Сейчас мой мир пахнет кофе, жареным беконом и влажной тряпкой для столов. Обычный день измеряется сменами по восемь часов, чаевыми в жестяной банке из-под печенья и тишиной в крошечной комнатке под крышей, где никто не ждет, что я вернусь домой. Где не прислушиваются к шагам за дверью, не всматриваются в тени между деревьями. Здесь я просто Марла. Официантка с тихим голосом и внимательными глазами, которая знает, что закажут постоянные клиенты, еще не усевшись за столик у окна. Я разношу заказы, улыбаюсь ровно настолько, чтобы не показаться грубой, и чувствую под свитером старый шрам на животе — ровную линию, проведенную как по линейке. Он не болит. Он просто напоминает. От кого и как я сбежала. А вечером, когда кафе пустеет и я мою бокалы, гул мотоцикла за окном заставляет мои пальцы замереть на стекле. Он был хорошим. Макс разбился на своем «Харлее» в ночь после того, как старейшины объявили его Альфой. А когда несколько лет до этого меня выбрали ему в жены, он смеялся тогда, трепал меня по волосам, словно я была не будущей женой, а младшей сестренкой, которой подарили щенка. «Не бойся, Мара, я тебя в обиду не дам». Он и не давал, пока был жив. А потом пришел Лиам. Его младший брат не по крови, а по статусу. Новый, подрастающий Альфа по решению Совета. Мой… новый владелец. Стекло в моей руке блестит под светом неона. Я вижу в нем свое отражение — бледное, размытое. И за ним — другие картины. Лиам, который еще юнец, но уже с глазами хищника, подвесил меня на дереве за подол юбки и привязал к суку, оставив болтаться на высоте двух метров, и ушел, насвистывая. Я висела, пока страх не стал белой пеленой перед глазами из-за вечной боязни высоты. Он вернулся лишь на закате со своими друзьями, посмеялся над моими заплаканным лицом и срезал веревку: «И ты, полукровка, невеста Альфы? Макс, видимо, слепой Но я тебя воспитаю, мышонок.» Взгляд Лиама, голодный, хищный, скользит по мне, когда он запирает меня в чулане: «Ну, давай, покажи, что у тебя под платьем, мышонок», — до сих пор этот хриплый голос у меня в ушах. Я не двигаюсь, застыв перед ним, как мышь перед удавом. Он не бьет, не трогает меня. Просто ждет и не выпускает, час, другой, а его взгляд, холодный и оценивающий, ползет по мне, будто бы раздевая глазами. Я плачу от унижения и бессилия. Он сжимает губы: «Сопливая ты дура, Мара. Макс с тобой сдохнет от скуки». Макс всегда был в ярости от выходок брата. Но Макса быстро не стало. И после его похорон Лиам больше не скрывался. Его взгляд говорил: «Ты моя. Подрасти и не поздоровится». А потом я подружилась с Адамом. Хороший парень, сын лесника, который принес мне ромашки — сорняки с обочины. Он не боялся со мной говорить. А Лиам избил его так, что Адам три недели не мог ходить. И все смотрели на это, опустив глаза. Даже мои родители. Особенно мои родители. Потому что таков закон. Потому что будущий Альфа имеет право на свою собственность. Даже если эта собственность — живая и со своим «Я». Я сбежала в ту ночь, когда мне исполнилось восемнадцать. Под утро, когда даже стражи дремали. Босиком, чтобы не слышно было шагов, с кроссовками на плече, с одним рюкзаком, украденной зарплатой матери и криком отчаяния, застрявшим в горле. Я бежала не в другую стаю. Я бежала в мир, где нет Альф и законов крови. Где можно быть никем. И это было прекрасно. Я оборвала все ниточки. Даже с родителями. Особенно с родителями. Моя мать, человек, с ее потухшими глазами, всегда шептавшая «потерпи». Мой отец, отворачивавшийся, когда Лиам «воспитывал» меня. Я любила их, особенно моего братика Мэттью. И я не могла рисковать, что через них меня найдут. Это было как отрезать часть себя, но это дарило воздух. Свободу. Этот вонючий, прекрасный воздух человеческого города. И вот сейчас я вытираю стойку. Завтрак закончился, пора готовиться к ланчу. Дверь кафе с легким звоном открывается, впуская поток свежего ветерка. Я поднимаю глаза и замираю. Там, на пороге, стоят они. Моя мама. Мой папа. Их лица постарели лет на десять лет, а не на три. Глаза полны такого страха, что у меня сжимается желудок. А за их спиной, перекрывая дверной проем, — высоченная фигура в темной одежде. Солдат. Охранник из стаи. Его тяжелый взгляд сразу находит меня за стойкой, рыкнув что-то родителям, они вместе проходят вперед. Звуки стираются словно кто-то провел ластиком по записи карандашом — шипение кофемашины, музыка из колонок, гул голосов. Я чувствую привкус металла во рту. Это вкус страха. Старого, детского, знакомого. Он нашел меня. Лиам нашел меня. И прислал свой первый сигнал. Моя свобода, такая тихая и уютная, только что закончилась.

Звук возвращается ко мне как обухом по голове. Шипение молока в питчере за моей спиной звучит как змеиное шипение. Музыка — как последняя песня свободы. Реквием по мечте. Я слышу, как моя собственная кровь стучит в висках. Я не двигаюсь. Мои пальцы все еще сжимают влажную тряпку, вода с нее капает на мои кеды ледяными каплями.

— Мара, дочка, — говорит папа. Его голос, знакомый и одновременно чужой, рвет эту тишину. Он не делает шаг вперед, конечно же, между нами натянута преграда: из мыслей, воспоминаний, побега. — Тебе надо собраться. И поехать с нами.

Я отрываю взгляд от безликой фигуры стража за их спиной и смотрю на них. На мамины руки, которые сжимают старую кожаную сумочку так, что костяшки побелели. На папино лицо, который упорно смотрит куда-то мне за плечо, не в силах поднять глаза выше.

— Нет, — говорю я. И мой голос звучит странно спокойно. Это не я. Это кто-то другой говорит от моего имени. Кто-то смелее, сильнее, чем я на самом деле. — Я не пойду. Вы не имеете права. И он тоже.

— Детка, милая… — начинает мама, и ее голос сразу обрывается, превращаясь в сдавленный стон. Она поднимает руку ко рту, хочет заткнуть себе рот. А потом слезы. Они текут по ее щекам беззвучно, смывая с лица все чувства, кроме горя. Она плачет от безнадежности, от стыда, от давней, въевшейся до внутренностей боли. Она не вытирает их.

Мне от ее слез становится плохо. В горле встает ком. Я ненавидела их три года за их слабость. А сейчас вижу, как она съела их изнутри, оставив только эти выцветшие оболочки, эти испуганные глаза.

— Он приказал, — сквозь зубы говорит отец. Кусает собственную губу до крови, маленькая алая точка проступает на сухой коже. — Дал адрес и велел ехать за тобой. Ты знаешь, как он… Он Альфа теперь, Мара. По-настоящему. Совет ему подчиняется. Все подчиняются.

— Я — нет, — шепчу я. Но это уже не уверенность. Это последняя крепость которая крошится под тяжестью их присутствия, под этим молчаливым ужасом, что они принесли с собой в мой маленький, пахнущий кофе мир.

И тогда говорит страж.

Он делает один шаг вперед, обходя родителей, словно это не живые люди, а просто какая-то мебель. Оборотень огромный. Его тень накрывает стойку и меня. В кафе пахнет уже не едой и кофе, а хвоей, морозом и холодной мужской уверенностью — запахом дома, который перестал быть домом.

Он смотрит на меня не с ненавистью. С безразличием. Курьер приехал забрать посылку.

— Тогда, полукровка, — говорит он тихо, но так, что каждое слово врезается мое сознание, — твой братик будет на воспитании у Лиама.

Воздух вырывается у меня из легких с тихим стоном. Весь мир переворачивается и уходит из-под ног.

Братик. Мой Мэттью. Ему было пять, когда я сбежала. Рыжий, веснушчатый карапуз, так похожий на папу, с глазами-васильками от мамы. Беззащитный. Уязвимый. Любимый.

— Он… тоже полукровка, — выдыхаю я, и это звучит как детский лепет. — Законы стаи на него не распространяются… Мы живем по человеческим законам.

— Распространяются, — безжалостно отрезает мои мысли страж. — Если он живет на нашей территории. Под нашей защитой. Которую Альфа может отозвать. Или… пересмотреть условия.

Я представляю это. Мой брат в доме Лиама. Того, кто умеет ломать не только кости, но и душу. Который ненавидел меня отчасти и за то, что в моей жилах течет человеческая кровь. Что станет с полукровкой-малышом? С мальчиком, даже если он не церемонился со мной, девочкой?

У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за край стойки, чтобы не упасть, и роняю кружку. Влажная столешница, звон от разбившейся чашки и реальность самого кафе, где меня зовут Марла, где я разношу заказы, где у меня есть своя банка с чаевыми, — плывет перед глазами. Моя свобода — короткий миг сна. Быль и не быль.

Мама рыдает уже громко, прикрывая лицо руками. Отец смотрит на пол, его челюсть ходит ходуном, желваки двигаются от ярости и невозможности что-то исправить.

Страж ждет. Его глаза — темные, звериные — изучают мое лицо, ловят момент, когда последняя надежда погаснет.

— Ну что, невеста Альфы? — спрашивает он. И в его голосе впервые проскальзывает усталое понимание. Он знает ответ. И я знаю.

В моем рту горький привкус поражения. Так оно и должно было закончиться. Птичку вернут в клетку на потеху хозяину. Я отвожу взгляд от него, смотрю на маму. На ее согнутую, трясущуюся спину. На папу, который не может защитить ни ее, ни сына, ни меня. Никого.

Я бросаю тряпку на столешницу, медленно вытираю руки о черный фартук. Этот простой, привычный жест прощания с той, кем я была последние три года.

— Сейчас переоденусь и соберу вещи, — говорю безжизненным голосом. — Минутку.

— Мара, — бросает мне в спину страж. — И давай без глупостей.

Молча киваю и ухожу наверх, туда, где еще тлеет моя придуманная свобода. К той, кем я уже никогда не буду. Потому что выбора у меня не было. А его никогда и не было.

Они приводят ее, как я и приказывал. Без цепей, без синяков — только бледность на лице и эта давящая тишина вокруг нее, будто она принесла с собой морозный воздух из того жалкого человеческого мирка.

Я стою у камина, спиной к огню. Пусть видит меня в свете пламени. Пусть помнит, кто здесь — огонь и кто будет лизать ступни моему маленькому мышонку. В прямом и переносном смысле.

Дверь в кабинет моего отца — мой кабинет теперь — закрывается за ее спиной с глухим щелчком. Она не смотрит на меня сразу. Ее взгляд скользит по стеллажам с книгами, по темному дереву стола, по шкуре медведя на полу. Пытается вспомнить, ищет защиту у призрака. Но Макса больше здесь нет.

— А вот и моя беглянка, — говорю я почти ласково. От этого контраста она вздрагивает и наконец поднимает глаза. Ее голубые глаза как омут. Сейчас зрачки расширены от адреналина. От страха. Хорошо, так проще с ней говорить. — Знаешь, ты изменилась, мышонок.

Она не стала изящной леди. Она стала… острее. Угловатой. В позе — готовность отпрыгнуть, в глазах — сталь, которую я в ней не помнил. Другая. Дикая, горячая, и теперь только моя. Это меня заводит. И бесит, что она непокорно слушает меня, а пытается защититься.

— Как ты меня нашел? — ее голос хриплый, будто она не говорила целыми днями. — И зачем тронул мою семью?

Вопросы задает. Интересно. Она училась держать удар.

— Ты почувствовала себя взрослой, самостоятельной, — отхожу от камина, делаю неторопливый шаг к ней. Она не отступает. Браво. — Надо было тебе напомнить, а то ты забыла, кому принадлежишь.

— Ты мне не хозяин, — выстреливает она. Щеки покрываются пятнами гнева. Живая. И очень жгучая как кайенский перец.

Хищно улыбаюсь и двигаюсь медленно к ней.

— Это мы сейчас исправим, — подхожу к двери, открываю и говорю Тони, моей правой руке в стае, стоящему у двери как тень. — Тони, все готово к ритуалу и свадьбе?

За своей спиной слышу резкий вдох, мышонок в западне. Мышонок волнуется. Сердечко учащенно бьется: тук-тук-тук.

— КАКОЙ ритуал? Какая свадьба? — ее голос срывается на крик. Она делает шаг ко мне, кулаки сжаты. — Я невеста Макса! Он погиб! Все, я больше ничья невеста!

Я медленно поворачиваюсь к ней, давая ей увидеть все — холод в глазах, полное отсутствие сомнений.

— Неужели… это ты так решила, дорогуша? — растягиваю слова, наслаждаясь каждой секундой ее ужаса. — Совет дал мне право на тебя после Макса. Право и долг. И моли всех богов, чтобы оказаться невинной. — Делаю паузу, давая этим словам просочиться в самую глубь, отозваться ледяным эхом. — Иначе тебя и твою семью ждет расплата. Намного хуже, чем ты можешь себе представить.

Я вижу, как эти слова добивают ее. Как ее голубые глаза затуманиваются от осознания всей глубины капкана. Она не просто вернулась в клетку. Ее загнали в самую тесную ее часть. И захлопнули дверь.

— Наденьте на нее красное платье, — обращаюсь к Тони, не сводя с нее взгляда. — Да, то, что я выбрал. Блондинкам идет красный. — Мой взгляд скользит по ее волосам, которые она, видимо, красила — теперь это карамельно-медовый оттенок. По худым плечам, небольшой груди, которая призывно дергается в так ее рваному дыханию. — Маре идет красный. Очень идет.

И тогда она взрывается.

Рука поднимается — быстрый, отчаянный жест. Я вижу уже, что она хочет сделать, читаю удар в напряжении ее плеча. И… позволяю ему случиться.

Шлепок. Резкий, сухой звук, ее нежная ладошка бьет по моей щеке. Больше шума, чем боли. Но это не имеет значения. Имеет значение другое. Она ударила Альфу при свидетелях.

Тишина в кабинете становится невозможной, давящей. Тони замер у двери. Даже огонь в камине будто притих.

Я медленно поворачиваю голову обратно, ощущая легкое жжение на коже. Смотрю на нее. Она стоит, дыша ртом, с ужасом глядя на свою собственную руку, даже не верит, что это она смогла сделать.

Внутри меня все закипает. Злость, старая, как мир, ревность, жажда сломать, подчинить, стереть с ее лица это выражение непокорности. Но снаружи — только лед.

Я медленно поднимаю руку и касаюсь пальцами ее щеки, заправляю непослушный локон за ее прелестное ушко. Она замирает, не дыша.

— Хороший удар, девочка, — говорю я тихо. — Раньше ты так и не решилась бы, да? Всегда была тихой мышкой. Маленькой серой мышкой. А смотри теперь какая ты. Точно достойна быть женой Альфы.

Я вижу, как мои слова ранят глубже, чем любая ответная пощечина. Ее глаза наполняются не только страхом, но и стыдом. И ненавистью.

— Красное платье, Тони, — повторяю я, не отводя от ее лица пальцев, провожу по ее плотно сжатым губам. — Сделайте все сейчас. Ритуал начнется через час.

Потом опускаю руку и отворачиваюсь к камину, давая ей понять, что разговор окончен. Что ее бунт учтен, принят и я его запомню надолго.

— Тони, и наденьте ей трекер. Не хочется по лесу сейчас ловить непослушных мышат, — бросаю через плечо.

И слушаю, как ее уводят. Слушаю ее сдавленное дыхание. Оно звучит музыкой. Музыкой начала наших отношений. Мышонок снова рядом, снова со мной.

Меня переодевают в красное платье. Ткань тяжелая, шелковая, кроваво-красного оттенка. Она обжигает кожу, как и его хищный взгляд. Две женщины из стаи, чужие, с ничего не выражающим взглядом, снимают с меня мою старую футболку и джинсы. Я не сопротивляюсь. Во мне пустота. Но когда в дверь тихо входит мама, что-то внутри меня сжимается. Мне хочется кричать, но голос не слушается.

— Мама, — мой голос звучит хрипло, словно ветка в лесу трещит под ногой. — Мама, я не хочу.

Она не смотрит мне в глаза. Ее пальцы, холодные и дрожащие, берутся за застежку платья. Она помогает мне влезть в эту тряпку, эту униформу невесты-пленницы. Тянет молнию на спине. Шепчет губами, которые почти не двигаются, а я чувствую ее дыхание на своей оголенной шее: — Потерпи, Марушка. Он может быть добрым. Попробуй найти подход. Поговори с ним, приласкай. Ты же красивая теперь, взрослая…

Ледяная волна окатывает меня с головы до ног. Я отшатываюсь от нее, натягивая ткань на плечи, как будто это может защитить. — Мама, ты сошла с ума. Какой добрый? Он отморозок. Он… — слова застревают в горле. Я вижу ее лицо — измученное, сломленное, с той же самой старой, выученной покорностью, что была и три года назад. Ничего не изменилось. Ни в ней. Ни в этом месте.

Меня ведут в зал. Большой, темный, с высокими потолками. Запах старого дерева, воска и… крови. Слабой, приглушенной, но она есть. Здесь уже проводили обряды.

И он стоит в центре. Лиам. Во всем черном. Рубашка, обтягивающая широкие плечи, идеально сидящие брюки. Длинные черные волосы, которые часто обрамляют его суровое лицо, сейчас собраны в низкий хвост, открывая жесткие линии скул, кадык и его сильную шею. Это безумие, но на мгновение я залюбовалась. Его походка, когда он делает шаг навстречу, — это походка хищника. Абсолютная уверенность в каждом мускуле, в каждом движении. Он красив. Безумно красив, но я знаю, что таится внутри этой красоты. Пропасть, бездна, в которую теперь я падаю без оглядки.

Я знаю, какой он в истинном обличье. Черный волк, почти черно-бурый, с шерстью, вобравшей в себя всю тьму ночи. Огромный, смертоносный. Он гонял меня в этой форме по лесу, когда мы были подростками. Не чтобы убить. Чтобы напугать. Чтобы мышонок запомнила, как быть женой Альфы, и принадлежать их семье, а не просто быть членом клана.

А я… я не помню своего зверя. Какая я. Что за волчица у меня внутри. Я подавляла свою суть все эти годы, глотала горькие таблетки, купленные у подпольного врача. Они глушили зов луны, притупляли инстинкты, маскировали мой истинный запах под серую, безликую ауру человека. Я боялась обернуться даже во сне. Боялась, что это выдаст меня. Что меня найдут.

И все же. Лиам нашел.

Какие-то слова. Старейшина что-то бубнит, держа в руках толстую, потрепанную книгу законов клана. Слова сливаются в монотонный гул: «…навеки жена… партнер… самка…»

Самка.

От этого слова сводит желудок. Нет. Только не это. Не этот древний, животный термин, стирающий все, что есть мое «я». Это же и правда значит, что он… Он станет первым. Единственным. Владельцем не только моего тела, но и той части меня, которую я сама забыла.

Глазами, затуманенными надвигающейся паникой, я мечусь по залу. Ищу родителей. Отец стоит у стены, закрыл руками лицо. Мама рядом, снова плачет, прикрывая рот рукой. А чуть поодаль… маленькая фигура. Мэттью. Его держит за плечо тот самый страж, который был в кафе. Мой братик. Он смотрит на меня огромными, испуганными глазами. Не понимает. Но чувствует ужас, висящий в воздухе.

Лиам берет мою руку. Его пальцы горячие и крепкие. Он притягивает меня к себе. Сила в его движении не грубая, но неукротимая. Хищная.

— Для скрепления клятвы, — глухо произносит старейшина.

Лиам наклоняется. Его лицо приближается. Я чувствую его дыхание, запах — мороз, темный лес, мощь. Он целует меня.

Обычный поцелуй-метка. Я видела такие в клане, обозначил свое право. Но зачем ему я? Почему я? Его губы жесткие, движение властное, а мои губы сухие, специально держу их сомкнутыми, чтобы даже не смог сделать что-то большее. В зале кто-то вздыхает. Кто-то бормочет одобрительно.

Я не могу дышать. Слезы, которые копились где-то глубоко внутри, прорываются наружу и текут по моим щекам нескончаемым потоком. Они попадают между нашими губами, соленые на вкус.

Он отрывается. Смотрит на мое мокрое, искаженное отчаянием лицо. И тогда он наклоняется снова, чтобы его губы почти коснулись моего уха. Шепот, который слышу только я, проскальзывает сквозь гул в ушах: — А теперь самая интересная часть, жена. Моё право на первую ночь… перед стаей.

Я смотрю на него, не понимая. — Что? — выдыхаю я одними губами.

Но он уже отстранился, повернулся к старейшине и собравшимся, держа мою ледяную руку в своей. И в его глазах, в этом золотисто-янтарном огне, горит не просто триумф. Горит предвкушение.

Тишина после ухода большинства оглушительна. Она звенит в ушах, сдавливает грудную клетку. Только слышу рыдания матери, заглушаемые шагами других членов клана у двери: «Мара… Марушка, милая…» — ее голос обрывается, словно ей закрывают рот.

Лиам не смотрит на уходящих. Он смотрит только на меня. Точными, уверенными движения Альфа принимает поданные ему длинные кожаные ремни. В голове складывается ужасающий пазл. Только не это. Только не так.

— Руки, мышонок, — говорит он мне тихо.

Я не двигаюсь. Просто не могу. Тогда Лиам сам берет мои запястья и притягивает к грубому каменному выступу в центре зала — тому самому, ритуальному камню. Пряжки ремней защелкиваются. Кожа врезается в руки. Я инстинктивно дергаюсь, пытаюсь вырваться, до меня наконец-то доходит, но ремни не дают согнуть руки. Я лежу, прижатая к холодному, шершавому камню, в этом нелепом красном платье. Овечка на заклании.

Лиам наклоняется ко мне. Его пальцы находят подол платья. Ткань шелестит, поднимаясь по моим ногам. Холодный воздух зала касается моей кожи, табуны мурашек расходятся по телу от холода, от этого стыдливого момента. Я замираю, дыхание перехватывает. Это не страсть. Это подготовка к моей расплате.

— Смотри на меня, Мара, — его голос почти обычный, с легкой хрипотцой, без злобы. — Запоминай этот миг. Каждый его момент. И когда в следующий раз захочешь сбежать… вспомни его. Вспомни, что это ничего не изменило. И ты снова со мной.

Его руки, сильные и горячие, обхватывают мои бедра. Он властно раздвигает мои колени, фиксируя своим телом. Я изгибаюсь, пытаясь вырваться, но ремни держат намертво. Он смотрит на меня, изучая мое лицо, мой ужас, словно впервые меня видит. О, Боги, он прикасается к моей шее, облизывает и начинает водить носом у моего подборка, щеки, губ, словно вдыхая меня. Нет, он правда нюхает и впитывает мой запах.

— Вкусный мышонок. Очень вкусный.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю я, с ненавистью. — Я тебя...убью. Клянусь, убью.

Он не отвечает. Его пальцы скользят по внутренней стороне бедра, жестко, без нежности. Прикосновение хозяина, исследующего товар. Находит то, что хотел. Лиам начинает двигать рукой, скорее механически, пытаясь разбудить что-то во мне. Я вся сжимаюсь от отвращения, от стыда, жар которого заливает мне все лицо. Это унизительно. Лучше бы он просто ударил. Выпорол, наорал, закрыл где-нибудь. Это было бы честнее.

— Чудовище, — срывается с губ. Потом громче: — Монстр! Сволочь! Говнюк!

— Лучше расслабься, чтобы не было так больно. Сегодня я точно не буду нежен с тобой.

— Выродок! Псина!

Слова, пустые, детские, летят в него, как галька в воду. Он даже не морщится. Наоборот, в его глазах вспыхивает что-то — не удовольствие, а… удовлетворение.

— Эти звуки для меня как музыка, — шепчет он, наклоняясь так близко, что наши дыхания смешиваются. Его — ровное, мое — паническое. — Еще с самого детства. Кричи, мой мышонок. Выпускай пар. Твоя злость, ненависть — все мое, я все забираю себе.

Боль, когда он входит в меня, невыносима. Острая, разрывающая, абсолютно дикая. Я коротко вскрикиваю как подстреленный зверь. Слезы, которые текут по щекам, превращаются в беззвучный поток. Я не чувствую ничего, кроме этой боли, этой чудовищной близости, этого хищного взгляда, пригвождающего меня к месту.

Для него это не страсть. Я вижу это по его лицу. По точным, размеренным движениям. Это утверждение власти. Месть за три года свободы. За то, что я осмелилась убежать. За то, что всегда ненавидела его. Он вбивается в меня, не жалея моего тела, и при этом рвет мне душу, прибивая к ней табличку «Собственность Лиама Дика».

Мой мир сужается до точки боли и этого лица над собой. До запаха его кожи, мужских рук на бедрах и собственного страха. Я отключаюсь. Смотрю куда-то вверх, на темные балки потолка. Думаю о пыли на них. О паутине. О чем угодно, только не об этом, не о том, что происходит сейчас.

И где-то внутри, в самой глубине, там, где годами дремал зверь, заглушенный таблетками и страхом, что-то ломается. Не рвется. Не взрывается. А именно ломается. С хрустом. Как тонкий лед на лужице под ногой.

Сначала это жар. Дикий, всепоглощающий, идущий из самого центра боли. Потом — звук. Не мой. Низкий, хриплый рык, который рвет мне горло. Моя кожа… горит. Кости скрипят, перестраиваются.

Лиам замирает, его лицо с властного выражения переходит на сосредоточенное состояние.

Но уже поздно.

Ремни на запястьях рвутся. Не я их рву. Их разрывает лапа, покрытая шерстью цвета солнца. Я падаю на каменный пол, но уже не падаю — приземляюсь на четыре лапы, гибких и сильных. В теле — ярость. Чистая, слепая, первобытная. Боль, унижение, страх — все сплавилось в один инстинкт.

Защититься. Уничтожить.

Я вижу мир в оттенках тепла, на глазах какая-то кровавая пелена гнева и ярости. Вижу испуганное серое пятно — старейшину, который кричит. Вижу светящийся силуэт Тони, бросающийся вперед. И вижу его — Лиама. Самый яркий, самый ненавистный сгусток темной энергии.

Но мой зверь не бросается на него. Он бросается на крик. На ближайшую угрозу.

Когти, которых я никогда не чувствовала, выходят наружу легко, как лезвия. Челюсти, о которых я не подозревала, смыкаются. Что-то перегрызаю, хрустит, хрипит. Теплая жидкость брызгает на морду. Крик обрывается.

Тишина.

Я отскакиваю назад, тяжело дыша. Передо мной на полу лежит старейшина. Его горло… не стоит смотреть. Тони замер в двух шагах, его рука за поясом, но он не двигается. Его глаза выпучены от шока.

А Лиам…

Лиам стоит. Он не пытается превратиться. Он просто смотрит на меня. На моего зверя. И в его глазах больше нет ни холодности, ни удовлетворения. Там горит чистейший, первозданный триумф. И я понимаю. Очень поздно понимаю. Это и была ловушка. Последняя. Самая страшная. Которую расставил он для меня.

Он ждал зверя, меня, открыл истинный облик, который я всегда стеснялась и боялась показать. Мой золотой волк сидел глубоко, но Лиам знал как меня разбудить. Всегда знал.

Ему нужно было мое пробуждение. И пролитая мной кровь.

Я только что убила старейшину своей стаи. Перед свидетелями. Перед своим новым мужем.

И моя свобода, моя жизнь, моя человечность… только что закончились по-настоящему.

Тишина после хруста костей и короткого, влажного звука обволакивает меня, ее нагое тело, зал и ошарашенного Тони. Красное платье порвано в клочья и разбросано ударной волной по всему залу. Мара, теперь уже в человеческом обличье, лежит в луже крови и хватает воздух ртом как рыбка, выброшенная на берег. Ноздри забиты запахом крови.

Я вижу, как Тони инстинктивно бросается вперед, рука тянется к оружию. Старейшина… Точнее, то, что от него осталось, лежит на камнях в неестественной позе. А рядом — она.

Мой мышонок. Моя жена.

Великолепная волчица. Она выросла по сравнению с тем щеночком, что я видел раньше.

Шерсть цвета осеннего солнца, еще не обсохшая от слюны первого перевертыша. Глаза — как два блюдца, голубые озера, омуты, полные слепой, животной ярости. Она тяжело дышит, уже обернулась в человека. Мара не смотрит на тело. Она смотрит на меня. И в этом взгляде — все, что я хотел увидеть. Дикость. Силу. Истинную суть, вырвавшуюся наконец наружу через боль, через унижение, через разлом, который я ей устроил.

В глазах нет страха. Только ненависть ко мне.

Прежде чем Тони успевает сделать второй шаг, прежде чем в нем просыпается солдат, обязанный защищать стаю, мой голос раскалывает тишину.

— Тони, слушай меня.

Тони замирает, как вкопанный. Его взгляд мечется между мной, телом и Марой.

— Но, Альфа… старейшина…

— Это дело моей пары и мое, — отсекаю я, не повышая тона, но вкладывая в каждое слово такой вес, от которого даже у Тони сжимаются плечи и сгибается спина. — Никому. Ни слова. Ты ничего не видел. Понял?

Я медленно обвожу взглядом зал. Мой взгляд — приказ. Приговор.

Я вижу, как в Тони борются долг и привычка подчиняться. Долг проигрывает.

— Тони, — обращаюсь я к нему лично, переводя весь свой авторитет в одно имя. — Потом уберешь все следы. Используй людей, которым доверяешь безоговорочно. Создай версию о нападение этих выродков за горой, на дальнем рубеже наших границ. Клан Серые Странники. Старейшина пал в стычке, защищая мою жену. Лазутчик спрятался, человек и мы его не заметили. Организуй «опознание» тела, свидетелей. Я хочу, чтобы к утру все знали именно такую историю.

Тони на секунду замирает, его мозг, вышколенный годами службы, уже просчитывает детали: кого привлечь, как устроить место «стычки», какие доказательства подбросить. Он кивает — коротко, резко.

— Будет сделано, Альфа.

— Ее я отнесу в нашу спальню, — киваю я в сторону Мары. — И возьми ее родителей под охрану. Пока ее я не выпущу из спальни, но и им нельзя заходить туда. Забота о ее семье — теперь моя личная ответственность. Никаких контактов с кем бы то ни было.

И вот мы остаемся одни. Я, мой верный бета, уносящий сверток, который еще час назад был главным старейшиной стаи. И она.

Я поворачиваюсь к ней. Ярость в ее голубых глазах немного схлынула, уступая место ошеломлению, растерянности. Шок от того, что она натворила. От того, кем она стала. Мара смотрит на свою окровавленную руку, трогает лицо и потом на меня.

Я молчу. Ей не стоит видит меня удовлетворенным этой драмой. Но внутри — холодный, ясный триумф. Я убил одним выстрелом двух зайцев — крысу среди старейшин и показал Маре ее место.

Она думала, что ритуал был актом доминирования. Унижением. Мышонок не понимала. Пока не знала. А я знал, что ритуал станет мощнейшим катализатором для нее. Она не сбежала от стаи три года назад. Она сбежала от себя. А я ее нашел. И вернул.

Теперь у нее на руках кровь старейшины. На моей совести — сокрытие убийства и ложь всей стае. Мы связаны не клятвами и не ритуалом. Связаны одним преступлением. И именно такую связь не разорвать.

Я делаю шаг к ней. Она отползает, нечеловеческий низкий рык срывается с губ.

— Ну хватит на сегодня, — говорю я спокойно, глядя прямо в ее глаза. — Ты сделала то, что должно было случиться. А теперь ты официально проснулась. И нам надо поговорить. Или, — добавляю я, позволяя своему взгляду стать еще холоднее, — ты хочешь, чтобы твой зверь натворил еще бед? Чтобы пришлось придумывать историю и для твоих родителей? Или малыша Мэттью?

Она замирает. Разум борется с инстинктом. Боль, шок и мои слова делают свое дело.

— Ублюдок, — еле выдыхает она. Дрожащая, бледная, покрытая кровью не своей, но и ее тоже — между ног.

Она смотрит на меня, и в ее человеческих глазах — ненависть.

Я снимаю с себя черную рубашку и накидываю ей на плечи. Она вздрагивает от прикосновения ткани.

— Теперь, — говорю я тихо, опускаясь на корточки рядом с ней, но не касаясь ее, — ты по-настоящему моя.

Лиам не утешает. Не делает вид, что что-то можно исправить. Воздух в опустевшем зале все еще пахнет железом, страхом и его властью.

Я сижу на полу, закутавшись в его рубашку, которая пахнет им — дымом, мощью и силой. Вся дрожу, мелкой, неконтролируемой дрожью, как будто он только что вытащил меня из ледяной воды. Сквозь туман в голове пробивается одна мысль: я убила. Я убила!!! Черт возьми!!!

Лиам стоит надо мной, засунув руки в карманы брюк. Его взгляд — холодный, от которого в воздухе сейчас точно появятся кристаллы льда. Такой красивый и в то же время ужасающий в своей силе.

— Ты уничтожила не просто старика, — говорит он. Зачитывает мой приговор. — Мара, ты посягнула на баланс в стае. Совет не простит. Стая не простит. Если они узнают, чью именно кровь ты пустила сегодня, тебя растерзают до того, как я успею моргнуть.

Каждое слово — как удар. Я закрываю глаза. Пытаюсь понять, что будет дальше.

— Единственная причина, по которой ты еще дышишь, — он делает паузу, давая мне осознать, — потому что ты моя жена. Моя самка. Ты принадлежишь мне теперь не только по праву пары. Ты принадлежишь мне по праву молчания. По праву этой лжи, которую я сейчас начинаю плести ради тебя.

Я открываю глаза и смотрю на него. В горле пересохло, облизываю губы.

— Ты будешь делать все, что я скажу. Без вопросов. Без споров. Твое тело, твои мысли, даже твое дыхание с этого момента — моя собственность. Я могу дать тебе пространство. Или могу затянуть поводок так, что ты забудешь, как дышать без моего разрешения.

Лиам наклоняется, и его лицо оказывается в сантиметре от моего. В его янтарных глазах нет ни капли жалости. Только стальная уверенность и мой приговор.

— Ты рада, мышонок? Ты хотела свободы? Вот она. Внутри клетки, которую ты построила себе сама. Теперь успокойся. И пойдем в нашу спальню. Примешь душ, немного придешь в себя.

Он выпрямляется и ждет. Я с трудом поднимаюсь, ноги не слушаются. Рубашка сползает с плеча, открывая синяк на руке — его пальцы. Я иду, спотыкаясь, по направлению к его — нашей? — спальне. Шаги звучат эхом в пустом коридоре.

Подхожу к двери ванной комнаты.

— А ты куда? — бормочу я, услышав его шаги за спиной.

— Мне тоже надо смыть с себя всё, — отвечает он просто. — И я хочу сделать это вместе.

— Нет, — вырывается у меня хриплый протест. Я останавливаюсь, оборачиваюсь. — Нет. Ты не можешь…

— Еще как могу, — перебивает он. Все тем же спокойным, не терпящим возражений тоном. — Я напомнил тебе правила собственности, Мара. Или ты уже забыла, чья кровь на твоих руках и чья ложь тебя сейчас прикрывает?

Я сжимаю челюсти, прикусываю щеку до боли. Поворачиваюсь и бреду дальше. В его апартаменты. В его ванную, огромную, облицованную темным камнем.

Он включает воду в душе. Пар быстро заполняет пространство. Он, не церемонясь, стаскивает с меня рубашку. Я стою, отвернувшись, скрестив руки на груди, пытаясь сохранить последние крохи стыда. Он раздел меня сам. Я вижу его отражение в запотевающем зеркале — мощное тело, широкие плечи, сильный торс, руки с выступающими венами, руны-татуировки, которые создают на теле ореол хозяина тьмы. Моей тьмы, которая поглотит меня.

Лиам направляет меня под струи из лейки душа. Горячая вода обжигает кожу. Я вздрагиваю. Он берет гель, наносит его на мои плечи, спину. Его руки моют меня тщательно, но не грубо. Смывает кровь, пот, запах страха и смерти. Я дрожу под его прикосновениями — не от холода, а от абсолютного, всепроникающего собственничества. От бессилия. Он проходит руками по моим волосам, по шее, по рукам, смывая с каждого пальца следы того, что я натворила.

Я не выдерживаю. Что-то щелкает внутри.

Резко разворачиваюсь к нему лицом. Вижу его спокойное, сосредоточенное лицо так близко. И я плюю...прямо ему в лицо. Теплая слюна смешивается с водой и стекает по его скуле.

Он замирает на секунду. А потом… смеется. В его глазах вспыхивает что-то вроде дикого одобрения.

— Ах ты… — он не стирает плевок.

Одной рукой он хватает меня за мокрые волосы у затылка, чувствительно, но не больно, и резко притягивает к себе. Его губы находят мои в поцелуе, который не имеет ничего общего с нежностью. Лиам атакует, захватывает меня снова и снова. Я пытаюсь вырваться, стиснув зубы. Он сильнее. Его язык грубо пытается проникнуть в мой рот. И тогда я кусаю. Со всей ненависти, что во мне есть.

Я чувствую вкус его крови — горячей, соленой, — она заполняет мой рот.

Лиам отстраняется, прикоснувшись пальцами к губам. Смотрит на кровь. Никакой злости. Только все то же ледяное веселье.

— Ох, Мара, — выдыхает он, произнося мое имя как клятву.

И затем его ладонь со всей силы опускается на мою ягодицу. Звонкий шлепок раздается под сводами душа, боль обжигает влажную кожу. Я вскрикиваю от неожиданности.

— Дерзкая сучка...Мне ты нравишься такая, моя Мара, — говорит он, его голос снова низкий и властный. Он держит меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Не забывай ни на секунду обо всем, что произошло здесь сегодня. Твоя жизнь, жизнь твоего брата-полукровки и твоих родителей висит на волоске. А при всех… ты будешь вести себя прилично. Как положено покорной, преданной жене, которая счастлива быть со своим Альфой. Поняла?

Я не отвечаю. Просто смотрю на него, на кровь на его губе, на его безумие, ставшее моей реальностью.

Лиам ждет. И я, наконец, киваю. Один раз. Коротко. Он отпускает меня, хлопает по бедру — уже почти нежно.

— Прекрасно. Теперь давай закончим. И будем спать. Завтра тебя ждет первый день в новой реальности.

Первый день лжи прошел. Я наблюдал за ней. За тем, как она улыбалась старейшинам, кивала женщинам, брала меня под руку с таким видом, словно я ее единственный защитник. Хотя так и есть. Давление должно было раздавить ее. Но она держалась. В ее глазах стоял лед, а в улыбке дрожала едва уловимая паника, но она держалась. Это восхищало. И бесило одновременно. Мара сильнее, чем кажется.

В спальне я отбросил роль заботливого супруга. Я был максимально нежен весь день. Подавал ей платок, поправлял прядь волос, говорил тихие, ласковые слова на людях. Она смотрела на меня с немым удивлением, так будто увидела призрак. Пусть смотрит. Она не знает меня настоящего. Видит то, что я позволяю. Что ей положено видеть.

Ночь. Я захожу в спальню. Она уже в постели, отвернувшись к стене, такая маленькая и беззащитная. Сегодня я не хотел ее трогать. Но руки сами тянутся к ней.

Я не говорю ни слова. Просто опускаюсь на кровать, чувствую, как ее тело напрягается, она вся съеживается. Я прикасаюсь к ее шее губами. Мара вздрагивает. Я облизываю своего мышонка, сначала шея, чтобы почувствовать ее бешеный пульс. Она не двигается. Но это не пассивность. Это молчаливая ненависть, которая волнами расходится по нашей спальне.

Я перехожу к ее груди, беру в рот один сосок, кусаю — не больно, но ощутимо. Второй рукой сжимаю ее левую грудь. Мара резко втягивает воздух и пытается отстраниться.

— Тише, мышонок, — говорю я, одной рукой легко прижимаю ее запястья к матрасу над головой, а вторую так и оставляю на ее груди. — Расслабься. Сегодня я не наказываю.

Теперь рука движется вниз. Она стискивает зубы. Я глажу ее самый чувствительный бугорок, не как в первый раз, а стараясь добиться ее отклика, который она так отчаянно не хочет давать. Ее тело предает ее — оно реагирует, согревается, становится влажным, но она сама лежит, глядя в потолок, закусывая свои красивые губы. В ее глазах — ненависть и стыд. Для меня этот коктейль еще лучше, чем крики.

— Ты такая...Мара, ты очень красивая, — вдруг срываюсь я. Мне захотелось сказать ей что-то, кроме приказов.

Она готова, вся влажная против воли. Я вхожу в нее. Она зажмуривается. Это битва в другой форме. Каждый толчок — это утверждение. Каждый ее сдерживаемый стон — сопротивление. Она не может победить. Но и не сдается. Внутри нас обоих рычат наши звери. Моего черного волка дико тянет к ее золотистой, дикой сущности. А ее… я чувствую, как ее тянет к моей силе, как бы она ни ненавидела это. Это болезненно. Это отвратительно. Это единственная правда между нами.

Я кончаю в нее, не спрашивая, не думая о последствиях. Пусть знает, что теперь она абсолютно, каждой клеточкой, своего тела принадлежит мне.

Потом тишина. Тяжелое, неприятное опустошение висит в воздухе. Мы не стали ближе. Мы стали связаны еще теснее, как два зверя, сцепившиеся в драке.

Я все еще держу ее запястья. Она не пытается вырваться. Я вспоминаю внезапно то дерево. Как она болталась, красная от стыда и злости. Кричала, что я гребаный придурок и Макс устроит мне нагоняй. Да, потом Макс нашел меня и избил чуть ли не до полусмерти. Даже сломал ребро. Но мне было плевать. Я тогда уже знал, что хочу ее, даже не потому что моя мать видела вещий сон, где девушка-полукровка поможет стать Альфе сильнее и объединить две статьи под его началом, создать один сильнейший клан. Забыть о вечных стычках, о войнах, о гибели малышей от вылазок врагов. Все знали кто в клане был этой полукровкой. И эту дерзкую, хрупкую полукровку, которую вдруг выбрали для моего идеального, безупречного брата. Хотя изначально… изначально старейшины указывали на меня. Но потом что-то изменилось.

— Почему? — ее голос, хриплый от напряжения, нарушает тишину. Она тоже, кажется, читает мои мысли. — Почему они изменили решение? Сначала тебе. А потом вдруг Максу. И когда его не стало, снова меня, как кость, бросили тебе в глотку. Это из-за ваших матерей?

Я отпускаю ее запястья и переворачиваюсь на спину, глядя в темноту.

— Это долгий разговор, девочка. Как-нибудь, когда ты еще чуть-чуть повзрослеешь, я тебе все расскажу.

— Ты всего на год меня старше, — шепчет она с ледяным презрением. — А строишь из себя древнего мудреца. Как будто что-то знаешь или понимаешь. А у самого мозг только в одном месте.

— Это в каком же, мышонок?

— Пошел ты — бросает она в темноту дерзкие слова.

Ее наглость, пробивающаяся сквозь все, снова заводит меня. Я резко притягиваю ее к себе, прижимаю к груди, чувствуя, как все ее тело сопротивляется этому объятию.

— Спи, глупенькая. Завтра еще один день спектакля. Будь паинькой, и, может быть, я разрешу тебе пообщаться с мамой и братом. Ненадолго.

Она замирает. Потом издает короткий смешок прямо мне в грудь.

— Ну, благодетель.

Я закрываю глаза. Ее слова жалят, но в этой боли есть странное удовольствие. Она еще не сломлена. Игра продолжается. И я не знаю, чего хочу больше — окончательно сломать ее, чтобы сделать покорной женой, как предсказывала моя мать, или вечно видеть эту искру борьбы в ее глазах.

Расследование убийства главного старейшины Лупу (Lup по-румынки волк) становится спектаклем, режиссером которого был я сам. Я направляю подозрения, как опытный погонщик — стаю гончих. Следы, «свидетели», метки с чужим запахом на границе — все указывают на клан Серых странников. Стая рычит, жаждет мести, и мне остается лишь возглавить этот праведный гнев.

Но есть и те, кто не гонится за брошенной костью.

Анна, мать Макса. Женщина с глазами цвета зимнего неба и волей, закаленной в интригах двух стай и горниле прежней власти. Она смотрит на меня не как на нового Альфу, а как на узурпатора. Ее сын, ее гордость, лежит в земле, а я стою на его месте с его невестой под руку. Ее подозрения разъедают мою защиту. Но я всегда иду на шаг впереди. Рядом с ней — сын Лупа, Урсу. Молодой, яростный, ослепленный горем. Вместе они опаснее, чем все остальные враги.

Я вижу, как Мара с ужасом начинает понимать глубину интриг в нашей стае. Добро пожаловать домой, малышка. Ее взгляд скользит по Анне, по Урсу, по мне, и в ее глазах читается осознание: это не просто месть и не просто власть. Это что-то большее. И я веду ее в эту пропасть, крепко держа за руку.

Мы должны появляться вместе. Всегда. Демонстрировать единство, новую силу пары. Моя рука на ее талии, ее голова, доверчиво склоненная к моему плечу. На людях я всегда почти нежен. Шепчу ей на ухо что-то, от чего ее уши краснеют от стыда и скрытой ненависти ко мне, и я прикрываю это легким поцелуем в висок.

Каждый наш разговор наедине становится битвой. Яростным сражением, где не бывает победителей.

— Ты играешь с огнем, — шипит она, когда дверь нашей спальни закрывается, отшатываясь от моего прикосновения. — Они не дураки. Анна тебя раскусит.

— Ну пусть только попробует, — я расстегиваю воротник рубашки, чувствуя, как ее страх и ненависть бьются в воздухе, острые, как иглы. — Ты думаешь, я не знаю, что эта змея шепчет Урсу и остальным? Что всегда шептала о моей матери и мне? Что Лиам неадекватен. Что я зверь даже в человеческом обличье. Что я убил старейшину, чтобы укрепить власть. Они ищут доказательства. Пусть ищут.

— Зачем тебе все это? — в ее голосе звучит непонимание, граничащее с отчаянием. — Зачем тебе я в этой игре?

И сейчас я поворачиваюсь к ней, загораживая проход.

— Я презираю твою слабость, полукровка. Твои человеческие слезы, твой страх. — Говорю я это, глядя в ее голубые, полные ненависти глаза. — Но я схожу с ума по тебе с того дня на озере. Помнишь? Тебе было пятнадцать. Ты купалась одна, и солнце светило как в пустыне. Стояла жара. А ты без купальника...Вкусная! Безумие, я просто сошел с ума. Твои мокрые волосы, закушенная губа, гребки твоими нежными ручками. А потом объявили, что ты моя пара. Моя. Но Макс забрал тебя. Они украли тебя у меня.

Молчит, сжала губы. Но связь — эта проклятая, истинная связь пары, которую мы так и не завершили как положено, но которая уже проснулась в общей крови и лжи — работает. Я чувствую не всплеск тепла или нежности. Нет. Я чувствую всплеск ее паники, острую, как нож, когда она врет остальным старейшинам. Чувствую холодную волну ее отвращения, когда я касаюсь ее на людях. И знаю, что она чувствует то же самое. Мою ледяную решимость. Мою ярость, когда на меня смотрит Анна. Наше соучастие становится магическим. Мы являемся сообщниками, связанными невидимой нитью, которая передает друг другу каждый трепет лжи, каждый приступ страха.

Как-то ночью, после особенно изматывающего дня, когда подозрения Анны стали звучать уже слишком громко, я просыпаюсь от ее кошмара. Не от крика. От волны чистого, животного ужаса, которая накатила на меня сквозь сон, заставив сердце биться чаще. Я открываю глаза и вижу, как моя Мара мечется в постели, вся в поту, стискивает зубы.

Я не бужу ее. Не утешаю. Я просто кладу руку ей на спину, между лопаток. Не для успокоения. Чтобы ощутить эту связь полностью. Чтобы через ее кожу, через этот дикий страх, прочувствовать ту правду, которую мы скрывали.

Она вздрагивает и просыпается. Отшатывается от моего прикосновения в полутьме.

— Что ты делаешь?

— Чувствую, — честно отвечаю я. — Твой страх. Мышонок, ты вся трясешься. Ты боишься, что они все поймут.

— А ты нет? — в ее голосе появляется вызов.

— Я боюсь только одного, — говорю я, переворачиваюсь на спину и смотрю в темноту. — Что эта связь сведет нас с ума раньше, чем я доведу начатую месть до конца. Теперь спи. Завтра нам снова нужно будет лгать в унисон. И, мышонок, — добавляю я, уже почти засыпая под остаточные волны ее тревоги, — постарайся не думать о том, как ты разорвала ему глотку. Я чувствую и эти мысли тоже. Они… давят на меня.

Она не отвечает. Но я чувствую, как ее ужас сменяется ледяным, бездонным одиночеством. И это одиночество, странным образом, еще невыносимее. Потому что мы в нем барахтаемся вместе.

Я останавливаю маму в саду, когда она поливает розы — единственное, что ей здесь позволено делать. Ее руки в земле, взгляд печальный. Я сажусь рядом на скамью, вцепившись пальцами в каменный край.

— Мам, расскажи про Анну. Что ты о ней знаешь?

Мама вздрагивает, словно я выстрелила. Ее руки так и замирают, стиснув ручку лейки сильнее.

— Мало что, Маренька. Когда твой отец выбрал меня… человека… в стае все были против. Нас не посвящали в дела. Особенно отец Лиама, Кристиан, его терпеть не мог. — Она говорит тихо, оглядываясь. — Анна появилась… внезапно, из клана Серых странников. После гибели матери Лиама. Пришла с мальчиком — Максом. Он был чуть старше Лиама, но сильнее. Всегда его бил, дрался жестоко. А она… смогла найти подход к Альфе. Стала его женой после смерти матери Лиама. У клана самая большая, самая богатая территория. Многие кланы хотели бы ее отнять.

Она умолкает, снова водя лейкой туда-сюда, будто гипнотизируя себя струйкой воды.

— В одной из таких разборок погиб Кристиан. А потом… разбился Макс.

— Я это помню, мам. Я уже подросла. Но почему… — я перевожу дух. — Почему меня сначала объявили невестой Лиама, а потом вдруг отдали Максу?

Мать ставит лейку, вытирает руки о фартук. Ее лицо становится похоже на застывшую маску печали.

— Нас только ставили в известность, чья ты будешь. Решения принимали старейшины. И Альфа. Причины… они не для наших ушей.

От ее покорности становится тошно. Я хватаю ее за руку, заставляю посмотреть на меня.

— Мама, неужели ты никогда не хотела убежать? От всего этого?

Ее глаза наполняются такой мукой, что я чуть не шарахаюсь от нее.

— Я люблю твоего отца, Мара. И Мэттью… он еще малыш. Пусть в стае как хотят ко мне относятся. Но Лиам сейчас… он защищает. Не было ни одной крупной разборки с другими кланами с тех пор, как он у власти. Его все боятся. В том числе из-за его… репутации. Иногда страх — это единственная надежная крыша над головой, моя девочка.

Я отпускаю ее руку. Крыша. Клетка с железными прутьями, которую она предпочла свободе. Я не могу ее осуждать. Я сама вернулась в эту клетку.

Лиам находит меня в библиотеке. Я не читаю, просто смотрю в окно. Он входит бесшумно, как всегда.

— И что ты пыталась выведать у матери, маленький шпион? — Его голос сейчас спокойный, но в нем змеится предупреждение.

Я не оборачиваюсь.

— Ты мне не рассказываешь ничего. Абсолютно. Что за месть? Кто за кого? Я пешка в чужой игре, и мне даже не говорят, по каким правилам меня двигают.

Он смеется сзади. Коротко, без веселья.

— Почему пешка? Ты моя королева. Этого достаточно.

— Я тебя совсем не понимаю! — я наконец поворачиваюсь к нему.

Он стоит, прислонившись к косяку, руки в карманах. В его взгляде была усталая насмешка.

— Когда нужно будет — поймешь. А пока… просто поцелуй меня.

Это было так абсурдно, так безумно, что я действую на чистом адреналине. Я хватаю со стола его же полупустой стакан с виски и выплескиваю содержимое ему в лицо.

Золотистая жидкость стекает по его резким скулам, подбородку, капает на черную рубашку. Он не моргает. Только медленно проводит ладонью по лицу, стирая влагу. А потом его глаза вспыхивают. Хищно. Он выпрямляется и идет на меня.

Я отступаю к стене, но деваться уже некуда. Лиам хватает меня, легко, как котенка, и несет на плече через комнаты. Я кричу, бьюсь, но его хватка только тяжелеет от этого. Он втаскивает меня в ванную, ставит под ледяные струи душа и включает воду. Я охаю от шока.

— Остынь, мышонок, — говорит он, стоя снаружи и наблюдая, как я промокаю насквозь. — Какой грозный мышонок.

— Придурок! — со вздохом произношу я, дрожа от холода и злости.

И тогда он сам шагает в душ. Прямо в одежде. Рубашка и брюки мгновенно прилипают к телу, обрисовывая каждый изгиб его тела. Он прижимает меня к кафельной стене, одной рукой поднимает подол моего платья, другой отодвигает ткань трусиков. Его пальцы входят в меня резко, без прелюдий.

— Маленькая Мара, — шепчет он у самого уха, пока его пальцы двигаются внутри, вызывая предательскую волну чувств, против которой я уже бессильна. Пора признать, что даже такой Лиам распаляет меня безвозратно, откусывая кусок моих мыслей, заполняя меня. — Ты хочешь сгореть во мне? Как ты хочешь это сделать?

— Прекрати…

— Не ври себе. Твой зверь уже принял меня. Следующий этап — когда человеческая душа перестанет сопротивляться. Я хочу, чтобы ты умоляла меня. Ну же, мышонок. Давай.

— Никогда! — кричу я.

Он впивается в мои губы поцелуем, грубым, властным, заставляющим открыться. И что-то во мне ломается, сорвается с цепи. Мои ноги сами обвивают его талию. Он немного приподнимает меня и легко расстегивает ширинку, спускает брюки, и...входит в меня, припечатывая к стене. Это уже не желание. Это какой-то ядерный взрыв взаимной ненависти и неистового, животного притяжения. Лиам кусает мою шею, целует, и я отвечаю тем же, пока мир не сплющивается в белую вспышку. Он кончает со стоном, уткнувшись лицом мне в плечо.

— Ты мое единственное безумие, сладкая, — шепчет он, и голос его такой хриплый, почти оборотный в его зверя вызывает отклик у моей волчицы.

Я держусь за него, в шоке от того, что мое тело отвечает ему так. От стыда, что мой зверь уже готова запрыгнуть на него и заполучить этого ужасающего мужчину. От огня, который все еще пылает в жилах. Лиам осторожно опускает меня, но обнимает, притягивая к себе.

— Ты моя. Навсегда. Маленькая полукровка.

Через несколько дней, во время общего сбора стаи, это случается. Глеб, сын Урсу, с лицом, искаженным горем и подозрениями, прорывается сквозь толпу прямо ко мне. В его глазах видно, что он догадывается, осознает кто убил отца. Он видел меня в ту ночь. Чует правду.

— Полукровка-убийца! — рычит он, и его рука уже преображается, когти выходят наружу.

Я замираю, парализованная ужасом. Разоблачение. Смерть.

Но тень падает между нами. Лиам. Он не оборачивается в зверя. Просто бросается вперед, принимая удар на себя. Когти Глеба с гулким звуком рвут ткань и плоть на его спине. Лиам даже не вскрикивает. Он лишь разворачивается и с такой силой бьет Глеба в челюсть, что тот отлетает на несколько метров, теряя сознание.

В наступившей тишине слышно только тяжелое дыхание Лиама. Его рубашка быстро пропитывается темно-красным.

Это не героизм. Это молниеносная, безжалостная защита своей тайны. Своей собственности. Но для меня это становится щелчком. Переломом.

Он — единственная стена между мной, интригами стаи и верной смертью. Стена, которую я ненавижу. Но стена, которая теперь истекает кровью, защищая нашу общую ложь.

Позже, в наших покоях, я молча обрабатываю ему раны. Лиам сидит на краю кровати, склоняя голову, мышцы спины вздрагивают при прикосновении антисептика.

— Жалеешь меня, мышонок? — бормочет он, не оборачиваясь. В его голосе сквозит усталая насмешка.

— Жалею, — тихо говорю я, и это действительно правда. Первая искренняя жалость к нему. Не к мужу, не к мучителю. К одинокому хищнику, загнанному в угол собственной игрой и вынужденному подставлять спину.

Он оборачивается, ловит мой взгляд. В его янтарных глазах нет ни злобы, ни триумфа. Есть лишь та же усталая решимость, что и у меня. И странное, хрупкое понимание.

В этой тишине, над свежими шрамами, в ожидании следующей атаки из тени, рождается что-то иное. Не любовь. Не прощение.

Признание. Признание силы, злости и абсолютного, безумного одиночества друг друга. Мы еще пока враги. Но мы в то же время и союзники в самой страшной из войн — войне за собственное выживание. И в этой войне предательство одного неминуемо ведет к гибели обоих. И даже их семей.

Боль на спине пульсирует тупой, постоянной волной. Она напоминает о каждой секунде того мгновения, когда я подставил спину под когти Глеба. Не ради благородства. Ради тишины. Чтобы его обвиняющий крик захлебнулся, не успев сорваться.

Я лежу на животе, чувствуя, как под повязкой тянется плоть. И чувствуя ее. Ее тихое присутствие в комнате, осторожное, как шаги маленькой мышки из норки, когда рядом притаился кот. Последние дни она ухаживает за раной молча, с сосредоточенной серьезностью, в которой нет ни прежней ненависти, ни страха. Появляется какая-то новая, тяжелая решимость.

Я открываю глаза. Она сидит у окна, смотрит на темнеющий лес. Профиль ее такой красивый на фоне заката.

— Ааа, Мара.

Она оборачивается. Ждет приказа, насмешки, чего угодно.

— Сядь ко мне. Поговорим.

Она медленно подходит, садится на край кровати, сохраняя дистанцию. Ее поза сохраняет настороженность, но больше она не закрывается.

— Луп и Анна, — начинаю я, глядя в потолок, подбирая слова, которые никогда не говорил вслух. — Это раковая опухоль этой стаи. Они вросли в ее плоть, когда мой отец ослабел от горя после смерти матери. Анна пришла не случайно. А Луп… он всегда был тенью, но при ней стал кулаком.

Я поворачиваю голову, ловлю ее взгляд внимательных глаз, смотрящих на меня с недоверием.

— Макс погиб из-за них. Из-за несчастного случая. Не он должен был быть в тот день на мотоцикле.

Горький привкус поднялся к горлу из-за собственной глупости, что когда-то верил, что нет никаких тайн, что все порядке в нашей стае.

— Я должен закончить то, что начал уже давно, с самого детства, после того как умерла мама и быстро ушел отец. Очистить стаю. Или сгореть, пытаясь.

Она молчит, обдумывает. Потом спрашивает тихо голосом, от которого в сердце все стягивается в пульсирующий узел:

— А я в этой игре кто? Пешка, которую ты двигаешь на доске под свое настроение?

Я приподнимаюсь на локтях, игнорируя боль в спине.

— Я знаю, кто ты в моей игре. Ты моя жена, та, что предопреленна мне судьбой. Та, что терпела мои выходки. Та, что плакала, когда я делал тебе больно. И я знаю, что ты хочешь выжить. И ты хочешь, чтобы выжил твой брат. А я — единственная стена, которая сейчас держит на себе и твою тайну, и их подозрения. Но стена с трещинами. Мне нужны глаза и уши там, куда меня не пустят.

Она морщит лоб, маленькой нежной ладошкой проводит по другой, обдумывает каждый шаг.

— Что нужно?

— Женские места. Сначала кухня. Прачечная. Места, где болтают женщины из клана, подруги Анны. Они тебя пока не боятся. Видят только новую, молодую жену Альфы, полукровку, которая пытается вписаться. Используй это. Слушай. Запоминай. Любые мелочи. О поставках. О визитах чужаков. О том, что говорят про смерть Лупы, когда думают, что их не слышат.

Мара смотрит на меня широко открытыми глазами. Не с ужасом. С оценкой.

— Ты хочешь, чтобы я шпионила для тебя.

— Я хочу, чтобы ты собирала информацию для нас. Для нашего выживания. Твоя жизнь привязана к моей прочнее любой цепи. И если я погибну, тебя и твоего брата растерзают в тот же день. Анна этого не простит.

Долгая пауза. Я вижу, как в ее голове крутятся мысли: недоверие, страх, ненависть, а потом осознание. И то самое желание — защитить братика. Оно сильнее всего горит в ее глазах.

— Хорошо, Лиам, — жестко говорит Мара наконец, и в ее голосе звучит уверенность, которую я воспитал и начал уже узнавать. — Я попробую.

Моя Мара приносит первую информацию через два дня. Сидя на той же кровати, уже не так скованно, она тихо рассказывает о разговоре двух поварих, родственниц Лупы. О недовольстве новой системой охраны границ, о каком-то «ночном грузе», который ждали на прошлой неделе, но он так и не пришел. О брошенной фразе: «Лупа сказал, что скоро все вернется на круги своя».

Это, конечно, крохи. Но что-то в этом есть. Она справилась и принесла нужную информацию, пусть и капли.

— Моя умничка, — сказал я искренне, изучая ее лицо. Оно выглядит сосредоточенным, уже таким взрослым. — Мне пригодиться эта информация.

— А что вообще это значит? — спрашивает Мара, и в ее глазах горит не просто интерес, а азарт охотника. Я вижу в ней отблеск ее зверя. Золотистую волчицу, сильную духом, умную. Такую мою!

— Это значит, что они что-то планируют. И что-то или кто-то им помешал. Возможно, мои новые патрули. — Я тянусь за кувшином с водой, и боль вгрызается в меня буквально. Я морщусь.

Мара тут же встает, наливает воды в стакан, подает мне. Просто, без слов.

— Спасибо, — бормочу я, и это слово звучит очень непривычно. Мы смотрим друг на друга. Союзники. Странные, искалеченные, но союзники.

— Ничего себе ты слова какие знаешь! Все еще считаешь меня слабой полукровкой? — спрашивает она вдруг, и в ее голосе звучит вызов.

— Я считаю тебя тем, кто выжил, — отвечаю я честно. — Вопреки всему. А это уже сила. Не их сила, не грубая мощь. Другая. Та, которую они всегда недооценивают. А для меня самая нужная.

Мара отводит взгляд, но я вижу, как ее щеки слегка порозовели. От злости? От чего-то еще?

Мы спорили потом. О деталях, о рисках. Она предлагает быть смелее, я советую осторожность. Голоса не повышаем. Это скорее уже деловой, почти равный спор.

И когда она, разгоряченная спором, встает, чтобы уйти, я не могу удержаться. Я беру ее за руку. Она оборачивается на меня, вся настороженная.

Я поднимаюсь с кровати, игнорируя протестующую боль, и встаю перед ней. Очень близко. Я больше не хочу давить или ломать ее. Я сделал достаточно, чтобы воспитать себе равную. И тогда я наклоняюсь и целую ее. Не так, как всегда — не властно, не жадно, не с желанием подчинить. А мягко. Почти нежно. Как целуют жену, когда она сделала что-то важное. Когда ты ей благодарен. Когда видишь в ней не только собственность, но и… свою равную часть. Половинку.

Она замирает, пораженная переменами во мне, не отвечает, но и не отстраняется больше. Ее губы такие теплые и мягкие под моими.

Я наконец-то отрываюсь, вижу в ее глазах полнейшую растерянность, смешанную с тем же странным пониманием, что растет и во мне.

— Иди, — тихо говорю я, отпуская ее руку. — И будь осторожна.

Мара кивает, не в силах вымолвить ни слова, и выходит.

Я остаюсь стоять посреди комнаты, чувствуя на губах ее привкус и этой новой, хрупкой, опасной связи. На самом деле любовь страшнее любой схватки. Потому что теперь у меня появляется по-настоящему ценное чувство к ней, которое потерять равносильно тому, как перестать дышать. Раньше я хотел приручить, присвоить да, своими методами, которые не поймет никто. Но я оборотень, волк, Альфа, не знаю как быть ласковым и нежным. Со мной никто не был таким. Даже мама. А сейчас...Ее нежные губы, несмотря на лютую ненависть в душе, будят во мне такие перемены, что я не могу сдержаться и ложусь с глубоким вздохом на кровать. Лучше поспать, чем думать о том, что я делал до этого в угоду власти, клана и своей собственной темной душе, стараясь воспитать себе равную волчицу. Истинную не по выбору, а по праву.

Спектакль заходит слишком далеко. Анна усиливает давление. Ее взгляды на совете — ледяная атмосфера, которая жалит меня, Лиама, ищет между нами брешь. И он… он дает ей то, чего она, кажется, жаждет. Зрелище.

Это происходит на внутреннем дворе. Он выводит Тимофея. Молодой парень из его же личной охраны. Говорят, он проболтался о деталях нападения нашего клана Серебряных Клыков. Нарушил приказ о молчании.

Я стою рядом с Лиамом, как и положено жене, и стараюсь дышать ровно. Это спектакль. Подстава. Тимофей в курсе. Я пытаюсь вбить это себе в голову, пока Тони, с каменным лицом, разматывает плеть.

Первый удар раздается с противным, мокрым щелчком. Тимофей сдерживает стон, но его тело дёргается. Второй. Третий. На его спине проступают багровые полосы. Воздух пахнет пылью, страхом и свежей кровью.

Я смотрю на Лиама. Он неподвижен. Его лицо жесткое, безжалостное. Как он так делает? Как умеет? В его глазах, которые все видят, нет ничего. Ни гнева, ни сожаления. Властная пустота. Холодная, совершенная пустота Альфы, который делает то, что необходимо.

Именно это и пугает больше всего. Где кончается игра? В какой момент маска прирастает к лицу так, что ее уже не отодрать от кожи? Он сейчас карает своего ради нашего прикрытия. Даже, скорее, моего алиби. Но делает это с такой леденящей, натуральной жестокостью, что у меня стынет кровь. Сердце замирает с мыслью, что будет, если действительно предать Лиама. Лучше даже не думать об его тьме.

Я вижу, как вздрагивают даже его верные соратники. Вижу, как на губах Анны появляется довольная улыбка. А в глазах Тимофея, полных слез от боли, я ловлю мимолетную вспышку — не предательства, а понимания. Он знает. Идет на это. Но от этого не легче.

Меня тошнит. Прямо здесь, среди всех, меня физически тошнит от этого цирка, от лжи, от звука ударов и запаха крови.

Ночь. Я не могу уснуть. За веками — кровавые полосы на спине. В ушах — этот звук. Я мечусь по спальне, и ярость поднимается во мне кислотной волной. Лиам входит. Сбрасывает рубашку, пахнет ночным холодом и чем-то металлическим — властью или кровью. Уже неважно.

Он видит мое лицо, сжатые кулаки.

— Успокойся, Мара, — говорит он тихо, без привычных издевок.

— КТО ТЫ? — крик вырывается из меня, рвет горло. Я набрасываюсь на него, бью кулаками по груди, по плечам. Он даже не шатается и не отстраняется. — Кто ты на самом деле?! Тот, кто убивает своих же? Или тот, кто целует меня? Где маска, Лиам? Или ее уже не снять?!

Я бью, пока руки не немеют, рыдая от бессилия. Он молчит. А потом его руки хватают меня. Не для объятий. Для новой войны.

Это не похоже ни на что до этого. Нет расчета. Есть злость. Голая, ответная, вырвавшаяся на свободу. Его губы находят мои в поцелуе, который больше похож на укус. Мы падаем на кровать, и он, не разрывая его, привязывает мои запястья к спинке ремнями. Движения резкие, но уже не грубые.

— Хочешь видеть настоящего? — его шипение обжигает губы. — Смотри же.

Его зубы сжимают мой сосок через ткань — больно, до слез. Его ладонь ложится на горло — не душит, но сжимает властно, напоминая, кто решает, дышу я или нет. Я выгибаюсь, но не отстраняюсь — втягиваюсь в этот вихрь его гнева и своей ярости.

Он срывает с меня одежду. Его губы, зубы, язык не ласкают — они заявляют права на меня. Он опускается между моих ног, раздвигает их шире и приникает к клитору. Не для удовольствия. Для вторжения. Его язык требовательный. Пальцы входят в меня — два, без предупреждения, — двигаясь в такт. Это слишком. Слишком открыто, слишком откровенно, слишком… правдиво.

Мое тело...я запуталась сама, где правда, где ложь. Но понимаю, что не могу уже лгать себе. Это Стокгольмский синдром во плоти. Я тянусь сама к его тьме. И отвечаю ему. Спазм пронзает низ живота. Я кричу, запрокидываю голову, забываю про ремни, про всё.

— Вот так, девочка, — его голос хрипит уже у моего уха. Он отрывается, его подбородок блестит. — А сейчас я тебя трахну.

И он входит. Не входит, а вбивается. Заполняет всё. Каждый толчок — как молот, выбивающий правду. Я кричу. Его имя. Что-то ещё. Он отвечает рыком, кусает моё плечо, прижимает так, что у меня перехватывает дыхание. Мы сгораем в этом огне взаимного разрушения.

Тишина после — абсолютная. Только наше тяжёлое дыхание и капли пота. Он лежит на мне, обездвиженный пустотой. Потом медленно поднимается, развязывает ремни. Кожа под ними горячая и воспалённая. Он прикасается к следам губами. Потом опускается ниже и начинает целовать мои ноги, щиколотки. Его поцелуи легки, как пух, и от этого ещё нелепее на фоне того, что только произошло.

Я смотрю на его опущенные плечи, на лицо, с которого наконец спала эта лживая маска. Осталась только усталость. Глубокая, как шрам.

— Ты не играешь эту роль, — мой голос — хриплый шёпот. — Ты и есть тьма.

Он мягко, почти нежно, переворачивает меня на бок. Его взгляд скользит по моим ягодицам, по следам. Он наклоняется и целует одну из ягодиц, и сильно кусает меня.

— Аааааа...Лиам, ты...

— Я, мышонок. Всегда я. И тебя, — говорит он прямо, задувая боль укуса и снова целуя это место, и его голос звучит уже властно, — уже поглотила тьма. До самого конца.

Но в этом нет угрозы. Есть признание. Мы оба в этой тьме. По уши провалились и обратного пути нет. Последняя стена рухнула. Остались только мы — два зверя в одной клетке, знающие о друг друге самое худшее. И от этого связанные намертво.

Мара кладет папку с записями передо мной на стол. Бумаги, распечатки перехваченных сообщений, расшифровка. Ее пальцы не дрожат. В ее глазах — нет страх, нет победного триумфа. Холодная ясность, даже лучше уже, чем у учителя, то есть меня. Выдержка, которой можно позавидовать.

— Вот, — говорит она просто. — Все, что нужно. Свидетель из клана Серых Странников готов говорить. Камеры на том сервисе, где «готовили» мотоцикл, сохранили больше, чем они думали. Анна разговаривала с механиком. Она платила за работу над твоим байком. Тормозная система. Но в тот день… Макс взял его. Потому что он задержался из-за ее же, от Анны, срочного поручения на другом конце территории. Они перепутали. Она убила своего собственного сына, пытаясь убрать тебя, Лиам.

Я не касаюсь папки. Смотрю на нее. На Мару. Не на мою «самку». Не на пешку. На союзника, который оказался умнее, хитрее и бесстрашнее, чем я мог предположить. Она зашла в логово Анны под видом глупой невестки, интересующейся хозяйством, и вынесла оттуда цифровые копии, которые я годами не мог достать.

— Время прошло, — говорю я, и голос звучит чужим даже для меня. Не маской тирана. Не притворной жестокостью. Это голос человека, который слишком долго носил камень на шее и наконец решил его сбросить, даже если это похоронит его под обломками. — Завтра на Совете.

Мара кивает. Один раз. Резко.

— Что мне делать?

— Стоять рядом. Говорить то, что знаешь. Смотреть им в глаза. Не как жертва. Как свидетель. Как…

Я не договариваю. Как моя ровня. Но Мара уже понимает. Она уже давно поняла, почему я так относился. Как готовил себе ту, что будет рядом. Меня не выдержит ни одна женщина, волчица. Никто, кроме это истинной пары. Моя мать была права, ее сон оказался вещим. Но она уже об этом не узнает. А я...Я сделаю то, что должен.

Большой Зал. Запах старого дерева, воска и напряжения. Все старейшины здесь. Анна во главе стола, ее поза — воплощение ледяного величия. Остальные ее приспешники чуть позади, как всегда, тени. Глеб, все еще ненавидящий, но теперь его ненависть разбита, он потерял опору.

Я вхожу не один. Она идет слева от меня, на полшага сзади, как и положено. Но ее шаг четко совпадает с моим. Мы останавливаемся в центре.

— Совет стаи, — начинаю я. Голос не гремит. Он разрезает их жалкое существование. Тихо и безжалостно. — Пятнадцать лет назад умерла моя мать. Официально — от редкой болезни. Потом погиб мой брат. Официально — несчастный случай. Я пришел к вам сегодня, чтобы рассказать о двух убийствах. И одном подставленном бое с моим отцом.

Тишина становится абсолютной. Анна не моргает.

— Лиам, твои фантазии…

— Замолчи, — обрываю я ее, даже не повышая тона. И она замолкает, пораженная не грубостью, а тоном абсолютной, неоспоримой власти. Той, что была во мне всегда, но которую я прятал под маской буйного зверя. — Я шел к этому дню годами. Носил маску безумца, тирана, чтобы вы, — мой взгляд скользит по Анне и ее соратникам, — чтобы вы расслабились. Чтобы вы совершили ошибку. И вот наконец-то, вы ее сделали.

Я киваю Маре. Она делает шаг вперед. Ее голос, уверенный и твердый, льется в гробовой тишине.

— При помощи людей, оставшихся верными памяти истинного Альфы, Кристиана, мы получили доступ к архивам частной клиники, — она говорит четко, глядя прямо на старейшин, а не на Анну. — Анализы крови Элины, матери Лиама, показали следы хронического отравления. Редкого. Импортного. Точно такое же вещество было найдено при обыске в личных покоях Анны. Сегодня утром.

Начинается рокот. Анна бледнеет, ее губы по-прежнему сжаты.

— Что касается смерти Максимилиана… — Мара делает паузу, давая информации осесть в головах присутствующих. — В день гибели он поехал на мотоцикле Лиама. Свой он оставил. Заказ на регулировку тормозной системы для этого конкретного байка поступил от Лупы через подставное лицо. Разговор записан. Вот расшифровка. И вот — видеофрагмент.

Она поднимает планшет. На экране — четкая, хоть и старая запись с камеры наблюдения автосервиса. Лупа, в темных очках, но не скрывающий, уверенный в своей безнаказанности, передает конверт. Губы читаются легко: «Передний тормоз. Чтобы на первом же крутом вираже…»

Рокот перерастает в гул. Глеб вскакивает, его лицо искажено не верой, а ужасом перед открывающейся бездной.

— Это подлог! — кричит он, но в его голосе уже паника.

— Свидетель из клана Серых Странников, которому Лупа обещал территорию за молчание, ждет в соседней комнате, — говорю я, и мой голос накрывает шум. — Он подтвердит переводы денег, встречи, план по устранению меня и последующему разделу земель между Анной и их кланом. Макс стал жертвой их спешки и собственной материнской заботы. Не так ли, мачеха?

Я смотрю на Анну. Маска ледяной королевы треснула, обнажив оскал загнанной волчицы. В ее глазах — ярость, страх и… странное, почти уважение.

— Ты… гаденыш… — выдыхает она. — Все эти годы притворялся…

— Чтобы выжить, — отрезаю я. — Чтобы дождаться этого момента. По законам нашей стаи, за убийство сородича, а тем более — Альфы и его семьи… одно наказание.

Я не произношу слово. Оно и так висит в воздухе. Смерть.

Совет, еще минуту назад колеблющийся, теперь видит лишь настоящие факты. Старейшины, многие из которых были куплены или запуганы Анной, теперь понимают — корабль тонет, и нужно прыгать. Голоса звучат твердо: «По закону!». Мои верные волки, оборотни, которыми я лично командовал, окружает Глеба и Анну.

Я не смотрю на казнь. Я смотрю на Мару. Она стоит, такая прямая, как веточка на ветру, но не гнется, не отворачивается, и бледная, сжав руки. Она приняла эту жестокость как часть цены. Нашей цены.

Когда все кончено, и в зале повисает тяжелая, кровавая тишина исполненного правосудия, я обращаюсь к стае.

— Предателей ликвидировали. Но стая ранена. Чтобы исцелиться, ей нужна не одна голова, а две. — Я протягиваю руку Маре. Она, после секундного замешательства, кладет свою ладонь на мою. Ее пальцы холодные, но сильные. — Мара не была просто моей парой по решению Совета. Она была моим союзником в этой борьбе. Моей тенью и моим светом. Без нее правда не увидела бы дня. Сегодня, перед лицом всех вас, я признаю ее. Не как «самку». Как мою жену. Мою равную. Мою советницу и правительницу рядом со мной.

Я поворачиваюсь к ней, заслоняя ее от изумленных взглядов стаи. Гляжу в ее голубые, широко открытые глаза, в которых отражается теперь не ужас и не ненависть, а шок и какая-то новая, трепетная надежда.

— Если ты сможешь...нет, это невозможно, — говорю я тихо, так, чтобы слышала только она, но в мертвой тишине зала слова разносятся шепотом. — Прости меня...за всю жестокость. За боль. За игры, которые я устраивал, чтобы мы оба могли дожить до этого утра. Больше маски мне не нужны. Я даю тебе клятву. Я буду править не над тобой, а с тобой. Эта стая, наш дом… он будет строиться на правде. На нашей правде.

Мара не говорит ничего. Ее глаза наполняются слезами, но она не дает им упасть. Она просто крепче сжимает мою руку. Ее молчание — ответ. Принятие. И обещание.

Я поднимаю нашу сцепленные руки, поворачиваюсь к стае. К своему народу. Впервые за долгие годы я чувствую не тяжесть власти, а ее вес. И понимаю, что теперь он распределен не на одни мои плечи.

— Стая! — мой голос гремит под сводами, чистый и лишенный фальши. — Встречайте свою правительницу!

И в робком, а затем все громче нарастающем рычании одобрения, в улюлюканье верных нам поданных, криках в знак верности, начинается наша новая история. История семьи Дик.

Интриги позади. В стае — непривычный, прочный покой, звонкий, как первый лед. Я наблюдаю за этим со своего крыльца. Вижу, как она, моя Мара, гоняется за своим братишкой Мэттью по лужайке. Ее смех — не тот, редкий и сорвавшийся, что бывал раньше, а настоящий, разносится далеко. Потом она идет к родителям, пьет с ними чай на террасе их скромного дома. Я вижу, как ее мать кладет ей руку на волосы — осторожно, как будто боится спугнуть. Как ее отец что-то говорит, и она улыбается, откидывая голову, снова смеясь.

Во мне что-то щемящее теплеет и тут же замирает. Это их мир. Мир, который я вернул ей. Который мы отвоевали.

Потом она встает, что-то говорит им и идет по тропинке, ведущей к озеру. Знаю эту дорогу. Знаю, куда она идет. Туда, где все началось. Где я впервые ощутил влечение к ней, тягу.

Я выжидаю несколько мгновений, чтобы Мара меня не почуяла, и иду за ней. Бесшумно. По старой привычке. Но теперь не для контроля. Для… предвкушения.

Мара на берегу. Сбрасывает легкое платье, остается в одном белье, снимает, и, оглядывается — я стою за сосной, не заметила, — ступает в воду. Я слежу за каждым движением: как она погружается, как откидывает мокрые волосы, как плывет на спине, глядя в небо.

Вот она. Та самая картина, что врезалась мне в память навсегда. Девочка-стрекоза. Женщина-загадка. Моя.

Тихо, как вор, подбираюсь к груде ее вещей на камне. Беру платье, белье, легкие сандалии. Прячу в кустах. И жду.

Мара выходит из воды, струйки бегут по ее коже, она золотится в косых лучах заходящего солнца. Она проводит ладонями по рукам, отряхивается, тянется к камню… и замирает. Ищет глазами. Обводит взглядом берег. И находит меня.

Я сижу на другом валуне, подперев подбородок кулаком, и смотрю. Прямо смотрю. Она ахает и пытается прикрыться руками — смешно, стыдливо, по-человечески.

— И что такого я там не видел? — спрашиваю я, не двигаясь. Голос звучит лениво-насмешливо.

— Ничего ты не видел, Лиам! — кричит она, но в голосе нет паники. Есть раздражение и… игра. Она вступает снова в мою игру. — Отдай одежду. Сейчас же. Был придурком — им и останешься!

— Не-а, — качаю головой, и губы сами ползут вверх, превращаясь в улыбку хищника. — Всегда мечтал трахнуть тебя именно здесь. На этом берегу.

Она закатывает глаза, но щеки розовеют. Она помнит. Помнит тот день своей юности, когда я увидел ее здесь и понял, что все кончено. Что она моя, даже если будет принадлежать другому.

— Ну уж нет! — выкрикивает она и с разбегу плюхается обратно в воду, уходит на глубину, оставляя лишь круги.

Я медленно, не торопясь, встаю. Начинаю раздеваться. Сначала рубашка, потом скидываю джинсы и белье. Кидаю все на землю.

— Не убежишь, мышонок! — кричу я, и мой голос гулко разносится по воде.

— Да пошел ты, Альфа! — доносится ее ответный крик, и в нем — смех. Настоящий, озорной.

Я вхожу в воду. Озеро холодное, обжигающее, но меня это не останавливает. Два мощных гребка — и я уже рядом. Она отплывает, хихикая, брызгает на меня водой.

— Ну вот, как ты так можешь, — говорит Мара, переставая отплывать, глядя на меня с тем самым выражением, от которого у меня просто каменеет живот и встает кое-что ниже. — То быть нежным и… милым с моими родителями, играть с братом. А то — вот такой полный засранец, который может меня схватить и пристегнуть, привязать.

— Скажи еще, что тебе не нравится!

— Молчи уже, много говоришь, Лиам!

Я подплываю вплотную. Вода поддерживает нас, качает. Мои руки находят ее талию под водой, притягивают. Мара не сопротивляется. Ее кожа скользит под моими пальцами.

— Ну признайся! Ведь ты меня за это и любишь. Ммм, всю мою тьму, девочка, — говорю я, утыкаясь носом у ее ключицы, вдыхая запах озера и ее прекрасного тела. — Да, мышка? Малышка?

Мара не отвечает. Вместо этого ее руки поднимаются, обвивают мою шею. И она сама целует меня. Влажно, яростно, жадно. Ее тело прижимается ко мне, и в этом нет ни капли былого страха или вызова. Есть желание. Простое, истинное, наше.

И в этом поцелуе, в плеске воды вокруг нас, в ее смехе, застрявшем у меня на губах, я понимаю — мы вынырнули. Из тьмы, из лжи, из крови. И дышим теперь одним воздухом. Только нашим.

В наших покоях тихо. За окном — глубокая ночь, и вся стая спит, уверенная в своем завтрашнем дне. Мы правим уже не страхом, а законом. Справедливым, правдивым, но законом, который защищает слабых и карает предателей. Нашим законом.

Его рука лежит у меня на бедре, тяжелая, теплая, привычная. Я чувствую каждую трещинку от шрамов на его пальцах. Он спит? Нет. Его дыхание не ровное. Он ждет.

Я переворачиваюсь к Лиаму, и наши взгляды встречаются в полумраке. Ни слова. Только смеющаяся тишина и вспыхнувшее между нами пламя, которое уже не обжигает, а согревает изнутри.

Мы движемся навстречу друг другу, как два полюса, притяжение которых стало законом вселенной. Наша близость теперь — разговор. Длинный, бесконечный диалог, в котором губы, руки, кожа...говорят больше любых слов.

Лиам смущает меня, и я понимаю его намерение без слов. Мы складываемся, как два зеркальных отражения, в позу, где нет главного или подчиненного. Только взаимность. Только отдача. Его дыхание горячим ветром касается самой сокровенной части меня, а мой мир сужается до вкуса его кожи, соленого и знакомого, до низкого стона, что вырывается у него из груди, когда я принимаю его в себя. Мы доставляем друг другу удовольствие медленно, со знанием дела, растягивая каждое мгновение, наслаждаясь властью, которую даем друг другу.

Он кончает мне в рот с рыком, глухим, звериным, но в нем нет агрессии. Только предельная, мужская искренность. И я следую за ним, вздрагивая, кусая его за бедро, чтобы не закричать слишком громко.

Проходит час. Может, меньше. Я уже почти проваливаюсь в сон, чувствуя, как все кости наполнены теплой тяжестью.

Его рука снова скользит по моему боку. Ладонь, огромная и жадная, обнимает мой живот, притягивая спиной к его горячей груди.

— Ну, хватит уже, Лиам, — мурлыкаю я, но в моем голосе нет протеста. Есть усталое, сладкое раздражение. — Ты меня уже достал.

Его губы касаются моего плеча, зубы слегка сжимают кожу.

— Так, я даже не начинал! Сегодня целый день я беру тебя в любых позах. Как захочу, — шепчет он, и его голос хрипит от желания и сна. — Ну, давай, если устала, сделаем это без акробатики. Так, по-супружески.

— Лиам...

Я фыркаю смешком, который превращается в настоящий смех. А он медленно и методично распаляет меня, заставляя уже не смеяться, а стонать от его прикосновений. Медленно, влажно, давая каждому сантиметру время на признание. Его рука ложится мне на горло — не душит, а держит. Напоминание. Обещание. Владение, которое я сама отдала и в котором нахожу свободу. Другая рука помогает ему, направляет, ласкает меня там, где наши тела соединяются.

— А теперь кричи, мышонок, — его шепот обжигает ухо. — Стони так громко, чтобы вся стая слышала. Чтобы знали. Что их Альфа дома. И что его правительница… полностью его.

И я кричу. Не от боли. От избытка. От этого безумного, выстраданного счастья, которое бьет через край. Мое тело сжимается вокруг него, и он отвечает мне тем же, теряя ритм, теряя контроль, находя его во мне.

Потом мы лежим, сплетенные, насыщенные друг другом, потные от страсти и наслаждения. Его дыхание выравнивается. Мое сердце бьется в такт его.

Я прижимаюсь губами к шраму у его ключицы.

— Я вижу тебя, Лиам, — шепчу я в темноту. — Настоящего.

Он молчит секунду. Потом его губы находят на моем животе старый, уже побледневший шрам от его же действий. Целуют его. Нежно, с покаянием и благодарностью.

— И я тебя. Спасибо, что не отвернулась, что приняла меня такого, — говорит он, и в его голосе нет ни тени насмешки или маски. Только настоящая правда. — Ты — моя сила. Моя правда. Моя пара навсегда. Моя Марушка.

Снаружи воет ветер. Где-то далеко скрипят половицы в доме. А здесь, в нашей темноте, тихо и приятно. Мы нашли свой закон. Не стаи. А наш. И он прост: я — его. Он — мой. И ничто, даже тьма, из которой мы вышли, не разлучит нас снова.