоров в узких коридорах и долгих часов над чертежами. Казалось, в самом воздухе витал запах сургуча и нагретого масла свечей. Я все еще помнил про наши прожекторы и понимал, что они могут понадобиться скорее, чем мы рассчитывали. Фигурально выражаясь, календарь бежал впереди на полтора месяца относительно реальной истории. И то, что должно было произойти по хронологии в конце августа, свершалось уже сейчас, в начале июля. «Эффект бабочки» по-прежнему был в действии. А чего далеко ходить? — спросил я сам себя мысленно. — Вот тебе пример, дружище Довлатов:

Однажды вечером, возвращаясь из Адмиралтейства, я услышал, как два офицера у решетки Летнего сада негромко переговаривались:

— Говорят, уже к концу недели француз может быть у Бородина…

— Если так, то, храни ее бог, Москва не успеет.

Второй день к петербургским заставам прибывали кареты, коляски, тарантасы, дрожки, брички, в которых ехало в столицу уездное дворянство. Караульные на заставе сначала думали, что это псковские помещики бегут от неприятеля, но все были без жен и детей, без дворни и пожитков. Оказывается, это съезжались на чрезвычайное собрание по поводу организации народного ополчения.

Утром в доме Ильи Андреевича Безбородко на Фонтанке открылось собрание. Кутузов слыхал, что многие дворяне хотят, чтобы он возглавил Петербургское ополчение. Да и сидеть опять без дела в то время, как Наполеон стремительным броском рвется к Москве, было тяжело. После передачи петербургских дел князю Мещерскому, он хотел тотчас выехать туда, во вторую столицу.

— Лучше не езди, Мишенька, пусть решают без тебя всякие там аракчеевы, — советовала Екатерина Ильинична.

— Конечно, поеду, милая Катенька, я ведь не какой-нибудь отставной козы барабанщик. Я ведь еще числюсь на государевой службе! — шутил Михаил Илларионович.

По его просьбе полковник Резвой и капитан Кайсаров отправились первым заходом к Москве. Оба присутствовали на заседаниях и перед отбытием рассказали, что происходило в доме Безбородко.

— Когда приступили к выбору начальника Санкт-Петербургского ополчения, то со всех сторон залы послышались голоса: «Кутузова, Кутузова!» — с долей иронии поделился Резвой. — Пусть они застанут вас за картой в кабинете.

— Так только на гравюрах изображают полководцев, мил мой соколик. Еще пушки по бокам… — усмехнулся Кутузов. — Я просто буду собираться в дорогу вскорости за вами. Грише поручим мои сборы, а Иван Ильич с божьей помощью отпишется государю. Авось даст позволение ехать к Москве. Бонапартий-то идет на нее, родимую матушку.

Через день в Петербурге узнали: московское дворянство тоже избрало Кутузова начальником ополчения.

— Ну, вот, Павел Андреевич, — прощался с Резвым фельдмаршал. — Вишь, мил-друг, как все обернулось? Ты поезжай с Кайсаровым, а я завтреча же оглашу свое отбытие вслед за тобой. Потому как Москва хочет, то не можно ей отказывать. А тут с божьей помощью и сам князь Мещерский справиться.

4 июля в Петербург вернулся император Александр. Вечером полицейские офицеры ходили по домам, приказывали вывесить флаги и устроить иллюминацию. Петербуржцы недоумевали:

— Что случилось?

— Неужто победа? — голосила молочница.

— Дура. Государь-батюшка прибыл из армии.

— А-а-а… — вырывалось разочарованно.

Город расцветился огнями, но от этого ни у кого на душе не сделалось светлее. Положение Петербурга оставалось очень ненадежным. Пруссаки из корпуса маршала Макдональда заняли Митаву, маршал Удино шел из Полоцка на Псков. Все части французов преодолели стремительным броском то расстояние, на которое потребовалось бы пара недель. Я записал этот факт в своем дневнике. Скачок за скачком, альтернативный виток истории продолжал ломать хронологию.

Императорская фамилия предполагала выехать в Казань, когда французы дойдут до Нарвы. Вдовствующая императрица Мария Федоровна очень боялась оставаться в столице: она не любила Наполеона и знала, что ему это известно.

С прибытием Александра на улицах стало меньше красивых карет и колясок, зато много было телег, кибиток, повозок. Иван Ильич сказал, что некоторые московские семьи переехали в Петербург.

И в эти особенно тревожные дни пришла неожиданная и радостная весть. Ее принес как всегда наш юный неунывающий второй адъютант, князь Голицын:

— Ваше сиятельство, генерал Витгенштейн разбил у Клястиц войска маршала Удино и некоторые его части отошли к Полоцку.

— Вот те на! — оторопел хозяин. — Знаменитые генералы отступают, а неизвестный бьет французского маршала! Барклай, Багратион, Беннигсен ничего не могут поделать, а этот, помилуй бог, Витгенштейн побил. Спас Петрополь!

— И тоже не русский, — заметил Иван Ильич, — фамилия-то как произносится: Витгенштейн.

— Не всякая блоха плоха. Не всякий немец враг, мил мой голубчик. А сколько у него войск-то было?

— Двадцать пять тысяч, — у Голицына на все находился ответ. — А Удино бросил супротив тридцать.

— И проиграл. Молодец, этот немец, помилуй бог, молодец!

Петербург повеселел.

В честь победы Витгенштейна 5 июля над Невой прогремел пушечный салют.

А 6-го пришла самая радостная весть: наконец 1-я и 2-я армии соединились в Смоленске.

«Насилу вырвался из ада. Дураки меня выпустили», — писал Багратион Михаилу Илларионовичу.

— Как хотите, батеньки, а соединение наших армий есть первое поражение Бонапартия. Он не смог разбить их по частям.

Но все-таки основные силы шли напролом к Москве по калужской дороге. Французы за пять дней оставили позади себя столько верст, что и за две недели не смогли бы пройти, если бы не рвение Наполеона. А я мысленно добавил себе: и если бы не скачок альтернативной ветки истории.

Горничная Маринка, пользуясь своим особым положением барыниной наперсницы, рассказывала все, что слышала на улице, в лавчонке, в Летнем саду, на набережных:

— Все-все говорят! Разве, говорят, Кутузову питерскими мужланами командовать? Ему лейб-гвардией! Ему всей кавалерией и фантерией и антилерией, всей армией! Чего он здеся, бедненькой, сидит? А давеча у Нового арсенала мужики судили, аки лучше Михайлы Ларивоныча полководца нет! Он во как побил турка! Разрази меня Параскева Пятница! Да вот и гагаринская Нюшка слыхала. Судачат, хошь у Кутузова и один глаз, да видит он дальнее, чем все твоя немчура.

Как по мне, то и тут, так сказать, задним паровозом, в эти дни перед отъездом в Москву, Михаила Илларионовича наконец возвели царским указом в княжеское достоинство с титулом «светлости».

— Твои дела идут в гору, Мишенька, — говорила теперь ему Екатерина Ильинична.

Царь назначил его командовать Нарвским корпусом, всеми сухопутными и морскими силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии.

— Вот видишь, Катенька, чем я не Чичагов? Уже и флотом командую, право слово, — смеялся Кутузов. Потом сразу серьезно. — Однако же, надо и в Московию собираться. Гришенька, голубчик!

— Я здесь.

— Посетим завтра собрание и с божьей волей простимся, оставив князю Мещерскому все дела питербуржские. Направим свои стопы вслед за Резвым.

На том и решили.

На следующее утро Петербург будто стал тише. Даже звон колоколов, казалось, звучал глуше, а на Неве, несмотря на ясный день, стоял тяжелый, неподвижный воздух. Я шел в штаб по мостовой, колеса редких экипажей медленно шуршали по песку, наспех засыпанному после ночного дождя. У ворот встретил Голицын, по-военному хмурый, с заломленной назад шляпой.

— Скорей бы в Москву… — сказал он негромко и замолчал.

В приемной пахло мокрыми шинелями. Несколько офицеров стояли, не говоря ни слова, и только по их лицам можно было понять, что в бумагах, принесенных курьером, нет ничего хорошего.

Вошел Кутузов. Легкая хромота, тяжелый взгляд, и рука, чуть дрожащая, когда он брал пакет с сургучной печатью, сразу говорили о дорожном настроении. Разорвал конверт прямо на ходу, прочел пару строк и вдруг остановился, словно кто-то невидимый преградил ему дорогу.

— Уже у Вязьмы, — сказал он, и в комнате стало так тихо, что я слышал, как трещит свеча в канделябре. — Идут не останавливаясь.

Офицеры зашептались, бросая взгляды на огромную карту, висевшую на стене. Рядом с указкой в руке стоял штабной писарь, передвигая ею флажки разных цветов. Я поймал себя на том, что сжал в кулаке кругляшок с датой «1813», который держал в кармане. В голове сразу выстроилась цепочка: Вязьма… Можайск… и дальше — та самая точка, которую шепотом называли на лестницах: Бородино.

Кутузов медленно перевел взгляд на меня, предпочитая при штабистах называть на «вы»:

— Григорий Николаевич… займитесь прожекторами, голубчик. И другими своими придумками, потому как не можно нам допустить корсиканца к Москве.

Бросил взгляд на князя Мещерского.

— А вы, князюшка, поднимайте петербургское ополчение.

— Всенепременно, ваше высокопревосходительство.

— Будем думать, как теперь спасать не только град Петровский, а и Московию тоже. Всем за оружие, господа!

Эти слова прозвучали не как приказ, а как признание, что время вот-вот выйдет из-под контроля. Он прошелся по залу. Я видел, как застыли в ожидаемых позах генералы. Здесь не было ни Александра, ни Зубова, ни Аракчеева, опасаться было некого. Михаил Илларионович постоял пару секунд и подвел итог совещанию:

— Все военные дела петербуржские оставляю на вас, господа. Князь Мещерский пусть руководит с божьей помощью. И ежели Бонапартий направил свои сапоги по калужской дороге, то мне надобно быть там. Иду на соединение с князем Багратионом, а там, с дозволения государя, и с Барклаем повидаемся. Прощайте, да хранит вас бог, соколики.

Дорога на юг была без остановок. Курьеры сменяли друг друга, мы спали в седле или прямо на полу ямских изб, пока в соседней комнате Кутузов переговаривался с местными начальниками. Ополчение из Воронежа и Нижнего Новгорода должно было идти кратчайшими путями к Можайску, минуя фронтовые дороги, а пять моих прожекторов и артиллерийский обоз следовал под охраной конного полка, без задержек.

Встретились под Гжатском. Полдень был душный, но в воздухе висел сухой запах пороха, очевидно, вчера здесь уже стреляли. Барклай, подтянутый и молчаливый, держал повод коня, будто боялся, что тот сейчас понесет. Багратион, наоборот, горячий, глаза сверкают, руки вечно в движении.

— Господа, — сказал Кутузов, едва слезая с лошади, — отныне мы не три армии, а одна. И командует ею один полководец. Он же с божьей волей и начальник.

Барклай прищурился, будто хотел что-то возразить, но промолчал. Багратион усмехнулся, поправил перевязь на груди.

— По данным разведки, Бонапартий оставил калужскую дорогу с ее магазинными складами и позиция будет у Бородина, — продолжил Кутузов. — Мы займем ее до французов, а укрепим так, что черт ногу сломит. Ополчение встанет на флангах, регулярные полки в центре. И еще… — он повернулся ко мне: — Григорий Николаевич, эти… как их там… прожектора твои диковинные будут ли в готовности к ночи сражения?

— Будут, ваша светлость!

— Вот и ладненько у нас тут свершилось. Вот и чудно. Французов этих, что блох на барбоске, но мы их должны одолеть. Так я разумею, господа? — повернулся к офицером младшего звена.

— Всенепременно, ваша светлость! — гаркнули те вразнобой.

Ветер донес откуда-то далекий пушечный гул. Никто уже не называл это «маршем Наполеона». Все понимали, что теперь он идет прямо к нам.

Мы прибыли к Бородино еще до того, как французские авангарды показались на горизонте. Местность встретила нас пологими холмами, рощицами по краям поля и тихой рекой в низине. Я сразу отметил, что есть удобные рубежи для скрытой батарейной линии, и можно устроить фланговый перекрестный огонь. Подумать только, рассмеялся я горько в душе — из меня уже начинает вырастать настоящий военный стратег, черт возьми! А ведь когда-то был обыкновенным мастером-станочником одного из ведущих заводов страны — еще там, в своем времени. Парадокс, да и только. Я уже владею в теле Довлатова не только чертежами артиллерийских конструкций, а и ориентируюсь на местности как заядлый полководец девятнадцатого века. Во я даю, мать его в душу…

Меж тем Кутузов проехал вдоль будущей позиции, указывая саперам, где рыть рвы, а мне — где расположить новейшие орудия. Лафеты нового образца, что мы собрали еще весной, позволяли развернуть пушку на сорок пять градусов всего за несколько секунд. Офицеры, привыкшие к тяжелым, неповоротливым станинам, смотрели на это как на колдовской фокус.

Иван Ильич велел артиллеристам установить три орудия с ускоренным зарядным механизмом в центре, прикрыв их земляными валами и рогатками. Секрет был прост: заранее подготовленные картузные заряды и особая подача ядра с кормы лафета, давали оглушительный залп. Мы пробовали это еще в учебных стрельбах — темп выстрелов удваивался. На флангах ставили батареи помельче, но с новым приемом навесного огня, когда ядра летели по крутой дуге, падая на головы, а не катясь по земле, как обычно. Это требовало опыта, но и поражало противника, привыкшего к прямой стрельбе.

В одном месте, ближе к командному пункту, Голицын велел канонирам поставить два наших прожектора, просто так, на всякий случай, для ночных тревог. Никто из офицеров уже не удивлялся им. Все успели повидать их в деле и знали, что толк в них есть, но разговор шел об орудиях, которые могли бить и быстро, и также далеко.

К вечеру лагерь ожил, как пчелиный рой. Саперы и ополченцы тянули бревна, клали плетни, таскали корзины с землей. Кутузов держал в руках мою схему, водил по ней пальцем:

— Если это сработает, то у нас, мил-братец, будет не просто бой, а с божьей волей виктория.

Мне стало приятно.

Ночь опустилась быстро. Лагерь, усталый после дня работы, не затих. В воздухе стоял ровный гул голосов, стук молотков, редкий скрип колес. Странно, но мне поверили, что Наполеон ударит именно здесь, в разъездах этих лугов и полей. Сначала прислушался Иван Ильич, потом Резвой, потом сам Михаил Илларионович, убеди затем и остальных полководцев, что его адъютант Довлатов уже не раз предсказывал место удара противника. Спасал многим жизни. Откуда брал столь чудные пророчества? А бес его знает, отвечал хозяин. Говорит, что «сорока на хвосте принесла». И смеялся, давая понять штабу, что сам-то не особенно верит в такие знамения.

— Однако же факт налицо, господа, и сей факт надобно нам признать, — подводил итог моим так сказать «вещим снам».

Тем временем я обошел центральные позиции. Где-то за линией окопов саперы вбивали последние колья для заграждений, на дальних флангах проверяли подвоз боеприпасов. Над кострами вился дым, смешиваясь с запахом свежей земли. Артиллеристы укрывали пушки брезентом, чтоб роса не взяла металл, и спорили вполголоса о том, сколько залпов успеют дать за первую атаку. На лицах читалась усталость, но и азарт был, как у охотников перед облавой. Возле командного пункта Резвой стоял, заложив руки за спину, наблюдая, как мастеровые закрепляют прожектора на поворотных станинах. Заметил меня, улыбнулся краешком губ:

— Все же зря вы думаете, что это «на всякий случай». Я видел, что делалось с мюратовским авангардом в ту ночь у Барклая. Французы потом еще целый час не решались подойти.

— У нас будет не ночь, а день, Павел Андреевич, — сказал я. — Только пусть они попробуют сунуться.

Полковник хмыкнул в шутку, кивнул, и снова уставился в долину, где за полями темнел лес.

К утру Михаил Илларионович намеревался объехать все участки линии. Я знал, что он захочет проверить не только пушки и рвы, но и то, как стоят ополченцы, как держатся командиры рот, кто спит на посту, а кто бодрствует. Для него война была не только маневром на карте, но и проверкой человеческой стойкости, еще с первых боев под Очаковым, где я имел честь видеть его в первый раз. Нет, не я, разумеется, сам, а тот, кто сейчас находился в теле Довлатова. Попаданец, едрит его в душу…

В донесениях, что пришли ночью, говорилось, что французские колонны двигаются без задержек. Еще день-два, и передовые части окажутся у Можайска. Мы были здесь первыми, и это давало нам преимущество.

Я вернулся к палатке, где на столе лежала схема, заляпанная пятнами воска. Рядом виднелся короткий список доработок для батарей в виде зарядников, новых лафетов, систем навесного огня. Все это выглядело сухими чертежами, но в бою должно было стать тем, что сломает привычный порядок сражения, как я надеялся. Не зря ведь колесо истории уже изменило свой ход. Не зря ведь Кутузов уже фельдмаршал, в то время, как Бородино еще не случилось.

Я задул свечу, но долго еще слышал в ночи ровный звон лопат и тихие команды. Где-то вдалеке, за линией леса, ухнул филин. Скоро мы впервые встретим Наполеона на земле, выбранной нами, а не им.

ВШУ-УУХ… — просвистело что-то над ухом.

У меня произошел очередной «сбой программы». Провал памяти. Перезагрузка. Такое уже бывало, когда сознание теряло контроль над телом Довлатова. Даты смещались по календарю моего времени, и организм адъютанта иногда выдавал порцию адреналина, сбивая и дыхание и состояние памяти. Ничего вроде бы страшного, но окажись я в этот момент на поле боя под свист ядер, и мой «ступор» мог быть последним: БАЦ! — и снесло бы полголовы, пока мозги приходили в себя.

А пока мы готовились встретить француза уже на Бородинском поле, в кулуарах Министерства происходило следующее…

В большом кабинете графа Салтыкова, выходившем окнами на Неву, собрались члены комитета. Сегодня здесь решалась судьба русской армии, судьба России. Июльский вечер был теплым и тихим, но окна в кабинете оставались закрытыми, потому как хозяин, семидесятишестилетний граф Салтыков, боялся простуды. Сидел с кислой миной на худом, лисьем лице. Ни люстр, ни свечей не зажигали, хозяин был скуп в этом плане. За столом сидел мрачный, надменный Аракчеев, справа по руку сухощавый, спокойный Лопухин, и слева добродушный красавец Кочубей, как всегда с улыбкой на лице. Остальные министры располагались полукругом за соседним столом.

Комитет выслушал рапорты командующих армиями с разными письмами к государю и Аракчееву: Багратиона, Барклая, Ермолова и других. Письма из армии говорили все о том же: о необходимости единого командования. Их читал монотонным, дьячковским голосом Аракчеев. После этого обсудили, каким требованиям должен отвечать избранник, и решили, что он обязан иметь «известные опыты в военном искусстве, отличные таланты, доверие общее и старшинство».

— Ну что ж, господа, а теперь прошу называть кандидатов, — сказал председатель комитета Салтыков.

Аракчеев тяжело думал, насупив брови. Не любил он такие заседания. Лопухин, сложив пополам лист бумаги, обмахивался им, как веером, и думал только о том, что не худо бы открыть окно. Кочубей загадочно улыбался, легонько постукивая пальцами по столу.

— Ну кого же? Петра Ивановича Багратиона? — спросил Салтыков.

— Да, да, Багратиона! — встрепенулся Аракчеев.

— А не лучше ли Беннигсена? — осторожно предложил кто-то за соседним столом.

— Он же не русский.

— Ах да! Я и забыл!

— Гудовича, — предложил Лопухин.

— Да ведь Гудович мне ровесник. Он стар, — ответил Салтыков. — А как все-таки насчет Багратиона?

— Багратион слишком горяч! — возразили за соседним столом.

— А кого же вы предлагаете?

— Тормасова.

— Молод еще. И опытом и доверием, — отрезал Аракчеев.

Все затихли, думали.

— А если Палена? — прервал молчание Лопухин.

— Так ведь, что он, что Барклай, оба — лифляндцы. Эх, Каменский зря умер! — вздохнул Салтыков.

— Михайлу Ларионовича Кутузова, — раздался неуверенный голос.

— Кутузова? — чуть ли не с ужасом переспросил удивленный Аракчеев. Он хорошо помнил, что император не жалует Кутузова.

— Да, Кутузова!

— О Михайле Ларионовиче мы все позабыли, — улыбнулся Кочубей. — Что ж, Кутузов, это хорошо! Он человек достойный!

— Да, да, вполне достойный! — поддержал Лопухин.

— Его императорское величество не будет доволен, — буркнул Аракчеев, кашляя в кулак.

— Погодите, Алексей Андреевич, однако же государь утвердил Михайлу Ларионовича начальником ополчения! — вспомнил Лопухин.

— То ополчение, а то вся армия! — развел руками Аракчеев.

— Недавно пожаловал титул князя.

— И назначил членом государственного совета, — прибавил Салтыков. — К тому же, фельдмаршал с государевой волей.

— Кутузову много лет, он старый, — уже не так твердо, но все еще пытался возражать Аракчеев.

— Нет, ему годов еще не много. Погодите-ка… — задумался Салтыков.

— Михайло Ларионович родился в сорок пятом, следовательно, ему шестьдесят шесть, — подсказал Кочубей.

— Да, человек в самом соку, — подтвердил Салтыков. — Шестьдесят шесть для главнокомандующего, это пустяки! — Сорокачетырехлетний Кочубей улыбнулся. — Вот кто будет наверняка недоволен нашим выбором, так это Наполеон. Он не может простить Кутузову его победы над турками у Рущука.

— Ну, значит, так и решили, господа? Избираем главнокомандующим всеми нашими армиями фельдмаршала Михайлу Ларионовича Кутузова? — спросил Салтыков, обводя всех глазами.

— Избираем! Избираем! — поддержали все.

— Кутузова знают в народе! Солдаты за него горой, называя батюшкой. Обе столицы выбрали его командующим ополчением, — прибавил Лопухин, глядя на Аракчеева.

— А вы как, Алексей Андреевич? — обратился Салтыков к Аракчееву.

— Ну что ж, выберем Кутузова, — нехотя уступил Аракчеев. Стиснул кулаки, упер глаза в стол. Не мог не вспомнить, при каких обстоятельствах у них были встречи. Ну, недолюбливал он фельдмаршала, чего уж тут не понять.

— А вы знаете, что он самолично уехал к Москве без дозволения государя?

— Знаем, прощались. Взял на себя дух отправиться наперерез Бонапартию, пока мы тут заседаем.

— И где он сейчас тоже знаете?

— Курьер доложил, что выставляет редуты на огромаднейшем поле, — показал на карте писарь указкой. — Вот тута.

— Бородинское поле?

— Так точно, ваша светлость.

Аракчеев подумал, махнул рукой.

— Вот же старик неуемный. Без дозволения, да еще и армию принял. Ладно. Посмотрим, что он нам принесет.

Все облегченно вздохнули. Русские вооруженные силы наконец-то получили единого командующего.

Я очнулся. Вот, едрит его в пень, как все конфузно-то вышло. Перезагрузка и провал памяти вроде прошли для всех незаметно. Как стоял у телеги, так и остался стоять. Может, минута какая, может, пара минут. Хорошо, что Голицын был далеко, а у костра сидели солдаты, давно привыкшие к моим рейдам. Покачнулся, произвел инвентаризацию собственных ощущений, причем, неприятных, надо сказать. Вроде ничего не изменилось. Колесо истории продолжало вращаться в новом витке эволюции. Пошел-ка я посплю, решил сам себе.

Уснул. А когда проснулся, с утра над полем стлался тягучий туман, пряча за белой пеленой дальние перелески и деревни. К утру прибавилось новых палаток: казаки Платова уже ставили коней на привязь, артиллеристы вытаскивали тяжелые лафеты, саперы вбивали колья в свежевырытую землю.

Михаил Илларионович, укрытый халатом, стоял у карты, расстеленной прямо на лафете орудия. Единственный глаз внимательно двигался от линии к линии. Голицын стоял с указкой. Иван Ильич, умывшись, уже ускакал к редутам, а полковник Резвой писал донесение в Петербург. Прохор кипятил воду в тазу, бурча что-то под нос насчет Наполеона:

— Жентельмен с него, аки с меня курица…

Вдруг, прорезав утреннюю гулкость, показался курьер. Осадил лошадь в пене, лицо в пятнах грязи. Подскочил к фельдмаршалу, спешился и, еще не отдышавшись, передал пакет.

— Из Петербурга… — пробормотал за моей спиной Голицын.

Кутузов разорвал сургуч, пробежал строчки, и едва заметно улыбнулся.

Конь курьера был в мыле по колени, глаза, налитые кровью, смотрели безумно, видно, гнали без отдыха. Сам всадник едва держался в седле, но, завидев палатку Кутузова, вытянулся, будто еще на сотню верст хватит.

— От Платова… — прохрипел он, спрыгивая, и подал мне сверток, запечатанный сургучом.

Я передал хозяину. Тот развернул лист и, чуть отодвинув руку от зрячего глаза, прочел вслух, не сдержав улыбки:

'Ваша Светлость!

Французы топчутся, как девка перед венцом, то ли идти, то ли нет. Мы, не дожидаясь их решимости, приласкали обоз с провиантом. Теперь пусть едят, чай, траву с дороги. Кавалерия их, однако, шныряет по оврагам, будто ищет, где у нас спина тонка. Чую, что под вечер попробуют зайти к вам боком, да не с теми конями приехали. Если понадобится, я пришлю им казачьей правды в нужный час.

Ваш верный, Платов'.

— Это он мягко сказал, ваша светлость, — заметил курьер, утирая пот. — На деле, обоз у французов сгорел до последней бочки. И еще он велел передать вам: «Скажите старому лису Барклаю, чтоб хвостом вертел не за спиной, а по правилам».

Кутузов хмыкнул, убрал письмо за пазуху и велел немедленно доставить Давыдову приказ о вылазке на левый фланг.

К вечеру, уже при сумерках, к редутам на Семеновских флешах подошла французская разведка, состоявшая из нескольких десятков всадников с желтыми кистями на шапках. Шли не спеша, будто на прогулке, но когда наши пикеты двинулись им навстречу, те развернулись и дали пару выстрелов. Пули ушли в землю, но сам вызов был ясен.

— Пора им глазки-то протереть, — сказал я Голицыну и велел канонирам подкатить одну из повозок с прожектором ближе к линии.

Когда луч вырвался из щели, ударив прямо в лица передовых всадников, лошади стали на дыбы, один француз вылетел из седла, другой ухватился за гриву. Шум, крики, и через минуту их не было видно за оврагом.

Давыдов, наблюдавший с холма, сплюнул и усмехнулся:

— Чтоб мне так светило в день свадьбы! А по делу скажу вам, господа, штука эта нам пригодится.

Спустя час пришло второе донесение от Платова, уже через гонца-казака:

«Француз подтягивает пушки к центру, но на флангах у них рябь, будто чего-то ждут. Что прикажете делать?»

Кутузов велел укрепить батарею Раевского и добавить два орудия к Семеновским флешам.

Сумерки сгустились, и на горизонте, в дымке, начали проступать темные квадраты. Это шли первые полки Наполеона. Их барабаны били нестройно, но так громко, что казалось, пробьют все перепонки. Поле дышало перед бурей.

В этот час прибыл Багратион со своими частями. Конь, скакун рыжеватой масти, встал на дыбы у краю поля, и сам генерал, в мундире с серебряными эполетами, спрыгнул на землю с видом человека, который привык быть в гуще событий. Его резвость и пыл контрастировали с усталой степенью Барклая, который уже находился здесь, молчаливый и сосредоточенный, словно сам считал каждую драгоценную секунду до боя.

— Кутузов главный, — коротко бросил Багратион, кивая на сидящего за столом в шатре Михаила Илларионовича. — Порядок здесь держать будет он.

Кутузов кивнул, улыбаясь с легкой насмешкой:

— Старость есть дело привычное, мил-мой Петр Иванович, а опыт незаменимый. Главно нам, чтобы все пушки тянули в одну сторону.

Штабной шатер наполнился легкими улыбками офицеров, но напряжение не спало. Фельдмаршал собрал всех старших полководцев для предбоевого совета. Прибыл Дохтуров, Раевский, Барклай, вот-вот ожидали Давыдова с рейда. Платов разносил француза в тылу. Беннигсен, Ермолов и Воронцов отсутствовали, были в войсках. На столе лежала карта с обозначениями батарей, редутов и передвижений французских войск. Я с Голицыным стоял в числе других адъютантов, прибывших со своими хозяевами.

— Донесения Платова подтверждаются, господа военачальники. Главный удар придется по центру, — доложил полковник Резвой.

— Давыдов, мил-братец, твои казаки готовы сдержать попытки обхода с фланга? — для уточнения спросил мой хозяин.

— Готовы и ждут приказа, ваша светлость, — ответил Давыдов с твердостью.

— Поручик Довлатов, м-мм… прожекторы ваши будут первым козырем. Удержать их в тайне необходимо любой ценой.

— Так точно.

— Вторым козырем в сей комбинации надобно выставить ваши новые придумки с орудиями. Сможете? Иван Ильич распорядится.

— Сможем, ваша светлость.

— Вот и ладушки, соколик мой.

Я вытянулся по швам в присутствии высоких чинов, ощущая груз ответственности. Эти мои механизмы могли стать той разницей с реальным миром, которая спасет жизнь многим солдатам.

— Дальше слово за вами, любезный Михаил Богданович, — поклонился он Барклаю. — Мы здесь в одной общей упряжке супротив императора, потому как, полагаю, делить ревность нам непотребно.

Барклай сухо поклонился в ответ, скрывая любезность за неумелой маской зависти. Не мог простить, что власть перешла другому, хотя Кутузов этого никак не показывал.

Совет длился еще с полчаса, потом решили перенести его на следующий вечер, внутрь избы ближайшей деревни. Когда расходились по своим частям, Давыдов предложил пройтись по позициям, чтобы лично проверить готовность артиллерии. Мы встретили солдат, усталых, но с огнем в глазах, и коротко поговорили о доме, о войне, о том, что невыразимо тревожит каждого русского. Тем временем по лагерю бродили слухи о «непобедимом Наполеоне», но старшие офицеры глушили эти разговоры строгими взглядами и призывами к дисциплине.

— Бонапартий-то повернул в такой аллюр, што дух вон выходит.

— Цыц, малый, — осаждал капрал, завидев какого-нибудь капитана.

Но когда тот проходил, юный необстрелянный боец снова затягивал, ища поддержки у бывалых солдат:

— Пошто нас на такое вот поле выстроили, а, дядя? Ты ужо ходил войной турка, так што нам теперича?

— Стрелять, малец. И слухать приказы Кутуза-батюшки.

— Оно-то конечно, как же без нашего Кутуза. А вот подмоги мне, отчего Барклай и тот немец, как его…

— Беннигсен. Пора б ужо знать своих генералов, сынок…

И дальше в том духе. Дослушивать мы не стали, пройдя еще по редутам. Давыдов, извинившись, исчез среди казаков, а Голицын и я уже обсуждали, как Москва может стать следующей мишенью. Мы понимали, что борьба будет не только за поле Бородина, но и за будущее России. Проверяя прожекторы в темноте, я чувствовал холод меди на ладони и видел, как легкий луч пронизывает мрак.

Перед первым светом, когда над горизонтом лишь зарождался бледный просвет, на поле под Бородином уже стояли наготове лучшие головы и руки русской армии. На правом фланге, среди густых лесов и крутых оврагов, Ермолов, насколько я помнил из источников своего времени, человек суровой прямоты и железной воли. Он строил заслон. Взгляд, острый, решительный, не оставлял места сомнениям. Каждый солдат знал, что этот фланг удержится любой ценой. Позади него, словно тихий страж, стоял Дохтуров, спокойный, но несгибаемый в бою. Его умение сохранять хладнокровие и внимание к деталям вдохновляло войска. На левом крыле Барклай-де-Толли, вечно собранный и рассудительный, вел наблюдение за передвижениями неприятеля. Его изворотливый ум был готов немедленно отразить любую попытку обхода. Рядом с ним Багратион, душа фронта, пылкий и бесстрашный, готовый сражаться в первых рядах, не щадя себя ради общего дела. Центр обороны с тяжелой артиллерией держали Воронцов и Раевский, два старых товарища, чей опыт измерялся десятилетиями войн и побед. Их батареи грозно урчали, готовясь выстрелить залпом, способным пробить самые крепкие ряды врага. Между ними стоял Беннигсен, полководец с тонким чутьем петербургской политики, всегда готовый перебросить силы туда, куда укажет царская воля.

Перед рассветом, на другом фланге, где стояли еще два моих «светоча», именно в этот миг прожекторы и там засияли, озарив поле ярким, резким светом, который ослепил французские ряды. Враг растерялся, сбился с ритма, а это всего лишь была первая капля моего замысла. Главная же сила лежала в новых орудиях, над которыми я работал последними ночами. Усиленные стволы с усовершенствованной системой подачи пороха позволяли стрелять быстрее и точнее. Новые затворы, укрепленные легированным металлом, сокращали время перезарядки и уменьшали вероятность заклинивания. Вот, где пригодились навыки мастера-станочника моего двадцатого века, которые я выуживал из памяти. Эти орудия не просто стреляли, а гнали огненный смерч, способный разрывать строй неприятеля и ломать его дух. Пока свет прожекторов отвлекал внимание французов, мои орудия уже наносили удары, меняя ход битвы, приближая викторию.

Что касается авангарда французов, то в этой роли выступал маршал Ней, человек с нервами и, как говаривали в Париже, «скоростью ноги, опережающей мысли». Его войска шныряли взад и вперед, нарушая наши редуты. Ней умел быть лихим охотником, но и умел быстро убегать, если дело казалось ему невыгодным.

Мы, в свою очередь, готовились не столько к большой битве, сколько к первой пробе сил, почти как разминка перед марафоном. Я-то знал из истории, что само сражение еще не должно было наступить, так как календарь в этом измерении обгонял сам себя. «Эффект бабочки» продолжал действовать, об этом говорили хотя бы мои провалы в памяти с перезагрузкой мозга. А Ермолов с Дохтуровым на правом фланге готовы были выстрелить из пушек так, что у французов снесло бы не только шляпы, но и настроения.

С первыми лучами солнца зазвучали первые выстрелы. Поле дышало как перед бурей, и Кутузов, выходя к линии обороны, произнес:

— Ну что, господа-соколики… сегодня и проверим, кто на Руси лишний.

Фраза его прозвучала так буднично, что даже Голицын хмыкнул, словно услышал приглашение на охоту, а не в бой.

Маршал Ней, видимо, решил, что утренний воздух лучше всего прогревается пороховым дымом, и подогнал свой авангард вплотную, как будто хотел взять нас нахрапом. Но тут же получил в ответ залп, который не просто осадил его пыл, а будто бы пригласил пушечным дымом: «Добро пожаловать в Россию, дорогие гости!»

Прожекторы, на сей раз включенные ненадолго из-за восходящего солнца, блеснули не так ярко, но передовые цепи Нея, заслоняя глаза, принялись жмуриться и материться на всех доступных им языках. Один упрямец даже попытался на ощупь развернуть свое орудие, однако в итоге пальнул куда-то в рощу, вспугнув ворон, но никак не наших солдат.

Я ждал момента, испытать в деле свежую батарею с новыми затворами. Первая пристрелка прошла тихо, почти академично, с дымом, ударом, откатом лафета, а потом снова готовая к залпу. Французы, кажется, не поняли, что произошло, пока третий снаряд не раскроил им строевую линию, отчего возникла нешуточная паника.

Голицын, я, Иван Ильич, Кайсаров и полковник Резвой, мы все стояли в группе офицеров на склоне, наблюдая за перемещением первых частей.

БА-ААММ! — грянуло вторым раскатом. Десятки снарядов умчались по глиссаде в стан неприятеля.

— Вот это мне по душе, — одобрительно кашлянул от дыма Давыдов, возникший ниоткуда, бросив взгляд на орудия. — Без лишней болтовни, сразу в дело.

Слева послышался смешок Багратиона, которому явно нравилось смотреть, как чужая атака превращается в толкотню. Кутузов же молчал, у него был вид человека, который еще с вечера знал, чем закончится эта утренняя проба сил. Французский авангард, попав под перекрестный огонь, заерзал на месте. Ней пытался их подтолкнуть вперед, махал шпагой, но толку от этого было мало. Наши новые пушки били быстро, прицельно, а каждое попадание резало вражеский строй, оставляя в нем дыры.

Дохтуров, сдержанный как всегда, бросил в сторону Ермолова:

— Не переусердствуйте, Алексей Петрович. Нам их еще гнать, а не хоронить.

— Я их и гоню, — мрачно ухмыльнулся тот, давая команду зарядить картечью.

Ускакавший Багратион, на левом фланге уже пробовал контратаку, словно хотел проверить, выдержит ли француз нашу «разминку». Его отряды двигались без лишней спешки, но уверенно, под прикрытием легких батарей.

Прожекторы по моему указанию погасили, ведь не к чему тратить заряд, когда уже само солнце встало на нашу сторону. Теперь вся работа была за орудиями и мушкетами. Наблюдая за пристрелкой новых гаубиц, я записывал в блокнот, сколько времени уходит на перезарядку, как ведет себя ствол при перегреве, и что стоит поменять в лафете. Все это было важно, ведь я понимал из истории, что сегодня мы только чиркнули спичкой, а настоящий пожар разгорится позднее.

Наполеон в этот час находился не на передовой, а в своем походном шатре, разложив карты и выслушивая доклады. Какой-то пленный офицер, в первую же стычку попавший к нам в руки, поведал, что император провел ночь за планированием основного удара и теперь намерен был «привести русских в движение», чтобы вытянуть их из удобных позиций. Маршал Ней, вернувшийся от передовых позиций, отчитывался быстро, но с заметной злостью: якобы «колдовской луч» и скорострельная артиллерия подрезали ему крылья. Мюрат, все такой же ослепительно разряженный, ворвался в шатер, заявив, что русские одержимы дьяволом. Даву стоял особняком, молчал, наблюдал, как два других маршала спорят о том, «сколько это продлится» и «когда можно будет ударить всерьез». И будто бы Наполеон сделал пометки на карте, сказав: «Если они хотят тратить силы на игрушки, тем лучше для нас. Но их игрушки мы раздавим».

Все это нам рассказал пленный полковник, присутствовавший тогда при разговоре в шатре. Теперь мы имели в своем арсенале первого французского офицера высшего звена, не считая генералов и маршалов. Не густо, конечно, но и это вроде как вдохновляло, тем более, если учесть, что та сторона еще никого из наших рядов не пленила.

Тем временем до меня дошел гонец с письмом от Люции. Бумага пахла чем-то сладким, едва уловимым, словно она писала, сидя в комнате с засахаренными фиалками.

«Мой друг, сегодня утром мне удалось передать первые листы чертежей. Надеюсь, ты понимаешь, какие именно, и что в них лишнего. Австрийцы пока не задают лишних вопросов, но в их взглядах читается недоверие. Они хотят знать, зачем тебе понадобилось обозначать на планах лишние контуры и столь странные подписи. Ты ведь не обидишься, если я добавлю к этим листам свой комментарий, будто ошибки допущены из-за спешки?»

Дальше шел тонкий намек, то ли предупреждение, то ли игра. Она писала о каком-то «госте из Дрездена», который настаивал на личной встрече. И заканчивала фразой, от которой у меня невольно похолодели пальцы:

«Не забывай, что у любого света есть тень. И светочи твои тоже ее отбрасывают».

Вот черт! Я долго смотрел на эту строчку, словно пытаясь расслышать в ней скрытый голос. Люция никогда не писала просто так: каждое слово у нее было либо иглой, либо ключом. «Гость из Дрездена»… слишком уж аккуратная формулировка, чтобы это был всего лишь какой-то курьер.

Аккуратно свернув письмо, спрятал во внутренний карман мундира. На поле тем временем перестрелка сходила на нет. Французы, видимо, решили, что утренняя разминка для них закончена. Лес перед правым флангом окутался сизым дымом, и лишь изредка сквозь него проглядывали блеск штыков с конскими силуэтами.

— Получили, что хотели, — буркнул Ермолов, вернувшись к штабному шатру, разглядывая поле через бинокль моей разработки. Теперь у каждого командующего был такой же прибор, и им уже перестали удивляться, зная, что адъютант фельдмаршала обладает какими-то странными способностями. Мне, вроде бы, это и льстило, и в то же время тревожило. Разведка австрийцев вкупе с французами, похоже, не дремала, раз за Довлатова была назначена награда.

Кутузов подошел, слегка опираясь на трость.

— Что там? — спросил, кивая на письмо.

— Весточка от нашей венской знакомой, Михайло Ларионыч, — ответил я тихо. — Передача чертежей идет, но есть интересующиеся разведки.

— Значит, пора подмешать туда еще больше пыли в глаза, соколик мой. Только подмешать так, чтоб, если и догадаются, то уже слишком поздно было.

Я мысленно перебирал, что еще можно вложить в эти «черновые листы». Возможно, несколько схем, которые на бумаге выглядят как гениальное новшество, а на деле взорвут ствол от первого выстрела. Хорошо. Учту. Оставлю до завтра.

Пока же в их лагере слышался гул, французы перестраивались. Слухи принесли, что сам Мюрат выехал к передовым, «проверить состояние кавалерии». Зная его, я мог представить, что он едет в золотых эполетах, с перьями, как на парад, будто собирается не в бой, а на бал.

Весь день до самого вечера письмо Люции жгло карман. «Свет отбрасывает тень»… В ее устах это могло значить, что за моими разработками кто-то уже идет по следу. И если этот кто-то не австрийцы, то, возможно, гораздо опаснее.

Я поднял глаза на дымное поле и вдруг заметил вдалеке неподвижную фигуру всадника, который, казалось, смотрел прямо на меня сквозь весь этот чад.

Вот едрит… Выходит, гость из Дрездена уже здесь?

Штабной шатер заменили главной квартирой, которую я нашел в господском доме у деревни Татариновой, владелец которой уехал. Михаил Илларионович занял кабинет хозяина, где еще уцелели стекла, а в маленьком зальце расположились полковники Кайсаров, Резвой и, собственно, я сам. В предбаннике разложил свои пожитки Прохор, в сенях обосновался Голицын. Труднее оказалось с канцелярией. После недолгих уговоров, писари согласились пожить в сарае, который протекал со всех сторон. Иван Ильич занял домик напротив. Что касается войск, то после первой вчерашней стычки с французами, можно сказать пробной, работы было много. Приходилось заботиться не только о шанцевом инструменте, но и о хлебе, о снарядах, о подводах для раненых — ведь готовились к большому сражению. В субботу, в полдень, на большой почтовой дороге за Бородином показалась от Колоцкого монастыря наша кавалерия арьергарда. Шла на рысях, как и полагается.

— Видно, порядком прижал франц дружков сердечных, — говорили солдаты.

— Эти жабоеды вскорости и сюда попрут…

— А ты редуты свои не отдай…

Все приготовились снова увидеть неприятеля, но теперь уже не отдельные вылазки, а настоящую полноценную армию. Слева послышались выстрелы. Егеря, рассыпанные по Колоче, встречали французов у деревень Фомкина, Алексинки, Доронино. Вскоре к ним присоединились и орудия Шевардинского редута. Те оттеснили нашу линию охранения и переправились через Колочу.

Михаил Илларионович диктовал мне диспозицию к бою. Услышав выстрелы, заторопился. Перестрелка разгорелась, принимая все большие размеры.

— Сие потребно писать так, Гриша:

«Не в состоянии будучи находиться во время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность господ главнокомандующих армиями и потому предоставляю им делать соображения действий на поражение неприятеля. Возлагая все упование на помощь всесильного и на храбрость и неустрашимость русских воинов, при счастливом отпоре неприятельских сил дам собственные повеления на преследование его, для чего буду ожидать беспрестанных рапортов о действиях, находясь за 6-м корпусом. При сем случае не излишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден» .

— Написал ли?

— Как есть, Михайло Ларионович.

— Надобно поехать посмотреть!

— Запрягайте коляску! — крикнул в окно Резвой.

— Нет, не коляску, а коня! — нетерпеливо махнул рукой Михаил Илларионович. — Вот же проклятая тучность, соколики! Право слово, и смешно и противно, что все думают, будто я так уж стар. Точно покойный князь Прозоровский. Ведут под руки, помилуй бог, как престарелого владыку-архиерея, а у меня голова ясная и душа молодая.

Ополченцы, рывшие окопы, то и дело оборачивались посмотреть на батюшку-фельдмаршала, восседающего на коне, а солдаты полков, занимавших Семеновский курган, делали свое дело, не обращая внимания на то, что происходит внизу.

Массы французской пехоты двигались на Шевардино. Пороховой дым затягивал сероватым облачком опушку Утицкого леса. Сквозь дым мелькали красные огоньки отдельных выстрелов. К грому пушек, шипению и свисту гранат присоединился непрерывный треск ружейной стрельбы: трак-трак-трак … Казалось, будто кто-то громадный ломает лес, и щепки с визгом и воем взлетают на воздух.

Михаил Илларионович написал записку Багратиону:

«Князь Петр, очень не ввязывайтесь. Берегите людей» !

Через полчаса получили ответ, нацарапанный карандашом:

« Держусь, Михайло Ларионович. Никто, как бог!»

Шевардинский редут уже несколько раз переходил из рук в руки.

Сомнений не оставалось: Наполеон постепенно начинал вводить в бой крупные силы. Но это еще была не вся его армия, а лишь авангардные полки Мюрата, Нея, Даву.

— Ваша светлость, у Горчакова всего одиннадцать тыщ сабель, а у французов в несколько раз больше. Пора отходить, — посоветовал кто-то из штабных.

— Я те отойду, мил-человек! — сразу подобрался мой хозяин. — Я те щас так отойду, што будешь отходить до самой могилы, братец.

Подозвал Кайсарова, велел написать Багратиону приказ свернуть от Шевардина к Семеновской слободе. Небо затянули низкие тучи. Шевардинское зарево пылало зловеще. На лугу горели стога сена. Редут в Шевардине так и не был взят французами. На правом фланге Ермолов с Дохтуровым стояли у батарей, и видел в бинокль, как Ермолов лично проверяет затворы с прицелами, а Дохтуров переговаривается с офицерами. В центре Раевский и Воронцов держали редуты, напоминая крепость в крепости. К ним вела дорога, которую французы пытались отчаянно взять.

Чуть подальше стоял Барклай со своими полками. Они были разными и по духу и по облачению. Одни пестрили знаменами, другие ощетинились штыками со всевозможными вымпелами. Михаил Илларионович, опершись на трость, следил за движением. Ему не нужно было кричать, ведь его присутствие само по себе было приказом.

Французы снова надвинулись. Мюрат с кавалерией, роскошный как парадный портрет, вклинился сбоку. Даву и Нея я видел в бинокль на склоне напротив, там, где мерцали белые и синие мундиры, слышался гул барабанов и ритмичный звон металла.

Иван Ильич подготовил все: батареи с новыми затворами, скорострельные гаубицы, прожекторы с усиленными отражателями, которые теперь могли бить светом не только в лицо врагу, но и через густой дым. Даже легкие переносные «огненные трубы» — предшественники того, что когда-нибудь в моем времени назовут минометами полевого действия, — стояли готовые к работе.

— Начали… — выдохнул я, поднося бинокль к глазам.

Первые ряды французов шли уверенно, барабаны били ритмично, штыки сверкали, как ледяные иглы. Но стоило им приблизиться к линии наших батарей, как Ермолов с той стороны отдал короткий, резкий приказ. В тот же миг артиллерия ожила, выплеснув оглушающий огонь сквозь утренний дым. Казалось, само небо упало на шапки французов. Колонны замерли на секунду, но этого хватило для перезарядки моих новых затворов.

— Огонь! — рявкнул Кайсаров.

Скорострельные орудия взревели, плюнув ядрами и картечью так густо, что пространство перед редутами превратилось в мясорубку. Я видел, как их строй ломался, как офицеры пытались восстановить порядок, крича сквозь грохот. Испепеляющий жар и ядра делали свое дело, каждый шаг вперед оборачивался падением лицом в грязь. Слева Багратион, заметив заминку противника, промчался с кавалерией в облет. Конные гусары выскочили из-за ложбины, налетели сбоку, как тень, и исчезли обратно, оставив после себя десятки поверженных пехотинцев.

Но французы не сдавались, все только начиналось. Главные силы Наполеона еще не вступили, как следует, в бой. Эти первые вылазки носили, скорее, местный характер, чем глобальный. Настоящая бойня сражения была еще впереди. И как бы в подтверждение этому, вдалеке, за дымом, я заметил движение. К линии атаки приближались свежие части под командованием Нея. Это уже была не проба сил, это был полноценный удар, за которым последует новый, а потом и еще, и еще, пока кто-то не падет первым.

Ней ворвался в центр, как бешеный шторм. Части двигались не в плотной колонне, а растянутыми волнами, чтобы избежать прямого огня, — умный ход для того, кто знал, что его ждет впереди. Но мы тоже не собирались играть по правилам прошлого века. Раевский, стоя у орудий, выглядел как статуя из гранита, которой природа зачем-то подарила голос:

— Михаил Богданович, ваше сиятельство, — начал фельдмаршал, опершись на трость, обращаясь к Барклаю, — разведчики доложили какую диспозицию? Есть ли у французов слабые места?

Командующий корпусом взглянул на карту:

Фуух… пронесло. Обморока с потерей сознания не было. Что-то часто стали у меня проявляться такие симптомы. Тело Довлатова стареет? Или подобные метаморфозы с организмом являются побочным эффектом, когда сознание внедряется в чужую сущность? Ладно, придется разбираться потом.

Между тем, пока происходил сбой моего сознания, ночь опустилась на лагерь. Костры дымили в низком тумане, солдаты дремали, лишь редкие часовые мерно прохаживались вдоль брустверов. Подошел Иван Ильич с кожаной сумкой, той самой, куда мы спрятали часть чертежей. Настоящие листы с ключевыми деталями лежали глубже, обмотанные промасленной тканью. Поверх них лежала пачка «ложных» схем, аккуратно расчерченных, но бесполезных для того, кто захочет повторить наши устройства.

— Готов? — спросил он тихо, не будя солдат.

— Пойдем, Иван Ильич, что ж тут поделаешь…

Путь к условленному месту был не прямой. Нам пришлось обходить обозы, задерживаться в тени фур, пока мимо не пройдут патрули, а то и вовсе скрываться в деревьях от возможных лазутчиков.

— Не нравится мне это, — тихо сказал Иван Ильич. — Здесь, в лагере, у Аракчеева руки длиннее, чем в Петербурге.

— Потому и идем ночью, — ответил я. — Платов знает, кого послать. А чужой в темноте не отличит своего от своего.

Вышли к небольшому оврагу за лагерем. Там, под нависающими ветвями, мерцал слабый огонек фонаря. Я присмотрелся: силуэт в бурке, с низко натянутым капюшоном, вроде казак. Когда мы подошли ближе, он кивнул:

— От атамана Платова я, стало быть, господа.

Иван Ильич передал сумку. Тот не стал проверять, просто перекинул ремень через плечо. В этот миг где-то справа раздался хруст ветки. Мы замерли.

— Свой? — рыкнул казак в темноту.

В ответ тишина. Потом шаги, быстрые, уходящие. Я уже собрался бежать наперерез, но казак удержал меня за локоть.

Первое испытание примитивных «минобросателей», как назвал их Голицын, провели на закате. Миномет, закрепленный на пологом склоне, глухо бухнул, и снаряд, пролетев дугой, ушел за гребень. Там, через мгновение, раздался сухой, колкий взрыв, над французскими биваками взметнулся сноп земли с клубами дыма.

— Ох, дьявол меня раздери, — протянул Иван Ильич, — вот это они запомнят, канальи.

Ночью на дальнем фланге завязалась стычка. Французы пытались выбить передовой пост. Минометы мы задействовали только один раз, просто чтобы «поздороваться». Эффект оказался не столько военный, сколько моральный, так как утром лазутчики донесли, что в стане неприятеля ходят слухи о «русских чертовых трубах», что бьют сильнее грома.

Кутузов, выслушав мои пояснения, потер подбородок:

На рассвете выехали к выбранной нами узкой излучине реки неподалеку от старого тракта, который вел на Калугу. Земля была изрезана оврагами и невысокими холмами, а по обе стороны дороги тянулся молодой дубняк. Место само просилось стать ловушкой, так как с высот можно было бить и картечью, и ядрами, а овраги скрывали подходы для засадных отрядов. Пока солдаты рубили просеки для орудий, я с десятком мастеровых возился с прожекторами. Отполированные линзы укладывали в деревянные рамы, обитые медными полосами. Отражатели я подгонял лично, иногда ругаясь сквозь зубы, когда очередная гайка заедала в резьбе.

— Вашбродие, а это правда глаза жжет? — спросил один из канониров, осторожно заглядывая в латунное горло прожектора.

Штаб переехал в неказистую деревушку. Вечер выдалась тихий, почти спокойный. С фронта не доносилось ни грома орудий, ни суеты атакующих цепей. Казалось, и мы, и французы взяли передышку, чтобы перевести дух. По всем частям послали вестовых от Кутузова, объявить срочный сбор командиров в Филях. Слово «Фили» в устах курьеров звучало как пароль.

Первым к главнокомандующему явился аккуратный по времени Барклай де Толли. На нем была теплая шинель, приехал не верхом на коне, а в коляске, потому что лихорадка, схватившая его сразу после Бородина, еще не отпускала. Почти одновременно с ним прикатили Дохтуров и Остерман-Толстой. Маленькая изба, в которой собрались главные военные умы России, казалась тесной даже для одного Кутузова, а уж когда туда втиснулись Беннигсен, Милорадович, Ермолов и прочие, воздух стал густым от дыхания. Кутузов сидел у стола, усталый, но собранный, и медленно поглаживал рукой карту, словно проверяя на ощупь рельеф страны. Левый глаз, прикрытый веком, казался спящим, но правый смотрел на нас цепко, с тем прищуром, от которого подчиненные понимали, что старик еще может видеть каждого, будто насквозь.

— Господа, — начал он, — враг пятится, но не бежит. Даву, Нея, Мюрата мы за один удар не уничтожим. Но ежели сумеем обойти их с фланга и перерезать дорогу на Смоленск, то у нас будет шанс закончить кампанию до зимы.

Я уловил, как Барклай чуть заметно дернул плечом, а Беннигсен уже расправил губы для возражения. В воздухе сгущалась старая вражда и свежая ревность за славу.

— Есть еще одно обстоятельство, — продолжил Кутузов, бросив взгляд в мою сторону. — Наши артиллеристы имеют такие возможности, что Бонапартию и не снились, право слово. Я намерен использовать их там, где француз меньше всего их ожидает.

Беннигсен с недоумением покосился на меня, а Милорадович, напротив, ухмыльнулся так, что стало ясно: он уже в курсе.

— Вопрос в том, — фельдмаршал обвел всех взглядом, — кто поведет этот удар и кто прикроет тыл?

В это время во двор прискакал Коновницын. Спешился у избы.

— Как же это наш Петя расстался со своим колпаком? — шутили офицеры, глядя на парадно одетого Коновницына. Простецкий Коновницын при всяком удобном случае любил ходить без мундира и обязательно в колпаке.

С дрожек слез, улыбаясь офицерам, толстый, добродушный Багговут. На прекрасном вороном жеребце лихо примчался Уваров. Двор наполнялся экипажами, верховыми лошадьми и вестовыми.

— А Раевский не приезжал? — спросил Кутузов, бросая взгляд на входящих.

— Не видно, ваша светлость.

— Раевский на передовой.

— Платов и Давыдов тоже.

— И Резвой по пяткам бьет Понятовского.

Главнокомандующий, явно нервничая, стал ходить из угла в угол. Во дворе шептались вестовые с посыльными:

— Недоволен старик!

— Будешь недоволен!

— Семеро одного не ждут…

— А тут не семеро, а все десятеро ждут.

— Да нас вон еще сколько!

— Ну и Беннигсен, я вам доложу, господа. Та еще скотина!

— Ты разве не знал? Сунул рыло в помойку, как та свинья у хозяйки.

— Надобно признать, господа, не приобвык он еще при нашем-то командующем. Все сам норовить приказы давать.

Из дома выбежал Голицын.

— Сашенька, куда? — закричали ему товарищи, когда Голицын выводил со двора своего коня.

— За князем.

— За Багратионом, что ли?

— За ним, родимым, а то как же совет без князя?

— Ну, гони-гони, благослови его бог!

В избе, всегда чем-то недовольный Прохор зажег свечи, ругаясь в усы. Мне было видно, как трясется в ознобе лысина бедного Барклая. Дохтуров, Остерман и Ермолов склонились над картой, что-то обсуждали, обращаясь к Кутузову, который стоял тут же. Коновницын, заядлый курильщик, вышел на крыльцо выкурить трубочку. За ним вылез из-за стола курчавый Уваров. Он был неплохой рубака, но тактика и стратегия вгоняли его в сон.

Ждать во дворе стало неуютно. Прошел час, прошло два. Наконец послышался дробный топот копыт. Примчался назад Голицын.

— Сашенька, Саша! — кричали товарищи. — Где нашел Петра Иваныча?

— Едет! — придерживая коня, ответил юный князь и, соскочив с седла, побежал докладывать. Михаил Илларионович сел в красном углу за стол.

Ворвался Петр Иванович, весь в пыли, с веселым азартом:

— Простите, ваше сиятельство, прошу простить, господа! Уже поворачивал коня, когда Голицын передал приказ явиться. Почти настиг мюратовский авангард, но теперь там без меня работенка найдется.

— Рубка будет нешуточной? — спросил кто-то.

— Еще какой! Давыдов слева, Платов справа, Резвой в центре. Мои гусары в самую гущу. Мюрат с Понятовским сверкают пятками.

— Браво, голубчик, так им и надобно, тараканам запечным! — хлопнул в ладоши Михаил Илларионович.

Я вел запись, макая перо в чернила. Уже трех часов длился совет, когда послышался лошадиный топот, и к дому прискакали два всадника. Это был Раевский с ординарцем.

— Николай Николаевич!

— Опоздал!..

Раевский подошел к столу и сел с краю, возле Кутузова. Поговорили еще полчаса, потом, все, оставшиеся во дворе, увидели, как главнокомандующий, опираясь о столешницу, встал, что-то коротко сказал и даже хлопнул ладонью по столу, как припечатал. Генералы поднялись со своих мест, расходясь, кто в часть, кто к обозу, кто к авангарду. В толпе офицеров во дворе послышались перешептывания:

— Кончилось?

— Кончилось!

— Что-то решили?

— Сказывали, будто Барклай чуть душу не отдал в лихорадке. Видали, как коляска помчалась к лекарю?

Следом на крыльцо выскочил Беннигсен. Он так торопился, что на ходу набрасывал шинель.

— Спешит. Видно, недоволен!

— Не по его вышло!

— Не по барину говядина! — шептались офицеры.

Один за другим разъезжались генералы. Все были как-то сдержанно молчаливы. А в избе Михаил Илларионович остался сидеть над картой, подперев обеими руками седую голову. Я почтительно стоял за спиной. Иван Ильич сворачивал чертежи.

— Неужели настоящего боя так и не будет, Иван Ильич, мил мой друг?

В это время Кайсаров спустился с крыльца. Офицеры окружили его плотным кольцом.

— Ну что? Каков план? — спросили сразу несколько человек.

— Решено нагонять антихриста! — ответил тот, с удовольствием затягиваясь табаком. — Барклай убедительно говорил, что наша армия понесла большие потери при Бородине, что мы будем разбиты, что надо отступать. Предложил встать правым крылом к деревне Воробьевой, а левым — к Калужской дороге, где эта деревня, забыл ее название, тоже вроде какая-то птичья… Затем встал Ермолов. Вот он за сражение, господа! Но не завтра, не на недели, а будущим месяцем. Светлейший, услыхав это, даже поморщился: «Вы, Алексей Петрович, говорите так потому, что не на вас лежит ответственность…»

— Не выдержал старик!

— Ермолов Кутузова не любит. Только делает вид, что хорош с ним, — вставили сбоку.

— А затем вступил в разговор Беннигсен. Предлагал оставить один корпус на Можайской дороге, — продолжал рассказывать Кайсаров, — а все остальные войска перевести на левое крыло.

— Еще бы! Ха! — послышалось в гуще. — Беннигсен столько делал пакостей! Вспомните, как он науськивал на Барклая всех этих подленьких вольцогенов!

— Старая хлеб-соль не забывается!

— Постойте, господа, довольно вам! Пусть полковник Кайсаров продолжает!

— А наш фельдмаршал напомнил Беннигсену: «Ты же сам тогда за такие действия был жестоко бит Бонапартием, голубчик!»

— Ловко он его…

— Ларионыч как пчела, в нем и мед и жало все вместе!

— Поделом Беннигсену!

— А что говорил Раевский?

— Раевский был за преследование.

— А Дохтуров?

— Тоже.

— А Уваров, Милорадович?

— Да все, кроме Беннигсена, Багговута и Барклая.

— Одни «Б» в фамилиях.

— Скажешь тоже. А Багратион?

— Так он же с передовой только. Конечно «за»!

Выйдя на улицу, я вдохнул холодный вечерний воздух и услышал эту беседу. Все окружили меня, но я вежливо кивнул на Кайсарова:

— Все правда. Добавить мне нечего.

Когда офицеры стали разъезжаться, я в раздумьях вышел за околицу. Вдалеке, за деревьями, мерцали огни французских костров. Где-то там решался их завтрашний путь, а здесь, в этой маленькой избе, мы только что наметили их преследование. Москва спасена и отбита. Император не занял ее, и она не сгорит в этом моем витке эволюции. А почему, товарищ Довлатов? А потому, братец мой, как сказал бы Иван Ильич, что ты в теле адъютанта стал применять военную технологию двадцатого века — чего, собственно, ты и хотел. Поздравляю, мастер-станочник, едрит тебя в душу! Хоть какой-то, но вклад! А как поведет себя эволюция дальше — хрен его знает, да?

Вернувшись из Филей, я не стал терять ни часа. Лагерь гудел, как улей перед грозой. Артиллеристы тянули лафеты, чистили стволы, смазывали оси. На дальнем краю поля, у кромки рощи, плотники под присмотром моего помощника строгали ящики для гремучих петард. Слухи о том, что французы оставили замысел на Москву, но не собираются сдаваться, расползались быстрее гонцов. Кто-то говорил, что Наполеон намерен закрепиться в Смоленске, что он спешит к границе.

— Вашбродие, — обратился ко мне старший фейерверкер, — порох по мерке развешан, фитили подрезаны. Как и говорили: три секунды на ближний выстрел, а пять будет на дальний.

— Хорошо. И смотри, чтобы ни одна бочка не стояла без накрытия. Влага, это наш первый враг.

К вечеру прискакал Давыдов. Весь в пыли, с сияющими глазами, прямо с дороги спрыгнул с коня.

Пушки грохнули так, что воздух задрожал, а болотная жижа под ногами пошла кругами, распугав лягушек. Первый залп развалил настил моста, бревна разлетелись, унося в черную воду крики французских саперов. Над рекой поднялся пар, смешанный с дымом, и на миг все заслонила густая, как кисель, завеса.

— Заряжай картечью! — крикнул Иван Ильич, перекрывая гул. — Пехоту встречаем вплотную!

Казаки Платова, как черные тени, вынырнули из прибрежных кустов, ударили в бок по тем, кто еще не успел взобраться на мост. Лязг сабель, хрип, треск ломаемых прикладов, вся эта мясорубка смешалась в короткой, бешеной схватке. С французской стороны ударили в ответ, огненное ядро пронеслось над моей головой и врезалось в мокрую землю, обдав липкой грязью. По лицам наших солдат скользнула усталая, злая улыбка:

— Преизрядно мы им врезали, братцы!

— А то! Скоро этот парижский антихрист будет у нас пардону испрашивать…

С каждым выстрелом французы все теснее жались к обломкам моста, не решаясь броситься в ледяную воду. Те, кто все-таки прыгал, тонули под тяжестью ран и оружия, лишь изредка вырывался хриплый крик, заглушаемый плеском и гулом картечи. Я глянул в бинокль. Слева, в прибрежных кустах, гренадеры Дохтурова рванули вперед, отрезая путь тем, кто пытался уйти в обход. Лошади фыркали паром, копыта вязли в глине, но это не мешало им нагонять врага, и в считанные минуты все пространство между деревней и рекой превратилось в клубящуюся кашу дыма, грязи и криков.

— Подтянуть вторую батарею! — раздался голос Ивана Ильича. — Давить, пока не отошли!

Милорадович выслал свежие роты, и они, словно волна, накрыли израненный французский строй. Пули, шипя, вонзались в мокрые щиты телег, которыми враг пытался прикрыться. А то, что еще утром было арьергардом, к ночи стало горсткой изможденных людей, жмущихся друг к другу спиной к холодной воде. Ветер разогнал дым, и на миг все поле перед нами стало видно как на ладони. Французский барабанщик, мальчишка лет семнадцати, все еще бил в свой барабан, когда очередной ядро с диким воем моих петард снесло ему полголовы. Давыдов, щурясь, глянул на него и тихо сказал:

— Упрямые черти… даже под картечью плясать готовы.

Огни за рекой вспыхнули ярче, сквозь дым было видно, как тянутся к воде ещё две колонны французской пехоты. Эти шли уже без барабанов, только тихий скрип сапог и редкие команды офицеров прорывались сквозь общий гул.

— Подкрепление, — мрачно бросил подскакавший на коне Милорадович. — Значит, будут мост штурмовать.

Полковник Резвой махнул фейерверкеру:

— Новые заряды в стволы, картечь бить в упор!

На наших позициях зашуршали шомпола, загрохотали колеса лафетов. Казаки Платова, не дожидаясь команды, перебежали к заболоченной отмели, чтобы встречать тех, кто рискнет переплыть.

БА-ААМ! БА-ААМ! — сразу два залпа рванул ночную тьму, и картечный град, визжа, полоснул по воде. Передние шеренги от воя моих серен пришли в неописуемую панику. Там смешались крики и ругань, кто-то упал, утянув за собой соседей, кто-то захлебывался, кого-то топтала испуганная лошадь, кто-то проклинал своего императора. Упрямо пригибаясь, остальные бросали в воду бревна и обломки настила, пытаясь наспех навести переправу.

— На левый фланг! — крикнул Давыдов, перехватывая саблю. — Там полезут!

Пушки моих образцов ударили туда почти одновременно. Батарея Раевского разнесла свежую секцию, а казаки ворвались прямо в воду, рубя направо — налево саперов, которые по колено в ледяной жиже пытались держать опоры моста. Лошади бились копытами о доски, брызги летели выше человеческого роста. Враг ответил залпом, пули свистнули над головой, и я почувствовал, как одна полоснула по лацкану, оставив горячую, как ожог, царапину. Эх, была бы рядом Люция, она бы перевязала, — мелькнуло у меня с опозданием.

В конечном счете мы не дали им закрепиться на той стороне. Очередной выстрел с пригорка отправил в воду целую связку их людей, и течение понесло тела вниз, к болотным кочкам. Дым снова лег над рекой, и только по редким вспышкам было видно, что бой не затихал, а напротив, французы, как раненый зверь, рвались все вперед и вперед, ведь они понимали, что за этим мостом их последняя дорога домой.

В тот момент, когда дым от картечных залпов стелился по воде, я крикнул Ивану Ильичу:

— Пора!

На пригорке за батареей стояли мои новые гладкоствольные минометы, на низких станках, с примитивными рамами для скорой наводки. Зарядами были не ядра и не гранаты, а те самые шумовые петарды, которые мы испытали еще в лагере под Смоленском. Толстостенные железные банки с порохом и битым камнем были начинены так, чтобы рвать воздух и уши, разнося все по щепкам.

— Пошлем им русскую музыку, чума их забери! — крикнул наводчик.

Первый миномет бухнул глухо, и через пару секунд над французской колонной на том берегу разорвалась петарда. Вспышка была ослепительной как молния, а сразу за ней оглушительный грохот. Второй, третий выстрел пошли следом, и скоро по воде катился такой гул, что даже наши лошади начали бить копытами от испуга. У французов началась настоящая паника. Те, кто еще пытался чинить мост, бросили бревна и ринулись врассыпную, натыкаясь друг на друга в клубах дыма. Некоторые, прикрывая уши, падали в грязь, а другой барабанщик, что бил свой ритм, опрокинулся назад, так больше и не поднявшись.

— Вот тебе и петарды! — с довольным смешком крикнул Давыдов, подгоняя казаков в атаку.

Мы дали им еще пару залпов, шумовые заряды рвались то над головами, то прямо в воде, поднимая столбы брызг и грохот, от которого гулко отзывались бревна моста. Под прикрытием этого шума наши пехотинцы пошли вперед, заняли прибрежные насыпи и уже стреляли почти в упор. Французское подкрепление так и не смогло перейти переправу. Оглушенные, сбитые с толку, они начали отходить в лес, оставляя мост и берег за нами. Ни Даву, ни Ней, ни Мюрат не успели подкатить свои главные силы. А мои минометы показали, что им тут как раз место, в этом их девятнадцатом веке.

Когда грохот последних залпов стих, только тяжелое дыхание людей и фырканье коней нарушали тишину. Над рекой висел сизый дым, а на воде тихо покачивались обломки досок и черные пятна от гарей. Казаки Платова уже обшаривали тела у берега, вытаскивая из карманов документы с какими-то мелкими трофеями.

— Вот, вашбродие, гляньте, — подошел урядник, держа в руках кожаный планшет с промокшей крышкой. — С французского офицера сняли.

Внутри, помимо промокших писем, оказалась большая сложенная карта. Развернул ее на темном настиле моста, сразу заметив линии дорог, пометки на переправах с жирной красной чертой в стороне от основного пути отступления. Рядом несколько крестов и надпись по-французски, которую я сумел разобрать: «Réserve — interdit»

— «Запас — запрещено»? — спросил у Давыдова.

— Ага. Смотри-ка, — пробормотал тот, склонившись рядом. — Это ж к северу от Вильно… туда у них и нога не ступала, а пометили, как резервные склады.

Показали карту Милорадовичу. Тот, нахмурившись, передал Кутузову. Хозяин долго смотрел, щурясь, потом усмехнулся краем губ:

— Значит, там что-то есть, голубчики. И надобно узнать нам с божьим провидением, что же они там схоронили? Гриша, мил-братец, поедешь с ревизией.

На том и решили. Я с отрядом казаков и несколькими офицерами Милорадовича двинемся к тому загадочному месту, пока осень и бездорожье не сделали дорогу непроходимой.

К вечеру, во время сборов, прибыл курьер из Петербурга с запечатанным пакетом на мое имя. Сунув за пазуху, я решил открыть его утром, но уже по тяжелой, военной печати понял, что из столицы пришли вести, которые могут оторвать меня от фронта.

Потом была ночь. Ветер с реки пробирал до костей, костры чадили сырым хворостом, и даже овчинный тулуп не спасал от пронизывающей влаги: осень-то уже наступала в моем витке эволюции. Календарь показывал последние числа августа, когда в реальной истории Наполеон только еще двигался вперед, а здесь он уже отступал. «Эффект бабочки» продолжал набирать обороты.

На рассвете я, наконец, разломил сургуч на письме. Несколько строк, выведенных аккуратным чиновничьим почерком, требовали моего скорейшего прибытия в Петербург «для доклада об артиллерийских усовершенствованиях». Ни подписи Аракчеева, ни хоть какой-то ссылки на военное ведомство, только герб Кабинета министров, и, собственно, все.

Это, товарищ Довлатов, пахнет не наградой, а ловушкой, но решил пока помолчать, ведь впереди было задание, от которого зависело куда больше, чем моя личная безопасность. И уже через час мы шли северо-западом, оставив мост с переправой в руках Милорадовича. Ветер крепчал, листья под ногами шуршали, а небо тянуло на себя все больше туч. Казаки Платова шли впереди растянутой цепью, высматривая следы, слушая отзвуки леса. Первое селение нашли опустевшим. Двери настежь, лавки в домах пустые, на столах только обглоданные кости да кружки, упавшие под скамьи. На улице валялся сломанный французский барабан, рядом виднелись следы сапог, уходящие в сторону брошенных полей.

— Недавно были туточки, — буркнул один из казаков, наклоняясь над отпечатком подошвы. — День, не больше, как на духу.

Дальше дорога вела в холмы, и там уже появились первые признаки, что мы идем верно. На обочинах валялись пустые обломки телег, брезентовые обрывки с французскими клеймами, а на одном пригорке казаки обнаружили два полусгнивших ящика с каменной солью. Под вечер, когда солнце уже провалилось за лес, дозорный вернулся с вестью:

— Впереди, в низине, какой-то лагерь, вашбродие, — но странный ей богу. Ни костров, ни караулов, только земляной вал. И пусто как в голове у нашего кашевара.

Казак, видимо, был из шутливых. Спустились втихую, и уже издалека я понял: этот «лагерь» вовсе не брошен. Из-за вала торчали мачты с канатами, а навесы, под которыми копошились люди в серых куртках, были прикрыты. Значит, слово «запас» на карте было еще мягким намеком, ведь то, что мы увидели, явно скрывали от посторонних глаз.

Мы затаились. Сквозь сумерки различались фигуры каких-то мастеров, без строя, без оружия, с тюками, бочками и ящиками, которые аккуратно укладывали под навесы. Между ними сновали двое в офицерских плащах, что-то проверяли в бумагах и постоянно глядели на дорогу в нашу сторону, словно ждали прибытия кого-то важного.

— Не иначе склад, вашбродие? — шепнул тот казак, что любил пошутить. — Ну, и зачем им тут, в глуши, этот вал с кольями? От медведей?

Я хотел было ответить, но заметил в дальнем углу лагеря нечто странное. На деревянной платформе стояла громоздкая конструкция, наполовину обтянутая парусиной, с металлическими ободами. Слишком сложная, чтобы быть просто частью лафета.

— Видишь? — тихо сказал я шутнику. — Это не склад. Это мастерская.

Казаки переглянулись:

— Надобно брать языка, господин поручик. И быстро. Иначе завтра тут полк целый будет.

— Хорошо. Будем брать.

Решили действовать ночью, пока серые куртки разойдутся по своим землянкам. Двое казаков поползли ближе, разведать, где караул, а мы с шутником обошли лагерь с восточной стороны, где вал был ниже, протянувшись к оврагу. С каждой минутой становилось темнее.

— Слишком туточки тихо, — прошептал шутливый казак. — Как перед засадой. Вот у нас на Азове сказывали…

Договорить не успел, как из-за вала донесся резкий металлический лязг с непонятным гулом, будто кто-то заводил огромный механизм. Потом стихло. До самой опушки шли бесшумно, лишь сухие ветки под сапогами едва потрескивали. На краю просеки маячил скучающий часовой. Я дал знак. Двое казаков обошли его слева, мы справа. Резкий толчок, глухой удар приклада, и вот уже пленник, ошеломленный, лежит в траве. Заломили руки, стянули ремнем и, не теряя времени, увели вглубь леска. Парень оказался знающий и осмотрительный. Долго молчал, но стоило мне достать из-за пояса нож и задумчиво повертеть его, словно прикидывая, где именно ткнуть, как тот сразу признался. Переводил один из казаков.

— Сказывает, что недалече, за перелеском, в бывших амбарах устроены мастерские. Не просто кузни, вашбродие, а места, где собирают новые пушки.

Все ясно, мелькнуло у меня. По моим чертежам, пусть и слегка искаженным, но все ж близким к подлинным. Те самые лазутчики поработали… И вдобавок он проговорился про целую цепь продуктовых магазинов со складами, что тянутся от нынешней линии прямо до Вильно.

— Сказывает, что зерно там есть, мясо, соль, да еще и энти, как их там… хранцузские бисквиты, чтоли-ца…

Обратно шли быстрее, так как уже знали, откуда ждать неприятеля. Когда вошли в лагерь, Михаил Илларионович сидел над картами, в глубокой тени походного шатра в узком кругу офицеров. Выслушав меня, слегка прикрыл глаз, и в уголках губ мелькнуло одобрение.

— Так, стало быть, орудия по твоей мысли… и запасы на полдороги до Вильно. Это, милостивый государь, не пробный наскок. Это, мил мой Гришенька, настоящий что ни на есть поход.

Поднялся, подошел к карте, ткнул пальцем в один из кружков, бросив через плечо офицерам:

— Здесь ударим, голубчики. Но так, чтоб никто не успел понять, откуда. Мастерские уничтожить, складские обозы перехватить и переправить к нам. А про то, что мы знаем, что на уме Бонапартия, пусть этот запечный таракан узнает в самый последний момент.

Послал вестовых:

— Батюшек полководцев ко мне. Милорадович и Дохтуров с Багратионом на позициях, Платов Уваровым гоняют Мюрата, а вот Беннигсен с Барклаем и Ермоловым как раз будут кстати. Давыдова-соколика позовите, он нашему Григорию Николаевичу в подмогу сгодится, — подмигнул мне одним глазом.

Голицын собирал разведданные всю ночь, перебирая маршруты, проверяя караулы и склады, куда могли сбежать мастера с чертежами. Налет должен был быть быстрым, точным, без шума, и с каким-то эффектом устрашения, что ли… Пусть минометы с шумовыми петардами создадут иллюзию сильного наступления. Ранним утром двинулись на точку, разделившись на две группы: Давыдов с небольшой командой обойдет мастерские с тыла, чтобы перекрыть пути отхода, а я с Голицыным займусь основным входом. Когда подошли к мастерским, Давыдов дал знак, и мои минометы разнесли воздух оглушительным грохотом. Караульные, испугавшись непривычной жуткой сирены, бросились врассыпную. Столы ломились от чертежей, свежих макетов, новых деталей орудий, иными словами здесь было почти все, что когда-то своровали лазутчики.

Выходя, я заметил тревожный блеск на горизонте. К мастерской подходила группа подкрепления, но команда Давыдова успела вовремя создать заслон. Короткая стычка с применением шумовых петард, и солдаты Даву позорно бежали.

Теперь встал вопрос, как донести добычу до Кутузова, не попав в засаду, и как использовать эти чертежи так, чтобы наши противники поверили в ложный след?

Хорошо. Двинулись к Павловскому мосту, обходя дороги, где могли встретиться патрули. На рассвете достигли нашего штаба. Михаил Илларионович осмотрев найденный груз, резко повернулся к карте:

— Если это сработает, Гриша, то мы сможем догнать их еще до зимы. А если нет, то придется рисковать всем.

Разложил перед собой чертежи, внимательно изучая каждую линию, каждое изменение, которое я внес.

— Интересненько, право слово, голубчик. Эти мастерские… они почти полностью повторяют твои конструкции. Если мы позволим им работать, то Бонапартий, холера его забери, получит преимущество. А этого никак не можно допустить.

Отпустив нас отдыхать после разведки, фельдмаршал приказал разделить силы на три направления. Первая группа должна была обойти мастерские и устроить скрытую блокаду, чтобы любые попытки покинуть их сразу становились опасными. Второй группе предназначалось запустить слухи о новых орудиях и создать видимость подготовки к крупной осаде, чтобы французские агенты растерялись. Третья группа будет сопровождать наши чертежи обратно в штаб и наблюдать за их использованием в мастерских, чтобы убедиться, что враг не распознает подмену.

В настоящей реальной истории еще в Филях все удивлялись и не понимали, почему Кутузов решил отходить на Рязань. Когда после совета, на котором было решено оставить Москву, он вызвал генерал-интенданта Ланского и сказал ему, что армия пойдет на Рязань, Ланской изумился:

— Главнокомандующий должен помнить, что все боевые и продовольственные запасы сосредоточены возле Калуги.

— А разве у Рязани ничего нет? — спросил Михаил Илларионович.

— Если прикажете, будет! — ответил Ланской.

Кутузов не приказал передвигать запасы к Рязани, потому что и не собирался идти туда, но все-таки велел военному полицеймейстеру армии Шульгину отправлять на Рязань все обозы. Штабные знали, что он никому не откроет того, что думает, ведь это не горячий Багратион и не методичный Барклай, не меланхоличный Беннигсен и не отважный Дохтуров, не проницательный Ермолов и даже не прямолинейный Милорадович, а просто Кутузов. И этим вот, собственно, все было сказано.

В том, реальном времени, что прописано в анналах истории, за моей спиной армия медленно двигались по Рязанскому тракту на Бронницы. Москвичи жались под крылышко войск. На остановках многие из них, вышедшие из дому налегке, просили у солдат «хлебушка», сенца для козы или коровы, которых вели с собой. Солдаты делились с бабами и ребятишками последним куском. На второй день пути, в ночь, москвичи увидали над древней столицей страшное зарево; оно переливалось всеми цветами. Ни один самый искусный пиротехник не мог бы придумать такого сочетания красок.

Солдаты шли хмурые, молчали. Бабы с ребятишками голосили:

— Идем, куда и Макар телят не гонял.

— Гляди-кось, купец второй гильдии Побрякушин поехал в коляске.

— Господи, да что ж это такое! А Москва-то наша горит!

— Матушка Первопрестольная занялась!

— Горит, горит Белокаменная!

— Поджег окаянный француз! — проклинали, причитали бабы.

Мужики кляли врага, ожесточались:

— Коли Москва не наша, так пусть уж будет ничья!

— Окстись, окаянный! Все как есть оставили тамочки…

— Теперь остается торговать золой да углями! — с горечью причитали они.

Старики с ужасом указывали на горевшую Москву, крестились, спрашивали:

— Что же это? Неужто пропадем все?

— Знамо ихнее военное дело. Аполиён тамочки разнесет весь скарб по телегам.

Девяностолетний дед говорил, опираясь на клюку:

— Ежели не хватило войска, зачем же не кликнули народ? Разве мало-то нас на Руси? Все бы пошли с божьей охотой. Служивый делал бы свое, а мы свое.

— Так и надо, дедушка, — поправлял кто-то, — навалиться на ентого антихриста всем народом. Вон витебские и смоленские давно поднялись.

— Оружия нетути, — жаловались из толпы.

— А топоры, вилы, косы, разве нам не оружие?

3 сентября подошли к Боровской переправе через реку Москва. На следующий день по устроенным мостам армия перешла на правый берег реки, арьергард скрытно шел следом, оставив у Боровского перевоза два казачьих полка. Казаки Платова должны были под натиском врага отступать к Бронницам, делая вид, что армия отходит по Рязанской дороге.

Офицеры недоумевали:

— И зачем петляем, как заяц на дороге?

— Принимаем фланговое положение. Кутузову виднее, поручик.

— Наполеон сидит у нас на плечах, а мы перестраиваемся.

— И совсем неверно вы говорите, корнет. Правый фланг надежно защищен рекой, а французов нигде не видно, вот мы и оторвались от них.

Солдаты рассуждали об этом по-своему:

— Таракан хранцузский бьет наших служивеньких.

— Почитай, три месяца шли на восток, а теперь, глянь-кось, повернули на запад, на Тульскую дорогу.

— Император, сказывают, велел идтить к нам, на Владимир.

— В твоем Владимире что есть? Купцы да монашки, а в Туле, почитай, самый что ни на есть оружейный завод!

— Да в Брянске пушечный. Сам слыхал.

— И в Орле тоже пушки льют, у Демидова. Михайло Ларивоныч знает, что делает!

— Зна-а-ет, скажешь тоже! А Москву-то отдал, столицу!

— Михайло Ларивоныч играет с французом в гулюшки…

По мере приближения к Калужской дороге цель Кутузова становилась все яснее даже солдатам. Они поняли, наконец, что идут в тыл врага. Потому старались удвоить шаг и жалели, что переходы невелики. Все тут же прозрели:

— Ах вон оно как, вон зачем отдали хранцузу Москву.

Хвалили на все лады Кутузова:

— Ай да старик Кутузов! Поддел Бонапартия, как ни хитрил тот таракан!

— Михайло Ларивоныч-то наш еще тот тертый калач. Он и турка объегорил!

— Так суворовский ученик же! Забыли?

5 сентября вечером армия подошла к Подольску. Потом двинулась на старую Калужскую дорогу, которая была в центре всех путей из Москвы. Французы пропали. Мюрат, введенный в заблуждение Милорадовичем, потерял русскую армию. А она с каждым днем становилась веселее. Отчаяние, уныние и ропот прекратились. Вернулась уверенность. Солдаты ободрились.

Мюрат, не найдя русской армии на Рязанской дороге, поворотил к Подольску, куда подошел со своим корпусом и Понятовский, посланный Наполеоном на розыски Кутузова. Там же и узнали наконец, где находится русская армия, след которой был потерян две недели назад. Ввиду этого Михаил Илларионович собрал 14 сентября военный совет.

— Необходимо принять меры, чтобы не быть отрезанными от Калуги. Тридцать верст от Москвы, помилуй бог, это очень близкое соседство с корсиканцем, — заявил он.

— Надо еще отвести армию назад, — предложил Барклай.

Услышав это, Беннигсен вскочил со скамьи и забегал по комнате, плюясь от негодования:

— Еще отступать? Всегда отступать? И так хорошо известно, что господин Барклай любит отступления!

— Ну, ваше превосходительство, зачем так горячиться? Вы знаете, как я вас люблю и уважаю. Вам стоит лишь высказать мнение, и мы тотчас согласимся, — спокойно вставил Кутузов.

Беннигсен поддался на уговоры. Шагнул к столу, где лежала карта, и в последний раз бросил Барклаю:

— Отступать! Я вот думаю, вы очень недовольны, генерал, что нет второй Москвы, которую можно отдать!

Барклай криво улыбался, не понимая, почему нужно возвращаться назад по той же дороге, и оставлять без прикрытия стратегически важную Калугу?

На левом берегу Нары раскинулось Тарутино, а в полуверсте за деревней и встала лагерем русская армия. Крутые и высокие берега хорошо защищали позицию. Хуже было с левым флангом, который упирался в лес, тянувшийся до самой Калуги.

— Позиция как при Бородине, — заметил Беннигсен, — левое крыло у нас всегда хромает.

— Сделаем засеки в лесу, укрепим, — ответил Кутузов. — Здесь наш тыл прочно прикрыт. И мы можем угрожать на Смоленской дороге. Ну, теперь, господа, ни шагу назад!

И в тот же день главнокомандующий отдал приказ, в котором говорилось:

«Приготовиться к делу, пересмотреть оружие, помнить, что вся Европа и любезное Отечество взирают на нас» .

…Все это должно было происходить в середине сентября реальной истории, прописанной в учебниках моего времени.

А в моем альтернативном витке командиры начали быстро разъезжаться после совещания у фельдмаршала. По календарю шли начальные дни сентября, и наша локация была в совершенно ином месте. Шли дожди. Командование наметило план захватить мастерские на Калужской дороге. Денис Васильевич Давыдов и я оставались в штабе, наблюдая за разворачивающейся картиной. Каждый шаг, каждый маневр должен был рассчитан так, чтобы скрытая сеть ложных сведений втягивала французов все глубже, а мы в это время укрепляли оборону, готовя наши орудия к настоящему бою.

В этот момент в штабе раздался тихий, но настойчивый стук: курьер принес свежую весть с передовой. На конверте была пометка: «Важно. Только для Кутузова» . Мы переглянулись.

Курьер вручил письмо, Михаил Илларионович расправил его, всматриваясь в строки. Легкая бледность пробежала по лицу:

— Новости с Петербурга совсем не утешительные, голубчики. Они там полагают, что корсиканец будет здесь зимовать и ждать с Парижа подкреплений. Вот я думаю, помилуй бог, а где он наберет в Европе еще двести тыщ солдат? При этом мне тут приказано громить его во весь дух. Государев указ, храни его душу…

На следующий день, едва рассвело, пришли первые вести с мест, где французы разворачивали свои мастерские. Наши разведчики донесли, что инженеры врага ломали головы над деталями орудий, которые, казалось, были верными, но при попытке сборки выходили с неполадками. Вроде как колеса не сходились, фитинги упирались друг в друга, а металл норовил треснуть в самых неподходящих местах.

Давыдов, садясь на коня, хохотнул тихо:

— Смотри, Григорий Николаич, сами себе создают препятствия. И кто сказал, что техника не может быть орудием мести?

А ведь и правда, черт побери, думал я. В нескольких мастерских произошли взрывы, мелкие, но достаточные, чтобы инженеры растерялись и остановили производство. Наши разведчики подмечали каждый их шаг, передавая данные в штаб. Мои искаженные схемы давали о себе знать.

— Каждая неудача врага, это наше преимущество, — радовался по этому поводу полковник Резвой. — Мы их направляем туда, куда выгодно нам, а не им.

И все же тревога оставалась. Другие тыловые мастерские работали без сбоев, а французские офицеры начали подозревать саботаж. Мы получили донесения о внезапных проверках и усилении охраны.

— Значит, они начинают учиться на ошибках, и нам надо действовать быстрее, — сделал вывод Иван Ильич.

— Давайте и там используем минометы с шумовыми петардами, — предложил я. — Пусть они создадут иллюзию крупного наступления на некоторых направлениях, отвлекая их силы, пока остальные мастерские продолжат ломать орудия сами.

— Пусть будет так, — кивнул он. — Доложу фельдмаршалу. А ты, Денис Васильевич, организуй засаду. Понаблюдаем за эффектом и вовремя скорректируем.

К полудню следующего дня, когда мы добрались с артиллерийским обозом к месту обнаружения мастерских, первые результаты стали очевидны. Инженеры в панике меняли планы, вызывали подкрепления, а наши отряды, скрытые по соседним лесам и долинам, фиксировали каждое движение, корректируя их шаги так, чтобы они шли прямо на наши заранее подготовленные ловушки.

Я, а может и тело Довлатова, чувствовал удовлетворение. Юный князь Голицын радовался вместе со мной. План, составленный наспех два дня назад, сработал идеально. Давыдов, сидя в седле чуть впереди меня, обернулся и, блеснув глазами, шепнул:

— Ну что, братец-инженер, похоже, нам удается сыграть с ними в кошки-мышки.

Я усмехнулся, а внутри уже считал ходы на два-три шага вперед. Французы, учуяв неладное, рано или поздно начнут менять тактику, и тогда каждая лишняя минута нашей инициативы будет стоить им жизней.

К вечеру с запада подул резкий ветер, стянув низкие облака, и в них скрылись отблески костров французских обозов. Там, где-то в глубине лагеря, среди множества штабных палаток, уже наверняка разрабатывались новые инструкции по охране мастерских. Денис Васильевич спешился, подошел к одному из унтер-офицеров, проверил зарядку и расположение труб для шумовых петард, после чего негромко сказал:

— Если хоть одна сработает не так, французы поймут, что мы их водим за нос, и что нас тут маловато для откровенного боя.

— Не поймут, чума им на голову, — возразил Голицын. — Они заняты тем, что думают, будто мы готовим наступление с трех сторон сразу.

Небо тем временем налилось свинцом.

ВШУ-УУХ! — первая петарда рванула, прокатив по долине гул, от которого дрогнули кони. Почти сразу с противоположной стороны ударил миномет, и от эха казалось, что в окрестностях громыхнула гроза.

Я заметил в бинокль, как французский отряд бросился в сторону ложной угрозы, оставив мастерскую с едва ли десятком охраны. Давыдов победоносно глянул на вздернутый флаг его кавалерии.

— Успели, стало быть. Теперь будем давить тараканов.

К вечеру мы уже вели назад колонну пленных и нескольких подвод с добычей. Дороги, разбитые недавно прошедшими ливнями, тянулись тяжко, колеса вязли в грязи, в оврагах стоял запах мокрого пороха и гари. Двое захваченных французов молчали, нахохлившись, словно мокрые воробьи. Один был невысоким, жилистым, с перебинтованной рукой, другой, напротив, выглядел дородным, с тусклыми глазами штабного писаря. Давыдов пару раз пытался разговорить их по-своему, но, поняв, что те либо не знают русского, либо прикидываются, оставил в покое.

— Пусть голодают до вечера, — бросил он, усмехнувшись. — А там посмотрим, у кого язык развяжется быстрее.

Шли назад без фанфар, без ликований, но в душе каждого гудело чувство, что удар вышел не зря. Даже осторожный Иван Ильич признал, что темп диверсий надо поддерживать, пока враг еще в растерянности. На рассвете второго дня показались верхушки шпилей, впереди ждал фельдмаршал.

— Ну что, Григорий, — поддел Давыдов, — готовься, Михайло Ларионыч сёдня будет в духе.

Оставив позади последние признаки леса, вошли в ставку к полудню. У крыльца толпились адъютанты и какие-то незнакомые офицеры в парадных мундирах. Атмосфера была густая, как перед грозой. Мы с Давыдовым шагнули в прохладную полутьму ставки, и запах свечного воска, бумаги и крепкого табаку обрушился, как воспоминание о десятках прежних докладов. Но теперь в углу, у большого глобуса, стояли двое чужих, явно не из нашего круга офицеров. Плащи с дорогим мехом, иностранные ордена, манера держаться, ну точно прямая, как шпага. Хозяин сидел за столом, наклонившись к карте. Глянул на нас зрячим глазом, сразу подобрел лицом:

— А, вот и наши охотники. Подходите, докладывайте.

Давыдов, с тем своим природным задором, начал описывать налет, а я стоял чуть в стороне, наблюдая, как незнакомцы слушают. Тот, что бледный, с орлиным носом, кивал редко и сухо, другой, старше, держал руки на спинке стула, будто готов был вмешаться в разговор в любой момент.

— Два пленных, несколько подвод трофеев, мастерские уничтожены, — закончил Давыдов. — Но французы усиливают охрану.

— Усиливают? — переспросил Кутузов, перекатывая в пальцах свою неизменную табакерку. — Тем лучше, голубчики, тем лучше, право слово. Пусть гоняют войска взад-вперед, быстрее устанут. Господа, — обратился он к тем двоим в мехах, — вот люди, что делают больше, чем целый корпус.

Незнакомцы обменялись взглядами, и старший, чуть склонив голову, произнес с легким акцентом:

— Нам будет о чем поговорить. Но, может быть, не при всех.

Я заметил, как Кутузов криво усмехнулся и постучал костяшками пальцев по карте.

— Разговоры оставим на потом, когда Прохор вскипятит самовар. А сейчас у нас есть другая забота. Таракан французский ускоряет шаг, и сентябрь может стать куда горячее, чем многие думают.

Посмотрел на меня, как бы недвусмысленно приглашая остаться после доклада.

Когда незнакомцы вышли, а Иван Ильич и Давыдов отправились проверить расчеты, дверь за ними закрылась мягко, но в комнате сразу стало тише, и даже пламя свечей будто притихло. Кутузов откинулся в кресле, щелкнул крышкой табакерки и сказал негромко, почти доверительно:

— Ты, братец, думаешь, что мы тут только французов за усы дергаем? Нет… Вся кампания теперь у нас как шахматная партия. И если вы с Давыдовым бьете их в мастерских, то Платов режет им дороги, снабжение и гонит мелкие отряды, как лис по оврагам.

Он поднял глаза от карты, указал тростью на отметки восточнее Смоленска:

— Вот здесь, и вот здесь, Матвей Иванович уже устроил им такие засады, что обозы назад пошли. Но ему, соколику, не хватает кое-чего. Нужны точные сведения о местах, где французы прячут ремонтные бригады и склады.

Я понял намек.

— Ты и займешься этим, мил мой Гришенька. Сведения передашь прямо Платову, в руки, а уж он знает, что с ними делать. И еще, — добавил он, наклоняясь вперед, — не доверяй всем, кто будет предлагать помощь. Сейчас, в начале сентября, слишком много желающих примазаться к чужой славе. Видел этих двоих, что были в мехах? Это, братец, из английского посольства будут. Помилуй бог, прибыли черти оттуда, куда Макар и телят еще не гонял. Чуют адмиралтейские лорды, что мы уже начинаем поджимать хвост корсиканцу, вот и шлют дипломатов.

— А я-то причем, ваша светлость?

— Да вот спрашивали про твои хитрые штуки, что громыхают грозой и слепят глаза. Видать, уже и англичане пронюхали о твоих дивных способностях. Потому и говорю, чтоб не доверял никому.

— Хм… даже Люции?

— Нет, этой милой барышне можно.

И улыбнулся одним глазом, что всегда вызывало во мне умиление.

Я вышел от Кутузова уже с четким планом, что мы двинемся к Платову окольными дорогами, а по пути проверим еще два пункта, что пометил Давыдов.

Голицын оседлал коней. Выехали ранним утром, когда роса еще серебрила траву, а туман держался в ложбинах, словно не желал уступать место дню. Давыдов шел рысцой на своем жеребце впереди, выискивал следы на дорогах, вслушивался в далекое эхо копыт. Иван Ильич следовал чуть сзади, ведя подводы с провиантом и запасами для дальней дороги. На третий день пути, в маленьком почтовом станке, нас догнал гонец в сером плаще. Передал плотный сверток, перевязанный зеленой лентой. Почерк я узнал сразу. Ох, наконец-то, милая Люция!

« В Петербурге неспокойно. Но я надеюсь, что мы увидимся, когда все это закончится. Я верю, что Ваш ум и храбрость позволят нам говорить о нашей дружбе не в шепот, а в полный голос. Берегите себя . Ваша Л.»

Я сложил письмо и спрятал во внутренний карман. Даже эта короткая строчка, написанная любимой рукой, согрела лучше, чем весь окружающий меня мир. Стоп! — оборвал я себя. «Любимой рукой»? Значит, производная фраза от слова «любовь» уже проскользнуло у меня в подсознании? Значит ли это, что ты, товарищ Довлатов уже втюрился по уши в эту прелестную барышню, рисково играющую на два фронта? Смотри, бывший мастер-станочник, так и до настоящего романа дело могло довести. Нет?

К вечеру показались первые казацкие дозоры, возникшие словно из воздуха. Два всадника, потом еще трое, и вот уже целая цепь, замкнула дорогу. Лихие шапки, пики, ухмылки с прищуром вроде бы говорили о приветствии и проверке одновременно.

— Кто такие, куда путь держите? — окликнул молодой казак с темной бородкой.

— К Платову, — ответил Давыдов, кивнув на нас через плечо. В голосе его звучала такая уверенность, что стража расступилась почти мгновенно. Тут же провели в небольшой стан в дубовой роще. Там, у костра, сидел сам Матвей Иванович, крупный, с посеребренными усами, в бурке и с неизменным прищуром, от которого мороз по коже бежал даже у бывалых офицеров.

— А вот и птенцы Михайлы Ларионыча, — прогремел он, поднимаясь. — Слышал я про ваши фокусы с мастерскими. Ну что, добавим перцу в французский суп?

Обнял Давыдова, Ивана Ильича, похлопал дружески по плечу юного князя Голицына, а меня вообще сгреб в охапку. Усадил ближе к костру, махнул рукой, и один из казаков тут же поднес медный самовар, от которого поднимался густой пар с запахом чабреца.

— Слушайте, — начал он без лишних вступлений, — у французов на левом фланге есть одна нитка, а потянем ее, то вся ткань поползет. Там дорога, по которой они гонят порох и новые колеса для пушек. Место дьявольски неудобное, с лесами, болотами, а сама дорога узка, как пасть щуки. — Ткнул пальцем в грубую карту, начерченную прямо на бересте. — Если ее перекрыть, они начнут возить снабжение в обход, теряя по два-три дня. А мы тем временем… — он прищурился и улыбнулся так, что у меня невольно по спине прошел холодок, — … мы тем временем подорвем им еще пару мастерских, пока их обозы вязнут в грязи. Там же твои колдовские игрушки у них, Гриша?

— Так точно, Матвей Иванович.

Давыдов загорелся мгновенно:

— Так чего мы ждем, етит его в душу? У меня люди готовы хоть сегодня!

— Не спеши, Денис Васильевич, — оборвал по-дружески Платов. — Там не просто дорога, там у них охрана, и не казацкие разъезды, а тяжелые конные караулы. Надо зайти тихо, почти по-волчьи. И вот тут, братец-поручик, — он повернулся ко мне, — твои выдумки будут кстати.

Я понял, что он имел в виду. Шумовые петарды, минометные ловушки, ложные костры, как раз подходили для такого набега. Все это уже доказало свою эффективность, а теперь могло стать решающим.

— Выйдем завтра на рассвете, — заключил он. — И помните, господа, если хоть одна искра полетит не туда, обратно никто не вернется. Нас мало, а тех тараканов там до чертиков много.

Ночь в казацком стане выдалась короткой. Кони фыркали во сне, догорающие костры бросали на лица спящих резкие тени, где-то вдалеке ухала сова. Написав короткий ответ Люции, я лежал, глядя в темное небо, и думал о том, как она ждет меня в Петербурге… и о том, что дорога туда теперь пролегает через эту проклятую щучью пасть, которую мы должны сомкнуть.

Рассвет выползал из леса, цепляясь за верхушки сосен и обволакивая сырые поляны. Мы двинулись вглубь чащи еще до того, как первые лучи пробились сквозь листву. Платов шел впереди, молча, и даже его казаки, обычно шумные, теперь ступали мягко, как по ковру. Дорогу нашли по звукам. Где-то далеко впереди, за перелеском, мерно скрипели колеса и брякали железные ободы. Матвей Иванович поднял руку, колонна замерла. Давыдов с двумя людьми юркнул вправо, в овраг, унтер-офицеры начали расставлять минометные трубы, прикрытые свежей дерниной.

— Шумовые заряды только по моему сигналу, — шепнул я. — Нам нужно, чтобы они подумали, будто на них идут с трех сторон.

Платов кивнул, и его казаки исчезли в подлеске. Через четверть часа дорога ожила. Сперва показалась пара всадников, за ними тяжелые повозки, запряженные лошадьми под стать пушечным лафетам. Караул шел плотно, по двое с каждой стороны. Платов выждал, пока передний воз достиг приметного камня, торчащего на обочине, и бросил руку вверх.

— Товсь! Пли! — дал я команду.

ВЖУ-УУХ!

Первая петарда рванула с левого фланга, откуда в ту же секунду разнесся гул минометного выстрела. Эхо в узкой лесной котловине утроило звуки: французы дернулись, всадники бросились разворачиваться.

Тут из правого оврага рванул Давыдов со своими кавалеристами:

— А-аа, чтоб вас холера! За матушку Русь!

Крики, свист, сабли блеснули в утреннем тумане. Французы, уверенные, что напор идет с двух сторон, попытались оттянуть повозки назад, и как назло врезались в падающий сверху ствол, который мы спилили еще ночью. Платов, как тень, выскочил на дорогу, и его казаки сомкнули кольцо. Иван Ильич перекрыл с отрядом вторую просеку. Шум, визг, храп лошадей, треск сломанного дерева, все сразу слилось в один вихрь. Через несколько минут дорога была в наших руках.

— Ну, господин инженер, чума им в глотку, — прогремел Платов, когда мы закрепили трофеи и отвели пленных, — эта щучья пасть захлопнулась так, что даже кости не выскочили. Теперь у нас есть пару дней до следующего французского хода.

Взяв несколько пленных, вернулись в стан уже под вечер. Костры горели жарко, дым поднимался прямыми столбами, а в котлах булькала похлебка с таким ароматом, что даже у усталых коней раздувались ноздри. Пленных развели по разным шатрам. Простых солдат разместили к дозорным, а двух офицеров взяли под особый надзор. Один из них, светловолосый, с лицом мрамора, держался до последнего, пока Платов не велел привести переводчика. Разговор шел вяло, с паузами, но постепенно, под натиском, в словах офицера начали проскальзывать нужные нам сведения.

— Он говорит, — перевел один из казаков, — что Наполеон ждет подхода подкреплений и собирается в октябре перехватить инициативу. Будет идти на Смоленск и возвращаться опять к Москве. Говорит, что зима не страшна, если город взять до первых сильных морозов.

Платов фыркнул, как жеребец, почуявший волка.

— Октябрь, значит… А мы ему тут устроим октябрь прямехонько в сентябре.

В памяти у меня всплыли некоторые события, которые я знал из истории своего двадцатого века. Сроки событий, как и прежде, не совпадали с этим альтернативным витком, где я сейчас находился в теле Довлатова. В реальном мире сейчас был октябрь, а у нас здесь только начало сентября. Впрочем, ты ж этого и хотел, товарищ адъютант, к этому и шел со своими разработками, верно?

Пока обсуждали добытые сведения, в стан прибыл гонец от Кутузова. Согретый чаем, он передал мне конверт с сургучной печатью.

«Доложите Платову, что его действия дают нам пространство для маневра. Но французские патрули усилились у Дорогобужа, и есть сведения, что в тех местах ремонтируют полевую артиллерию. Предлагаю вам провести разведку. Берегите себя. К» .

Передал Матвею Ивановичу бумагу. Он прочел, задумался:

— Ну что ж, братец мой инженер, похоже, нам с тобой еще не раз придется потревожить тараканов этой осенью.

Выехали к Дорогобужу на следующее утро, пока туман еще держал землю в холодных объятиях. Накануне прошел быстрый ливень, но тут же исчез за лесами. Лошади шли резво, хотя дорога становилась все тяжелее, колеи глубоко врезались в сырую глину, а ветки низкорослых сосен хлестали по плечам. Платов взял с собой отборных казаков, среди которых оставил только самых надежных. Давыдов увязался сам, ссылаясь на «необходимость для полноты веселья», Иван Ильич пересматривал чертежи, а Голицын проверял минометы после боевого крещения. Несколько раз останавливались на короткий привал. Дорогобуж был все ближе, и мы уже чувствовали дыхание вражеского лагеря. На обочинах появлялись свежие следы подков, вдалеке изредка мелькали дымки, то ли от кухонь, то ли от кузниц. Матвей Иванович приказал держаться подальше от открытых мест и использовать ложбины для движения. Спустя день вышли к прибрежной роще. За узкой полосой кустарника виднелся вражеский ремонтный лагерь. Там, среди грубо сколоченных навесов, суетились артиллерийские мастера. Одни меняли колеса на лафетах, другие клепали новые цапфы, третьи сушили под навесом связки свежесрубленных осей.

— Не мастерская, а клад, — шепнул Давыдов, пригнувшись рядом со мной. — Если рванем по уму, то им и пушки, и обозы заново собирать.

Я прикинул в уме расстояния, время до смены караула и направление ветра. План сложился быстро. Шумовые петарды на дальних флангах, чтобы отвлечь; потом связка малых зарядов у кузниц, а главное, это бочонок с мелким железным ломом, закопанный под бревном возле лафета. Если подорвем в момент, когда они подтягивают новые колеса, удар придется точно по центру работ.

Платов одобрил план, но добавил своё:

— После первого хлопка мои казаки сразу налетают, глушим охрану, хватаем чертежи и даем ходу. Пусть потом приходят в себя, а мы будем уже далеко.

Все приготовили к ночи. Луна спряталась за облаками, и лагерь стал похож на островок тусклого света среди черноты. Караулы скучали у костров, не ожидая беды. В тишине слышалось только хриплое дыхание лошадей да редкое потрескивание сучьев.

— По моему сигналу, — прошептал я, и сжал в ладони фитиль первой петарды.

Фитиль шипел едва слышно, и через пару секунд с дальнего фланга рванул первый хлопок. Гул разнесся по низине, отозвался эхом от речного берега, и караульные, как я и рассчитывал, вскочили, всматриваясь в темноту в противоположную сторону. В ту же секунду вторая петарда, установленная Давыдовым, взвыла, осветив кусты вспышкой. Французы закричали, бросились туда, где «гремела атака».

— Товсь, — сказал я почти беззвучно.

Поднес фитиль к заряду у навеса, и тихий треск перешел в низкое, плотное «БУ-УУХ!».

Лафеты, сложенные рядами, качнулись, и тут же из-под бревна, под которым мы закопали бочонок с железным ломом, вырвалось пламя. Раздался оглушительный удар, как если бы сам гром свалился в центр лагеря: ГРА-ААХ! — бревно разлетелось щепой, куски металла с визгом врезались в крыши и землю. Крики, лошади, рвущие привязи, тень одного из мастеров, упавшего прямо в горящую кучу осей… И тут на лагерь, как водоворот, налетели казаки. Пики и сабли мелькали в свете костров, крики на русском сливались с французскими в одну сплошную какофонию.

— Ур-ра-а!

— Руби их в хузары, мать в душу!

— Поливай свинцом, ребята!

— Кроши антихристов!

— В куски их, собак!

— Петруха, а ну в штыковую!

Давыдов влетел в лагерь верхом, срубил караульного одним движением, перехватил у него мушкет и выстрелил в воздух для хаоса. Платов, как медведь, пронесся через центральный проход, сбивая с ног всех, кто попадался на пути. Голицын рубил без разбора, кто попадался под руку. Я подхватил тюк с чертежами и связку инструментов, точно зная, что без них французы будут чинить пушки вдвое дольше. Один и унтер-офицеров поджег кузницу, пламя побежало по сухим доскам, и в мгновение ока искры уже сыпались на бочки с дегтем. Через несколько минут все было кончено. Лагерь пылал, как факел, как не загоревшаяся в этом витке эволюции наша Москва. Пленных уводили к лошадям, а над рекой висел густой, горький дым, под которым потрескивали остатки лафетов.

— Ну что, друг мой инженер, — крикнул сквозь шум Давыдов, — Бонапартий хотел в октябре ждать подмоги с Парижа, а октябрь ему теперь придет в сентябре!

Спустя два дня мы стояли у пепелища французских мастерских, когда к нам вышли передовые разъезды русской армии. Вскоре за ними показались обозы, авангардные разъезды, гусарские полки, а еще дальше темнела громада главных сил Российской империи. Шли уланы, драгуны, гренадеры, егеря, пестрея знаменами. Вся русская армия заполонила долины, поля, холмы и овраги, представляя собой настоящее исполинское шествие. Под мерный стук барабанов, под трубы фанфар, под сотни развернувшихся двуглавых орлов, в ритме тяжелых шагов, к Дорогобужу двигалось великое войско Кутузова.

Он прибыл к нам ближе к вечеру. Лицо было азартным, в глазах теплилось то самое чувство, когда охота вот-вот перейдет в настоящую сечу.

— Хватит дергать лису за хвост, батеньки офицеры, — улыбнулся он нам, глядя на дымящиеся руины. — Пора и зубами вцепиться. Эвоно как вы тут поработали. Хвалю, соколики, хвалю. Рад видеть тебя, Иван Ильич. Батюшка Платов, дай-кось я тебя обниму. Сашенька, князь-то Голицын, глядите как похудел, право слово.

Поочередно обнял всех нас, участвовавших в диверсионном набеге. Давыдову по-отечески пожал руку, а меня просто одарил новой золотой табакеркой. Теперь у меня их было две: одна еще от светлейшего Потемкина, и уже сейчас от фельдмаршала. Золотой медальончик от Суворова с портретом Люции я берег на груди.

— Скучали мы там без вас, под Калугой. Догоняли всем войском. Начудили вы тут, право слово, голубчики. Аж мне теперь не стыдненько будет перед Аракчеевым. И государь поди узнает.

Подтянулись силы Ермолова, Беннигсена, Барклая, Дохтурова. Два следующих дня войска все прибывали и прибывали. Милорадович подтянул два своих корпуса. Тысячи палаток, костров, сотни маркитанских обозов, лазаретов, кухонь, артиллерийских расчетов Раевского — вся эта громадная масса шла теперь вперед на француза, тесня его к Березине не по датам событий реальной истории, а уже в сентябре, обгоняя хронологию вперед.

— Вцепимся зубами в хвост корсиканца? — задорно гремел Багратион, сверкая глазами.

И мы вцепились…

Уже на следующий день пошли первые столкновения с конницей Мюрата. Его пестрые кавалерийские колонны, привыкшие к внезапным наскокам, натолкнулись на подготовленные позиции с легкой артиллерией и засадными отрядами. Давыдов со своими гусарами, развернувшись в лесном коридоре, ударил во фланг и отбросил их с редкой легкостью. Пылкие мюратовцы привыкли к победам на равнинах Европы, но русские перелески и ложбины обернулись для них западней.

Следом, уже у границ Белоруссии, русские силы навалились на корпус Даву. Здесь все было серьезнее. Дисциплинированные, стойкие французы дрались отчаянно, но каждая наша диверсия давала плоды. Им не хватало лафетов, пороха, колес для пушек, и даже хлеб подвозили с перебоями. Даву держался, но уже не наступал, а пятился как испуганный кот, сдерживая ударные силы всей нашей армии. Маршал Ней пытался поддержать, но попал под контрудар полков, усиленных казаками Платова. Его корпуса, еще вчера грозящие смять наши линии, теперь отступали, сжигая за собой мосты, чтобы выиграть хоть какое-то время. Особая ярость кипела в рядах поляков Понятовского. Они рвались доказать Наполеону свою верность, но и их спесь гасла под натиском. Русские артиллеристы обрушили на их позиции град огня, и там, где еще утром стояли блестящие эскадроны, к вечеру осталась лишь дымная каша из тел и обломков.

Я смотрел на все это и записывал в своем дневнике по ночам:

«Силы французов надеялись застать нас зимой, в снегах, в холоде, где армия слабеет от голода и стужи. Но нет, теперь им зимы не будет. Сейчас только сентябрь, поля еще зеленеют, реки не покрыты льдом, и до Березины рукой подать. Если мы так и дальше будем гнать их, то мосты через нее станут не началом их спасения, а концом всей великой затеи» .

Солнце еще только поднималось над сырым сентябрьским утром, когда к нам донесся сперва низкий, глухой гул, а потом отчетливый, дробный стук, как будто тысячи копыт били по земле.

— Мюрат, — коротко сказал Кутузов, поднимая к глазам бинокль моей разработки. — Вот он, петух французский.

На поле, за небольшой ложбиной, словно переливающаяся лента, показались колонны всадников. Овраги заполнили кирасиры в тяжелых шлемах, драгуны, конные жандармы, а между ними блестящие эскадроны с перьями на шляпах. Мюрат выкатил на нас всю свою кавалерийскую роскошь, ту самую, которой Наполеон пугал половину Европы.

Но мы-то были готовы, черт побери! По моему настоянию часть батарей установили не на открытом поле, а за перелесками. Я велел сделать простейшие туры из мешков с землей и скрытые ложементы для пушек. Казаки Платова расселись в низких рвах и канавах, ожидая момента ударить во фланг. Давыдов с гусарами, еще более нетерпеливый, чем Багратион, который лежал сейчас в санитарном лазарете с гангреной, шептал мне:

— Ну, братец, теперь мы им хвосты-то и подрумяним!

Первый натиск французы сделали с ходу. Сотни кирасир лавиной обрушились вниз по склону, рев труб и крики оглушали. Как только они достигли середины ложбины, заговорили наши пушки. Дробный, оглушающий залп смел передние ряды. Коней разрывало пополам, тела скакунов летели вперемешку с всадниками. Лавина захлебнулась, но Мюрат подогнал вторую волну. И тогда казаки, словно черная река, вырвались из оврага. С криками «Ура-а-а!» ударили по левому флангу кавалерии. Французы пытались перестроиться, но узкое место между перелесками не дало им развернуться. Давыдов, не дожидаясь приказа, бросился во главе своих гусар, обрушившись на правый фланг, и все поле в один раз превратилось в ад. Уши забивали крики раненых, звон сабель, треск выстрелов вперемешку с ржанием и храпом коней. Мюрат сам показался в пестром мундире с перьями, крича и размахивая саблей, будто хотел вернуть своим гордым видом утраченное преимущество. Конница, привыкшая к легким победам, впервые ощутила, что русская земля под ногами не дает ходу, что каждый куст, каждая кочка есть враг, а из-за каждой рощи грянет огонь. Когда второй залп батарей ударил в центр, строй кавалерии окончательно посыпался. Вихрь, недавно грозный, распался на группы, каждая из которых дралась сама по себе. Часть всадников бросилась назад, прочь с поля, оставляя раненых и убитых.

— Вот тебе и французская мода, — сказал Кутузов, отнимая от зрячего глаза бинокль. — Шуму много, а толку, братцы мои, никакого.

Мне пришла мысль, что если так будут встречены и остальные корпуса Нея, Понятовского, Удино, Даву и Виктора, то Березина станет для них не исходом простого сражения, а настоящей цельной могилой. И не дождутся они русской зимы, на которую так рассчитывали, чтобы перейти Березину через лед.

Михаил Илларионович в это время уже думал о зимней кампании и слал губернаторам приказы заготовить сто тысяч полушубков со ста тысячами пар сапог для армии. Калуга, Рязань, Владимир, Орел, и другие города помельче сразу взялись за столь нешуточное дело, ведь надо было наладить целое производство в рамках государства. Поди сыщи во время войны столько шерсти, кожи и тканей, чтобы одеть-обуть солдат. Приходилось моему хозяину думать и об этом, а не только о военной стратегии. Да еще предстояла встреча с французским делегатом от Наполеона, которому, вероятно, уже начало казаться, что кампания проиграна. Встреча должна была произойти на аванпостах в присутствии делегатов с нейтральной стороны. В связи с этим как раз ожидался с визитом английский дипломат Вильсон, пославший впереди себя тех самых двух парламентеров в мехах, которых я встретил после рейда с Давыдовым. Фельдмаршал не успел еще привести свой лагерь в надлежащее оборонительное положение и не хотел показывать его в таком виде британскому уполномоченному. Поэтому, когда он увидал красный мундир и красное, не столько от прыщей, сколько от гнева, лицо англичанина, он понял, зачем пожаловал к нему нахальный бритт.

— Вы привезли мне новости из авангарда? — спокойно, но не без иронии спросил Кутузов, пока я, как адъютант, стенографировал их разговор.

— Раньше меня вам их привез французский парламентер, — не стараясь сдержать своего раздражения, выпалил Вильсон.

В присутствие других офицеров рангом пониже он обрушился на Кутузова за его желание говорить с представителем «коварного корсиканца», сказал, что это свидание повредит общему делу. Тридцатипятилетний англичанин почти кричал на поседевшего в боях русского фельдмаршала. Коновницын, я, Иван Ильич, да и все остальные видели, как бледнеют пухлые щеки Михаила Илларионовича и дрожит рука, держащая перо.

— Извольте знать, сэр, что главнокомандующим русских войск являюсь я! — отчеканил он гневно, что бывало с его стороны крайне редко. — Я знаю, что может быть вредно вверенному мне делу, а что не может, и буду делать то, что считаю необходимым! А вам советую увлекаться более преданностью к русскому императору, чем негодованием к Наполеону!

Вильсон повернулся и выбежал из избы, сильно хлопнув дверью, крича на ходу:

— Это возмутительно!

Он был взбешен до крайности. Помчался к герцогу Вюртембергскому. У герцога застал принца Ольденбургского, Беннигсена и Ростопчина. Осторожный Ермолов предпочитал оставаться за кулисами. Решено было тотчас же идти к главнокомандующему обоим принцам и возражать против его свидания на аванпостах.

Михаил Илларионович согласился послать к парламентеру Лористону князя Волконского, что бы тот спросил, с какой целью он прислан Наполеоном. Опытный старый дипломат Кутузов понимал, что если Лористон прислан Наполеоном для переговоров лично с фельдмаршалом, то он ничего не скажет Волконскому.

— А если Лористон не даст мне письмо: мол, приказано передать в собственные руки? — спросил Волконский.

— В таком случае скажите, ему, голубчик, что пошлете ко мне за приказанием. Но предупредите адъютанта, чтобы он возвращался как можно потише.

Волконский взял с собой штаб-офицера Резвого и послал к аванпостам. Пожимая мне руку, Резвой шепнул напоследок:

— Вот так, Гриша, делается у нас политика. Как только таракан поджал хвост, сразу шлет дипломатов.

И ускакал. Лористон, видимо, ожидал поблизости, потому что быстро приехал к Волконскому, еще и туман не успел лечь на поля. Французский генерал объявил, что послан императором Наполеоном для переговоров лично с фельдмаршалом и поэтому не может ни изложить цели своего посещения, ни передать Волконскому письмо Наполеона.

В это время к Лористону подъехал Мюрат, а к Волконскому Милорадович с Беннигсеном.

Милорадович и Мюрат виделись почти ежедневно издалека, и их встреча не представляла ничего особенного. Мюрат приветствовал Милорадовича как старого приятеля.

— Ну, долго ли еще будет продолжаться эта ненужная война? — широко улыбаясь, спросил он Милорадовича.

— Не мы начали войну, — ответил с достоинством генерал.

— Как король неаполитанский, я нахожу, что ваш климат суров для нас!

— Простите, ваше величество, но мы не приглашали вас к себе, — парировал Милорадович.

Это была их ежедневная, обычная словесная дуэль.

Беннигсену хотелось бы тоже вступить, в разговор, но князь Волконский строго заметил:

— Господа, неудобно! Поедемте в главную квартиру!

В лагере и без того не было скучно. Все радовались, что «Аполиён» шлет к фельдмаршалу посла, значит, «поджал лисий хвост, антихрист».

— Наша берет!

— Подавился Москвой, бродяга!

— Опалила крылья матушка-расея французским орлам!

— Эвоно как заскулил, пес парижский. Пущай теперича снег наш испробует. И морозец рязанский вопридачу.

— Глянь-кось, Матвеич, как ентот диспутат вьется-то у Кутуза под сапогами. Вскорости землю будет лизать…

Унтер-офицеры, ординарцы и вестовые курили трубки, добавляя в своей среде:

— Пардону будет просить корсиканец.

— Скоро погоним лягушатников домой, а то уж больно засиделись в гостях!

— Дадим им такой аллюр под зад, что вся Европа вздрогнет.

— Доложу вам, господа, этот Лористон послан не абы как, а мира просить…

Михаил Илларионович не торопился. Уже стемнело, а он все не слал за Лористоном коляски.

— Прохор, а ты мой парадный мундир взял? — вызвал он денщика.

— Узял, вашсятество. Толечка таз с водою бы подогреть! —хмуро чесал голову тот. — И энти, как их-то звать… еполеты забыл.

— Эх ты, макытра! Ну попроси у кого-нибудь эполеты. Вон у Ивана Ильича. У него, верно, найдутся.

Иван Ильич отдал свою новенькую пару эполет, и фельдмаршал впервые за всю кампанию надел парадную форму.

Наступил вечер. Тарутинский лагерь сиял огнями бесчисленных костров. Если судить по ним и по моим дневникам, то русская армия была тысяч в сто. В лагере стояло веселье, слышался смех, песни, музыка.

— Что он тянет? Это какая-то новая кутузовская уловка! — возмущался нетерпеливый Вильсон.

Наконец в девять часов фельдмаршал отправил князя Волконского за гостем.

— Господа, если с Лористоном приедут французские офицеры, то, право слово, прошу вас ни о чем с ними не говорить, как только о погоде! — предупредил всех штабных. — Гриша, соколик, будешь записывать нашу беседу, стало быть. У тебя рука, что у Багратиона сабля надежная.

Помрачнел.

— Худо с князем совсем. Гангрена одолела проклятая. Надобно навестить Петра Иваныча всенепременно.

Багратион, как мне было известно, лежал в лихорадке после одного из походов, а нога загнивала. Его бывший адъютант Денис Васильевич Давыдов не отходил от командира ни на шаг. Мы с Платовым и Иваном Ильичем условились тоже навестить Багратиона после свидания двух сторон.

Между тем Михаил Илларионович сидел в избе у стола, на котором горели в подсвечниках две свечи. Коновницын, Ермолов, оба принца и Вильсон стояли у порога, возле печки. Я приготовил перо и бумагу. Беннигсен демонстративно отсутствовал.

Михаил Илларионович был весел, вспоминал французских послов в Петербурге, когда Коленкура заменил этот самый Лористон. И вот в половине одиннадцатого вечера он приехал один, без сопровождающих. Михаил Илларионович не знал его, только слышал восторженные отзывы жены Катеньки об исключительном такте Лористона и его умении очаровывать собеседника.

Перед нами стоял высокий, стройный генерал с прямым, немножко длинным носом, лицо которого было на удивление приятным. Даже я, оторвавшись от мыслей о Люции, приметил густые каштановые бакенбарды. В мягких манерах, ловких движениях посла сквозила кошачья повадка. Сразу после первых приветствий Михаил Илларионович предложил дипломату садиться. Тот сел на скамейку, недоуменно оглянувшись на столпившихся у печки генералов, среди зеленых мундиров которых резко выделялся красный, не русский мундир англичанина Вильсона.

— Господа, прошу оставить нас одних! — сказал Кутузов, обращаясь к генералам.

Все поспешили выйти из комнаты. Последним с презрительной миной неохотно выходил Вильсон. Он шел, оглядываясь на фельдмаршала, словно ждал, что Кутузов его остановит.

— Спокойной ночи, генерал Вильсон! — сказал вслед ему Михаил Илларионович.

— А вы, Григорий Николаевич, ведите запись, — кивнул мне и остался с Лористоном с глазу на глаз. Был еще переводчик, но я не брал его в счет. Тот просто переводил фразы, тушуясь перед двумя столь важными личностями.

Старый и молодой дипломаты сидели, разделенные лишь неширокой сосновой столешницей. Я водил пером по бумаге, примостившись в углу на скамье.

— Я вас слушаю, генерал, — сказал Кутузов, глядя на Лористона.

— Ваше сиятельство, мой государь хотел бы предложить разменять пленных, — сделал первый невинный выпад молодой дипломат.

«Ха! — заметил я про себя. — Они не имеют точных данных о нашей армии…»

— Мы так мало потеряли пленными, что, право же, генерал, игра не стоит свеч! Зачем говорить о таких пустяках! — легко парировал первый удар противника Кутузов.

— Да, да, конечно. Это маловажный вопрос, — согласился Лористон. — Есть поважнее…

— Какой же, ваше высокоблагородие?

— Его величество жалуется на варварский образ войны. Ваши крестьяне нападают на наших одиночных солдат. Сами поджигают свои дома и хлеба. Император полагает, что следовало бы унять крестьян.

Мой хозяин невольно улыбнулся:

— Если бы я и хотел изменить образ мыслей народа, то не смог бы достичь в этом успеха, господин посол! Русский народ считает эту войну вроде татарского нашествия.

— Я думаю, что между Великой армией и ордами Тамерлана все-таки существует разница! — не выдержав дипломатической бесстрастности, покраснел, задетый за живое, Лористон.

— Может статься, но не в глазах народа, который видит, как горят его земли. Вы и так прошли по ним сапогами, сея разруху.

В реальной хронологии исторических фактов тут бы Лористон и сказал:

«Нас обвиняют в поджоге Москвы, но вы же знаете, ваша светлость: жечь города не в характере французов! Москву подожгли сами жители».

А фельдмаршал бы ответил:

— Вашсятество, тамочки ходоки к вам просются, — возникла в дверях физиономия вечно недовольного Прохора. — Сказывают, што с самой поди Москвы в лаптях шлепают. Просить, значит-ца, што ли?

— Да-да, Проша, пригласи, будь милостив. И брось ты этот таз с водой, богом прошу! Каждый день ноги паришь, спасу нет, право слово.

После свидания с Лорестоном, ставку перенесли в деревушку у трех разъездов, уходящих в губернии. Во время нашего так называемого «отступного марша» к старой Калужской дороге приходили в армию жители Подмосковья, бежавшие от французского плена, которых я записывал в отдельную ведомость. Тогда это были одиночки, а теперь в Тарутино стали являться уже по нескольку человек каждый день, принося с собой самые свежие данные о неприятеле.

Прохор ввел к фельдмаршалу группу оборванных и изможденных ходоков. Все были в таких немыслимых лохмотьях, что могло казаться, будто денщик собрал их на какой-то помойке. Войдя в избу, те стали кланяться сначала мне, и лишь потом распознали по глазной повязке фельдмаршала. Крестясь на темные лики икон, висевших в красном углу, мужики мяли шапки в руках, а женщины подворачивали подолы юбок.

— Здравствуйте, друзья мои! — приветствовал Михаил Илларионович. — Григорий Николаевич, — обернулся ко мне, — не сочти за труд, внеси, голубчик, всех поименно в свою ведомость.

— Здравствуйте, ваше сиятельство! Здравствуй, батюшка! — нестройно ответили москвичи.

— Ну, как матушка-столица-то наша? — спросил Кутузов.

— Стоит, ваше сиятельство, не досталась таракану парижскому.

— А Замоскворечье-то все сгорело?

— Все, — ответил старик, видимо главный у всех.

— Земляной вал тоже весь?

— Весь.

— И Дальние Выселки все?

— Как все? — возразил старик. — Остался дом княгини Фурсеевой да гошпиталь, значит, военный.

— Еще дом Хрущевских уцелел, — прибавили из толпы. — И трахтиры с поштами.

— Нет, там оставши еще Долгопрудный, Вашутино, и енто, как ее…

— Отрадное, — подсказала женщина с котомкой в руках.

— Хм… А ведь французы говорят: мы, мол, тушили! — усмехнулся Кутузов.

— Видел я, ваше сиятельство, как они тушили, — продолжил старик. — Сама-то Белокаменная целехонька осталась, а вот посады да околицы погорели. Но Апольён в Первопрестольную не вошел. Прислал ихних солдат в этаких высоких медвежьих шапках и те вроде как тушить вознамерились, а сами только и рады переполоху.

— Знай шарят по шкапам, сундукам да чуланам.

— И не боятся огня. Дом горит, а они лезут в него и тащат, что под руку попадет.

— Хранцуз грабит без зазарения совести, — высунулась из толпы древняя старуха. — У меня стояли в погребе бочки с капустой, так капусту черпали горстями.

— Аль хоть на мово дружка погляди, ваша светлость, — выступил из группы хилый мужик в драных лаптях. — Купил в спасов день новехонькие, стало быть, сапоги. Когда пришли хранцузы, он сверху них натянул шерстяные чулки. И проклятущие догадались

— Я видал, как прусский улан приметил у чиновника картинку с финифтью, стал отнимать, а чиновник не дает, ведь жалко известно. Так улан без зазарения и проткнул чиновника шпагой. А кто больше грабит — хранцуз, тальянец, пруссак, али поляк, неведомо.

— Ага. Ко всем пристают. Давай, говорят, пенионзы, давай брот, давай млека, яйко…

— Кто это?

— Ляхи, вестфальцы. С кашеварой у них тесновато. Сластей всяких, вина, варенья, конфет много, сахар они даже в суп кладут, а вот хлебушка не видать.

— И с одежей плоховато, — прибавили из толпы. — Все торговые ряды обворовали, все дома ограбили в посадах, а ходят в женских салопах да в монашеских рясах. Кто генерал, а кто капрал, поди и не разберешь!

— Могилы на кладбищах разрывают, богохульники. Думают, там клад поповский…

— Слуг, ваше сиятельство, которые оставши при домах, бьют и пытают, чтоб указали, где спрятано барское добро, — доложил чей-то лакей. — Уж всю верхнюю одежду и сапоги сымут, идешь в одном бельишке, все равно обыскают, смотрят, нет ли на шее креста сребряного, не зашита ли иконка.

— Женщину встретят, соромно сказать, ваше сиятельство, так юбку на голову заворотят и обыскивают. Ни малых девчонок, ни седых женщин не щадят охальники! Тьфу, прости господи! — сказала в сердцах старуха.

— Григорий Николаич, голубчик, — сделал жест мне хозяин, — ты записывай все слова наших гостей. Потом при случае покажем государю, чтобы он ультиматум корсиканцу выдвинул.

— Как пришли к нам в дом, — сказал лакей, — все спрашивали: «А где ваши боярыни? Где ваши мамзели? Хотим, мол, с ними поплясать, поласкаться».

— «Мамзель» у них первое слово, — вставил человек с бородкой.

— Да, слава те господи, сманжетили уже всех галок, ворон, всю дичинку!

— Нехристи! Голубей, божью пташку, извели! Как увидят голубя, целой ротой по нему палят!

— Нет от них никакого житья, ваш сятельство!

— Порадейте, батюшка, вся надежда на вас!

— Ничего, ничего, детушки! Отольются волку овечьи слезки! Мы им за все сполна отплатим, и за пожарища, и за насилия, и за грабеж! — убежденно сказал фельдмаршал.

Отпустив ходоков, велел накормить, приодеть, раздать хлеба. Я приколол новую ведомость к своим походным бумагам.

— Будет, что теперь передать Лорестону, — хмыкнул хозяин. — А то перемирия, вишь он просил. Дудки вам перемирия! Громить будем таракана запечного. Гнать до Березины без оглядки. Иван Ильич, передай по войскам, что завтреча выступаем всеми полками. Кто там у нас впереди на аванпостах?

— Мюрат, ваша светлость, — отчеканил Саша Голицын. — За Мюратом Виктор и Удино. На восточной дороге Ней, и в самом авангарде Даву.

— А Понятовский?

— Тот с поляками в резерв перестроился.

— Хорошо. Выступаем, соколики!

Следующий день выдался тревожным, суетным. Поднимались знамена, гремели барабаны, гудели трубы, вставали в походный марш наши полки. После встречи с ходоками Михаил Илларионович теперь не собирался идти на поводу Лоренстона. Лживые улыбки дипломата, его витиеватые речи были лишь затяжкой времени, дымом, что скрывал истинное намерение Бонапарта, в стане которого сейчас происходило следующее…

Первым двинулся Виктор. Суровый и настойчивый маршал, он надеялся ударом в лоб пробить наши укрепления и захватить плацдарм. Его корпуса развернулись на рассвете, и канонада загремела так, что птицы рассеялись по всему свинцовому небу. Русские батареи ответили тем же. Я сам наводил одну из новых тяжелых пушек, и вся земля дрожала под ногами, когда ядра с воем уходили в дымный простор. Виктор не знал о нашей хитрости. Мы готовились с ночи. Когда французы попытались скрытно навести мосты, густая тьма сгустилась над рекой, но внезапно мои световые устройства прорезали мглу. Широкий луч белого огня полоснул по воде, высветил темные фигуры французских инженеров, их лодки, балки, натужный скрип бревен. И тут же батареи заговорили разом. Снопы огня прорезали ночной воздух. Крики, визг, лязг железа и грохот разлетелись в разные стороны. Переправа Виктора превратилась в кровавый хаос. Маршал отступил. Его атака захлебнулась, оставив на воде десятки разбитых плотов, обломки, тела и багровые разводы крови.

— Хорошенько саданули под зад, — восхитился Давыдов, остановив коня на скаку. — Как ты их там называл, Гриша? Петардами?

Не успели перевести дух, как обрушился Удино. Этот маршал был ловок и быстр, сразу повел корпуса в обход, желая перехитрить. А там-то казаки Платова уже сторожили лесные тропы. Слышен был только свист плетей, звон сабель, да оглушительные крики «ура!». Удино не ожидал, что в засаде его встретит генерал Платов, горячий, вольнолюбивый, словно сам ветер. Колонны французов рассыпались, когда казачьи лавы ударили в бок. Мы поддержали атаку артиллерией Раевского. Пушки били картечью, враг был прижат к реке, словно стадо овец, окруженных волками. В этом случае овцами были французы, а волками наши солдаты. Сам Удино пал в сражении тяжело раненный, кровь его смешалась с грязью, и конь унес прочь поверженного маршала.

В тот же день пришло письмо от князя Багратиона. Рука его дрожала, строки кривились, словно писаны мучением. Он жаловался на рану, что гниет, на жар и холод, что трясут его. Писал он, что «больше не увижу поля брани». Я держал это письмо и чувствовал, как сердце наливается тоской. Петр Иванович Багратион был одним из тех, кто держал силу армии, ее честь и отвагу. И теперь он уходил.

Михаил Илларионович, прочитав письмо, молча перекрестился. Лицо его, старое и морщинистое, стало вдруг похожим на камень. Он знал, что теряет боевого товарища, человека, равного немногим, считай, своего почти самого верного сослуживца.

— Честь и слава России уходит от нас, — печально промокнул он здоровый глаз от накатившей слезы.

А война между тем не знала жалости. К вечеру разведка донесла, что на противоположном берегу видны огни новых костров, слышны трубы и барабаны. Это шли Даву и Ней. Два маршала, два молота, готовых ударить по нашим позициям. Мы смотрели на еще далекую воду Березины, и казалось, будто сама река вздохнула перед грядущей бурей. Небо было серо и безмолвно. У костра сидели мы, офицеры, кутаясь в шинели. Огонь то разгорался, то тух, над всем лагерем стоял хмурый гул далекой артиллерии. Кутузов молчал, лишь грея руки у жара. Весть на следующий день пришла тяжелая. Князь Багратион вот-вот скончается. Гангрена выела изнутри одного из лучших сынов Отечества. Мы сняли шапки, перекрестились, и каждый в душе почувствовал, что вместе с ним уходит часть нашей силы.

— Теперь земля сама будет воевать за нас, — пробормотал Беннигсен, и никто в этот раз не нашелся с ним спорить.

Утром первым в наступление пошел Даву, скорее, от отчаяния, чем от храбрости. Корпуса маршала развернулись в каре, грянула артиллерия. Он вел людей с той непоколебимой решимостью, что снискала ему прозвище «Железный маршал». Колонны шли прямым строем, не сворачивая ни вправо, ни влево, только вперед. Мы ответили залпами. Орудия били в упор, ядра вырывали корни сосен, валили бревна, крошили землю. Я видел, как французские батальоны ломались о невидимую стену свинца и огня, но Даву не отступал. Он снова и снова бросал людей в атаку, и только казацкая лавина да картечь наших батарей вынудили его, наконец, отойти. Земля осталась за нами, но кровь покрыла ее сплошным красным слоем.

Не успела осесть пороховая гарь, как в бой пошел «неустрашимый» Ней. Его имя оправдывало все действия. Сам скакал впереди, саблей указывая путь, сам рубил, сам стрелял, сам себе перевязывал царапины от пуль. Французы в отчаянии ринулись в реку. Под свист ядер и картечи хватались за бревна, строили наспех плоты, тащили друг друга за руки. Ядра разносили их переправы, грохот и крики стояли над водой. Березина бурлила, и казалось, будто сама река восстала, не желая пускать врага на наш берег. Вода, смешанная с кровью, отражала багровый свет пожарищ.

— Атакуем!

— Берем в клещи!

— Дохтуров на фланге…

— А то, братцы, хто на коне?

— Ермолов то, али не видишь?

— Эть, ты гляди-ка, и Милорадович с правого фланга-то бьет.

— А Давыдов-то, Давыдов, я вам доложу, господа, ух как прет на коне! — делились вестовые с ординарцами.

Мы стреляли без пощады. Десятки и сотни французов, цепляясь за обломки, пробирались вперед, к переправе, но тут же тонули. Ней был там, среди них, кричал, поднимал знамя, и нес его впереди смешавшихся в панике войск. К вечеру натиск угас, разбившись о стойкость наших полков. Но не тут-то было. Как стало темнеть, явился Мюрат. Яркий, словно павлин в бою, блистал перьями и золотом, ведя кавалерию прямо на наши ряды. Кони рванулись вихрем, земля дрожала, копыта били гулом, под которым сама твердь содрогалась. Навстречу вышла наша конная гвардия. Сабли сверкали, пики хрустели, звон железа перемежался с криками. Мюрат, отчаянный всадник, сам рубился в гуще, но и его сила истощалась.

Тут же ударил Понятовский со своими поляками. Мы встретили их с горечью, ведь когда-то были своими же братьями по крови, но вставшие теперь под чужие знамена. Сражались-то они яростно, тут ничего не скажешь, но под нашим огнем и ударами казаков тоже рассыпались, как и Мюрат. Понятовскому пришлось прикрывать отход и Даву и Нея и Виктора с Удино.

Сумерки легли на поле отчего-то позже, чем в моих календарных датах, застлав дымом реку и леса. Мы сидели у орудий, слушая, как стонут раненые, как кричат кони. Только что принесли донесение. Смерть Багратиона повисла над нами черным знаменем. В ту ночь в стане было решено отправить людей проститься с князем. На другой день я поехал с Голицыным и Резвым.

Мы нашли его в доме на окраине деревни, куда его привезли из-под Смоленска. Воздух был тяжел от запаха лекарств и гнили. Петр Иванович лежал бледный, иссохший, глаза, некогда горящие веселым огнем, теперь были закрыты. Резвой с Голицыным вышли из дому. Я пожал руку со скорбью Денису Васильевичу, поскольку тот когда-то был таким же адъютантом Багратиона, как и я в теле Довлатова. Над двором стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы. Сейчас мы простились не только с человеком, а с целым воинским духом, что держал русскую армию в тяжкие годы.

Французы тем временем все катились и катились к Березине, гонимые нашей артиллерией. Казаками с конной гвардией громили их сразу у двух переправ. Атаки Бонапарта утрачивали силу, в рядах множился страх. Березина становилась для него петлей, все туже сжимавшейся с каждым часом. Мы гнали их, не давая отдышаться, требуя возмездия. Кавалерия Платова и Давыдова висела на флангах неприятеля, как тени, неотступно преследуя колонны, срывая обозы и артиллерию. Дым стоял над лесами, полями, деревнями, запах гари и крови сопровождал каждый наш шаг. Виктор с Удино отступали поспешно, беспорядочно. Бросали пушки, ломали мосты за собой, оставляли повозки, где еще вчера держали хлеб и порох. Их солдаты шли с потухшими глазами, многие без сапог, перемотав ноги тряпьем. Когда артиллерия Раевского била им вдогон, они даже не поднимали ружей, лишь ускоряли шаг, чтобы уйти вперед, к реке, что стала для них последней надеждой. Над берегом то и дело поднимался шум сражений. На одной из шести переправ казаки окружили их авангард. Мы с Голицыным подскакали на конях ближе, увидев, как лава сомкнулась, крутясь вихрем. Баварцы, пруссаки и остатки итальянских полков, завербованных еще в Европе, отчаянно пытались вырваться, но сабли и пики крошили ряды. Давыдов, хрипя и смеясь, сам бросался вперед, зажигая своих вольнолюбивых гусар. На другом участке корпуса Даву пытались выстроить сопротивление, однако усталость и потери ломали строй. Русская пехота с криком «ура» врезалась в шеренги, и вскоре мы уже гнали французов по болотистой низине. Там вязли их сапоги, там тонули их орудия. Наконец вышли к деревне, где, говорили, находился штаб Мюрата. В самом селении уже бушевал пожар, видимо они сами подожгли избы, чтобы не оставлять нам ни крова ни пищи. Пламя пожирало крыши, дым стлался низко, и сквозь огонь мы видели силуэты бегущих.

— Скоро им и река не поможет, — бросил Голицын, вытирая закопченное лицо.

А в стане нашем все еще стояла скорбь по Багратиону. Когда мы возвращались из похода, то заезжали в ту деревню, где его хоронили. Народ, крестясь, провожал гроб, старухи причитали, мужчины стояли молча, сжимая шапки в руках. Армия Кутузова, даже те, кто никогда не видел князя близко в лицо, ощущала тяжесть утраты. Он был для всех образом храбрости, и теперь его смерть словно обязывала нас стоять еще крепче. Михаил Илларионович, сидя в походной коляске, произнес:

— Память о лучшем сыне Отечества поведет нас лучше всякого приказа. Его жертва будет нам силой.

Каждый офицер, каждый денщик, солдат, вестовой, ординарец или простой барабанщик, слышавший эти слова, теперь понимал, что впереди нашу армию ждет не менее великое испытание.

И как бы в подтверждение к этому, с того берега раздался оглушительный взрыв.

Так прощались с великим генералом пушки Раевского…

Эту ночь мы с Михаилом Илларионовичем провели в маленькой избе в деревне, среди корпуса Дохтурова, составляющего центр нашей армии. Войска, назначенные в обход левого крыла Мюрата, двинулись заблаговременно, с вечера. Шли со всей осторожностью, часто понукаемые капралами:

— Громко говорить не можно, огней высекать не смей.

— Хто сие велел, господин есаул? — роптали солдаты.

— Генералы наши. Мюрат хоть и в перьях, а слышит дальше, нежели видит.

Казаки оставляли жеребцов в лагере, чтоб не ржали.

— А животинка-то твоя, преизрядно соскучится, Василек.

— Ничего с ней не будет. Вторым обозом догонит.

— Не по-христиански мы поступаем, братцы азовские. Не пристало казаку пешим ходом ходить.

— Ты об этом Ермолову сказывай. Все как на духу вышибет из тебя плетью-то.

— Пущай тогда покровитель наш об сенцах позаботится, потому как моя кляча только свеженькое жует по утрам.

Погода благоприятствовала скрытному движению войск. Дождя не было, на сырой земле не слышалось ни топота ног, ни стука орудийных колес. Иван Ильич самолично приготовил коляску, куда должен был сесть мой хозяин. Я подготавливал последние сводки, Голицын носился где-то по аванпостам, а полковник Резвой был в войсках. Лишь Прохор, всегда недовольный, все время норовил подсунуть фельдмаршалу свой незыблемый таз с горячей водой, да новый штабной адъютант Граббе собирал со стола документы. С левой стороны деревушки слышался походный шаг частей Милорадовича. Когда обходные колонны тронулись, фельдмаршал вздохнул с облегчением.

— Вот, значит, оно каково, Гришенька. И Беннигсен, и надоедливый, чванливый этот англичанин Вильсон, и держащий камень за пазухой Ермолов, все мои недоброжелатели потянулись к правому флангу. Завтра исполнится их желание.

— Какое, Михайло Ларионыч?

— А разве не наблюдаешь, голубчик? Русская армия-то уже, поди, наступает. Последние денечки мы что делали? Правильно! Громили Мюрата, Даву и всех остальных. Сегодня что будем делать? Громить Удино, Нея, Виктора. И все это с божьим наветом, скажу я тебе.

На рассвете мы ждали канонады с правого фланга. Но день начинался, а, к удивлению всех, ни пушечных, ни ружейных выстрелов не было слышно.

Михаил Илларионович забеспокоился. Что-то случилось, атака явно запаздывала.

К правому флангу поскакали Толь, Коновницын, Кайсаров, Резвой, потом их догнал юный Саша Голицын. Возле Михаила Илларионовича остались одни вестовые, Иван Ильич, ординарцы и я в том числе. Новый штабной адъютант Граббе расстелил на барабане карту похода. Березина на ней обозначалась уже как взятый нами форпост. Послышались беспорядочные выстрелы. С правого фланга прискакал первый ординарец с донесением. Вести были не из приятных. Оказывается, пехота за целую ночь не смогла подойти к назначенному месту, сбилась с пути и опоздала. На опушке леса собрались одни казаки Платова, причем сам генерал в этот момент огибал Мюрата с холмов. Когда рассвело, его казаки стали опасаться, что французы увидят их, и сами ударили в лоб по врагу.

— Ну, соколики, тут грех их винить, — подобрел Михаил Илларионович. — Потребно наградить, нежели отваге учить. Так Суворов наш батюшка сказывал, мир его праху.

Итогом лобовой атаки было то, что кирасиры Мюрата были смяты вчистую, бежав от казаков без оглядки.

— Кто успел оседлать коня, а кто так, на голую спину вскочил, — доложил вестовой.

Но, как оказалось позднее, казаки, захватив лагерь, напрасно задержались в нем. Мюрат успел собрать силы для отпора, ударив сразу с двух боков. Я видел, как хозяин пришел в раздражение от такой вести. Штабные офицеры вполголоса обсуждали происшествие:

— Как же предпринимать такую викторию без проводников? Ночь ведь темная, осенняя, сквозь нее и комар носа своего не увидит.

— Надо было расставить на дорогах людей!

— Опять во всем виноват этот рыжий Беннигсен, доложу я вам, господа…

С левого фланга приехал быстрый Милорадович.

— У вас у всех на языке одно, ваша светлость. Атаковать.

От Коновницына примчался адъютант:

— Багговут убит!

Михаил Илларионович представил себе милого толстяка Карла Федоровича Багговута. Опечалился, вспомнив недавно утраченного Багратиона.

— Ах, как жаль! И верный добряк Карл Федорыч вслед за Петром Иванычем. Кто принял команду?

— Командир семнадцатой пехотной дивизии генерал-лейтенант Олсуфьев.

Запиши, Григорий Николаевич, повеление, — тоскливо обратился ко мне. — Приказ шестому корпусу и кавалерии барона Корфа двинуться к третьей переправе, где может быть сам Бонапартий в коляске.

Вся излучина Березины в эти дни представляла настоящее столпотворение, похожее на Великий исход. По сто тысяч войск с обеих сторон каждую секунду обменивались атаками, взрывами, наскоками друг на друга. Наши били тех, а те крошили наших солдат. Шесть наведенных наспех мостов ежеминутно подвергались огню. Как только возникали пробоины, саперы тут же бросались наводить новые понтоны. По шести переправам уходили на ту сторону полки Удино, Понятовского, Нея, Виктора, Даву. Кирасиры Мюрата прикрывали всю эту сумятицу, крики, ржание лошадей, стоны и гневную ругань. Коляски офицеров сталкивались задними осями, а телеги лазаретного обоза с сотнями раненых застревали сразу на бревнах, не давая ходу другим войскам. Флаги с орлами бросали в холодную воду течения, туда же летел наворованный скарб. Я сам видел в бинокль, как в бурлящий поток сбрасывались самовары, ковры, мебель, сервизы, короче все то, что было награблено в Подмосковье, когда француз так и не достиг Белокаменной.

— Каналья! — орали французы.

Кто-то на ломанном русском кричал через мост аванпостам Милорадовича:

— Рус пардон! Проклять Москва!

Наш левый фланг и центр, напротив, шли к переправам стройно, словно на парад.

— Смотрите, ваше сиятельство, как идут! — восхищался адъютант Граббе.

— Потому что идут по прямой линии, голубчик.

Наши солдаты кричали в ответ на ту сторону:

— Штоб тебя кондрашка хватила, голозадый!

— Спасу нет, как бегут. Браты, глянь-кось, а те два охфицера никак не могут колясками расцепиться…

— Животинку сбереги, таракан проклятый!

— Их туточки как блох на псине!

— Вон один уже в портки наложил…

И смеялись, стреляя по головам. Тонущих иногда помогали вытащить на берег, тотчас отправляя в тыловой пленный обоз. Теперь и Мюрат отступал в беспорядке. Михаил Илларионович медленно ехал по дороге. Сзади слышался топот. Прискакал казачий урядник от генерала Кудашева из-под Подольска. Привез перехваченное предписание Бертье генералу Себастиани:

«Немедля все тяжести сбрасывать в Березину» .

Эта маленькая записочка была важнее длинных реляций. Кутузов понял, что Наполеон готовится бросить свою великую армию. Не советуясь ни с кем, тотчас же приостановил движение наступающих войск.

— Разошли вестовых по частям, Гришенька, — обернулся ко мне, протягивая руку за биноклем. — Я бы хотел остановить бойню, посмотрев изначально, куда рыскнет аллюром их император.

Павел Андреевич Резвой поднял брови. Не зная о перехваченном письме Бертье, все офицеры были страшно поражены странным приказом фельдмаршала: почему он не допускает окончательного разгрома Мюрата? Дохтуров и Милорадович просили не прекращать преследования неаполитанского короля, который отступил уже на семь верст.

— Если не умели вовремя прийти на место и взять Мюрата живьем, господа, то преследование пользы не принесет. Нам не можно удаляться от укрепленной позиции, — ответил генералам Кутузов.

Велел разостлать на поле ковер и сел.

Прискакал Давыдов. Рассказал, что во французском лагере нашли много награбленного добра: перины, подушки, шубы, самовары, вазы. И тут же, рядом с посудой саксонского фарфора и золоченой бронзой, валялись жернова, деревянная посуда и лапти, вероятно, взятые в окрестных деревнях. На переправах застали много французских, польских, итальянских, немецких женщин.

— Весело жили! — расплылся в улыбке Милорадович.

— А вот и рыжий Беннигсен жалует! — увидел кто-то.

К временному биваку командующего подъехал генерал Беннигсен. Сухое лицо выражало плохо скрываемый гнев, так как был уверен, что Кутузов нарочно остановил движение центра и левого фланга, чтобы сорвать окончательный успех дня.

Михаил Илларионович поднялся навстречу:

— Вы одержали победу. Я обязан вам благодарностью, а государь вас наградит!

Тот даже не слез с коня, сказав, что получил контузию в ногу:

— Жаль, очень жаль, что ваша светлость находились слишком далеко от места действия и не могли видеть всей картины!

— Ну, отчего же не видел, мил-сударь? Вон у моего адъютанта, господина Довлатова, есть чудный прибор под названием «бинокль». В эту штуковину с двумя линзами я и видел все, хотя, как вы знаете, у меня всего один глаз.

Беннигсен фыркнул от гнева и, вздыбив коня, поскакал назад, сопровождаемый свитой.

— Никто не хочет считаться с тем, что Бонапартий еще располагает стотыщной армией, — со вздохом проводил его взглядом фельдмаршал. — А ведь он, помилуй бог, только и ждет, когда я сделаю какую-либо оплошность, вроде той, которую допустил наш государь, приказав очистить Праценские высоты. Куда мне посылать войска сквозь эти бурные потоки Березины? А, голубчик, Гришенька? Наполеон ждет удобного случая, чтобы одним ударом решить все в свою пользу.

К вечеру у полуразрушенной избы постоялого двора стояли привезенные трофеи, которые мне пришлось занести их в походную ведомость. Тридцать восемь французских пушек, сорок зарядных ящиков, обозные фуры. Тут же развевался штандарт кирасирского полка Мюрата. Михаил Илларионович слез с коня осмотреть отбитое боем добро. Калибром они были меньше тех, что я успел изготовить еще под Тарутиным. Примененные в Бородино гаубицы моих разработок были мощнее, стреляли с угломерами и били дальше по сравнению с этими.

В этот момент мимо моего хозяина с песнями проходили войска.

— Вот наш подарок России! — крикнул Михаил Илларионович. — Именем Отечества благодарю вас, дети мои!

Веселое «ура» было ответом главнокомандующему. Сегодня ликовал весь русский лагерь.

И все же в радости этой слышался привкус горечи. Пыль, гарь и запах крови, пропитавший воздух, не давали забыться. Ночь опустилась на поле, усеянное обломками повозок, сброшенными в воду пушками, распухшими от холода трупами людей и коней. У костров сидели солдаты, жадно поглощавшие похлебку, которую раздавали повара прямо из закопченных котлов. Кто-то, уставший до крайности, падал на землю, не снимая сапог, и засыпал мгновенно, сжимая в руках ружье. Иван Ильич, сидя на низенькой скамейке у избы, погрузился в карты. Он молчал, но я видел, как он пальцем чертил по Березине, словно выискивал тот единственный поворот, за которым скрывался Бонапартий.

Подошел хозяин, кое-как отвязавшись от настырного Прохора, который продолжал таскать за ним таз с горячей водой.

— Гришенька, — обратился ко мне негромко, чтобы не отвлекать Ивана Ильича, — ежели нам выпадет случай, мы должны не дать корсиканцу уйти. Трофеи — это хорошо, слава тоже, но пока он сам жив, вся наша победа еще под вопросом. Смекаешь, братец, о чем я толкую? Надобно завтреча применить твои шутихи, или как ты их там называешь. Авось этот запечный таракан захочет на них посмотреть вот туточки мы его и увидим, хм… в бинокль.

В это время явился разгоряченный Давыдов, как будто и сам горел пламенем.

В это время, прибывший со своими частями из-под Минска адмирал Чичагов, наслаждался отдыхом в небольшом уютном доме местного ксендза, который он занял для постоя в Борисове. Государь Александр почему-то продолжал доверять этому, в общем-то, бездарному полководцу, запятнавшему свое имя еще при Измаиле. Может, тут как всегда была рука Аракчеева, а может и Зубова, я не знал. Тем не менее, Павел Васильевич, только что плотно позавтракав натуральным бифштексом из свежей говядины, сидел в кабинете, когда к нему вошел адъютант и с таинственным видом доложил, что казачьи разъезды схватили на той стороне моста нескольких пленных французов.

— Один очень похож на Наполеона, и как вы справедливо изволили отметить, ваше превосходительство, малоросл, — доложил адъютант.

— А где он?

— Вон стоит у крыльца. Я нарочно велел поставить его так, чтобы вы могли обозреть. Все указывает на то, что перед нами их император.

— Если бы! — адмирал живо подошел к окну и глянул. У крыльца стоял в синей французской шинели и треугольной шляпе действительно маленький человек, нетерпеливо поглядывая во все стороны. Казачий урядник с шашкой в руке не спускал с пленника глаз.

— Изволите видеть, как есть все приметы. Мал, плотен, шея короткая, волосы черные, — угодливо шептал адъютант, наклонившись к окну.

— Накормить и дать выпить. Пусть развяжет язык. Потом доставить ко мне, — приказал Чичагов и снова сел в кресло доедать свой бифштекс.

Прошел целый час, прежде чем адъютант доложил, что француза подготовили к допросу.

— Пусть войдет!

Дверь открылась, адъютант ввел французского офицера лет сорока, в зеленом двубортном мундире с голубым воротником и зеленых рейтузах.

— Честь имею, господин адмирал! — непринужденно приветствовал пленник. — Спасибо за вкусный завтрак. Только знаете, у нас в Париже другие соусы, более острые. Я, признаться, не очень люблю английскую кухню. А вот вино неплохое.

Чичагов опешил, собираясь бодать бычка.

— Прошу садиться, господин генерал.

— О, очень благодарен. Вы мне льстите, я еще не генерал, а всего лишь полковник его императорского величества, — по-приятельски улыбался француз, садясь в кресло у стола.

— Скажите, а какое вино вы пьете у себя? — спросил он, вспомнив рассказы государя, что Наполеон пил в Тильзите один шамбертен.

— Какое придется.

— Шамбертен? — хитро улыбнулся Чичагов.

— Да, и шамбертен в том числе.

Чичагов вспомнил, что у Наполеона есть сын:

— Как ваш сынок?

— Который? У меня их три.

— Вы скромничаете, государь, у вас их, верно, больше.

— А вы, право, шутник!

— Вы ведь артиллерист, а носите, если не ошибаюсь, форму конноегеря?

— Нет, я никогда не служил в артиллерии. По росту я гожусь в вольтижеры, но сам прирожденный кавалерист.

— Вам понравилась издалека Москва?

— Я не был под Москвой. Я был только в Полоцке.

Чичагов испытующе глядел на француза в упор, отчего тот вдруг почувствовал себя неловко. Оглянулся по сторонам:

— Постойте, постойте, я, кажется, начинаю понимать! В полку мне уже говорили о сходстве с его величеством. Но не может быть! Вы, вы принимаете меня за… императора?

— А как знать, кто вы, — хищно улыбаясь, ответил Чичагов, закладывая руку за борт морского вицмундира.

— Я уже изволил вам сказать, что имею честь лишь быть похожим на императора. Я видел его в лагере в Булони вот так же близко, как вижу вас! — уже не смеясь, сказал француз.

Адмирал Чичагов выбежал вон из комнаты.

Об этом комичном случае потом несколько дней судачили в нашем лагере. Но неприятности для адмирала еще не закончились. Прибыв сюда к Березине, он впервые за все командование сухопутными войсками увидел наступающего врага. До сих пор в тех стычках, что он участвовал, враг не принимал крупного боя, и адмирал уже привык к легким победам. А теперь он растерялся, не знал, на что решиться: принять бой или уйти снова за реку? Пока он раздумывал, наш Платов гнал Удино к реке. Чичагов отдал приказ отступать на правый берег. Артиллерия и обозы бросились к Березине, где уже давно стояли мы, взяв под контроль все шесть переправ. Там-то на него и обрушилась конница Мюрата, прикрывавшая отъезд Наполеона в коляске. У третьего моста тотчас же образовалась давка. Всякий хотел поскорее очутиться на том берегу. Чичагов, бросив свои фургоны со столовым серебром и фарфоровой посудой, кинулся наутек. Повара и многочисленные слуги улепетывали вместе с ним. Мюрат догоняя — и догнал бы, если бы вовремя не вмешался Давыдов со своими казаками. А там подоспел и Дохтуров. Чичагова отбили под всеобщий смех наших солдат. Таким образом, он и прибыл в ставку Кутузова, хотя, если быть откровенным, то, как по мне, то толку от него не было никакого. Михаил Илларионович, поприветствовав своего давнего знакомого, лишь усмехнулся, поделившись потом со мной наедине:

— Вот, каков у нас сокол, Гришенька, сей адмирал. То мнимого Бонапартия хватает за грудки, то бежит от него, аки пятки сверкают. Помилуй бог, и сервиз свой ценный утопил в Березине, бедолажный…

Иван Ильич, сидящий тут же за моими чертежами, прыснул от смеха.

Тем временем войска постепенно умолкали. Гремучая канонада, казавшаяся нескончаемой, стихла. Коляска императора больше не попадалась нам в бинокль. Отдельные выстрелы еще раздавались в сумраке, но и они скоро заглохли. Только Березина продолжала бушевать, глотая обломки мостов, повозки и тела утопших в стремнине. К утру в лагерь стекались донесения. Пленные, дрожащие от холода и усталости, подтверждали, что у французов царит неслыханный разброд. Удино, Виктор, Не́й отрезаны друг от друга, а кавалерия Мюрата разбита генералом Витгенштейном. Артиллерия большей частью утонула. Но, как не странно, имя Наполеона все еще звучало среди них, как заклятие: «Император с нами, император выведет».

Михаил Илларионович слушал рапорты, перебирая бумаги в руках. Рядом стоял прибывший недавно с полками Петр Христианович Витгенштейн, будущий такой же генерал-фельдмаршал, как сейчас мой хозяин. Адмирал Чичагов предпочитал отмалчиваться, потерпев неудачу в пленении мнимого императора. Кутузов иногда задавал короткий вопрос, чаще всего кивал, будто и без того знал ответ. Наконец, велел собрать всех главнокомандующих. Когда все съехались — Милорадович, Дохтуров, Беннигсен, Раевский, Ермолов, хмурый и недовольный Барклай, — Кутузов сказал твердо:

— Господа, Бонапартий спасся. Да, он перешел реку, затаившись на той стороне как лиса в норе. Но, помилуй бог, вы сами видите, что от его великой армии остались лишь клочья. Сегодня мы не пленили его, — бросил забавный взгляд на Чичагова, — зато погубили его силу. Дальше не нам его преследовать, а зима добьет.

Беннигсен, не в силах сдержать раздражение, бросил:

После Березины Наполеон еще имел под ружьем двадцать тысяч штыков из частей гвардии и корпусов Удино с Виктором, не успевших окончательно потерять дисциплину. Эти боеспособные полки по-прежнему тонули в многотысячной безоружной толпе бродяг, маркитантов, а то и простых мародеров, несмотря на то, что в самой Березине и на ее левом берегу осталось не менее тридцати тысяч сабель. В середине октября по моему календарю быстро похолодало. Стало еще труднее с ночлегом, добычей провианта, тем более что в Белорусских лесах наполеоновских солдат ждали крестьянские и казачьи разъезды Давыдова. Платов тоже не давал отходящему Мюрату покоя. Вездесущие азовцы надоели Наполеону до крайности, и он все ждал, когда же прибудут к нему обещанные Варшавой подкрепления. Но там, за его спиной, строила козни уже совсем другая политика. Мария-Луиза отвернулась от некогда любимого императора, а в Париже начинала подниматься смута во главе опальных генералов. Наполеон надеялся, что в Вильне армия станет на зимние квартиры и солдаты возвратятся под знамена. Обещал Виктору с Мюратом и Неем, что в Вильне стоят большие продовольственные склады, а из Европы, мол, идут людские пополнения.

— Я за неделю соберу в Вильне больше, чем русские у себя за целый месяц! — хвастался он другим офицерам, однако тревожился, какое впечатление на Европу произведет его отступление из России. Сообщения с Парижем были в последние дни прерваны. Сидя в карете, бывший повелитель подготавливал очередной бюллетень, чтобы заставить Европу думать как ему выгодно.

— Я расскажу все, пусть лучше знают подробности от меня, чем из частных писем, — говорил он маршалу Удино.

20 октября по измененному витку хронологии, в прекрасный солнечный день, при легком морозце он прибыл в тихое белорусское селение. Беглецы нашли только сено с соломой, но фураж был теперь без надобности, так как коней почти не осталось. В реальной истории моего времени лошадей зимой поели французы, а здесь почти вся живность утонула в Березине или была истреблена нашей артиллерией. Печальный факт любых боевых действий, как заметил Михаил Илларионович, с тоской глядя на статистику, которую я вел при переправе.

А Наполеон между тем собирался тайком уезжать из армии в Париж, осторожно заговорив об этом с наиболее близким ему Коленкуром.

— При нынешнем положении вещей я могу внушить почтение Европе только из дворца Тюильри.

Коленкур понял, что император торопится уехать, чтобы опередить известие об отступлении «непобедимой армии». Обер-шталмейстер принял сообщение императора спокойно и, как казалось Наполеону, вполне сочувственно. Тогда Наполеон посвятил в свои планы Виктора.

— Я не чувствую себя достаточно сильным, чтобы оставлять между собою и Россией ненадежную Пруссию. Надо успокоить Францию, удержав немцев в повиновении. А чтобы не подвергаться излишним опасностям, надо уезжать немедленно!

— Кому же, сир, вы доверите армию?

— Неаполитанскому королю. Как думаете вы?

— Храбрость Мюрата, безусловно, достойна полного уважения, ваше величество. Все помнят его заслуги, но упрекают за то, что он погубил столь прекрасную кавалерию. Сумеет ли он держать остатки армии в узде?

— У неаполитанского короля есть блеск, а теперь это нужнее. За ним титул, возраст, репутация. Он внушает больше почтения всем маршалам, чем кто-либо. Храбрость тоже кое-что значит, когда имеешь дело с русскими! Наконец, при нем я оставляю Бертье, придворного, привыкшего к беспрекословному исполнению.

Виктор тоже понял, как и Коленкур, что император далек от мысли оставить во главе армии наиболее даровитых маршалов, вроде Даву, предпочитая Мюрата.

— И нечего откладывать в долгий ящик. Я еду послезавтра. Мне сейчас как можно быстрее нужно оказаться в Париже. Прошу все держать в строжайшем секрете.

А Бертье повелел:

— Вам необходимо остаться с неаполитанским королем. Я-то отлично знаю, что вы не годитесь никуда, но другие этого не знают, и ваше имя в армии довольно популярно!

Польщенный Бертье тотчас согласился. Он обожал Наполеона, стараясь во всем подражать императору, который здесь же подписал бюллетень, упомянув лишь то, что французская армия лишилась в русской кампании «значительного числа лошадей в коннице и артиллерии».

Такая вот ложь во спасение, отметил мысленно я, когда сей документ попал в мои руки.

Оставив тайком ночью лагерь, через день Наполеон был уже в холодной Сморгони, взяв с собой Коленкура, Дюрока, графа Лобо и необходимого в пути польского капитана Вонсовича. Адъютанты и офицеры обслуги должны были нагонять в пути. Тридцати гвардейским конноегерям эскорта, выбранным маршалом Лефевром из наиболее здоровых и лучших наездников, приказано было сопровождать императора только до Вильны.

Перед тайным отъездом император устроил у себя нечто вроде совещания, хотя каждый из участников понимал его театральность. Пришли Бессьер, Лефевр, Мюрат, Даву, Ней, Мортье, Евгений Богарне. Не было одного Виктора — он командовал арьергардом. Наполеон с небывалой предупредительностью встречал каждого из них, рассыпая любезности, особенно перед Даву.

— Где вы были, маршал?

— В бою, ваше величество. Отгонял русского Платова с его донскими шакалами.

— Ах, милый Луи, вы единственный мой полководец, не потерпевший ни одного поражения. Если б я родился на троне, мне было бы легче избежать ошибок.

Благородный Даву учтиво склонился.

— Я поручаю командование армией неаполитанскому королю, — сказал император напоследок. — Надеюсь, что вы будете повиноваться ему, как мне, и среди вас будет полнейшее согласие.

И от радости, что покидает войска, поцеловал каждого маршала. После этого поторопился уехать.

Коленкур сел рядом в карету. Когда тронулись, император вздохнул с облегчением:

— Я покинул Париж в намерении не идти войной дальше польских границ. А обстоятельства увлекли меня аж до России. Может быть, я сделал ошибку, и пусть меня судит потомство!

Он помолчал несколько минут в раздумье, потом прибавил:

— А собственно говоря, что потерял? Каких-то триста тысяч человек. Причем в их числе была сотня тысяч немцев! — презрительно фыркнул он.

В это время к большому костру гвардии, где остались греться штабные офицеры, подошел командир батальона:

— А все-таки удрал наш император!

— Что, уехал? Когда? — послышались возгласы.

— Два часа как тому, господа.

— Бросил армию?

— Не просто бросил, а позорно бел!

— Как в Египте…

— Сам удрал, а нас оставил на съедение русским…

— Это подло, господа офицеры! Настолько низко, что я бы вызвал его на дуэль.

— Вы бы не смогли попасть ему в лоб, он ведь ниже вас ростом, — попробовал пошутить кто-то.

Но Наполеон уже не слышал своих бывших сослуживцев еще со времен Аустерлица. Сейчас император убегал из России в Париж, где его, собственно, никто и не ждал…

Все это и многие другие детали отъезда мне стали известны позднее, когда в руки Кутузова попали бюллетени Коленкура. Там он и описал бегство своего императора, которое позднее стало известно всему миру.

А мы в это время вечером того же дня расположились в заброшенной деревне. Половина изб стояли без крыш, в других были сожженные балки, запах дыма и гари распространялся по всему воздуху. В одной уцелевшей избе устроили штаб. Офицеры сидели на лавках и бочках, пар от мокрых шинелей поднимался к закопченному потолку. На столе вместо карты лежала грубо сколоченная дверь, на ней донесения. В углу потрескивала печка, у которой возился Прохор, и под монотонный треск поленьев во дворе спорили усталые голоса караульных.

— Слава Богу, отвадили супостата. Пусть теперича через Неман тикает!

— Как же, гляди-кось, тиканет тебе. У него же еще армия туточки.

— Бросит армию и хвост подожмет.

— А обозы с добром?

— Так они в Березине уж давно потонули.

В самой избе говорили примерно таким же манером. Я сидел в углу на скамье, а в горницу набилось командиров, что в Филях после Бородина.

— Сунутся им назад, господа? — хмыкнул Ермолов, не выпуская трубки. — Да им уже и сунуться-то нечем. Что осталось от их императорской армии? Сотня тыщ вошла, а остатки добивают псы и морозы.

— Ну, морозов наших, положим, они еще не видали, вот как грянут в конце ноября, тогда…

— Тогда их и след простынет. Не успеют наши морозы дать им по зубам, — вставил Раевский.

— А все ж, — вслух подумал юный Голицын, — в Европе еще не знают, что случилось. Там Наполеона до сих пор считают непобедимым.

— Вот именно! — стукнул кулаком по столу Беннигсен. — Не обольщайтесь. Пока он жив, пока держит трон, у него снова будут солдаты. Вон, во Франции кадетов хоть лопатой греби.

— Да, Березина похоронила армию, но не похоронила самого Бонапартия, — усмехнулся Милорадович, бывший всегда веселым, но отчего-то грустным в эту минуту. — И теперь вопрос, господа полководцы, что будет дальше?

Михаил Илларионович, сидевший в углу и до поры молчавший, медленно оторвал глаз от карты.

Юный князь Голицын подыскал за губернаторским домом нетронутую французом усадьбу, где мы временно и расселились. В первый же день вечно недовольный Прохор принялся кипятить таз воды. Дров было мало, пришлось разломать ось телеги, а сам денщик приговаривал:

— Жетельмен хранцуский, чума забери, токмо пеньки от столбов пооставил…

— Да брось ты этот таз, Прохор! — смеялся я, когда тот норовил подсунуть горячую воду под опухшие ноги барина. Михаил Илларионович едва успевал скрыться от него за дверьми. — Не бросишь?

— Не брошу.

— Хозяин уже бегает от тебя, как Наполеон от Раевского.

— Позволю себе доложить, што мне барина ноги поважнее будут всяких там тараканов запечных.

— Так Михаил Илларионович уже боится твоих компрессов как пациент хирурга.

— Чего-о?

— Ладно, сформулирую по-другому…

— Што изволите сказывать?

Вот черт, он же не понимает таких оборотов речи, мелькнуло у меня с опозданием. Откуда простому денщику девятнадцатого века знать такие слова, как «компресс», «пациент» или «хирург»? К тому ж еще фразу «сформулирую по-другому…» Пришлось битый час разъяснять, что именно я хотел сказать этими выражениями. Тот добросовестно выслушал и, покрутив пальцем у виска, отправился с тазом разыскивать барина.

Михаил Илларионович два раза служил в Вильне военным губернатором, когда жил в ней привольно и нескучно. Помнится, я в те годы тоже проводил время здесь не напрасно. И вот мы приехали в Вильну в третий раз. Теперь мой хозяин был главнокомандующим русскими войсками, перед которыми бежали разгромленные остатки «великой армии».

На площадях горели костры, мороз начинал свое шествие к концу осени.

В усадьбе нас уже ожидал адмирал Чичагов. Он был в морском вицмундире, с кортиком и фуражкой в руке, стараясь казаться независимым, гордым. Понимал, что его карьера сухопутного полководца окончена и нечего зря притворяться. Отдал фельдмаршалу строевой рапорт и вручил городские ключи.

— Поздравляю, ваша светлость, с одержанными победами, и вместе с сим благодарю вас за ваши распоряжения. Честь и слава принадлежат вам одному, ибо все, что ни делалось, то исполнялось во всей силе слова повелений ваших, следовательно, победа и все распоряжения есть ваше достояние!

Едва сдерживаясь, чтобы не разразиться хохотом, я записал эти напыщенные слова для потомства. Михаил Илларионович добродушно обнял горе-адмирала за талию и повел в каминную.

— Ваши экипажи с посудой и столовым серебром, захваченные французами в Борисове, отбиты. Я велел их доставить сюда, — сказал он, возвращая адмирала к его борисовским «победам» в кавычках.

— Благодарю вас, — вспыхнул Чичагов. — У меня хватает посуды. Я могу предоставить ее вам, если вы пожелаете давать обеды!

— Ох, какие обеды нынче, право слово, милый сударь. Как бы солдат накормить, да лошадям фураж заготовить. А вам все обеды да театральные балы…

Чичагов закусил губу. Мы с Павлом Андреевичем Резвым прыснули в кулак от смеха. Иван Ильич тихо кашлянул, спрятав улыбку. Саша Голицын, едва не выбежал в коридор, давясь хохотом. Позор Березины следовал за адмиралом как тень. От этого пятна Чичагову не удавалось избавиться даже здесь, в Вильно, когда Березина уже фактически осталась позади, а он по-прежнему думал о каких-то светских обедах.

— Не пристало нам сейчас думать о балах, — заметив глазом наши надутые от смеха физиономии, продолжил поучать адмирала Кутузов. — Вот мне, мил-государь, мой денщик Прохор заместо парадного мундира, ноги парит. А каково нашим соколикам солдатам, когда еще Березина у них в памяти?

— Ваша светлость, хватит уж, право, о Березине… — едва не взмолился посрамленный Чичагов. Куда только делась еще недавняя спесь? Вестовые с ординарцами перебрасывались скрытно ухмылками. В сухопутных войсках не любили адмирала за его бездарность, впрочем, как и на флоте. Один Александр видел в нем родную душу, поскольку сам был отмечен печатью поражения под Аустерлицем. Продвигал Чичагова и фаворит Аракчеев. Оттого и была некая негласная неприязнь между моим хозяином и неудавшимся полководцем.

Отвесив поклон, бывший командующий корпусами удалился. Как только дверь закрылась за последним офицером его свиты, всегда терпеливый Иван Ильич разразился едва сдерживаемым хохотом. Следом за ним рассмеялись Голицын с Резвым, а Кайсаров, гревший руки у камина, хмыкнул в усы.

— Ну, вы его поддели, Михайло Ларионыч! — давясь смехом, выдал вздох Иван Ильич. — Это ж надо? Вошел сюда как гусь в распущенных перьях, а выскочил как подбитый воробчик.

— Он мне чем-то Мюрата напомнил, — встрял Саша Голицын. — Тот тоже всегда на аванпостах пред ясны очи Милорадовича появлялся в золоте и перьях пушистых. А как Матвей Иванович Платов погнал его в зад, так и перья растерял и золотые эполеты в Березине утопил.

Покидая утренний прием, в этот день настроение у нас было бодрое. Теперь Чичагов вряд ли посмеет перечить графу Голенищеву-Кутузову.

А сам Михаил Илларионович писал в тот вечер своей жене Екатерине Ильиничне:

А покидали мы Вильно уже под конец ноября, пробыв не слишком долго, так как Михаил Илларионович всеми путями хотел избежать новых встреч с Александром. Мороз еще не стянул дороги намертво, но грязь уже схватывалась ледяной коркой, и обозы тряслись, ломая колеса, а кони падали прямо на рытвинах. В реальной истории здесь ступали бы сапоги остатков французов, но теперь по нашим следам уходила сама война. На выезде из города нашу процессию сопровождал глухой звон колоколов. В монастырских дворах еще лежали груды брошенных шинелей, оружия, грязных бинтов, за стенами хрипели раненые, и запах гари с трупным духом не отпускал нас до самой заставы. Постаревший хозяин сидел в карете, мерзнувший и усталый, лишь изредка приподнимал занавеску, окидывая взором мелькающих мимо людей. Неугомонный Прохор, такой же постаревший как и сам барин, по-прежнему совал тому под ноги то тулуп, то грелку с углями, пытаясь согреть. Внутри кареты нас ехало четверо. Иван Ильич и я сидели напротив.

— Извольте, вашсятество, — бурчал под нос Прохор, — ножки окутать, благослови вас господи…

И совал валенки, от которых тот морщился.

— Вот суну в рыло тебе, Прошенька, тогда и отстанешь. Не приобвык я еще, стало быть, в валенках хаживать, а то солдаты засмеют. Будут сказывать: гляьте-кось, а наш-то фельдмаршал в таких же обувках, как у мого соседа в деревне…

Так и ехали. До Ковно путь оказался тяжелым. Снег то валил хлопьями, то превращался в дождь, сбивая с ритма. Впереди ехали казаки, разгоняя встречные обозы с крестьянами. Те везли домой трофеи, всякие французские ружья, сапоги, даже целые бочки с порохом, найденные в покинутых лагерях.

На ночевку становились в заброшенных селениях, в избах без крыш, с закопченными печами, где от тепла оставались только угасшие на морозе угли. Павел Андреевич Резвой, Кайсаров, штабной адъютант Граббе и юный Саша Голицын ехали в соседней карете. За ней следовали две коляски с обслугой, а замыкали процессию конногвардейцы Давыдова. Караульный отряд грелся у костров, никто не пел, только курили трубки и слушали, как трещат сучья.

Когда на третий день показались леса над Неманом, впереди блеснули башни Ковно. Здесь француз оставил переправы в виде сожженных мостов, исковерканных пушек, брошенных понтонов. На льду еще торчали замерзшие тела, скованные вместе в последнем бою. Михаил Илларионович велел осмотреть остатки переправы, собрать донесения, устроить госпитали в монастырях. Я прошел по улицам и видел, как город, едва избежав гибели, теперь оживал. Женщины у ворот монастыря смотрели на нашу процессию, иногда бросая вопросительный взгляд, как бы спрашивая: не вернется ли война вновь в их родной город?

— Эх, чума им на голову, этим ляхам и пруссакам, — вздыхал Саша Голицын, подмигнув миловидной монашке. — И натворили же бед, паршивцы…

Из Ковно двинулись к Двинску. Дорога тянулась через леса и пустоши, где еще недавно стояли французские обозы. Теперь на каждом шагу встречались следы сломанных колясок, брошенных сундуков, иногда человеческие тел, замерзших в нелепых позах. Мороз сковал землю крепче, а обозы так и остались торчать, напоминая о бегстве. Кавалергарды эскорта молчали, и только колокольчик на упряжке генерала Волконского звенел как-то нарочно весело, будто насмехался.

В Двинске нас встретили чиновники с купцами, напуганные недавними слухами о французах. Их глаза блестели от облегчения, благодарили, кланялись в пояс, а сами поглядывали, сколько у нас людей, много ли сабель, долго ли пробудем в их городе.

Ночевать остались в доме военных. Фельдмаршал сидел у стола, грея руки над свечой, и все повторял нам, самым близким из его окружения:

Я послушно обнял ее за талию, мы закружились в медленном вальсе, мне показалось, что я вовсе не в Петербурге, а где-то в ином мире, где нет ни войны, ни интриг, ни Зубова с его змеиной ухмылкой.

— Похоже, он выжидает, — прошептал я, не отрываясь от ее глаз, но все же краем зрения следя за графом. — Смотри, он не просто любуется балом, он что-то высчитывает.

— Я это почувствовала еще до твоего прихода. Он никогда не бывает там, где ему нечего ловить. Видишь того седого дипломата у колонны? Австриец. С ним он говорил.

Ах вот оно что! Вот те раз, товарищ Довлатов, бывший мастер-станочник. Теперь все стало на свои места. Австрийцы! Те самые, что уже получили чертежи из предательских рук. Значит, он не просто ищет встречи с ними, он уже ткет паутину прямо здесь, во дворце, считай, под самым носом государя. Впрочем, чему удивляться? Все нити хитроумной политики идут как раз из Зимнего, а потом уже опутывают половину Европы.

Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри закипало:

Я разорвал сургуч. Строчки, выведенные резким, нетерпеливым почерком, прыгнули в глаза.

'Григорий Николаич, сей вестью спешу уведомить, что сведения, добытые моими казаками, подтверждают, што австрийцы не только чертежами русской артиллерии завладели, но и мастеров наших втайне к себе переманивают. Будто бы строят новые заводы под Веной, и в том замешаны люди весьма высокие, докуда следы ведут к Австрии, но и к нашим вельможам, што при дворе. Есть сведения, граф Зубов в том замешан. Сие должно держать в секрете, ибо ежели в столице об этом пронюхают раньше времени, то сам государь взбесится, а мы все окажемся под плетями. Жду твоего ответа. Ивану Ильичу, Резвому, Кайсарову и князю Сашке Голицыну мой поклон передай. Михайле Ларионычу отпишусь отдельно.

Резко обернувшись, я увидел, как на стекле мелькнула тень человеческой руки. Сердце ударило в ребра так, что в ушах зазвенело. Снаружи мороз, тьма и вьюга, а на запорошенном стекле ясный отпечаток ладони — тут хоть кого мог схватить инфаркт миокарда. Пальцы скребли по льду, оставляя узоры, похожие на письмена. Рванув к окну, мне пришлось распахнуть створку. Холодный вихрь ворвался в кабинет, качнув самодельный светильник, а за стеклом только сугробы, черные ветви яблонь и хриплый вой ветра. Ни следа человека, ни тени, ни убегающего силуэта. Выскочив во двор, присмотрелся. В снегу под самым окном темнел сверток, перевязанный веревкой. Руки неимоверно дрожали, когда поднимал бумагу, где на сургуче виднелась печать французского герба.

— Твою ж дивизию… — вырвалось из груди. — Так и обделаться можно…. А вот и посылочка, братец Довлатов. Причем, опять от французов.

Тут уж точно не Люция замешана, а кто-то из высших сановников, — мелькнуло в мозгу. Вернувшись к столу, сделал светильник поярче. Сверток распался, вывалив изнутри два предмета. Первым был сложенный лист пергамента, а вторым тяжелая монета. Та самая, с чеканом уже этого года: «1813». На пергаменте явственно проглядывались копии моих разработок, знакомые очертания минометов, прожекторов и прочих конструкций. И монета. Что на этот раз она означала? Впрочем, я был готов к такому форсажу. Все ближе и ближе смыкался круг масонской ложи вокруг меня, а подобная монета у меня лежала в кармане. Теперь их две. Очевидно, такой же пароль, как и фраза: «Ветер всегда дует с запада». Вот бы сейчас схватить телефонную трубку и, набрав Ивана Ильича на том конце провода, доложить о новом сюрпризе со стороны графа Зубова.

Но, увы…

Досадно иной раз, был бы я в своей прежней жизни не станочником завода, а толковым электротехником или радиомастером, глядишь — и рации какие-нибудь смастерил, а то и связные аппараты без проволоки. А так, что выходило? С местными умельцами я уже брался за опыты, натянуть провода по штабам, устроить что-то вроде говорильной трубки на расстояние. Провозились с бобинами, медью и материнскими платами, а, по сути, ничего не добились, потому что я не мог собрать даже простейший паяльник. Навыков не было. Вот по угломерам, калибрам, примитивным динамо-машинам или оптическим стеклам я был мастак. А по радиоделу, считай, сплошной ноль. Телефонное подобие так и осталось несбыточной блажью. Иногда наблюдая, как мои помощники из числа местных умельцев тянут между редутами какие-то провода, офицеры подшучивали:

— Поручик-то наш опять изволит с духами небесными дружбу водить. Слыхали, господа? Придумал какой-то говорильный ящик, и будто бы по этим проволокам можно речи друг другу сказывать.

— Это каким-таким образом, любезный корнет?

— Вы сидите в одном расчете с орудием, я в другом. Между нами рвы и овраги, а то и ручей бьет ключом. И мы друг другу можем докладывать, где в сей момент француз наблюдается.

— Довлатов на все горазд, право слово, господа. Не удивлюсь, ежели он воспарит в воздух подобно Икару. Помните, как их там… минометы, что ли — так он называл те пушки, что крошили француза? Тогда они нам помогли, а Бородино было наше.

— И Березину взяли с его чудной артиллерией…

А мысли между тем тянулись все дальше и дальше, к устройствам, что в грядущем назовут радиосвязью. По сути, в реальной истории моей прежней жизни телефон прошел путь от идеи до первого опытного образца за 56 лет. Радио покрыло эту дистанцию за 35 лет. Радару понадобилось всего 15 лет, телевизору 14, квантовым генераторам 9, а транзисторам только 5 лет. Мне бы знания радиодела, и все могло бы пойти иным витком эволюции.

О том моем «телефонном чуде» слух дошел и до Михаила Илларионовича. Пришел однажды в редут, глянул на деревянный ящик с железной трубкой, усмехнулся:

— Что это у тебя, мил-братец, за новая пушка, да еще без ствола?

Я смутился, пробормотал что-то про «говорильный аппарат», про то, как голосом можно издалека управлять батареей. Кутузов велел поставить его к уху и в ту же минуту Голицын на другом конце заорал так, что птицы вспорхнули. Михаил Илларионович вынул трубку, обтер ухо платком:

— Слышу, как будто гуси гогочут в мешке. Если бы Бонапартий услышал, непременно решил бы, что у нас гусиный паштет будет на ужин.

Все вокруг покатились от хохота, а он серьезно добавил:

— Однако ж ты, батенька, не бросай сей забавы. Может, ныне оно и пустое, а лет через сто станет делом великим. Уж больно в тебе жилка любопытная, и за то ценю я тебя по-отечески.

Я в ответ поклонился. С одной стороны, обидно, что вышла потеха вместо опытного образца аппарата, зато с другой стороны в его словах чувствовалась не насмешка, а тихое одобрение. С тех пор мои «телефоны» и стояли в сторонке, больше для смеха, чем для «великого дела», как он говорил. Я сам понимал, что с одними лишь навыками мастера-станочника, да еще не зная всей сути радиодела, я не мог воплотить в жизнь ни радары, ни рации, ни телефоны с электродвигателями. Моих знаний хватало только на прожекторы, артиллерию, да, может быть, оптику с допотопным светильником, что сейчас горел на столе.

…Прошло совсем немного времени после моих несбыточных опытов, и зима обрушилась тяжким гнетом не только на землю, но и на самого полководца. Болезнь стала явственней, лицо потускнело, он все еще держал себя прямо, но в минуты, когда оставался один, я видел, что силы хозяина убывают с каждым днем. В конце января, когда морозы стояли такие, что даже лошади неохотно шли на ветру, он начал отказываться от долгих совещаний, чаще лежал, накрытый пледом, и говорил тихим, едва слышным голосом. Я входил к нему по делам, стараясь уловить усталый взгляд одинокого глаза. Юный князь Саша Голицын, как мог, занимал разговорами о Зимнем дворце, о конюшнях графини Потоцкой, и угасающий символ России улыбался:

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.