Иллюстрация на обложке Алексея Дурасова

* * *

Это было древнее городское кладбище с кривыми старыми ветлами. В их кронах, в густом переплетении толстых ветвей, зловещими наростами топорщились черные гнезда. Там жили многочисленные стаи грачей, беспрестанно загаживающие серым пометом могилы, кресты, надгробия, склепы. Вечно галдящие, каркающие, они как будто накликали беду. Зрелище представлялось жутким даже в солнечный день, свет которого сюда не проникал.

Вокруг кладбища некогда был выкопан глубокий ров, со временем он осыпался, зарос бурьяном и крапивой в человеческий рост. Проезжая дорога, с цветущими по обочине и посередине просвирником[1] и пастушьей сумкой, проходила так близко, что свисавшие через ров сучья деревьев касались голов и плеч прохожих. В сумерках привычные предметы имеют свойства менять свои очертания и становиться зловещими. Было похоже на то, будто кто-то невидимый пытается схватить одинокого путника и утянуть вглубь, где в сырых кущах пребывают лишь тленный дух и безмолвные могилы.

Мимо этого жуткого кладбища и пришлось сейчас идти старшему лейтенанту уголовного розыска Илье Журавлеву. В район старого кладбища его отправил Клим Орлов — его непосредственный начальник. Обойти же кладбище не представлялось возможным: справа сразу начинался глубокий овраг, в котором цвела застоявшаяся вода, росли осока и камыши. Уже на подходе к страшному месту в воздухе ощущалось что-то нехорошее, и ноги сами убыстряли шаг.

Журавлев, конечно, много чего успел повидать на фронте. Но тут обстоятельства были иные, мистические, и ему слегка было не по себе, хотя по-настоящему в такую чепуху, как загробная жизнь, он не верил. И не потому, что был комсомольцем, а в силу своей профессии оперативного сотрудника УГРО по Тамбовской области и по личному опыту знал, что мрачные кущи запущенного кладбища являются самым подходящим местом для преступлений, особенно связанных с жестокими убийствами.

Только он так подумал, как внезапно кусты сирени слева раздвинулись и оттуда выскочил белобрысый мальчишка лет девяти-десяти. Увидев человека в милицейской форме, он понесся ему навстречу с такой прытью, что его линялая, выцветшая до белесого цвета, некогда голубая рубаха на спине надулась пузырем. Мелькая босыми, в цыпках, грязными ногами, ступни которых трогательно выглядывали из-под коротких замызганных штанишек, пацан бежал по зарослям низкорослой жгучей крапивы, не обращая внимания на ожоги.

— Дя-а-аденька ми-лици-и-ионер! — еще издали закричал он, широко разевая рот с двумя отсутствовавшими передними зубами, тараща округлившиеся от испуга глаза. — Там тетя валяется… мертвая!

С разбегу влетев в Журавлева, мальчишка остановился, дыша часто и отрывисто. Снизу вверх заглядывая в суровое лицо милиционера, попеременно почесывая загорелые остреканные голени то одной стопой, то другой, он принялся торопливо рассказывать, глотая от волнения слова, тыча указательным пальцем с обгрызенным ногтем в сторону кладбища:

— Мы, дяденька милиционер, с Кольчой играли в казаков-разбойников возле склепа одного буржуя… Тетикова. А потом я побежал прятаться… в этот самый склеп. Пролез через дырку внутрь, а там… ноги торчат из-под веток. Синюшные такие, холодные… как ледышка. Бр-р-р… Я скорее назад вылезать. Лезу, а сам думаю, вот сейчас этот упокойник схватит меня самого за ногу… Ох и натерпелся я страху. Но вы не думайте, я все равно успел заметить, что эти ноги… тетеньки. Там еще шапка такая… бабья валялась… и волосы длинные торчали… Я Кольче как сказал про мертвую бабу, так он сразу в церковь побежал от страха. Должно быть, молиться, — презрительно усмехнулся мальчишка и с пренебрежением сплюнул. — Он трус еще тот. — Присутствие рядом милиционера с пистолетом, очевидно, придавало мальчишке уверенности. — Пойдемте, я вам покажу место, где эта мертвая тетенька лежит. — Пацан цепко ухватил Журавлева за руку, потянул за собой на кладбище.

Накануне на станции на вагон с сахаром было совершено разбойное нападение. Опломбированный вагон следовал в Ленинград, временно находился на запасном пути, дожидаясь ночного отправления. Охранявший его сторож был оглушен фомкой, которой обычно орудуют опытные воры. Ее обнаружили неподалеку от места преступления сами железнодорожники, проезжавшие мимо на дрезине для ремонта путей на ближнем полустанке. Они-то нечаянно и спугнули расхитителей социалистической собственности. Судя же по тому, что обошлось без выстрелов, налетчики, скорее всего, были не ярыми уркаганами, а местными жителями, из разряда мелкой шпаны. В спешке бросив два мешка с сахаром, они в панике скрылись в ночи. Правда, один из налетчиков, которого успел ухватить за рукав бывший кузнец, а ныне мастер-путеец товарищ Курдюмов, неробкого характера мужчина, порезал ему финкой руку, чтобы вырваться.

Сейчас путейцы находились в мастерской, расположенной в полутора километрах от кладбища. Вот к ним-то Журавлев и направлялся уточнить у пострадавшего железнодорожника кое-какие вопросы, связанные с ночным налетом. В связи же с открывшимися новыми обстоятельствами — обнаруженным трупом неизвестной женщины — теперь приходилось задание майора Орлова временно отодвинуть на второй план.

— Может, нам лучше все же пройти через вход? — заколебался Илья, с неудовольствием оглядывая раскинувшиеся перед ними непроходимые зеленые джунгли. — Еще напорешься на что-нибудь… босиком-то.

— Мы привычные, — солидно отозвался его провожающий, вытер ладошкой под носом и первый решительно полез в чащу глухой крапивы и сухой полыни, бесстрашно раздвигая перед собой упругие толстые стебли. — Здесь неподалеку. А то пока обойдем… Чего время-то зря терять.

— Тебя звать-то как? — спросил Илья, с трудом пробираясь следом за отчаянным мальчишкой через какие-то высокие, в пояс, исходящие желтыми, не иначе как ядовитыми соками травы, густо переплетенные между собой, вдобавок колючие и липкие, как репейник.

— Савка, — не оборачиваясь, ответил мальчишка, отклоняя от лица очередную ветку.

— Савелий, значит.

— Савелий. Только меня так никто не называет. Савка да Савка. А Савелием я буду, когда вырасту. Может даже статься и Савелием Трофимычем… по папке. Он у меня еще на фронте… Но обещал скоро приехать. У него знаете сколько наград? Я на фотке видел…

— Геройский, выходит, у тебя отец?

— А то, — с гордостью отозвался Савелий по отчеству Трофимыч. — Ле-о-отчик.

Под сводами было сумрачно и сыро, пахло тленом, гнилой древесиной. В раскидистых кронах суетились черные грачи, вниз падали кора, сухие ветки, белые с темными прожилками птичьи испражнения. То и дело натыкаясь на спрятанные среди зарослей надгробия и низкие ограды, двое осторожно продвигались по кладбищу. Всюду торчали покосившиеся кресты, полуразрушенные кирпичные изваяния в виде высоких островерхих четырехгранных столбов. К ним были прикреплены медные окислившиеся таблички, на которых надписи о похороненном под надгробиями человеке были исполнены замысловатой старинной вязью.

На кладбище Савка ориентировался довольно хорошо, было видно, что здесь он бывал не один раз.

— Савелий, живешь-то где? В городе или…

— В Покрово-Пригородном… — ответил мальчишка и неожиданно остановился против серого надгробия, спрятавшегося под низко свисавшими ветками ракиты. Кивнув на мутного вида медальон с ликом молодой женщины, который из-за давности лет разглядеть было не так-то просто, сдержанно сказал, невольно приглушая голос: — Тут Розалия похоронена… Бабка Ивеня говорит, что она будто бы цыганкой была… И дюже красивой. Вроде бы она сбежала из табора и поженилась с русским… А он ей потом изменил с какой-то… вертихвосткой. Дюже он этим ее обидел, она и отравилась самым сильным ядом, который бывает на свете. Говорят, что теперь в полнолуние она выходит из могилы и убивает всех женщин, которые ей встретятся. Может, она и кокнула ту тетку? — спросил мальчишка, обернувшись, и мотнул головой куда-то вглубь темного кладбища, откуда веяло холодом и невыносимой печалью, невольно навевая мысли о скоротечности жизни. — Как думаете?

— Враки все это, — убежденно ответил Журавлев. — Пережитки…

— Ну, не знаю, — пожал костлявыми плечами Савка. — Может, и в самом деле брехня это… Мы как-то хотели с Кольчой в полнолуние прийти сюда и проследить за ней… Да что-то боязно… Ну ее к лешему, а вдруг правда.

— Бояться надо живых, а не мертвых, — поучительно сказал Журавлев. — А то, что вы не пошли ночью на кладбище, правильно сделали. Ну, так где, говоришь, тот склеп? — напомнил он.

— Тут неподалеку. — Мальчишка деловито высморкался, поочередно зажимая ноздри большими пальцами, по-хозяйски распорядился: — Пошли.

Пройдя пару десятков шагов по едва приметной песчаной узкой тропинке, которая замысловато виляла среди густой травы, пробравшись через заросли молоденькой ольхи, неимоверно разросшейся в низине, они вышли на вытянутую полянку между деревьями. Когда-то это была широкая аллея, а теперь тут росли лопухи, папоротники, какие-то высокие травы со стреловидными листьями, которые любят произрастать на заболоченных местах. Удивительного в этом ничего не было, потому что здесь земля была перенасыщена влагой, мягким войлоком стелилась под ногами, хлестала по голенищам милицейских сапог, мочила непросыхающей росой невзрачные штанишки Савелия.

— Вот мы и пришли, — неожиданно перешел на шепот провожатый. — Вон он склеп… буржуя Тетикова.

Склеп выглядел как квадратное приземистое сооружение из серого камня, покрытого зеленым, с проплешинами мхом. Вход в вечное упокоение купца первой гильдии буржуя Тетикова состоял из двух створок железных дверей, завершавшихся вверху аркой. На кованом пробое висел огромный ржавый замок, очевидно не отмыкавшийся со дня свершения Октябрьской социалистической революции.

Кто-то из ближних родственников покойника успел своевременно сбежать за границу, другие погибли в сражении с красноармейцами, защищая свои несметные богатства, заработанные на эксплуатации трудового народа. Вот и не осталось людей, кто бы мог навестить этого купчика.

— Дыра там… сзади, — подсказал все тем же шепотом Сава и, звучно сглотнув, настороженно оглянулся по сторонам.

Журавлев решительно вошел в настежь распахнутую калитку в вычурном чугунном ограждении, которая тоже проржавела и не закрывалась. Мягко ступая по сизому влажному мху и густо устилавшей его перепревшей коричневой хвое, прошел на другую сторону. На уровне земли там зияло отверстие, образовавшееся вследствие того, что камни разошлись и нижняя часть стены за долгие годы глубоко ушла в грунт, а верхняя часть осталась на месте. Дыра была овальной, размером с небольшую тыкву, в которую взрослый человек пролезть при всем своем желании не мог, но достаточно просторная для того, чтобы в нее легко проник подросток вроде Савелия.

Илья стал на колени, снял фуражку и, тщательно пригладив волосы, просунул голову внутрь. Из темноты пахнуло ледяной затхлостью и давно слежавшейся сырой землей. Продолжая вглядываться в дегтярную тьму, Журавлев на ощупь вынул из кармана галифе трофейную зажигалку Zippo, звучно щелкнул металлическим колпачком.

Слабый огонек фитиля осветил колеблющимся желтым пятном крошечное пространство мрачного склепа, и он неожиданно увидел прямо перед своим носом зачерствелую пятку воскового цвета. Подвернутая неловко вторая нога, обутая в белую туфлю, виднелась из-под хвороста немного в стороне. Судя по бесстыдно раскинутым ногам, можно было с уверенностью предположить, что перед тем, как убить свою жертву, преступник жестоко ее изнасиловал.

— Твою ж Лексевну, — вполголоса выругался Журавлев, выбираясь назад.

Савка стоял за его спиной и расширенными глазами выжидающе смотрел на милиционера. В темно-синих его зрачках читались одновременно страх и неприкрытое любопытство.

— Ну, брат, ты, к сожалению, прав оказался, мертвая тетенька, — надевая фуражку, нехотя молвил Илья, про себя соображая: догадался ли парнишка о том, что здесь на самом деле произошло или нет?

— Убили?

— В этом следствие, думаю, разберется. Чего заранее гадать-то. Ты вот чего, ты беги домой, а мне еще побыть здесь надо. Спасибо тебе, Савелий, за бдительность, за то, что своевременно сообщил в милицию о своей… находке. — Журавлев по-дружески с необыкновенной теплотой, осторожно пожал мальчишке его непромытую ладошку своей широкой шершавой пятерней. — Только ты пока про это никому не говори. Договорились?

— И Кольче не говорить?

— И Кольче. Скажи, что ты пошутил, чтобы его попугать. Ну, давай беги. Да впредь на кладбище со своим другом не играйте. Не надо, нехорошо это… Обещаешь?

— Обещаю, — заверил Савелий, но, как Журавлеву показалось, не очень-то и охотно, как будто его приневолили. Мальчишка сломал ветку, очистил ее от листьев и убежал, мелькая грязными пятками, лихо размахивая прутом, словно саблей.

Илья беглым взглядом окинул прилегающий к дыре заросший участок в ограде. Следов волочения тела и других каких-либо признаков, явно указывающих на то, что здесь побывал преступник или его жертва, не было. Но главным аргументом того, что все же побывали, для опытного оперативника стал труп незнакомой женщины, которая, судя по ее стопам небольшого размера, имела рост хоть и ниже среднего, все же в злополучное отверстие протиснуться никак не могла.

Тогда он зашел спереди, где находился вход в склеп. Присев на корточки, принялся внимательно разглядывать мощенный камнями подход к дверям. На позеленевших от времени выпуклых камнях в одном месте он заметил подсохшую грязь, оставленную обувью неизвестного человека. По смазанному отпечатку подошвы даже примерно определить, кому принадлежала обувь, было невозможно. Это мог быть мужчина как рослого, так и субтильного вида. Вот если бы отпечаток сохранил более отчетливую форму, то размер обуви многое сказал бы о человеке, его оставившем.

По-гусиному неловко передвигаясь на корточках, осторожно раздвигая лопухи, крапиву, папоротники и другие дикие травы, которые в изобилии произрастали почему-то именно в этом месте, Журавлев все же пытался обнаружить хоть какую-то зацепку, даже самую незначительную, которая дала бы следствию возможность выйти на след преступника. Однако на податливо-влажной земле на глаза ему все время попадались гладкие отпечатки множества босых ступней подростков, как будто здесь играли в казаки-разбойники не его новый знакомый Савелий Трофимыч со своим другом Кольчой, а половина их деревни. Долго же здесь играли мальчишки, пока не наткнулись на спрятанный в склепе труп незнакомки.

— Со следами преступника, по всему видно, у нас выходит самый настоящий пшик, — задумчиво проговорил Илья, не сводя прищуренного взгляда с четкого отпечатка босой ноги, оставленного под широким лопухом. На отпечатке даже была заметна вмятина от большого чуть искривленного пальца, расположенного на значительном расстоянии от других. Это говорило о том, что его обладатель еще недавно ломал палец. — Не повезло тебе, Кольча, — невесело произнес Журавлев, на секунду припомнив грязные, но здоровые ноги Савки.

Все так же продолжая сидеть на корточках, он взглянул на железную дверь с массивным висячим замком.

— Если только отпечатки пальцев не остались на дужке замка. Но это вряд ли, там такой слой ржавчины, что мама не горюй.

Журавлев со вздохом поднялся, подошел к дверям. Не трогая замок, со скрупулезным вниманием исследовал его со всех сторон. На верхнем краю корпуса и нижней части дужки был поврежден слой ржавчины, который из коричнево-бурого стал светло-рыжим. В глаза эта незначительная деталь не бросалась, если пристально не разглядывать. Было очевидным, что неизвестный человек ломом или другим металлическим предметом довольно ловко сломал внутреннее устройство замка, которое за послереволюционные годы основательно проржавело, став очень хлипким. Если принять во внимание, что преступник это сделал заблаговременно, значит, он специально готовился к убийству. Не будет же он постоянно всюду носить с собой ломик или фомку. А может, давно уже знал, что замок не заперт и в склеп можно попасть без особого труда. И это жестокое преступление им было совершено по наитию. Вопросы, вопросы, вопросы…

Узнать же о том, принес ли преступник труп с собой, чтобы надежно спрятать его в старом склепе, куда давно уже не ступала нога человека, или обманом заманил еще живую женщину в это скрытное место, можно было только после того, как будет тщательно осмотрено внутреннее пространство жуткого склепа и, конечно же, сам труп.

Следовало срочно сообщить об обнаруженном трупе начальнику уголовного розыска Климу Орлову, чтобы он с ребятами незамедлительно подъехал на Петропавловское кладбище. Если сейчас метнуться в УВД, расположенное в пяти километрах от кладбища, то пройдет довольно много времени, что, безусловно, скажется на расследовании. Любому мало-мальски сведущему в этом деле человеку известно, что чем меньше времени пройдет с момента обнаружения совершения преступления, тем больше имеется вероятности раскрыть его по горячим следам.

«В мастерской должен быть телефон, оттуда и позвоню. Заодно и с потерпевшим товарищем Курдюмовым побеседую», — решил Журавлев.

Выбравшись на улицу по своим же следам, чтобы ненароком не заблудиться на территории обширного кладбища, на котором он, собственно, и находился-то в первый, но, судя по всему, не в последний раз, Илья почувствовал некоторое облегчение. Здесь, на просторе, светило солнце, беспечно порхали бабочки, неумолчно стрекотали в траве кузнечики, а там, в холодном и сыром склепе, лежал начавший уже синеть труп незнакомой женщины, которой уже никогда не придется пробежаться босиком по теплой траве, вдохнуть свежего, настоянного на душистых цветах медвяного воздуха.

— Паскуда, — вслух произнес Журавлев, имея в виду пока еще неизвестного ему насильника и убийцу, и побежал в сторону мастерской, глухо топая каблуками сапог, держа в одной руке фуражку, другой прижимая к боку офицерский планшет, чтобы не болтался.

Журавлев в мастерской надолго не задержался, помня о том, что надобно встретить товарищей из УГРО. Они хоть и считались большими профессионалами в своем деле, все-таки не обладали парапсихологическими знаниями, а если без выпендрежа — телепатией, чтобы точно определить, в каком месте находится склеп буржуя Тетикова.

Наскоро расспросив пострадавшего товарища Курдюмова, а заодно поинтересовавшись его здоровьем и сделав соответствующие пометки в блокноте, Илья спешно вернулся к кладбищу. Здесь по-прежнему стояла тишина. Но эта обычная для загородной отдаленной местности тишина теперь казалась милиционеру гнетущей, даже зловещей. А тут еще неожиданно в заросшем осокой и камышом глубоком овраге, где цвела застоявшаяся вода, принялась обморочно надрываться лягушка, затаившись где-то среди тины и ряски.

Журавлеву не терпелось поделиться с Орловым мыслями, которые возникли у него после визуального осмотра места преступления. Илья жадно выкурил три папиросы, но того все не было.

— Вот зараза, — сорвал он злость на лягушке, поднял камешек и с великим удовольствием запустил им в то место, откуда раздавался нудный и противный голос мерзкого существа. Послышался глухой всплеск, и наконец-то наступила желаемая тишина. Но и это не помогло.

Илья уже стал проявлять явное неудовольствие, что ребята задерживаются, когда вдалеке появился автобус «ЗИС-8», изготовленный на базе грузовика «ЗИС-5». Дребезжа плохо закрепленными стеклами, гремя просевшими рессорами, он приближался не спеша, переваливаясь с боку на бок на неровной проселочной дороге. За ним так же с ленцой катилось серое облако пыли, поднятое изрядно изношенной старой резиной.

— Не прошло и трех лет, — ничуть не обрадовавшись, а даже с видимой досадой буркнул Журавлев, каблуком растер окурок, беспокоясь, чтобы не загорелась трава, и не в силах дальше сдерживать себя, пошел навстречу автобусу, выискивая глазами за пыльным стеклом смуглое лицо майора.

Клим Орлов выпрыгнул на ходу, пока водитель Ваня Заболотнов искал место, чтобы удобно встать на стоянку. Лелеявший вверенный ему автомобиль, пожалуй, побольше, чем иной парень любимую девушку, сержант, в отличие от Орлова, который бесцеремонно обзывал автобус «драндулетом», иначе как «ласточка» его не называл и не мог бросить посреди дороги, даже находясь на важном задании. Из-за этого между Климом и им часто возникали мимолетные, ничего не значащие ссоры. Орлов перебрехивался с легкой душой, в шутливой форме, а Заболотнов с затаенной обидой, искренне заступаясь за свою «ласточку».

В этот раз Клим тоже не упустил случая подшутить над простодушным парнем. Когда тот взялся было за кривой рычаг, чтобы закрыть за ним дверь, он еще с подножки быстро оглянулся и весело крикнул, сохраняя на лице серьезное выражение:

— Ты, Ваня, особо не суетись. Сегодня тебе придется катафалком поработать. Смогешь?.. Вот и ладно!

Широким уверенным шагом он подошел к Журавлеву, без всяких предисловий распорядился:

— Давай рассказывай, чего там у тебя?

Поджидая, когда подойдут остальные сотрудники, Илья вкратце, но довольно живо пересказал, как получилось, что он узнал о трупе, спрятанном в старинном склепе, о сломанном замке, об отсутствии каких-либо следов преступника и его жертвы, не забыв упомянуть и про Кольчу, и про красноречиво раздвинутые женские ноги; высказал несколько, как ему казалось дельных мыслей.

— На месте разбер-р-ремся, — раскатисто выговаривая «р», ответил Орлов, катая по-над скулами тугие желваки. Его нахмуренные брови дрожали. — Давненько у нас не было слышно об изнасилованиях. А тут сразу два в одном, и убийство, и… — Он крепко-накрепко сжал пальцы левой руки в твердый, словно свинчатка, кулак и коротко выбросил перед собой на уровне выпуклого заслона тугой груди. — Своими бы руками душил таких… мерзлотных людишек. Да какие они, к черту, людишки, — вдруг взъярился он. — Самые что ни есть отбросы, которым дорога в один конец… Лоб зеленкой намазал… и к стенке… Ну чего вы там как неживые! — прикрикнул он, оглянувшись на двух своих сотрудников, которые едва ли не вразвалочку шли от автобуса.

Оперативник Васек Федоров был человеком хотя и скромного роста, но зато обладал довольно ретивым неустрашимым характером. Малость располневший, находившийся уже в почтенном возрасте фотограф Капитоныч был неповоротлив, отчего выглядел довольно солидно. В одной руке он нес увесистый саквояж с фотокамерой, в другой — неудобный штатив для камеры. Гладкая лысина Капитоныча блестела от пота.

— Да шевелите же вы ногами за ради бога!

И вдруг Клим расхохотался. Он смеялся так, что у него выступили слезы. Через минуту он вытер глаза рукавом защитной гимнастерки, внезапно перестав смеяться, как будто себя оборвал.

— Нервы ни к черту. — Он сокрушенно махнул рукой.

Журавлев сразу догадался, над чем он смеялся, и невольная улыбка тоже тронула его по-юношески пухлые губы. Причина была в обуви оперативников. Мелкорослый Васек носил сапоги большого размера, и их просторные голенища болтались. Капитоныч же не расставался со своими пижонскими коричневыми туфлями со стоптанными подметками, которые держались на честном слове.

За спинами Федорова и Капитоныча маячила согбенная фигура судмедэксперта Емельяна Самойлова. В уголовном розыске он был человек новый и еще не привык к вольным отношениям между оперативниками, которые за годы совместной работы сроднились в силу своей нелегкой профессии душами. А души, как известно, у каждого человека бывают разные: кто-то таит в себе какие-то вещи, как бы ему ни было больно и одиноко, у кого-то, наоборот, душа нараспашку. Но в тесном коллективе Орлова что-либо утаить от товарищей было невозможно, здесь каждый знал, что творится на душе у его коллеги. Так что известная пословица о том, что чужая душа потемки, в коллективе майора Клима Орлова не действовала.

Самойлов торопился, запинаясь тяжелыми башмаками с облезлыми носами о низкорослую мураву, переплетенную не хуже паутины. Фанерный чемоданчик, в котором судмедэксперт хранил необходимые для своей работы инструменты, он бережно прижимал двумя руками к груди, боясь ненароком выронить. Из-за основательно вытертого дерматина этот чемоданчик выглядел как бесхозная вещь, неизвестно где им подобранная. Серая тень от шляпы обрезала его снулое вытянутое лицо наискось. Старенькие очки держались на кончике острого носа с помощью резинки от мужских семейных трусов.

Судя по тому, что Самойлов носил гражданский пиджак на несколько размеров больше его тщедушной фигуры, мешковато обвисавший на его узких покатых плечах, а в придачу еще мятые, топорщившиеся спереди на причинном месте просторные брюки, он мало уделял внимания своей одежде. Одним словом, имел вид человека унылого, которому претили любые шутки, лишенного каких-либо радостей в жизни.

И тем не менее Клим, когда увидел его в первый раз в отделе, тотчас подмигнул товарищам и сказал:

— Наш человек.

И он не ошибся. Судмедэксперт был настоящий дока в своей профессии. К нему обращались уважительно: Емельян Тимофеевич.

Самойлов подошел, близоруко щуря глаза за блестевшими на солнце стеклами очков на Орлова, осуждающе покачал головой, давая понять, что его хохот был совсем не к месту.

— Емельян Тимофеевич, не обращайте внимания, издержки профессии, — ничуть не смутившись, ответил на его взгляд Клим. — Давай, Илья Иванович, веди нас к своему склепу.

С невероятным шумом — так, что все поглядели в ту сторону, — Ваня Заболотнов захлопнул дверь красно-голубого автобуса, на борту которого сохранялась еще не совсем выцветшая, с отстающей местами от жести краской надпись «Милиция». Водитель вытер тылом ладони влажный лоб и, виновато поглядывая из-под насупленных бровей на товарищей, размашисто зашагал к ним.

По уже протоптанной тропинке Журавлев повел оперативную группу к месту преступления. Он слышал, как за спиной приглушенно матерился Орлов, чертыхался Васек Федоров, что-то бурчал себе под нос Капитоныч, даже Заболотников громко сопел, путаясь сапогами в высокой траве, и лишь один Самойлов сохранял невозмутимое спокойствие и за всю дорогу не проронил ни слова.

— Вот он склеп… буржуя Тетикова, — сказал Журавлев, на удивление быстро добравшись до места. — Замок висит для отвода глаз, — пояснил он, видя, с каким изумлением все воззрились на амбарный замок и на кованую массивную дверь.

Орлов бесцеремонно отодвинул Илью рукой, подошел к склепу. Вынув из кармана широких галифе носовой платок, обернул им дужку, аккуратно вынул ржавый замок из пробоя, протянул Федорову.

— Передадим дактилоскопистам, может, эти мудреные ребята смогут на нем пальчики обнаружить. Хотя что-то мне подсказывает, что труд этот напрасный. Тут одной ржавчины килограмма на три. Ну да ладно… Посмотрим, что там в ларчике.

Стали открывать кованые половины двустворчатой двери. Ржавые петли скрипели жутко и протяжно, словно громоздкие двери не желали пускать людей внутрь, к тому, что за ними спрятано. Можно было, конечно, только приоткрыть их, как сделал неизвестный преступник, но Орлов навалился крепким плечом, и двери распахнулись настежь. В ноздри оперативникам ударил зловонный дух вековой пыли, сырости, плесени нежилого помещения, смешанный с чуть внятным запахом чего-то близкого и знакомого. Это оказался запах веток бузины, которыми была укрыта жертва.

При жизни женщина была довольно красива; даже сейчас ее бледное с просинью лицо, уже отмеченное тленом, сохраняло некоторую долю былой красоты. Остекленевшие глаза, обведенные дешевой тушью, смотрели перед собой пустым взором, словно женщина уже свыклась с тем, что через секунду умрет. Но в ее тусклых бледно-голубых глазах все-таки осталось навечно заметное страдание, боль и отчаяние, что все так вот нелепо произошло.

— Судя по трупным пятнам на мягких участках рук, бедер и живота, смерть наступила около полутора суток назад, — стал говорить Самойлов, с пристальным вниманием осматривая труп, едва ли не касаясь его своим крючковатым носом, как делают все люди, страдающие близорукостью. — На верхней губе фиолетовый потек, на нижней — ранка от укуса, уголки губ с левой стороны порваны. По всему видно, убийца пытался зажать женщине ладонью рот, чтобы не кричала. Смерть же наступила от удара неким тяжелым предметом аккурат в височную часть. Удар был настолько сильный, что проломилась кость. Тут уже без вариантов, чтобы выжить после такого сокрушительного удара… Орудие убийства с круглыми гладкими краями… Похоже на камень. Вряд ли камень у насильника находился при себе. Скорее всего, он поднял его, когда овладевал женщиной.

— Федоров, составляй протокол осмотра места происшествия. А ты, Журавлев, пройдись по прилегающей к склепу местности, попробуй разыскать этот куст бузины, — быстро распорядился Орлов. — Где-то возле кустов, может, вдруг и камень найдется. Не с собой же эта падла его забрала. — Он оглянулся, выискивая глазами водителя. — Заболотнов, пройдись по кладбищу, посмотри подъезд к склепу. Да брезент приготовь под труп…

— Трупы мне еще не хватало возить, — заикнулся было водитель, недовольно поморщившись от столь нерадостной перспективы. — Труповозку…

— Труповозку?! — оборвал водителя Орлов, метнув на него недобрый взгляд.

Он хотел еще что-то добавить нелицеприятное, многозначительно сощурив колючие глаза, но предусмотрительный Заболотнов спешно отступил назад и через секунду пропал за кустами сирени. О том, что он только что здесь находился, говорили лишь покачивающиеся ветки.

— Труповозку ему подавай, — раздраженно процедил сквозь зубы Орлов, с состраданием поглядывая на мертвую женщину, на ее длинные, обесцвеченные пергидролем волосы, которые, распушившись, лежали вокруг ее запрокинутой головы, ставшей после смерти вдруг маленькой, похожей на кукольную. От бессилия что-либо предпринять, чтобы воскресить ее, он с силой ударил в стену кулаком. — Такую красоту сволочь загубил.

Клим круто развернулся и вышел из склепа, чтобы не мешать Капитонычу заниматься своими делами. В сосредоточенной по углам темноте, куда не доходил тусклый свет снаружи, яркие вспышки электронной импульсной лампы на секунду выхватывали свисавшую с потолка густую паутину, ржавые потеки от сочившейся сверху дождевой воды, высокий потолок, на котором еще сохранились мутные краски, оставшиеся от картины на религиозную тему. Сама же убитая в синих всполохах выглядела настолько неестественно, как будто это лежал не человек, а женский манекен, выкрашенный в синий холодный цвет. Бесстыдно раздвинутые ноги с рыхлыми бедрами, неловко вывернутые в суставах руки со скрюченными пальцами — все это смотрелось отталкивающе и страшно, противилось логике нормального человека.

Капитоныч же привычно выискивал нужный ему ракурс и, казалось, ничего вокруг не замечал. Под ногами криминалиста-фотографа мерно хрустела отвалившаяся серая штукатурка.

Вернулся запыхавшийся Журавлев. Галифе его выше голенищ были мокрые, с приставшими к ним мелкими листиками какой-то колючей травы.

— Клим, разыскал я бузину… Видно, что ломали недавно, — бойко заговорил он. — Только там тоже нет никаких следов. Дело в том, что прямо впритык к этому чертову кусту проходит вымощенная из камня дорожка. Чуть ли не на коленях около куста все излазил. Камня тоже не нашел. По всему видно, насиловал он ее где-то в другом месте, а потом сюда принес. Уже убитую. По-быстрому закидал ветками, далеко и не уходил, наломал, и все дела.

— Тут без вопросов, — согласился Орлов, кивнув в знак согласия. — Другое меня интересует, это самое место… Разыскная собака тоже вряд ли поможет, дождь ночью прошел. Он хоть и не ахти какой был… — не договорив, Клим безнадежно махнул рукой. — Ежели понос пристиг, то и штаны снять не успеешь.

— А если наших курсантов привлечь?

Ворочая крепкой шеей в тугом воротнике с серым от пота подворотничком, Орлов огляделся по сторонам. Вокруг, как в дикой природе, буйно курчавилась зелень, занимая все пространство между крестами, надгробиями, склепами, в некоторых местах длинные плети травы ползли даже по столам высоких деревьев, добравшись до сучьев, а в оградах заброшенных могил трава вымахала уже в человеческий рост.

— Разве здесь найдешь? Гиблое дело.

— Орлов, — окликнул Клима судмедэксперт, и когда тот оглянулся, помахал ему ладонью, приглашая подойти. — У женщины кольцо пропало с безымянного пальца… А вот серебряные сережки остались… Странно как-то.

— Чего ж тут странного, — возразил Орлов, внимательно разглядывая сломанный палец жертвы, на котором осталась незагорелая светлая полоска от обручального кольца. — Должно быть, золотое кольцо было, вот насильник и позарился… — Майор стоял, нагнувшись, опираясь ладонями о колени.

— Тебе виднее. Только серьги он тоже мог прихватить, минутное дело их снять. А вот с тесным колечком ему пришлось изрядно повозиться… Не просто же так он ей палец сломал?

— Согласен. Нескладно получается. На местную шпану тут не похоже. Да и сумочки при ней нет. А без нее нынче женщина не женщина. Странно все это. Ну-ка, подай мне ее берет.

С любопытством повертев в руках берет из твердого фетра, Орлов со знанием дела обмолвился:

— Такие шляпки в тридцатые годы называли «предел мечтаний фабричной девчонки с Уралвагонстроя». — И по слогам, что смог разобрать, с трудом прочитал с изнанки полустертую надпись на линялом ярлыке: — «Ва-ляльно-вой-лоч-на-я фаб-рика “Восход”». — С видимым облегчением произнес он последнее слово: — «Восход». Только нам это, собственно, ничего не дает.

— Клим, я закончил, — обратился к нему Капитоныч, убирая в потертый саквояж фотокамеру.

— Добро.

Из кустов вышел Ваня Заболотнов. Вид у него был недовольным. Не глядя в глаза Орлову, как видно, еще не отойдя от нанесенной ему глубокой обиды, нехотя доложил:

— Карета подана. В метрах в ста отсюда стоит… Ближе не смог проехать. Там заросли такие… Пожалуй, почище будет, чем в африканских джунглях. А я, между прочим, за машину в ответе… в отличие от некоторых, — пожаловался он дрожащими губами.

— Хочешь, чтоб пожалел? — ухмыльнулся Орлов, от острого взгляда которого ничего не ускользало. — Не будет такого. Приказы вышестоящего начальства не обсуждаются. — Он многозначительно поднял указательный палец. — Заруби себе это на носу, Ваня Заболотнов. Да и, насколько мне известно, в Африке ты не был ни р-разу. Так что чепуху не городи. Кстати, ты брезент принес? — поинтересовался Клим и с ехидцей уставился на заметно растерявшегося при его словах водителя. — Непор-р-рядок!

Заболотнов не нашелся что ответить на справедливое замечание, круто развернулся и нырнул в кусты, не проронив ни единого слова. Было слышно, как, убегая, он давил тяжелыми сапогами сочные стебли трав, шуршал листьями. Вскоре топот его ног стих.

Клим прислушался и удовлетворенно кивнул, из-под сурово сдвинутых разлатых бровей выразительно обвел глазами собравшихся оперативников. Раздумчиво покатал на скулах тугие желваки, затем, разомкнув плотно сжатые сухие губы, веско сказал:

— Я так понимаю, что все закончили свои насущные дела, остались лишь насущные вопросы. Кто есть эта женщина и как она попала на кладбище? Никаких документов, по которым можно было бы ее опознать, при ней обнаружено не было. Нам повезет, если вдруг выяснится, что она была прихожанкой местной церкви. А вот если она приходила к кому-то на могилу, или шла через кладбище домой, или возвращалась откуда-то, нам придется сильно напрячь серое вещество, чтобы выстроить версию, как в наикратчайший срок определить ее фамилию, имя, отчество, место проживания. А сейчас грузим труп в автобус и везем к церкви. Пускай богомольные старушки да и сам поп-расстрига посмотрят на ее личность. Вдруг опознают. Чем черт не шутит.

Вернулся Заболотнов, держа под мышкой свернутый кусок брезента.

— Вот, — сказал он, часто дыша, и на его багровом от бега лице появилась виноватая улыбка, он ждал похвалы.

— Давно бы так, — не стал в этот раз огорчать его Орлов и мотнул головой вбок. — Пошли.

Несмотря на то что все это время двери в склепе были распахнуты настежь, запах не выветрился, внутри все так же устойчиво пахло тленом и сырой землей. Расстелив брезент рядом с окоченевшим трупом, оперативники, все бывшие фронтовики, осторожно, но без лишних церемоний перенесли на него мертвое тело женщины. Взяв брезент с четырех концов за углы, Федоров, Орлов, Журавлев и Заболотнов в стесненных условиях заросшего растительностью кладбища, заставленного плотными рядами памятников, оград, крестов и могил, донесли труп до автобуса и погрузили в салон через широкую заднюю дверь.

— Теперь куда? — спросил чуть повеселевшим голосом Заболотнов. — В морг?

— Бери выше, — ухмыльнулся Орлов, донельзя довольный тем, что опять подловил доверчивого водителя, который отсутствовал в те минуты, когда он высказывал свои мысли по поводу опознания. — В церковь. На отпевание.

— Товарищ майор, я вот никак не могу понять, когда вы шутите, а когда говорите правду, — с обидой выговорил ему Заболотнов.

— А кто сказал, что я шучу? — беззлобно хохотнул Клим. — Это вполне серьезно.

Заболотнов со вздохом нажал педаль стартера, автобус судорожно затрясся, заскрипел, выпустил клубы сизо-черного дыма и наконец тронулся с места.

Церковь находилась в конце центральной аллеи. От главного входа к ней вела некогда вымощенная серым камнем широкая дорога. В стародавние времена, должно быть, это обстоятельство подразумевало то, что зажиточные господа к церкви могли прибывать на личной карете или в крайнем случае на извозчике. В отличие от господ, которые берегли ноги для приятных пеших прогулок по парку, простолюдины добирались сюда пешком. Но и тогда им дозволялось идти в своих растоптанных лаптях по пыльной обочине, ломая шапку перед каждым поравнявшимся с ними на рысаке «толстомордым упырем».

Нынче же аллея густо заросла чертополохом, лопухами, крапивой и другими неприхотливыми травами. Правда, судя по тому, что узкая полоска была тщательно ухожена, кто-то все-таки за дорогой приглядывал. Оно и неудивительно: прихожанами в основном были древние, выжившие из ума старушки, которые хотя и продолжали крепко верить в своего Бога, все же вряд ли бы поперлись через бурьян выше себя ростом.

Церковь была единственным богоугодным заведением в этом отдаленном районе. Срубленная из толстых бревен еще в XVII веке, она за более чем два столетия грузно осела в землю и выглядела теперь как небольшая часовня с православным крестом на маковке в виде луковицы. Приземистая, с черными потрескавшимися стенами, под сводами тесно окружавших ее деревьев церковь смотрелась мрачно и пугающе. Все эти годы после революции она была закрыта, стояла с наглухо забитыми крест-накрест досками окнами, узкими, как бойницы. И лишь в 43-м году, когда товарищ Сталин встретился в Кремле с иерархами Православной церкви и была официально образована Русская Православная Церковь, здесь разрешили вести службы, не забывая молиться за победу русского оружия.

— Заболотнов, тормози, — рыкнул Орлов, видя, что тот намеревается въехать в тесное пространство между чугунными оградами. — Ничего, не развалятся, подойдут. А то небось уже ноги затекли от долгого моления. Пора им и размяться.

Водитель с облегчением выдохнул. Пока сюда добирались, он тысячу раз успел мысленно обругать Орлова, переживая, что пострадает обшивка от раскоряченных толстых сучков или наедет колесом на какой-нибудь металлический шкворень, который в траве разглядеть при всем желании невозможно.

— Кур воровал? — с ехидцей поинтересовался Орлов, заметив, как подрагивают пальцы у Заболотнова, когда он распахивал перед ним дверь. И, не дождавшись ответа, впрочем, в нем и не нуждаясь, неожиданно одобрительно похлопал его по плечу, прежде чем покинуть салон: — Все же ты ас от Бога… Ваня. Что б мы без тебя делали.

Они с Журавлевым прошли к церкви. Неподалеку от входа в ограде высились холмики заросших лебедой могил. Здесь были похоронены какие-то важные попы, судя по их фотографиям на медальонах. Там они сидели с суровыми лицами, с окладистыми седыми и черными бородами, выставив на обозрение свою грудь, где посреди иконостаса еще царских орденов висел массивный серебряный крест. Высокое положение пастырей, их ученость и особую стать подтверждали также дорогущие очки в металлической оправе.

Как Журавлев и предвидел, Орлов молча не смог пройти мимо таких колоритных религиозных личностей.

— Ты смотри, как вырядились. Людей облапошивают, а им за это еще и ордена дают, — сказал он неприязненно. — В который раз убеждаюсь, религия — обман народа. Верное слово.

Они ступили на паперть, вошли в притвор. Под каблуками сапог скрипели рассохшиеся старые доски пола. В церкви только что закончилась служба, остро пахло ладаном, плавленым воском, сизый смог от свечей перистыми облаками висел посреди зала. Потянувшиеся было к выходу несколько присутствующих на службе богомольных старушек, увидев перед собой входивших милиционеров, застыли, испуганно уставившись на двух рослых мужиков. Опасливо косясь на висевшую сбоку кобуру с пистолем на ремне у Журавлева, одна из старушек поспешно осенила себя крестом.

— Здравствуйте, божьи одуванчики, — поприветствовал их Орлов, проявив к пожилым прихожанкам немыслимую для него душевную теплоту, всем своим видом давая понять, что человек он доброжелательный и бояться его не стоит.

— И тебе не хворать, добрый человек.

Старушки поклонились ему в пояс, и лишь одна, очевидно самая сварливая, негодующе сверкнула в его сторону глазами. Обойдя прихожанок, Орлов направился к попу, отцу Гавриилу, старому и немощному с виду старику, обросшему седыми космами и белой лопатообразной бородой. Тот тоже не ожидал увидеть в церкви милиционеров и растерянно мигал маленькими слезящимися глазами, не сводя зачарованного взгляда с подходившего к нему чернявого офицера в звании майора.

— Что будет вам угодно? — наконец спросил он слегка взволнованным голосом, взяв себя в руки.

— Отец… — начал было Орлов и осекся, должно быть не зная, как к нему обращаться, чтобы, с одной стороны, не обидеть, с другой стороны, расположить к себе.

— Гавриил… Отец Гавриил, — подсказал священник.

— Отец, — уже более уверенно продолжил Клим, проигнорировав его подсказку, — дело у нас к вам имеется государственной важности. На вверенной вам территории кладбища сегодня нами обнаружен труп неизвестной женщины. — В его голосе появились металлические нотки. — Очень нам хотелось бы, чтобы вы со своими прихожанками, — он кивнул себе за спину, — поглядели на мертвую для опознания ее личности. Попрошу. — Орлов деликатно повел рукой в сторону выхода.

Отец Гавриил суетливо потоптался на месте, словно сразу хотел перейти на рысь, и заторопился к двери, с шумом двигая подошвами разношенных ботинок по некрашеному полу. Звуки его старческих шагов звонким эхом отдавались под сводами, усиливаясь во много раз. Приостановившись на минуту около своей паствы, которая продолжала стоять посреди храма, с откровенным любопытством прислушиваясь к разговору милиционера и батюшки, он тихим вкрадчивым голосом обратился к ним:

— Дети мои, возлюбленные, надо помочь нашим доблестным органам власти в опознании одной жертвенной овечки… Это наша с вами гражданская обязанность… Будьте снисходительны к просьбе товарища… э-э… милиционера, — нашелся он, не дождавшись подсказки от сурового мужчины.

Они нестройной группой вышли из храма. Впереди по дорожке упруго шел Клим Орлов, следом семенил отец Гавриил с развевающейся на ветру полой черной рясы, теребя на груди серебряный крест, за ними едва поспевали четыре старушки, замыкал же это необычное шествие Журавлев. В какой-то момент ему даже пришла крамольная мысль: «Со стороны поглядеть, мы арестантов ведем».

Проходя мимо покосившегося дровяного сарая, Орлов заметил сидевшего на березовом пеньке привалившегося спиной к стене молодого мужчину в военной форме, но без погон. На вид ему было лет тридцать пять — тридцать восемь. У человека вместо правой ноги торчал обрубок с подвернутой на культе штаниной облезлого выцветшего галифе. На ладони правой руки не хватало четырех пальцев, сохранился лишь большой. Также у фронтовика, опять-таки с правой стороны, было обезображено худое, обросшее жесткой щетиной мрачное лицо, а на месте глаза под хмурыми бровями, прячась за отсутствующими ресницами внутри глазной впадины, зияла страшная черная пустота.

— Это кто? — спросил Клим у попа.

— Лука. Одноногий инвалид.

— Фронтовик?

— Он самый. Прибился к нам. Не выгонять же, — стал горячо оправдываться отец Гавриил, заметно нервничая из-за того, что ему не поверят. — Что с него взять с убогого. Помогает нам по силе своих возможностей. Дорожку окосить, дров наколоть. Да мало ли найдется дел у бедного храма. Питается, чем Бог пошлет. Не-ет, он нам не в тягость… вот если бы…

— Скажите ему, чтобы он тоже на опознание шел, — перебил поток его красноречия Орлов. — Потом перекур себе устроит.

— Конечно, конечно, — торопливо ответил священник и, махнув инвалиду рукой, приглашая следовать за ними, пробормотал: — Лука, не обессудь…

Парень аккуратно загасил цигарку, сунул ее за ухо под пилотку и, опираясь на костыли, ловко запрыгал следом за ними к автобусу. Там уже стоял Заболотнов, услужливо распахнув заднюю дверь. Отец Гавриил, как только взглянул в лицо лежавшей на полу мертвой женщине, так сразу с облегчением замотал своей косматой головой:

— Не-е, это не наша прихожанка. Первый раз ее вижу.

Вперед бесцеремонно протиснулась та самая старушка, которая с ненавистью смотрела на Орлова и Журавлева. Вытягивая старческую дряблую шею, она внимательно оглядела распластанное на брезенте тело, прикрывая рот концом головного платка, потрясенно произнесла:

— Бедная, угораздило же ее…

— Вы ее знаете? — подался к ней Журавлев.

Старуха звучно высморкалась в платок; часто мигая редкими белесыми ресницами, с горестным сочувствием ответила, поджимая выцветшие от старости губы:

— И-и, милай… Рази я бы отказалась, ежели бы ее знала? Нетушки, чужая она нам… У нас в Покрово-Пригородном сроду таких не было… Дормидонтовна, — обернулась она к сухонькой маленькой прихожанке в белом платочке, которая тихо стояла в сторонке, крутя от волнения стеклянную пуговку на кофте, — ты-то ее не признаешь?

Старушка эта проживала в отдаленной деревеньке Сырая Падва. От искреннего желания помочь милиции она, подслеповато щурясь, долго с открытым от напряжения ртом рассматривала мертвую, выказывая свои сточенные годами коренья темных зубов.

— Не-ка, не признаю, — вынесла наконец она свой вердикт. — До сего дня и знать об ней не знала.

Другие старушки тоже подтвердили, что никогда не видели, даже мельком, убитую женщину.

Тем временем Лука поверх голов прихожанок тоже заглянул в салон. Увидев там женский труп, он качнулся, как будто не смог устоять на одной ноге. Из-под низко надвинутой на глаза выцветшей пилотки на его переносицу, а потом и на нос с горбинкой мучительно медленно сползла заметная бледность. Она постепенно опускалась на впалые небритые щеки, губы, щетинистый подбородок, перешла на морщинистую кожу шеи. Через короткое время его бурое осунувшееся лицо стало бледным как полотно.

На скулах появились бугристые желваки. В его уцелевшем левом глазу вспыхнул тревожный огонек. Опираясь подмышкой на костыль, Лука растопыренной пятерней провел сверху вниз по лицу. Потом круто развернулся на одной ноге и спешно запрыгал в сторону сарая. При каждом шаге его плечи высоко приподнимались, как у коршуна.

— Товарищ! — громко окликнул его Орлов. — Случайно, барышню эту не встречали?

— Нет, не знакомы, — отрицательно мотнул он головой и зашагал проворнее.

— Клим, это не дело. Пойди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что! Это все равно как искать иголку в стоге сена. Но там ты хоть знаешь, что ищешь, а тут…

Журавлев с досадой махнул рукой, в волнении прошел к столу, где стоял графин с водой. Размашистым жестом налил полный стакан и с жадностью, как будто его мучила жажда, выпил. Со стуком вернув стакан на место, он ладонью обтер влажные губы и подбородок с капельками воды. Раздраженно топая каблуками сапог по скрипучему полу, в два шага пересек помещение уголовного розыска и, повалившись на стул, устало откинулся на спинку. Снять с себя офицерский планшет у него уже не осталось сил.

— Этак мы настоящего преступника только спугнем. Прознает, что разыскиваем его, и затаится.

— Что ж ты предлагаешь? — въедливо поинтересовался Орлов, глядя злыми глазами на Журавлева. — Говори… я весь внимание.

Он только что вернулся от начальника Управления МВД по Тамбовской области генерал-майора Преснякова Климента Петровича и тоже находился не в лучшем настроении. Тот вставил ему по первое число, обосновывая свое недовольство тем, что со дня преступления прошло уже более трех суток, «а у вас, как всегда, ни кобылы, ни возу». Самым обидным для Клима было слышать его вопиюще несправедливые слова: «как всегда». Они резанули его слух, пожалуй, почище, чем если бы он просто накричал. Как будто они специально тянут резину, а не прикладывают все усилия по розыску преступника. Он и оправдываться не стал. Генерал, хотя и сам начинал оперативником, но и слушать не будет, что они пока не могут идентифицировать личность жертвы. А вот как только узнают установочные данные: имя, отчество, фамилию, место проживания, тогда начнут отрабатывать ее близких, друзей, знакомых, шапочных знакомых и так далее. И тогда, возможно, быстро выйдут на преступника.

— Так что ты предлагаешь? — повторил вопрос Орлов уже более спокойным голосом, видя, что с Журавлева сошел первоначальный запал. — Конкретно что-то можешь сказать?

— Есть кое-какие мысли, — оживился Журавлев, порывисто поднялся со стула. — Обошел я вокруг кладбища все дома, мастерскую, разыскал других людей, которые в то время могли находиться рядом. Никто по фотографии не смог опознать женщину. Все уверяют, что никто ее не видел. Поэтому рассчитывать на то, что с ней мог быть спутник, думаю, преждевременно… Хотя такие предположения имеются. Но мне удалось отследить одну точку… точнее, район. — Он торопливо подошел к столу, вынул из своего планшета блокнот и, раскрыв его на нужной странице, положил перед Орловым. — Смотри, Клим. — Журавлев принялся водить указательным пальцем по листу, разрисованному какими-то замысловатыми схемами. — Это вот кладбище…

— Ну-ну? — Орлов, заинтересовавшись, навалился грудью на стол, с величайшим любопытством воззрился на серый лист с жирными следами грифельного карандаша.

— Тут находится вход… Я несколько раз обошел вокруг кладбища, но не нашел ни одной даже самой пустячной тропинки, чтобы с другой стороны войти на ее территорию. Ни одного примятого листика не обнаружил. А это означает, что наша жертва никак не могла идти куда-то через кладбище. И уж тем более возвращаться откуда-то. Для этого ей было нужно просто пройти по дороге рядом с кладбищем. Но если, как уверяют жители двух сел, расположенных рядом, они такую женщину не видели, то выходит, что она приходила специально на кладбище. Но поп ее в церкви тоже ни разу не видел, значит, она приходила на чью-то могилу. Это может быть могила как ее родственника, так и просто знакомого человека. А теперь самое интересное… Женщина вошла отсюда… А нашли ее убитой в склепе вот здесь… Уверен, что в своих открытых туфлях она не рискнула пойти по зарослям травы, тем более влажной от росы… Она шла или здесь, — он провел пальцем по нарисованным им дорожкам, ногтем глубоко отмечая ее путь по кладбищу, — или здесь, или здесь… Значит, где-то вот в этом районе ее и изнасиловали. — Илья несколько раз обвел пальцем жирные круги, оставленные ранее карандашом. — Если хорошенько поискать в этом районе, то, думаю, можно обнаружить и точное место преступления, где ее изнасиловали и убили. А там ведь могут остаться и следы, и другие вещдоки, и улики.

— Занимательно, занимательно, — раздумчиво проговорил Орлов, взяв карандаш и постукивая им по лежащему на столе листу. — Значит, говоришь, здесь?

— Ну да.

В коридоре послышались торопливые шаги. Звуки их гулко отдавались под высокими сводами старинного здания бывшего епархиального женского училища. Через минуту в отдел стремительно ворвался Васек Федоров. Своим взъерошенным видом он был похож на молодого драчливого воробья. Не обращая ни на кого внимания, он с насупленным выражением на расстроенном лице прошел к своему столу, сердито бросил на него милицейскую фуражку. Затем вынул из кармана серого цвета несвежий платок и торопливыми движениями тщательно обтер лоб, щеки, бурую загорелую шею; раздраженно скомкав напитавшуюся потом влажную тряпицу, небрежно сунул ее в карман галифе.

— Укатали сивку крутые горки, — обронил он, падая на облезлый, в паутинных разводах мелких трещинок старый кожаный диван. — Всю округу с Заболотниковым объехали!.. — вдруг запальчиво выкрикнул он. — Пустые хлопоты!

— Кончай лить слезы. А то этак все помещение зальешь, — дружелюбно ухмыльнулся Орлов, исподлобья наблюдавший за его порывистыми движениями. — Сейчас поедем на кладбище… Тут Журавлев дюже занимательную схему разработал, как найти место, где насильник свою жертву оприходовал… Так что давай, поднимайся, нечего расхолаживаться… Капитоныч, тебя тоже касается.

Капитоныч свою жизнь без дел, связанных с его профессией криминалиста-фотографа, не мыслил. «Деятельный до неприличия» — как любил выражаться по этому поводу Орлов, находясь в отличном расположении духа. Вот и сейчас старик сидел за столом, деловито разложив на газете перед собой части разобранной фотокамеры; привычно ковырялся в них крошечной отверткой, как маленький, от усердия высунув кончик языка. К тому, что происходило в отделе, он внимательно прислушивался, но сам в разговоры не вступал, считая себя в уголовных делах человеком не совсем компетентным.

Пока Капитоныч надежно не затянул последний винтик, он и ухом не повел. Когда же убедился, что винтик встал, как и положено, на свое место, он приподнял голову и, очевидно испытывая удовольствие от проделанной работы, по-пионерски бодро ответил:

— Всегда готов! — И даже в шутку поднял перед собой над головой руку, жестом отдав салют.

— Учись, Федоров, — хохотнул Орлов, глазами указав на фотографа. — Вот это я понимаю!

— Да-а… — неопределенно протянул тот, но послушно поднялся с проваленного дивана и направился следом за товарищами к выходу.

На месте выяснилось, что площадь, которую им следовало тщательно осмотреть на предмет наличия здесь улик и вещдоков, более чем обширна. Но чтобы быть уверенными наверняка, что они ничего не упустили, пришлось увеличить периметр еще на пару десятков шагов. Разделив район на сектора, оперативники принялись тщательно его осматривать: ворошить травы, заглядывать под широкие листья лопухов, протискиваться сквозь бесхозно разросшиеся кусты сирени, колючего шиповника, остро пахнущей клопами бузины, другие дикие кустарники, запущенные до такого состояния, что в некоторых местах сотрудникам приходилось буквально продираться, рискуя ободрать кожу до крови или порвать милицейское обмундирование.

— На ветки, на ветки над головой поглядывать не забывайте! — время от времени придирчиво покрикивал Орлов. — Мало ли? Может, сумочка повисла, может, выдранный клок от одежды преступника остался.

Журавлев, Федоров и Капитоныч воспринимали его слова как должное и только Заболотнов обидчиво сопел, но молчал, недовольно закусив нижнюю губу широкими зубами. В народе же бытует мнение, что у кого зубы широкие, тот характером добрый. Исполнительный сержант-водитель мечтал стать сыщиком и осенью вместе с Журавлевым собирался поступать в юршколу. Его желание отличиться, очевидно, и сыграло свою роль…

Там, где у Заболотнова возникала хоть капелька сомнения, он без промедления садился на корточки и, щуря глаза, чтобы зрение становилось острее в густой тени деревьев, долго, едва ли не под лупой, исследовал подозрительное место. Он безуспешно осмотрел большую часть своего сектора, оставался небольшой участок из трех могил, огороженных ржавыми железными оградками. Заболотнов мог войти в ограду последней могилы через распахнутую калитку, но он почему-то для себя решил, что лучше перелезет через нее сверху. И интуиция его не подвела: около дубовой темной скамейки, над которой низко нависали рябиновые ветки, он вдруг увидел сломанный многолетний цветок фиолетового люпина. При более скрупулезном изучении он обнаружил на узких листьях травы бурые пятна. Это, несомненно, была кровь. Вокруг каменного надгробия было также вымощено камнями, как и на главной аллее. Со стороны, даже на расстоянии метра-полтора, это место не было заметно.

— Наше-о-ол! Наше-о-ол! — обрадованно закричал Заболотнов. — Товарищ майор, наше-о-ол!

В угрюмой кладбищенской тишине его взволнованный, по-мальчишески звонкий голос прозвучал неожиданно оглушающе громко как гром среди ясного неба. Ломая ветки, топча цветы, беспардонно наступая прямо на могилы, оперативники с охватившим их чувством воодушевления, что теперь хоть что-то сдвинется с места в расследовании жестокого убийства, бросились на его ликующие крики.

— Ну-ка, ну-ка, — ошалело бормотал Орлов, отодвигая подрагивающей рукой Заболотнова в сторону, присаживаясь на корточки над крошечным пятачком примятой низкорослой травы, под которой зеленый упругий мох уже поднялся, скрыв следы ожесточенной борьбы жертвы и ее насильника. — Та-а-ак… Кровь… Опять кровь… Это надо отдать в лабораторию… вдруг здесь осталась кровь и самого преступника… А этот грязный нечеткий отпечаток… кажется, левого носка… или сапога, или ботинка… Черт его разберет… Значит, вот так лежала на спине женщина, этот гад на ней… Она сопротивлялась, он правой рукой нашарил камень… Точно! Здесь даже осталось углубление от камня… с краю дорожки. Э-э, да они тут уже и не держатся… — Клим потрогал один из камней, который легко подался, но поднимать его не стал. — Шандарахнул бабу со всей дури в висок, а потом… потом… потом отбросил орудие убийства в сторону. Лежа на бабе, он далеко не мог кинуть увесистый камень… Ну-ка, Журавлев, посмотри вон там за кустами… Пошарь…

Орлов провел руками по траве, на листьях которой все еще сохранялась поздняя роса, поднялся с корточек и вытер влажные ладони о галифе. Затем вдруг резко сделал движение, как будто он взваливает что-то невидимое на спину, пригнулся, потоптавшись на месте, убежденно сказал:

— Этот подонок сделал свое дело, закинул труп на плечи и отнес в склеп. Склеп, по всему видно, он заранее присмотрел для этой цели. Сто лет в нем никто не бывал. Рассчитывал, что все будет шито-крыто… А то, что мальчишки на кладбище часто играют в казаков-разбойников, ему и в голову не пришло… Должно быть, до этого он их здесь ни разу не видел…

— Клим, нет тут никакого камня, — громко сказал Журавлев. — Все обшарил.

— Как нет? — не поверил Орлов, с удивлением глядя в его сторону.

— Так. Нет и все.

— Да не может такого быть. Ну-ка, все ищите, — приказал он.

Битый час оперативники провозились в поисках орудия убийства, основательно вытоптав огромный участок кладбищенской территории, но злополучный камень так и не нашли.

— Пустые хлопоты, — подал усталый голос Федоров, присел на скамейку и, избоченившись, полез в карман за папиросами. — Хрен знает, куда он мог его запулить.

Орлов в последний раз окинул хмурым взглядом местность, как будто ожидал, что его наметанный глаз именно в эту минуту случайно наткнется на спокойненько лежащий где-то в укромном месте под лопухом камень. Но взор его не зацепился ни за одну существенную деталь и уж тем более на глаза камень не попался, и тогда он вернулся к могиле. Облокотившись на ограду, Клим с задумчивым видом наблюдал за тем, как Капитоныч без суеты, со знанием дела фотографировал с разных ракурсов место преступления. Когда фотограф нагнулся, чтобы с близкого расстояния запечатлеть углубление, где до недавнего времени находился столетний камень, его вдруг осенило.

— Судя по отпечатку, камень довольно тяжелый, далеко его не закинешь, — принялся он громко рассуждать, чтобы его слова слышали все. — Выходит, что преступник вернулся на место преступления и хладнокровно уничтожил улики, чтобы скрыть убийство. Можно допустить, что и сумочка при жертве находилась. Положил он камень в сумочку и…

— …и сбросил в овраг с водой, — подхватил Журавлев, догадавшись о ходе его мыслей. — А там глубина будь здоров. И тина… И лежит он теперь на дне, а мы тут свои головы ломаем, куда он делся.

— Предусмотрительным человеком преступник оказался. Опасным. Нет, ребята, убийца не из разряда местной шпаны, а человек битый… и жестокий. Это может быть уркаган или даже… кто-нибудь из бывших фронтовиков.

В отдел оперативники вернулись, испытывая в душе двойственные чувства. Расстроены они были оттого, что хоть и удалось им найти место преступления, все-таки ничего существенного так и не смогли там обнаружить. А обнадеженные тем, что перед ними наконец-то стала более отчетливо и выпукло вырисовываться характерная особенность пока неизвестного им преступника. Единственное, что в данный момент их безмерно волновало, — это отсутствие установочных данных самой жертвы.

— Проголодался я, — простодушно признался Федоров, как только переступил порог кабинета, — кишка с кишкой скоро драться начнут.

— Водички попей, — мимоходом посоветовал Орлов, и непонятно было: сказал он это в шутку или всерьез.

Федоров звучно сглотнул слюну, но спорить с ним не стал; очевидно, от голода и вправду не осталось сил после хождения по кладбищу.

— Нет, парни, у меня тоже что-то живот сводит. Который день как белка в колесе… по-человечески и поесть-то некогда, — поддержал проголодавшегося товарища Журавлев и, следуя совету Орлова, налил из графина в стакан, разом выпил и сейчас же поморщился. — Нет, организм воду уже не принимает. Может, смотаемся в райисполкомовскую столовую, пожуем чего-нибудь?

— Это можно, — неожиданно согласился Орлов, очевидно и сам к этому времени успевший изрядно проголодаться. — Только, это самое, парни… без излишеств. Наскоро порубали и назад… Дел невпроворот.

Повеселевшие оперативники спешно направились к выходу, предвкушая сытный ужин. Но тут дверь перед ними приоткрылась, и в узкую щель невзрачным темным силуэтом протиснулся Самойлов. В левой руке судмедэксперт держал некий лист бумаги, исписанный его аккуратным почерком. Окинув хмурым взглядом оперативников, которые в нехорошем предчувствии безмолвно застыли на полпути, смутно догадываясь, что ужин снова откладывается на неопределенный срок, он молча обошел их стороной. Приблизившись к Орлову тихой и, как всем в эту минуту показалось, вкрадчивой поступью, он непринужденно взял майора за плечи и едва ли не насильно усадил на стул, с которого тот только что поднялся.

Заинтригованные необычным поведением всегда тактичного судмедэксперта, ранее не замеченного в подобной вольности, оперативники вернулись на свои места, не сводя изумленных глаз с Самойлова.

А тот, не обращая на них внимания, стал против Орлова и, блестя стеклами очков с отражавшимися в них светлыми оконными рамами, в волнении перебирая кончиками пальцев край листа, держа его у груди, начал монотонно говорить своим глухим, каким-то прямо замогильным голосом:

— Всю ночь я не спал… все думал о той женщине. И вы знаете, товарищ майор, все-таки я решил еще раз осмотреть ее платье. Все надеялся на то, что насильник тоже оставил свою кровь… И тогда мы хоть будем знать его группу крови… Осмотрел я буквально каждый сантиметр платья, каждый шовчик… И вдруг заметил бурое пятнышко… Ма-а-ахонькое такое. Но для крови нехарактерное. И что же, вы думаете, это было?..

Оперативники непроизвольно затаили дыхание, а Орлов подался вперед, с нетерпением ожидая, когда он наконец-то произнесет заветное слово.

— Да не тяните вы, Емельян Тимофеевич, — взмолился Журавлев, не в силах уже совладать с собой.

Но Самойлов даже не взглянул в его сторону; он картинно вскинул руку вверх, как все теперь поняли, с листком заключения медицинской экспертизы и воскликнул:

— Йод! Понимаете? Йод!

— Ну и что? — не понял Федоров. — Может, она палец себе порезала или коленку оцарапала?

— Да в том-то и дело, что не было у нее никаких царапин… до насильника!

— Вы хотите сказать, что женщина работает… точнее, работала в одном из учреждений здравоохранения? — осторожно осведомился Орлов, все еще не веря в удачу, в то, что это может быть ключик, а точнее, кончик нити, потянув за который они распутают весь клубок и найдут того, кто убил женщину. — Я вас правильно понял?

— Ну конечно же, конечно! Женщина нечаянно капнула на платье, когда проводила медицинские процедуры. — Самойлов положил на стол перед Климом листок, прихлопнул его узкой ладонью. — Можете ознакомиться.

Пробежав глазами по заключению судебно-медицинской экспертизы, Орлов несказанно оживился, напрочь забыв, что они только что собирались идти в столовую. Его щеки, скулы охватил заметный румянец, зрачки увеличились в размерах, казалось, что они заполнили все пространство глазного яблока, отдающего синевой с красными прожилками капилляров.

— Насколько я знаю, до недавнего времени у нас в городе было немногим более двадцати госпиталей, — взволнованно заговорил он, опьяненный надеждой в скором времени установить данные погибшей от руки насильника и убийцы женщины. — После расформирования в марте сорок пятого их осталось что-то около восьми, если мне не изменяет память… Журавлев, Федоров, в срочном порядке свяжитесь с отделом здравоохранения, разузнайте все поточнее. Выпишите госпитали, акушерские пункты, аптеки и другие лечебные учреждения, поделите между собой, и чтобы не позднее завтрашнего утра мы установили достоверные данные этой женщины. — Он ткнул пальцем в серую бумажку. — Одна нога здесь, другая там.

— Клим, а если убитая никакая не медсестра, а просто смазывала… не знаю, ну, например, соседу по коммунальной квартире рану на пальце или… — начал было совсем не ко времени проявлять сомнения Федоров, но Орлов так на него зыркнул, что Васек посчитал для себя лучшим с ним не связываться. Они с Журавлевым круто развернулись и, громко топая сапогами, поспешно вышли. — Заболотнов поступает в ваше распоряжение! — уже в закрытую дверь крикнул майор.

Продолжая находиться в разгоряченном состоянии, Орлов полез в карман за папиросами, но их там не оказалось. Он принялся ощупывать другие карманы — так же безрезультатно.

— Самойлов, у тебя курево есть? — спросил он, неожиданно обратившись к судмедэксперту по фамилии, забыв, что тот не курит, — настолько в эти минуты был поглощен своими мыслями.

— Не курю я… — не сразу ответил Самойлов, растерянно мигая от его столь неуместного вопроса.

— А, ну да. Тогда иди, — махнул он рукой.

Журавлев на ходу спрыгнул с подножки автобуса, придерживая рукой планшет, размашисто зашагал в сторону трехэтажного здания из красного кирпича. До войны там размещалась школа, теперь находился госпиталь.

Полчаса назад они с Федоровым покинули облздравотдел, имея на руках списки лечебных учреждений. Журавлев с Федоровым договорились полюбовно: Васек едет на автобусе с Заболотновым отрабатывать отдаленные учреждения, а Журавлев своим ходом отправляется проверять ближние, которые в основном были сосредоточены в центре.

На город пали сизые сумерки, горели редкие фонари на столбах. Тусклого их света хватало лишь на то, чтобы осветить вокруг себя небольшой участок серого, в многочисленных ямах и выбоинах, старого, довоенного асфальта. Там, куда свет не доходил, сумерки постепенно сгущались, и вскоре уже стоял густой мрак, в котором что-либо разглядеть было затруднительно, а то и просто невозможно.

Журавлев вышел к площади Ленина, где в окружении цветников и гранитных скамеек высилась монументальная фигура основателя советского социалистического государства. Здесь хотя и горели сразу четыре фонаря, но и они со своими обязанностями также не справлялись: простертую вдоль улицы Интернациональной в сторону железнодорожного вокзала гранитную руку и лобастую голову Владимира Ильича скрывала темнота.

У подножия величественного памятника Журавлев невольно почувствовал себя ничего не значащим пигмеем. Придерживая фуражку, он запрокинул голову, вглядываясь в знакомые очертания скульптуры. Человечище! Над головой Ленина, в бесконечном и холодном небесном пространстве, сияла далекая звезда. Она периодически вспыхивала алым неземным светом, словно подмигивала, маня к себе, где свободно и просторно и нет насущных забот, а главное, нет мерзких людишек, способных ради собственного удовольствия пойти на самые жестокие преступления, как это бывает на грешной земле, где только что закончилась самая кровавая в истории человечества война.

«Ничего, у нас тоже со временем жизнь наладится, — сказал себе Журавлев, смаргивая выступившую от напряжения слезливую муть, стараясь лучше разглядеть таинственную звезду. — Пройдет этак лет пять-десять, искореним эту проклятую нечисть, которая мешает законопослушным людям жить, вот тогда и наступит небесный рай на земле. Не будет ни убийц, ни воров, ни других плохих людей, останутся одни хорошие люди. И вырастут такие Савки да Кольчи, станут большими учеными, а может, и военачальниками. Одним словом, полезными для своей советской страны людьми. Победили же мы под чутким руководством верного ученика Ленина товарища Сталина фашистских захватчиков, справимся и с этими… которые не желают жить по справедливости».

Тут Журавлев некстати вспомнил, как на недавнем политзанятии приезжий лектор из Москвы рассказывал им о том, что гораздо опаснее явного внешнего врага внутренний, который, затаившись, только и ждет, когда можно спихнуть советскую власть и снова восстановить капиталистический строй.

«Да нет, не может такого быть, чтобы наш народ дал себя облапошить, — уверенно подытожил Журавлев. — Таких деятелей он сразу раскусит и к ногтю прижмет».

С такими обнадеживающими мыслями он и добрался до госпиталя. Уличная дверь была настежь распахнута. Лампочка над входом горела вполнакала, освещая скупым желтым светом дверной проем и небольшую часть лестницы за ним. Возле подъезда, привалившись спинами к прохладным кирпичам, курили молоденькая медсестра и одетый в полосатую пижаму парень с правой рукой на перевязи. Они о чем-то негромко разговаривали, слышался сдавленный смех девушки и легкое покашливание парня. Над ними, колеблясь, висело белесое облако папиросного дыма.

Поздоровавшись, Журавлев спросил, обращаясь к медсестре:

— Кто-нибудь из начальства есть на месте?

Девушка с интересом окинула явившегося на ночь глядя милиционера своими большими ласковыми глазами. У нее было симпатичное личико с пухлыми щечками. Кокетливо заправляя мягкими движениями полной руки выбившийся светлый локон под косынку, она ответила грудным голосом:

— Зоя Ивановна, старшая медсестра. У нее кабинет на втором этаже. Там табличка на дверях.

Журавлев не успел войти в подъезд, как услышал за своей спиной девичий приглушенный смех и сдержанный смешок раненого бойца. «Неужели надо мной? Или просто смешинка в рот попала?» — сокрушенно подумал Илья и, хмыкнув, легко взбежал по ступенькам на второй этаж.

Зою Ивановну он разыскал в пятой палате, где лежали тяжелораненые солдаты. Остро пахло камфарой, формалином, фенолом, другими лекарствами. Высокая женщина сидела на кровати у совсем юного бойца, чье лицо было туго замотано бинтами. Сквозь марлевую повязку проступало розовое пятно крови. Женщина держала его за руку и что-то внушительно, но ласково говорила, поглаживая другой ладонью его по-девичьи бледную с голубыми прожилками кисть.

— … образуется, милок, — расслышал он, пробравшись к ней между тесно стоявшими кроватями. Старшая медсестра была в военной форме с наспех накинутым на плечи халатом.

Осторожно тронув ее плечо, Илья негромко произнес:

— Товарищ старший лейтенант медицинской службы, нам бы поговорить с вами. Всего лишь минутку уделите мне… Я в коридоре подожду…

Женщина кивнула, и Журавлев покинул палату. Ждать ему пришлось недолго. Он даже не успел толком оглядеться. По коридорам, словно серые тени, перемещались увечные люди: они хромали, подсобляя себе тростью, прыгали на одной ноге, опираясь на костыли, безногих везли на инвалидных колясках, другие просто бесцельно бродили, не находя себе места от невыносимой боли. Были и такие, кто медленно передвигался на ощупь вдоль стены…

Журавлев непроизвольно вздрогнул, когда его локтя неожиданно коснулась рука старшей медсестры. Рука у нее оказалась не по-женски крепкой, да и сама она ростом была едва ли не вровень с Ильей. Была она намного старше его, глубокие морщины перерезали вдоль ее высокий загорелый лоб, а мелкие, похожие на меха от гармошки складки собрались вокруг ее жестко сжатых бесцветных губ.

— Что вы хотели? — спросила она хриплым прокуренным голосом, глядя в его глаза своими серыми в рыжую крапинку зрачками.

Было заметно, что старшая медсестра в бытность своей нелегкой профессии за войну повидала многое, успела настрадаться душой. От этого глаза ее имели взгляд колючий, прожигающий насквозь.

— Так что же вы хотели? — повторила она.

И Журавлев неожиданно для себя как-то суетливо вынул из планшета фотографию, показал ей.

— Вам эта женщина знакома?

— А что, должна? — спросила с холодком старшая медсестра, беря из его рук карточку.

— Могла работать у вас.

Несколько секунд женщина внимательно всматривалась в искаженное мучениями лицо покойницы, потом отрицательно качнула коротко стриженной головой.

— Нет, впервые вижу.

— Вы не торопитесь, — посоветовал оперативник. — Получше поглядите.

— Я своих сотрудников всех помню, — уверенно ответила старшая медсестра. — Поэтому напрасно свое и мое время не тратьте. До свидания.

Она круто развернулась и опять скрылась в палате. Журавлев уже догадался, что парень с забинтованным лицом, на чьей кровати он застал старшую медсестру, навсегда ослеп и, не в силах смириться с новым своим состоянием, хотел покончить с собой.

Проникнувшись невольным уважением к старшему лейтенанту медицинской службы, Илья подумал: «Крепкая женщина! Пускай у нее получится отговорить парня от необдуманного поступка. Жизнь одна. А его небось родители ждут, любимая девушка. Если по-настоящему любит, все у него в жизни сложится хорошо».

Журавлев вышел на улицу. Целовавшиеся у подъезда медсестра и раненый боец отпрянули друг от друга. Девушка торопливо вытерла губы ладонью, стеснительный румянец опалил ее щеки. Пряча глаза, она низко опустила голову и растерянно спросила:

— Нашли… Зою Ивановну?

— Нашел, — весело ответил Журавлев. — Спасибо.

— Не за что.

Уже отойдя на пару десятков шагов, Илья не утерпел и оглянулся: влюбленные опять целовались. Он одобрительно качнул головой, невольно проникнувшись белой завистью к расторопному пареньку, и ускорил шаги. С его лица не сходила добродушная улыбка.

С реки Цны тянуло холодком, пресным запахом воды. Собравшись было закурить Журавлев сразу же и передумал. Подставляя распаренное лицо под свежие струи легкого ветерка, полной грудью вдыхая ночной воздух, стараясь быстрее отделаться от удушливого запаха госпиталя, которым, как ему казалось, он успел пропитаться за то короткое время, пока находился внутри, Илья свернул по направлению к другому госпиталю, расположенному километрах в двух.

За четыре часа оперативник успел обойти практически все лечебные учреждения в заданном районе, все было напрасно. Где бы он ни показывал фотографию убитой для опознания, никто ее не узнавал. Люди долго и добросовестно вглядывались в лицо неизвестной женщины, отмеченное посмертной страдальческой мимикой. Ее окровавленное лицо, рваные губы и синие потеки от ушибов у них вызывали несказанную жалость и сострадание к ней, всей душой они желали оказать помощь следствию, но в конце концов отрицательно качали головой. Относились с сочувствием, и не более.

Чем меньше оставалось впереди лечебных учреждений, где еще не успел побывать Журавлев, тем быстрее таяла надежда на положительный результат. Правда, теплилась еще надежда на то, что верткий и смекалистый Васек Федоров уже смог раздобыть нужные сведения. Но если рассудить по правде, тогда за Ильей давно бы уже приехал Заболотнов, чтобы сообщить эту добрую весть.

Занятый своими мыслями, перспектива которых не радовала, а, наоборот, огорчала, вгоняла в беспросветную печаль, Журавлев не сразу услыхал приглушенный расстоянием слабый вскрик. Было похоже на то, что вскрикнула женщина, а потом ей кто-то быстро зажал рот. Илья настороженно стал на месте, навострив слух. Вскоре до него опять донесся нечленораздельный звук, но это уже было скорее похоже на коровье мычанье.

Оперативник непроизвольно подобрался, как всегда происходило с ним, когда его подстерегала близкая опасность. Бесшумно ступая на носки офицерских хромовых сапог, словно он находился на фронте в дозоре, бывший полковой разведчик, а нынче оперативный сотрудник уголовного розыска старший лейтенант милиции Илья Журавлев большими скачками понесся в ту сторону.

Выскочив из-за угла, он увидел в темноте ведущей во двор тесной арки копошащийся серый клубок. Там кто-то шумно сопел, шуршали ноги по асфальту. В какой-то момент ночную тишину резанул пронзительный женский крик о помощи и мигом оборвался на высокой ноте. А потом грубый мужской голос угрожающе произнес:

— Заткись, курва. Не то чичас твою симпотную рожу лезвием распишу.

— Падла, за руку укусила, — пожаловался другой мужской голос, и раздался звук пощечины, усиленный стенами и арочным перекрытием.

Женщина от удара упала на колени и уже потухшим голосом жалобно попросила:

— Я все отдам. Только не убивайте… мальчики… дорогие мои. У меня трое деток дома остались…

— А как насчет отжарить? — нахраписто поинтересовался еще один. Судя по его хрипоте, это был третий участник грабежа. — Булки-то у тебя ништяк.

— Стоять, милиция! — громко крикнул Журавлев, быстро приближаясь к преступникам, держа перед собой двумя руками пистолет. — Ну-ка, отпустите женщину, — грозно приказал он. — Или стреляю.

В темноте разглядеть его серую, сливающуюся с обшарпанными стенами фигуру было невозможно, и грабители в его слова не поверили. Стрелять же он не хотел. Эти люди хоть и разговаривали на блатном жаргоне и с напускной интонацией меняли свои голоса на грубые, стараясь выглядеть отпетыми урками, все ж по их ломким голосам оперативник без труда определил в них мелкую городскую шантрапу. «Смена заклятым уголовничкам подрастает», — с болью подумал он.

— Ты че, дядя, рамсы попутал? — По-блатному растягивая слова, на него двинулся невысокого роста человек с широко раскинутыми руками. — Я ведь и ножичком могу тебя почикать. За мной не заржавеет. Сдриснул. Быстро. Ну-у! — надрывно заорал он, желая жутким своим воем вынудить постороннего человека убежать сломя голову.

Очевидно, раньше столь наглое поведение сходило ему с рук, но не в этот раз. Человек, назвавшийся милиционером, продолжал неумолимо надвигаться, как моторный асфальтовый каток, и бандит заколебался.

— Атас, легавый! — внезапно взвизгнул он, обретя настоящий свой голос, разглядев на фоне далекого уличного фонаря милицейскую фуражку на голове Журавлева, когда тот ступил в узкую полоску мутного света.

Парень мгновенно развернулся, первый кинулся бежать во дворы. Через секунду за ним ломанулись его дружки. Прислушиваясь к нестройному топоту, Илья не стал их преследовать, а кинулся на помощь женщине. Она плакала навзрыд, закрыв ладонями лицо.

— Не бойтесь. Все позади, — сказал Илья как можно доброжелательнее, хотя внутри у него все кипело. — Поднимайтесь.

От перенесенного ужаса ноги у женщины подгибались, она не могла стоять. Тогда Журавлев прислонил ее к стене, заботливо поддерживая под руку. Увидев валявшуюся в ногах сумочку, впопыхах оставленную юными грабителями при бегстве, когда стало вдруг не до ее содержимого, он поднял сумочку и вложил женщине в руку.

— Держите. Думаю, здесь все в целости и сохранности.

— Спа… спасибо вам, — всхлипывая, с трудом ворочая непослушным языком, ответила насмерть перепуганная женщина. Она трясущейся рукой вынула из сумочки носовой платок, вытерла мокрые глаза, затем с шумом высморкалась в него и, скомкав дрожащими пальцами, спрятала в карман старенькой вязаной кофты. — Если бы не вы… — Голос у нее дрогнул, и горькие слезы снова побежали по щекам.

— Ну-ну… Хватит… Теперь вы в безопасности, — как умел, неловко успокаивал женщину оперативник. — Как же вы ночью-то здесь оказались? — спросил он, вытерев рукавом гимнастерки ее заплаканное лицо.

Всхлипывая и содрогаясь всем своим худосочным телом, женщина стала рассказывать:

— На работу шла… Я живу тут неподалеку… У меня сегодня ночное дежурство… Только я свернула с той улицы, как вдруг эти… неизвестно откуда появились. Пристроились за мной и идут, насвистывают… А когда поняли, что я одна-одинешенька… они и озверели. Зарезать обещали… А что я им сделаю… Ведь и зарезали бы… А этот хрипатый даже пригрозился изнасиловать… И ведь не откажешь, дети у меня. — Женщина завыла надрывным голосом, причитая, словно по покойнику. — А как же они… дорогие мои, любимые, без своей матери выживут?.. Ой, я как подумала про них, так на все была согласна-а-ая!..

— Работаете-то где? — спросил Журавлев, желая сменить неприятную для нее тему разговора.

— В госпитале.

— В госпитале — это хорошо, — оживился Илья. — Я как раз туда и направляюсь.

— Правда? — Женщина впервые открыто посмотрела на него. Вытерла ладонью покрасневший нос и неожиданно улыбнулась. — Повезло мне. Только я все равно опоздала, теперь выговор будет.

— Не волнуйтесь, я перед вашим начальством слово за вас замолвлю, — пообещал Журавлев. — Вы тут ни при чем.

— Спасибо.

Все так же продолжая опираться на его руку, женщина нерешительно сделала шаг, другой и дальше пошла уже более уверенно, хотя во всем ее теле ощущалась слабость от пережитого. Они шли неторопливой походкой, словно двое влюбленных прогуливались по ночным безлюдным улицам.

Илья незаметно косился на женщину, пытаясь разглядеть ее лицо. Но фонари здесь отсутствовали, а при слабом голубом свете далекого ущербного месяца, который поминутно закрывали плывшие с востока пепельного цвета облака, сделать это было не так-то просто. И только когда они вошли подъезд, где горела электрическая лампочка, он смог ее хорошо рассмотреть. Находясь в темноте арки, Илья представлял себе женщину в возрасте, ориентируясь по ее тусклому голосу и наличию у нее троих детей. На самом же деле женщина оказалась довольно молодой, ей не было, наверное, и тридцати пяти. Чуть грустный затуманенный взгляд прищуренных глаз с опухшими от слез синими мешками под ними, прямой, с горбинкой, узкий нос с трепетными крыльями, как будто обрезанными наискось, что придавало ее лицу восточные черты, явно выраженные скулы и маленький рот с собранными в куриную гузку губами. Алая помада стерлась и размазалась по щекам, покрасив их в неровный неестественный румянец. Однако это в глазах Журавлева ее личико нисколько не портило, как будто они уже сроднились.

— Начальство у вас где обретается? — спросил он, сдерживая невольную улыбку.

— Начальник госпиталя будет только завтра… А сейчас дежурная медсестра и старшая по отделению… Ну и само собой, санитарки… нянечки. Может, я могу чем-то помочь?.. — чуть помедлив, спросила она. — Кстати, меня Ирина зовут. — Женщина решительно протянула руку.

Журавлев бережно пожал ее хрупкую, с синими прожилками узкую кисть.

— Илья…

— Вот и познакомились, — улыбнулась Ирина и тяжко, с протяжным всхлипом вздохнула. — Все никак не могу прийти в себя, — призналась она.

Журавлев заколебался, видя ее состояние. Но профессия сыскаря обязывала, и он, молча вынув из планшета фотографию, подал ей.

— Ой! — не смогла она сдержать горестного восклицания и торопливо прикрыла раскрытый в ужасе рот ладонью, увидев знакомое, но изуродованное лицо; потом дрожащим, осекавшимся от волнения голосом негромко произнесла: — Это же Филатова Ольга Владимировна. Наша операционная медсестра. Как же так произошло?

— Убили вашу… коллегу, — глухо ответил Журавлев. — После того как изнасиловали, — не стал он кривить душой. — Можете что-то о ней рассказать? — Он осторожно, по одному разжал ее тонкие пальцы, взял фото и снова спрятал его в планшет. Оглядевшись, предложил: — Давайте присядем на кушетку.

Они прошли по коридору. Ирина обессиленно опустилась на кушетку, застеленную зеленой клеенкой. Испачканное алой помадой ее лицо покрылось смертельной бледностью, по нему пробегали судороги, а губы прыгали, как будто она специально гримасничала. Судя по состоянию, в котором женщина находилась в эту минуту, она мысленно представила себя на месте убитой гражданки Филатовой.

— Да мы как-то с ней не особо общались, — начала она тихо, с заметной заторможенностью рассказывать. — Все больше по работе. Знаю только, что муж у нее в сорок втором без вести пропал на фронте. Потом она сошлась с другим мужчиной, девочку родила. Ну и в общем-то и все. Этого мало, да?

— Знаете, где она проживала?

— Где-то в Октябрьском районе. Точного адреса не скажу. Это вам нужно к старшей по отделению обратиться, Надежде Капитоновне, у них часто дежурства совпадали, она должна знать.

— Где ее разыскать? — деловито осведомился Журавлев, окрыленный успехом, что наконец-то уголовное дело сдвинулось с мертвой точки.

Ирина вялым движением руки указала вдоль длинного, как кишка, коридора.

— А здесь, на первом этаже. По коридору пройдете, и за поворотом сразу же первая дверь и будет в ее кабинет.

Журавлев поднялся, недолго постоял, глядя сверху вниз на склоненную голову новой своей знакомой, как будто хотел что-то сказать, затем вздохнул, должно быть передумав, и торопливо зашагал в указанном направлении. Повернув за угол, он увидел длинный ряд расставленных вдоль левой стены кроватей с лежащими на них ранеными бойцами. Невольно замедлив шаги, чтобы не потревожить спящих пациентов, Илья тихо приблизился к открытой двери, заглянул внутрь.

За столом сидела пожилая женщина в белом халате, концы повязанной на ее голове косынки были туго завязаны на затылке. Хмуря чернявые брови, женщина что-то писала в журнале, шурша пером по листу. Время от времени она задумчиво покусывала кончик ручки и снова принималась писать.

— Разрешите?

Не отрывая пера от бумаги, женщина исподлобья взглянула на милиционера и кивнула. Она не спеша дописала и только тогда отложила ручку, устало откинулась на спинку стула, уронив натруженные руки на колени, и сказала:

— Я вас слушаю.

— Надежда Капитоновна вы? — спросил Журавлев.

— Совершенно верно.

Илья прошел к столу, вынул из планшета фотографию, положил ее перед старшей по отделению. Он еще ничего не успел сказать, как брови женщины изумленно взметнулись вверх, а еще через секунду ее темные глаза в окружении мелких морщинок, не мигая, уставились на оперативника. У нее заметно дрожали веки, в глазах блестели слезы.

— Вашу коллегу убили, — ответил на ее невысказанный вопрос Журавлев. — Мы расследуем это дело. Мне хотелось бы узнать все, что вам о ней известно. Абсолютно все. Говорят, что вы близко знались…

Надежда Капитоновна переместила руки на стол, сложила их перед собой, как примерный ученик, и, сочувственно поглядывая то на фотографию, то на милиционера, стала неспешно рассказывать:

— Не знались мы близко… неправда. Да и не могли в силу большой разницы в возрасте. К тому же Ольга Владимировна была женщиной скрытной, особо о себе никому не рассказывала. Не знаю, почему так? Должно быть, оттого, что жизнь у нее изначально не сложилась. Знаю о ней только то, что она сама рассказывала, когда вдруг на нее что-то находило… Трудно, наверное, все время в себе копить, вот и делилась со мной, когда уж совсем находило. Вместе мы дежурили часто, это правда. Ну что я могу рассказать о ней? С первым мужем детей они не нажили, а как началась война, то его сразу забрали на фронт. Уж не знаю, как он воевал там, только пропал он в сорок втором без вести… Сказать, что она сильно печалилась о нем, не могу. Отношения у них были, как она признавалась, натянутые. Сильно он ее ревновал… Хотя я бы не сказала, что она уж такой красавицей была… Так, симпатичная, таких много. А вот он, по ее словам, очень даже красивый… Высокий, статный… Но вот пробежала между ними черная кошка, и все тут… Одной тяжело, особенно в войну, она и приняла потом на жительство одного офицера интендантской службы. Он в тылу служил. Года три они сожительствовали, ребеночка она родила… Верунчика. А потом у нее что-то и с этим мужчиной не заладилось. Кто уж там виноват у них… не могу сказать. Вроде бы с чужой бабой его видели, а там кто знает… Видела я его, не сказать, что внешне видный человек, так… сытый… А что вы хотели — интендант. Но они вместе продолжали жить… помирились. А может, и не ругались. Влюбленные ссорятся — только тешатся… Не нами придумано. А когда, говорите, она погибла?

— Пять суток прошло. И вы что же, за то время, что гражданка Филатова на работе не появлялась, даже и не всполошились? Как же такое возможно?

— Я же говорю вам, у нее дочь была… Маленькая. А дети имеют привычку часто болеть… Поэтому к Ольге Владимировне начальник госпиталя относился снисходительно. Кто-то должен с ребенком находиться?

— А муж?

— У него своих дел полно. Да и не мужское это дело с ребенком сидеть. У всех дети болеют, терпели… Да и потом, она наверстывала пропущенные дни, сутками с работы не уходила. Поэтому никто в накладе не был… Слышала, что собирались домой к ней идти… из-за того, что долго не выходит на работу. Может, что-то серьезное случилось, может, помощь какая требуется… А оно вон какое дело… — Старшая по отделению глазами указала на фотографию, губы у нее дрогнули, она тяжко вздохнула.

— Адрес ее знаете? — поинтересовался Журавлев, тщательно записывая в блокнот откровения сердобольной женщины.

— Нет, — покачала она головой. — Чего не знаю, того не знаю. Это можно узнать у кадровика. Только он утром будет. Подождать придется. Кстати, в тот день она была с девочкой… с Верунчиком.

— С девочкой? — переспросил Журавлев, пристально вглядываясь в ее лицо, чувствуя, как необъяснимое беспокойство скользким холодным змеем вползает в его горячее сердце. — Вы точно помните? Может, она была с дочерью в другой день? Перед этим?

— Нет, в этот день. Это я очень хорошо запомнила. Потому что она тогда куда-то очень спешила, даже себе платье испачкала йодом, когда я попросила ее сделать укол раненому. Правда, там было небольшое пятнышко, но все-таки неприятно… Вам, мужчинам, этого не понять.

Надежда Капитоновна подняла глаза от фотографии и неожиданно встретилась с взволнованным взглядом оперативника, который тотчас отвел свои глаза в сторону.

— Она что… пропала? — встревоженно спросила женщина.

— Пока не знаем, — быстро ответил Журавлев, нервно крутя карандаш в пальцах. — Может, она осталась дома с отцом. По крайней мере, на это надеюсь. Я от вас позвонить могу?

— Конечно. Мне выйти?

Илья жестом показал ей оставаться на месте, торопливо набрал номер телефона отдела и, отвернувшись, прикрывая широкой ладонью черную эбонитовую трубку, тихим шепотом наскоро ввел Орлова в курс дела.

— Журавлев, дождись кадровика, разузнай адрес, а утром я за тобой заеду, — сквозь шипение, треск, другие помехи, где даже слышна была некая бравурная музыка, донесся до него глуховатый далекий голос Орлова. И связь оборвалась.

Со словами «Извините, мне работать надо» Надежда Капитоновна поднялась из-за стола, выжидательно глядя на милиционера.

— Да, конечно, — спохватился Журавлев, и, на ходу пряча блокнот в планшет, направился к выходу. — До свидания.

Выйдя из подъезда, Илья вдруг вспомнил, что давно не курил. Огонек трофейной зажигалки на миг осветил его взволнованное, покрытое бисеринками пота красное лицо. Он с жадностью сделал пару глубоких затяжек. После этого, как будто насытившись горьковатым табачным дымом, удобно облокотился одной рукой на кирпичный выступ в стене и дальше уже курил не так рьяно, наслаждаясь самим процессом курения.

На улице стояла предрассветная свежая тишина. Трава, пробившаяся в щели между цементным фундаментом здания и асфальтом, источала почему-то запах разнотравья, как всегда бывает после лугового покоса. Тяжело капала роса с листьев старых лип, росших напротив входа в каких-нибудь трех-четырех шагах. Изредка тишину нарушал один и тот же протяжный мужской стон где-то в палате, в котором слышалась невыносимая боль. И мучительную боль эту, по всему видно, причиняли не тяжелые раны, а что-то другое, более страшное, что, словно тугим обручем, стягивало сердце, бередило душу.

Услышав приближающие шаги, Журавлев повернул голову на их звук. Из подъезда вышла Ирина, одетая уже в белый халат и косынку. Она смыла с лица помаду, выглядела заметно посвежевшей. В руках молодая женщина держала алюминиевую кружку с кипятком, тоненькие струйки пара поднимались вверх.

— Я подумала, что вы, наверное, проголодались, — сказала она стеснительно. — Принесла вот… чай. А еще пирожок. — Ирина вынула из кармана халата пирожок и вместе с кружкой подала ему. — С яблочным вареньем… И чай крепкий… зверобоем и мятой заварен.

Запах пирожка разбудил в Журавлеве притупившийся голод. Он торопливо бросил окурок под ноги, тщательно растер его подошвой сапога. Ему хотелось признаться Ирине в том, что он не только чуточку проголодался, а оголодал, как хищный зверь, но вместо этого лишь сдержанно ответил:

— Спасибо.

— Да вы на кушетку присядьте, — посоветовала она доброжелательно. — Будет намного удобнее.

Журавлев послушно последовал ее совету, сел. Не показывая виду, что голоден, принялся не спеша жевать вкусный пирожок, запивая его чаем, обжигая потрескавшиеся губы. После того как Илья утолил голод, его потянуло в сон, непроизвольно смежались потяжелевшие веки.

— Да вы прилягте, — сжалилась над ним Ирина. — Я разбужу, если что.

— Так посижу, — отказался Журавлев.

Прислонившись спиной и затылком к стене, он надвинул на глаза фуражку и тотчас провалился в сон.

Кадровик деловито нацепил очки на нос, с неохотой оторвал тучный зад от стула. Подавшись вперед, грузно опираясь костяшками сжатых пальцев на стол с зеленым сукном, он долго рассматривал своими маленькими цепкими глазами с набрякшими под ними мешками удостоверение. То ли проявлял необходимую бдительность, то ли выказывал милиционеру свою значимость. Плечи его коверкотового пиджака были густо усыпаны перхотью, редкие белесые волосинки гладко зачесаны на правую сторону.

Он так долго рассматривал удостоверение, что Журавлев начал закипать. А еще оперативника раздражала лежавшая на стуле мягкая подушка, подстеленная под его и без того мясистый зад. Наконец кадровик важно кивнул, выдвинул ящик стола и достал оттуда блестящий ключ. Держа его пухлыми веснушчатыми пальцами с жесткими ворсинками, неповоротливо развернулся и, скрипя полами, подошел к массивному шкафу, не спеша открыл дверцы. Осторожно, словно ценный груз, взял двумя руками продолговатый ящичек, плотно набитый карточками, вернулся к столу. Недолго покопавшись в плотных рядах картонок, он выудил формуляр операционной медсестры Филатовой и аккуратным каллиграфическим почерком выписал оттуда на клочок серой бумажки нужный милиционеру адрес. Все это он проделал с такой скрупулезной расчетливостью и медлительностью, что на его действия было тошно глядеть.

— Пожалуйста, молодой человек. — Кадровик протянул листок. По тому, как он к нему обратился, Илья сразу понял, что этот гражданский человек в армии никогда не служил. — Знаете ли, сахарный диабет, — признался тот, хотя Журавлев ни о чем его не спрашивал, а только хотел побыстрее получить данные и адрес гражданки Филатовой.

«Телепатией, что ли, обладает», — мимоходом подумал он и невольно улыбнулся:

— Спасибо вам.

— Это вам спасибо, молодой человек, вы занимаетесь таким нужным делом. Сколько этой еще осталось швали, которая жить нам мешает, — неожиданно с сочувствием ответил кадровик и уважительно пожал его крепкую ладонь. Рука же у него самого была на удивление мягкой и теплой, даже горячей.

Проводив милиционера, кадровик долго разглядывал лежавшую на столе карточку Филатовой. Потом взял ручку, макнул в чернильницу и с нажимом перечеркнул ее крест-накрест.

Уже подходя к выходу из госпиталя, Журавлев догадался о приближении автобуса по надрывному звуку старенького изношенного мотора. «ЗИС-8» остановился напротив подъезда, жутко проскрипев тормозами, и тотчас перед оперативником распахнулась дверь.

— Карета подана! — бодро известил из салона Орлов, и через секунду его плотная фигура с улыбающейся смуглой физиономией замерла в дверном проеме, упираясь руками в стенки. — Видишь, какие тебе почести? А все потому, что ты сумел раздобыть установочные данные. Цени! — Он утверждающе поднял свой заскорузлый указательный палец вверх.

И пока Илья забирался внутрь автобуса и усаживался, Клим оживленно поведал ему о том, что они только что с оперативного совещания, на котором сам генерал-майор Пресняков Климент Петрович просил передать старшему лейтенанту Журавлеву благодарность от всего управления и от себя лично. «Ты, Орлов, можешь даже его обнять. Не скупись на ласки!» Так и сказал, не вру, люди подтвердят, — безумолчно балагурил Орлов, безмерно радостный оттого, что запутанный клубок, связанный с преступлением, начал помаленьку распутываться.

— Куда ехать-то? — обернувшись, спросил Заболотнов, сохраняя на лице невозмутимое выражение. Узнав адрес, он с тугим скрежетом включил первую передачу, и автобус, скрипя непрочными, обшитыми жестью деревянными боками, тряско поехал по выбитому асфальту, старательно объезжая даже неглубокие ямы.

Пока добирались, Журавлев со всеми подробностями рассказал товарищам о своих ночных злоключениях, сделав особый акцент на юных, но уже довольно жестоких грабителях, с которыми ему пришлось столкнуться в подворотне.

— Прижмем, — жестко пообещал Орлов и для наглядности так сжал свой небольшой, но крепкий кулак, что побелели костяшки пальцев. — Душу вытрясем!

На его понятный и недвусмысленный жест Федоров утвердительно кивнул, а Капитоныч, проникнувшись жалостью к неизвестной ему женщине, которая чуть не стала очередной жертвой подонков, угрюмо сказал:

— Эти шакалы только силу понимают…

— Приехали, — громко оповестил Заболотнов, аккуратно выруливая между кустами акации и низенькими, не выше человеческого роста, дощатыми сарайчиками, крытыми ржавыми листами прохудившейся жести да обычным горбылем, темным от дождей и времени. Въехал во двор и остановился.

Деревянный двухэтажный дом являлся дореволюционной постройкой, был обшит сверху дранкой. В некоторых местах дранка сгнила и отвалилась, под ней виднелась штукатурка, состоявшая из коричневой глины, смешанной с соломой. Но и сохранившаяся дранка видом своим не радовала: некогда зеленая краска давно облупилась, стены облезли и производили на человека, впервые их увидевшего, гнетущее впечатление. Единственный подъезд на восемь квартир тоже находился в аварийном состоянии: навес, опиравшийся на два четырехугольных столба, заметно покосился, водосток с одной стороны оторвался и раскачивался на ветру, чудом удерживаясь на одном ржавом гвозде.

Но, несмотря на довольно отталкивающий вид дома, на все неудобства (похожий на скворечник общий туалет находился во дворе), многочисленные жильцы дома жили своей жизнью и по этому поводу очевидно особо не переживали. Полная женщина, опоясанная вокруг своей могучей талии голубой клеенкой, развешивала на протянутые вдоль и поперек обширного двора веревки выстиранное белье: семейные трусы, кальсоны, рубашки, брюки, детские распашонки и другие вещи. Трое еще не старых мужчин с азартом резались в карты за дощатым столом, стоящим под ветлами. Двое были в выцветших гимнастерках с планками, говорившими о ранениях, один — в майке-алкоголичке. На столе стояла початая бутылка самогона, граненый стакан, лежала на расстеленной газете нехитрая закуска — лук, хлеб, шматок желтого подсохшего сала. Две старухи в несвежих халатах и в серых платках сидели у подъезда на скамейке и о чем-то мирно беседовали. Сломя голову носились, играя в какие-то свои игры, мелкие ребятишки. Звонкие их голоса разносились по всему двору.

Но стоило милицейскому автобусу въехать во двор, как все разом обернулись в его сторону, забыв на время о своих неотложных делах.

Окинув цепким взглядом местных обитателей, Орлов направился к вешавшей белье женщине. Она стояла, полуобернувшись, держа в руках огромных размеров бежевые рейтузы, должно быть ей и принадлежавшие. Согнутой в локте рукой женщина неловко вытерла со лба капельки пота, коротко, но мощно дунула через оттопыренную нижнюю губу, убирая с лица выбившуюся из-под косынки прядку влажных рыжих волос. Затем накинула рейтузы на веревку, защемила их деревянными прищепками и уже после этого повернулась распаренным от стирки лицом к милиционеру, уперев в бока могучие руки, поджидая, когда он подойдет.

— Здравствуйте, гражданочка, — подольщаясь, сказал Клим проникновенным мягким баритоном, улыбаясь одними глазами, разглядывая с явным интересом ее рослую добротную фигуру.

— И вам не хворать, — хмуро ответила женщина, всем своим неприступным видом давая понять чернявому милицейскому начальнику, что на все эти его ухищрения, которые рассчитаны на легкомысленных дурочек, она ни за что не купится. Но, видно, все-таки бабье любопытство изнутри ее точило: по какому это делу пожаловали к ним милиционеры, да еще в таком количестве? Не иначе за ее распрекрасным муженьком Куличком, который вчера напился и устроил драку. Только с ним она пока и сама в силах справиться.

— Гражданочка, будьте любезны, подскажите нам, где у вас тут проживает Филатова Ольга Владимировна? — спросил Орлов, продолжая ломать комедию, во что бы то ни стало желая расположить к себе суровую женщину. Ему оставалось только перед ней расшаркаться.

Наблюдая за его витиеватой речью, Федоров, Журавлев и даже несмешливый водитель Заболотнов давились от смеха.

— Чему лыбитесь, лоботрясы! — прикрикнул на них Капитоныч. — Учитесь, как следует с женщинами обращаться. Бьюсь об заклад, что она сейчас ему всю подноготную выложит.

Переглянувшись, молодые сотрудники уголовного розыска напрягли слух и, к вящему удовольствию более опытного в таких делах Капитоныча, вдруг услышали:

— Ее квартира находится на втором этаже направо. Только ее давно уже не видно. Загуляла, наверное. Да и муженек ее тоже давно не объявлялся. Должно быть, опять в своей командировке находится.

— Она что же, погуливает? — спросил Орлов и заговорщицки подмигнул.

— Я со свечой не стояла, — отрезала женщина. — Только слышала, как они на днях ругались, выясняли между собой отношения. И словами не скупились, там и сука была, и кобель… Он даже обещал отнять у нее дочь и забрать с собой. Уж не думаете же вы, что все мужики честные? Да и средь нас находятся… прости господи.

— В ругани да в горячке вообще-то все что угодно можно сказать, — пожал плечами Орлов и нарочито пренебрежительно отвесил нижнюю губу.

— А вам она зачем потребовалась? — неожиданно спросила женщина и вперила в милиционера тяжелый взгляд своих навыкате глаз. — Что это я перед вами не знамо с чего вдруг разоткровенничалась?

— Убили ее, — не стал дальше скрывать Орлов.

— Ой, мама родная! — воскликнула женщина и, вытаращив глаза так, что уже больше некуда, зажала ладонями рот. — Это что ж, не поделили ее, что ль?

— Это нам и следует узнать. Надеюсь на вашу сознательность и добровольную помощь милиции.

— Может, и его… это самое… убили… муженька-то ее? — предположила женщина, в ужасе ворочая белками глаз. — Раз его давно тоже нет.

— Точно нет?

Она сердито оттолкнула ногой в потрепанной тапке стоявший в ногах порожний алюминиевый таз из-под белья и, поджав губы, решительно сказала:

— Пойдемте… Сейчас проверим… Может, и дома… уже мертвый.

Направляясь за женщиной, которая шла впереди него величественной поступью, бурно размахивая руками, Орлов жестом пригласил следовать за ними и оперативников. Сидевшие за столом мужики, почувствовав, что происходит что-то из ряда вон выходящее, наскоро допили остатки самогонки и тоже потянулись следом, вытирая губы, спешно дожевывая на ходу закуску.

Дверь действительно оказалось заперта. Клим вначале деликатно постучал в нее костяшками пальцев, потом кулаком, а потом с силой ударил и носком сапога. На такой грохот не смог бы не отреагировать даже в стельку пьяный человек, но внутри стояла мертвая тишина.

— Дверь надо вскрывать, — посоветовал Федоров. — Но аккуратно.

— Для аккуратности слесарь требуется, — резонно возразил Журавлев, внимательно разглядывая внутренний замок. — Абы как тут не получится.

— Так это… мой Куличок мигом его откроет. Он у меня слесарь от Бога. Только он дюже это дело любит, — звучно щелкнула женщина толстым ногтистым пальцем по своей неповоротливой жирной шее. И громко закричала, высовываясь в распахнутое окно, расположенное на площадке между этажами: — Куличок, твою мать, рысью сюды!

— Чего орешь, дура, тут он я, — тотчас отозвался невысокий, квелый на вид мужичок в майке-алкоголичке, неуверенно поднимаясь наверх по облезлым ступенькам. — Че надо?

Женщина посмотрела на своего благоверного грозным взглядом:

— Дверь надо открыть.

— Это мы могем. Это мы с удовольствием.

Не только Орлов, но и остальные оперативники с недоверием оглядели его тщедушную фигуру.

— Вы не смотрите, что он уже поддатый. Все сделает в лучшем виде, — заверила его дородная супруга. — Кому, как не мне, знать все его замашки…

— Федоров, быстро с Заболотновым в третье отделение за местным участковым, а ты, Журавлев, пригласи в качестве понятых тех двух старух, что у подъезда языками чешут, — распорядился Орлов.

Куличок деловито отодвинул оперативников и скрылся за дверью своей квартиры. За стеной что-то с грохотом упало на пол, потом раздался мат, и на площадку, покачиваясь, вышел собственной персоной Куличок, кособочась на одну сторону, держа в руке тяжелый ящик со слесарными инструментами. Он поставил ящик на пол около двери, пальцами протер красные слезящиеся глаза, чтобы лучше видеть замочную скважину, и начал священнодействовать. Вскоре внутри замка что-то щелкнуло.

— Прошу… — Куличок по-джентльменски повел рукой в сторону распахнутой двери и даже хотел шаркнуть ножкой, но чуть не навернулся с лестницы, вовремя уцепившись за перила.

— У, изверг, уже налакаться успел, — сурово сказала его жена. Логики в ее словах было мало. Затем бесцеремонно взяла муженька за руку повыше локтя и со словами «иди, проспись» втолкнула в свою квартиру и захлопнула за ним дверь.

В квартире гражданки Филатовой стоял беспорядок: на полу валялись разбросанные вещи, лежал опрокинутый стул, на кухне на столе стояла недопитая бутылка водки, бокал, а также находился на тарелке заплесневелый кусок крупно нарезанной докторской колбасы. Все говорило о том, что квартиру покинули в спешке.

Орлов по-хозяйски прошелся по всем комнатам, внимательно приглядываясь к чужой домашней обстановке, которая до недавнего времени, надо думать, была здесь куда более приятной и относительно спокойной, желая для себя понять: что могло нарушить привычный уклад этого, впрочем-то, уютного гнездышка, что срочно пришлось отсюда бежать. А то, что сделать вывод, что именно «бежать», тут не надо и семь пядей иметь во лбу. Даже неискушенному взгляду стороннего человека было ясно, что сбежал сожитель, ибо его вещей видно не было. Само собой напрашивалась рабочая версия: приревновав свою сожительницу гражданку Филатову, он заманил ее на кладбище или подстерег там и убил. А изнасиловал специально, для того, чтобы пустить следствие по ложному следу. Потом забрал ребенка и уехал в неизвестном направлении. Он и водку-то пил явно из-за стресса, чтобы успокоить нервы. Версия хотя и выглядела довольно убедительной, но пока не имела подтверждения из-за отсутствия улик и вещественных доказательств.

— Журавлев, Капитоныч, занимаемся осмотром помещений, а вы, — обратился он к понятым, — садитесь вот сюда, на диван, и… поглядывайте.

Во дворе проскрипели тормоза, хлопнула дверь автобуса, и тотчас в подъезде загрохотали сапоги поднимавшихся по лестнице людей. Увидев на втором этаже у распахнутой настежь двери столпившихся соседей, участковый растерялся, приотстал. На вид юному милиционеру было не более девятнадцати, совсем еще безусый мальчишка в новенькой форме.

— Р-разойдись, — потребовал с грозными интонациями Федоров, подталкивая в спину, пропуская вперед младшего лейтенанта. — Кому говорю, р-разойдись.

Стараясь сохранить на лице строгое выражение, что ему удавалось отчасти, участковый прошел через неохотно расступившихся людей в квартиру. С охватившим его волнением оттого, что не совсем понимал, для чего его сюда привезли, он щелкнул великоватыми для его ног кирзовыми сапогами, четко кинул узкую ладонь к виску.

— Участковый уполномоченный младший лейтенант милиции Добриков, — представился он, глядя преданными глазами на Орлова. И не сбавляя ни тона, ни голоса, вдруг спросил: — Что здесь происходит, товарищ майор?

У него это получилось настолько вызывающе, что даже Журавлев, который в эту минуту копался в комоде, тщательно перетряхивая находившееся там постельное белье, с удивлением оглянулся.

Клим с нескрываемым интересом окинул стройную, туго перетянутую кожаными ремнями фигуру милиционера; тая в уголках губ невольную улыбку, спросил:

— Добриков, скажите мне, кто проживал совместно с гражданкой Филатовой?

Участковый с лихорадочной поспешностью достал из планшета альбом для записей, мимолетом коснулся кончика языка указательным пальцем и, стремительно пролистав блокнот, раскрыл на нужной странице.

— Читать?

— Читай, — разрешил Орлов.

— Шемардин Иннокентий Степанович девятьсот пятого года рождения, дня третьего, месяца сентября… Капитан интендантской службы… Три месяца назад как демобилизовался, в данное время является гражданским лицом…

— Служит где?

— Таких сведений не имею.

— То есть как? — опешил Орлов. — У тебя на участке проживает некий залетный гражданин, а ты ни сном ни духом не ведаешь, где он работает?

— Мне зачем это? — совсем не по-уставному пожал плечами Добриков и, помолчав, принялся неловко оправдываться: — Гражданин он законопослушный, в хулиганских действиях не замечен. Вот если бы он был замечен в хулиганских действиях, тогда, конечно… тогда бы я его на заметку взял. Со всеми вытекающими…

Орлов обескураженно развел руками, что подразумевало: он просто поражен столь безответственным поступком вообще-то вменяемого на вид участкового.

— Федоров, расспроси соседей, узнай, где работает… этот деятель. Начни с мужиков… может, выпивать вместе приходилось. Еще что ты знаешь? — снова повернулся он к молоденькому участковому, который, судя по всему, находился на своей должности недавно и не успел еще набраться опыта.

— Больше ничего не знаю. — Он было хотел, как давеча Орлов, развести руками, но вовремя поймал себя на том, что будет выглядеть смешным, стушевался и вдруг с надрывом выкрикнул: — Да что здесь, собственно, происходит-то? Зачем вы интересуетесь им?

— Сожительницу его убили, — спокойно ответил Орлов, в эту самую минуту догадавшись, что ни Федоров, ни Заболотнов в спешке не успели рассказать участковому, для чего он понадобился. «Ну, я им хвосты накручу», — мысленно пообещал он.

— Ольгу Владимировну? — упавшим голосом пробормотал Добриков. — И вы… вы думаете, что это сделал именно Шемардин? Да нет! Он на это не способен! Точно говорю вам! — категорично заявил участковый. — Сам был свидетелем, как он однажды в дождь подобрал брошенного котенка. Говорит, дочке отнесу, пускай порадуется.

— Одно другому не мешает, — довольно жестко ответил Орлов. — Ревнивцы на все способны. Что уж говорить про обманутых мужей. В состоянии аффекта такие люди себя вовсе не контролируют… — И он, не договорив, вдруг поинтересовался: — Вот у тебя девушка есть?

— Ну… есть, — не сразу признался участковый, и его щеки с невесомым пушком, которых еще не касалось лезвие бритвы, чуть приметно занялись румянцем, а в глазах блеснул неистовый огонек, предвестник долгого раздумья.

— То-то и оно, — со вздохом заметил Орлов, понимая, что сейчас творится на душе у парня. Еще он хотел ему сказать о том, что в квартире отсутствуют признаки наличия какого-либо домашнего животного, но тут вернулся Федоров.

— Клим, мужики сказали, он работает на складах, расположенных на Ипподромной улице. Насколько мне известно, там штук тридцать складов и еще парочка овощехранилищ. Где конкретно, они понятия не имеют. Это все, что удалось у них узнать.

— Бери Заболотнова и дуй на Ипподромную. Через час мне доложишь все по существу вопроса. Что? Где? Когда? Зачем? Кого? Кто? Одна нога здесь, другая там.

Бесцеремонно растолкав локтями любопытных зевак, которые не только не ушли, а как будто их даже прибавилось; должно быть, пришли из соседних домов, Федоров выскочил во двор. Было слышно, как на улице натужно, со скрежетом долго заводился автобус, потом он все-таки зарычал, и надрывный звук мотора стал отдаляться. Наступила тишина.

В открытую форточку снаружи доносилось чириканье многочисленных воробьев, серая стайка которых оживленно суетилась в густой листве старого кряжистого вяза. Чистые стекла искрились от солнечных лучей, они преломлялись и попадали внутрь, отражаясь желтыми пятнами на разноцветных половиках в зале. В коридоре и на лестничной площадке слышался приглушенный шепот, сопение, сморкания в платок, шарканье обуви по полу, другие многочисленные звуки, которые всегда присутствуют при большом скоплении людей.

— Все, р-расходимся, р-расходимся, говор-рю, — своим баритоном покрикивал Орлов, деликатно, но довольно жестко выпроваживая непрошеных гостей из чужой квартиры. — Вам что здесь, представление, что ль? Для этого случая другое место имеется.

Прикрыв за ними входную дверь, Клим с облегчением направился в зал, как вдруг за спиной снова скрипнула, открываясь, дверь. Он в ярости круто развернулся, намереваясь испепелить лютым взглядом осмелившуюся вернуться бестолочь. Уже готовое сорваться с его губ страшное ругательство так и застыло, не успев покинуть его перекосившегося рта: это был на удивление скоро протрезвевший Куличок.

— Начальник, ты не сердись, — спешно забормотал он, видя побледневшее от негодования лицо Орлова, не сулившее ему ничего хорошего. — Я тут кое-что вспомнил. Сказал своей Белладонне, и она враз отправила все вам рассказать…

— Выкладывай, ну! — единым духом выпалил Клим, чувствуя, что еще секунда — и он вспылит окончательно.

— Видел я Олькиного хахаля. Дней пять назад.

Его приход оказался по делу, и у Орлова отлегло от сердца.

— Говори, — подался он вперед. — Да подробнее… как будто перед священником в грехах своих каешься.

— В церкви не был… — отрицательно замотал Куличок головой. — Не знаю про это… Уж вы извиняйте… А про хахаля расскажу… В тот день мы с Рубцом… это мы так зовем Ваську из пятой квартиры, потому что у него после ранения рубец на шее остался толщиной с мой палец, — пояснил он и для наглядности показал свой заскорузлый, с синим ногтем, пострадавший от ушиба большой палец.

— Ну-ну, дальше, — поторопил его Орлов. — Про Ваську Рубца после расскажешь.

— Ну, значит, мы с ним в тот день изрядно поднабрались, я и скопытился за сараями… аккурат около кустов бузины. А когда проснулся, вижу, Олькин хахаль с двумя чемоданами пробирается через эту самую бузину… Навроде как прячется от кого-то… Прошуршал он мимо меня и пропал из виду… Больше ничего существенного по поводу этого хахаля добавить не могу… Не обессудьте.

Он растопырил перед Климом темные, с глубокими линиями морщинистых складок мозолистые ладони, давая понять, что вопрос исчерпан. Орлов машинально взглянул на расцветший буквально перед его носом черный тюльпан из трудовых ладоней Куличка.

— Девчонка, дочь его Вера, с ним была? — быстро спросил он.

— Не могу знать. — Куличок втянул голову в плечи и опять показал «черный тюльпан». — Но ее я не видел. Может, она раньше прошла, пока я дрых… А вот Олькиного хахаля с двумя чемоданами видел точно. Так что мне передать моей Белладонне? Оказал я вам содействие по поимке опасного преступника или как?

— Оказал… А сейчас иди. — Клим без малейших усилий развернул его худощавое тело лицом к выходу и, легонько подталкивая в спину, выпроводил из квартиры, закрыв за ним дверь.

Из спальни вышел Журавлев, держа перед собой порожнюю коробку из-под печенья «Юбилейное». Подойдя к Орлову, он вынул из коробки конверт. Судя по расплывшимся на бумаге синим неровным кругам, конверт когда-то успел побывать то ли под дождем, то ли на него случайно пролили воду…

— Клим, — сказал Илья, показывая его Орлову, — кроме этого конверта, ничего стоящего обнаружить не удалось. Да и здесь обратный адрес смазан настолько, что не разобрать. Химическим карандашом, что ль, писали? Нашел его под кроватью… Похоже на то, что Шемардин, когда собирал вещи, высыпал из коробки письма, или что там у него находилось, может, фотки в чемодан, а этот конверт остался… ко дну прилип. Он не заметил, коробку выбросил. А потом или под ноги ему порожняя коробка попалась, или в раздражении пнул ее, она и улетела под кровать.

— Сохрани, специалистам покажем, вдруг что-нибудь разглядят. Нам сейчас важно узнать, куда этот хлюст свои лыжи навострил. Куличок, — в этом месте сурово сжатые губы Орлова непроизвольно дрогнули в усмешке, — говорит, что с собой у него были два чемодана и он уж больно сильно спешил куда-то… Только вот девчонку, по его словам, Куличок не видел. Не дай бог, если… — Клим вдруг осекся, порывисто расстегнул верхнюю пуговицу у гимнастерки, освободил душивший его ворот, злобно поворочал тугой, багровой от загара шеей.

— Думаешь, пьянице можно верить? — осторожно спросил Журавлев.

— Думаю, можно. Найдем беглеца, сами поинтересуемся, куда это он так спешил, что крался по кустам, как вор… Что-то Федорова все нет, — посетовал Орлов и несдержанно выругался: — Черти бы его драли!

— Кажется, едет, — сказал Журавлев, прислушиваясь к далекому приглушенному рокоту, как будто где-то за окном жужжал сердитый шмель. Звук мотора становился с каждой минутой все явственнее. — Точно едет.

В дверях появился Капитоныч, вытирая раскрасневшееся лицо платком. По его угрюмому виду и по тому, как он все время расстроенно вздыхал, без слов было понятно, что он тоже ничего не обнаружил, что могло бы уличить гражданина Шемардина в убийстве своей сожительницы или в крайнем случае определить, куда он срочно убыл. Капитоныч и не стал напрасно тратить слова, просто отрицательно качнул головой.

Орлов с досадой махнул в его сторону рукой, вышел к сидевшим на диване старухам, уже заметно тяготившимся своими обязанностями понятых. Он от всего сердца — даже приложил к груди ладонь — поблагодарил их за сознательность и за оказанную помощь в расследовании уголовного дела и отпустил. Трудно двигая затекшими ногами, старушки тем не менее с удивительным проворством покинули соседскую квартиру. Неожиданно покинутая своими хозяевами, она таила в себе явную опасность.

Орлов в знак уважения придержал перед ними распахнутую дверь.

Внизу, перескакивая через ступеньку, поднимался Федоров. Разминувшись на площадке с выходившими из квартиры понятыми, он ввалился в прихожую и с ходу выпалил:

— Клим, к матери Шемардин подался. Начальнику базы он давно жаловался, что мать у него болеет, а он у нее один, и может так случиться, что он через какое-то время уедет к ней. Начальник рассказал, что в тот день он прилетел к нему сам не свой, бледный, как будто не в себе, и срочно попросил его уволить. Сказал, что мать вот-вот умрет, ну, начальник его и отпустил. «Мать — это святое», — сказал начальник. — Задерживать его он не имел права, так как тот был уже гражданским лицом. Такие вот дела!

— Добро. — Орлов дружески положил руку ему на плечо, повторил: — Добро. Это первая за сегодняшний день положительная информация.

Они опечатали квартиру и вернулись в управление.

Выяснить, где проживает родная мать подозреваемого в убийстве своей сожительницы гражданина Шемардина, не составило особого труда. Но еще в тот день, когда Клим Орлов сделал срочный запрос в районный отдел милиции по месту ее проживания, вернувшись от телеграфистов к себе в отдел, он во всеуслышание заявил:

— Считаю, что тут обольщаться не стоит. Может оказаться так, что весь этот танец с бубнами о безнадежно больной матери он придумал для видимости, чтобы срочно уволиться. А начальник базы просто-напросто купился, сжалившись над его безвыходной ситуацией, добросовестно войдя в положение. А наш подозреваемый в это время где-нибудь с другой бабой любовь крутит. И время проводит, надо признаться, неплохо.

Этим обстоятельством Клим был сильно озабочен, с его смуглого обветренного лица весь день не сходило хмурое выражение. Он с задумчивым видом сидел за своим столом и поминутно шевелил чернявыми бровями, не мигая, глядел куда-то в дальний угол, громко барабанил пальцами по крышке двухтумбового стола, покрытого зеленым сукном, не замечая, что стучит. Только тогда он обратил внимание на свои бессмысленные действия, когда случайно заметил, что присутствующие в помещении сотрудники с чрезмерным вниманием наблюдают, как шевелятся его обросшие мелкими кучерявыми волосками пальцы, словно он играет одной рукой на невидимой клавиатуре. Орлов прекратил раздражающее сослуживцев постукивание, и все с облегчением вздохнули.

Так оно на самом деле и вышло, Клим как в воду глядел. В пришедшем через сутки ответе — тут коллеги, надо отдать им должное, постарались — говорилось: «На ваш запрос за №… от числа… сообщаем, что гражданка Прасковья Семеновна Шемардина, 73 лет от роду, ранее проживающая в селе Печенкино по адресу: улица… дом… повешена фашистами в 1942 году в июне месяце как пособница партизан и в настоящее время покоится на сельском кладбище. Начальник РОВД подполковник Никитин».

Орлов дочитал сию официальную бумагу, положил ее на стол и принялся ходить взад-вперед по комнате, заложив руки за спину. За прошедшие сутки определенная работа была проделана, что, однако, ситуацию нисколько не прояснило, а еще больше запутало. Опрошенные железнодорожники, которые дежурили и трудились на вокзале или хотя бы неким образом были причастны к бесперебойному функционированию железной дороги в тот злополучный день, когда там мог появиться гражданин Шемардин с девочкой, не признали в словесном портрете такого человека. Все они в один голос ссылались на то, что пассажиров на вокзале всегда бывает очень много и углядеть среди них какого-либо подозрительного типа еще и не представлялось возможным в силу того, что они были заняты своими непосредственными обязанностями и обращать внимание на посторонних людей времени не оставалось. Правда, сорокалетний милиционер линейного отдела младший сержант Пузырьков заверил Журавлева, показавшего ему нечеткую фотографию девочки, которую он снял со стены, на которой висели фотографии еще каких-то родственников, что такой девочки в его дежурство точно не было. А уверен он в этом потому, что у него самого имеются двое малолетних ребятишек и он всегда внимательно относится к чужим детям, чтобы оказать им посильную помощь. Все-таки железнодорожный вокзал — это не уютный собственный дом, а по существу, проходной, а в данном случае проездной двор.

— Журавлев, что там с конвертом? — неожиданно спросил стоявший около окна Орлов и, круто развернувшись на каблуках, в два шага пересек небольшое помещение уголовного розыска, стал напротив сидевшего на диване Ильи, ожидая ответа. Свои руки он все так же продолжал держать за спиной, бездумно крутил большие пальцы, как будто руки мешали и он не знал, что с ними делать. — Что говорят специалисты из лаборатории?

Сидеть, когда начальник стоит, было не по уставу, хотя Клим и считался его близким товарищем, Журавлев торопливо поднялся. Теперь они стояли вровень, глядя в глаза друг другу.

— Собственно, пока ничего не говорят, — с некоторой долей смущения сказал Илья, словно сам был виноват в том, что хваленые специалисты из четвертого отдела никак не могут определить под размазанными чернильными потеками неизвестный адрес. Всего лишь хотя бы одну строчку с наименованием населенного пункта. — Говорят, что зацепиться там не за что.

— Зацепиться им не за что, — со сдержанной злостью передразнил Орлов и с сокрушенным видом покачал головой. — Что, совсем прям не за что?

— Закорючку они там одну обнаружили…

— Что за закорючка?

— Похоже на то, что, когда писали, нажали неосторожно и грифель у карандаша сломался, — стал объяснять Илья. — В бумаге углубление осталось, это они сумели разобрать. Только непонятно, что это за буква, то ли «С», то ли «Е». Вот и говорю, что одна верхняя закорючка осталась… Точнее, ее начало. — Он указательным пальцем для наглядности начертил в воздухе полукруг. — Выглядит это примерно так…

Глаза Орлова оживились, даже задубелая кожа, туго обтягивающая его скулы, как в эту минуту показалось Журавлеву, заметно ослабла, лицо приобрело мягкое, но глубоко задумчивое выражение. Клим пожевал губами и, вдруг резко обернувшись к Ваську Федорову, скороговоркой произнес:

— Ну-ка, вспомни, что тебе говорил начальник базы про поездки Шемардина в командировки? Какие он города упоминал? На букву «С» и «Е» были там названия?

— Много чего он говорил, — пожал плечами Федоров, оттопырив нижнюю губу. — Всего и не вспомнишь. Говорил, какой он хороший специалист… Исполнительный…

— Ты мне по существу заданного вопроса отвечай! — грубо оборвал парня Орлов. — Ну! — прикрикнул он, подстегивая Васька к действию.

В голосе Орлова отчетливо послышались металлические нотки, и Федоров, сидевший на стуле задом наперед, опираясь руками на спинку, подскочил, словно подкинутый трамплином.

— Саратов, Елец, Скопин, Семилуки, Ельня, Старый Оскол, — принялся он запальчиво перечислять города, загибая пальцы. — Это все, что вспомнил навскидку. А-а, вот еще… Начальник базы обмолвился, что в Ельце Шемардин как-то задержался дня на три дольше, чем было запланировано… Он еще пошутил, что, наверное, себе бабу там нашел… Я вот что думаю…

— Федоров, ноги в руки и быстро на базу… Выпишешь все города, подходящие под нашу закорючку… Ну, ты понял! Заболотнов, тебя тоже это касается, — бросил он мимолетный взгляд на водителя, и брови его взметнулись, как бы недоумевая, что он все еще находится в отделе. — На все вам с Васьком отводится два часа. Время пошло.

Орлов подождал, когда стихнут их шаги, кивнул самому себе и удовлетворенно потер сухие ладони.

— Журавлев, подготовь запросы в эти города… Ну и в другие, которые представит Федоров. Не забудь особо отметить, что если Шемардина обнаружат, чтобы местные товарищи не предпринимали никаких действий в отношении него, чтобы не спугнуть. Дальше мы уже сами справимся. А в Елец срочно отправь запрос… сию минуту. Нет, не надо, — вдруг передумал Орлов, — сейчас сам позвоню. Дружок у меня там фронтовой служит в УГРО… Петька Жданов.

Населенных пунктов на букву «С», где успел побывать в служебных командировках Шемардин, набралось пятнадцать штук, а на букву «Е» всего шесть. В длинный список вошли как крупные города с населением не в одну сотню тысяч жителей, не затронутые непосредственно военными действиями, так и небольшие, где проживали всего лишь по нескольку десятков тысяч человек.

Пока местные правоохранительные органы занимались разыскными мероприятиями неведомого им гражданина Шемардина, ответ на удивление быстро — не прошли и полные сутки — пришел из Ельца. Звонил товарищ Орлова Петька Жданов. Его оживленная речь лилась нескончаемым потоком, и это притом, что на фронте он был тяжело ранен в шею.

— Мы уже думали, что отпел наш соловей, — после разговора с ним рассказывал Клим товарищам, сильно довольный тем, что фронтовой дружок его не подвел, расшибся в лепешку, а просьбу исполнил в лучшем виде. — Ему шею пулей насквозь пробило, он, когда говорил, у него сквозь дырку воздух хлюпал. А Петька человек веселый, заводилой у нас в роте слыл. Что песни петь, что были и небылицы травить, не было ему равных. У нас из заставы всего и осталось-то через месяц ожесточенных боев семь человек… А он выжил, да еще и по-прежнему шутит… Балабол, — с видимыми ласковыми интонациями в голосе произнес немного грубоватый в жизни Орлов.

В коротком телефонном разговоре Петька Жданов Клима иначе как «мой дружище» не называл; просил приехать в Елец собственной персоной, чтобы за кои годы повидаться; залихватски обещал найти ему в городе подходящую его характеру жену, и все в таком же тоне.

— Петя, не могу… дел по горло… ты уж не обижайся, — отвечал ему Орлов, блаженно улыбаясь в трубку, как будто тот мог его видеть. — Время будет, обязательно приеду, можешь даже не сомневаться. К тебе мой оперативник приедет… Славный парень. — Он исподлобья взглянул на Журавлева. — Только смотри мне его там не испорть. А сейчас адресок мне назови, где этот упырь проживает. — Орлов потянулся за карандашом.

Старинный купеческий Елец состоял в основном из кирпичных двухэтажных домов с вычурными резными наличниками, искусно выложенными мастерами также из красного кирпича. Он хотя и считался, как и прежде, тихим провинциальным городком, все же прошедшая война оставила на его облике ужасные следы: фасады множества зданий были разбиты, в разных местах угрюмо торчали непрочные остовы стен, взорванные авиабомбами и снарядами дальнобойной немецкой артиллерии. Успели похозяйничать здесь и сами немцы, под оккупацией которых Елец находился целый месяц.

Нынче же городок, сильно пострадавший в жестоких боях, возрождался из руин. Повсюду, куда бы ни пал глаз Журавлева, трудились люди: строители возводили новые дома, каменщики восстанавливали стены, разнорабочие засыпали воронки, другие, наоборот, копали котлованы под фундамент… Стройка шла полным ходом.

Прямого сообщения с Ельцом не было, и Журавлеву пришлось добираться до городка на проходящем через Тамбов саратовском поезде, с пересадкой в Усмани. На железнодорожном вокзале его встречал уже известный ему по рассказам Орлова Петр Жданов, числившийся в его закадычных дружках, а по совместительству легендарная личность местного уголовного розыска. Это был неожиданно молодой мужчина лет тридцати пяти — тридцати восьми, по-пижонски одетый в широкие брюки в диагоналевую полоску и в голубую светлую рубаху, которая для его худощавой высокой фигуры была слишком просторная. Из вольно распахнутого ворота торчала довольно длинная тонкая шея, увенчанная лопоухой шишкастой головой с шиком зачесанным назад белобрысым чубом.

«Неудивительно, что в шею пуля угодила», — машинально подумал Журавлев, глядя на рваный белый шрам, тянувшийся наискось вдоль шеи сантиметров на десять.

Жданов принял Илью как родного. Было заметно, что свою любовь и дружеское расположение к Орлову он перенес на его близкого товарища, с которым Клим теперь служил уже на гражданском фронте, с корнем выкорчевывая преступные элементы.

— Держи, — сказал Жданов после крепких объятий и протянул Журавлеву завернутый в серую плотную бумагу беляш, который ловко выудил из кармана своих широченных штанин. — Как я понимаю, мы в столовку не пойдем, а сразу направимся в гости к вашему подозреваемому?

— Точно, — расцвел в благодушной улыбке Илья, радуясь тому, что они понимают друг друга с полуслова. Он с благодарностью принял у него беляш, развернул бумагу и откусил добрый кусок покрытого нежной корочкой пирожка, наполненного внутри сочным мясом. — Вкусно, — чуточку невнятно произнес Илья, с аппетитом уплетая беляш.

— Из нашей ведомственной столовой, — с заметным бахвальством ответил Петр. — Это что-о… Там Нюра такие котлеты стряпает, у-у, пальчики оближешь. Сам потом увидишь, когда в отдел прибудем.

С его лица улыбка практически не сходила. Даже когда он рассказывал о Шемардине, то и тогда его по-мальчишески милое лицо с чуть заметными веснушками на носу лишь на миг омрачалось, пробегали серые тени, и тотчас снова принимало улыбчивое радушное выражение.

За непринужденными разговорами они прошли улицу Советскую, свернули в какой-то без названия пыльный проулок, прошли вдоль длиннющего кирпичного забора с потрескавшимися стенами, миновали водонапорную восьмигранную башню 1870 года постройки, элеватор, церковь Елецкой Божьей Матери, потом еще раз свернули и вскоре вошли во двор через полуразрушенную арку. На ее стене сохранилась довоенная жестяная табличка с названием улицы: «4-й Знаменский переулок».

— Вот мы и на месте, — сказал Жданов и указал пальцем на двухэтажный осадистый купеческий дом. — В нем сейчас коммунальные квартиры… Не поверишь, пятьдесят жильцов проживают… На комнаты поделили, и все дела… У других нынче и этого нет, много чего разбомбили фашисты. Но ничего, скоро мы все отстроим, — уверенно заявил он. — А пока придется и так пожить. В тесноте, да не в обиде.

Но почему-то повернул Петр в другую сторону от дома, где шагах в двадцати располагался флигель с примыкающей к нему кирпичной пристройкой с покатой крышей.

— Дворницкая, — объяснил Жданов и гостеприимно распахнул перед Ильей скрипучую дверь. — Заходи, не стесняйся, — хохотнул он, ощерив на удивление здоровые, с легким налетом желтизны, крепкие зубы.

Еще когда подходили, Журавлев заметил маячившее за пыльным стеклом чье-то расплывчатое мутное лицо. А когда вошли, с табурета проворно поднялся сидевший у окна рослый парень в накинутом на плечи темном пиджаке и в черной кепке, глубоко надвинутой на глаза. На обшарпанном подоконнике лежал небрежно скомканный, серый от грязи дворницкий халат.

— Ну что там, Свиридов? — спросил его по-свойски Жданов, и Илья догадался, что это сотрудник, вырядившийся таким образом для того, чтобы не вызывать у жителей дома подозрений.

— Все нормально, товарищ старший лейтенант. Подозреваемый только что явился с какой-то женщиной. С собой они принесли в авоське съестные продукты. А судя по тому, что у него на пиджаке был оттянут внутренний карман, прихватили водки, — ответил он, с откровенным интересом, без стеснения разглядывая Журавлева. — А вот девочки я так и не видел, — перевел он виноватый взгляд на Жданова.

— Почему думаешь, что у него за пазухой водка? — сдержанно поинтересовался Петр, тая в уголках губ улыбку. — А, например, не шампанское или вино?

— Вино-то чего с шампанским скрывать, — простодушно признался Свиридов.

— Вот и возьми его за рубль двадцать, — захохотал Жданов, запрокидывая голову. А когда отсмеялся, вытер сгибом указательного пальца выступившие слезы и сказал, доверительно обращаясь к Журавлеву: — Старший сержант у нас собирается поступать учиться на сыщика. Мы поддерживаем его желание. Молодец, толк из него будет… А это Илья Журавлев, из Тамбова. Познакомьтесь.

— Наслышан я о вас, — удивил Журавлева парень, сжимая его ладонь своей ручищей, как тисками. — О том, как вы в Ярославле в банду внедрились… Самого Ливера уничтожили и его кралю… Нору Устюгову. Та еще стерва… Одним словом, Салтычиха.

В той операции с внедрением в банду Салтычихи, которая в войну была старшей надзирательницей в концлагере «Озаричи», погиб близкий товарищ Ильи — оперативник из МУРа Леонтий Семенов. Вспоминать об этом было больно, и Журавлев, поморщившись, лишь соглашаясь, кивнул с благодарностью, ответно пожимая ему руку.

— Пошли. — Жданов нетерпеливо качнул своей шишкастой головой в сторону дома; пригнувшись, еще раз взглянул в расположенное низко окно и уверенно шагнул к распахнутой двери. — Берем его аккуратно… без шума. Ежели будет рыпаться, можешь его, Свиридов, слегка стукнуть по башке своим… безменом, — не оборачиваясь, сказал он через плечо.

Сбоку Журавлев видел его вздернутый нос и часть щеки; по тому, как после его слов щека у него вспухла, а нос сморщился, словно Петр собирался чихнуть, Илья догадался, что тот беззвучно смеется. «Веселый, однако, дружок у Орлова», — уважительно подумал он, переступая следом за ним высокий порог дворницкой.

Во дворе они разделились — Свиридов спешно пошел под окно, расположенное на втором этаже, на случай, если Шемардин вдруг вздумает выпрыгнуть из комнаты, а Журавлев со Ждановым быстро направились к парадному входу бывшего купеческого особняка.

В коридоре, где стены были так давно выкрашены в зеленый цвет, что успели за это время поблекнуть, а в некоторых местах отстала, а то и отвалилась краска, текла своя обыденная жизнь. Распаренные, с подоткнутыми подолами женщины рьяно стирали в обливных и алюминиевых тазах белье, другие суетились у керосинок и керогазов, готовя еду для семьи. Из погнутых закопченных кастрюлек и чугунков валил густой пар, отчего в коридоре воздух стоял влажный, как бывает в общественных банях, остро пахло разваренными субпродуктами. Из конца в конец с невероятным шумом и криками бегали многочисленные ребятишки. Все мальчишки были одеты в облезлые сатиновые трусы, а совсем уж мелкие из них, те и вовсе были без порток. И лишь девочки соблюдали некую порядочность, находясь в сшитых мамами коротких платьицах, но и из-под них все же виднелись белые трусики.

Оперативники пошли длинным коридором, решительно ступая по мыльным пенистым лужам, осторожно обходя занятых делами жителей коммунальной квартиры, раскорячившихся на пути. На них никто не обращал внимания. Только, галдя и толкаясь, за ними увязалась стайка любопытных мальчишек; один даже скакал верхом на коне, оседлав палку с конской головой из фанерки. Он размахивал самодельной кривой саблей и как оглашенный кричал: «Ура-а-а!»

— Цыц, мелюзга! — вполголоса прикрикнул на них Жданов и сердито притопнул ногой. — Вот я вас!

Но его слова отчаянных ребятишек лишь раззадорили, они чуть приотстали, но принялись вызывающе кривляться, всем своим видом изображая свое геройство. Что спросить с глупых малолеток? Тогда Жданов мимоходом обратился к тетке с грудями внушительных размеров, словно в том месте у нее были приставлены два круглых астраханских арбуза.

— Гражданочка, утихомирьте этих охламонов, — свистящим шепотом недовольно сказал он. — Будьте ласковы.

Тетка молча взяла стоявший у стены веник, и этих храбрецов как ветром сдуло. Жданов прыснул, прикрыв ладонью рот.

— Вот стервецы, — негромко обмолвился он, остановившись перед нужной дверью.

За тонкой перегородкой стояла мертвая тишина, оперативники даже подумали, что в комнате никого нет и Свиридов что-то перепутал. Но вдруг до них донесся слабый звук звякнувшей посуды. Жданов осторожно потянул на себя дверь, она оказалась незапертой, и он, сразу же распахнув ее настежь, решительно шагнул в комнату. Журавлев следом.

Из обстановки в крошечном помещении находились лишь самые необходимые предметы: кухонный стол, комод, шкаф для посуды, четыре стула да швейная машинка. Вот, собственно, и вся обстановка. Правда, для красоты на подоконнике в глиняном кашпо еще находилась пышная герань с розовыми цветами.

За накрытым к обеду столом, стоявшим вплотную к стене, на которой висело мутное зеркало в старинной резной оправе из коричневого, потрескавшегося от старости дерева, сидели мужчина с поседевшими висками и еще довольно молодая, но уже битая жизнью женщина. Она смотрела на него с заметным сочувствием, подпирая щеки кулаками. Мужчина в эту минуту как раз поднес к губам стопку, наполненную водкой. Откупоренная бутылка со свернутой серебристой пробкой — «косынкой», как ласково называли ее любители горячительного, — стояла среди тарелок с незамысловатой закуской: нарезанным ломтиками салом, докторской колбасой, банкой консервов, початой буханкой ржаного хлеба, продолговатые кусочки которого лежали аккуратной стопкой в блюдечке с голубой каемкой.

Любовники, или кем они на самом деле доводились друг другу, одновременно обернулись на шум тяжелой поступи двух пар мужских ног, обутых у милиционера в хромовые сапоги, а у гражданского лица в черные ботинки на толстой подошве. На лицах мужчины и женщины отразилось явное недоумение. Рука со стопкой, на миг застывшая возле губ, дрогнула, и мужчина аккуратно поставил ее на стол.

Жданов в два шага стремительно пересек комнату, став чуть сбоку от мужчины, ловя настороженным взглядом каждое его движение. Журавлев с удивлением отметил в его глазах холодный свинцовый блеск. А ведь буквально несколько секунд назад в них мерцали веселые живые огоньки.

— Вы Шемардин? — сурово спросил он.

— Я… А в чем, собственно, дело?

— Вы подозреваетесь в убийстве своей сожительницы гражданки Филатовой Ольги Владимировны…

— Ольги… Владимировны? — упавшим голосом перепросил Шемардин, покачнулся и торопливо ухватился пальцами за край стола, чтобы не упасть. Лицо его стало белее мела, суставы на фалангах больших пальцев начали заметно синеть, даже аккуратно остриженные ногти поменяли цвет. — Как же так? — потерянно спросил он, подбородок у него прыгал, дробно стучали зубы.

— Именно так. Собирайтесь… — приказал Жданов, и по интонации в его голосе всем стало понятно, что с ним лучше не спорить.

Шемардин медленно, как-то заторможено поднялся со стула, беспомощно глядя на женщину. На вид ему можно было дать и пятьдесят лет, и сорок, и даже чуть меньше. А все, наверное, из-за того, что был он довольно упитанным человеком: обозначившийся второй чисто выбритый подбородок мясистыми складками провисал, давя на воротник светлой рубахи. И хоть был он среднего роста, из-за своей полноты казался большим, объемным, с пухлыми, даже на вид мягкими руками с толстыми, как сардельки, пальцами. Под скулой имелся короткий синий шрам, и у него были абсолютно седые виски.

— Руки за спину! — снова приказал Жданов.

С удивительной ловкостью, на которую способны только люди, которые этим занимаются долго время, он защелкнул на его запястьях потертые наручники. За многие годы со дня своего изготовления эти наручники успели побывать на многих кровавых руках самых разных преступников, начиная от мелких воришек и заканчивая жестокими серийными убийцами.

Все это время женщина растерянно переводила испуганный недоуменный взгляд с Шемардина то на Жданова, то на Журавлева, но молчала, как видно от страху лишившись голоса.

— Люся, я не виноват! — как-то обреченно крикнул он женщине, когда его выводили из комнаты.

Шемардин сидел на массивном табурете, широко расставив полные ноги, скорбно ссутулив спину. На его клетчатой рубахе с короткими рукавами в тех местах, где находились лопатки, виднелись мокрые круги от пота. Уронив тяжелые руки между колен, он как-то бессознательно поочередно потирал свои запястья, освобожденные от наручников, и, кажется, не слышал, что говорил ему Журавлев.

— Да как вы можете меня обвинять?! — в какой-то момент вскричал Шемардин и посмотрел на Журавлева и Жданова глазами, полными боли и отчаяния. Его допрашивали уже больше часа, но он в своем преступлении не сознавался. — Как вы не поймете?! Любил я ее! Любил! Ваши обвинения необоснованны. Не мог я ее убить… — уронил он уже потухшим голосом и снова стал отстраненным.

Журавлев положил ручку на лист протокола допроса, поднялся, обошел стол и присел боком на столешницу перед Шемардиным. Интуиция, выработанная за полтора года службы в уголовном розыске, подсказывала ему, что этот человек не способен на убийство. Но требовались доказательства его непричастности к гибели сожительницы, алиби. А с другой стороны, ревнивые мужчины даже из интеллигентной среды, узнав, что любимая женщина изменяет, в состоянии аффекта убивали не только жену, но и ее любовника.

Журавлев, встретившись с тоскливым взглядом мужчины, с видимым сочувствием попросил:

— Вы не горячитесь, гражданин Шемардин, расскажите нам все по порядку. Чем занимались в день убийства вашей сожительницы, желательно по минутам. Почему сбежали тайком в Елец? Почему поругались с Ольгой Владимировной, чего не поделили? Говорят, из-за измены вроде бы. Это так?

— Нет, не так! — выкрикнул Шемардин, вскинув голову. — Совсем не так! Точнее, отчасти так. Жили мы с Ольгой не сказать чтобы душа в душу, но… хорошо. Она женщина хороша… да хорошая. Но в последнее время в наших отношениях с ней что-то разладилось. Она стала как-то отдаляться… Позже домой возвращаться… Стал я ее подозревать… в изменах.

По выражению лица мужчины было заметно, что эти слова даются ему с большим напряжением, с невыносимой болью. Чуть помолчав, он принялся через силу, тяжко вздыхая и морщась, рассказывать дальше:

— Не скажу, что она меня изначально сильно любила, но и не выказывала ко мне какой-либо открытой неприязни… Даже в чем-то жалела, всегда готова была оказать любую услугу… любого характера. Она была… как это сказать… неудержима. Вы понимаете, о чем я?

Журавлев опять кивнул, чувствуя, как его щеки от столь откровенного признания начали гореть, пунцовея на глазах не только Шемардина, но и Жданова. Даже мочки ушей у него покраснели.

— Это-то меня в ней и пугало. Потому мы и поскандалили… Впрочем, мы уже не раз с ней скандалили на этой почве… Ну, то есть что она задерживается с работы, непонятно с кем и где проводя время…

— И тогда вы решили за ней проследить? — аккуратно намекнул Журавлев, не спуская с лица задержанного испытующего взгляда.

— Ну что вы! Как такое возможно! За кого вы меня принимаете?! — сейчас же возмутился Шемардин и порывисто выставил перед собой ладони с растопыренными пальцами, как бы защищаясь от обличающих его несправедливых слов. — У меня и в мыслях такого не возникло! Я, конечно, сильно переживал… даже стал после работы немного э-э… злоупотреблять алкоголем. Да!.. — неожиданно воскликнул он и подскочил на табурете, словно ужаленный ядовитой гадюкой. — В тот день, когда вы говорите, произошло убийство, мы как раз с дворником Поликарпом выпивали у него в дворницкой. Можете у него спросить…

— Спросим, — заверил подозреваемого Журавлев и со значительным видом взглянул на Петра Жданова, мол, а мужик-то, похоже, не врет. Тот в ответ пожал плечами, давая понять, что пока рано с полной уверенностью о чем-либо говорить.

— В тот день я в неважном настроении возвращался с работы, — спеша и сбиваясь, зачастил Шемардин, необыкновенно оживившись оттого, что вдруг вспомнил, чем он был занят в тот злополучный день, когда убили его сожительницу, крепко уцепившись за эту мысль, как цепляется утопающий человек за соломинку, надеясь на чудо. — Домой мне не хотелось возвращаться… хотя и было уже довольно поздно. В это время мы обычно в квартире зажигаем свет, но его тогда не было. Темные окна на меня подействовали гнетуще, и я, увидев сидящего на пороге Поликарпа, свернул к нему. Он, конечно, этому делу обрадовался, кое-какую закуску на стол собрал… Долго мы с ним про жизнь разговаривали… Я что-то перед ним разоткровенничался, поделился наболевшим… А он… Ну, что он? Посочувствовал, само собой, да и, вы не поверите, предложил на время куда-нибудь уехать… Мол, пускай баба одна поживет, сразу охолонет… без помощи-то. Вернулся я от него домой да и думаю, а что, если и взаправду уехать временно… Собрал свои вещи и…

— …уехали к Люсе, к своей любовнице, с которой познакомились в командировке. Даже задержались из-за нее.

— Вы и об этом знаете? — удивился Шемардин. — Только Люся мне не любовница, а троюродная сестра по матушке. Во время войны в Елец попала, когда наши партизаны освободили их из поезда… В Германию их на работы увозили… Она мне еще в прошлый раз предлагала приехать и пожить у нее… Да и вообще… — Мужчина тяжело вздохнул, покусал губы и сказал такое, чем в свою очередь удивил допрашивающих его милиционеров: — А может, у моей Оли настоящая любовь к тому человеку вспыхнула? Так чего же ей мешать? Пускай живут. Мне только свою дочь Верочку жалко… Но я бы ее все равно не бросил, приезжал бы… А кстати, что с Верочкой? Где моя дочь?..

— Не волнуйтесь, все узнаете в свое время, — не стал огорчать Шемардина Журавлев, который, собственно, и сам терялся в догадках, куда могла пропасть девочка, и, чтобы отвлечь любящего папашу от мыслей о дочери, с ехидцей полюбопытствовал: — Скажите мне, Шемардин, а почему вы с чемоданами не прошли через двор, когда уезжали, а, как вор, крались через кусты бузины? Какая была на это причина?

— С Ольгой боялся встретиться, — честно признался он. — Думал, начнутся неприятные разговоры, то да се… Да и не хотел, чтобы соседи меня видели. Вот, скажут, девку бабе заделал, а сам смотался как… последний подлец. Ну и опять я надеялся на то, что моя Оля образумится, я и вернусь. В командировке, мол, долго находился. Чего людей-то потешать своим отъездом?

Журавлев и в этом с ним молча согласился, слез со стола, прошелся взад-вперед по комнате, сунув руки в карманы галифе. Нащупав в кармане пачку папирос «Норд», не торопясь закурил. Заводской табак на вкус был приятен, хотя и с горчинкой. Выпуская дым одновременно через ноздри и рот, несколько раз подряд глубоко затянулся. Потом резко вернулся к столу и загасил окурок, размазав его желтым прокуренным большим пальцем о толстостенную стеклянную пепельницу. Подавшись всем корпусом к задержанному, быстро спросил, не сводя с него прищуренного взгляда:

— А вот скажите мне, Шемардин, золотое кольцо ваша сожительница носила?

— Носила. Только я его не дарил… — замотал он отрицательно головой. — У Ольги кольцо осталось еще от первого мужа. Она никогда его не снимала, носила как память о нем. Вы, наверное, уже знаете, что ее первый муж без вести пропал на фронте? Я не вдавался в подробности, любила ли она его или нет… Это ее личное дело. Война многих забрала.

— Котенка куда дели, которого вы как-то подобрали? — неожиданно задал Журавлев давно интересующий его вопрос, впрочем к делу не относящийся.

— Вы и про котенка знаете, — хмыкнул Шемардин. — Ольга не разрешила его дома держать, сказала, что Верочка от него может заразу подхватить. Ну и… я обратно его отнес… Наверное, кто-нибудь подобрал. А вам он зачем? — спросил Шемардин, впервые проявив с начала допроса хоть какой-то интерес. — Животных любите?

— Была у меня в детстве дворняжка… Жучкой звали, — не стал скрывать Журавлев. — Какой-то гад ее отравил… Посидите пока в КПЗ, пока мы не проверим ваши показания… — неожиданно резко сменил он тему разговора. — А там видно будет.

— Да я разве не понимаю, — пробормотал Шемардин, поднимаясь с табурета. — Только вы уж, пожалуйста, не затягивайте с проверкой… А то Люся и вправду подумает, что я убил свою сожительницу… — Голос у него дрогнул, плотно сжатые губы затряслись, словно он сосал леденец.

Когда милиционер из конвоя увел Шемардина, Журавлев немедленно связался по телефону с Орловым и слово в слово передал весь разговор задержанного, подкрепляя свои доводы и выводы вычитками из протокола допроса. В этот же день тамбовские оперативники разыскали дворника Поликарпа, допросили. Разногласия в их показаниях не было, не считая некоторых мелочей, которые всегда случаются, когда два человека смотрят на одно и то же событие, но с разных точек зрения. Подозрения это нисколько не вызвало ни у следователя, ни у тем более Орлова. Также был произведен обыск по месту жительства гражданина Шемардина в коммунальной комнате его троюродной сестры Люси. Что тоже не дало никаких результатов: исчезнувшее с пальца жертвы золотое кольцо не было обнаружено.

— Журавлев, возьми с Шемардина подписку о невыезде и возвращайся. Да!.. Не забудь его из КПЗ выпустить, — не упустил Орлов момента подколоть товарища, прежде чем положить трубку. По его оживленному голосу было ясно, что Клим вполне удовлетворен результатом командировки, вследствие которой версия о том, что убийцей Филатовой Ольги Владимировны является ее сожитель, исключена за явными доказательствами в его пользу.

В Тамбов Журавлев прибыл ранним утром. На мокром перроне блестели многочисленные лужи. На зеркальной их поверхности отражались плывущие в небе курчавые облака, ослепляя глаза, скакали солнечные зайчики. Это недавно здесь успела побывать автополивалка.

Те из пассажиров, кому посчастливилось сегодня вернуться в родной город, шли не спеша, наслаждаясь обнадеживающим теплым днем, те, кому предстояло ехать, бежали к своим вагонам с чемоданами и узлами. «Суета, а приятная», — отметил про себя Журавлев, жмурясь на солнце, с интересом поглядывая по сторонам. От всего, что происходило вокруг, у него создавалось впечатление, как будто он отсутствовал в городе долгое время.

Выйдя на привокзальную площадь, Илья увидел принадлежащий милиции автобус и стоявшего рядом с ним Заболотнова. Водитель стоял в расслабленной позе, привалившись спиной к крылу, скрестив ноги в начищенных до блеска сапогах и с беззаботным видом покуривал. «Меня, что ль, встречает?» — мелькнула у Журавлева приятная мысль, и его осунувшееся за время кратковременной, но довольно напряженной командировки небритое лицо непроизвольно расплылось в довольной улыбке. Он направился в ту сторону.

— Кого ждем? — подходя, спросил он у Заболотнова, сдерживая улыбку, не показывая виду, что догадался, для кого предназначен транспорт.

И каково же было его разочарование, когда Иван, окинув его равнодушным взглядом, без слов говорившим: «Ты-то откуда здесь взялся?», вдруг степенно ответил:

— Ожидаю важную персону из Москвы. Орлов сказал, чтобы одна нога здесь, другая там. В противном случае обещал выговор с занесением в личное дело. И что за цаца эта московская, могла бы и сама добраться. Ничего бы с ней не случилось. Тьфу, — сплюнул он с отвращением на цигарку, бросил ее под ноги и растер подошвой.

И вдруг в один миг преобразившись, громко захохотал, чего Журавлев от несмешливого, серьезного Заболотнова никак не ожидал. Всхлипывая от судорожного смеха, тот стал невнятно говорить, словно сквозь зубы проталкивал непережеванную пшенную кашу:

— Как я тебя поймал? Признайся, поймал? Ты и вправду поверил, что я за московским гостем приехал. Ага, жди, за тобой Орлов послал! Доставь мне его, говорит, живого или мертвого! Поехали, господин целовальник!

В салоне он вынул откуда-то сбоку своего сиденья что-то бережно завернутое в чистое, хотя и не первой свежести полотенце, не оборачиваясь, протянул через плечо.

— Закуси, а то, наверное, уже проголодался.

Журавлев, заинтересованный содержимым свертка, развернул. Внутри был еще теплый пирожок. Теперь уже безудержно хохотал он.

— Ты чего? — не понял его веселья Заболотнов и заерзал на сиденье.

— Приедем — узнаешь, — загадочно отреагировал на его вопрос Илья, с удовольствием уплетая вкусный пирожок. Думать о том, что товарищи о нем заботятся, было приятно.

В отделе Журавлев сразу прошел к столу Орлова, который отсутствовал, развязал тесемки вещевого мешка, вынул из него большой газетный пакет. Под разговоры и смех коллег он ловко развернул несколько слоев газеты «Правда» и вывалил на столешницу обсыпанные сахарной пудрой плюшки.

— Налетай, братва! Нюра постаралась. Такая же-е-енщина… слаще этих плюшек.

— Неужели, успел отведать? — замер с разинутым ртом Васек Федоров, держа плюшку у губ. — Или только за бочок укусил?

— Такую не сразу прокусишь! — засмеялся Журавлев. — Габариты не дозволяют. Обши-и-ирная. — Он раскинул руки, словно хотел обхватить невидимый ствол могучего дуба. — Без преувеличения… вот такого размера.

— Это все равно как десять Федоровых в сноп связать, — промурчал Капитоныч, с аппетитом двигая челюстями. Губы у него лоснились от масла.

Илья окинул оценивающим взглядом низкорослую худощавую фигуру Васька, обтер ладонью свои губы, со смехом ответил:

— Пожалуй, и поболее будет… Сказала, это подарок от елецких коллег тамбовским оперативникам. И еще попросила не жалеть живота своего в искоренении преступников.

— В этом она может даже не сомневаться, — заверил Заболотнов, протягивая руку за второй плюшкой.

С оперативки вернулся Орлов. Он пожал руку Журавлеву, одобрительно похлопал его по плечу и, указав глазами на заваленный плюшками стол, с ухмылкой сказал:

— Я смотрю, ты время там даром не терял.

Клим взял плюшку, щеря крепкие зубы, разом откусил едва ли не половину. Блаженно закатывая глаза, как и давеча Капитоныч, замурчал. В этот момент он был похож на мартовского кота. А через минуту отозвался добрым словом о стряпухе, которую Илье необходимо было привезти с собой. На его слова оперативники значительно переглянулись и захохотали так, что в отдел заглянул проходивший мимо сержант Никитин из ОРУД.

— И чего ржут как жеребцы? — с недоумением пробормотал он и, увидев на столе плюшки, сглотнул вдруг набежавшую слюну и аккуратно прикрыл дверь, чтобы не расстраиваться еще больше.

Когда с плюшками управились, Орлов, посерьезнев, скомкал газету и точным броском отправил ее в урну.

— Позубоскалили, и хватит. Делу время, потехе час, — сказал он, усаживаясь за стол. Увидев остатки сахарной пудры, Клим ладонью бесцеремонно смахнул их на пол.

Оперативники заняли свои места, наступила гробовая тишина, от которой после шумного веселья в ушах стоял тонкий звон, как будто они находились за городом на раскаленном от жары лугу, где пели невидимые в траве сверчки.

Орлов исподлобья, поочередно задерживая пристальный взгляд на каждом, оглядел товарищей, чуть помолчал, как видно собираясь с мыслями, начал медленно говорить:

— От чего мы ушли, к тому и пришли. Следует снова начинать с госпиталя. Найти человека, с которым Филатова встречалась… Если она на самом деле встречалась, а это не ревнивые фантазии ее сожителя. Это прояснит многое… Давайте еще раз подумаем, каковы вероятные мотивы ее изнасилования и убийства… Понятное дело, что в живых ее оставить после того, что над ней совершили, ее не могли. А может, наоборот, она кому-то мешала, и ее за это убили. А изнасиловали для того, чтобы нас направить по ложному следу. Что это, месть? Не исключено. Если взять версию, что Филатову убил бандит, то он обязательно взял бы не только золотое кольцо, но и серебряные серьги. Они никогда не откажутся от того, что представляет для них хоть какую-то ценность… Золото и серебро всегда можно сбыть спекулянтам. Но исключать того, что этим насильником и убийцей был бандит, не стоит.

— Клим, уркаган мог золото прихватить из-за того, чтобы потом смастерить себе из кольца золотую фиксу, — подал голос Федоров. — Для них это кураж такой…

— Я и говорю, что исключать бандитов не стоит, — перебил Васька Орлов. — Поэтому необходимо разрабатывать одновременно все версии… Поймем мотив преступления, раскроем дело. Значица так… Сейчас мы с Журавлевым направляемся в госпиталь, а Федоров и Капитоныч с Заболотновым едут в Покрово-Пригородное и в Покрово-Марфино, пошукают там насчет всяких слухов по поводу изнасилования, убийства… На месте определятся… Ну и так далее. Нас высадите у госпиталя… Всем все понятно?.. А раз понятно, то по коням. — Он звучно прихлопнул ладонью по столу, как бы поставив завершающую точку, и порывисто поднялся.

В госпитале оперативники провели больше трех часов, расспросили едва ли не каждого сотрудника из числа медицинского персонала, даже имели непродолжительную беседу с пожилым, туговатым на ухо дворником, но все они лишь пожимали плечами, когда слышали про Ольгиного кавалера. Мужики, те реагировали на такие новости с деланым равнодушием, может, и завидуя в душе человеку, которому посчастливилось окрутить симпатичную медсестру; женщины же изумленно вскидывали брови, выражая всем своим видом, что Филатова, оказывается, была еще та штучка, а всегда прикидывалась невинной овечкой.

Даже старшая по отделению Надежда Капитоновна ничего нового вспомнить так и не смогла, хотя и честно пыталась оказать посильную помощь уголовному розыску. Она старательно морщила лоб, терла виски кончиками пальцев, но все было напрасно: может, она действительно ничего не знала, а может, уже сказывалась неумолимо надвигавшаяся старость, когда незначительные мелочи выпадают из памяти. Единственное, что пришло ей на ум, и то уже после того, как офицеры покинули ее кабинет, — это то, что ныне покойная Филатова после операций частенько выходила в коридор покурить с Зиночкой. Девятнадцатилетняя девушка после медицинских кратковременных курсов у нее стажировалась на операционную медсестру, которых в госпитале всегда крайне не хватало. Может, она что-то могла сказать.

Все это им и поведала Надежда Капитоновна, которая вдруг опомнилась и заторопилась следом за ушедшими оперативниками. Ей очень повезло, что они задержались, встретившись в коридоре со старой знакомой Ильи Ириной, недавно спасенной им от ночных грабителей.

— Где же нам найти эту Зиночку? — заметно оживился Орлов.

— Сегодня у нее выходной, а где проживает — сказать не могу.

— Я знаю, — напомнила о себе Ирина, выпавшая из разговора при появлении Надежды Капитоновны. — На Пирогова пятьдесят три. Мы…

— Поехали, — заторопил Орлов, ухватил Илью за рукав гимнастерки и нетерпеливо потянул за собой, не удосужившись даже поблагодарить женщин.

Транспорта на улице видно не было, и они, сокращая дорогу, ходко двинулись знакомыми дворами. Нужная улица находилась на расстоянии километров пяти от госпиталя, и они рассчитывали за час добраться до дома Зиночки. А так как оперативники шагали быстро, намеренно сворачивали в тихие закоулки и переулки, где из живых существ бродили лишь куры во главе с изрядно потрепанными драчливыми петухами да барахтались в пыли, избавляясь от кусачих блох, дворняжки с грязной свалявшейся шерстью, Орлов с Журавлевым сэкономили четверть часа.

— Есть еще порох в пороховницах, — самодовольно заявил Орлов, взглянув на трофейные часы, и закрутил по сторонам головой, выискивая на домах номера. — Черт! — выругался он, не обнаружив таблички. Потом со знанием дела взмахом руки указал направление вдоль длинной, заросшей отцветшей сиренью кривой улочки: — Нам туда.

Шагов через сто они действительно увидели на старом с покосившимися стенами деревянном доме облезлую табличку, где все же можно было разобрать тусклую, с отставшей черной краской цифру 213. Дальше они шли уже целенаправленно, вслух отсчитывая отсутствующие номера на домах. Когда их взгляды уперлись в небольшой ухоженный домик с резными наличниками, аккуратно огороженный свежим частоколом из молодого осинника, они одновременно воскликнули:

— Пятьдесят три!..

В палисаднике копалась с тяпкой в руках согбенная старуха, живописно разодетая в темную коричневую юбку и выцветшую голубую кофточку. Из-под светлого платка у нее выбивалась жиденькая прядь седых волос. Старуха равномерно взмахивала темными жилистыми руками, медленно двигая утопающими в рыхлой земле босыми ступнями жилистых ног. Орлов и Журавлев остановились у калитки, запертой на металлический ржавый обруч, накинутый на столб.

— Гражданочка! — окликнул ее Орлов. — Слышите, гражданочка! Здесь проживает Зинаида… Тимохина?

Старуха с трудом распрямила спину, из-под ладони поглядела на пришедших, испытующе сверля их колючими живыми глазами, потом обернулась в сторону дома и зычным, совсем не подходящим ее возрасту голосом позвала:

— Зинка! А, Зинка! Тут к табе ахфицеры пожаловали. Небось опять чего-нибудь набедокурила, анчутка ты этакая? Слышишь, что ль?

Окно в доме распахнулось, высунулось курносое, густо усыпанное веснушками улыбчивое лицо девушки. Встряхнув пышными русыми кудряшками, спадавшими на ее узкие плечи, она звонко закричала:

— Иду-у!

Голова исчезла, и вскоре в дверях показалась сама Зинка. При одном взгляде на ее плотно сбитую фигуру, Журавлев с удовольствием про себя отметил, что с таких вот спортивного телосложения девушек и лепят скульптуры «Девушка с веслом», «Рабочий и колхозница», «Балерина с серпом и молотом» и другие. Зинка быстро сбежала по скрипучим ступенькам порога и летящей походкой в своем коротком цветастом платьице направилась к калитке, где стояли, поджидая ее, оперативники.

— Чем могу быть полезна? — осведомилась она, с интересом поглядывая желтыми блестящими глазами то на Орлова, то на Журавлева.

— Присядем на скамейку, — предложил Орлов.

Только они разместились на примыкавшей к ограде скамейке, сделанной из березовых жердей, как старуха медленными шажками подошла с той стороны ближе и, делая вид, что занята своими делами, напрягла слух, деловито подвернув край платка за ухо.

— Зинаида, — начал официальным тоном говорить Орлов, чтобы сразу же настроить смешливую девушку на серьезный лад, — убита ваша наставница Филатова Ольга Владимировна…

— Ой! — вскрикнула Зинка и округлила свои и без того огромные глаза, которые тотчас напитались влагой, и слезы сами собой покатились по ее румяным щекам.

О том, что Филатова еще и была при этом изнасилована, Орлов преднамеренно скрыл, чтобы еще больше не травмировать в общем-то добрую, хорошую девушку.

— Сейчас мы расследуем это жестокое преступление, и нам хотелось бы знать, был ли у нее на стороне мужчина? Не делилась она с вами… некими подробностями? Или в разговоре не упоминала какое-то… мужское имя?

— Да что вы говорите, какой мужчина! — искренне удивилась девушка, всплеснув руками. — Она очень уважительно отзывалась о своем Шемардине. Ольга Владимировна так его и звала по фамилии. Даже дома. Да какие у нас в госпитале могут быть мужики?.. Одни раненые пациенты да инвалиды. Нет, не было у нее мужчины, кроме ее Шемардина.

— А вы все же попробуйте вспомнить, может, она как-то проговаривалась по поводу мужской части пациентов или докторов, кого-то конкретно упоминала… — хотя и мягко, но настойчиво уговаривал Орлов.

Зинаида шмыгнула носом, вытерла ладонью слезы и закатила желтые, как у кошки, зрачки, пытаясь что-нибудь вспомнить.

— Был там у нас один молодой мужчина… Даже скорее неженатый парень… — наконец заговорила она, хмуря брови, болезненно морща личико. — На мине он подорвался. Лицо у него… — Девушка содрогнулась, видно мысленно представив это обгорелое лицо с одним глазом, — точнее, правая сторона была похожа на черную кожуру спекшейся картошки. А он молодой, у него и любимая девушка в деревне была… ждала его… А куда ему в таком виде ехать? Страх господень… Да и рука тоже одна не работала… И без ноги… Так вот он ночью вышел во двор госпиталя и пытался на полотенце повеситься… Ольга Владимировна случайно его увидела, покурить вышла… Она его из петли и вытащила. Вот за ним она после того случая и следила крепко… Это был единственный человек, к которому она чувствами прониклась. Нет, вы не подумайте, у нее с ним ничего не было, только жалость… Она и к другим пациентам хорошо, по-доброму относилась, а он для нее стал как родное дитя… А больше я что-то и не припомню, чтобы она с кем-то возилась так…

— А сейчас где он… тот мужчина? — спросил Журавлев.

— А уехал он… Выписался из госпиталя и домой к себе в деревню уехал.

— Вы уверены, что он уехал?

— А где ж ему быть? — удивилась девушка и недоуменно захлопала ресницами. — Перед отъездом он даже Ольге Владимировне скромный букетик полевых цветов подарил… Кого-то из водителей скорой попросил набрать в поле… Не повезло парню. — Она качнула головой, всхлипнула. — Вот что война наделала… Сколько несчастных людей после нее стало…

— А имя вы того парня не помните? — поинтересовался Журавлев, сбоку заглядывая в ее печальное лицо.

— Почему же, помню. Красивое имя… Лука.

— Как? — одновременно переспросили, подавшись к ней, Журавлев с Орловым.

— Лука, — ответила со вздохом девушка и мечтательно повторила: — Лука. — И вдруг, как будто что-то почувствовала, внимательно посмотрела вначале на одного, потом на другого. — Вы его что ж, знаете?

Но отвечать оперативникам не пришлось, потому что в эту минуту старуха подала из-за ограды свой недовольный голос:

— Зинка, хватит лясы точить. Иди лучше бабке помоги, а то опять усвистишь куда-нибудь. А я тут одна путлехайся.

— Иду, бабань, — не оборачиваясь, охотно отозвалась девушка, поднимаясь со скамейки. И прежде чем уйти, наскоро пояснила, бросая предупредительные взгляды через ограду: — Она у меня одна осталась… Всю нашу деревню немцы сожгли, кто пытался убежать, расстреляли. В Брянской области это было, я чудом вот выжила… К бабушке, отцовой матери, приехала… Больше мне податься некуда. До свидания.

Девушка скрылась за калиткой. Вскоре до оперативников донесся приглушенный голос старухи, распекавшей внучку за то, что она распускает сплетни, за которые органы ведь и привлечь могут, и как ей тогда одной-то существовать на белом свете…

В это время через улочку проезжал какой-то бородатый и косматый мужик в телеге, одетый в старенький пиджачок с заплатами. Он сидел боком, свесив ноги на одну сторону, и, держа вожжи в опущенных на колени заскорузлых руках, поминутно понукал муругую лошадку, звучно шлепая губами. Лошадка и без того шагала ходко, и возница свои обязанности скорее исполнял для вида. Колеса со скрипом проворачивались в горячем сухом песке, деревянные потрескавшиеся ступицы были в масляных потеках, источали острый запах солидола.

Орлов проворно поднялся со скамейки, хлопнул Журавлева по плечу и заторопился наперерез подводе.

— Стой, стой! — еще издали закричал он, суматошно взмахивая одной рукой. — Стой, тебе говорят!

Жмуря против солнца морщинистые веки своих обесцвеченных от старости глаз, старик внимательно вгляделся в силуэт человека, затем натянул вожжи, повалившись на бок. Лошадь остановилась. Перестали скрипеть колеса.

— Аль чего случилось? — осведомился он, с тревогой поглядывая на подходивших людей в милицейской форме.

— Пока еще ничего не случилось, но вскоре может произойти непоправимая трагедия, — отвечал замысловато Орлов, самовольно усаживаясь в телегу. — Гони, отец, на Петропавловское кладбище. Время не терпит.

— Дык… мне это самое… туда не надоть, — ошалело вылупил глаза старик и обескураженно поскреб черными ногтями голову. — Дык… мне еще пожить охота. — В его живых зрачках, утонувших в глубине глазных впадин, обросших лохматыми бровями, заиграли веселые огоньки.

Орлов одобрительно кивнул:

— Шутник ты, погляжу. Это хорошо. У нас, отец, дело государственной важности, которое требует незамедлительно прибыть на территорию означенного кладбища.

— Я нешто не понимаю, — не стал артачиться старик и со словами «но, милая» дернул вожжи. Потом нащупал сбоку в соломе кнутовище, взмахнул им, громко крикнул: — Поберегись!

Над головами оперативников со свистом рассекая плотный июльский воздух, пролетел плетенный из веревки коротенький кнут, оборудованный на кончике тонкой косичкой из конского хвоста гнедой масти. Лошадь с места рванула с такой прытью, что пришлось упереться в днище рукой, чтобы не свалиться с телеги. Хозяйственный старик временами переводил колхозную лошадь с карьера на рысь, а то и на шаг. Всю дорогу словоохотливый возница рассказывал про новую жизнь, которая вскоре настанет. И только когда телега въехала на мостовую и за тряской, шумной ездой слов стало не разобрать, он замолчал.

— Спасибо, отец, — от души поблагодарил Орлов, когда они добрались до кладбища. Он вынул из кармана початую пачку папирос «Норд», протянул старику: — Все, чем могу отблагодарить…

Старик долгим взглядом проводил удалявшиеся фигуры милиционеров. Давая передохнуть лошади, не спеша размял папиросу заскорузлыми пальцами, понюхал табак, закурил. Оперативники скрылись за кладбищенскими кустами, возница еще какое-то время посидел, задумавшись, свесив косматую голову на грудь, докурил папиросу, замял окурок в пальцах и медленно поехал в Покрово-Марфино, где жил со своей старухой. С фронта у него не вернулись четверо сыновей…

В густой тени деревьев было прохладно, а в тех местах, где кучерявились буйные заросли смешанных с травами сорняков, на листьях которых еще сохранились капельки утренней росы, было даже зябко. На кладбище стояла гнетущая тишина, и это несмотря на то, что все время кричали грачи. Эта непонятная жуткая тишина сопровождала шедших по дорожке оперативников до самой церквушки. Здесь уже было чуточку оживленнее, сидели на скамейке несколько богомольных старух, о чем-то вполголоса мирно беседовали, вытирая платочками уголки сморщенных бесцветных губ. Занятые собой, они не обратили ни малейшего внимания на двух мужчин в милицейской форме.

Заметив одноногого инвалида, сидевшего в глубине сарая на табурете и что-то вырезавшего ножом из липовой чурки, Журавлев толкнул плечом Орлова и молча кивнул в ту сторону. Не проронив ни единого слова, Орлов послушно повернул к сараю.

Неожиданно увидев перед собой знакомых милиционеров, инвалид непроизвольно вздрогнул, острое лезвие самодельного ножа соскользнуло, чиркнув по кончику указательного пальца. Быстро сунув порезанный палец в рот, он стал его сосать, чтобы остановить кровь. Чисто мальчишеские его действия, которые в детстве не раз проделывал и сам Журавлев, невольно расположили подозреваемого к себе. Угрюмо поглядывая из-под насупленных бровей уцелевшим глазом, Лука замер в ожидании, гадая, что скажут незваные визитеры.

— Ну, здравствуй, Лука… не знаю, как тебя там по батюшке… — начал говорить Орлов, делая вид, что они просто заглянули к нему, проходя мимо. — Все трудишься на благо… религии?.. — Он подбородком указал через свое плечо в сторону кладбищенской церкви. — Сам-то откуда? Чего домой-то не едешь? Родители-то, наверное, заждались тебя? Оно хотя ты и инвалид, но живой все-таки. Чего в чужих краях обитать? Неужели по родителям не соскучился? Наверное, и любимая девушка имеется? А может, и семья есть?

Парень вынул изо рта влажный от слюны палец, взглянул на переставший кровоточить порез и с глухим раздражением спросил:

— А чего это вы вдруг моей семьей заинтересовались?

— Так я же и говорю, что тебя небось дома заждались…

— Да кому я такой нужен в деревне, — чуть помолчав, с заметными тоскливыми интонациями ответил Лука и указательным пальцем нарисовал перед своим лицом неровный круг. — Нет меня, только одна видимость осталась. — Избоченившись, он пошевелил культей ноги.

Странно было видеть, как его обрубок с подвернутой и заправленной за пояс штаниной галифе поднялся и опал, словно он жил сам по себе.

— Кому в деревне нужен лишний рот… Не-е-ет, я лучше здесь поживу… среди богомольных старушек. А потом как бог даст… Отжил я, видать, свое на белом свете.

— Рано ты себя хоронишь, — не выдержал Журавлев и осторожно задал наводящий вопрос, не сводя с Луки испытующего взгляда, стараясь уловить реакцию на свои слова: — А как же любимая девушка?

— А на черта я ей нужен такой?! — ухмыльнулся одной стороной своего обезображенного лица Лука. — Получше себе жениха найдет.

Его улыбка была похожа на звериный оскал, и Журавлеву стало не по себе, он отвел глаза в сторону. Внезапно парень практически без замаха со злостью метнул остро отточенный нож в стену напротив. С шорохом кувыркаясь в теплой и затхлой полутьме сарая, лезвие с упругим стуком воткнулось в стояк.

— Разведка? — мигом спросил Орлов, с изумлением отметив его искусное владение ножом.

Лука молча кивнул, хмуро разглядывая правую культю руки с отсутствующими на ней четырьмя пальцами, затянувшуюся розовой кожицей. В какой-то момент глаза его потеплели. Журавлев с Орловым проследили за его взглядом и увидели трехшерстного котенка. Он с улицы вошел в дровяной сарай, нерешительно замер, заметив чужих людей, потом негромко мяукнул и медленно, мягко ступая лапами по земляному полу, направился в их сторону. Подойдя к Луке, котенок потерся о его сапог и снизу вверх заглянул ему в глаза, задрав умильную мордочку.

— Проголодался, зверь? — на удивление ласково спросил парень, потрепал котенка по холке, затем протянул руку и откинул крышку сундучка. Судя по свежеструганым дощечкам, смастерил он его сам. Достал оттуда кусочек желтого прошлогоднего сала и кинул коту под нос. Тот тщательно его обнюхал, повалял, потом зажал между лап и принялся с грозным урчанием есть.

— Откуда такая зверина? — как бы между делом поинтересовался Орлов.

— Подобрал, — не поднимая головы, ответил Лука.

— А мы, грешным делом, подумали, что Ольга Владимировна подарила, — все тем же обыденным голосом, в тон Орлову, произнес Журавлев и невольно отшатнулся, потому что Лука такими глазами взглянул на него, что было похоже на то, что он сию минуту кинется драться. Тело одноногого инвалида напряглось, пальцы здоровой левой руки сжались в кулак, даже правая культя шевельнулась, очевидно, он и ее по старой привычке пытался сжать. И вдруг он расслабился, плечи опустились, пальцы разжались, и рука бессильно упала на колено.

— Я знал, что рано или поздно вы за мной придете, — сказал он тусклым, каким-то неживым голосом, как будто за эту минуту он уже свыкся с тем, что ему, как насильнику и убийце, уготована высшая мера наказания — расстрел.

— Что ж тогда не уехал? — спросил Журавлев, несколько удивленный его ответом.

— А зачем? — в свою очередь спросил он удрученно.

Мотив преступления был ясен. Убитая гражданка Филатова хотя и водила нежную дружбу с Лукой Чукариным, все же лечь под него в силу некоторых обстоятельств не решалась. Женщины вообще падки на внешнюю мужскую красоту, не была исключением и Филатова с присущей ей какой-то болезненной маниакальной жалостью. Но тут случай был особенным: вот так взять и сразу же лечь под Луку, переступить через себя при виде некогда симпатичного парня, а нынче имевшего из-за ранения дурной, отталкивающий вид, она никак не могла. На это у нее не хватило ни сил, ни духу, может, где-то внутри она даже испытывала к нему понятное отвращение. Она и так зашла довольно далеко, может, уже и целовалась с ним: не зря же они встречались в темное время суток. Требовалось время, чтобы привыкнуть. Как видно, это понимал и сам Лука и женщину не приневоливал. Одному богу известно, чего ему стоили такие отношения, когда симпатичная желанная женщина рядом, только протянуть руку. В тот день у него и сорвало окончательно резьбу, раз он решился на столь мерзкий поступок. Скорее всего, убивать он ее тоже не собирался, так вышло… ибо гражданка Филатова отчаянно сопротивлялась, чем могла раззадорить или даже кровно обидеть насильника из-за его внешнего вида.

— Ну что ж, Чукарин, мы вас слушаем. Чистосердечное признание смягчает вину, — сказал задержанному Орлов, готовясь услышать откровенный рассказ о том, что они в общих чертах и так знали. — Понимаю, что вы сейчас скажете, что не специально убили гражданку Филатову, а, так сказать, в порыве отчаяния… А теперь вы в порыве искреннего душевного покаяния расскажите нам, что же произошло в тот вечер между вами на самом деле?

Лука сидел в комнате, уронив руки между ног. Уцелевшим большим пальцем правой руки бесцельно колупал бурое пятнышко краски, намертво присохшее к крышке табурета. Обрубок его правой ноги шевелился, притягивая взгляды присутствующих на допросе оперативников. Все справедливо ожидали, что после тех признательных слов на кладбище таиться ему уже нет смысла. Каково же было их удивление, когда убийца, повернув боком голову и искоса взглянув на Орлова здоровым глазом, глухо буркнул:

— Не убивал я Ольгу…

— Юлить вздумал? — дрожа щекой, зловеще процедил сквозь зубы Орлов, несказанно пораженный его наглостью. Горячась, Клим легко переходил в обращении с задержанными преступниками то на «вы», то на «ты». Он с устрашающей медлительностью поднялся, оперся ладонями о стол, всем туловищем подался вперед, буравя потяжелевшим взглядом сидевшего перед ним Чукарина. — Значица, играться с органами намерен?.. Качели нам устраивать вздумал?..

— Не убивал я Ольгу Владимировну, — упрямо заявил одноногий инвалид и, подняв голову, вдруг выпрямил согбенную спину, посмотрел своим единственным глазом в переносицу майору. Зрачок у парня от волнения заметно пульсировал, то уменьшался, то увеличивался в размерах. — Вначале я хотел убийство Ольги взять на себя. Она одна относилась ко мне… с сочувствием. А после ее гибели мне и жить расхотелось… Впрочем, давно уже расхотелось… как только я увидел свое лицо в зеркале… Я даже повеситься хотел, да она меня и спасла от петли. Тяжело мне давалось ее отношение ко мне… Я чувствовал себя при ней как… как ребенок неразумный, страшный… Но я был… ее ребенок. Это Ольга меня так воспринимала… Выписался я из госпиталя и хотел уехать куда глядят глаза… глаз, — поправился он, злобно ухмыльнувшись. — Думаю, побуду около церкви, кое-каких деньжат поднаберу, тогда и уеду. А Ольга Владимировна меня каким-то образом разыскала, стала приходить ко мне, еду приносила. Иногда сама пекла, но чаще из госпитальной столовки брала… Может, от себя отрывала, может, крала… Не знаю. — Лука большим пальцем здоровой левой руки придавил к переносице выступившую из уголка глаза слезинку, потом кулаком вытер мокрую каплю под носом. — А то, что вы за мной придете, я с самого начала знал…

— Что ж не признался-то сразу? — спросил с ехидцей Журавлев, покусывая от злости губы. — Мы столько времени ухайдакали, чтобы выяснить ее установочные данные…

— Чтобы вы меня арестовали как убийцу? Мы тоже не лаптем щи хлебаем, кое-что понимаем… Думаете, раз я из деревни…

— Ближе к делу, — рыкнул Орлов, начиная терять терпение, суетливо подвигал пальцами по столу, сел на место. — Ну!..

— Вот я и подумал: «Пускай меня расстреляют, раз мне жизнь все равно не мила. Нет Ольги Владимировны, и меня не будет. Все по справедливости». Да и не нужен я такой никому. С этой целью и согласился признаться… А когда в автобусе ваш сотрудник… — Лука обезображенным подбородком указал на водителя Заболотнова, — сказал, что таких, как я, нужно перед расстрелом обязательно кастрировать, я и передумал. Меня, думаю, казнят, а эта сволочь будет на земле жить да других женщин и девушек насиловать и убивать… Не бывать такому! Поэтому ищите настоящего убийцу… — Выговорившись, Чукарин перевел дух, попросил: — Дайте мне воды попить.

Федоров поднялся с дивана, прошел к столу, налил из графина полный стакан воды и протянул Луке. Все это он проделал молча, как и все, с недоверием относясь ко всему сказанному подозреваемым. По опыту своей профессии оперативники отлично знали, что, когда припрет, преступники способны и не такое насочинять, чтобы избежать расплаты. А тут человеку тем более светила «вышка».

Лука пил жадными звучными глотками. Он не мог унять своего волнения, было слышно, как его зубы стучали о толстое граненое стекло. Он выпил и попросил еще. После второго стакана Чукарин вытер влажные губы ладонью, и не успел отнять руку, как губы у него задрожали и по щекам потекли слезы. Они текли даже из отсутствующего глаза, где зияла черная пустота. Слезы из здорового глаза были необычного мутно-желтого цвета, а из порожней глазницы вытекали густые кровавые капли, оставляя на изуродованной щеке розовые дорожки. Смотреть, как плачет мужчина кровавыми слезами, даже побывавшим на войне и многое повидавшим фронтовикам было неприятно, и они отвернулись, делая вид, что заняты неотложными делами.

В напряженной тишине прошла не одна минута, прежде чем Лука вытер рукавом выцветшей, изрядно поношенной гимнастерки мокрое лицо. Не поднимая уцелевшего глаза, глядя в пол, где валялась уроненная сгоревшая спичка, негромко попросил:

— Отведите меня в камеру, хочу побыть один…

Утро следующего дня преподнесло оперативникам новые сюрпризы: в сарае, где временно ютился подозреваемый, были обнаружены награды: медали «За отвагу», «За оборону Сталинграда» и орден Отечественной войны второй степени. Бережно завернутые в затертый до дыр носовой платок, они находились в замызганном солдатском кисете, некогда изготовленном из красного материала, должно быть из домашней скатерти. Сбоку мелкими стежками была вышита то ли желтыми, то ли уже потускневшими золотистыми нитками витиеватая надпись: «Лучшему бойцу Красной Армии». Сам сверток хранился в тайнике под крышей, заткнутом пучком соломы.

Но особенно удивило оперативников то, что внутри кисета в уголке завалялись споротые с гимнастерки скомканные нашивки за ранения. Их было всего две штуки, и обе они были темно-красного цвета — за легкое ранение. А вот золотистая планка за тяжелое ранение почему-то отсутствовала… Сама собой напрашивалась версия о том, что золотистая планка могла быть случайно оторвана и в спешке потеряна ее хозяином во время совершения им преступления. А чтобы утерянная планка не бросалась в глаза, так как его увечье было у всех на виду, Лука Чукарин спорол остальные и на всякий случай припрятал награды.

Приняв это обстоятельство за рабочую версию, откровенно говоря не надеясь ни на что, потому что с того дня прошло довольно много времени, Журавлев и Федоров все же не могли поступиться своей совестью профессионалов и отправились на место преступления с мыслью разыскать отсутствующую планку.

Как и в прошлый раз, они долго обследовали уже изрядно вытоптанный пятачок травы вокруг мощеной дорожки, несколько раз по хоженой тропинке возвращались к склепу, где преступник прятал тело убитой им жертвы.

— Пустые хлопоты. Мало ли где он мог ее потерять, — первым расписался в своем бессилии Федоров, когда они в очередной раз вернулись к могиле, огороженной ржавой железной оградой. — А на нюх, как собаки, мы еще не научились брать. Да какие, к черту, тут собаки, если люди с мозгами и те не могут в таких дебрях разобраться! — раздраженно бросил он и привычно полез в карман за папиросами.

Прикуривая от спички, Васек вдруг безмолвно замер, увидев вдавленную в подсохшую грязь каблуком сапога разыскиваемую ими нашивку. Правда, сейчас она была не золотистого, а серого цвета. Федоров резко отбросил сгоревшую спичку, плюнул на кончики пальцев и, потирая пальцы с обожженной кожей о гимнастерку на груди, присел на корточки, не сводя округлившихся изумленных глаз с улики. Он поднял планку двумя пальцами, внимательно оглядел ее со всех сторон, как бы желая убедиться в том, что это и есть она на самом деле. Выплюнул папиросу, которую так и не успел прикурить, незаметно для себя изжевав ее конец, и только после этого обрадованно крикнул:

— Илюшенька, мил человек, а подойди-ка сюда, дорогой!

Он видел, как хмурое, осунувшееся за время продолжительного следствия лицо Журавлева полыхнуло заметным даже в тени румянцем: догадался он по голосу, для чего позвал его товарищ…

Все улики и вещдоки прямо указывали на то, что неизвестным преступным лицом как раз и является Лука Чукарин. Его пригласили на повторный допрос.

Орлов, который не мог себе простить, что он, как дешевка, чуть не купился на его крокодильи слезы, сразу же жестко взял прожженного инвалида в оборот. Спешно докурив короткими затяжками папиросу, он раздраженным жестом смял ее в пепельнице, но, видно, и этого ему показалось мало, и он дополнительно размазал окурок по стенкам. Потом взял свой стул за спинку и с невероятным стуком поставил его задом наперед напротив сидевшего на табурете подозреваемого. Все свои действия Клим проделал с таким угрожающим видом, что в единственном глазу Луки появился явственный огонек, говоривший о том, что он сильно взволнован подобным предзнаменованием, не сулившим ему ничего хорошего. Затем майор уселся верхом на стул, оперся скрещенными руками на спинку. Скулы у него заметно ходили, вспухали желваки, а недобро прищуренные глаза сверкали.

— Ты что ж это, гражданин Чукарин, вчера нам здесь всем ваньку валял? — начал медленно, разделяя каждое слово, говорить Орлов, словно ему составляло огромный труд сдерживать свою волю, которая в любую секунду могла выйти из повиновения. — Что будто бы это не ты убил гражданку Филатову?

Звучно сглотнув вмиг пересохшим горлом, Лука отрицательно замотал головой, через силу выдавил из себя:

— Н-не я!.. Н-нет!.. Я уж-же г-говорил…

Орлов, как волк, которому мешает тугой загривок, повернулся всем корпусом в сторону Журавлева, кивнул. Илья стремительно подошел и с готовностью показал инвалиду на раскрытой ладони нашивку за тяжелое ранение.

— А это что?

По-петушиному изогнув голову, тот одним глазом взглянул на нее. Присутствующим на допросе оперативникам показалось, что парень при виде этой нашивки как-то с облегчением вздохнул. По крайней мере, его изначально напряженные мосластые плечи опустились, когда он ладонью вытер вспотевший лоб.

— На кладбище нашли… На месте преступления.

Но даже эта детализация не смогла скрыть невольной радости на его лице. Здоровую сторону его лица окрасил румянец.

— Эта нашивка давно у меня болталась на сопревшей нитке, да как-то времени все не было пришить. А тут Ольга Владимировна вдруг котенка мне принесла, говорит, что муж где-то по дороге подобрал, домой принес. А у нее Верочка, она и испугалась, что девочка какую-нибудь заразу подхватит… Дети, сами знаете, существа нежные, болезненные… Она и принесла котенка мне… А он, зараза, вцепился когтями в гимнастерку, еле его оторвал. Вот в тот момент, наверное, и оторвалась нашивка окончательно. А где, одному Богу известно… — объяснил он, с тревогой поглядывая на оперативников, боясь, что опять ему не поверят. — Я же не отказываюсь от того, что встречался с ней… Только я ее не убивал.

— Допустим, — кивнул Орлов, продолжая сверлить его исподлобья суровым взглядом. — Зачем же ты тогда остальные планки отпорол… да и награды снял? Запрятал их к черту на кулички…

— А нечем хвалиться! — зло выкрикнул Чукарин, покусывая бледную изломистую нитку губ: все, что осталось от его когда-то по-юношески пухлых губ. — Без наград на меня и внимания-то не обращают… настолько я… страшен. Разве одни сердобольные старушки у церкви. И то я стараюсь без нужды им на глаза не попадаться. А с наградами что?.. Каждый, как сорока, норовит поглядеть на блестящую вещицу. А я и сам… не могу на себя смотреть. Был осколок от зеркала, так я и тот выбросил в крапивные заросли. — Лука брезгливо скривился, с отвращением передернул плечами, должно быть мысленно представив свое отражение в мутном зеркале.

— Складно поешь… А на это что скажешь? — Орлов обернулся и, потянувшись, взял со своего стола две черно-белые фотографии и серый лист с карандашным рисунком, похожим на схему. Это были снимки отпечатка следа левого носка сапога и подошвы этого же сапога, но настоящего, и рисунок, испещренный множеством циферок и стрелок, неровными кружочками. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы с первого же взгляда определить, что между собой разные по содержанию фотки были похожи как братья-близнецы. — Улика-то железная…

— Это что ж выходит… около нашей скамейки, где мы всегда встречались, ее и изнасиловали?.. — Лука заерзал на табурете, потер здоровой ладонью по колену, поморщился. — В тот день мы должны были встретиться… у той самой могилы… А я не смог вовремя прийти… Отец Гавриил ведь не знал, что мы встречаемся… А я и не говорил, зачем?.. Человек он старый, духовное лицо… Будет потом Ольгу Владимировну осуждать… Женщина она хорошая, не хотел я ее срамить… В общем, батюшка и не знал о нас ничего. Да, собственно, ничего и не было… Поп меня и попросил помочь ему повесить кадило… А оно тяжелое, пока в стене дырку пробивал, пока кляпы деревянные вставлял… Провозился я долго… А когда пришел, ее уже не было… не дождалась. Думаю, ушла и ушла… Может, обидится и больше не придет… а оно вон как повернулось.

— Она часто на свидание с дочерью приходила?

— Да не было у нас с ней никакого свидания! Просто общались… То да се… Нет, не часто. Несколько раз… Мы или на скамейке сидели, или гуляли по кладбищу. Там безлюдно, глухо, никто не видит.

— А девочка что в это время делала?

— Что делала? Играла… бегала по дорожкам, пряталась, «ау» кричала…

— Могла гражданка Филатова в тот день еду вам принести?

— Ну, я не знаю… Наверное, могла… Скорее всего, могла… Она вообще редко без гостинцев приходила.

Орлов тяжело поднялся, скрипнув стулом, поставил его на прежнее место у стола, с раздумчивым видом прошелся взад-вперед по комнате, покусывая сухие губы. «Еды у нее при себе не оказалось. Или тот человек выкинул, или… взял с собой. Может, преступник недоедает и специально приходит на могилах чем-нибудь поживиться?» — словно карты, тасовал в своей голове обрывистые мысли Клим.

— У вас кто-нибудь на паперти побирается? — вдруг спросил он, резко обернувшись к подозреваемому. — Или у церкви?

Чукарин удивленно вскинул на него единственный глаз, отрицательно мотнул головой:

— При мне не было такого…

В пятницу, уже под вечер, Журавлев как угорелый влетел в отдел.

— Сейчас вам такое сообщу! Всем новостям новость!

Он смахнул с головы фуражку, огляделся, не зная, куда ее пристроить. Так и не придумав ничего лучшего, он просто бросил ее на диван. По его размашистым действиям сразу стало понятно, что Илья скажет не о том, где он успел побывать за сегодняшний день, а что-то действительно очень важное, и все замерли в ожидании.

— Не мог наш подозреваемый изнасиловать гражданку Филатову! — выпалил он, горделиво оглядывая с высоты своего роста притихших товарищей.

— Это почему же? — недоверчиво спросил Капитоныч.

— А не стоит у него! Отлюбился по причине своей несостоятельности после ранения! Полюбуйтесь вот! — Он вынул из планшета листок с аккуратной синей печатью в уголке и за подписью главного врача госпиталя Сидорчука и торжественно положил на стол перед Орловым. — Зря мы на него грешили.

Старуха Городилина, больше известная по-уличному как Култычиха, проживала в Покрово-Марфино, слыла ярой прихожанкой церкви. К ней-то Орлов с Журавлевым и обратились как к лицу, знающему все кладбищенские порядки, дождавшись спешащую к обедне старуху возле обветшавших ворот. Эта не в меру словоохотливая прихожанка и поведала любопытным милиционерам душещипательную историю.

А началось все с безвинного вопроса: «Бывали ли случаи, чтобы на кладбище захаживали попрошайки из близлежащих деревень, для того чтобы поживиться тем, что оставляют люди на помин души на могилах своих близких?»

Култычиха, страшно обрадовавшись нечаянным слушателям, мигом остановилась, основательно оперлась двумя руками на гладкую, лоснившуюся от вытертости клюку. Ее темные огрубевшие руки со сморщенной кожей тряслись от дряхлости, дождевыми червями по ним расползались тугие вены, набухшие черной, уже неживой кровью.

— И-и, сынки, — охотно зашамкала беззубым ртом старуха, — нынче мало кого встретишь на кладбище. У кажного своих забот хватает… Разве тока убогий Пуляня сюды иногда заглядывает. Оно и понятно, один-одинешенек живеть. Гол как сокол. А уже, чай, годков-то много яму… не то сорок, не то около того. Безвредный человек, болезный… С головой у него не в порядке… Когда ишо его мать… Нюрка Раскардашка была жива, приглядывала она за ним… следила. Ничего не скажу, сыт он был и обут… А нынче до того пообтрепался, исхудал, што встреть яво на пустынной дороге, до смерти испужаешьси… Как есть — кат. Сразу в голову дурные мысли лезуть, щас вот ножичек вынет да и порешит за спасибо живешь…

В этом месте Орлов с Журавлевым значительно переглянулись.

— Мы-то, конешна, не пугливые, знаем яво… Он только на вид такой страшный, а на самом деле дюже жалостливый… Говорю, безвинный.

После каждого произнесенного ею слова старуха Култычиха непроизвольно высовывала из-за старческой болезни едва ли не на половину блеклый свой язык, как будто специально дразнила милиционеров.

— Нюрка Раскардашка прижила яво с каким-то проезжим молодцом. Дюже давно это было. А она уже к тому времени замужем была… за Борькой. Этот тоже умом не отличался… Как напьется, так руки свои корявые распускать… Нюрка тады или к своей матери убегала, или в сарае пряталась… Не было там любви… Можа, оттого и переспала с тем молодцом… Дюже он был симпатичный… кучерявый, с усами, как у маршала Буденного… Видно, сомлела она от яво вида… Могла бы и потерпеть… Дура, одним словом… Как уж Борька прознал, что ребятенок не яво, одному Богу известно. Приложил один разок своей Нюрке по трезвости, потом вроде бы немного унялся… Тверезый не трогал. А как зенки свои зальет, так и норовит опять в морду сунуть… А потом мальчишка подрос и хотел за мать заступица… А самому, может, и было яму тогда годков три… а можа, и меньше… Ну, Борькя и шандарахнул его головой об землю… Вот с того момента и стал Пуляня тронутый… Вот как дело обстояло…

Култычиха кончиком праздничного платка вытерла уголки обслюнявленных, обесцвеченных губ, ввалившихся настолько глубоко в рот, что на его месте оставалась лишь морщинистая узкая щель.

— Спасибо, бабушка!

— С Богом.

Орлов с Журавлевым неприметно улыбнулись и торопливо зашагали по заросшей полынью и чертополохом дороге в сторону железнодорожных мастерских. В той стороне за орешниковыми кустами милиционеров ожидал спрятанный от посторонних глаз служебный автобус. Низко свисавшие ветки касались их голов. В насквозь просвечивающей на солнце зеленой резной листве виднелись коричневые гроздья еще не вызревших орехов.

Неизвестно, чем руководствовалась Култычиха, но она неожиданно легко подняла трясущуюся руку, сложила три пальца в щепоть и перекрестила в спины отдалявшиеся фигурки мужчин. На удивление зоркие даже в старости глаза ее видели, как один из милиционеров на ходу наклонился и, сорвав ромашку, поднес ее к лицу. Потом со стороны кладбища донесся негромкий и протяжный звон церковного колокола, над деревьями плавно поплыл его чистый звук. Милиционеры оглянулись, но никаких действий не произвели, снова отвернулись и ускорили шаги. Сама же Култычиха деловито осенила себя крестным знамением и, шаркая разношенными лаптями, заторопилась к церкви, ловко подсобляя себе клюкой.

Уже на подъезде к околице в салон автобуса плеснули звуки быта сельской жизни: горланили петухи, отчаянно брехали собаки, голосисто перекликались стоявшие у своих калиток чем-то озабоченные бабы, где-то натужно скрипел колодезный ворот, около крепких двустворчатых ворот с треугольным навесом громко кричали мальчишки, игравшие в «чику».

Правила популярной среди мальчишек азартной игры были незамысловатые. Первый игрок зажимал монету между большим и указательным пальцами и резко ударял ребром монеты о стену, стараясь, чтобы она отлетела как можно дальше. Задача же второго игрока заключалась в том, чтобы его монетка после соответствующего удара упала по возможности ближе к той монетке. Затем он замерял расстояние большим пальцем и мизинцем; если дотягивался до обеих монет, то выигрывал и забирал их себе. Если нет, игра шла дальше. Третий же игрок мог выиграть сразу две монеты. В те редкие случаи, когда монета последующего игрока попадала прямо по монете предыдущего, этот игрок получал от владельца той монеты еще одну вдобавок.

Игра была в самом разгаре, когда мальчишки неожиданно услышали шум мотора. Он сопровождался прерывистыми выхлопами черно-серых клубов дыма, тянувшихся следом за автобусом длинным живым хвостом. Увидев въехавший на улицу милицейский автобус, мелкие ребятишки сразу же бросились прятаться по близлежащим кустам, сверкая грязными пятками босых ног. Старшие парни, которым было лет по семнадцать-восемнадцать, рисуясь друг перед другом своим отчаянным поступком, остались на месте, независимо сунув руки в карманы широких штанин, с откровенным любопытством наблюдали за приближающимся автобусом. В отличие от участкового, который передвигался на допотопном, все время ломающемся мотоцикле, увидеть здесь «ЗИС-8», принадлежавший уголовному розыску, было для них чем-то особенным, связанным с какими-то исключительными событиями.

— Ишь ты, как мелюзга сыпанула, — засмеялся Орлов. — Видать, здорово участковый их тут гоняет за азартные игры. А эти хорохорятся, не хотят слабину давать… Ну-ка, Заболотнов, подъедь к ним… Шуганем местную шпану.

Водитель ухмыльнулся и резко свернул в сторону парней. Затормозил он, не доезжая до крайнего буквально полметра. Но тот как стоял невозмутимо, так и продолжал стоять, только переносица его заметно побледнела под надвинутым низко козырьком кепки, да над верхней дрогнувшей губой выступили мелкие бисеринки пота. Парень слегка поморщился от накатившегося на него белесого облачка пыли, по-блатному пренебрежительно цвикнул слюной сквозь расщелину в крепких, но уже отмеченных желтизной от курения передних зубах.

Клим хотел было спросить из опущенного бокового окна, но вдруг передумал и проворно соскочил с подножки. Обойдя автобус, он вплотную подошел к парню, который, судя по его вызывающему поведению, очевидно, являлся для местной шпаны непререкаемым авторитетом.

Парень напрягся, глаза его сузились, но своего одновременно настороженного и насмешливо взгляда он не отвел.

— Как звать? — спросил Орлов.

— А че?.. — нахально ответил парень и с откровенной ухмылкой оглянулся на своих корешей, как бы ища у них поддержки.

— Дело у меня к тебе имеется дюже важное, — сказал Клим, ломая своим взглядом его взгляд с наглым прищуром.

— И че?.. — с той же неподкупной интонацией сказал парень и пошевелил руками в карманах, всем своим видом выказывая независимость.

Боковым зрением Клим видел на лицах его дружков сдержанные ухмылки. «Ишь ты, ощеряются», — весело подумал он и внезапно резко вскинул руку к портупее на груди. Этого жеста хватило, чтобы парень испуганно вздрогнул и тотчас отпрянул назад. Запнувшись парусиновым ботинком за спутанную траву-мураву, он позорно упал на одно колено. Его кореша тоже невольно отшатнулись в стороны.

— Ты че? Ты че? Ты че? — брызгая слюной, загорячился парень, резво вскочив на ноги. Он трясся от возмущения и от стыда, что столь низко пал в глазах своих дружков.

Сделав вид, что ничего не произошло, Орлов спокойно поправил портупею и снова спросил:

— Ну, так как же тебя звать-то?

Парень нервно обтер ладонью мокрые губы, злобно сверкая глазами на милицейского майора, грубо ответил:

— Витек меня кличут.

— Ну вот, а то заладил как попугай: «А че? А че? А че?», — осуждающе покачал головой Орлов. — А оказывается, у тебя, как и у всех людей, имя есть, которое дали тебе родители, мамка с папкой. Так вот, Витек, я хотел у тебя спросить, где проживает Пуляня? Знаешь такого?

— Кто же его не знает? — осклабился Витек, как видно сильно довольный тем, что неуравновешенному майору всего лишь требовалось узнать дом убогого Пуляни. Он как-то сразу приосанился, шагнул в сторону от автобуса, который перекрывал ему обзор, и, вытягивая руку, указал на саманную, крытую соломой невзрачную хату. — Вон в той избе и живет… Пуляня.

— Как думаешь, дома он сейчас?

— А где же ему быть? — страшно удивился Витек, который вдруг оказался не таким уж и плохим парнем. — В последнее время он что-то редко выходит… Он и так-то редко выползал из своей конуры, а щас вообще перестал на улице бывать… Если только когда жрать захочет. Обежит соседей, насобирает кое-что и снова в конуру… А он вам зачем?

— Военная тайна, — пошутил, хмыкнув, Орлов. — Вот если бы сразу сказал свое имя, я бы даже на военную тайну не посмотрел, все бы тебе рассказал. А так, брат, извиняй.

Клим взмахнул рукой товарищам в автобусе, широким шагом направился в сторону указанного дома. Последним автобус покинул Заболотнов, тщательно прикрыв за собой разболтанную дверь. С подозрением оглядев группу стоявших в отдалении сельских парней, он показал им кулак.

— Ежели кто к автобусу подойдет, извалтузю как тузика, — пригрозил он, переживая за вверенную ему технику. — Уяснили?.. Уяснили, спрашиваю? Ну!

— Да уяснили уже… — с раздражением ответил за всех Витек, лишь бы дотошный водитель поскорее от них отстал. И пренебрежительно сплюнул в сторону. Слюна описала замысловатую петлю и упала на широкий бархатистый лист лопуха, испещренный толстыми светлыми прожилками.

— То-то, — удовлетворенно пробурчал Заболотнов, еще раз окинул их суровым предупреждающим взглядом и поспешил за ушедшими коллегами.

Парни переглянулись и, не сговариваясь, потянулись следом за оперативниками.

С востока находила грозовая туча, погромыхивал далекий гром. Солнечные лучи, преломляясь, все еще продолжали падать на землю, но уже на дома, улицы, землю наползали серые тени. Набежавший влажный ветер понес по пыльному проулку обрывок газеты, растрепанный клок золотисто-желтой соломы. Запахло приближающимся дождем.

Неожиданно, нарушая сельскую идиллию, прозвучал одиночный ружейный выстрел. Поверить в то, что средь бела дня на людной улице на глазах нескольких милиционеров какой-то идиот осмелился стрелять, было просто невозможно. Может, гражданский человек и принял бы этот выстрел за гром, но только не прошедшие войну фронтовики. Уж они-то точно знали, что никакой это не гром, и даже на звук успели определить, что стреляли из обреза, так как выстрел получился громким, раскатистым.

Стайка жизнерадостных воробьев, которая с оживленным шумом копалась на дороге в пыли, выискивая в лошадиной лепешке не сваренные желудком кобылы овсяные зерна, с испуганным чириканьем взлетела, стремительно трепеща крыльями, унеслась куда-то на огороды.

Следом за первым выстрелом прозвучал второй. Срезанные крупной дробью березовые ветки сверху посыпались на головы подходивших к дому оперативников.

— Пацаны, атас! — закричал за спинами милиционеров Витек. — Пуляня шмаляет!

Его кореша тотчас бросились врассыпную. Сам он тоже мгновенно развернулся на одних каблуках своих парусиновых ботинок и что есть духу, пригнувшись, понесся назад, не глядя по сторонам. От стремительного бега светлая рубаха у него на спине надулась пузырем, хлопала на ветру.

Журавлев резко обернулся, услышав панический голос, который вдруг показался ему знакомым. Где же он его слышал? Неужели той ночью, когда трое грабителей напали в подворотне на Ирину? Но до конца осмыслить свою догадку он не успел, потому что в этот момент шагавший рядом с ним Орлов сбил его с ног. Они залегли за стволом березы.

— Илюха, ты чего рот разеваешь? — в ухо ему закричал разгневанный майор, отработанными движениями доставая из своей кобуры служебный пистолет. — Жить надоело?

— Этот самый Витек, по-моему, и есть один из тех трех подонков, которые ночью пытались ограбить медсестру.

Слегка удивленный таким поворотом событий, Орлов приподнялся на локте, через плечо поглядел на улепетывающего со всех ног парня.

— Ничего, теперь он от нас никуда не денется, — произнес он. — Давай с этим разберемся…

Орлов кивнул в сторону хаты, где за перекрестьем деревянной покосившейся рамы маячило чье-то бледное лицо, скрытое мутным, загаженным мухами стеклом. Левый нижний глазок окна отсутствовал, внизу на траве валялась какая-то грязная тряпка, которой, очевидно, и был до этой минуты заткнут пустой глазок.

— Что-то не похож этот Пуляня на убогого… Оружием умеет пользоваться…

Как бы в подтверждение сказанных Орловым слов, в порожний глазок высунулся ружейный ствол и сразу же дуплетом один за другим прогремели два выстрела. Первый выстрел угодил в висевшую на частоколе черную глиняную крынку. Она подскочила вверх и на глазах оперативников рассыпалась, оставив в воздухе коричневое облако пыли. Около ограды рос полуспелый желтый подсолнух со склоненной круглой головкой, отягощенный серыми семечками. Расправившись с крынкой, дробь срезала его толстый стебель, корзинка упала и покатилась по тропинке. Дробь же второго выстрела кучно ушла вверх, продырявив в палисаднике старый скворечник, прикрепленный к длинной жерди и с прибитой к нему сухой веткой. Расщепленная боковая доска отскочила и упала, следом за ней на траву упали мертвые птенцы, а в воздухе, кружась, летали пух и куриные перья, натасканные внутрь заботливыми родителями.

— Клим, а тебе не кажется, что он не целится? Хочет нас таким способом напугать, — поделился своими мыслями Журавлев, с удивлением для себя отметив, что Пуляня стреляет довольно хаотично, как человек, который впервые взял в руки оружие. — Кто-то обучил его заряжать да нажимать на спусковые крючки…

— Похоже на то, — согласился с ним и Орлов. — Только нам от того как-то не легче…

Между тем, пока стрелок перезаряжал оружие, Федоров метнулся через пролом в ограде; прячась за кустами дикой смородины, подобрался к окну и встал, плотно прижавшись спиной к обшарпанной глиняной стене. Как только обрезанный ствол снова появился в окне, Васек мгновенно ухватился за него и без особого труда вырвал из рук убогого Пуляни оружие. Человек с той стороны не ожидал такого подвоха и от свалившегося на него несчастья закричал диким, каким-то нечеловеческим голосом так, что даже с крепкими нервами Журавлеву стало не по себе.

В это время Заболотнов подскочил с другой стороны к двери, рывком потянул ее на себя. Дверь ходила ходуном, но не открывалась, запертая изнутри на дубовый засов. Тогда юркий Федоров откинул в сторону обрез, ногой выбил раму и пролез в хату. Сквозь зияющую дыру оконного проема наружу выплеснулся ожесточенный шум борьбы, рычание, другие неразборчивые звуки, сдобренные крепким отборным матом разъяренного Федорова. Потом громыхнул отодвигаемый засов, и входная дверь распахнулась настежь.

В проеме возникла помятая фигура Васька без фуражки, с всклоченными волосами. Бурое от волнения лицо у него было расцарапано до крови, прыгали губы, не находя себе места. Он хотел что-то сказать, но тут позади него появился человек в рваной замызганной одежде и всем своим грузным весом повис на его плечах. Бешено вращая вылупленными глазами, с перекошенным слюнявым ртом, Пуляня никак не желал расстаться с милиционером, рычал и сжимал на его шее свои толстые, как змеи, пальцы, стараясь задушить Васька. Он долго тужился сомкнуть пальцы, что у него, однако, не получалось, и он, озверев от своей неудачи, внезапно вцепился зубами в ухо милиционеру.

Теперь уже Федоров взвыл от боли, как-то сумел изловчиться, схватил дубовый засов и через свое плечо обрушил его на голову Пуляни. Тот хрюкнул, пальцы его расцепились, и он повалился навзничь, улегшись огромным снопом на земляном полу в прохладных сенцах.

— Сильный гад… дури сто пудов, не меньше, — дрожащими губами проговорил Федоров, натянул на руку рукав гимнастерки и вытер взмокший смуглый лоб. — Войну прошел, а тут чуть с жизнью не расстался, — качнул он сокрушенно головой. Потом осторожно потрогал покусанное ухо, взглянул на окровавленную ладонь и от досады даже крякнул: — Вот чертила!

— Ненормальные, они все невероятно сильные, — знающе пояснил подошедший Капитоныч, наблюдавший издали за событиями. — Тебе еще повезло… а бывали случаи…

Орлов нетерпеливо отодвинул Федорова, продолжавшего стоять в дверях, прошел в сенцы. За ним в темную прохладу шагнул Журавлев и сразу же поморщился от спертого запаха, который был настолько плотен, что у Заболотнова, вошедшего следом за ним внутрь, заслезились глаза.

— О черт! — выругался он, указательным и большим пальцами вытирая в уголках глаз выступившую влагу. — И ведь жил, и ничего…

Пуляня лежал на прелой соломе, безвольно раскинув руки, бесстыдно выставив на обозрение свои грязные подошвы босых ног. Его круглая, как тыква, голова с растрепанными жидкими волосами, росшими с середины коричневого загорелого черепа, была запрокинута. Через весь лоб шла синяя бугристая полоса от удара засовом. Грязная рубаха на груди у мужчины была порвана в драке с милиционером, торчали редкие белесые волосинки, штаны сползли, обнажив пупок с грыжей размером с детский кулак.

Журавлев с трудом перевернул его на живот, заломил руки и надел наручники. Огляделся. Потолка в сенцах не было, сквозь ветхую соломенную крышу просвечивал искристый солнечный свет, похожий на ночной небесный свод со звездами. Вокруг, поверх черной осклизлой соломы, валялись какие-то вонючие грязные тряпки, на глиняной стене непонятно для чего висело сломанное колесо от телеги.

— Озвереешь в такой обстановке, — после долгого молчания произнес Капитоныч, как видно тоже потрясенный столь отталкивающим видом жилища. — Надо же…

— Умом, видимо, основательно тронулся, вот и собирал по деревне разные тряпки да мослы, — сказал Орлов, заметив белый лошадиный череп, валявшийся в дальнем углу. — Ему убить человека — раз плюнуть. Да и вообще с такой силищей он может с бабами справляться пачками… Энергию надо куда-то девать. Да-а, вот это поворот… Надо думать, по нему давно уже психушка плачет… Заждалась его главврач Агния Моисеевна Писарницкая.

В хате тоже обстановка была не лучше. Крошечное помещение с русской печкой, занимающей чуть ли не половину всей площади. Обеденный стол без привычной клеенки, липкий и на вид сальный, с разбросанными по нему ржаными хлебными крошками, с яичными желтками, неряшливо оброненными при спешной жадной еде, грязные, с черными трещинами тарелки, граненые стаканы с обитыми краями. Под закопченным потолком на ржавом крюке висела лампа без стекла.

У стены такая же липкая, как и стол, длинная скамейка, порожний посудный шкаф, помойное ведро с отходами жизнедеятельности человека, в переднем углу две засиженные мухами иконы в окладе из искусственных цветочков со скорбным ликом Иисуса Христа и Божьей Матери. А на самом видном месте на стене, в узком простенке между окнами, висела синяя рамка с фотографиями. На небольшом пространстве размером с крышку от табурета были заботливо размещены желтые снимки каких-то людей в белогвардейских фуражках, буденовках и просто в гражданских одеждах.

Общий вид убогости и невольного отторжения, что так жить нельзя, навевающий безысходность, скуку, угнетающий сознание. Глядя с отвращением на бегающих повсюду прытких тараканов, Журавлев вышел в сенцы. Увидев расхлябанную дверь, ведущую в пристроенный к дому сарай под скатом, Илья осторожно ее приоткрыл и вышел за дверь, подсвечивая себе фонариком. Там хранились в основном дрова, скорее даже не дрова, а то, что в деревне принято называть топкой, то есть чем можно топить печь. Чего только здесь не было: и сухие кусты, и сгнившие пни, и какие-то коренья от садовых насаждений, обломки досок, части от сломанных стульев, сосновая хвоя, солома…

Но что особенно поразило Журавлева, так это выстроенный в углу шалаш с калиткой, которая была закрыта. Такие шалаши он в далеком детстве и сам делал, только обычно они располагались в кустах или высоко на деревьях.

— Надо же, — вслух произнес оперативник и вдруг услышал в глубине шалаша явственный шорох. Это не было похоже на мышиную возню. Шуршать так могло крупное животное, поросенок или… человек. В предчувствии того, что он сейчас увидит нечто такое, что разом снимет многие вопросы, Журавлева охватило волнение, ноги у него вдруг сделались ватными, невольно перехватило дыхание. — Кто там? — спросил он осекшимся голосом.

Ответом ему была глухая тишина, даже шорох прекратился. Журавлев решительно шагнул к шалашу, посветил в узкую щель между неплотно подогнанными друг к другу досками калитки. В желтом тусклом свете фонарика, старые батарейки которого уже садились, он разглядел бледное испачканное личико девочки. Широко распахнутые ее глаза со страхом смотрели на него, не мигая, как будто свет на них не действовал. К груди девочка прижимала самодельную, сделанную из тряпок куклу.

— Верочка! — обрадованно воскликнул Илья. — Живая?!

Увидев, как девочка вздрогнула от его слов, впервые за долгое время услышав свое имя, Журавлев одним движением сорвал с петель калитку, сам впоследствии удивляясь чудовищной силе, которой в ту минуту он обладал, резко отшвырнул ее к стене. Он подхватил девочку вместе с тряпичной куклой, прижал ее к себе и широкими шагами, волнуясь, что ноги откажут, спешно направился к выходу.

— Ребята, — хрипло проговорил он, появившись в сенях с ребенком на руках, — девочка нашлась.

Пуляня к тому моменту очнулся. При виде милиционера, несмотря на свое грузное телосложение, он проворно поднялся и со словами «Моя девочка!» кинулся на Журавлева, по-бычьи пригнув голову. С его губ падала пена, слюнявые теплые брызги разлетались далеко вокруг. Он несся, сметая все на своем пути: отлетел в сторону легковесный Васек Федоров, к стенке отбросило неповоротливого Капитоныча; Загороднов, который пытался ухватить его за предплечье, крутанулся на каблуках, как юла, напрасно всплеснув руками. И лишь Орлов, стоявший в нескольких шагах, успел ловко подставить ему подножку. Пуляня рухнул на колени.

— Это моя дочь! Не тронь! — продолжал орать он, пытаясь встать. — Застрелю! Убью за нее! Оставьте, она у меня одна!

Федоров упал на него сверху, прижимая к грязному полу, следом за ним навалился Заболотнов. Пуляня хрипел, рычал, как загнанный зверь, снова раскидал оперативников, неловко поднялся, глядя сумасшедшими глазами на Журавлева, прижимавшего к себе девочку.

— Убью-у-у… — угрожал он перекошенным ртом с белыми заедами в уголках. — Верни-и-и…

Орлов резко развернул его за плечо и с силой ударил Пуляню левой рукой под дых. Тот на секунду замер, выпучив от боли глаза, принялся хватать разинутым ртом воздух, потом захрипел и упал ничком, зарывшись головой в прелую солому.

— Заболотнов, подгони автобус к калитке, — распорядился Орлов. — Нечего добрых людей пугать.

Журавлев переступил тушу Пуляни, вышел в зеленеющий палисадник. Солнечный свет плеснул в глаза девочки, привыкшей к темноте, она зажмурилась. Вокруг ее ввалившихся глаз синели круги, щеки были испачканы яичным желтком, губы, покрытые сухой коркой от недостатка воды, сморщились и выглядели, как у древней старушки. Не открывая глаз, девочка уткнулась лицом в грудь своего спасителя.

— Ну, слава богу, хоть девчонка нашлась, — с чувством сказал Орлов, отводя растроганные глаза в сторону.

Прибежал Заболотнов. Втроем волоком дотащили Пуляню до автобуса, кое-как погрузили в салон.

Из-за буйного характера задержанного Пуляню поместили в КПЗ, располагавшуюся в подвале управления. Но и там гражданин Морозов Леонид Борисович, коим он являлся на самом деле по поселенному списку, не мог смириться со своей незавидной участью заключенного. Новое его состояние, которое из вольного человека вдруг в одно мгновение превратило его в человека подневольного, запертого в одиночной камере, подействовало на него как красная тряпка на быка. К тому же мало того что его теперь окружали тесные каменные стены, так у него еще и отобрали его девочку, его кровиночку. Веру он называл то своей дочерью, то своей сестрой, умершей в пятилетнем возрасте, когда ему самому было всего лишь три годика. Очевидно, в больной его памяти этот случай и запечатлелся на всю его оставшуюся жизнь.

Глубоко несчастный Пуляня в ярости бил ногами и кулаками в металлическую дверь, требовал вернуть его «кровиночку»; и только когда основательно обессилел, упал на пол и провалялся на холодном цементном полу в забытьи до утра. Всю ночь Пуляня громко вскрикивал во сне, горько плакал и скрежетал зубами.

Время от времени дежурный по КПЗ подходил к двери, приоткрывал глазок и долго с невольным состраданием смотрел на беспокойного заключенного. В желтом блеклом свете слабой лампочки, забранной решеткой, слабоумный Пуляня выглядел несчастным большим ребенком, свернувшимся калачиком на полу.

— Орлов, у меня от этого сумасшедшего голова болит. Многих я здесь повидал, но та-а-акого… Не приведи господи никому, — пожаловался он майору, когда Клим в сопровождении Журавлева и Капитоныча утром явились на допрос.

После вчерашнего противостояния со своенравным Пуляней, помня о том, сколько пришлось им претерпеть при его задержании, очередной допрос оперативники решили проводить в камере, где буйному мужику разгуляться будет негде. Капитоныча же Орлов прихватил с собой как человека в довольно почтенном возрасте, умудренного жизненным опытом, надеясь, что ему удастся разговорить гражданина Морозова Леонида Борисовича без лишних, никому не нужных эксцессов.

— А это чтоб жизнь тебе медом не казалась, — с ухмылкой ответил дежурному Орлов, намекнув на стоявшую у него на столе алюминиевую кружку с не просто голым кипятком, а с заваренным настоящим грузинским чаем. И на два даже на вид аппетитных сдобных сухаря, лежавших рядом. — Давай, открывай свою тюрьму народов.

— Тоже скажешь, — нахмурился дежурный, заметно обидевшись: то ли ему не понравилось замечание насчет его чаепития, которое он, между прочим, имеет полное право делать, заступив на целые сутки, то ли за то, что Клим обозвал КПЗ нелестным словом, которое имело отношение только к царским тюрьмам.

В замке громко проскрежетал ключ. Его угрожающий звук отозвался в затуманенном мозгу Пуляни близкой опасностью; узник, охваченный паникой, вскочил. Увидев вошедших оперативников, которые вчера его и упекли в этот каменный мешок, желтоватые белки у него стали заметно наливаться кровью.

Орлов предупредительно положил ладонь на потертую кобуру. От столь откровенного жеста Пуляня непроизвольно отступил назад, прижался спиной к стене, в его глазах плеснулся страх. Пальцы у него нервно сжимались и разжимались.

— Садись. — Орлов кивнул на шконку. — Разговор будет.

Не сводя взгляда с его руки, Пуляня на удивление послушно присел на край шконки, кадык у него дрогнул, переместившись вверх-вниз под дряблой кожей. Опущенные вниз руки безвольно повисли, словно плети.

— Откуда в твоем доме появилась девочка? — спросил Орлов, не двигаясь с места, чтобы еще больше не пугать слабого умом мужчину.

От перенесенного ужаса Верочка не могла разговаривать. Ждать же, когда к ней вернется речь, времени не было. Ее отцу, гражданину Шемардину Иннокентию Степановичу, сообщили о том, что его дочь нашлась, но пока Веру временно поместили в областной дом ребенка.

— Моя девочка, — глухо ответил Пуляня с дрожащим подбородком.

— Твоя, твоя! — успокоил его Капитоныч и добродушно улыбнулся. — Конечно, твоя. А как ты с ней… встретился?

Мужчина пошевелился, в его глазах появилась капелька здорового разумного проблеска.

— Я шел, а она стояла… Одна… посреди луга…

— Какого луга? — спросил Капитоныч, бросив многозначительный взгляд на Орлова. — Это где?..

Глядя перед собой невидящим туманным взглядом, словно в эту минуту он присутствовал в другом месте, Пуляня неуверенно ответил, растягивая слова, как это обычно делают заики:

— О-на… сто-я-ла… А там кре-есты… И че-ло-ве-к… че-о-орный…

— Это было на кладбище?

— Н-а лу-гу…

Капитоныч снова взглянул на Орлова, недоуменно пожал плечами.

— Это было около кладбища? — задал очередной вопрос Журавлев, сделав упор на слове «около», начиная догадываться, как попала девочка к Пуляне.

Пуляня быстро-быстро закивал, его губы растянулись в благодушной улыбке.

— Моя де-воч-ка-а, — протянул он, оглядывая живыми глазами стоявших перед ним оперативников. Внезапно его зрачки расширились, в них появился явственный огонек безумия, он вскочил, всплеснув руками, брызгая слюной, закричал, безобразно разевая рот: — Верните мне сестру-у-у!..

— Уходим, — буркнул, поморщившись, Орлов, торопливо отступая к выходу. — Начинается.

Вывалившись задом в коридор, оперативники закрыли за собой дверь, перевели дух.

— Так мы далеко не уйдем, — сказал Клим. — Может, он скрывает, может, действительно ничего не помнит. Может, помнит только то, что с девчонкой произошло…

— Думаю, его надо отправить в психиатрическую клинику к Писарницкой. — По лицу Журавлева тенями пробегали муки тяжелых раздумий. — Пускай ему выделят отдельную палату. Может, когда таблетками да уколами напичкают, в голове у него что-то прояснится…

— По поводу обмана я вот что думаю, — сказал Капитоныч, прислушиваясь к тому, что происходит в камере. — Из-за своего сдвига, — он значительно постучал согнутым пальцем себя по лбу, — вряд ли он способен что-то придумать, сочинить. Нет у него таких способностей… То, что перед его глазами стоит, то он и говорит… Только в его голове, в испорченных мозгах, могут ведь быть события и двух- и трехлетней давности. Вот еще в чем закавыка…

Они шли по гулким коридорам подвала, а в спину им из камеры сумасшедшего задержанного, подозреваемого в изнасиловании и убийстве женщины, непрерывно неслось на одной повышенной ноте: «У-у-у!..»

— Покормите его, — приказал дежурному Орлов, кивнув через плечо. — Может, тогда хоть замолчит.

Оперативники поднялись по ступенькам наверх. В коридоре первого этажа стояла на удивление благостная тишина, даже несмотря на то, что всюду сновали сотрудники управления и слышался непрекращающийся, слившийся в один невнятный гул человеческий говор.

Психиатрическая клиническая больница огорожена высоким кирпичным забором с натянутой поверху стальной проволокой. Здесь и до революции размещалась губернская земская лечебница душевнобольных. Шесть одноэтажных, крашенных в спокойный шафрановый цвет корпусов, четыре из которых предназначались для мужчин и два для женщин, утопали среди буйной зелени обширного парка. Присыпанные желтым речным песком дорожки замысловато виляли среди кустов жасмина, сирени, можжевельника, жимолости, лещины и барбариса. Всюду располагались цветочные клумбы, похожие на яркие узбекские ковры. В тени невысоких раскидистых крон тополей, лип, вязов, рябин и даже яблонь стояли скамейки для страдающих душевным расстройством пациентов.

Трое суток минуло с того дня, как Пуляню поместили в психиатрическую клинику.

Журавлев торопливо шел по дорожке, с интересом поглядывая по сторонам. На скамейках сидели женщины в светлых платочках, в серых линялых однотипных халатах, мужчины в полосатых пижамах, другие пациенты прогуливались по дорожкам. Особого внимания к больным он старался не проявлять, чтобы не вызвать к себе ненужную ответную реакцию, которая может быть и вызывающе агрессивной, и лояльной, от которой не так-то просто избавиться.

Пару минут назад, когда он только вошел на территорию больницы, за ним увязался какой-то лысый парень в облезлой просторной пижаме и растоптанных тапках. Он шел следом от самих ворот, бессмысленно улыбался и все время грозил ему пальцем. Чувствовать этот взгляд за спиной было не очень-то и приятно — никогда не знаешь, что у этого деятеля на уме, — и когда они оказались в безлюдном месте, Илья обернулся и на ходу показал ему кулак. Парень от неожиданности застыл на месте, потом громко икнул и юркнул в кусты жимолости.

У массивных дубовых дверей одного из корпусов Журавлев остановился. Заметив черную кнопку под жестяным козырьком, ткнул в нее пальцем. По ту сторону раздался пронзительный дребезжащий звонок. Затем послышались шаги грузного человека. Кто-то подошел к двери, остановился, рассматривая его в круглый, выпуклый, как у рыбы, стеклянный глазок. Потом громыхнул металлический засов, и дверь распахнулась.

— Чего надо? — грубо поинтересовалась у Журавлева низкорослая полная женщина, должно быть санитарка, недовольно буравя его колючими глазами. Лицо у нее было круглое и плоское, как блин, с курносым носиком, невидным за щеками.

— Уголовный розыск. К Писарницкой.

— Входите. — Женщина посторонилась. От нее пахло лекарствами и табаком. — За всем нужен глаз да глаз, — пояснила она, оправдывая вызывающую свою грубость.

— Понимаю.

Они прошли по длинному коридору, по обе стороны от которого располагались палаты. На закрытых на ключ дверях от руки были написаны черной краской номера. У кабинета главного врача остановились. Деликатно постучав костяшкой пальца, санитарка осторожно приоткрыла дверь, негромко сказала внутрь:

— Агния Моисеевна, к вам пришли из милиции…

— Я сейчас занята, — довольно резко ответил ей хриплый женский голос. — Проводите товарища из органов в нужную ему палату.

Санитарка аккуратно прикрыла дверь и едва ли не на цыпочках отошла от нее, жестом пригласила Журавлева следовать за ней. Над столом дежурного, где лежал журнал и стояла настольная лампа под зеленым абажуром, а также находилась тревожная кнопка звонка, на стене висел прикрученный к кирпичной кладке крепкими болтами узкий железный ящик, выкрашенный белой краской.

— Вам, наверное, к больному гражданину Морозову? — предположила, не оборачиваясь, догадливая санитарка, тем временем отмыкая и доставая из ящика необходимый ключ. — Пойдемте.

На месте она вначале отомкнула ничем не приметную наружную дверь из дерева, за которой находилась вторая, сваренная из металлических уголков и толстых прутьев арматуры. Журавлев вошел в палату.

— Вы уж извините, но я за вами закрою. Так положено по инструкции.

За спиной Ильи лязгнула дверь, натужно проскрипел проворачиваемый ключ, послышались удаляющиеся шаги. Он оглянулся: от коридора его отделяла решетка.

Пуляня, сгорбившись, сидел на кровати, потирал кончиками пальцев виски, монотонно раскачивался взад-вперед, словно маятник. Он даже не взглянул на вошедшего.

— Морозов, — негромко окликнул пациента Журавлев. — Ты меня слышишь?

Пуляня оторвал глаза от пола, равнодушно посмотрел на милиционера, продолжая все так же раскачиваться. Коротко стриженный, вымытый с хозяйственным мылом, наверное впервые со дня похорон матери, облаченный хоть и в линялую от постоянной стирки, но чистую пижаму, он разительно отличался от того человека, которого Журавлев видел несколько суток назад. Илье даже показалось, что он помолодел лет на десять, ну, может, и не на десять, но на пять лет без всякого сомнения.

— Морозов, скажи мне, где ты взял обрез?

То ли в голове у Пуляни после исцеляющих уколов и таблеток все-таки что-то произошло, сдвинулось с мертвой точки, то ли он не ожидал услышать подобного вопроса, но он вдруг перестал раскачиваться и глухо пробормотал:

— Кутырь подарил… Сказал, будешь отстреливаться от легавых… Ты же теперь в нашей банде…

У Журавлева от изумления взметнулись брови. Не делая резких движений, он прошел к кровати, присел на край.

— Кутырь — это кто?.. Твой знакомый?

— Знакомый… Мой знакомый… Да… — Пуляня быстро-быстро закивал, потом осторожно ощупал ладонями свою стриженую голову и с видимым удовольствием похвалился: — Остригли… машинкой… Больно было… щипала. Но я не плакал…

— Ты молодец, — в свою очередь похвалил Морозова Журавлев и вдруг, не ожидая от себя подобного проявления чувств, положил свою руку ему на колено. Он ощутил, как от прикосновения его ладони Пуляня вздрогнул, напрягся, но руку не скинул. Илья одобрительно похлопал его по колену, чтобы еще больше расположить к себе: — Молодец, молодец… А как Кутыря звать?

— Вите-о-ак, — широко растянул слюнявые губы в благодушной улыбке Пуляня. — Он мне еще нож давал, да я отказался. Стра-а-ашно… О-о-острый…

«Просчитался ты, Витек Кутырь, — чувствуя, как поднимается настроение, подумал Журавлев. — Небось думал подшутить над ним, мол, дурак, идиот, не в своем уме… А оно вон как вышло. Значит, точно он с корешами медичку Ирину хотел той ночью ограбить. Может статься, что и железнодорожника он порезал… Или кто-то из его дружков. Ишь ты, сахарку им захотелось. Просчитались вы, ребятки. А как же быть с девочкой? С той убитой женщиной? Спросить? Или погодить до тех пор, пока он более-менее поправится?»

— Морозов, а ты женщину в тот день не видел на кладбище… или около кладбища? Когда девочку встретил? — все же решился он и затаил дыхание, с тревогой и надеждой всматриваясь в его безмятежное лицо, которое вдруг стало бледнеть прямо на глазах.

Вначале у Пуляни лоб покрылся испариной, потом из-под корней его жестких волос медленно-медленно выползла белая полоса, охватила лоб, спустилась на переносицу, на щеки, скулы и внезапно резко скатилась вниз до самого подбородка. Теперь лицо Пуляни выглядело как неживая маска, сделанная из гипса. Сам он напрягся, как-то внутренне ощетинился, лежавшие на коленях руки сжались в кулаки, а ноги, обутые в тапки, принялись трястись мелкой дрожью.

«И на черта я эту тему сейчас затронул, — попенял себе Журавлев. — Толку никакого, только опять впадет в безрассудное буйство».

— Сестренку свою видел, — неожиданно плямкнул толстыми губами Пуляня. — Черного человека видел… Кладбище… кресты… Страшно… — Он содрогнулся всем туловищем. Помолчал и неожиданно заявил: — Жить тут хочу… Кормят много… — Он задрал пижаму и сыто потер свой бледный незагорелый живот, отмеченный упругой, размером с грецкий орех грыжей. — Здеся хорошо…

Все были в сборе, когда Журавлев вернулся в отдел: обсуждали находку, обнаруженную Федоровым в доме Пуляни. Это были женские резиновые ботики на гладкой плоской подошве. Они стояли сейчас посреди комнаты на табурете, на подстеленной под них старой газете «Известия», словно выставленные в магазине на всеобщее обозрение.

Коричневые ботики некогда считались модными. Нынче же это была старая, сильно растоптанная обувь с оторванными застежками, с ржавыми металлическими кнопками. Внутренняя подкладка с начесом была основательно вытерта, лоснилась от грязи. Судя по тому, что застежки отсутствовали, а на резине имелись глубокие царапины и даже на левом ботике возле задника присутствовало сквозное отверстие от неизвестного острого предмета, хозяйка с ними рассталась по понятной причине.

Где-то, видно, и подобрал их Пуляня, ходивший с ранней весны и до первых заморозков абсолютно босым. А может, сжалилась над ним какая-то добрая душа и подарила: убогие, тронутые умом люди всегда падки на все блестящее, как глупые сороки.

В связи с вновь открывшимися обстоятельствами Орлов поручил Федорову и Заболотнову перепроверить данные на месте преступления. Пока Журавлев находился на задании в «дурке», оперативникам удалось разыскать возле могилы, где произошло жестокое преступление, ранее не замеченные ими следы от ботиков. И без того гладкая подошва, к тому же сильно стертая, практически не оставляла на земле следов, тем более на траве, поэтому в тот раз их и не заметили, а точнее, не обратили должного внимания. Конечно, это упущение оперативников, и очень серьезное, и за этим обязательно последуют оргвыводы, вплоть до… Но до чего конкретно, Орлов не стал заострять свое внимание, чтобы еще больше не огорчать оперативников, которые и без того находились в подавленном состоянии, а просто перевел разговор на другую тему; сказал о том, что Пуляня на самом деле на месте преступления присутствовал. Это доказанный факт.

— Но самое главное, — далее сказал Орлов, отделяя каждое слово, и многозначительно поднял указательный палец вверх, подавшись вперед, опираясь левой кистью на стол, оглядывая присутствующих сотрудников выжидательным взглядом. — Когда я разговаривал с Агнией Моисеевной Писарницкой, с этой удивительной женщиной, тонким психологом, она сказала мне очень важную вещь. Пуляня мог убить гражданку Филатову. Но для него это не прошло… скажем так, бесследно. Для него это тоже стало своего рода потрясением. Его больной мозг просто блокирует память, когда речь заходит об убийстве. Это дает ему… э-э, окончательно не сойти с ума. Поэтому нам необходимо искать улики, вещественные доказательства того, что гражданин Морозов Леонид Борисович и есть настоящий убийца…

Наступила гнетущая тишина. За дверью слышались шаги, невнятные голоса, а за распахнутым настежь окном в кроне тополей, в шевелящейся на ветру зеленой кудрявой листве оживленно чирикали воробьи. Солнечные лучи, с трудом проникая сквозь густое скопление веток, вспыхивали яркими искристыми огоньками. На подоконнике же лежала прохладная серая тень.

Орлов сунул в рот папиросу, потянулся за спичками. Но вдруг передумал, погонял папиросу из угла в угол, потом вынул ее изо рта и аккуратно положил на край пепельницы. Сложив перед собой зачерствелые пальцы домиком, он с минуту задумчиво смотрел на них, потом откинулся на спинку стула и, бросив руки на колени, устало сказал:

— Ну, давай, Журавлев, рассказывай, чем тебя там порадовал Пуляня?

Что мог на его слова ответить оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант Илья Журавлев? По большому счету — ни-че-го. Поэтому он просто передал сухие факты разговора с гражданином Морозовым, напрочь отбросив свои эмоции, которые в сложившейся ситуации были бы неуместны.

Клим слушал, не перебивая, кивал в знак согласия, словно обо всем этом он давно уже знал. А вот когда Илья упомянул Кутыря, как непосредственного участника ночного грабежа медсестры, и выдвинул версию о том, что он также замешал в налете на вагон с сахаром и, скорее всего, он-то и порезал пытавшегося задержать его железнодорожника, Орлов оживился. Он подвинул к себе чистый лист, взял карандаш и принялся что-то быстро черкать на бумаге.

— Та-ак… Та-ак… — приговаривал он, удовлетворительно хмыкая и покачивая головой. — Все? — спросил Клим, когда Журавлев замолчал.

— Все, — тряхнул чубом Илья. — Думаю, надо этого самого Кутыря задержать.

— Тут без вопросов, — утвердительно ответил Орлов. — Сейчас и отправимся на задержание.

Но сбыться его словам было не суждено, зазвонил внутренний телефон. Клим взял трубку, бессознательно вертя в пальцах правой руки карандаш.

— Орлов слушает?

При первых же словах дежурного по управлению Клим резко поднялся, с силой швырнул карандаш на стол. Грифель с хрустом сломался и рассыпался по бумаге. Выслушав короткий доклад, Орлов раздраженно бросил эбонитовую трубку на аппарат. Исподлобья оглядев застывших в немом вопросе оперативников, громко сказал:

— Около Вознесенского кладбища в канале Цны рыбак случайно обнаружил женский труп.

Легкое облако закрыло солнце, престали искриться яркие вспышки в кроне. От упавших в окно серых теней в помещении стало неуютно, повеяло знобким холодком.

Дороги дальше не было, и автобус остановился, не доезжая до реки метров двести. Остальной путь оперативники проделали пешком, с трудом пробираясь через высокие свежие травы. В густом их переплетении стрекотали невидимые глазу кузнечики, на зонтичных цветах сидели бабочки-капустницы, жужжали возле вековых лип пчелы, вились в горячем воздухе многочисленные тучи въедливых мошек. Полдневное солнце нещадно припекало; как будто нарочно, не было даже слабого дуновения ветерка, отчего редкие белые облака стояли в небе, не шелохнувшись, листья на прибрежных кустах и деревьях вяло обвисали. Зной и духота царили в окрестностях старинного Вознесенского кладбища.

Даже у воды облегчения не чувствовалось; лишь явственнее запахло тиной, речной ряской, да еще громче стали слышны многоголосые лягушачьи голоса, словно пучеглазые обитатели здешних стоячих вод были несказанно рады появлению в столь глухом месте людей.

Спустились под уклон к самой воде, где между зарослями камыша и осоки виднелось узкое пространство. Трепеща слюдяными крыльями, летали пучеглазые стрекозы. Приткнувшись носом к берегу, стояла лодка. В ней сидел рыбак — старик в распахнутой на волосатой груди облезлой голубой рубахе. Из-под соломенной шляпы по его вискам тек обильный пот. Над головой его висело дымное сизое облако, пальцы, державшие газетную самокрутку, заметно подпрыгивали.

— Сидоров, — окликнул его встречавший оперативников младший сержант, успевший уже здесь побывать, — расскажите товарищам из уголовного розыска, как вы обнаружили труп утопленницы. Все по порядку… Как плыли, как стали удить в этом месте рыбу… В общем, все как было.

Молодой участковый, очевидно, впервые столкнулся с убийством на вверенной ему территории, и его голос, преисполненный важности момента, все же заметно дрожал, когда он говорил. Собственно, его понять было можно, когда оперативники увидели труп.

Старик неспешно плюнул в заскорузлую темную ладонь, бережно загасил тлеющие угольки самосада в слюне и по-хозяйски спрятал недокуренную самокрутку в круглую банку из-под леденцов, где предусмотрительно хранил табак. Расправив корявыми пальцами черную как смоль свалявшуюся бороду, поднялся с лавки и шагнул через борт.

С его обвислых брюк стекала вода, синяя ряска прилипла к влажному подолу рубахи, выскочившей из-за брючного пояса, ремень на котором заменяла бельевая веревка. Потоптавшись на месте, он с хрипом вздохнул, откашлялся и махнул шершавой пятерней, приглашая за собой.

— Значица так, — начал он на ходу с неторопливой обстоятельностью рассказывать. — Поехали мы с утреца с внуком Костькой удить рыбу… Давно он меня уговаривал, поедем да поедем, дед. Ну, мы и поехали. На той стороне, где Беклямищевские Выселки, не ловилось, я и вздумал сюда завернуть. Стыдно стало перед Костькой, что его дед хреновый рыболов. Слесарь-то я хороший, а вот с рыбой как-то не очень у меня получается. Значица, подплыли мы с Костькой к берегу… тут вот неподалеку. Там ива растет, а под ней глубина… метров пять точно будет. А когда мимо камышей проплывали, мне внук и говорит, мол, деда, давай камышей нарвем… Ну, давай так давай… Я и стал к берегу грести… И тут вот у самых камышей и вижу что-то в воде белеется, прямо серебрится… Вначале даже подумал, что кто-то алюминиевый бидон в воду выбросил… Не дело, думаю, это… такая вещь может в хозяйстве всегда пригодиться… А уж заклепать для меня не проблема, слесарь я… Подплываем мы с внуком поближе, а это, оказывается, лицо в глубине на солнце отражается. И у человека длинные волосы, как водоросли, качаются в воде. Мать честная, утопленница. Я скорее к берегу грести, чтобы Костька не увидел… испугается еще, заикаться начнет… Говорю ему, мол, беги к нашему участковому Петрусе, скажи ему, что дед утопленницу обнаружил в реке… Пристал я неподалеку к берегу… Ну, вы сами видели… Он и побежал. А я тем моментом кинулся к утопленнице, ну и вытащил ее на берег… Вон она. — Старик остановился, вытягивая руку, указал перед собой корявым, с потрескавшейся кожей пальцем, где в траве лежало что-то цветастое. — Вы уж сами там смотрите, а я пока покурю…

Бросая косые взгляды на направившихся в ту сторону оперативников, он вынул из кармана мокрых брюк банку, достал оттуда недокуренную самокрутку, спички, закурил, звучно шлепая губами. Вскоре над его головой зависло легкое, невесомое сизое облачко. Оно с каждой минутой становилось все прозрачнее, пока совсем не растаяло в горячем воздухе. Старик докурил самокрутку, но подходить не спешил, очевидно, ему хватило и одного раза, чтобы наглядеться на страшный образ утопленницы.

Распухший до безобразия, синий труп женщины с вытянутыми вдоль туловища руками лежал на влажной траве, толстые и блестящие ноги сливового цвета ниже голеней оставались в воде. То ли у старика не хватило сил выволочь все тело утопленницы на берег, то ли у него сдали нервы. А вот лицо у женщины выглядело неожиданно белым, как простыня, словно отбеленное неким составом, который бабы применяют при стирке. Но оно было тоже опухшее, раздутое до размеров воздушного шара. Кажется, тронь пальцем, и оно тотчас лопнет.

— Дня три тело находилось в теплой воде, — с первого взгляда определил судмедэксперт Самойлов, привычно осматривая труп. — Глубина здесь небольшая… Прибить ее к берегу не могло, потому что течения здесь практически нет, стоячая вода. Убийца, по всему видно, после того, как ее изнасиловал и лишил жизни, закинул на свое плечо и с берега сбросил в воду. Не стал мочить ноги, чтобы выйти на глубину. Убил, скорее всего, где-то неподалеку.

Испачканное в иле и речном песке, с прилипшими к нему длинными зелеными водорослями цветастое мокрое платье у женщины было распахнуто, пуговицы выдраны вместе с клочками ткани. Резинка у рейтуз также была оборвана, они сползли ниже колен.

Осматривая вздувшийся как у беременной живот, Самойлов заметил сбоку повыше пупка крошечное пятнышко с запекшейся кровью.

— Преступник ударил свою жертву точно в печень, — сказал он грустно. — Удар расчетливый, это не могло быть случайностью. Знал, куда бил.

— А что за орудие убийства? — спросил Журавлев.

— Предположительно шило… А это что? Ну-ка, ну-ка… — заинтересованно пробормотал судмедэксперт. — Посмотрим, посмотрим…

Он стал на одно колено и, потянувшись, вывернул с левой стороны платья карманчик, достал оттуда мокрую бумажку, бережно развернул. Это была сложенная вчетверо квитанция, и хотя сделанная химическим карандашом надпись расплылась в воде, он тем не менее как-то умудрился разобрать сквозь толстые линзы своих очков фамилию.

— Ба-стры-ки-на… Со-со… Бастрыкина Софья! — воскликнул Самойлов. — Три дня назад она сдала в мастерскую при центральном рынке свою обувь.

При этих словах оперативники, не сговариваясь, разом повернули головы, внимательно посмотрели на босоножки на опухших ногах женщины, кожаные ремни которых глубоко врезались в толстую, отливающую бархатистой синевой кожу ступни. В воде ноги преломлялись и выглядели еще толще, чем были на самом деле.

— Здесь и номер типографский имеется, — сказал Самойлов, разглядывая квитанцию на свет. — Так что с адресом, можно сказать, повезло… Думаю, при ней и сумка была… Непонятно только, куда она делась. В воде бы надо еще посмотреть.

— Посмотрим, — соглашаясь, кивнул Орлов. Взял у судмедэксперта квитанцию, ребром ладони аккуратно расправил ее на планшете и осторожно положил между прозрачными стенками из целлулоида; огляделся по сторонам. — Федоров, Журавлев, обойдите тут все кругом, — он повел рукой, — разыщите точное место преступления.

— Клим, ты же не стеклянный, — услышал он за спиной недовольный голос Капитоныча. Фотограф подыскивал подходящий ракурс для очередной сьемки; только что с великим трудом установил треногу, чтобы не мешали светотени, как майор своей широкой спиной загородил ему весь обзор. — Переместись или влево, или вправо…

Не успел Клим отстраниться, как его уже звал взволнованный Самойлов, и ему опять пришлось вернуться на прежнее место.

— Да что же это такое! — вскричал вконец расстроенный Капитоныч, с откровенной досадой хлопая себя руками по бокам, как курица-несушка. Настоящий профессионал своего дела, он на дух не переносил, когда ему мешали исполнять его непосредственные обязанности, к которым он относился с величайшим почтением. Его побаивался даже сам начальник отдела.

Орлов виновато приложил ладонь к груди, присел рядом с судмедэкспертом на корточки.

— Слушаю вас, Емельян Тимофеевич!

— Орлов, смотри, какая штука получается… — Самойлов показал ему бурого цвета ватку на пинцете, которую только что вынул из ноздри утопленницы. Потом указал этой же ваткой на ее переносицу с едва заметной царапиной поперек носа. — Вода вымыла… и, так полагаю, некие рыбки, скорее всего гольцы, которые любят селиться в таких водах, объели, или как там… обсосали на лице засохшую кровь. Могу предположить, что свою жертву преступник подстерег или на самом кладбище, или на дороге возле кладбища. Сюда-то ей зачем забредать, по виду женщина вроде бы приличная… А на кладбище она могла находиться… Сам знаешь, сколько там похоронено солдат, умерших в госпиталях нашего города. Так что она вполне могла прийти на кладбище… Или, как я уже сказал, проходила мимо.

— Вы это к чему? — спросил Орлов, искоса взглянув в насупленное лицо судмедэксперта. Сбоку ему были видны металлическая дужка очков, половина ввалившейся щеки с выпирающей скуловой костью, обтянутой сухой морщинистой кожей. — Что-то я вас, Емельян Тимофеевич, не совсем понимаю.

Самойлов поморщил вислый крючковатый нос, должно быть поправляя свои сползшие на кончик носа очки, рассудительно ответил:

— Преступник, перед тем как овладеть женщиной, вначале ударил ее чем-то круглым, большим по размеру. Удар был очень сильный… но аккуратный. Думаю, что ударил он ее головой чуть повыше переносицы. А когда женщина потеряла сознание, он подхватил, как я уже говорил, ее на плечо и направился в сторону реки, где людей не могло быть по определению. По дороге где-то в кустах или в высокой траве изнасиловал, а когда она очнулась и стала сопротивляться, ударил острым предметом. Как я уже говорил, предположительно шилом. Такое мое мнение… После вскрытия сообщу все более детально. Как говорится, вскрытие покажет.

Орлов поднялся, снял фуражку, вытер изнутри влажный ободок платком. Услышав голос Федорова: «Клим, иди сюда!» — живо обернулся. Васек стоял посреди высоких зарослей борщевика, раздвинув стебли, внимательно глядел себе под ноги.

— Кли-им! — вновь окликнул он через плечо. — Тут кровищи…

Орлов моментально нахлобучил фуражку на голову и скорым шагом направился в его сторону.

— Кажется, нашел… Тут он бабу убивал… Кровищи видишь сколько…

Клим отодвинул рукой упругие стебли борщевика, и его глазам открылась ужасная картина. Зеленые ребристые стволы растения были переломлены возле самого корня, а низкорослый мятлик, пырей, другие луговые травы в середине были основательно примяты на пятачке радиусом метра полтора. Все это разнотравье было густо обагрено кровью. Впечатление было такое, что кровь из человека била фонтаном.

Прибежал Журавлев.

— Что у вас?! — И оторопело замер. Глаза у него самого налились кровью, веки дрожали, он прерывисто дышал, то и дело сглатывая набегавшую слюну. — Сволочь, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— Ты вот что, Журавлев, — обернулся к нему Орлов, — сейчас же чеши к кладбищу. С западной части там есть несколько жилых домов. Сколько, точно не помню, но раньше, по-моему, штук пять оставалось. Поспрашивай там проживающих людей, может, кто из них видел эту женщину? Может, мимо проходила или еще что… Обрисуй им поточнее словесный портрет… Ну, ты сам знаешь, что делать. Одна нога здесь, другая там!

Расстояние было не бог весть какое, Журавлев добрался до места скорым шагом за какие-то четверть часа и еще минут пять потратил на то, чтобы обойти угол кладбища, раскинувшегося на обширной площади.

Придерживая рукой планшет, чтобы не болтался и не мешал при быстрой ходьбе, он подошел к крошечной безымянной улочке, приютившейся рядом с могилами. Изначально здесь, по всему видно, проживал смотритель кладбища со своей семьей, скобяных дел мастер, гробокопатели и другие работники, необходимые для того, чтобы кладбище бесперебойно функционировало. Теперь же в барачных домах проживали несколько семей слесарей и водителей из расположенных по ту сторону кладбища гаражей треста «Союззаготтранс».

Шлепая сапогами по усыпанной серой пылью, будто прахом, узкой проселочной дороге, Журавлев подошел к крайнему дому с зиявшими темными провалами пустых окон. Крытая ржавой жестью крыша покосилась, печная труба обвалилась, обломки кирпичей были разбросаны по всей крыше. Скользнув горестными глазами по его фасаду, Илья прошел дальше по улочке, отмахиваясь от желто-черного шмеля, неизвестно откуда появившегося. Должно быть, в старом заброшенном доме у них было гнездо. Тишина. Было слышно, как на кладбище в ветвях корявых ветел возились грачи, иногда куда-то улетали, хлопая крыльями.

Неожиданно из палисадника одного из домов выбежал белобрысый загорелый мальчишка в линялых темных трусах. Высоко вскидывая острые, исцарапанные до крови коленки, он сломанной палкой ловко катил перед собой металлический обод от велосипедного колеса. За ним бежала девочка в коротеньком облезлом светлом платьице и жалобно канючила:

— Димка, дай покатать! Ну, дай же покатать, Димка-а! Моя очередь!

В одной руке девчонка небрежно держала за ногу лысую куклу-пупса, другой бережно прижимала к груди крошечный кусочек ржаного хлеба, влажная поверхность которого была обсыпана желтым сахарным песком.

— Отстань, Зойка! Кому говорю, отстань! — не оборачиваясь, звонко и сердито кричал мальчишка. — Не девчачье это дело, машину водить!

Сверкая грязными задубелыми пятками, Димка скрылся в конце улочки, круто завернув куда-то во дворы. Девочка села прямо на дороге в пыль и заплакала.

Журавлев присел перед девочкой на корточки:

— Здравствуй, Зоя.

Девчонка всхлипнула и перестала плакать, с любопытством уставилась на Илью большими глазищами с застрявшей в ресничке искристой жемчужиной одинокой слезинки. Грязные полосы от слез тянулись по ее пухлым щекам.

— Здравствуйте, дяденька милиционер, — ответила она и шмыгнула носом. — А мы вас не звали. Вы не подумайте — Димка, он хороший…

Журавлев совсем не ожидал, что девчонка будет защищать своего обидчика.

— Что же он тогда не давал тебе покатать колесо, раз хороший? — улыбнулся он, в душе довольный ее поступком.

— Мальчишки, они все такие, — рассудительно ответила Зоя. — За ними глаз нужен да глаз…

«Где-то я уже это слышал», — с удивлением подумал Илья, а вслух спросил:

— Дома есть кто из взрослых?

— Бабушка и соседка. Белье штопают.

— Ты меня можешь к ним отвести?

— Ну конечно же… — Зоя неловко поднялась, продолжая бережно прижимать к груди хлеб с сахаром.

— Давай помогу.

Журавлев взял у нее пупса, другой рукой взял девочку за руку. Испачканная песком крохотная ладошка у нее была мягкой и горячей, словно он держал в своей широкой ладони кусочек недавно выпеченного блина. Подстраиваясь под ее мелкий шаг, Журавлев не торопясь шел рядом с девочкой, отгоняя невольно набегавшие мысли о том, что так он будет прогуливаться со своей дочерью, когда она у него появится.

Поглядывая снизу вверх на высокого милиционера, Зоя на ходу откусывала щербатым ртом небольшие кусочки сладкого хлеба и быстро-быстро, как мышь, жевала, то и дело вытирая предплечьем липкие губы. Дожевав в очередной раз вкусный хлебушек, она великодушно предложила:

— Дяденька милиционер, можете тоже разочек укусить… — И протянула к его лицу своеобразный деревенский бутерброд.

— Спасибо, моя-а хоро-о-ошая, — отказался до слез растроганный Журавлев. — Я уже обедал. На-а-е-елся-а от пуза… — Он погладил для наглядности свой живот.

Девочка с прищуром поглядела в его глаза, недоверчиво спросила:

— Не обманываешь?

Илья молча покачал головой, засмеялся.

Вскоре они вошли в палисадник. Две старухи, вытянув ноги, сидели на коричневой выгоревшей траве, подстелив вышедшую из обихода дерюжку; накладывали латки на изрядно изношенные одежды, негромко и ладно пели:

Ранним утром, когда над стоячей водой, теплой, как парное молоко, пластался туман, на берегу канала собралась группа людей в милицейской форме. На тихой воде поперек канала в ряд выстроились пятнадцать голубых лодок, взятых с лодочной станции. В них сидели загорелые парни в разноцветных плавках. Со стороны речная флотилия выглядела как спортивные соревнования по гребле. На самом же деле эти парни были комсомольцами из ОСОАВИАХИМа, которых пригласили на поиски пропавшей девочки.

Туман клубился, микроскопические водянистые капли садились дрожащей росой на зеленую листву, на поверхность милицейских фуражек, на деревянные борта лодок, на мускулистые тела парней, бодря свежей прохладой.

Преисполненные возложенной на них ответственной задачей, комсомольцы нетерпеливо поглядывали на берег, где стояли оперативники во главе со своим начальником. Орлов все медлил, как будто втайне надеялся на то, что пропавшая девочка вот-вот объявится на берегу и скорбная их работа не понадобится.

За лесом показался краешек солнца, вскоре сияющий ореол поднялся в полнеба, лучи коснулись туманных облаков на воде, и они стали нежного молочно-розового цвета. В прибрежных камышах пронзительно крикнула спросонок молодая выпь. Ее жалобный скрипучий голос, эхом прокатившийся по водной глади, и послужил как бы сигналом к действию. Орлов поднялся на пригорок, отрывисто взмахнул рукой.

И сразу же лодки пришли в движение, за борт полетели крепкие капроновые шнуры, унизанные острыми металлическими кошками. Они с глухим всплеском падали в воду, тяжело шли ко дну. Лодки плыли в ряд, стараясь сохранять определенную дистанцию. Время от времени то одна, то другая лодка останавливались, и из воды извлекали на свет зацепленный крюками какой-нибудь предмет, который за ненадобностью давно был выброшен в канал. Чего только тут не попадалось: старые лохматые ботинки, рваные голенища от сапог, громадные сучки, уже осклизлые, с присосавшимися к ним пиявками, негодная резина от автомобильных колес с порванными кордами, даже каким-то чудом попался старый ленивый налим, зацепившийся брюхом за крюк.

— Течения в этом месте практически нет, — вслух рассуждал Орлов, нервно покусывая губы, в волнении переступая с ноги на ногу, как будто он стоял не на влажной от росы траве, а на раскаленной сковороде босиком. — Если девочка все же здесь, мы ее обязательно найдем.

Последнюю фразу он произнес с видимым трудом, осекавшимся от напряжения хриплым голосом. Заметив, что очередная лодка остановилась и парни принялись бережно вытягивать из воды шнур со словами «ну-ка, дай», он выхватил у Журавлева бинокль. В окуляры было отлично видно, как из воды показалось что-то довольно длинное, овальной формы, похожее на куколку бабочки. Это нечто было завернуто в сопревший от воды и времени грязный полушубок, туго обмотанный вокруг хозяйственной веревкой. В какой-то момент, когда один из парней взял предмет, чтобы втащить в лодку, ветхая тряпка легко отделилась, и тот испуганно отпрянул. Орлов разглядел на месте отсутствующих, очевидно, съеденных раками губ оскаленные желтые зубы. Это было лицо взрослого человека, и Орлов непроизвольно с облегчением выдохнул. В душе он все же подспудно страшился найти труп девочки. Клим вытер ладонью мокрый от волнения лоб.

— Журавлев, помнишь, где-то полгода назад урка пропал? Ну, тот, который был смотрящим за этим районом? Все забываю его дурацкую кличку…

— Баляба, что ль?

— Ну да. Будто бы ночью тогда была перестрелка, а потом он исчез. Мы еще удивились, что о нем ни слуху ни духу… Кажется, нашелся он… Точнее, труп его. Тогда, по всему видно, его застрелили, а труп скинули в прорубь. Этого Балябу нам и искать не пришлось, парни его сами сейчас к нам доставят…

Надо отдать должное отважным комсомольцам: как им было ни отвратительно находиться рядом с разлагающимся трупом небезызвестного в определенных кругах положенца по кличке Баляба, которого они, впрочем, в лицо никогда не видели, парни развернули лодку и, старясь не смотреть на его обезображенное лицо, поплыли к берегу, торопливо работая веслами.

— Федоров, — обратился к Ваську Орлов, когда лодка мягко ткнулась носом в прибрежный песок, — поезжай с Заболотновым в морг, передай им, чтобы труповозку сюда пригнали… Да носилки пускай с собой возьмут самые распоганые.

Федоров сидел на траве, облокотившись на колени, невозмутимо жевал травинку. Он сплюнул зеленую слюну, поднялся и, не проронив ни слова, направился к автобусу. Вскоре автобус скрылся за пыльной завесой.

К обеду стало припекать, громче застрекотали луговые кузнечики, покрыв несмолкаемым своим стрекотом береговую полосу. Прохлады не было даже на воде. Парни изнывали от жары, но окунуться в воду ни у кого желания не возникло после того как их товарищи выловили из реки разлагавшийся труп. Уставшие от изнурительного бесперспективного занятия, несколько часов кряду бороздя километровый канал Цны взад-вперед, они с тоской смотрели на Орлова.

Он и сам понимал всю тщетность начатых поисков: никакого трупа девочки здесь не было. В противном случае упорные и ответственные комсомольцы его обязательно бы нашли. И лишь когда на той стороне стал собираться любопытствующий народ, Клим подозвал к себе секретаря комсомольской организации ОСОАВИАХИМа Петьку Кудрявцева. Виновато отводя хмурые глаза в сторону, он поблагодарил в его лице весь коллектив и попросил отогнать лодки на станцию. А чтобы Кудрявцеву было не так обидно, что они без особой пользы провели время, пообещал ему грамоту за оказание содействия органам внутренних дел.

— Служу Советскому Союзу! — с бравадой выкрикнул польщенный обещанной наградой Петька и уплыл со своими парнями.

Вскоре разошелся народ и с той стороны, когда понял, что самое интересное произошло без него и надеяться еще на что-то — занятие вовсе бессмысленное.

В ожидании запаздывающего автобуса Орлов, Журавлев и Капитоныч отошли в тень дикого терна, присели на траву. Набегавший изредка низовой ветерок доносил с противоположной стороны луга отвратительные запахи разлагающегося трупа Балябы. Чтобы он еще больше не испортился на жаре, оперативники осторожно, опасаясь, что у него оторвутся конечности, перенесли его под кусты молодого осинника, где сохранялась хоть какая-то прохлада. Смотреть на то, как по мертвому осклизлому телу ползают зеленые мухи, было отвратительно, останки бывшего авторитета закидали сломанными ветками и лопухами, надеясь, что хоть это немного ослабит исходящий от него невыносимый дух падали.

Журавлев лежал на спине, закинув руки за голову; в узкую щель из-под надвинутого на глаза козырька фуражки смотрел на качающуюся у него перед лицом ветку с сизыми плодами. Он протянул руку, сорвал терн, надкусил и, тотчас сморщившись от его незрелого, кислого до отвращения вкуса, не размахиваясь, бросил в кусты.

Орлов сидел, откинувшись назад, опираясь на заведенные за спину руки. Несколько мгновений он равнодушно наблюдал за действиями Ильи, потом со вздохом сказал:

— Вот что я думаю, парни… Нам следует незамедлительно проверить кладбищенские склепы, вдруг этот зверь девчонку там спрятал. Ну, не было у него времени закапывать ее… труп. Может, она и сейчас живая. Сидит где-нибудь в отдаленном склепе на кладбище и слезы проливает… У этих склепов стены такие, что пупок развяжется, если громко кричать… И то никто не услышит. Народу сюда мало ходит… Если кто и бывает, то в новой части кладбища, где захоронены умершие в госпитале… А старая часть, как и на Петропавловском кладбище, заброшена… Дождемся сейчас Федорова с Заболотновым и отправимся туда. Кровь из носа, но надо за короткое время все там обшарить… Нашлась же первая девочка.

Как ни хотелось Журавлеву про это говорить, но обстоятельства требовали честной интерпретации, и он ответил:

— Там другое… Думаю, что преступник хотел расправиться и с девочкой, да этот убогий Пуляня ему случайно помешал. А двоих он не решился, как свидетелей, убрать. Эта малая, ничего не понимает, другой дурачок. Кто ему поверит. Девчонка, очевидно, и не знает, что ее мать погибла. Играла где-то неподалеку, пока он мать ее насиловал да убивал. А потом спохватился, а девочка уже с кладбища убежала… А тут Пуляня как раз и подвернулся. Здесь же… кто его знает. — Илья смолк, болезненно поморщился.

— Чего раньше времени воду мутить. Проверим склепы, тогда и будем дальше думать, — мудро рассудил Капитоныч. Он сидел с широко раскинутыми ногами, сгорбившись, ощипывал луговую ромашку, не спеша отрывал от цветка по одному мелкому лепестку и беззвучно шевелил губами. — У меня тут, значит, выходит… живая как будто девчонка. — Он сунул последний лепесток в рот, пожевал и проглотил.

Журавлев незамедлительно сдвинул фуражку с лица, недовольно приподнял голову, соображая, как бы поделикатнее намекнуть выжившему из ума фотографу, что гадать в сложившейся ситуации на пропавшего ребенка последнее дело, но, увидев, что Капитоныч проглотил лепесток, чтобы его гадание обязательно сбылось, промолчал, опять откинулся на спину.

— Наши едут, — сказал Орлов и вскочил; отряхивая галифе от прилипших к ним травинок, исподлобья стал следить за дорогой, всем своим видом выражая нетерпение.

Вскоре за качающимися бордовыми головками высокого чертополоха в облаках пыли показался автобус, за ним санитарный «ЗИС-44» с деревянным кузовом-фургоном. Подъехали.

Из кабины «ЗИСа» чертом выскочил низкорослый улыбчивый санитар, похожий в своем клеенчатом фартуке на дворника. Облезлая пилотка с отсутствующей звездой была лихо заломлена набок, кирзовые сапоги морщинились мехами от гармони.

— Где тут у вас покойничек? — спросил он, с любопытством оглядываясь по сторонам.

— А вон, в кустах прячется, — в тон ему ответил Журавлев, указав пальцем в ворох веток. — Еще чуть-чуть и сбежал бы. Вовремя вы подъехали.

— От нас еще никому не удавалось сбежать, — принял его игру веселый разбитной санитар и постучал растопыренной пятерней, так же облаченной в клеенчатую перчатку, по фургону, крикнул, лукаво сверкая синими дерзкими глазами: — Михась, вылезай на свет божий!

Задние двустворчатые двери распахнулись, и на землю вначале ступила одна нога, обутая в кирзовый сапог, потом другая, а еще через мгновение появился и сам Михась. Это был длинный, как хлыст, санитар неопределенного возраста. На его безбровом вытянутом лице с уныло опущенными книзу усами выражение было такое, как будто он презирал весь мир. Хмуро поворочав глазными яблоками навыкате, он недоумевающе спросил:

— Иде тут у вас покийничок?

— Ну, вы сами тут разбирайтесь, а нам некогда, — ответил Орлов, сотрясаясь от беззвучного смеха, повернулся и неуверенными шагами двинулся к автобусу, сокрушенно качая головой.

Капитоныч тоже как-то подозрительно хрюкнул и заторопился следом, время от времени оглядываясь, дивясь на пару санитаров, во всем противоположных друг другу.

— Специально, что ли, их подбирали? — конкретно ни к кому не обращаясь, с долей сомнения произнес он, занимая привычное место в автобусе.

Подобная мысль, очевидно, мучила не одного Капитоныча, потому что оперативники все разом, не сговариваясь, повернули головы в их сторону. В окно было хорошо видно, как санитары бесцеремонно погрузили разлагавшийся труп на брезентовые носилки, пропитавшиеся бурыми пятнами крови, и резво понесли его к фургону. Подстраиваясь под низкорослого товарища, Михась заметно сутулился и сгибал ноги. Вскоре они скрылись за санитарной машиной, и что было далее, оперативники не видели.

Сложность осмотра старой части кладбища заключалась в том, что могилы там располагались в жутком беспорядке. Словно это были всходы зерен, брошенные горстью нерадивого сеятеля. Между могильными осыпавшимися холмиками тянулись извилистые, затейливые, как лабиринт, невидимые глазу узкие тропинки, непролазно заросшие различными сорняками. Собственно, как и сами могилы. А безмерно разросшиеся кустарники и деревья придавали кладбищу вид опасных, диких джунглей. Лишь в одном месте шла живая, вытоптанная козами тропинка, густо помеченная их орешками. Не заметить и пройти буквально в нескольких шагах от склепа, скрытого дремучей чащей, было легче легкого.

Федоров обвел глазами курчавившуюся перед собой зеленую стену из шевелившихся листьев с торчавшими там и сям покосившимися крестами, откровенно ухмыльнулся.

— Мне эти кресты уже сниться стали. Накануне сплю и вижу дурацкий сон. Как будто нахожусь я… на кладбище ночью. Луна светит, а свет такой леденистый, холодный до жути. А вокруг меня перемещаются за кустами какие-то мерзкие существа. Видеть я их как бы не вижу, но кожей чувствую… И вдруг прилетает по небу — кто вы думаете? — самая настоящая Баба-яга в ступе… и приземляется она прямо на могилу. И тут та-акой начинается шабаш… — Васек напыжился и вытаращил глаза, желая наглядно продемонстрировать товарищам ночной испуг. — Крест вдруг зашевелился, упал, а из могилы вылезает… скелет. И светится… Забирается он, значит, к Бабе-яге в ступу, поворачивается ко мне… лицом и смотрит на меня, как удав на кролика… Челюстью щелкает, что-то, видно, говорит старухе… Потому что та тоже ко мне поворачивается и тянет ко мне свои загребущие руки… — Он растопырил перед собой скрюченные пальцы, делая вид, что у него когти, и перешел на фальцет. — И говорит замогильным голосом: «Иди ко мне, страдалец, будешь на меня работать. Не пожале-е-ешь». Руки ее все тянутся, тянутся и вдруг обхватывают меня за шею и начинают душить… Ох и страху я натерпелся…

В глубине его расширенных зрачков плясали веселые огоньки, и его слова никто не принял всерьез, только Капитоныч поинтересовался:

— Откуда ты, Вася, догадался, что Баба-яга говорила замогильным голосом?

— Не знаю, — пожал плечами Федоров. — Может, от скелета ей передалось.

— Кончай балаболить, — оборвал Васька Орлов, придавив в зародыше готовый было сорваться дружный хохот. — Держать между собой дистанцию три метра, не больше. Короче, по ситуации.

Сдержанно посмеиваясь, оперативники растянулись жидкой цепочкой. Продираться сквозь переплетение веток, непроходимые дебри глухой крапивы, чертополоха, огромных папоротников и репейников было невероятно трудно. Особенно донимала какая-то непонятная трава вроде повители с красивыми мелкими цветочками, но злюще колючая и липкая. Она приставала к галифе и не давала ходу, приходилось сапог из нее выпрастывать, как будто из крутой глины. Влажные от пота гимнастерки тоже все время норовили зацепиться, будь то корявая ветка, ржавый крест или острые, как пики, железные штыри ограды.

Когда у Заболотнова затрещала на спине материя, он несдержанно выругался, а потом со злостью высказался:

— Понимаю теперь, почему по джунглям местные жители с мачете ходят. Прорубил себе тропу и двигай потихоньку… как по Бродвею.

Ему никто не ответил. Собственно, он в этом и не нуждался, потому что и без того с разных сторон доносились приглушенные бормотания да шумное пыхтение.

Оперативники дошли до края кладбища, которое заканчивалось глубоким рвом, наполненным вонючей водой, на скорую руку перекурили, повернули назад. С этого отдаленного места, очевидно, и начиналось в древности кладбище, когда здесь захоронили первого жителя крепости. Поэтому и не встретился им по пути ни один склеп; они появились гораздо позже. Зато на обратном пути склепы стали попадаться довольно часто. Обследовали их тщательно, обращая внимание даже на самые незначительные вещи, и, только окончательно убедившись в отсутствии каких-либо следов пропавшей девочки, шли дальше.

За четыре часа упорных, но бесплодных поисков оперативники добрались едва ли до середины кладбища. Начала сказываться усталость, и они решили передохнуть, когда вышли к подножию памятника с ангелом. Искусно изготовленный в рост человека и из потемневшего белого мрамора, но уже с зелеными от старости островками мха и темными паутинами мелких трещин, ангел стоял на высоком постаменте из черного мрамора. Крылья за его спиной были сложены, на вытянутой вверх руке он держал крест, но почему-то не православный восьмиконечный, а католический, о четырех концах. Но не это удивило оперативников, а то, что при наличии женской одежды, длинных локонов, волнами спадающих на его покатые юные плечи и милого девичьего личика, из-за отсутствия у него грудей ангел выглядел плоскогрудым смешным подростком.

— Ангелы — существа бесполые, — знающе просветил Капитоныч, когда они расположились у основания памятника на мраморных холодных плитах.

Журавлев в этот момент подносил руку с дымившейся папиросой ко рту.

— Как это? — спросил он, и его слегка подрагивающая кисть замерла в воздухе.

— Чего ж тут непонятного! — беззлобно хохотнул Федоров. — Ни баба, ни мужик. Помню, у нас в деревне… — начал он было рассказывать, но вдруг осекся, прислушался к тому, что у него происходит в животе, вскочил и, отбросив папиросу, по козьей тропинке покрытой серыми окатышами, рысью припустился к кустам шиповника. Не успел он скрыться в разросшихся кустах, как вдруг оттуда донесся возглас: — Парни, здесь склеп какой-то странный!.. Идите сюда! Похоже, мы его пропустили… Плита сдвинута, а там отверстие…

По-быстрому загасив папиросы, оперативники кинулись на его взволнованный голос. Колючий шиповник колол, царапал открытые части тела, но на такие пустяки никто не обращал внимания. Пробравшись сквозь топорщившиеся шипами ветки, милиционеры очутились на небольшом открытом пятачке, засыпанном прошлогодними палыми листьями. Тяжелая каменная плита, обросшая синим и зеленым ворсистым лишаем и мхом, поверх которого уже проросли молодые клены, была немного сдвинута, и под ней зияла черная скважина.

Журавлев стал на колени, заглянул внутрь. Из глубины склепа в лицо пахнуло сыростью, затхлым воздухом… Сверху хорошо был виден высокий каменный гроб, закрытый резной крышкой. Илья посветил фонариком. В желтом кружке тусклого света отразились неровные кирпичные стены, беленные отсыревшей от времени известью. На одной из стен, надо думать в ногах покойника, висела мутного письма ветхая икона с едва различимым ликом Иисуса Христа. Вокруг же самого гроба, стоявшего на влажном бетонном полу с наносом грязной земли сверху, которая, очевидно, попадала туда во время летних непродолжительных дождей, было пусто.

Ничего особенного и уж тем более подозрительного в склепе не было; но что-то все же острого на глаз опытного оперативника насторожило. Илья лег животом на край склепа, сунул вытянутую руку в дыру, освещая каждый сантиметр довольно тесного пространства. На миг перед глазами мелькнул отчетливый отпечаток обуви. След выглядел свежим, что указывало на то, что недавно кто-то успел здесь побывать. Воровать у покойника, собственно, было нечего, и Журавлев решил спуститься в склеп. Он с трудом протиснулся в узкую щель, присел на корточки перед следом, внимательно его осматривая. Судя по рифленой подошве в виде елочки, вдавленной в подсохшую грязь, это был отпечаток гражданского ботинка, оставленный человеком чуть выше среднего роста.

— Чего там? — нетерпеливо поинтересовался сверху Орлов. — Не молчи.

— Пока нечего сказать… — отозвался глухо, как из погреба, Журавлев. — След недавний… для чего человеку понадобилось сюда залезать, никак не пойму. Если за старинной иконой? Так она сгнила давно… Никакой ценности собой не представляет.

— Мальцы, может, баловались?

— В том-то и дело, что не мальцы-огольцы. Кто-то из взрослых тут отметился. Ботинки как минимум сорок третьего размера.

— Странно…

— И я о том же…

Сидя на корточках, Журавлев повернул голову влево и снизу вверх сбоку посветил на гроб. Луч скользнул по его мрачной поверхности, и он увидел, что крышка гроба чуть сдвинута. Илья оживился, поднялся.

— Должно быть, покойника кто-то навещал. Разжиться золотишком намеревался! — крикнул он уже другим, несколько веселым голосом. — Да, видно, ничего ему не отвалилось… Как говорит Федоров, пустые хлопоты.

Илья прихватил зубами фонарик, взялся за влажную осклизлую крышку, поднапрягся и сдвинул край на полметра в сторону. Он ожидал увидеть истлевшие тряпки, на крайний случай дряхлый, рассыпавшийся от старости скелет, но, к своему изумлению, вдруг увидел гроб, заполненный доверху дорогими натуральными мехами. Не веря своим глазам, он ладонью потрогал мягкий, чуть прохладный, приятный на ощупь ворс.

— Клим, — обрадованно крикнул он, запрокинув голову, глядя блестевшими от удачной находки глазами на улыбающиеся физиономии, вверх, — да тут целые запасы выделанных шкурок соболей, куницы, норки, белки… Сдается мне, что это те самые, которые украли из артели «Меховик»? Надо же, как нам подфартило!

Орлов взял поданную ему шкурку. Любуясь отливающим в луче солнечного зайчика, чудом проникнувшего в это мрачное место, натуральным мехом с голубыми подпалинами, с интересом повертел шкурку в руках, с видимым неудовольствием хмыкнул:

— Не было бы счастья, да несчастье помогло… Ну что за жизнь наша распроклятая. Заболотнов, принеси из автобуса свой брезент…

Пока заплутавший на обширном кладбище водитель бегал к автобусу, спрятанные в укромном месте краденые меха перекочевали из склепа на поверхность земли. Они лежали ворохом на коричневой, отжившей свое палой листве, и тянувшийся понизу легкий ветерок, шаловливо забегавший даже в такие дебри, шевелил на них ворс, отчего казалось, что шкурки вот-вот оживут и разбегутся.

Федоров неловко присел на подвернувшуюся корягу, полез в карман за папиросами. С удовольствием пыхнув через оттопыренную нижнюю губу вверх колышущимся сизым облачком, с толикой уважения произнес:

— Умно кто-то придумал. Прошел до нужного места по козьей тропинке, а потом раз… пара шагов в сторону, и ты возле заброшенного, забытого богом склепа. Никто не догадается сюда по своей воле прийти… Тут и людей-то не бывает, разве эти пасущиеся на могилах козы… Да и те со своей тропы ни ногой… Привычка — вторая натура.

В эту минуту Журавлев, все еще находясь в склепе, заметил дерюжку, которая, очевидно, прикрывала оставшиеся в гробу кости, которые преступник решил не выбрасывать. Не потому, что побоялся осквернить старое захоронение, а чтобы не тратить на них зря время и не рисковать: вытаскивать на поверхность, потом закапывать; а свежая земля к тому же может привлечь ненужное внимание какого-нибудь беспокойного посетителя кладбища. Заранее морщась, Илья осторожно приподнял полость и округлил от удивления глаза: в середине грудной клетки на рассыпавшемся позвоночном столбе истлевшего покойника лежал немецкий пистолет системы «Вальтер». Клим сунул его за ремень на поясе, опять накрыл пожелтевшие кости дерюжкой, задвинул крышку на место.

— Клим, подай руку!

Выбравшись на поверхность, Илья, значительно посмеиваясь, протянул «Вальтер» Орлову. Повертев в руках пистолет, Клим с прищуром поглядел на Федорова, на Капитоныча, вокруг себя, задумчиво пожевал губами, затем уверенно сказал:

— Надо устроить здесь засаду.

Ночь хотя и была теплая, парная, словно оперативники находились в жарко натопленной бане, на душе было все же неспокойно. Должно быть, оттого, что от окружавших их мрачных могил с приземистыми деревянными крестами, похожими в темноте на раскинутые руки мертвецов, веяло невидимым холодком.

Полнолуние. Одиноко на безоблачном небе светлая луна источала на землю сквозь густое переплетение ветвей синеватый неживой свет. Он мягким покрывалом лежал на надгробиях, на кирпичных стенах склепов, на мокрых от росы травах и сорняках, на поникших листьях деревьев и кустарников, превратив все вокруг в застывшую картину из прозрачного льда.

Поеживаясь от непривычных ощущений, Журавлев сидел на корточках, привалившись спиной к прохладному памятнику из серого камня, на котором лежала искусно вырезанная мастером также из камня раскрытая книга. На ней замысловатой вязью старославянского языка на двух страницах сохранилась старинная аккуратная надпись крупными буквами: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго».

Руку со служебным пистолетом Илья держал на коленях, готовый в любую секунду выстрелить, настороженно прислушивался к обманчивой тишине. В траве трещали ночные сверчки, в кронах ветел ворочались во сне грачи, вниз с шорохом падали сухие ветки от гнезд, высохшие комочки грязи.

По левую руку от Журавлева в зарослях боярышника расположился Васек Федоров. Он лежал на животе, опершись на локти, задумчиво жевал сорванный лист. От него во рту был горьковатый привкус, но Ваську он даже нравился: изжевав один, он принимался за другой. «ТТ» лежал на траве перед глазами, на заботливо расстеленном сочном листе лопуха.

Заболотнов находился по другую сторону, спрятавшись за дубовым крестом, окруженным порослью орешника; держал руку на расстегнутой кобуре, облизывал кончиком языка ссохшиеся от волнения губы. Сидеть в его положении было неудобно, ноги затекли, но он терпел, чтобы шорохом себя не выдать.

Сам же Орлов расположился неподалеку от плоскогрудого ангела, прикрываясь с восточной стороны черным постаментом, который сливался с серыми, подсиненными луной кустами сирени. Перед операцией Журавлев предлагал Климу устроить засаду в самом склепе, упирая на то, что тогда преступнику будет некуда деться из захлопнувшей западни. Даже вызвался исполнить главную роль.

— А чего в склепе, ты сразу в гроб ложись, — не преминул его подначить Федоров, стараясь сохранить на своем подрагивающем от смеха лице самое что ни есть серьезное выражение. — Он открывает крышку, а там ты лежишь со сложенными руками… Тут он в обморок бряк, и все дела… А ты его…

— Кончайте зубоскалить. — Орлов окинул Федорова суровым взглядом, и тот, пожав плечами — мол, хотел как лучше, но если мое предложение вам не понравилось, могу и уступить, — невинно развел руками. — Мы не знаем, один он придет или их будет двое, а то и целая банда. Шлепнут тебя в этой могиле… — Клим покосился на Васька, который после сказанного им последнего слова опять настроился что-то сказать, но, увидев в его взгляде недобрые огоньки, промолчал, прикрыв ладонью ехидную улыбку на лице, — и хоронить не надо, — договорил Орлов.

И вот они уже четвертый час сидят в засаде, скрытно проникнув на кладбище, как только стемнело. Скоро настанет рассвет, и тогда уж точно никто сюда не придет. Хотя преступные элементы, люди довольно верченые, могут и днем здесь появиться под видом работников кладбища или какого-нибудь другого человека. С них станется.

Журавлев помнит, что, когда брали Сипатого, тот вообще косил под артиста заезжего цирка и долго выкобенивался, представляясь клоуном. Даже при задержании пытался смешить оперативников всякими фокусами и только под давлением неопровержимых улик и вещественных доказательств признался в своем преступном ремесле «медвежатника», ломанувшего кассу артели «Речник», украв с подельниками больше ста тысяч рублей.

Стрекотавшие где-то впереди на расстоянии пары десятков шагов сверчки на какое-то время вдруг смолкли, а потом с новой силой принялись издавать свои трели: «сиррррр… сиррррр… зьзьзь… сырьрьрь…»

Илья насторожился, напряженно вслушиваясь в кладбищенскую тишину. Небольшой перерыв в издаваемых сверчками звуках говорил о том, что их кто-то спугнул. Журавлев потер влажную ладонь о галифе, снова взялся за рифленую рукоятку пистолета. Впереди негромко хрустнула ветка под ногами идущего человека или зверя. Илья пристально вгляделся в размытые колеблющиеся на фоне листьев очертания серой тени. Это был, несомненно, человек. Теперь надо было дождаться, когда он подойдет настолько близко, чтобы у него не оставалось ни времени, ни лишнего пространства для того, чтобы мгновенно среагировать и юркнуть в кусты. А у Журавлева, наоборот, появилось бы наикратчайшее расстояние в два-три шага для стремительного броска.

Человек вел себя очень осмотрительно: сделает шаг — замрет, второй — опять замрет. В руке он держал пистолет, прижимал локоть к боку, чтобы пистолет неудобно было выбить из его крепко сжатого кулака. «Опытный зверюга», — подумал Журавлев, одними глазами цепко следя за расчетливыми осторожными движениями ночного гостя. Илья загадал, что, как только человек приблизится к постаменту ангела, он его негромко окликнет и тотчас бросится на него. Если же тот успеет среагировать, его встретит Орлов, затаившийся позади постамента. В любом случае преступнику деваться некуда, он окружен.

Внезапно чуть в стороне, где проходила козья тропа, раздался явственный шорох, послуживший человеку знаком об опасности, и тот стремительно скрылся в кустах. На размышление Журавлеву оставались доли секунды, и тогда он, не проронив ни слова, метнулся за ним. Уже находясь на полпути к кустам, Илья с досадой услышал удалявшийся топот козьих копытец. Очевидно, одна из коз, самовольная и настырная, ночевала на кладбище.

Возвращаться было поздно, Журавлев ураганом ворвался в кусты. Увидев перед собой согбенную спину спешно уходившего незнакомца, размахнулся, чтобы ударить его по затылку рукояткой. Но тот, расслышав шум за спиной, прибавил ходу и, чего никак не ожидал от него оперативник, не оборачиваясь, выстрелил в его сторону из-под левой подмышки.

Коснувшись левого плеча, пуля ожгла кожу и позади него ударила в надгробие. Каменное крошево с шорохом брызнуло по листьям. С гвалтом и криками с ветел сорвались грачи, захлопали крыльями, на голову Журавлеву дождем посыпались ветки, земля и высохшие испражнения птиц. Таиться уже не было смысла, и Илья громко крикнул:

— Стой, милиция! Ты окружен!

Серая тень таинственного полуночника вильнула вбок и пропала… Илья слышал только издаваемый бежавшим через кусты человеком шорох веток, глухой топот ног, когда он ступал своими ботинками на каменное надгробие или гранитную плиту. Потом до Журавлева донесся грозный окрик Федорова «Стоять! Стреляю!», затем короткий, как хлопок пастушьего кнута, сухой выстрел, который, судя по звуку, произвел беглец, и сразу же за выстрелом страшная матерщина, должно быть, раненого Васька.

— Живой? — приостановился около него Журавлев, переводя дух.

Федоров лежал на спине, согнув в коленях ноги, прижимал к груди левую руку.

— Падла! В грудь каблуком ударил! — хрипло произнес он и стволом пистолета указал в сторону плоской широкой стелы с изображенным на ней Святым семейством: Иосифом, Марией, грудным младенцем Иисусом и навьюченным мешками ослом. — Туда побежал!

Илья сорвался с места. За стелой опять начинались смешанные кустарники. Прикрывая локтем лицо, чтобы ветки не стегали по глазам, он понесся через кусты, старательно напрягая слух. Вскоре шум впереди как-то разом оборвался, словно преследуемый им человек затаился. Журавлев тоже замер, прислушался, затаив дыхание, — тишина, даже стало не слышно улетевших куда-то грачей.

Переждав несколько мгновений, оперативник крадучись двинулся дальше, стараясь ступать тихо. Из-под фуражки по вискам ручейками тек обильный пот, он также выступал под глазницами бисером, попадал в глаза, и они щипали, как от мыла. Илья с трудом проглотил горькую слюну, потянулся было вытереть лицо, как вдруг услышал справа от себя слабый хруст ветки и тяжелое прерывистое дыхание. Он плотно прижался спиной к клену и осторожно выглянул из-за ствола.

«Как только поравняется, сразу ударю рукояткой в переносицу. Вырублю гада», — со злостью подумал оперативник, понимая, что ночной гость нужен им живым.

Илья перехватил пистолет, приготовился, заслышав приближающиеся осторожные шаги. Свою руку он успел задержать на замахе, практически на полпути к цели, когда в синей леденистой мгле вдруг чудом сумел разглядеть лицо Заболотнова, даже скорее не само лицо, а околыш его фуражки с блеснувшей в лунном свете темной звездой.

Заболотнов мигом отпрянул назад, резким жестом направил на него пистолет, но, к счастью, тоже не выстрелил и облегченно выдохнул.

— Ух. Чуть друг друга не перестреляли, — встревоженным шепотом проговорил он и торопливо оглянулся. — Упустили?

— Похоже на то, — одними губами ответил Журавлев.

Неожиданно кусты слева зашуршали, донеслось легкое досадное покашливание. Это, не таясь, возвращался Орлов, пытавшийся перехватить бандита, что у него, однако, не вышло по понятной причине: в сгустившейся предрассветной темноте, когда окружающая природа сливается в одно серое облако, скрыться особого труда не составляло. Журавлев с Заболотновым вышли ему навстречу.

— Сам черт ногу сломит в этих дебрях, — бурчал Орлов, пиная носком сапога упругие стебли полыни, издающей в теплой ночи волнующие прогорклые ароматы; от потревоженных им сломанных сорняков вокруг распространялись запахи еще острее.

От привычных с детства запахов, от наступившей тишины с первыми неуверенными голосами проснувшихся пташек на душе у оперативников стало тягостно, обострилось чувство вины, что они четверо не смогли задержать одного преступника.

— Ничего, он от нас все равно не уйдет, — обнадеживающе проговорил Журавлев, пряча пистолет в кобуру.

Орлов кинул на него хмурый взгляд из-под взлохмаченных бровей, норовисто мотнул головой, но промолчал.

Подошел, согнувшись, держась за грудь, Федоров, морщась от боли.

— Он мне, гад, наверное, ребро сломал, — сказал он и стал осторожно ощупывать грудь, прислушиваясь к своим ощущениям. — Да нет, ребра вроде все целы…

Сквозь просвет в резных листьях клена заглянул любопытный, только что рожденный новым днем, розовый, еще прохладный лучик, и капли росы на траве замерцали крошечными радугами. Со стороны реки потянуло пресной свежестью от воды.

Орлов огляделся, присел на могильный, влажный от росы бордюр. Он достал из галифе мятую пачку, заглянул внутрь и с сожалением высыпал на ладонь оставшиеся три папиросы, и те были сломанные, без табака. Клим отбросил в сторону порожнюю пачку, со вздохом отряхнул друг о друга ладони, поднял голову. Говорить желания не было, и он просто устало приложил два пальца к губам, что на жесте курильщиков означало просьбу дать закурить.

Пристраиваясь с ним рядом на бордюр, Федоров неожиданно заявил:

— Ночной этот вор и бандюга что-то сильно на Витьку Кутыря смахивает…

Орлов молча отодвинул руку Заболотнова, протягивающего ему папиросу, всем корпусом быстро повернулся к Ваську, на едином дыхании взволнованно спросил:

— Ты его разглядел?

— Полной уверенности, конечно, нет, — с некоторой долей сомнения не сразу ответил Федоров. — Но рост подходит… Такой же верткий… вон он как меня ногой в грудь шандарахнул. Обут тоже в ботинки…

— А лицо, лицо?.. — с прищуром заглядывал в его глаза Орлов. — Что с лицом? Сходство есть?

— Вроде бы имеется… Темно же было, успей тут рассмотреть… Такой же наглый… Нос, по-моему, тоже прямой…

— А одежда?

— Клим, да не до одежды мне было! — с досадой воскликнул Федоров. — Я его почти догнал, а он, стервец, обернулся и выстрелил в меня… Хорошо, что мимо… Я присел машинально, тут-то он меня ногой и шандарахнул. А ты говоришь, лицо?.. Но если их с Кутырем сопоставить, один в один… по обличью. Это я тебе точно говорю…

— Журавлев, а ты что скажешь? Он же в тебя стрелял…

Тут только Илья, пребывающий все это время в горячечном возбужденном состоянии, вспомнил, что пуля его задела. Он осторожно потрогал ладонью липкое от крови плечо, пропитанный кровью рукав гимнастерки. Поворочал плечевым суставом, чувствуя слабую боль в ране.

— Так, царапина… — невпопад заданному вопросу ответил он; поглядел на свою испачканную кровью ладонь, бесцеремонно вытер ее о низ гимнастерки, подумав, сказал: — Мне тоже показалось, что он по обличью сильно смахивает на Кутыря… Кепка тож… Только вот пистолет он держал… уж больно профессионально. С таким расчетом, чтобы оружие в случае нападения не сразу можно было выбить из руки.

Орлов, соглашаясь, покивал, как само собой разумеющееся, сказал с нотками сожаления:

— Кутырь — он ведь не просто шпана деревенская, а бандитская шестерка. Эти урки всему научат. А уж про пистолет не говорю. Этого добра сейчас у всех мастей преступников, как у дурака махорки. Может, даже они его и послали, чтобы на них самих тень подозрения не упала. Просекли урки, что мы шарились на кладбище.

— Клим, я тоже его видел, — помявшись, с видимой неохотой признался Заболотнов. — Я когда за ним гнался, успел его фонариком осветить. Он точно в кепке был. А еще в пиджаке. Но видел я его со спины. Потом я споткнулся о могилу и фонарик выронил. Пока его поднимал, он и утек…

Орлов непроизвольно взглянул на горевший в его руке фонарик, который он продолжал по забывчивости держать. Из горсти оперативника виднелась круглая головка стеклянного рефлектора, а между сомкнутых грязных пальцев торчали мокрые зеленые травинки. Клим догадался, что оперативник подхватил свой фонарик настолько проворно, насколько смог в сложившейся ситуации, и вины его в том, что он упустил бандита, не было. Собственно, сегодня они все отличились не в лучшую сторону, и искать крайнего было бы несправедливо. Заболотнов проследил за его хмурым взглядом, и на его дрогнувшие скулы лег заметный румянец; суетливыми движениями он торопливо спрятал фонарик в планшет.

Орлов тяжело поднялся с бордюра, упираясь левой ладонью в его шероховатую поверхность. Оправляя гимнастерку, скользнул насупленными глазами по отчетливо видевшимся в рассветной ранней дреме серым надгробиям, раскоряченным крестам, по зеленым, трепещущим на свежем ветру листьям, решительно заявил:

— Поехали брать Кутыря.

…Предприятие общественного транспорта «Союззаготтранс» располагалось через дорогу от кладбища. Там среди автобусов, полуторок, трехтонок и двух мощных американских машин «Студебекер» и оставили оперативники свой «ЗИС-8» с облезлой надписью на борту «Милиция».

Журавлев постучал кулаком в дверь проходной. Неплотно подогнанная жесть вибрировала и грохотала так, что собаки на территории предприятия зашлись злобным лаем. Прошла не одна минута, прежде чем до слуха оперативников донесся громкий шум приближающихся шагов. В пустом и тесном коридоре с деревянным настилом он был похож на то, как будто там маршировала рота солдат на плацу, стараясь ударить каблуками сапог как можно сильнее.

— Че надо? — сердито спросил из-за двери грубый женский голос.

— Из милиции мы.

— Из какой еще милиции?

— Из уголовного розыска.

Крошечное окошко распахнулось, и в проеме, словно в рамке, появилось обрезанное по верхней губе недовольное лицо стрелка ВОХР, в зеленом берете с блестящей кокардой. У женщины были сытые, слегка подрумяненные щеки и суровая поперечная складка на переносице, отчего лицо ее имело вид грозный и неприступный. Женщина недоверчиво лупанула глазами по стоявшей снаружи группе милиционеров.

— Документ покажь, — потребовала она. — А то я вас знаю.

За спиной Журавлева подозрительно засопел Васек Федоров, сдавленно подкашливал в кулак Заболотнов. Журавлев, едва сдерживаясь, чтобы самому не расхохотаться, быстро вынул из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл и сунул стрелку ВОХР под ее крупный вислый нос.

— Другое дело, — отходчиво проговорила женщина. — За автобусом, что ль? — неожиданно спросила она, проявив необыкновенную прозорливость. — Сейчас ворота открою. — Окошко захлопнулось, и грохочущие шаги удались.

— Не женщина, а прямо гвардеец в юбке, — с восхищением заметил Федоров. — Везет тебе, Илюха, на слабый пол. То пирожница из Ельца… Теперь вот эта… — Он подбородком указал на закрытое окно. — До чего ж они тебя любят! Прямо за-а-авидно.

Вскоре во дворе загремели железные трубы, проскрипели приваренные к ним крюки из толстых арматурных прутьев, вынимаемые из петель, и створчатые, крашенные в зеленую краску металлические ворота со скрежетом распахнулись.

— Забирайте свою технику, — распорядилась приземистая женщина бравого вида в форме служащей ВОХР. За ее массивной спиной торчал короткий ствол карабина, кожаный тугой ремень, сильно вдавленный в грудь, делил ее на две выпуклые части, похожие размерами на огромные дыни.

Через минуту автобус выехал со двора и, окутанный невесомой серой пылью, покатил по проселочной дороге в сторону Покрово-Марфино. Поднявшееся за дальним лесом пока еще холодное солнце источало в небо свои лучи, в просторном салоне бегали по стенам желтые зайчики; когда же автобус круто поворачивал на очередном повороте, в лобовое стекло падал слепящий искристый свет. Заболотнов щурил глаза, надвигал фуражку на нос, внимательно следил за петлявшей, покрытой текучим песком дорогой.

В столь ранний час в деревне еще стояла глухая тишина; не было слышно ни петушиных криков, ни лая уставших собак, которые сладко спали после бессонной ночи, когда, не смыкая глаз, требовалось бдительно охранять хозяйство от посягательств воров и других, слабых на чужое добро деревенских проходимцев.

Журавлев с переднего сиденья, которое они занимали вместе с Орловым, пальцем указал водителю на приземистый дом, добротно обитый старой, но еще крепкой филенкой, с пристроенным к нему крылечком. Ограда отсутствовала, лишь стояли вкопанные недавно свежие обструганные столбы.

— Этот, кажется, его…

Выпятив нижнюю губу, Заболотнов сокрушенно мотнул головой, скупо обронил:

— И чего этому негодяю не хватает?..

— Дрына хорошего, — хмыкнул Орлов, недобро дернув небритой щекой.

Они с Журавлевым подходили к дому, когда заметили чье-то мелькнувшее за окном лицо. Потом коротко громыхнул засов, темная некрашеная дверь отворилась, и они увидели высокую, изможденного вида женщину в коричневой юбке, из-под подола которой торчал низ бязевой сорочки. Придерживая у груди края свалявшегося от долгой носки шерстяного платка, наспех накинутого на обнаженные костлявые плечи, она вышла на крыльцо.

Впалые щеки и скорбные складки в уголках ее плотно сжатых бесцветных губ придавали ее желтому лицу выражение невыносимых страданий. Глядя на милиционеров глубоко ввалившимися больными глазами, она спросила тихим, каким-то блеклым голосом:

— Аль случилось что?

— Сын ваш, Витек, где? — спросил ее в свою очередь Орлов, со скрытым сочувствием разглядывая женщину, хмуря брови, догадываясь, что она, по всему видно, неизлечимо больна. «Загремит этот упырь в тюрьму, на кого беспомощную мать оставит, — думал Клим, и ему невольно на память пришел образ его умершей матери, которая так его и не дождалась с фронта. — Не жалеем мы своих родителей».

— Н-нет его, — не сразу ответила женщина, качнулась и, чтобы не упасть, привалилась плечом к балясине, шаря воспаленными глазами по непроницаемым лицам милиционеров. — Опять где-то набедокурил?..

— Если бы… набедокурил… — буркнул Орлов и, повышая голос, поинтересовался: — А вы не знаете, где он?

— Еще позавчера взял с собой отцов пиджак и ушел… У барышни, наверное, он… — неуверенно предположила женщина.

— Что за барышня? — быстро спросил Журавлев.

— Да кто ж ее знает. Он с нами своими увлечениями не делится. Взрослый стал…

— Мать, кто там? — раздался глухой голос со двора, и невидимый глазу мужчина закашлялся, с мокротой отрывая от легких табачную слизь, вполголоса матерясь.

— Витьку спрашивают.

— Кто спрашивает?

— Милиция… кто ж еще.

Из-за угла дровяного сарая, крытого черной, слежавшейся за долгие годы ржаной соломой, вышел невысокого роста жилистый мужчина, облаченный в потертые галифе и в серую замызганную майку. В левой руке он держал острый плотницкий топор, на месте же правой болталась культя. Воткнув топор в колоду у сарая, он направился к приехавшим, оторвав черствыми пальцами с черными ногтями прилипшую к нижней губе цигарку, роняя пепел на грудь. За его босыми ногами на росистой мураве оставался молочный след.

— Нюра, ты иди, — приказал он жене, мотнув растрепанной после сна головой, и та, послушно откачнувшись от балясины, ушла в дом. Мужчина подошел, поглядывая исподлобья живыми желтыми глазами поочередно то на Журавлева, то на Орлова, спросил, дернув треугольным кадыком: — По какому делу, товарищи, пришли?

— Сына вашего разыскиваем, Витьку, — пояснил Орлов, стараясь не смотреть на его синюю бугристую культю.

— Зачем? — деловито осведомился мужчина, быстро докурил цигарку и бросил окурок себе под ноги, тщательно растер грязной пяткой. — Слушаю?

— Ваш сын подозревается в убийстве, — без обиняков сказал Журавлев.

— Да ну-у… Не-ет, — не поверил мужчина, по-петушиному вскинул голову, шаря растерянными глазами по неприступным лицам оперативников. — Похулиганить — это он, конечно, может. Но чтобы убить человека-а?.. Да такого быть не может!

— Это мы и хотим выяснить, — сухо ответил Орлов. — Так где же он?

— Позавчера как ушел из дому, так и не появлялся. А куда ушел, не могу сказать. У него одна дорога, а у догоняющего их сто… — Мужчина помолчал, задумчиво качая поникшей головой, потом вдруг с болью в голосе сказал, глядя вокруг тоскующими глазами: — Вы только это… товарищи милиционеры… бабе моей не говорите, что он в убийстве подозревается. Не выдюжит она, умрет раньше времени. Ей и так-то осталось жить всего ничего… рак у нее на последней стадии. А Витька… он ведь нам не сын, племяш… Сын Нюркиной родной сестры… Глафиры. Погибла она при бомбежке, когда станцию Кочетовка немцы бомбили… Путейцем работала. А батяня его, Григорий Пантелеевич, погиб смертью храбрых на Первом Украинском фронте. Хороший человек был, свояк мой. Царствие ему небесное. А в кого Витька таким непутевым вырос, ума не приложу. И учился ведь неплохо, и спортом занимался… железяки все какие-то ворочал… А надо же вот… Только я все равно не верю, что он убил человека… Ладно там украсть, но человека… Не такой он… А нам с Нюрой вот Бог не дал ребеночка.

— Ша! — Дверь распахнулась, и в отдел приблатненной походкой, держа руки в глубоких карманах широких диагоналевых брюк, вошел Журавлев. Низ чесучового распахнутого пиджака, собранного за спиной, он плотно прижал локтями, отчего его открытая, принаряженная в голубую рубаху грудь выпирала колесом. Бежевая кепка шестиклинка с пуговкой на макушке была ухарски сдвинута на бочок, во рту он гонял из угла в угол пренебрежительно кривившихся губ незажженную папиросу. Дойдя до середины помещения, Илья залихватски исполнил несколько коленец, высоко вскидывая коленки, с шумом ударяя ладонями по своим голяшкам, притопнул парусиновыми ботинками и выбросил руки в стороны. Хитро жмуря глаза, спросил с вызовом:

— Ну, как я вам? Похож на грозу женскому полу?

Капитоныч сокрушенно поворочал своей лысой головой, поскреб затылок и выставил большой палец.

— Даже мои пижонские туфли бледнеют с твоим нарядом. А уж я в этом деле толк знаю.

— Слов нет, — поддержал его и Васек Федоров, с завистью разглядывая гражданский наряд Журавлева, которого за два года совместной службы видел всегда в галифе да в гимнастерке. — Прямо другой человек. Сразу видно, что по обличью ты парень фартовый.

В отдел спиной вперед ввалился Заболотнов, неся перед собой в охапке какие-то тряпки. Он развернулся и, ни на кого не глядя, прошел к дивану, свалил на его потертую, в мелких трещинах, кожаную поверхность принесенное барахло.

— Вещдоки, — угрюмо пояснил водитель, вздыхая и сокрушенно качая головой. — Орлов распорядился принести… Сказал, что Журавлеву для спецзада… — Он запнулся на полуслове, узнав в нарядном пижоне самого Журавлева. — Ядрит твою налево! — воскликнул Заболотнов и с восхищенно сияющими глазами несколько раз обошел вокруг стройной фигуры товарища, рассматривая его обнову. — Ни дать ни взять — щеголь!

Не прошло и минуты, как оперативники перестали обсуждать наряд Журавлева, в помещение ворвался Орлов, на ходу листая блокнот с записями.

— Ма-а-ать мо-оя жен-щи-на! — ошарашенно произнес он, оторвав взгляд от страниц, вдруг заметив старшего лейтенанта, облаченного в непривычную для его глаз гражданскую одежду. — Ну-ка, повернись-ко, сынку, — насмешливо попросил Орлов, — батьку будет тебя оглядывать.

— Чего ты, Клим, — смутился Журавлев, но все же подчинился.

— Форсу много, — поморщился Орлов, окинув его оценивающим взглядом. — Как бы нам палку не перегнуть.

— В самую точку, — не согласился с ним Капитоныч. — И по обличью видно, что у человека деньги имеются. От его вида любая торговка сомлеет… Разве нет?

— Ладно, проехали, — отмахнулся Орлов. — Где раздобыл? — уже деловито поинтересовался он.

Журавлев снял кепку, растопыренными пальцами заправил взлохмаченный чуб назад, присел на диван. С опаской покосившись на мятые, пропахшие затхлостью, давно не надевавшиеся вещи, в которые Орлов собирался его вырядить, чтобы под видом некоего залетного фраера провести операцию на базаре, стал с воодушевлением рассказывать:

— Во временное пользование попросил у своей хозяйки Серафимы Никаноровны, у которой комнату снимаю. Долго я не знал, как к ней подступиться… Она ведь как о вещах заботилась, стирала постоянно, наглаживала… А ведь сынок ее на фронте погиб, механиком-водителем был… Ну, вы сами эту историю помните, когда мы Филина брали. А она его вещи берегла, сама голодала, а на рынок не несла… Они ей как память остались. Но все же набрался я храбрости да и заикнулся. Уж как она обрадовалась, говорит: «А я, Илюшенька, и сама сколько раз вам собиралась предложить… Да подумала, что вы обидитесь… А они практически ненадеванные, не успел их мой Коленька поносить». Надел я их, тут она и заплакала, что, мол, я ей сына ее напоминаю. Одним словом, насовсем отдала. Думаю вот заплатить ей с зарплаты.

— Этим ты ее только обидишь, — не соглашаясь, мотнул головой Орлов. — Носи! Хотя бы по выходным, тебе не тяжело, а ей в радость. Да и… идет тебе гражданское обмундирование, — признался он и дружески хлопнул Илью по плечу. — А теперь к делу. В прошлый раз, когда мы по горячим следам шерстили рынок, скупщиков краденого, спекулянтов, швейные мастерские, ателье по пошиву, артели, меховые изделия хранились в схроне, потому мы и не обнаружили их. Времени прошло много, теперь должны появиться. Осторожны эти воры, сбывают мелкими партиями. Журавлеву и Капитонычу ставится задача побывать на рынке и в других местах, где торгуют, пошукать про меха… И в обязательном порядке надо смотреть часики, пообщаться с часовщиками, может, кому-то предлагали купить… Рисунок этих самых женских трофейных часиков имеется, Журавлев постарался… Видевшие их люди говорят, что очень похоже… Это понятно?

— По-оня-атно, — протяжно отозвался Капитоныч, водружая на лысину соломенную шляпу, которую недавно приобрел на рынке по бросовой цене. Для него очередное посещение рынка было особым событием, походом за приключениями, где представлялась возможность с удовольствием поболтать со знающими людьми о фотоделе и других интересующих его вопросах, незаметно подводя разговор к торговле ценными мехами, часами. Тем более что после удачной покупки почти новой шляпы можно было сослаться на то, что он является едва ли не завсегдатаем подобных блошиных рынков. — Чего ж тут непонятного.

— А раз понятно, переходим к другому вопросу… Федоров, что там у тебя по поводу дружков Кутыря?

Васек пошевелил бровями, как бы раздумывая, с чего начать, кашлянул в кулак, прочищая горло, и не торопясь начал рассказывать:

— С его дружками беседу я провел… где надо, надавил, где нужно…

— …пригрозил, — подсказал, беззлобно усмехнувшись, Орлов, не сводя с него внимательных глаз.

— Не без этого, — не стал отрицать Федоров, любивший припугнуть малолетних хулиганов тем, что по ним плачет тюрьма. — Но и это не помогло, все они в один голос утверждают, что не знают, куда он пропал… Лишь его закадычный дружок по кличке Мурзик обмолвился, что будто бы видел его с фанерным чемоданом, когда тот задами к речке спускался. Он его окликнул, но Кутырь сделал вид, что не слышит, и нырнул под берег. А когда этот Мурзик подошел к речке, того и след простыл. Чемодан понятно для чего он с собой взял. Чтобы меха в него складывать… Тот еще субчик.

— А может, из деревни куда-то скрыться собрался, чтобы мы не привлекли его за налет на вагон с сахаром? — вслух подумал Орлов, барабаня пальцами по столу. — Может, действительно он и порезал путейца?

Федоров пожал плечами:

— Маловероятно, что он решил скрыться, но тоже рабочая версия… Надо с родителями Кутыря беседу провести, узнать, не пропали ли какие его вещи из дома.

— Этим сегодня и займешься. — Орлов ткнул в его сторону пальцем. — Заболотнов, у тебя что там? — повернулся он к водителю.

— Никто на Беклемищевских Выселках девчонку не видел, — с готовностью отозвался сидевший на подоконнике Заболотнов, ладонью торопливо разогнал дым от папиросы, тяжко вздохнул. — И проживающие возле кладбища ее больше не видели. Пропала девка…

Орлов качнул головой, и его пальцы снова дробно застучали по столу, но уже более стремительно и громко, как будто скакал табун диких лошадей.

— С Лукой что будем делать? — подал голос Журавлев. — По всему выходит, что не причастен он к убийству гражданки Филатовой.

Орлов несколько мгновений смотрел на него, неловко повернув набок голову, буравя старшего лейтенанта хмурым взглядом своих пронзительных глаз. На смуглом загорелом лбу его пролегли две глубокие поперечные складки, веко прищуренного левого глаза заметно дергалось от нервного тика.

— А пускай еще посидит! — Клим хлопнул ладонью по столу. — Обвинения с него еще не сняты. Уж больно много улик против него имеется. Эти два убийства могут быть и не взаимосвязаны, разные у них могут быть исполнители… А то потом ищи его, свищи. Нет уж, пускай побудет в камере. — И после недолгого молчания добавил: — А вот Пуляню необходимо оформить по всем правилам закона в «дурку», раз ему там нравится. Подлечится, а потом и домой можно отправить. Так-то он человек безобидный… Молодец, что хоть девчонку спас. Говорит, что держал ее в шалаше специально, чтобы тот черный человек не пришел и не отнял ее… Жалостливый… — Орлов порывисто поднялся. — Ну а теперь за дело! Да, — спохватился он, — Журавлев и Капитоныч добираются до рынка своим ходом… Чтобы не показываться в ведомственном автобусе.

Центральный колхозный рынок располагался на бывшей Базарной площади. Раньше на его территории также находился пятиглавый Христорождественский собор, окруженный чугунной оградой. Но в 1938 году собор за ненадобностью снесли по постановлению исполкома городского Совета народных депутатов, ограду разобрали для нужд литейного производства завода «Ревтруд», и остались лишь большие и малые торговые ряды, тянувшиеся сплошной цепью аркад на сотни метров.

Главный вход со стороны улицы Интернациональной представлял собой кирпичную прямоугольную арку с двенадцатью массивными четырехгранными колоннами. Верх арки до середины занимал широкий красочный транспарант, на котором был изображен Сталин в окружении орденоносных колхозников: веселых женщин, убеленных сединами почтенных стариков и безусой, улыбающейся от счастливой жизни молодежи. Жирными крупными буквами шла надпись:

«ТРУДИСЬ С УПОРСТВОМ БОЕВЫМ, ЗА ЧИСТЫЙ ТРУД НАГРАДА ЖДЕТ:

ЧТОБ СТАЛ КОЛХОЗ ПЕРЕДОВЫМ! ДОСТАТОК, СЛАВА И ПОЧЕТ».

На площади перед рынком стояли вразброд колхозные подводы. Уныло свесив головы от жары, спасаясь от одолевавших их оводов, разномастные лошади прядали ушами, хлестали себя по бокам жесткими метелками длинных, неподрезанных хвостов. В некотором отдалении от них как особая каста сидели на скрипучих телегах и на легких рессорных бричках деревенские мужики, подрабатывающие в городе извозом.

Уже на подходе к рынку Журавлев с Капитонычем повели себя как чужие люди: фотограф, бережно прижимая к груди кофр с фотоаппаратом, ускорил шаг, а Илья, наоборот, приостановился послушать безногого инвалида, игравшего протяжную жалостливую песнь на старенькой гармони. Одетый в облезлое солдатское обмундирование, с медалью на груди «За отвагу», парень восседал квадратным обрубком на низкой тележке, у которой вместо колес были металлические ролики. Фронтовик пел мягким дрожащим голосом, глядя на стоявшую перед ним консервную банку с мелочью. По его обветренным небритым щекам ползли мутные слезы, капали на разноцветные, хоть и изрядно потускневшие веселые меха.

Ася Сбитнева работала в столовой райисполкома раздатчицей. Это была невысокая, худенькая молодая женщина с большими, как у куклы, невинными голубыми глазами. Из-за ее тонюсенькой, как таловая ветка, гибкой талии и грудей нулевого размера была она похожа, скорее всего, на подростка, чем на взрослую женщину. У нее и личико-то было размером с кулачок, обрамленное замысловатой прической из крашенных пергидролем светлых волос. Даже удивительно, как на этом крошечном личике смогли поместиться хрупкий носик с вздернутой пипкой и полные губки бантиком.

Глядя на это ангелоподобное существо, никто и подумать не мог, что эта воздушная женщина способна на противоправные дела. Ася пользовалась своей невинной внешностью и приворовывала по мелочам из столовой. Правда, осторожная женщина сама украденными продуктами на рынке не спекулировала, а находила для этого нужных людей, у которых жизнь сложилась не так удачно. Не сказать чтобы предприимчивая Ася Сбитнева сильно разбогатела, воруя масло, сахар, мясо, рыбу и другие продукты, необходимые для жизни человека, но жила она как у Христа за пазухой, ни в чем не нуждаясь. Этакий мотылек, который не шьет, не жнет, но все имеет.

А недавно ей вновь подфартило, познакомилась с Карасем; эта глупая, но милая кличка у него осталась с детства. Так-то он на самом деле Семен Бедросович Калугин. И не прогадала. Рослый и любвеобильный парень, влюбившийся в нее по уши, как мальчишка, хотя и был недалекого ума, зато, как позже выяснилось, имел среди своих старых знакомых много очень полезных людей: экспедиторов, снабженцев, кладовщиков, артистов (мошенников), балконщиков (квартирных воров), аристократов (воров-карманников высокой квалификации)… Один человек даже был настолько влиятелен, что служил директором на торговой базе. Он-то ему и предложил сбыть ценные натуральные меха, излишки которых обнаружились на базе после рядовой инвентаризации. Это ли не удача!

А третьего дня ее Сема подарил Асе красивые женские часики, позолоченные, с цепочкой, которые он привез из Мордовии, когда находился там в командировке. Ася покрутила тонкую кисть перед глазами, любуясь переливающимися изумрудными камешками, осторожно расстегнула браслет, сняла с запястья и спрятала часы в шкатулку на комоде.

— Дома есть кто? — услышала она за окном мужской голос. — Хозяйка!

Голос не был похож на Семин, и она, распахнув створки, выглянула в палисадник, перегнувшись через подоконник.

— Кто меня спрашивает?

Из-за веранды показалась голова в милицейской фуражке.

— Гостей принимаете? — осведомился Орлов, увидев симпатичное личико и в оттопыренном вырезе цветистого халата невинно торчавшие маленькие пуговки коричневых сосков.

— А в чем дело? — в свою очередь поинтересовалась Ася, торопливо запахивая на груди ворот, чувствуя, как по телу волной пробежала мелкая дрожь. На ее милом личике выступили бордовые пятна, а в голубых глазах невольно отразился страх. — Вы, разом, не ошиблись домом? — попробовала она схитрить.

— Гражданка Сбитнева вы? — спросил Орлов и улыбнулся, ощерив ровную подковку своих безупречно крепких зубов, не желая раньше времени пугать эту маленькую, беззащитную на вид женщину.

Легко купившись на его открытую улыбку, Ася подумала о том, что милиционеры явно попали на ее двор по ошибке, громко сказала:

— Входите, там не заперто.

Она слышала, как на веранде простучали несколько пар сапог, затем дверь распахнулась, и в дом, теснясь, вошли люди в форме и один гражданский.

— Хорошо живете, — сказал Орлов, с интересом оглядывая обстановку. — Уютненько!

— Не жалуемся, — пожала плечами Ася, еще не понимая, куда клонит этот темненький майор. — Вы по какому поводу, собственно, пришли?

— Мех весь распродали? — неожиданно спросил Орлов, не сводя с нее испытующего взгляда. — Или еще остался?

— Какой мех? Да что вы говорите?! — притворно изумилась Ася и, нервно засмеявшись, принялась крутить подрагивающими пальцами на груди пуговку у халата. — Можете весь дом обыскать. Нет у меня никакого меха.

— Обыщем, — пообещал Орлов и кивнул оперативникам. Пока те дотошно осматривали помещение, Клим пустился с хозяйкой дома в пространные разговоры: — А известно ли вам, гражданка Сбитнева, что этот самый ценный мех был украден со склада артели «Меховик»? Сдается мне, что вы своим непризнанием желаете пойти как соучастница ограбления артели инвалидов войны? Я правильно вас понял?

— Да нет у меня никакого меха! — воскликнула Ася, всплеснув в негодовании руками. — Сами скоро убедитесь. Какой-то недоброжелатель поклеп на меня возвел.

— Ну, прям уж так и поклеп, — засмеялся Орлов, дивясь про себя ее выдержке, с какой она упорно отрицала свое участие в сбыте краденого. «Видно, и вправду в доме ничего нет, — с сожалением подумал он. — Придется им с Агапией устраивать очную ставку».

Проходя мимо комода, Журавлев скорее машинально, чем осознанно, заглянул в шкатулку, все время помня о часах и пропавшем с пальца убитой гражданки Филатовой золотом кольце. Увидев позолоченные часики, которые лежали сверху на женских безделушках, как то: недорогие серьги, шпильки, заколки для волос, брошь, дешевый браслет и другие необходимые модницам вещи, он не поверил своим глазам. Взяв шкатулку, Илья спешно шагнул к Орлову.

— Клим, взгляни на это.

У майора от изумления округлились глаза, взметнулись брови и на лбу пролегли глубокие поперечные складки.

— Откуда у вас эти часики… гражданка Сбитнева? — жестко спросил Орлов; на его скулах, туго обтянутых смуглой кожей, вспухали и пропадали желваки, словно он что-то пережевывал во рту твердое, не поддающееся зубам.

Глядя на раскачивающиеся у нее перед лицом часы, цепко прихваченные двумя задубелыми пальцами, Ася пожала плечами.

— Подарок, — невозмутимо ответила она.

— Подарок? — зловеще произнес Орлов, и в следующую секунду на женщину обрушился грубый словесный водопад: — А ты знаешь, что эти часы были сняты с руки убитой гражданки Бастрыкиной Софьи? Знаешь, что она была вначале изнасилована, а потом убита шилом? Знаешь, что у нее маленький ребенок остался? Знаешь, что она тоже пропала?

Он бросал резкие, как булыжники, слова, вводя Асю в состояние форменного ужаса, вгоняя ее в транс, когда обличаемому человеку нестерпимо хочется остановить эту бесконечную словесную лавину, чтобы не погибнуть под ней. И она не выдержала, дико закричала, мотая растрепанной головой, обхватив ее руками:

— Хватит! Хватит! Мне подарил их… Семен! Семен Калугин! У него еще кличка такая… рыбная — Карась! — И Ася залопотала, сбиваясь, заикаясь и дрожа от волнения, понимая, что она серьезно вляпалась из-за своей жадности в грязную историю, поверив этому проходимцу… Карасю: — Он мне и эти меха приносил, чтобы я их продавала… Только я их сама не продавала, перепоручила это дело Агапии… У нее трое детей, хотела помочь… Ну и сама хотела подзаработать… Я не знала, что они ворованные… Ей-богу! — Она несколько раз спешно перекрестились дрожащей рукой. — Я вам правду говорю! Не виноватая я-а! А часы он сказал, что купил, когда находился в командировке в Мордовии! Если бы я только знала, что их сняли с убитой… я бы обязательно заявила в милицию! Ой, что же мне теперь будет?!

— В тюрьме он сидел в Мордовии, а не в командировке был. Бандит твой Карась, — безжалостно просветил доверчивую женщину Орлов, не обращая внимания на ее всхлипы и причитания, и, повернувшись к Ваську, распорядился: — Федоров, останься здесь, оформи протокол допроса. А мы за Карасем…

Карася оперативники разыскали возле рынка. Он стоял вместе со своим дружком Фунтиком около извозчицкой повозки. Судя по виду лоснившейся от пота лошади и по ее тяжело вздымавшимся бокам, с падавшими на утрамбованную землю мыльными ошметками желтой пены, скопившейся между ног, кореша только что откуда-то приехали.

— Ты че, морда колхозная, такую цену заломил? Рамсы попутал?! — по обыкновению громко возмущался Фунтик, нападая на стоявшего перед ним оробевшего деревенского мужика в широкой рубахе навыпуск и в лаптях. — В бубен захотел?

Завидев подходивших милиционеров, он сбавил тон, медленно отступил назад и проворно нырнул под брюхо лошади, ударившись лбом об оглоблю. Спрятавшись по другую сторону за ларек по починке обуви, стал незаметно наблюдать за происходящим, усиленно потирая на лбу вспухшую шишку.

При виде Журавлева в форме, Карась глупо ухмыльнулся, сокрушенно развел руки.

— Начальник, мы ни при чем, — начал он оправдываться за тот недавний случай. — Думали, ты фраерок залетный, а ты… вон ты кто.

— К делу это никакого отношения не имеет, — ответил Журавлев и, подойдя, ловко заломил ему руки за спину, надел наручники.

— Так все серьезно? — ошалело замигал Карась, отвесив от обиды нижнюю губу. — Я, гражданин начальник, человек законопослушный… И без браслетов поехал бы…

— Конечно, поехал… Куда бы ты делся. — Орлов одобрительно похлопал его по плечу, потом неожиданно запустил ему руку в карман брюк и вынул оттуда аккуратно сложенную пополам стопочку банкнот, плюнул на пальцы и, не считая, отделил несколько бумажек, протянул извозчику. — Это оплата за дорогу, а то Карась человек скромный, стесняется сам расплачиваться.

— Произвол! Буду жаловаться! — выкрикнул оскорбленный его бесцеремонными действиями Карась, подталкиваемый Журавлевым к автобусу, выворачивая голову за спину. — Не имеете право мои деньги разбазаривать кому ни попадя! За это вас советская власть тоже по головке не погладит! Буду обращаться в прокуратуру…

— Не болтай лишнее, убогий, — хохотнул Орлов, очень довольный, что вывел его из себя.

Не успели они отъехать, как Фунтик мигом выбежал из-за своего укрытия и выхватил деньги у мужика, в растерянности рассматривающего неожиданно свалившуюся на него огромную сумму.

— У-у, гад, так и дал бы по башке! — процедил сквозь зубы донельзя обозленный Фунтик и даже замахнулся, но не ударил, а круто развернулся и спешно ушел, грозно матерясь.

Приехав в управление, Карася как почтенного гостя усадили посреди отдела на табурет, сами же разместились вокруг него: Капитоныч на стуле, обняв свой кофр с фотоаппаратурой, Заболотнов, форсисто отставив ногу, как-то многозначительно поигрывал перьевой ручкой, испачканной чернилами, Журавлев же, взяв неимоверно толстую массивную книгу из шкафа, теребя ее в руках, прохаживался взад-вперед.

С руками в наручниках за спиной, в окружении чего-то замысливших оперативников Карась почувствовал себя несчастным и беспомощным человеком; он заметно занервничал, с опаской вертя по сторонам головой.

— Значица так, гражданин Калугин, — веско сказал Орлов и поставил обутую в сапог ногу на перекладину табурета, едва ли не упираясь коленом в грудь задержанного. — Давай рассказывай, как вы с дружками обнесли на несколько тысяч рублей артель «Меховик».

Понимая всю серьезность своего шаткого положения, отпираться было бессмысленно, но Карась все же попытался направить следствие по ложному пути.

— Я ни в чем не виноват, гражданин начальник. С кем покойный Баляба брал артель, понятия не имею. Я только прятал шкурки в склепе. А когда Балябу завалили, думаю, чего товару зря валяться, сопреет еще, я и стал им понемногу приторговывать…

— …с Фунтиком, — подсказал Журавлев, остановившись сбоку, значительно постукивая толстым корешком книги по ладони.

— С Фунтиком, — подтвердил неожиданно для себя Карась, словно загипнотизированный, не сводя глаз с книги, и звучно сглотнул слюну.

— Так я тебе и поверил, — засмеялся Орлов. — Поешь ты, Карась, конечно, складно, но, чтобы вы с Фунтиком не участвовали в налете на артель, это ты своей Асе скажи. Но это ладно, к этому вопросу мы еще вернемся… А сейчас просвети-ка ты меня непонятливого, где ты взял вот эти женские часики?

Клим неуловимым движением извлек часы из кармана своих галифе и стал раскачивать их у него перед глазами.

— Где взял? — ухмыльнулся Карась. — Нашел! Не имею разве права?

Орлов про себя отметил, что при виде часиков Карась не занервничал, как должно быть, и в его глазах не появилось ни капли испуга быть обвиненным в тяжком преступлении. «К убийству Карась не имеет никакого отношения, — подумал Орлов. — Или настолько умело это скрывает».

— А сдается мне, что ты из-за них убил женщину, — внезапно сказал он, сверля его колючими глазами, и уточнил: — Гражданку Бастрыкину!

Ошеломленный его словами, Карась психанул и хотел было вскочить, но Орлов, толкнув парня коленом в грудь, усадил его на место.

— Не дергайся!

— Да я… Да вы… Вы ответите… за навет! — задыхался от возмущения Карась, жадно хватая широко разинутым ртом не хватавшего ему воздуха. — Мокруху на меня хотите повесить? Не выйдет! Сроду руки в крови не марал! — Побледневшие губы у него прыгали, не находя себе места, даже голова стала страшно дергаться, на губах вскипела слюна, застряв в уголках белым налетом.

— Откуда же они тогда у тебя? — жестко спросил Орлов и подался вперед, в упор глядя в его бегающие глаза.

— У Ваньки Князька по дешевке купил для своей шмары! Вот откуда! Можете у него спросить! Не-е-ет, мокруху вы мне не пришьете!.. — Карась волновался, ерзал задом по табурету, нервно сучил ногами, и дробный топот от его каблуков звонким эхом раздавался в помещении.

— Может, и вправду не ты, — для виду вслух засомневался Орлов и, убрав ногу с перекладины табурета, повернулся к нему спиной.

— Век воли мне не видать! — выкрикнул Карась, обнадеженный его словами. — Я что, сам себе враг?

— Ладно, проверим. Где, говоришь, Князька найти? На рынке?.. Журавлев, поезжайте с Заболотновым, доставьте пред мои очи этого карманника-виртуоза. А этого в КПЗ. — Орлов устало опустился на стул, потянулся за папиросой.

Когда оперативники вернулись в отдел с Князьком, оказавшимся тем самым смекалистым парнишкой, который в прошлый раз на глазах Журавлева на рынке обнес нерасторопную колхозницу, пепельница перед Орловым была полна дымившихся окурков. Они лежали в ней высокой бесформенной горкой, валялись на столе рядом. Клим быстро загасил очередную папиросу. Разгоняя ладонью густую завесу дыма над головой, он поднялся и нетерпеливо шагнул вору навстречу, прихватив свой стул.

— Кого вижу, Князек собственной персоной прибыл!

Лицо парня расплылось в довольной улыбке. Как же, сам начальник уголовного розыска товарищ Орлов, уважаемый человек среди даже самых отпетых урок, ему вдруг оказал почетный прием. Клим подвинул стул к табурету, на котором в расслабленной позе уселся молодой вор-карманник, закинув ногу на ногу так, что была видна пыльная подошва его новеньких яловых сапог в гармошку, сел, вольно откинувшись на спину, всем своим видом выказывая, что он расположен к долгому разговору.

— Ну что, гражданин Князев, будем признаваться, где вы раздобыли эти вот часики? — спросил Орлов и, как фокусник, раскрыл перед ним ладонь с лежащими на ней позолоченными женскими часиками. — Ну-ну, вспоминай.

— Не, — отрицательно мотнул головой Князек и пренебрежительно оттопырил нижнюю губу. — Впервые вижу эти котлы.

— Ты, Ваня, дураком не прикидывайся! — резко осадил парня Орлов. — Чуешь, здесь мокрухой попахивает?

— А чего я-то? Я никого не убивал. — Величавую напыщенность с парня как ветром сдуло. — У одного бацильного одолжил.

— Украл? — уточнил Клим.

— Ну-у, можно и так сказать.

— Описать его наружность можешь?

Князек закатил глаза, честно вспоминая, как выглядел обворованный им человек.

— Ну, такой… в темном пиджаке… в таких же в цвет брюках. Ботинки тоже черные… Нет, лакированные, блестящие, сука, я даже позавидовал ему. Рубаха светлая в голубую полоску… Все, кажется…

— Кажется или все?

— Шляпа еще на нем была! Пижон!

— А какие-нибудь особые запоминающиеся приметы, не помнишь, были у него?.. Ну, на лице там что-то, на руках, может, одного пальца не было. Нос кривой?

— Не-е, я все больше карманами интересовался.

— А ты напряги мозги-то, постарайся вспомнить. Глядишь, тебе и снисхождение за колхозницу будет…

— Вы и об этом знаете? — удивился Князек необыкновенной осведомленности начальника уголовного розыска.

— Мы все знаем, — многозначительно ответил Орлов. — А то, что часики украл, можем и забыть. Как и не было ничего этого.

Парень наморщил лоб, прищурил глаза, бесцельно ковыряя пальцем свою ладонь. От напряжения у него через минуту вспотел нос, стал блестеть, словно натертый политурой. Губы что-то беззвучно шептали, наверное, так ему лучше думалось, правая щека у глаза дергалась, прихваченная нервным тиком.

— Вспомнил! — обрадованно воскликнул он. — У него возле левого глаза, вот тут, — он указал на себе пальцем, в каком именно месте, — была родинка такая, похожая на кляксу.

— На кляксу? — быстро переспросил Журавлев высоким рвущимся голосом. — Ты не ошибся?

— На кляксу, — кивнув, подтвердил Князек. — Точно говорю. Век воли не видать! — Он чиркнул обгрызенным ногтем по верхнему зубу. — Мамой клянусь!

Орлов метнул на Журавлева вопросительный взгляд, который, казалось, прожег его насквозь: столько в нем было одновременно тревоги, надежды, удивления и… сомнения.

— Я этого человека на фотографии в квартире Филатовой видел, — ответил на его требовательный взор Илья. — Или близкий родственник… или муж.

— Поехали! — незамедлительно решил Орлов.

— А как же я? — растерянно пробормотал Князек, неожиданно икнул и вдруг робко заикнулся: — Свободен? Могу идти?

— А ты пока с Карасем посидишь. Думаю, вам есть о чем поговорить.

— Да-а, — заныл Князек, давя на жалость, — сами обещали, а теперь…

— Ничего я тебе, вору, не обещал, — грубо сказал Орлов. — А впрочем, — уже от двери обернулся он, — выплатишь колхознице деньги в двойном размере, подумаю… Может, тебе вдруг и повезет. Но то, что милиции помог, учтется точно. А пока посиди в КПЗ.

В этот поздний час в непривычно обезлюдевшем дворе было пусто, лишь спал за столом одетый в свою неизменную майку-алкоголичку, уронив голову на руки, старый знакомый — Куличок. Во сне он изредка громко всхрапывал, и тогда ночные сверчки на миг замирали, оборвав на полутоне мирный стрекот. Услышав за спиной рокот мотора, он приподнял голову с взлохмаченными волосами, мутными глазами с недоумением проводил смазанные вечерними сумерками фигуры милиционеров. Они скрылись в подъезде, и Куличок, проведя по опухшему лицу шершавой пятерней, тяжело поднялся и увязался следом, покачиваясь и широко растопырив руки, чтобы удержать равновесие и не свалиться в крапиву.

Пломба на опечатанной двери была повреждена, чудом держалась на оконной замазке. Журавлев с Орловым многозначительно переглянулись, а Илья даже настороженно осмотрелся вокруг, словно хотел обнаружить спрятавшегося где-то неподалеку виновника противоправного действия. Орлов вынул из кобуры пистолет, приложил палец к губам. Стараясь не скрипеть несмазанными петлями, они приоткрыли дверь и тихо вошли в прихожую. Ладонью нашарив на стене выключатель, Журавлев зажег свет. Несколько мгновений они стояли, прислушиваясь к тишине. Было слышно, как за стенами у соседей кто-то неразборчиво ругался, плакал ребенок, кто-то притворным басом нескладно выводил рулады.

— Никого, — с облегчением выдохнул Орлов и спрятал пистолет в кобуру.

Именно этой фотографии, про которую говорил Журавлев, на месте не оказалось. Только остался желтый след от клея на старой газете, на которой аккуратными рядами располагались карточки.

— Клим, похоже на то, что кто-то здесь успел побывать до нас. И этот кто-то, скорее всего, ее пропавший муж, — почему-то шепотом произнес Илья, с изумлением изучая висевшую в простенке над комодом красную самодельную рамку размером с раскрытую книгу. Если даже и не приглядываться, еще издали было заметно отсутствие одной карточки; пустое место выделялось, как будто в сплошном ряду здоровых зубов у человека не хватало одного.

— Похоже на то, — согласился Орлов. — И других снимков, как я понимаю, нет. В прошлый раз, когда обыскивали, не нашли же.

В прихожей послышался шорох, Журавлев с Орловым оба разом схватились за кобуры. Вошел, держась за стену, Куличок.

— А чего это вы тут делаете? — поинтересовался он и погрозил оперативникам заскорузлым пальцем. — Трогать здесь ничего не моги… те! — выкрикнул он с усилием и покачнулся, едва не свалившись в проход.

Сдержанно посмеиваясь, Орлов успел ухватить его за локоть, прислонил к стене.

— Первого мужа хозяйки… Ольги Владимировны, до войны знали?

Куличок молча кивнул.

— А то! Степан Филатов… он и сейчас у меня перед глазами стоит как живой… — сказал он, с усилием разлепляя не слушавшиеся его губы. — Вот смотрю и вижу его… У него вот тут, — он шмыгнул носом, ткнул себя в край глазницы, чуть не угодив в зрачок, — родинка… а-ати-и-иресная такая… Как будто растопыренная пятерня. Во! — Он выкинул перед собой ладонь с открытыми заскорузлыми пальцами.

Оперативники опять переглянулись. Журавлев осторожно развернул Куличка к двери лицом и, поддерживая его под мышками, вывел на площадку, негромко постучал в дверь его квартиры и торопливо ушел, прикрыв за собой входную дверь. Было слышно, как на площадке нецензурно ругалась Белладонна, затем хлопнула у них дверь, потом с грохотом упало на пол порожнее ведро, с характерным дребезжащим звуком покатилось. Затем опять раздался по-мужски грубоватый голос могучей жены Куличка, звучный хлопок, очевидно, по его обнаженной шее: квелое тело мужичка мягко повалилось, и все стихло.

— Вот так с нашим братом бесцеремонно обращаются, — приглушенно засмеялся Журавлев.

— Угу, — буркнул, хмурясь, Орлов, посмотрел на Илью, раздумчиво сказал, покусывая по-мальчишечьи обветренные губы: — Ну, теперь более-менее понятно, что на самом деле произошло. Объявился муж убитой, непонятно как выживший на фронте… Увидел, что она здесь особо не скучала, приняла другого мужика, даже родила девчонку, заревновал, ну и… убил, изнасиловав напоследок… Муж он ей или не муж. И кольцо с собой забрал… Сам дарил в день свадьбы, сам и отнял… Все сходится.

— Все это так, — соглашаясь, кивнул Журавлев, как бы уже другими глазами оглядывая квартиру, в которой проживал до войны жестокий убийца. — Только тогда непонятно, за что он убил Бастрыкину.

— Непонятно… — эхом отозвался Орлов, машинально поправил на стене рамку, пошевелил насупленными бровями, твердо сказал: — Надо срочно сделать запрос в наш военный комиссариат. Пускай сотрудники военкомата немедленно свяжутся по своим инстанциям с Курской областью, где, как говорят знающие люди, будто бы без вести пропал этот самый Степан Филатов.

Орлов никак не ожидал получить добрые вести, да и никто в отделе не ожидал. Если честно, сам он уже и позабыл, что это такое. Из головы у него давно выветрилось понятие, что бывают иногда такие дни, после которых приходит понимание, что жизнь прожита не зря. Даже если они задерживали преступника, и то облегчения не наступало, потому что майор, как никто другой, осознавал, что поймать-то его поймали, а вот погибших от его рук жертв к жизни уже не вернешь. И то, что преступника расстреляют, было для него слабым утешением.

День только начинался. Они сидели в отделе, совещались, расписывая на предстоящий день задания, кому и чем заниматься, чтобы за рабочее время совершить как можно больше полезных и нужных дел.

За окном, мерно урча, проехала автополивалка, разбрызгивая воду, смывая вчерашнюю пыль, на посвежевшем асфальте тотчас заиграли, отражаясь, серебристые солнечные зайчики. Проникшая же сквозь колышущиеся на ветру тополиные листья узкая полоска света пала на деревянный крашеный пол в помещении, отметив в оранжево-желтом ярком квадратном пятне крестовину рамы. Над крышами пятиэтажных домов, в прямоугольном проеме, видневшаяся из кабинета часть пронзительно-голубого неба казалась бездонной, медленно и величественно плыли редкие белые облака.

— Ну что ж, из всего сказанного следует, что… — начал подводить итог разговора Орлов, ударяя карандашом в исписанную страницу лежавшего перед ним открытого блокнота; в эту минуту у него на столе внезапно и сработал телефон.

Звонил старший лейтенант Соколов из дежурной части управления.

— Орлов, — закричал он в трубку голосом, в котором слышались откровенные нотки бахвальства его причастности к чему-то хорошему, — только что звонили из четвертого отделения милиции! Просили тебе передать, чтобы ты или кто-нибудь из твоих ребят срочно к ним подъехал! Там лесник пропавшую девочку к ним привез! Слышишь? Клим, Клим!..

Но Орлов его уже не слушал, безвольно уронив эбонитовую трубку на черный аппарат телефона. Хмурое до этого лицо его расплылось в озабоченной улыбке. Ощущая теплоту в сердце, сказал, оглядывая присутствующих оперативников посветлевшими глазами:

— Девочка нашлась… Дочь Бастрыкиной…

Напряженная тишина, соблюдавшаяся во время его разговора, пришла в движение: все оживленно заговорили, перебивая друг друга. Орлов сидел, откинувшись на стуле, ладонями бесцельно водил по крышке стола. Неожиданно он вскочил, словно подкинутый пружиной, быстро захлопнул блокнот, сунул его в планшет и, на ходу заправляя кожаные ремни через плечо, скомандовал скороговоркой:

— Мы с Журавлевым едем в четвертое отделение, у Федорова с Капитонычем идет все по плану… Заболотнов, покатили!

Вразнобой стуча каблуками по деревянному полу, они спешно направились к выходу. Стремительные их шаги еще какое-то время, отдаляясь, глухо слышались в безлюдном коридоре, потом за окном натужно заработал стартер, зарычал старенький мотор, и они уехали.

— Вырастет девочка и станет большим человеком. Может, даже знаменитой артисткой, — неизвестно для кого сказал, расчувствовавшись, Капитоныч.

Четвертое отделение милиции располагалось в одноэтажном кирпичном здании, вытянутом полукругом. Ранее особняк принадлежал местному предпринимателю, владельцу мануфактурной фабрики Нарышкину, теперь же его просторные хоромы занимали различные отделы службы правопорядка. На территории двора, огороженного редким частоколом, были припаркованы три ведомственные легковые машины и мотоцикл.

У ограды снаружи стоял, привязанный вожжами к столбу, вороной масти мерин, запряженный в телегу. Перед его вытянутой мордой лежала оставленная хозяином охапка сена. Поднимая мягкую верхнюю губу, мерин аккуратно прихватывал большими желтыми зубами клок сена, мерно жевал, хрумкая сочными стеблями.

Когда Орлов с Журавлевым проходили мимо, направляясь к входу с высокими круглыми колоннами, в нос им ударил душистый аромат свежего разнотравья, в котором отчетливо чувствовались тонкие нотки лесной земляники.

— Сенокосом пахнет, — улыбнулся Журавлев и дрогнувшими ноздрями с удовольствием втянул привычный с детства запах только что скошенной травы.

— Признаться, я тоже скучаю по нашим деревенским запахам, — охотно согласился Орлов и, не утерпев, на ходу провел ладонью по гладкой поверхности лоснящегося от ухода лошадиного крупа. Мерин, вздрогнув, поднял голову и проводил его долгим взглядом своих больших добрых глаз, опушенных черными ресницами.

…В комнате у начальника отделения майора Загоруйко сидел на деревянном диване, аккуратно выкрашенном суриком, мужчина лет пятидесяти, обутый в грязные кирзовые сапоги, одетый в потертый пиджак и галифе. Его бурое обветренное лицо со впалыми, обросшими жесткой щетиной щеками было взволнованным. Он что-то негромко рассказывал майору, находившемуся в годах, смущенно мял кепку, лежавшую на его коленях. При появлении милиционеров стушевался и замолчал, с тревогой и надеждой поглядывая на вошедших необычно светлыми голубыми глазами.

Прижавшись к леснику, сидела девочка, заботливо укутанная теплой коричневой шалью, и робко поглядывала по сторонам живыми, не по-детски умными глазенками.

— Здорово, парни, — поднялся навстречу Загоруйко, протягивая широкую, как копыто, ладонь. — Нашлась ваша пропажа, жива и здорова. Присаживайтесь. — Он глазами указал на стулья.

Журавлев сел там, где стоял стул, Орлов же подвинул свой стул поближе к леснику, расположился напротив, подавшись вперед, облокотился на колени, приготовился внимательно слушать.

— Расскажите, Семен Трофимыч, товарищам, как было дело…

Лесник нерешительно поднес руку ко рту, откашлялся, потом ласково поглядел на девочку, растерянно улыбнулся и неспешно принялся говорить мягким с хрипотцой голосом:

— Поехал я третьего дня на объезд своего участка. А объезжаю я всегда верхом, чтобы, значит, можно было попасть в самые глухие места, где могут орудовать лиходеи, незаконно вырубать наш народный лес. Объехал я, значит, участок, все спокойно, никаких нарушениев нет, надоть домой возвращаться. Тишина, тепло, комары тучами вьются, я и закурил, чтоб, значит, комаров отпугнуть. Еду курю — и вдруг слышу, гдей-то поскуливание происходит, вроде как щенок скулит. Остановился я, прислушался… Точно, щеночек скулит… Думаю, заберу-ка я его себе… Собака-то у меня есть, Бурятом зовут… Только в тот раз я ее с собой не взял… отправил Бурята с Глашей… Это жена моя, в фельдшерский пункт она собиралась… А от нас, а мы живем в лесу в лесной сторожке одни, до села, где этот самый пункт располагается, пятнадцать верст, думаю, без охраны она не должна остаться… У меня-то с собой ружье всегда… Одним словом, вторая собака не помешает. Значит, слез с мерина и двинулся аккурат на звуки. Пробираюсь сквозь кусты, ма-а-ать моя женщина, а это ребенок скулит… Вот так да-а! Это каким же ветром девочку занесло от города аж на десять верст? Сидит она, съежилась вся, как комочек, к стволу прижалась и… хнычет. Слезы текут ручьем, личико грязное, комарами покусанное, платьице грязное, сама дрожит, зуб на зуб не попадает. Замерзла, значит… Это ж надо! «Как же тебя зовут, доченька? — спрашиваю ее. — Как же ты, милая, сюда попала?» А она и говорить не может, сил не осталось, только трясется и смотрит на меня испуганными глазенками. Взял я ее с собой, домой привез… Жена к тому времени уже вернулась, отмыла ее в корыте, мазями разными тельце смазала, уложила спать… Отошла она немного, а потом и рассказала, что на нее с матерью напал какой-то бандит, мать и приказала ей без оглядки бежать… Она и бежала, вот куда даже занесло… Теперь-то ничего, поправилась она, я ее и привез, чтобы, значит… матери передать. А товарищ майор мне и сказал, что случилось… Объяснил все, что произошло…

Лесник замолчал и смущенно затеребил подрагивающими пальцами кепку. Он облизал кончиком языка сухие губы, протяжно вздохнул и неожиданно сказал, с мучительной надеждой заглядывая в глаза Орлову:

— Товарищ майор, раз такое дело, разрешите нам с женой приютить у себя девочку? Она к нам уже как бы и привыкла, да и мы к ней, навроде всю жизнь с нами жила… У нас самих-то нет детишек… Бог не дал… А уж мы бы для нее все… А?..

Орлов, не ожидавший подобного вопроса, растерялся. Откинувшись на спинку стула, уперся ладонями в колени, задумчиво потирая их, молвил:

— Это не мы решаем… Наше дело найти преступника… Мы, конечно, со своей стороны можем походатайствовать… Но, опять говорю, не мы решаем. А пока мы отправим девочку на нашем автобусе в дом ребенка.

— Тогда разрешите, я ее сам провожу?..

Не дожидаясь его согласия, лесник взял девочку на руки, и она тотчас обняла его за шею своими бледными ручонками, прижалась щекой к груди. Поглаживая смуглой шершавой ладонью девочку по головке с гладко зачесанными волосами, любовно собранными его женой в косичку, он направился к выходу. Лесник оказался неожиданно высокого роста, но довольно худым, галифе сползли, и мотня моталась едва ли не на уровне колен.

Орлов хлопнул себя по бедрам, поднялся, протянул руку майору.

— Спасибо тебе, Загоруйко.

— Да чего там, — со вздохом ответит тот, поочередно отвечая на рукопожатие Орлова и Журавлева, сокрушенно качая головой. — Одно дело делаем.

В номере захудалой гостиницы «Урожайная» за столом сидел человек в светлой в голубую полоску рубашке с засученными рукавами. Перед ним стояла початая бутылка водки «Московская особая», как было написано на зеленой этикетке, граненый стакан, наполненный на треть, выщербленная тарелка общепита с неровно нарезанными колечками колбасы и кусками ноздреватого ржаного хлеба. А также лежали у пепельницы распечатанная пачка папирос «Беломорканал», спички.

После окончания самой разрушительной в истории человечества войны необходимо было налаживать между предприятиями страны экономические связи, и гостиницы такого типа открывались повсеместно. Каких-то отличительных удобств от привычных большинству людей домов колхозников в них не было: кровать, чтобы поспать, стол, графин для воды да пара стареньких стульев. Разве еще прибавился ресторан, где можно было в комфортной обстановке приятно провести вечернее время, не покидая гостиницы.

Этот человек тоже приехал в город в командировку. Служил он снабженцем в Ленинграде на заводе «Электросила», где выпускали генераторы и моторы. А сюда приехал, чтобы заключить обоюдовыгодный договор с местным заводом «Электроприбор» на поставку некоторых комплектующих для их продукции. У своего начальства он находился на хорошем счету, не раз был премирован довольно приличными суммами, имел две почетные грамоты с ликом Сталина на фоне красного советского стяга. Вот и в этот раз он сам проявил инициативу, предложив отправиться в командировку в Тамбов, сославшись на то, что якобы слышал от кого-то из своих знакомых, что там можно раздобыть необходимые для их производства электромеханические приборы. Только вот на самом заводе за все время пребывания в областном центре он так ни разу и не появился. У него был свой интерес в этом городе, из-за которого он, собственно, сюда и прибыл.

Охмурив недорогими подарками и щедрыми угощениями в ресторане молоденькую и еще глупенькую секретаршу Анечку из отдела кадров, он попросил девушку отметить ему командировочное удостоверение настоящим прибытием. А вот сразу же ставить ему убытие Анечка все же поостереглась, рассудив так, что если вдруг обнаружится его отсутствие, то он незамедлительно объявится на заводе, чтобы у нее не было из-за него неприятностей. Он согласился, поцеловал ей ручку, пахнущую мылом, которое сам и преподнес ей, соврав, что привез его из Финляндии, где недавно побывал по поводу вывоза с местного предприятия нужных станков. Завтра он собирался уезжать и ожидал, что Анечка с минуты на минуту принесет ему отмеченное после окончания его работы командировочное удостоверение.

По дороге ему надо было еще кое-куда заехать, решить пока еще не решенный один вопрос, и он колебался, выбирая между попутной машиной и поездом.

Продолжая рассматривать фотографию, мужчина, не глядя, взял стакан и, не отрывая глаз от карточки, одним глотком выпил водку. Нашарил рукой колбасу, сунул в рот, принялся жевать, медленно ворочая скулами, как будто ел с отвращением.

С карточки размером со спичечный коробок на него смотрело мужественное открытое лицо молодого человека: темный, густой, жесткий чуб, тяжело свисавший виноградной кистью на лоб, глаза с веселым прищуром, прямой нос, твердо сжатые губы с чуть заметной смешинкой по углам и волевой подбородок. Плотно прижатые уши и крепкая шея вровень с тугими щеками завершали образ самолюбивого и скрытного парня.

Мужчина и сейчас выглядел обаятельно и мужественно, сохранив основные черты своего лица. Единственное, что разнилось с тем парнем на фотографии, так это короткие, но по-прежнему жесткие волосы и аккуратная узкая полоска усиков, окрашенных тяготами жизни в белый неживой цвет, словно покрытых хрупким инеем.

Двинув острым кадыком, человек проглотил колбасу, вздохнул, потянулся за спичками. Одной рукой он вынул из коробка спичку, чиркнул и поднес огонек к уголку фотографии. Он с холодной расчетливостью глядел, как чернота бежит снизу вверх, превращая еще живой картон в пустоту. Обжигая кожу, дождался, когда карточка превратится в пепел, и только тогда разжал пальцы, выронив рассыпающиеся невесомые хлопья в стеклянную массивную пепельницу. Это все, что теперь осталось от его прежней жизни, которую война перепахала начисто.

В дверь кто-то поскребся…

С посыльным из военного комиссариата Орлов столкнулся в коридоре, когда возвращался с оперативного совещания от генерал-майора Климента Петровича Преснякова. И опять генерал намыливал ему шею, отчитывал, как несносного мальчишку, даже грозил пальцем; оставалось еще надрать уши. Конечно, в том, что пропавшая девчонка нашлась, не их заслуга, но мог бы для видимости немного и подбодрить оперативный состав, который из последних сил старается раскрыть убийства и уже подобрался совсем близко к жестокому преступнику. Все же, как-никак, они с генералом считаются старинными друзьями: столько лет вместе прослужили, можно сказать, не один пуд соли съели…

«Они там что, охренели, что ль? — возмутился про себя Орлов, находившийся в недобром расположении духа, расписываясь за получение практически порожнего пакета. — Три слова не могли прислать по телеграфу? Занимаются там, понимаешь, бюрократизмом! Человека гоняют!»

Но когда он на ходу распечатал пакет и стал читать серенькую бумажку с напечатанным на машинке текстом, лицо у него заметно вытянулось, настолько он был поражен и обескуражен полученным ответом.

«На Ваш запрос №… от 23.08.46 г. сообщаем, что красноармеец Степан Филиппович Филатов, числившийся без вести пропавшим с 1942 года, по имеющимся у нас данным, на самом деле жив. На основании дополнительных сведений выяснено, что в сентябре 1943 года в СМЕРШ фронта обратился его сослуживец-однополчанин сержант Бастрыкин, воевавший некоторое время в партизанском отряде товарища Будая. Он рассказал, что при освобождении партизанами деревни Тетушкино видел интересующее Вас лицо в карательном отряде, когда каратели прибыли в означенную деревню расстреливать людей за связь с партизанами. Во время скоротечного боя изменнику и предателю Филатову удалось скрыться. В данное время место нахождения его неизвестно. Если Вы обладаете достоверными данными о месте его нахождения, примите все меры к его незамедлительному задержанию и передаче его в местные органы МГБ для последующего выяснения всех обстоятельств измены Родине и совершении справедливого советского суда как над врагом народа. Капитан госбезопасности Пыльнев».

— Вот так фигура! — прошептал Орлов, как слепой нащупывая ручку на двери.

Только он вошел в отдел, навстречу поднялся Федоров; довольно ухмыляясь во все свое широкое лицо, оживленно сказал, оглядываясь на товарищей:

— Клим, нашли мы сбежавшего Кутыря.

— Где же? — машинально полюбопытствовал Орлов, все еще находясь под впечатлением от только что прочитанной информации.

— Отдаленная деревенька такая есть — Волчки. Может, слышал когда? Между прочим, это у нас в области. У дядьки своего прятался. Собирался отсидеться, а потом рвануть в Москву. Местные товарищи его задержали, скоро к нам доставят.

Федоров ожидал, что начальник похвалит их за проделанную работу, но тот, направляясь к своему столу, лишь одобрительно хлопнул его по плечу. Но на полпути он вдруг свернул к Журавлеву. Тот покуривал, сидя на подоконнике, с явным удовольствием вдыхал дым и, отворачивая голову, пускал его за окно, на улицу, где в парке на ветру, как живые, шевелились листья высоких тополей.

— Читай, — протянул он серый листок оперативнику. — Вслух читай, — повторил он уже приказным тоном. Вернулся к своему столу и с несвойственной ему усталой тяжестью опустился на скрипнувший под ним стул, грудью навалился на столешницу, сложив перед собой узловатые руки.

Журавлев, не успевший насытиться папиросой, еще пару раз торопливо затянулся, потом вдавил окурок в находившуюся рядом пепельницу, кашлянул и принялся читать. По мере того как он читал, его голос обретал свинцовые нотки, а благодушное до этого лицо принимало злое выражение, даже цвет кожи заметно посерел, став похожим на цвет листка, который он держал перед собой. Дочитав до конца, Илья обвел всех прищуренными глазами, остановив свой полный негодования и ненависти взгляд на Орлове.

— Вот и второй ответ на то, зачем он изнасиловал и убил гражданку Бастрыкину, — сказал тот, сжимая и разжимая кулаки. — Ее муж стал свидетелем, что он сотрудничал с немцами… Его надо было убрать, чтобы жить дальше, не опасаясь, что на него донесут в соответствующие органы… Только просчитался он, Бастрыкин успел обратиться в СМЕРШ… А узнав о том, что он умер в госпитале, этот подлец и отыгрался на его жене… Очевидно, приходил на кладбище, чтобы удостовериться, что Бастрыкин действительно там похоронен, и случайно встретился с его женой… Думаю, что и нового мужа своей бывшей жены он не оставит в живых… Натура мстительная не позволит смириться, что он спал с его женой… Необходимо срочно принять меры по его задержанию. Буду сейчас просить генерала, чтобы подключил все наши ведомственные ресурсы, а также военных, дислоцированных в Пехотке. Надо выставить по городу посты, наряды, перекрыть дороги, проверять и задерживать всех подозрительных личностей.

— Да тут целая войсковая операция требуется! — воскликнул Федоров.

— А ты как думал?! — Орлов стукнул кулаком по столу, порывисто поднялся.

— Клим, а не спугнем мы его своими активными действиями? — осторожно осведомился Капитоныч. — Как бы хуже не сделать.

— Вариантов нет! — Орлов рубанул ребром ладони воздух, как шашкой. — Если скроется, то… страна у нас большая, затеряться легко… Да и вряд ли он в курсе того, что именно его разыскивают… Значица так, Федоров и Капитоныч на месте определяют круг необходимых для исполнения нашей задачи людей, я иду к генералу, а Журавлев — на станцию, берет себе в помощники парочку линейных милиционеров и проверяет документы у всех попавших под описание пассажиров… Главное, чтобы он еще оставался в черте города… Но даже если он находится в области… еще не успел ее покинуть, мы его задержим. Военные нам в этом помогут. Да и время ему требуется, чтобы узнать, где в данный момент проживает его соперник… Журавлев, ты еще не уехал? — вскипел Орлов и резко, так что у него хрустнуло в шейном позвонке, обернулся в сторону Заболотнова, с готовностью приподнявшегося с дивана. — Отвези его на вокзал и мигом сюда! — приказал он, с досадой потирая шею.

Заболотнов, который всегда относился к ведомственному автобусу с явным трепетом и без острой на то необходимости ездил со скоростью, не намного превышающей скорость озабоченного пешехода, торопящегося по неотложным своим делам, в этот раз гнал как очумелый. При включенной сирене и проблесковом маячке с вращающимся рефлектором он довез Журавлева до нужного места за какие-то полчаса. На привокзальной площади Илья, не дожидаясь, когда автобус полностью остановится, на ходу выпрыгнул из него и, придерживая рукой планшет, побежал к одноэтажному рубленому дому, где размещался линейный отдел милиции.

— Громов у себя? — на бегу спросил он у куривших на крыльце двух молоденьких милиционеров. Они даже не успели ничего толком ответить, как он пролетел мимо, грохоча сапогами по скрипучим доскам.

— Чего это он? — спросил один из милиционеров, с изумлением проводив глазами его скрывшуюся за дверями спину, туго перепоясанную ремнями.

— Эти парни с гонором, — ответил ему второй, продолжая невозмутимо попыхивать папиросой. — Уголовный розыск. Что ты-и… Они там все дюже деловые.

Но тут дверь резко распахнулась, глухо ударившись тыльной стороной о стену, и в проеме появилась могучая фигура дежурного сержанта Попрыкина.

— Кончай курить! — заорал он диким голосом, ошалело вращая выпученными от испуга глазами. — Срочно к Громову!

Он мог бы ничего и не говорить, тем более не орать, потому что по одному выражению его темно-бордового, как вареная свекла, сытого лица и так было понятно, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Милиционеры мигом побросали в цветник недокуренные папиросы и побежали следом за ним, бухая каблуками кирзовых сапог в дрожавший под их ногами пол.

Наскоро выслушав от старшего лейтенанта Журавлева оперативные вводные данные, восемь сотрудников, присутствующих в данный момент в отделе из числа суточного наряда, немедленно побежали выполнять приказ, подстегнутые басистым окриком своего начальника майора Громова, любившего во всем порядок и четкое исполнение поставленных перед подчиненными задач.

— Ты, Журавлев, можешь на моих парней положиться! Железно тебе говорю! — с неприкрытым бахвальством самодовольно заявил Громов.

Он сидел за столом, вольно откинувшись на спинку стула, и живот, туго обтянутый новенькой гимнастеркой, выпирал у него, как у беременной женщины. Но тем не менее на его широкой, просторной груди тускло отсвечивал рубинами орден Красной Звезды, имелись три нашивки за ранения — две за тяжелые и одно за легкое, — а также шесть орденских планок, что наглядно говорило о его фронтовых заслугах.

— Они сейчас донесут исходные данные до других нарядов, и если этот изменник Родины появится на вверенной мне территории, можешь ставить ему свечку за упокой… — И он гулко захохотал, запрокидывая лысую, блестевшую в оконном свете крупную голову, довольный своей шуткой.

Тем временем на улицы областного центра вышли дополнительные наряды милиции, военные патрули, а дороги за городом, по которым двигались машины, перекрыли автоматчики.

Журавлеву в напарники достался рядовой Серко, который недавно неуважительно о нем отзывался у крыльца, сказав, что «они там все дюже деловые». Первым делом Илья решил проверить людей, сидевших на лавочках в небольшом парке, расположенном перед железнодорожным вокзалом. Они уже направились в ту сторону, но Серко неожиданно сказал, мотнув головой через плечо, когда услышал паровозный гудок:

— Товарищ старший лейтенант, поезд отходит.

— Это который?

— Балашовский, проходящий. Он через Лиски идет…

— Через Лиски, говоришь?

— Ну да, через Лиски.

Журавлев резко остановился, как будто наткнулся на невидимую преграду. В голове стремительным вихрем пронеслась безрадостная мысль: от Лисок до Ельца километров двести пятьдесят, почему бы преступнику не воспользоваться проходящим поездом. Главное ведь — из города убраться, а там эти километры можно преодолеть хоть на поезде, хоть на машине. Да и вообще через узловую станцию этих поездов очень много ходит… Раздумывал он не больше секунды.

— Бежим! — Журавлев круто развернулся на пискнувших на асфальте каблуках и большими скачками помчался к вокзалу, с перрона которого уже отправлялся поезд, набирая скорость. — Поднажми, Серко! — крикнул он, не оборачиваясь, и снял фуражку, чтобы не потерять. Встречный ветер тотчас взлохматил чуб, поставив его торчмя.

Проводница последнего вагона застыла в проеме, не закрывая дверь, с волнением наблюдала за двумя бегущими милиционерами. Журавлев на последнем издыхании уцепился за перила и ловко запрыгнул на подножку, подал руку беспорядочно махавшему руками Серко.

— Так можно и от поезда отстать, — сердито посетовала приземистая, как кубышка, проводница в довольно почтенном возрасте. — А мне потом из-за вас нарекания от начальства выслушивать… А еще милиционеры.

— Все хорошо, мать, не переживай, — одарил ее натянутой улыбкой Журавлев, оправил гимнастерку и, выравнивая дыхание, шаткой походкой от раскачивающегося в движении поезда, направился в вагон. Часто и порывисто дыша, с лицом, лоснившимся от выступившего пота, с бордовыми пятнами румянца на юных скулах, за ним неотвязной тенью двинулся Серко.

На нижних полках, теснясь, сидели пассажиры, лежали на верхних, выставив в проход жилистые ноги с черными голыми пятками, с вонючими носками; всюду стоял густой запах мешанины из давно находившихся в пути человеческих тел и разбросанной на откидном столике остатков еды, остро пахло неисправным туалетом.

Журавлев и Серко медленно, боком продвигались в тесном проходе, внимательно вглядываясь в мужские лица: сытые, худые, небритые, бородатые, усатые, в страшных изъянах оспин, словно из них выковырнули изюм, в красных, недавно зарубцевавшихся ранах… Но ни одна увиденная физиономия не имела явных признаков разыскиваемого ими лица с особой приметой в виде чернильной кляксы.

И только в четвертом вагоне с конца, в находившемся посредине него плацкартном купе, где ехали две пожилые, схожие лицами женщины в одинаковых платочках, явно родные сестры, и молодая женщина с полуторагодовалым ребенком, Журавлев обратил внимание на седого мужчину с аккуратно подстриженными, такими же седыми усиками.

Его внешность как раз подходила под описание: темный костюм, светлая в голубую полоску рубаха, за спиной на металлическом крюке на перегородке висела фетровая шляпа. Судя по тому, что мужчина в вагонной духоте продолжал все еще находиться в распахнутом пиджаке, он только что сел в поезд. А золотое кольцо на его мизинце, тускло отсвечивающееся в тени, окончательно утвердили оперативника во мнении, что это и есть разыскиваемый ими преступник.

Качнувшись, Илья попытался рассмотреть с внешней стороны левого глаза родинку, но мужчина быстро взял ребенка на руки и, играя, уткнулся ему лицом в пупок, фальцетом заулюлюкал, как обычно взрослые ведут себя с малышами. Задерживать его в сложившейся ситуации, значит, подвергать опасности пассажиров, особенно несмышленого ребенка, который восторженно закатывался от хохота, довольный, что с ним играет веселый чужой дядька. Терять преступнику было нечего, а шило он, несомненно, держал при себе.

Журавлев с деланым видом рассеянно улыбнулся и прошел мимо. Шагавший следом рядовой Серко послушно проследовал за ним, скользнув равнодушным взглядом по склоненной фигуре пассажира с ребенком, должно быть его отцом.

Этих двух милиционеров мужчина заметил, когда они еще на улице бежали по перрону, догоняя уходивший поезд. У него уже тогда внутри похолодело, завозился крошечный червячок сомнения: а не по его ли душу? А когда они проходили мимо и он на себе физически ощутил цепкий взгляд старшего лейтенанта, который царапнул его, пожалуй, посильнее, чем невероятно колючий шиповник, сомнения отпали окончательно. За свои документы он не волновался, они были настоящими: успел в свое время запастись, когда в очередном рейде по непокорным деревням в составе немецкого карательного отряда однажды расстрелял учителя словесности, очень схожего с ним обличьем. Тут придраться было не к чему: если раньше отзывался на Степана Филатова, теперь стал отзываться на Емельяна Тюрина. Всего и делов-то! Жизнь — она штука такая, хочешь жить, извертывайся как можешь… Он и в Ленинград подался только из-за того, что в большом городе было легче затеряться. Или он уже стал вести себя, как та пуганая ворона, которая боится куста?..

— Он это, — твердо сказал Журавлев, когда они с Серко вышли в тамбур.

— Так чего ж мы ждем? — заволновался Серко. — Брать надо!

Перехватив его руку, потянувшуюся к кобуре, Журавлев сильно сжал кисть парня. В упор глядя нетерпеливому своему напарнику в глаза, полыхавшие юношеским безрассудством и отчаянной решимостью, весомо проговорил, остужая его пыл:

— Он очень опасен. Терять ему нечего. К тому же я уверен, что он вооружен.

Незаметно выглянув в коридор, Серко, хмурясь, мягко высвободил свою руку.

— Что ж нам делать?

— Выманить в тамбур нам его не удастся. Через сорок минут будет узловая станция Козловск. Там и попробуем что-нибудь предпринять. Думаю, он и сам предпримет какие-то шаги, чтобы избавиться от нас.

Серко недоверчиво вскинул брови.

— Вы думаете, он догадался, что мы здесь для того, чтобы его задержать?

— Я не думаю, а знаю точно. У таких людей, которые всю жизнь ведут скрытный образ жизни, боясь, что их каждую минуту могут разоблачить, вырабатывается в себе такая интуиция на опасность, что не снилась и дикому зверю.

— Я и не знал, — потерянно уронил Серко.

Журавлев курил, время от времени мельком поглядывал в проход. Некурящий Серко, покачиваясь, волнительно переступал ногами, с хмурым выражением на расстроенном лице сопел, непроизвольно царапал ногтями клапан потертой кобуры; внутренне он был не согласен со старшим лейтенантом, переживал, что преступник сбежит.

Но вот паровоз дал один длинный оповестительный гудок, извещающий о том, что приближается к станции, буксы заскрипели, состав стал замедлять ход.

— Гляди в оба, — быстро предупредил Журавлев, размазал по полу окурок, плотно прижался спиной к стене, чтобы не было видно его в дверной проем. — От него сейчас всего можно ожидать.

Через минуту, когда поезд, дернувшись, с лязгом замер на месте, мужчина вышел из купе. На руках он все так же продолжал держать ребенка. Как бы ненароком взглянув в сторону тамбура, где прятались милиционеры, он стал пробираться к выходу, за ним семенила молодая женщина, неудобно держа за спиной коричневый фанерный чемодан, обвязанный бельевой веревкой.

— Ребенком, гад, прикрывается, — отчего-то шепотом проговорил донельзя взволнованный Серко, нервно облизывая кончиком языка сухие губы.

Молча толкнув его плечом, Журавлев быстро зашагал по проходу, как только увидел, что мужчина с женщиной вышли в тамбур. Приосанившись у купе, где пассажиры только что находились, спросил, оглядев помещение:

— Вещи вашего соседа, того, что в шляпе, остались на месте?

Одна из сестер при виде милиционеров испуганно охнула и торопливо прикрыла кончиком головного платка рот, притихла, поглядывая на них подслеповатыми глазами, часто мигая. Вторая же оказалась более смелой, разговорчивой.

— А вона его вещь, — охотно указала она ладошкой вверх, где на полке для багажа виднелся потертый кожаный уголок чемоданчика. — Он же не насовсем ушел, а только женщину проводить…

Явно удовлетворенный ее ответом, Журавлев молча кивнул, пошел дальше. Обернувшись в тесном тамбуре, куда они поспешно вышли, сказал:

— Будем ждать его здесь. Скрутить надо быстро, чтобы он не успел даже рукой шевельнуть…

В тягостном ожидании прошли те несколько минут, отведенные составу на стоянку, чтобы забрать пассажиров; паровоз дал гудок, вагоны вздрогнули, поезд тронулся, стал набирать ход. Журавлев незаметно выглянул через плечо проводницы на улицу, вконец обеспокоенный отсутствием мужчины. Не увидев его среди немногих провожающих, выпрыгнул на перрон, следом Серко. Они беспорядочно бегали по перрону, озираясь по сторонам в надежде обнаружить предателя и изменника Родины. Все было тщетно.

«Упустили», — мелькнула у Журавлева в голове ужасная мысль. Илья готов был кричать во весь голос от охватившего его бессилия от свалившейся на них несправедливости.

В этот самый момент внезапно за его спиной и раздался ликующий, полный торжества крик:

— Вон он! В вагоне!

Это кричал Серко, заметив мелькнувший за окнами отходившего вагона знакомый силуэт.

Журавлев сорвался с места, на бегу крикнул:

— Хотел убедиться, следим ли мы за ним! Думал, пока будем его здесь искать, он за это время далеко уедет.

Они опять на ходу вскочили в вагон, побежали, бесцеремонно расталкивая пассажиров с дороги. Добежав до его купе, Журавлев на выдохе осведомился у сестер, мирно беседующих о своем:

— Где он?

— Кто?

— Мужик в шляпе!

— А его и не было, — развела руками крайняя из сестер, которая уже имела недавний разговор с Журавлевым. — Как ушел, так и пропал… сердешный.

— Он с другой стороны площадки на ходу выпрыгнул! — догадался Серко.

Милиционеры вернулись в тамбур. Дверь была приоткрыта. Журавлев рывком распахнул ее, выглянул наружу: встречный ветер упруго ударил в лицо, выжимая из глаз слезы. Стоя на ступеньке лестницы, окутанный облаком влажного пара, преступник удалялся на маневровом паровозе, с пыхтением тянувшем за собой четыре железнодорожные цистерны с мазутом.

Спустившись на последнюю ступеньку, Журавлев на полном ходу спрыгнул на усыпанную щебнем землю, ловко перевернувшись через голову, проворно поднялся. Не отставая, за ним последовал Серко. Но он приземлился неудачно, содрав об острые кромки известняка добрый клок кожи с правой стороны лица; верхняя часть скулы и лба мгновенно окрасились кровью, ручейки стремительно текли по щеке, капали на погон.

Четверо путейцев-ремонтников меняли неподалеку старые, пропахшие липким креозотом шпалы. Оставив свои дела, они с изумлением наблюдали за противозаконными действиями милиционеров. Около них стояла груженная новенькими шпалами дрезина.

— Товарищи! — еще издали начал кричать Журавлев, бегом направляясь к ним, перепрыгивая через рельсы. — Незамедлительно требуется ваша помощь. Дело государственной важности! Мы преследуем преступника. Нам необходимо догнать вон тот паровоз! — махнул он рукой в сторону уходившего с каждой минутой все дальше небольшого состава. — Выручайте, братцы! — сипло попросил он, заметно обессилев от быстро бега, неуверенно стоя на покачивающихся ногах.

— Василь! — обронил пожилой железнодорожник в промасленной робе и кивнул рослому парню в брезентовом фартуке.

Тот послушно прислонил к стойке семафора молоток с длинной рукояткой, которым только что забивал костыли, поигрывая мускулами, шагнул к дрезине. Без особого труда он сбросил шпалы, поднялся на площадку, ухватившись крепкими руками в рукавицах за рулевые рычаги, ломким баском предложил:

— Ну что, парни, поехали?

Журавлев поднялся к нему; широко расставив ноги для большей устойчивости, вцепился в рычаги, будто утопленник в спасительную соломинку, Серко сел на дощатый помост, и они поехали, работая руками вверх-вниз, вверх-вниз…

Пар рассеялся, и стоявший на подножке преступник заметил своих преследователей. Он заволновался, измеряя глазами быстро сокращающееся расстояние. А тут еще и паровоз стал притормаживать. Тогда он ловко перелез через ребристое металлическое ограждение, спрыгнул по ту сторону и быстро побежал, лихорадочно размахивая руками, будто это могло придать ему дополнительной скорости. Под подошвами его лакированных ботинок, которые глянулись вору-карманнику Князьку, хрустел гравий, мелкие брызги его разлетались по сторонам.

Дрезина подъехала как раз в тот момент, когда маневровый паровоз остановился. Журавлев подлез под цистерны, но он снова тронулся, и Илья чудом успел в последний миг выскочить из-под колес. Серко же пришлось дожидаться, когда пройдет этот крошечный, в четыре цистерны, состав.

— Стой, Филатов, или как там тебя сейчас зовут, стой! Стрелять буду! — принялся неистово кричать Илья, на ходу вынимая из кобуры служебный «ТТ». — Стой, кому говорю!

Филатов-Тюрин спрятался за стойку семафора, в свою очередь вынул из-за пояса «Вальтер», прицелился и выстрелил в бегущего к нему милиционера. Пуля со звоном ударилась в рельс у ног Журавлева и, срикошетив, улетела куда-то в сторону. Началась суматошная частая перестрелка, когда казалось, что в очередной раз пуля непременно поразит кого-нибудь из стрелявших людей.

— Сдавайся, Филатов! — время от времени кричал Журавлев. — Все равно ведь тебе не уйти!

— Так у меня хоть есть шанс, а тогда точно лоб зеленкой намажут! — злобно огрызался Филатов-Тюрин, отстреливаясь, перебегая с одного места на другое, стараясь уйти от погони, добраться и скрыться в каком-нибудь разрушенном бомбами пакгаузе, видневшемся впереди.

Внезапно Журавлев ощутил боль в левой голени: пуля срикошетила от головки стального рельса и угодила ему точно в ногу, пробив голенище. Чувствуя, как горячая кровь заполняет сапог, Илья положил ствол пистолета на согнутую в локте левую руку, тщательно прицелился и выстрелил два раза подряд.

Попасть он не попал, но преступник, испуганно шарахнувшись от цвикнувшей рядом с ним пули, оступился, всплеснул руками и выронил пистолет. Не удержавшись на ногах, он упал спиной в скользкий, какой бывает жидкая грязь после дождя, желоб и заскользил по нему вниз, где находился огромный резервуар с отработанным мазутом, долгое время копившимся для последующей утилизации. Предатель напрасно цеплялся, ломая ногти на пальцах, за скользкие узкие борта, стараясь спасти себе жизнь. Его на большой скорости вынесло из желоба, приподняло, словно на трамплине, в воздух, и он плюхнулся в резервуар, подняв густые грязные брызги. Вязкая и липкая, как смола, субстанция сковывала его движения, затекала в рот, набивалась в горло, без сожаления тянула вниз.

— Помо… — Предсмертный, полный ужаса крик неожиданно оборвался, навечно застрял в горле преступника и изменника Родины.

Когда Илья, прихрамывая, подошел, все было кончено, на поверхности осталась плавать лишь одна фетровая шляпа… Прибежал, запыхавшись, Серко.

— Смерть его была мучительно-ужасной, но справедливой, — ответил Журавлев на его вопрошающий взгляд, неожиданно вспомнив когда-то вычитанную им в одной книге очень точную фразу.

Просвирник (мальва) — род одно-, двух- и многолетних растений семейства Мальвовые. Название связано со сходством плодов с церковным хлебцем (просфорой).