В ГУВД закончилось совещание по борьбе с терроризмом. Кроме местного начальства был представитель Центра «Т». Майор Леденцов в речи выступавших глубоко не вникал, поскольку на земле его РУВД терактов не случалось.

О чем бы ни шел разговор, он непременно сводился к упреку, окатанному до блеска — к раскрываемости преступлений. По ней, по раскрываемости, оценивалась работа уголовного розыска. А если раскрыть не получается?

Большая часть информации о правонарушениях поступала от населения. Например, кражи. Если по каждому заявлению возбуждать уголовное дело, то преступность в районе подскочит на тысячу процентов. Из-за такой статистики всю милицию разгонят.

Леденцов вошел в здание РУВД. По коридорному пути он заглядывал в пустые кабинеты своих подчиненных. Ребята были кто где. Только в одном кабинете оперативник разбирался с женщиной. По их нервным лицам Леденцов понял, что здесь имеет место какая-то ситуация.

Оперативник встал:

— Товарищ майор, гражданка принесла «дурилку»…

— Не дурилку, а заявление о преступлении, — взметнулась гражданка.

— Пойдемте со мной, — предложил Леденцов.

Он привел ее в свой кабинет. У следователя прокуратуры Рябинина пахнет кофе, у майора стоял закоренелый табачный дух, хотя сам он не курил — курил всяк входящий.

— Где заявление? — спросил майор.

— А ваш товарищ велел не писать. Нечего, говорит, бумагу на дурь изводить. Давайте устно.

— Вы ему рассказали?

— И даже показала.

— Что показали?

— Эту самую дурь.

— Тогда и мне покажите.

Женщина средних лет вполне приличного вида. Паспорта майор у нее не спрашивал: из-за дури-то? Она поставила себе на колени сумку, выдернула из нее какую-то одежду и разложила на столе:

— Вот!

— Хорошая куртка, — не согласился Леденцов с определением «дурь».

Женщина стремительно надела ее на себя и вытянулась перед майором:

— Ну?

— Клевый прикид.

— Ведь без пуговиц!

— Такая мода.

— А должны быть пуговицы.

Майор догадался: и верно дурь. Женщина пришла жаловаться на торговлю — купила одежду без пуговиц.

— Гражданка, уголовный розыск пуговицами не занимается. Идите туда, где купили.

— Купила с пуговицами другими, с мелкими. Решила заменить на крупные. И мелкие срезала.

— Так, сами срезали… И в чем дело?

— Купила моднячих, крупных, пять штук. Четыре пришила на эту куртку. А теперь их нет. Пропали.

Майор терпел, чтобы тетю не выставить из кабинета. Удерживал ее распаленный вид; круглое, слегка курносое и красное лицо казалось ему закипающим чайником. Впрочем, он тоже закипал. И решил задать последний вопрос:

— И куда же они делись?

— Срезали.

— Кто срезал?

— Не знаю, в автобусе.

— Куртка была на вас?

— То-то и оно. Автобус полупустой. Ни давки, ни толкучки. Возле меня стояли одни девицы. Срезали-то аккуратно, под самый корешок.

— Они что — золотые?

— Да вот…

Женщина достала из кармана пуговицу и положила на стол. Купила пять, четыре срезали, а эта пятая. Крупная, чуть меньше бутылочного донышка. Цвета грязно-молочного. Пластиковая штамповка. Леденцов удивился:

— Ценная пуговица?

— Пять рублей штука.

— Неужели вы ничего не видели и не чувствовали?

— Даже без намека.

— И чего хотите от нас?

— Чтобы поймали.

Где ловить, зачем ловить? Четыре пуговицы по пять рублей… Курам на смех. Видимо, это «курам на смех» уселось на его лицо, как курица на насест. Женщина вздохнула:

— Не в деньгах дело. Стыдно перед людьми. Не верят. Спрашивают, не пила ли я пиво.

За свою оперативную службу майор чего только не искал: тайские рубины, аргентинского дога, золотой слиток, кости динозавра, рукопись ученого, палисандровый гроб… Искать пуговицы не приходилось. Приказы министра обязывали реагировать на заявления граждан… Майор усмехнулся, а если приколоться и довести дело до абсурда?

— Пишите заявление, что хотите привлечь этих преступников к уголовной ответственности и взыскать с них материальный ущерб в размере двадцати рублей. И пуговицу приложите.

Прикол приколом, но майор вспомнил, что подобная жалоба была: в ночном клубе «Зомби» у девушки тоже срезали пуговицы.

Почти весь день в мой кабинет привносилось статистическое электричество.

Женщина, продавшая собственного ребенка. Женщина, купившая ее ребенка. Их допросы. Очная ставка меж ними. Допросы свидетелей и родственников. Допрос педиатра. Адвокат. Вроде бы все ясно, кроме одного — где будет лучше ребенку? Он родился седьмым у непутевых родителей, которым его даже не прокормить…

Я остался один в безвольной тишине. Широким махом двери ее прогнал майор со словами:

— В моем кабинете накурено, а в твоем надыхано.

Я рассказал, кто и по какому доводу дышал. Он поделился впечатлением о совещании в ГУВД, заключив вопросом:

— Сергей, тебе не кажется, что этот терроризм раздувают искусственно?

— Есть жертвы.

— Да, на юге.

— У нас тоже были…

— Пара-тройка эпизодов. Нас не терроризм одолевает, а бандитизм, хулиганка, кражи, угон машин…

Меж нами странные отношения. Чем больше спорим, тем чаще друг с другом соглашаемся. Потому что обсуждаем проблемы, а не мелочевку. Кстати, на чем держится мужская дружба? На общем деле, общих взглядах да еще на пиве. Общем.

— Боря, тебе не бывает тошно?

— От количества преступлений?

— Да нет.

— От выездов на происшествия?

— Не совсем.

— От трупов?

— Нет.

— От чего же?

— От какого-то всенародного жлобства.

— Сергей, не понял.

А должен бы, потому что мы с ним дружили лет пятнадцать. Друзья, супруги и родственники обязаны понимать друг друга — либо не числиться в таковых. Но рыжеватые усы майора топорщились вопросительно.

— Боря, я рассказал тебе про сегодняшнее дело… Свирепо обсуждают женщину, продавшую ребенка. А почему не возмущаются продажей проституток за границу? А торговля футболистами?

— Ну, это совсем другое.

— Врач с соучастниками делают многочисленные платные и ненужные анализы ради наживы. Что это?

— Мошенничество.

— А риэлтерские поджоги? Ради помещения или земли.

— Подлецы.

— Боря, труп Сударикова в квартире помнишь?

— Еще бы. Ты поразил следственную бригаду: сразу назвал убийцу. Кстати, как догадался?

— Под голову трупа был подложен какой-то ватник. Зачем?

— Не улавливаю…

— Потому что голова сильно кровоточила.

— Опять не дошло.

— Тело лежало на очень дорогом старинном ковре. А кто мог беспокоиться, что кровь испортит ковер? Только хозяин.

Майор кивнул понятливо и уставился на шкаф. Я тоже был понятливый — пора пропустить по чашечке кофе. Когда мы были моложе, то в конце рабочего дня пропускали по бутылочке пива. Теперь перешли на кофе. С годами перейдем на чай. Смотришь, и до киселя докатимся — с годами, конечно.

Я достал из шкафа кипятильник, сосуд для воды, банку кофе и пачку сахара. Залить кипятком растворимый порошок — вот и кофе сварил. Майор взял горячую чашку:

— Сергей, я знаю: ты скучаешь без загадочных преступлений. А полно нераскрытых убийств.

— Какая в них загадка? В конечном счете, все преступления из-за денег. Теперь даже из ревности не убивают.

— А способы?

— Да, способы бывают виртуозные, но где загадочные мотивы преступлений?

Я помню, как майор пришел в РУВД. Тогда он был рыжим, теперь стал пегим — только усики остались цвета кофе, разумеется, с молоком. В эти усики он и усмехнулся:

— Сергей, тебе подавай громкое убийство или ограбление банка.

— Загадочность не зависит от состава преступления.

— Тогда слушай: у женщины срезали с куртки пуговицы. Четыре штуки.

— Срезали с трупа?

— Нет, с живой, в автобусе.

— С пьяной, что ли?

— Трезвая приличная женщина.

— Пуговицы… бриллиантовые?

— Штампованная пластмасса.

— Кто срезал?

— Она не видела.

— Боря, элементарное хулиганство.

Неужели майор, начальник убойного отдела уголовного розыска, занимается такой ерундой? Или же показывает кончик ниточки того клубка, который он распутал? Вряд ли есть граждане, которые обратятся в уголовный розыск из-за пуговиц. Леденцов иронию на моем лице высмотрел и своему эпизоду значительности добавил:

— Сергей, говоришь, элементарное хулиганство? А у другой девушки срезали пуговицы в ночном клубе.

— Они подружки?

— Даже не знакомы.

— Как они сами объясняют?

— А никак. Куртки не снимали и ничего даже не почувствовали.

И все-таки хулиганство, которое разнообразно. Мы выпили по второй чашке — обычно пьем по три. Кофе меня взбодрил.

— Боря, за этими пуговицами кроется убийство?

— Отнюдь. Ты просил загадку, вот и поотгадывай.

— Я просил загадку криминальную…

— Кража личного имущества.

— Тогда, Боря, версия: эти пуговицы — раритет. Как зовется коллекционер пуговиц?

— Женщины купили их в ларьке.

Не верил я майору. Какой-то подвох. С другой стороны, я хотел интересного мотива, а он не зависит от состава преступления — банк ли ограбили, пуговицы ли срезали.

— Боря, а почему эти пуговицы тебя задели?

— Не один ты любопытный.

После третьей чашки мое сознание приобрело некоторую активность. Я принялся изучать лицо майора, словно его подзабыл, и, изучив, результат тут же выдал:

— Боря, ты скрываешь информацию.

— Не информацию, а вещественное доказательство.

Он пошарил в кармане своей куртки и опустил на стол это вещественное доказательство:

— Женщина купила пять штук, а использовала только четыре.

Пуговица. Крупная, штампованный цветок, что-то вроде вспученной лилии. Не белая, а белесая. Ничего ни особенного, ни красивого. Уж золота в ней наверняка не было. Если только в серединке не лежал бриллиант.

— Боря, откуда пуговицы поступают в ларек?

— Не изучал.

— Ты знаешь, что я работал в геологических экспедициях.;. А что, если в этих пуговицах радий или палладий, которые дороже золота? Давай-ка эту пуговицу я отдам в лабораторию.

Уголовное дело не возбуждалось, поэтому пуговицу вручил знакомому эксперту без всяких формальностей. Пусть отколупает толику да сделает какой-нибудь анализ: химический, рентгеноструктурный… Отдал и забыл — не до пуговиц.

Тихое утро в кабинете следователя… Это когда нет ни допросов, ни очных ставок. Когда в кабинете ты да бумаги. Секретарь канцелярии Люба принесла их каким-то ворохом. Из всяких инструкций, приказов Генерального и сводок я выудил документ оперативный. Жалоба. Ее пересекала указующая резолюция прокурора района: «Рябинину С. Г. Проверить срочно». Почему мне, следователю, а не помощнику прокурора? И что за спешка?

Я вникнул. Некая Дерягина жаловалась, что в ночном клубе «Зомби» ее обыскала милиция, отобрала ценные вещи, расписки не дала, протокол не составила. «Ментовская баба нахально щупала меня своими лапами». Насчет ментовских лап не знаю, но протокол есть: составил капитан Палладьев, двое понятых, изъятая ценная вещь опечатана и прилагается. Жалоба пустяковая для начальника РУВД. Да нет, шла борьба с оборотнями в погонах.

Я позвонил в канцелярию Любе. Она принесла увесистый сверток — прилагаемую ценную вещь. Я разорвал полиэтилен…

Три толстые книги. Теперь в ночных клубах читают? Не почитаешь, книги на иностранных языках. Проверить жалобу просто — вызвать понятых, указанных в протоколе. Иванову и Мишкину, которые наверняка видели, щупал мент или нет. Их адреса в протоколе есть, но если повесткой, то уйдет неделя…

Я позвонил в РУВД Палладьеву.

— Капитан, проверяю жалобу по ночному клубу…

— Будете у меня брать объяснение?

— Только опрошу понятых. Как бы их доставить завтра утречком?

— Могу и сегодня.

— Когда?

— Минут через десять, Сергей Георгиевич…

— Тогда жду, — согласился я неуверенно.

Как же ему удастся съездить за двумя женщинами и доставить их ко мне? Если только они не живут в одном доме рядом с милицией или какие-нибудь арестованные?

Он и не успел: вошел в мой кабинет не через десять минут, а через пятнадцать. И представился чуть ли не по-военному:

— Здравия желаю, Сергей Георгиевич.

— Лапал гражданку Дерягину? — поздоровался и я.

— Это не гражданка, а рулон колючей проволоки.

— Ну, а что было в клубе?

— Мы с ребятами вышли на фигурантов глухой кражи из квартиры собирателя раритетов. Пропали иконы и монеты… Ну, след привел в «Зомби». Пришлось двух проституток обыскать. В том числе и эту Дерягину. Тем более у нее были книги.

— Краденые?

— Нет, не знаю, чьи.

— Дерягину раздевали?

— Как положено. У нее могли быть золотые монеты.

Если положено, то обыскивать должна женщина в присутствии женщин-понятых. Впрочем, что мне пытать капитана, когда достаточно поговорить с этими понятыми:

— Палладьев, зови их.

Он попытался встать, но не встал. Зацепился ногами за стол? Я глянул в протокол и повторил:

— Зови Иванову и Мишкину.

Теперь он и вставать не пытался. Я смекнул, что никого он не привез. Где же успеть за пятнадцать минут?

— Капитан, нет понятых?

— Есть.

— Где же они?

— Здесь.

— Где здесь?

— В кабинете.

Я огляделся полоумно. Уж не под столом ли сидят! Ведь цеплялся же капитан ногами за что-то…

— Сергей Георгиевич, понятые — это я.

— А почему ты не Наполеон? — пришлось мне усмехнуться, чтобы скрыть догадку.

— Сложились обстоятельства…

— Выдумал понятых и за них расписался, капитан?

Он кивнул. Такое случалось при составлении формальных документов. Например, осмотр вещдока, направляемого в суд. Какого-нибудь ботинка или пивной бутылки.

— Капитан, и ты ее раздевал?

— Нет, посмотрел сумку да вывернул карманы.

— Жалобщица пишет о ментовской бабе. Значит, обыскивала женщина?

— Нет.

— Но ментовская баба-то была?

— Ментовская баба — это я.

Палладьев мне нравился. Среднего роста, крепкий, русоголовый и какой-то распахнутый. Бледно-голубые глаза до того светлые, что казались отмытыми или сильно удивленными. К нему, похоже, не липла грязь, которой полно на оперативной работе. Не дождавшись моей реакции, он объяснил:

— Куртка, платок на голову, шарфик, голос изменил… В кабинете полумрак. Сошел за женщину.

— Палладьев, не ожидал от тебя…

— Сергей Георгиевич, а что делать? Три часа ночи, прохожих нет, где взять женщин-понятых? Идти ночью по квартирам? Или отпустить задержанную? А я вижу: у нее книги… Они могли быть из обворованной квартиры.

В оперативно-следственной работе тупиковых положений навалом. Бывал и я в них. Как-то выехал на самоубийство. Труп висит в квартире под самым потолком, и мне его не снять. Участкового нет, судмедэксперт с криминалистом приезжать не спешат, потому что не убийство… Старушки-понятые сжались в углу… И вот картина: хожу по лестнице, звоню в квартиры и спрашиваю: «Вынуть труп из петли не поможете?»

— Капитан, и что книги?

— Сергей Георгиевич, заковыристые.

Я взял одну. Толстая, грубая и какая-то желтушная бумага, техническая, на английском языке. Вторая была, кажется, на французском. Третья, похоже, на арабском. Палладь-ев размышлял вслух:

— Вернуть ей книги, чтобы не жаловалась.

Я хотел было с ним согласиться, когда в английской книге мелькнула страница, испещренная мелкими рисунками. Я вспомнил Шерлока Холмса: пляшущие человечки.

— Иероглифы, — сказал капитан.

— Среди английского текста?

— Переплетчик ошибся.

Я начал листать все три книги. Переплетчик ошибался множество раз. Во французской книге тексты из арабской, в английской оказались страницы на непонятном языке, в арабскую вшили рекламные проспекты… Ни нумерации, ни разметки по главам…

— Капитан, как все это понимать?

— Макулатура.

— Глянцевые обложки, сброшюрованы крепко… Для макулатуры?

— Значит, закодированное описание новой ракеты.

— Покажу-ка эти книги экспертам, — решил я, имея в виду того химика, которому отдал пуговицы.

Палладьев смотрел на меня, как студент на экзаменатора.

Я усмехнулся:

— Твое перевоплощение в женщину замну.

Этому великодушию капитан удивился зримо и откровенно. Мне нравятся люди, которые удивляются, и меня удивляют люди, которые ничему не удивляются.

Нет, не трупы осматривать тяжко, хотя бывает, день и ночь над ними просидишь. Нет ничего хуже пожаров, обвалов зданий, падения кранов, железнодорожных аварий… Или природных катаклизмов с многочисленными жертвами…

На пожар я выехал утром, а к обеду уже все осмотрел. Не пожар, а пожарик: сгорело деревянное строение, жильцы из которого были давно выселены. Эксперт пожарной службы происшествие спишет на короткое замыкание, хотя дом обесточен. Тогда бомжи.

Пожары хороши тем, что не надо искать понятых — толпа под рукой. Спортивного вида паренек вызвался в понятые сам и никуда не отлучался, пока я лазал по головешкам и закопченным кирпичам. Когда протокол осмотра был подписан и я садился в машину, он спросил:

— А с вами можно поговорить?

— Слушаю.

— У меня вопрос сложный.

— Юридический?

— Скорее, психологический.

— Через часик приходите в прокуратуру.

Если бы вопрос был юридический, я направил бы его к адвокату. Слово «психологический» меня привлекло. Впрочем, вся юриспруденция держится на психологии, если не вся история человечества. Я назначил встречу через часик, полагая, что часик проведу с майором за кофе. Забыл, что Леденцов руководит убойной группой — выделить часик времени для него равносильно поездке на загородную прогулку. За пятнадцать минут уложились — по чашечке…

Парень спортивного вида пришел-таки.

Я попросил:

— Представьтесь.

— Андрей Крылышкин. Мне двадцать пять, работаю охранником, сторожу базу…

— Что у вас за вопрос?

— Может быть, глупость, или надо идти не в прокуратуру.

— Ну, если пришел…

— Я дружу с девушкой. Познакомился в ночном клубе «Зомби». Красивая, прикольная. Топ-модель с подиума. Ходит в клубы, на вечеринки, дискотеки… Каждый вечер.

— Ну, если топ-модель с подиума, то чего ей дома сидеть.

— Но она не топ-модель, а натуральная проститутка.

Я поскучнел, догадавшись о его психологической проблеме. Эта проститутка его обчистила и смылась. Заметив мою скуку, он выжидательно умолк. Я поторопил:

— Так, она проститутка…

— Но она не проститутка! Выдает себя за нее. Мы знакомы два месяца и еще не трахаемся. Извините, не вступаем в интимную связь.

— Может, ты ей не нравишься.

— Она ни с кем не спит.

— Откуда знаешь?

— Расспрашивал ее знакомых ребят.

Он разгорячился. Прилившая кровь пробилась сквозь обветренный загар, и лицо стало кирпичного цвета. Он разгорячился, а я-то что — делать нечего? Ко мне с чем только не приходили. С секретными документами из Пентагона… С доказательствами того, что атланты вместе с Атлантидой опустились на дно моря и, сделав себе жабры, сидят под водой… Но впервые пришли с жалобой на девицу, которая не желает вступать в половую связь.

— Всё? — спросил я.

— Обычно проститутки скрывают свое занятие, а она даже хвалится.

— Теперь уже не скрывают.

— У нее сотни знакомых, десятки встреч… Подозрительно.

— Чего же тут подозрительного? Общительная девица.

— Не шпионка ли она?

Так. Если бы этот парень был обвиняемым, я назначил бы ему психиатрическую экспертизу. Но он даже не свидетель. И никаких внешних признаков расстройства психики. Взгляд ясный, речь четкая. Волосы взлохмачены, но у меня они тоже стоят полудыбом. Не принял ли он пару бутылок пива?

Заметив, что его последнее заявление меня не оживило, Андрей перешел на потаенный тон:

— Скажу, как мужчина мужчине. Вы же знаете, чтобы овладеть женщиной, нужна сила…

— Знаю, это зовется изнасилованием.

— Нет, для женского приличия. Якобы она сопротивлялась. Ну, как положено. Завалил и трусики сдернул. И тут меня шарахнуло поперек…

— Она шарахнула?

— Страх не страх, но руку я отдернул, словно взялся за оголенный провод под напряжением…

— Что она сделала?

— Ничего не сделала. Но в том месте, понимаете, в том самом…

— Не понимаю.

— В женском главном органе.

— Во влагалище, что ли?

— Ну! В нем металл.

Я не удивился: чему же там быть у проститутки, как не металлической заслонке? Мое неудивление удивило Андрея:

— Что это могло быть, по-вашему?

— Ты же предположил, что она шпионка…

— И какая связь?

— Значит, там у нее радиопередатчик.

Я вздохнул и намекающе глянул на часы. Намека он не понял: видимо, ждал моих слов, что делать с передатчиком. Теперь я безо всяких экспертиз видел, что у этого Андрея есть какой-то психологический изъян: услышав про передатчик, он даже не улыбнулся. Но меня поправил:

— Нет, предмет небольшой.

— Сейчас электроника знаешь до чего дошла?

У меня был простой способ избавиться от него вежливо, которым я и воспользовался:

— Андрей, тебе надо не в прокуратуру, а в ФСБ. Шпионов они ловят.

Я встал. Поднялся и он с явной неохотой. Чего-то ждал. Уж не думал ли, что я ринусь задерживать эту девицу? Видимо, думал, потому что спросил:

— А конкретный совет можете дать?

— Могу, сведи ее к гинекологу.

— Не пойдет.

— Тогда выдерни этот металлический предмет.

— И что?

— И принеси мне.

На следственной работе без юмора нельзя.

Уже пять месяцев я ищу двадцать миллионов рублей. Не ловлю преступников, не по следу бегу, а изучаю коммерческие структуры, банки, платежки, счета, подставные фирмы… Мне не хватало воздуха, потому что кабинетик был завален изъятой документацией. В сейфе, на сейфе, на стульях, на подоконнике… Допросы бухгалтеров, экспертов, менеджеров…

И я поймал себя на легкомысленном желании сбежать из кабинета, не думать о цифрах, заняться чепухой, вести пустяковые разговоры…

Похоже, мое желание сбылось — в кабинет вошел молодой человек, которого я даже имя помнил. Андрей. Спортивно-подтянутый, загорело-обветренный. А имя я помнил, потому что приходил он ко мне с делом сексуально-загадочным.

— Сергей Георгиевич, можно?

Как не можно, если он даже имя мое в канцелярии узнал. Я предложил единственный не заваленный папками стул:

— Андрей, как успехи?

— Производственные?

— Нет, любовные.

Он задумался, словно его спросили о размере Вселенной. Наконец решил мой вопрос уточнить:

— Вы про что?

— Помнишь, зачем ко мне приходил?

— A-а… Вы спросили, но сейчас так не говорят.

— Слово «любовные»?

— Обозначают проще.

Если обозначают, то не любовь. Меня тянуло говорить с молодежью. Другая планета. О чем они думают, чего хотят и, разумеется, как они любят.

— Проще — это как?

— Смотря какой секс.

— Андрей, не понимаю…

— Сергей Георгиевич, секс-то бывает разный.

— Ты про извращения?

— У секса нет извращений.

— Неужели? Аморальные оргии…

— Сергей Георгиевич, а как понимать «аморальный»?

— Значит, противоестественный.

— Церковь за тысячелетия вбила людям в голову, что секс — это грех.

Я не узнавал его. В глазах блеск, в развернутых плечах сила. Похоже, что сегодня он пришел не спрашивать, а учить. Послушаю, мне это интереснее, чем набившие оскомину разговоры с банкирами о налоге на добавленную стоимость.

— Не любовь грех, а прелюбодеяние, — поправил я.

Он ухмыльнулся. Еще бы, мне положено рассуждать о рыбалке, о рабочем стаже, о политике… А я о сексе. Но ведь он сам ко мне обратился именно по этому вопросу.

— Сергей Георгиевич, способов любви столько, сколько частей тела.

— Неужели? — удивился я, знавший только один способ при помощи только одной части тела.

— Мануальный, оральный, лингвальный, паравагинальный… И так далее.

— Да, многовато.

— И есть секс будущего — без пенетрации.

— Без чего?

— Без проникновения.

— Куда?

— Туда, куда нужно.

Я слыву молчуном. Приятели считают, что эту способность я приобрел на следственной работе: на допросах, когда надо больше слушать. Но мне всегда был интересен мир другого человека: узнать то, чего не знаю я. А надо ли цивилизованной личности знать все эти сексуальные способы, порожденные извращенно-пресыщенным сознанием?

— Андрей, а ты слыхал о таком способе любви — платоническом?

— Да, это любовь без презерватива.

Я вздохнул тоскливо. Оказывается, разговор с фирмачом о налоге на добавленную стоимость может быть интереснее, чем беседа о любви с молодым человеком. Спросил я тоном намекающим, что встреча окончена:

— Так ты пришел по делу?

— Вы же сами велели…

— Что я велел?

— Если секс не получится, то выдернуть.

Вспомнил: у его девицы металл в половом органе. Но я же пошутил. Неужели он не понял? Школьники, студенты, артисты беспрерывно прикалываются. Страна набита приколами, как копилка монетками. А юмора не понимают. Или приколы — это не юмор?

— Выдернул? — угрюмо спросил я.

— Ага.

И он сел ко мне вполоборота, показывая щеку, которая розовела даже сквозь загар.

— Ударила?

— Приложилась, как битой поцеловала.

— Значит, тоже юмора не поняла.

— Она прилетела из турпоездки. Я встретил ее в аэропорту, взял такси, проводил до дому, внес сумки в квартиру… Ну, понимаете, обнял, как мужчина, рукой туда… Торчит! Я и дернул…

— Что дернул?

— То, что было во влагалище.

Андрей суетливо что-то вынул из кармана, развернул и положил на стол, на ведомость бухгалтерской сверки…

Пуговица. Точно такая же, какую дал мне майор Леденцов. Которые срезали с куртки. А эта из влагалища…

— Убери эту гадость! — крикнул я.

Что бы я в этот день ни делал, эта чертова пуговица всплывала в сознании, как деревянная в воде. Из чего она сделана? Может быть, это какой-нибудь прибамбас вроде новых прокладок?

Ее, пуговицу, утопила своим появлением девушка, подошедшая к столу деловито: вызванные повесткой так не ходят.

— Я к вам на практику, — сообщила она так же деловито и протянула бумагу.

Я вник. Студентка пятого курса юридического факультета Инга Никитична Зубилова направлялась в прокуратуру на практику. Заочница. Главное было на уголке, где рукой прокурора района помечено: «т. Рябинину С. Г.».

— Садитесь… э-э… Инга Никитична.

Практикантов у меня были сотни. На них сил я не тратил по той причине, что работать следователями они не собирались. Их манили иные юридические денежные перспективы — адвокатура, юридические крупные фирмы, управленческие должности.

— Сергей Георгиевич, я сама попросилась на практику именно к вам.

— Почему же?

— Говорят, вы хороший психолог.

— Допустим, ну и что?

— У меня тема диплома «Причина сексуальных преступлений».

— Всех? — усмехнулся я.

— А их много?

Пошутить? Взгляд ее темных глаз изучает меня недоверчиво. Еще бы, перед ней пожилой незнакомый и усмешливый следователь прокуратуры.

— Почему взяли именно сексуальные преступления?

— Актуально.

— Секс актуален?

— Причина этих преступлений вообще непонятна. Секс теперь доступен, как бутылка пива. Почему же насилуют?!

— Из-за него.

— Из-за пива?

Вдаваться в проблемы секса с незнакомой и симпатичной девушкой мне не хотелось. Вздохнув, заговорил я ворчливо:

— Насилие, убийства, смерть… Хоть бы кто-нибудь защитил диплом о любви.

— Без криминала?

— Почему же… Например, любовь и криминал.

— Неужели вы думаете о любви? — вежливо удивилась она.

— По-вашему, мне пора думать о смерти?

— Извините, я оговорилась.

Бывает, что в оговорках больше смысла, чем в продуманной речи. Никто в лицо не скажет человеку, что он безногий, безрукий или горбатый. А вот что он старик… Не отправить ли ее практиковаться к молодому?

— А разновидностей сексуальных преступлений разве много? — вернулась она к своему диплому.

— Столько, сколько разновидностей секса, — бывало сообщил я, не очень понимая, что имеется в виду под этой самой разновидностью.

— А сколько разновидностей секса? — спросила Инга уже с другим, не дипломным интересом.

Доболтался я. Можно не отвечать, сославшись на интимность темы. Но мне хотелось рассчитаться с ней за слова о моем возрасте. И в глаза бросился листок со скорыми каракулями. Во время допросов у меня выработалась привычка делать пометки, которые потом я разворачивал в связные тексты протоколов. И не только на допросах: черкал, просто беседуя с человеком. Например, с Андреем, который с пуговицей. Он меня просветил.

— Инга Никитична, способов любви столько, сколько частей тела.

— Разве?

— Я перечислю. Мануальный, оральный, лингвальный, паравагинальный… И еще секс будущего. Забыл название.

— Секс без пенетрации, — подсказала Инга.

— Да, без нее, — согласился я.

Ей бы улыбнуться: мол, следователь шутит. Но лицо девушки было замкнуто, как мраморное. Тогда мне бы улыбнуться, как старшему наставнику. Впрочем, она могла и улыбаться: разглядеть мимику мешали ее волосы, дико взъерошенные. Неряшливость? Нет, такая прическа, которая достигается специальными шампунями.

— Инга, вы работаете?

— Да.

— Если не секрет, то где и кем?

— А, ерунда: мелкий бизнес.

— Все-таки?

— Пустяшное дело.

Теперь почему-то умалчивают характер бизнеса и скрывают зарплаты.

— Инга, зачем же юридический факультет?

— Хочу пустяшный бизнес сделать процветающим.

А ведь ей под тридцать. Деловитость проступала в одежде. Черный кожаный пиджак. Под ним белый бадлон с каким-то перламутровым сиянием. Брюки тоже светлые, но уже без сияния, поскольку ткань погрубее. Лаковые сапожки со шнуровкой. По-моему, пустяшный разговор о сексе ей не по нутру. Кажется, мне попалась серьезная дипломантка.

— Инга, надо было темой диплома брать управление биз-нес-структурами…

— Меня интересует и криминальная психология.

Молодежи теперь хорошо — профессий много. Но между профессией и любимым делом есть существенная разница. Моя профессия мне по сердцу, но я не терплю нудных уголовных дел, коих большинство.

Я встал, подошел к сейфу и выдернул емкую папку:

— Инга, вот дело об убийстве. Я следствие уже закончил. Изучите — и поговорим.

Я взял ключ в канцелярии, открыл свободный кабинет и практикантку усадил. Она невероятно посерьезнела. А ведь у нее интересное лицо. Правильные черты настолько правильны, что ни прибавить, ни убавить. Как бы нет запаса лица. Прибавь губы — оттопырятся, убавь — натянутся. Прибавь щек — вздуются…

Видимо, от усталости мое рациональное мышление перешло в свободный фантастический полет.

— Сергей Георгиевич, как… изучать?

— Есть ли состав преступления, собраны ли доказательства, отдавать ли парня под суд…

— Сегодня изучить не успею.

— Приходите в любое время. Или по утрам вы работаете?

— По утрам я расчесываю Бена.

— Мужа?

— Нет, собаку.

Понятно, когда люди не спят по ночам из-за работы. Но всю ночь отплясывать, курить, выпивать… Капитан Пал-ладьев не отплясывал, не пил, не курил, а шатался по ночному клубу «Зомби». Пила, курила и отплясывала Дерягина, за которой следил он, как за главной подозреваемой. Кража икон и золотых монет была не раскрыта, и капитан упустил подружку Дерягиной после того обжалованного досмотра: документов у нее не оказалось, адрес она выдумала.

От звуков и света казалось, что здание клуба покачивает. Расслабон сменялся расколбасом. Вспышки цветомузыки, танцевальный марафон, энергетические напитки… Музыка утратила не только мелодичность, но Палладьеву она казалась грохотом товарного поезда, который носился где-то под потолком.

Утомленная Дерягина частенько выходила подышать. Возможно, она кого-то ждала: подругу, которую ждал и капитан. У входа в клуб всегда торчали парочки, поэтому скрыть лицо ему удавалось.

Не рассчитав, капитан чуть было с ней не столкнулся. Поэтому пришлось столкнуться с рослой девицей, которая приняла его на свою тоже рослую грудь. Он бормотнул сдавленно:

— Извини, шатнуло.

— Может, сыграем в бильярд? — приняла она извинение.

— В клубе нет бильярда.

— Но кий у тебя с собой?

— Зачем?

— Ну, а два шара?

— Зачем они мне? — никак не мог он врубиться.

— У меня есть луза. Мы бы сыграли…

Благодарственно погладив ее левую грудь, капитан вернулся к слежке. Дерягина была уже в зале, ввинтившись в пляшущую толпу.

Палладьев вспомнил, что сегодня не обедал. Пока Дерягина танцует…

В клубе был ресторан, где сидели фундаментально, и был ресторанчик, где перекусывали за полчаса. В последний он и заскочил. Тем более что здесь обещали хороший сервис и разумные цены. В ночном клубе «Зомби» смешно есть котлеты или какие-нибудь биточки. Капитан взял свинину с арахисовым соусом и блинчики из муки турецкого гороха.

Поев, он вернулся в зал. Среди танцующих Дерягиной не было. Капитан обежал весь клуб и бросился к выходу: она стояла в томно-выжидательной позе. Наверняка ждала парня. Он и пришел, торопливо ее поцеловал и шмыгнул в клуб. Дерягина осталась. Значит, ждала другого.

Многих парней капитан видел здесь постоянно, в смысле, еженощно. Допустим, деньжатами они разживались, но как можно после этих гулянок учиться или работать? Вернувшись-то домой в шесть утра…

Наконец пришел ее парень. Поцеловались. Но он тоже поспешил в клуб и Дерягину покинул. Значит, будет третий.

Капитан приткнулся невдалеке. Есть пословица «Ждать и догонять хуже всего». Если работу оперативника разложить на составные части, то она как раз заключалась в этом самом «ждать и догонять». В сущности, ловить и стрелять приходилось не так уж часто — сперва наждешься и над сгоняешься…

Пришел третий парень, зеркально повторив встречу: чмок — и он уже в клубе. Дерягина осталась. У капитана возник интерес не оперативный: какого же принца она ждала? Не с золотыми ли монетами? До сих пор она ничего не передавала и не получала.

Еще один… Вроде бы пятый. Зря не считал. Деловито чмокнув, пятый ушел в клуб. Палладьев встал поближе, чтобы разглядеть этих чмокающих. Да нет, не чмокали, а целовали в губы нормальным способом. И даже обменивались какими-то словами.

Впрочем… Если ходить сюда еженощно, то обрастешь знакомствами, как гнилушка поганками после дождя. Дерягина не красавица, но в отменном прикиде и статью не обделена. Вот к ней и липнут с чувствами…

Наголо бритый пацаненок даже обнял ее и как-то сместил ракурс обзора. Капитану пришлось отойти к стене, где висел нравоучительный постер: «Увидев ОМОН, не суетись и не делай лишних движений». Капитан ОМОНа не увидел, но лишнее движение сделал и приоткрылся. Выход был: стать к ней спиной и затеять с кем-то беседу. Например, о музыке, которая сюда долетала свободно. Например, стать с девицей, тоже кого-то ждущей.

— Не подскажете, сейчас звучит гранж или электро-бит?

— Не знаю, — удивилась она.

— Джанг или хаус?

— Я про такое и не слышала.

— А что вы танцевали? — капитан тянул разговор, как ту самую резину.

— Рейв.

— Бред?

— Почему бред?

— В переводе с английского.

— Я не знала.

— Девушка, рейв — это отстой.

— Ну, не вешай лапшу на уши. Все танцуют.

— Рейв не в формате.

— Это как?

— Вышел из моды.

Или Палладьев неловко повернулся, или Дерягина уловила слежку, но их взгляды неожиданно и на секунду встретились. Точнее, скрестились, потому что она сделала движение, не понятое капитаном. То ли потянулась, то ли споткнулась на ровном месте, то ли пошатнулась… И такой же непонятной походкой опустилась по ступенькам и побежала к проезжей части.

Капитан ринулся вдогонку… Именно теперь наступило главное. Почему испугалась? Куда спешила? Туда, где хранилось краденое? Или домой? Ее адрес был известен.

На проезжей части Дерягина мгновенно остановила машину. Еще бы, нетрезвая девица из ночного клуба… Палладьев тоже поймал частника, велев ехать за автомобилем, в который только что села девушка.

По ночному городу мчались на приличной скорости. Минут через пятнадцать капитан понял, что Дерягина едет домой. Можно не спешить, не потеряется, но она-то спешила. Видимо, дома ее ждали…

У своего парадного она вышла и вошла в дом, не обратив внимания на подъехавшую машину с капитаном. Он выждал время, необходимое ей хотя бы на два пролета лестницы — и тоже вошел.

Поднималась Дерягина медленно и оглядываясь. Капитан не шел, а крался. Он не хотел шуршать и не хотел выпускать ее из виду. Когда она подошла к своей двери, у Палладьева не было выхода, как только лечь на живот рядом с мусоропроводом нижней лестничной площадки. Лишь бы кому-то из соседей не вздумалось тащить мусор…

Пригнув голову, он видел ее. Дерягина открыла сумочку и копалась в ней, видимо, отыскивая ключи.

Капитану послышался… Или показался шероховатый звук, как бы бегущий по ступенькам с верхней площадки. Дерягина никак не могла найти ключи. Но она их и не искала, потому что ее руки бессильно скользнули по двери, пробуя зацепиться. Статное тело сделалось мешковатым. И в следующий момент повалилась на пол, затихая…

Капитан взбежал к ней, ничего не понимая. Выстрела не было. Никого нет. А если с глушителем…

Он глянул на верхнюю площадку — там стоял человек…

Лестничный марш капитан пролетел с раскинутыми руками, как с расправленными крыльями. Ударом, каким ломал доски, он стоявшего распластал на полу…

Телефонные звонки я вообще не люблю. Ничего они следователю не приносят, кроме суеты и новой порции работы. Тем более звонок на квартиру в такую рань.

— Слушаю, — видимо, промычал я, еще не отойдя от ночного сна.

— Сергей, пардон, на происшествие, — сообщил майор Леденцов, который оставался бодрым в любое время суток.

— Боря, семь утра! Звони дежурному по городу.

— Здесь прикольное хитросплетение.

— Труп, что ли?

— Сергей, не труп, а персик. Машина за тобой вышла, — отключился он, применив испытанный способ для вытаскивания меня на происшествие.

До девяти утра обязан выезжать дежурный следователь по городу. Но если персик… Это понятно только оперативному работнику милиции и прокуратуры. Значит, не бомж, не алкаш, не в подвале, не в грязи, не в блевотине…

Я успел побриться и хватить чашку кофе. У меня, как у тертого калача, дома имелся запасной следственный портфель с минимумом необходимого — чтобы не заезжать в прокуратуру…

Леденцов встретил меня у парадного. Рядом стоял парень, который показался мне знакомым, но сильно изменившимся. Андрей, тот самый, с пуговицами… Половину его лица перекосила непонятная кривая синюшность. Правой рукой он держался за лоб, словно боялся, что тот отвалится.

— Что? — спросил я у майора.

— Капитан приложился.

— Почему же?

— Этот подкараулил девицу.

Я догадался, какую: ту, на которую приходил ко мне жаловаться. Уловив мое желание заговорить с избитым, майор посоветовал:

— Пойдем, сейчас все поймешь. А его отправлю в травмпункт.

На лестничной площадке была вся оперативная группа, включая двух понятых. Все смотрели на девушку, лежавшую у двери в квартиру. Смотрели на труп. Какая там грязь — от нее пахло духами на всю лестницу.

— Между прочим, французские «Армани», — объяснила Дора Мироновна, судмедэксперт.

Все принюхались. Поскольку никак запах не прокомментировали, Дора Мироновна добавила:

— А дамская сумка от Прада.

Меня больше интересовали ключи от квартиры, которые она держала в руке:

— Наверное, хотела открыть дверь.

Леденцов с капитаном вошли в квартиру. Я же примостился составлять протокол осмотра здесь, на лестничной площадке. Запахом духов я пренебрег, фиксируя более объективные признаки: позу трупа, цвет волос, состояние окоченелости… Ну, и одежду, не вдаваясь в подробности, поскольку за модой не следил и в душе ее презирал. Ну что за цвет мерцающих румян, ногти цвета манго или сумочка из кожи луизианского аллигатора?

Кстати, в ее сумочке, уж не знаю из какого аллигатора, нашелся паспорт. Еще участковый извлек предмет, не очень понимая, что это мобильник. Вернувшийся из квартиры майор ему объяснил:

— Samsung D600.

— Можно звонить?

— Звонить, фотографировать, распечатывать документы на принтере, подключаться к компьютеру, записывать видео…

— Кофе не подает? — спросил я.

— Кем же она работала? — удивился Леденцов.

— Она работала проституткой, — сообщил Палладьев.

Меня смущало одно обстоятельство. Нигде не было крови. Поэтому я следил за Дорой Мироновной, которая изучала голову потерпевшей.

— Кости черепа на ощупь целы.

И она принялась расстегивать ее душистые одежды. Какими бы они ни были французскими, покраснеть от крови должны бы. Судмедэксперт говорила о состоянии кожного покрова, о мышцах живота, о застарелом рубце после операции…

— Дора Мироновна, а повреждения?

— Их нет.

— От чего же умерла?

— Не знаю. Возможно, остановилось сердце…

— Молодая же.

— Скажу после вскрытия.

Если смерть естественная, то что здесь делает оперативно-следственная бригада? Естественная, но странная: умереть на пороге своего дома. Даже не успела отомкнуть замок. В моей практике бывали случаи тоже вроде бы необъяснимые — на первый взгляд. Например, тончайший укол, который судмедэксперт при поверхностном осмотре не заметила, или яд, принятый с чашкой кофе несколько минут назад в соседнем кафе. Надо ждать вскрытия.

— Может, чего-нибудь съела? — предположил майор.

— Вчера продавали арбузы с пестицидами внутри, — согласилась понятая.

— Девка-то тихая, компаний не водила, — поддакнула вторая понятая.

Палладьев вышел из квартиры с простыней, чтобы накрыть тело. Я решал задачу, надо ли фиксировать в протоколе интерьер квартиры… Труп лежал на площадке, и к квартире то, что здесь случилось, отношения вроде бы не имело. В квартиру она не вошла.

— Игорь, за что ты того парня? — вполголоса спросил я капитана, пытаясь уловить причину смерти.

— Сергей Георгиевич, он стоял вон там. Когда девица упала, мне показалось, что был выстрел, с глушителем.

— Это Дерягина?

— Да. Откуда было знать, что знакомый ждет ее.

— Игорь, ты мог бы убить человека…

— Сергей Георгиевич, я же считал, что у него оружие.

Участковый с Палладьевым тело немного переместили, чтобы не мешало проходу. Дора Мироновна удивилась, потому что на полу в ногах трупа лежал кругляшок:

— Что это?

— Деталь от туфли, — предположил участковый.

— Да это же пуговица, — не согласилась понятая.

Крупная, белесо-зеленоватая, с отштампованным цветком, похожим на вспученную лилию.

— В карманах вроде бы ее не было, — продолжала не понимать Дора Мироновна.

Мы с майором переглянулись. Но эксперту я не сказал, где была эта пуговица.

Работа на месте происшествия вроде бы не физическая, а изматывает взасос. Потому что на нервах. Да не выспался, да не ел. Оперативникам все нипочем, поскольку один моложе меня на десять лет, второй на двадцать.

Нет, им тоже «почем». Капитан зевал вежливо, как усталый пес; майор озирался хищно, как пес голодный.

— Закусим? — предложил он, как только мы сели в машину.

— Девять утра. Только если в кофейню… — заметил я.

— Недалеко есть пельменная.

— Разве они еще существуют? — удивился я.

— Только называется «Пельмени-бар», — сообщил капитан.

— Не «Пельмени-бар», а «Пельмени-хауз» или «Пельме-ни-холл», — поправил его майор.

— Чем этот холл удобен? — спросил я.

— Там в пельменях есть мясо.

— А цены?

— От умеренных до индивидуальных.

— Что за индивидуальные?

— Ну, если ты захочешь тунца в кокосовом молоке…

Кафе мне понравилось простотой. От «холла» в нем ничего не было. На подоконниках какие-то желтенькие живые цветы вроде мать-и-мачехи, просторные столы с набором горчиц, самообслуживание… Крупные ушастые пельмени с сочным перченым мясом. И народ заходил сюда не рассиживаться, а поесть.

— Игорь, футбол будешь смотреть? — спросил майор у Палладьева.

— Я же ночь не спал…

— Сегодня «Полет» играет, — уведомил нас Леденцов, заядлый футбольный болельщик.

— Борис, не понимаю, чего ты болеешь за чужую команду? — деланно удивился я.

— Как чужую? — больше меня удивился майор. — Команда нашего города и нашей страны.

— А тренер?

— Тренер чех, ну и что?

— Играют два негра, два испанца, один серб… Почему же команда считается нашей?

— Играет за нас и за наши деньги…

— Значит, когда болельщики ревут, то приветствуют тех, кто финансировал команду?

— Почему? Игроков приветствуют.

— Так ведь не наши! Боря, ты понимаешь смысл выражения «национальная команда»? Значит, вырастить и воспитать своих игроков, а не купить за рубежом.

— Сергей, ты прешь против мировой практики.

— Когда научимся жить своим умом? — вздохнул я насчет мировой практики.

Леденцову бы ответить «когда он появится», ум-то. Но майор был слишком занят пельменями. Мы сейчас могли говорить о чем угодно, только не о делах. Не хватало за ушастыми пельменями обсуждать трупы.

— Пожрать толком некогда, — посетовал майор. — А ведь есть работы интересные, и не изматывают.

— Сейчас бы я выбрал дайвинг, — поделился капитан.

— Что-то с вином? — спросил Леденцов.

— Подводное плавание.

— Есть, братцы, такие должности, что и умирать не захочешь, — сообщил майор, понизив голос. — Например, начальник отдела натуры в институте, где готовят художников.

— Что он делает? — удивился такой должности Паллад ьев.

— Ясно что: разглядывает обнаженную женскую натуру.

— А мне бы осесть в какой-нибудь солидной и тихой библиотеке, — признался я.

Со стороны могло показаться, что мы ненавидим свою работу. Но мы просто устали. Борьба с преступностью имеет печальную особенность: ее не видно. Не построен дом, не выращен урожай, не проложена дорога, не сделано открытие… Арестовано несколько подлецов, но на их месте вырастают другие, как недозадавленные раковые клетки.

— Еще по порции? — спросил Леденцов.

— Само собой, — отозвался капитан.

— И горчицы полно, — подтвердил я.

От пельменей наши головы посветлели и начали думать о делах. Палладьев рассказал про свое дежурство в клубе «Зомби». Я поделился соображениями об этом Андрее: как и зачем он приходил в прокуратуру. Мы нашли естественным его полуночное стояние на лестничной площадке и побег Дерягиной от оперативника. Неестественна была ее смерть, но на этот вопрос мы получим ответ у судмедэксперта после вскрытия. Правда, неестественными мне показались ее поцелуи в клубе. Палладьев сделал предположение:

— Может, такая мода?

— Вполне, — согласился майор. — Вспомните, как смеялись над Брежневым… А теперь смотрю, чмокаются многие высокопоставленные.

— Артисты при встречах целуются друг с другом, как родственники, — добавил я.

— А не новое ли это извращение? — еще раз предположил капитан. Леденцов смотрел в опустевшую тарелку так сосредоточенно, что мы ждали от него какой-то прозорливой мысли. Она появилась: — А не взять ли нам…

— По третьей порции пельменей? — вставил Палладьев.

— Это само собой. А не взять ли нам по бутылочке пивка?

Мы взяли. В рабочее время этим напитком не баловались, но после выезда на происшествие нам казалось, что свой рабочий день мы уже завершили. С пивом ушастые пельмени глотались почти нежеванно. Ясные голубые глаза капитана затянула слеза — от горчицы. От нее рыжеватые усики Леденцова сердито топорщились. У меня запотели очки — от горчицы.

— От чего же умерла Дерягина? — задал вопрос Палладьев, который решил-таки испортить застолье.

— От пуговицы, — буркнул майор.

— Как она могла убить?

— Чего-нибудь перекрыла. Мы же не гинекологи.

— Почему пуговица там оказалась? — поставил я вопрос иначе.

— Да, с этими пуговицами натуральный кроссворд, — вздохнул майор.

— Боря, у нас такая работа — разгадывать кроссворды, — вздохнул и я. — Но кроссворды умные, а не дурацкие, с пуговицами в непотребном месте.

На эти раздраженные слова отозвался его мобильник. Майор слушал, и, похоже, раздражения в нем прибывало. Сказав раза четыре «да», он сунул мобильник в карман, как утопил. Я попробовал догадаться:

— Боря, тебя вызывают?

— Не вызывают, а он призывает, и не меня, а нас.

— Кто «он»? — спросил капитан.

— Игорь, кто может желать приезда следователя прокуратуры и оперов?

— Труп, — догадался я.

Майор ехал медленно. И то: куда спешить, трупы — люди неторопливые. Задерживать убийцу? Я не припомню случая, чтобы он поджидал нас рядом со своей жертвой.

Ехал майор медленно еще и потому, что рулил одной рукой, а второй держал мобильник. Он справлялся у дежурного, направлены ли на происшествие эксперты. Я спросил:

— Труп, надеюсь, не на свалке, и не в подвале?

— Нет.

— Опять на лестнице?

— Нет.

— Значит, в квартире?

— Лучше.

— В каком-нибудь офисе?

— Труп в ночном клубе «Зомби».

С этим клубом нашему району не повезло. То девиц там ограбят — вырвут серьги или уведут сумочку, то изнасилуют где-нибудь в туалете, то драка с поножовщиной… Но в эту ночь вроде бы все было спокойно. Палладьев отдежурил там до закрытия.

Глянув на капитана, Леденцов опять взялся за мобильник и приказал двум оперативникам подгребать к «Зомби». Правильно, потому что Игорь сегодня не работник: он спал, положив голову на мой вздутый портфель.

А если убийство…

Мне частенько приходит какая-нибудь мысль, которая ни для чего и ни для кого. Для внутреннего употребления. Но иногда эта мысль вырывается на каком-то автомате вопреки моей воле:

— Борис, труп, на который мы спешим, не имеет ни раны, ни крови.

— Задушен?

— Вообще нет никаких повреждений.

— От инфарктов в этом клубе не умирают.

— Он умер не от инфаркта.

— Сергей, да откуда ты знаешь?

— Не знаю, а предполагаю.

— Нам надо не предполагать, а располагать.

Доказательствами. Я было хотел подвести логическую базу под свое предположение, но мы уже приехали.

Администрация нас встретила у входа. Молодой человек с тонким и томным лицом: не то арт-менеджер, не то топ-менеджер. И девица, на которой вместо одежды была какая-то серебристая сбруя. Позже Игорь мне объяснил, что эта девушка занимается консумацией, то есть в ее обязанность входит разогрев клиентов. Говоря понятнее, выставлять ребят на выпивку и закуску, что приносит клубу доход.

— Ночь прошла спокойно, — неспокойно заговорил топ-менеджер. — Никаких эксцессов. У нас солидная охрана, пьяных не пускаем…

— А если здесь накачаются? — перебил я, поскольку консумация.

— Выводим.

— А если целуются? — спросил, разумеется, Палладьев.

— Бывает, молодежь, ночной клуб…

— Ну, а если трахаются? — не удержался от колкого вопроса майор.

— Пресекаем, — заверила девушка с такой энергией, что мне послышался звон колокольчиков, обязанных висеть на ее сбруйке.

— Под утро закрылись и начали уборку, — продолжил менеджер. — И вдруг лежит уборщица с криком…

— Значит, она не сразу умерла? — повел разговор майор. — Кто?

— Уборщица.

— Зачем ей умирать?

— Вы же сказали «лежит с криком».

— Извините, волнуюсь. Я хотел сказать «бежит с криком, что лежит мертвец».

— Где лежит?

— В туалете, до сих пор…

— Лучше бы он ушел, — буркнул майор.

Волнение менеджера объяснимо: труп в ночном клубе подрывает их престиж. Я не сомневался, что будет просьба скрыть эпизод от СМИ.

Мы двинулись в сторону туалетов. Мне казалось, что здешние стены еще не остыли от грохота и музыки. И сейчас надо соблюдать тишину: стоит крикнуть, как потолки и светильники оживут ночным грохотом, который обрушится нам на головы вроде горного камнепада. Тут и воздух был напитан запахом разгоряченных тел, духов и дезодорантов.

— Ну и запашок, — поморщился майор.

— Иллюзия присутствия обнаженного тела, которое ласкает легкий бриз.

— Чего?

— Из глянцевого журнала, товарищ майор.

Мы вошли в мужской туалет…

На керамических плитках влажного пола лежал мужчина. Или подросток? Худенький, голова обрита… Короткие модные штаны, курточка, майка… И никакого следа крови.

— Он целовался с Дерягиной, — сонным голосом сообщил капитан.

Приехал криминалист с двумя операми. Следом прибыл судмедэксперт, к сожалению, не Дора Мироновна, а молодой специалист. Он тут же взялся за осмотр тела. На его лице прямо-таки рисовалось недоумение, словно он что-то здесь потерял. Это недоумение выразил и словами:

— В таком возрасте от сердечных приступов не умирают…

— А повреждения? — спросил я.

— Никаких.

— Может, отравлен?

— Ну, до вскрытия…

Леденцов смотрел на меня так, словно этого парня я и отравил. Только срочная работа мешала ему подступить ко мне с вопросом. Приказал операм установить личность умершего, допросить администрацию, вечером потолкаться на дискотеке… Палладьев осматривал туалет, как музейную комнату. Я спросил:

— Игорь, чего ищешь?

— Пуговицу.

— Умерла не женщина.

— Тогда от чего же?

— От поцелуя Дерягиной.

— Клево, Сергей Георгиевич: убила поцелуем.

Началась обычная работа. Я сочинял протокол, судмедэксперт вроде бы искал следы цианистого, один опер беседовал с топ-менеджером, второй искал уборщицу, майор вызывал санитарный транспорт… И когда все хлопоты улеглись и пришла труповозка, майор спросил с недоброй усмешкой:

— Сергей, признайся, ты об этом трупе имел какую-то информацию?

— Нет.

— Как же узнал, что на нем нет ни повреждений, ни крови?

Я вздохнул, не зная, как объяснить то, чего сам не понимал.

— Боря, умные люди знают про закон парных случаев.

— Какой же он?

— Если что-то произошло, то подобное может произойти еще раз. Врачи заметили, что в один и тот же день частенько поступают двое больных с одинаковыми симптомами.

Я ожидал, что Борис с таким законом не согласится, поставит его под сомнение или заспорит. Но он расхохотался:

— Сергей, гениальный закон! Только почему парный? Например, если в медвытрезвитель привезли одного алкаша, то обязательно привезут второго, и третьего и так далее…

Расследование забуксовало. Были нужны результаты экспертиз — четырех. Две о причинах смерти Драгановой и паренька из туалета; две о химическом составе пуговицы и странной книги, изъятой капитаном у Драгановой и у ее исчезнувшей подруги. Но Бюро экспертиз завалено работой. Поэтому я просил не официальных заключений, а хотя бы устной информации. Обещали позвонить.

Впрочем, какое расследование, если уголовное дело не возбуждено? Были трупы, но не было причин смерти. Начинать официальные допросы я пока не мог. Пока опера собиради для меня информацию, опрашивая завсегдатаев клуба и устанавливая личность парня из туалета.

Кстати, о парных случаях. Два человека посетили одно и то же место, оба неожиданно скончались, примерно в одно и то же время, оба не имеют повреждений… Чем не классический парный случай? Или это уже ближе к мистике?

Позвонил Леденцов. Оттого что давно работали вместе и занимались одними делами, мы частенько попадали на единую мыслительную волну.

— Сергей, личность паренька из туалетной комнаты установлена: студент, живет в общежитии.

— Так, — выжидательно притих я, потому что из-за этой скудной информации звонить бы он не стал.

— Скорее всего, оба отравлены. Некоторые яды действуют не сразу.

— Тогда надо допустить, что перед клубом они не только где-то были вместе, но и хорошо знакомы.

— А почему не допустить?

— Боря, но они поцеловались так, словно только что встретились. Значит, днем вместе не были и яда не кушали.

В дверь мягко постучали. Разговор пришлось оборвать, потому что мягкой походкой вошла моя практикантка. Я про нее и забыл. У меня на душе посвежело. Или в кабинете посвежело от ее легких цветочных духов?

— Здравствуйте, Сергей Георгиевич…

— Инга, а я подумал, что вы переметнулись к молодому следователю.

— Пока вы отсутствовали, дело я изучила.

— Тогда поговорим. Садитесь.

— Сергей Георгиевич, а ведь я не поняла…

— Материалов дела?

— Вашей позиции.

Она улыбнулась извиняюще. Я хотел сказать, что прокурор моей позиции тоже не понимает, но ее улыбка сбила с мысли. Не шла Инге улыбка. Странно: улыбка идет любому человеку. Сегодня практикантка не была взлохмачена. Темные волосы лежали гладко и плотно, словно были прижаты невидимым платком. Разве улыбка зависит от прически?

— Сергей Георгиевич, вы обвиняете парня в изнасиловании… Но ведь девушка сама пришла в его квартиру.

— Он пригласил.

— Незнакомый человек…

— Малознакомый, они живут в одном доме.

— Зачем же она пришла?

— Пригласил на чашку кофе.

— Любая девица знает, что кофе — это лишь повод.

— Повод к чему?

— К сексу.

— Не знал и хотел было предложить вам чашку кофе.

Я кивнул на подоконник, где стояли мои жалкие кофейные причиндалы. Она усмехнулась:

— Из уважения к вам я бы выпила, но вообще-то растворимые порошки не употребляю.

Я понял, что остался без кофе, потому что пить эти растворимые порошки при ней как-то неудобно:

— Какие же пьете вы?

— Зависит от ситуации. Если срочная работа, делаю кофе по-сицилийски, а если расслабляюсь, то пью мокко.

Поскольку в кофейной теме я не тянул, то вернулся к той, в которой был специалистом, — к изнасилованию:

— Инга, неужели вы докатились до того, что нельзя зайти на чашку кофе?

— Смотря кому и смотря к кому.

— Значит, вы считаете, что у него нет состава преступления?

— Ну, если натягивать…

— Инга, почему же он ее бил?

— Не бил, а ударил. Бытовая ссора.

Я догадался, почему улыбка ей не идет. Слишком правильные черты лица, прямо-таки иконные. А на иконах не улыбаются.

— Сергей Георгиевич, она же проститутка.

— А проститутку изнасиловать невозможно?

— Теоретически, а по жизни…

— Инга, а почему вы решили, что она проститутка?

— В материалах дела есть же фотография этой девицы обнаженной, в эротической позе. Наверное, в этой квартире ее и фотографировали.

— Нет, в скверике.

— В скверике раздевалась?

— Она не раздевалась.

— Значит, фотография не потерпевшей?

— На пятьдесят процентов.

Черные глаза практикантки, если можно так сказать, блестели вопросительно. Правда, на лице я заметил след легкого раздражения: она привыкла все понимать сразу. Взрослая женщина, бизнесменка. Мне, конечно, хотелось порассуждать на тему простых с виду истин, но ведь я сам заводил рака за камень, недоговаривая всех обстоятельств дела.

— Сергей Георгиевич, не понимаю я этих процентов.

— Инга, на фотографии коллаж.

— Тело не ее? — догадалась она.

— Да, ее голова на чужом теле.

— И все это ради…

— Шантажа. Или она вступит с ним в сексуальные отношения, или он покажет фотографии ребятам во дворе. Вот тут они и подрались.

Похоже, Ингу не так задело поведение насильника, как мое: предлагал решить уголовную задачу, скрывая часть информации. Свое глупое поведение мне захотелось как-то припудрить:

— Вообще-то, с точки зрения психологии дела об изнасиловании гораздо сложнее дел по убийствам.

Она молчала. То ли обиделась, то ли что-то обдумывала. Я продолжил все тем же припудренным тоном:

— Инга, у меня для вас уголовных дел полон сейф.

— Сергей Георгиевич, а будет оперативная работа?

— Сколько угодно. Практикант обязан не только учиться, но и помогать следователю.

Она вновь улыбнулась, и мне пришла в голову вторая версия, почему ее улыбке не хватает теплоты — на нее, на улыбку, не хватало свободы губ. Инга погладила телефон. Аппарат, словно повинуясь, зазвонил. Я взял трубку с каким-то подозрением, которое сбылось. Торопливый голос майора спросил:

— Сергей, наверное, беседуешь со своей красивой практиканткой?

— Хочешь присоединиться?

— Хочу пригласить тебя на труп.

— А ты уверен, что сегодня я дежурю?

— В вашей канцелярии сказали.

— Боря, иногда мне кажется, что в нашем городе только ты да трупы…

Кровавые сериалы Палладьев не любил. Рябинин говорит, что их штампуют на потребу обывателя: стрельба да мордобитие. Если подсчитать количество сериальных трупов за год, то, наверное, выйдет, что все мужское население города давно перебито. Впрочем, капитан скептически улыбался, когда показывали много думающего опера со словами, что главное для него — голова.

Ноги для опера главное, ноги…

До клуба «Зомби» капитан добирался комбинированно: на троллейбусе и пешком. У него был свой дряхленький «жигуленок», но без автомобиля чувствовалось свободнее. Не надо искать место для парковки и ночью выходить и поглядывать.

Капитан сам удивлялся, где он находил время для отыскивания подруги умершей Драгановой. Майор вроде бы не торопил, есть дела и поважнее. Та же пара глухих убийств, а не какие-то загадочные смерти. Где находил время? Ночью.

Клуб открывался в десять вечера. Капитан постоял у входа, осматриваясь. Когда осматриваешься, то высмотришь. Например, того самого Андрея, которого Палладьев саданул на лестничной площадке. Капитан подошел:

— Ты извини, что так вышло…

— Покалечить бы мог, — похоже, извинений Андрей не принял.

— Сам виноват, стоял тихо и подозрительно…

— А если бы жилец мусор выносил?

— Топал бы, а ведь ты затаился…

Одна сторона лица Андрея до того была желтой, что походила на половинку дыни, — остаточный след после синяка. Этот затухающий синяк смягчил голос капитана чуть ли не до просительного:

— Пришел расслабиться?

— Куда с такой рожей…

— Андрей, Драганову хорошо знал?

— Все объяснил следователю Рябинину.

— Подруг у нее много?

— Видел только одну. Высокая, курчавая, косит под латинос.

— Где работает, адрес, фамилия?

— Звать Машкой, а больше ничего не знаю.

— Давно ее не встречал?

— Пятнадцать минут назад.

— Здесь?

— После смерти Драгановой Машка в ночной клуб не ходит.

— Где же ее видал?

— Напротив, в баре.

Напротив была гостиница с баром на первом этаже. Капитан прочувственно хлопнул Андрея по плечу и ринулся в гостиницу.

Звездочек ей не хватало. Бар приткнулся к дальней стене и, хотя был на отшибе, с холлом представлял единое целое. Капитан подошел к стойке. Два финна шумно пили виски, парень и девушка что-то цедили из бокалов через соломинку, одинокая девица сидела за чашкой кофе… Видимо, охотилась на тех же финнов. У Палладьева была хорошая зрительная память: не та, которую он искал, не подружка Драгановой. Видимо, та ушла или переместилась в ресторан на второй этаж.

Капитан поразмышлял. Во-первых, из этого бара видны входящие-выходящие, и она мимо не проскочит. Во-вторых, время шло не служебное, а как бы его личное. В-третьих…

Палладьев сел рядом с одинокой девушкой и заказал рюмку коньяка с чашечкой кофе. Бармен ловко выполнил заказ и улыбнулся:

— Приятного аппетита.

— Миша, тогда уж давай и бутерброд.

— С чем, капитан?

Ответить Палладьев не успел, потому что соседка повернулась к нему так энергично, что капитану ничего не оставалось, как тоже повернуться к ней. Черные колечки волос до плеч… Посмуглевшая кожа… Глаза, ставшие узкими при помощи косметики… Косит под латинос…

Она почти отшвырнула чашку и пошла, лишь волосы заструились по плечам. Не к выходу, а по лестнице на второй этаж. Палладьев тоже сорвался и догнал ее через марш. Не настиг бы, не остановись она поправить на плече довольно-таки емкую сумку. Видимо, чтобы глянуть назад, не оборачиваясь. Когда капитан подошел, она нагнулась и подтянула гольфы. Короткая юбка приоткрыла бедро.

— Мисс, вы в США не бывали? — вежливо спросил он.

— Когда хотят познакомиться, обычно спрашивают про Сочи, — зло ответила она.

Капитан мог бы напомнить, что уже знакомились в ночном клубе при составлении протокола, когда она невежливо скрыла свою фамилию и адрес. Но ему хотелось доиграть сцену знакомства:

— Я просто хотел предупредить…

— О чем?

— Если вы собираетесь поехать в город Дунассон штата Техас…

— Ага, там у меня дядя-миллионер.

— Не советую ехать, — ответил капитан серьезно.

— Почему же? — удивил ее не совет, а способ знакомства.

— Дело в том, что в этом городе действует закон, принятый еще в прошлом веке, запрещающий женщинам поправлять чулки на улице, чтобы не вводить мужчин во грех.

— И какое же наказание?

— Двенадцать месяцев лишения свободы.

— А вы не смотрите, — она одернула юбку и запрыгала вверх по ступенькам.

Капитану ничего не оставалось, как ринуться вслед. Когда он был уже на втором этаже от нее на расстоянии вытянутой руки, из ресторана вывалилась толпа, скорее всего, свадебная. Она их словно поглотила. Капитан грубо заработал локтями. Но девица-латинос проскользнула сквозь людской затор вроде атомной частицы. Когда толпа вытеснила Палладьева из своей гущи, как отработанный продукт, он увидел высокую фигуру девицы уже в коридоре. Она в нем исчезала, словно ее заволакивал туман. И заволок — в коридоре ее уже не было.

Капитан прошелся по нему, бесконечному, как тоннель в метро. Девица могла выйти к лестнице на том конце, могла заскочить в какой-нибудь номер, дверей которых было по обе стороны коридора бессчетно. Не пойдешь же заглядывать в номера…

Капитан вернулся на первый этаж к бармену:

— Миша, что за девица сидела рядом со мной?

— Ирэн.

— Что еще?

— Работает в ларьке на рынке.

— Овощном ларьке?

— Нет, всякая бижутерия.

Палладьев вздохнул свободнее и выпил свой заказанный коньяк.

Пенсионеры Корольковы поехали из сибирской глубинки посмотреть большой город. На прощание соседи объяснили: не город, а мегаполис — берите побольше денег. На мегаполис никаких пенсий бы не хватило, но дети подкинули от души. Хватило и на дорогу, и на приличную гостиницу.

Ивана Ивановича обуял туристический зуд. Его супруга не понимала, как можно целыми днями бегать по городу людям, которым далеко за шестьдесят. Муж удивился:

— Зачем приехали, если не глянуть?

— У меня уже ноги болят.

— Купим тебе туфли поширше.

Была бы ее воля, никуда бы не пошла. В чистеньком номере все есть: ванная с горячей водой, телевизор, холодильник с продуктами. Точнее, с бутылками напитков и коробками печенья. Впрочем, и сыр лежал.

Вечерами Иван Иванович сидел над кипой газет и рекламных проспектов. Выбирал маршруты следующего дня.

— Зинаида, предлагают глянуть на акул.

— В магазине?

— В каком магазине?

— Ваня, конечно, в рыбном.

— Живые акулы в водоеме.

— Нырять туда?

— Смотреть через стекло.

— Ой, через стекло жутко, — отвергла это зрелище супруга.

Иван Иванович знал, что всякую экзотику она не уважает. Надо что-то попроще. Типа разведения домашних кошек или выпечки кренделей. Что-то тихое, спокойное.

— Зина, а вот есть музей ритуальных услуг…

— Гробов, что ли?

— Не только. Памятников, венков, плит…

— Господи, чего только не придумают.

— А хотя бы и гробов. Знаешь, какие гробы заказывают олигархи? Бронзовые, с окошком, с телевизором…

— Не выдумывай, зачем в гробу телевизор?

— Смотреть.

— Кому смотреть и куда?

— Покойнику в окошко.

— Чего под землей интересного? — начала злиться жена.

— Нам, обычным смертным, уже ничего не будет интересным, поскольку мы не олигархи.

— А мертвому олигарху что интересно?

Вместо завтрашнего маршрута Иван Иванович погрузился в рекламу и объявления. Похлеще любой кинокомедии. «Мышеловки для общественных учреждений. В случае покупки пятидесяти мышеловок дается килограмм бесплатного сыра». Небось, плавленого. «Одинокий мужчина ищет собеседника». Дожил, что выпить не с кем. «Собрание сочинений И. Сталина меняю на что-нибудь». Это зря, время может повернуться в другую сторону, и сочинения станут менять не на что-нибудь, а на кое-что. «Дамские пиджаки для коктейлей». Неужели их нельзя пить в кофточках? «Куплю пони». Зачем он в городе?

Иван Иванович застрял в непонятных словах, как в сибирском буреломе: бизнес-аксессуары, стейк-хаус, еврохимчистка, лаундж-ситтинг…

— Зинаида, послушай объявление: «Молчаливый, но веселый парень ищет подругу». Если молчаливый, то чем же веселит?

— А то тебе не догадаться?..

Дверь не открыли, а будто сорвали с петель. Скорее всего, шарахнули ногой. Не шарахнули, а шарахнула, потому что в номер вскочила девушка, похожая на итальянку. И не ногой, а сумкой, висевшей на плече. Наверное, ошиблась комнатой. Пенсионеры ждали: как занесло, так и вынесет.

Но девицу не выносило. Она припечатала дверь спиной, словно опасалась, что та распахнется таким же шумным манером. Пенсионеры ждали слов, но девушка тоже чего-то ждала — прислушивалась…

Иван Иванович сперва подумал, что она из гостиничной обслуги. Но те были в голубеньких костюмчиках и двери ногой не открывали. Вежливо кашлянув, он спросил:

— Извините, вы в каком смысле?

Девица не ответила, но ожила, словно ее включили. Бросив сумку на пол, она проворно сняла жакет.

— Девушка, мы ничего не покупаем, — предположил Иван Иванович, что она чем-то торгует.

Гостья опять промолчала, не перестав разоблачаться. Что-то расстегивая и стаскивая. Освободилась от кофточки, стянула гольфы… Когда с ее длинных ног скатилась юбчонка, жена ахнула. Увидев слегка выпуклый животик, выпуклые бедра и сильно выпуклую грудь, Иван Иванович догадался, что эти выпуклости сейчас предстанут, как таковые — она скинет остатки нижнего белья. Он вопросил строгим голосом:

— Гражданка, что вы себе позволяете?

— То, что вы просили.

— А что мы просили? — удивился Иван Иванович уже голосом не строгим.

— Стриптиз.

Она прошлась по номеру, играя всеми частями тела, словно они были плохо свинчены и болтались в разные стороны. Положив одну руку на лифчик, вторую на край трусиков, спросила весело:

— Вам по полной программе?

Пенсионеры беспомощно переглянулись. Не будь жены, коли приехал в мегаполис, Иван Иванович согласился бы на полную.

Но Зинаида повысила голос:

— Мы будем жаловаться.

— Разве стриптиз не заказывали?

— Зачем нам… Мы приехали из Сибири.

— Значит, менеджер напутал.

Но взялась не за скинутую одежду, а за сумку. Достала куртку, Джинсы… Одевалась с ленцой, точно хотела продлить удовольствие для пенсионеров. Они ждали терпеливо. Убрав в сумку свою первую одежду, на прощание она помахала им ручкой:

— Чао, ребята!

— Какая нахалка, — удивилась супруга в наступившей тишине на целую минуту.

— Мегаполис, — объяснил стриптиз Иван Иванович.

В машине практикантка как-то притихла. Молчала, крепко сжав челюсти, словно боялась проговориться, и с лица спал легкий налет снисходительности к миру.

— Инга, впервые на происшествии?

— Да, — челюсти пришлось-таки разжать.

— Со временем привыкнете.

— Я боюсь крови.

— Есть кое-что похуже крови.

— Может быть, там не убийство…

— На бескровные происшествия следователя прокуратуры не вызывают.

— Самоубийства?

— Верно.

Я поддакнул, умолчав, что бывает самоубийства пострашнее кровавых ран. Обычно кончают с собой в помещениях. Войдя, бросаешь взгляд на кровать или на пол, где должен лежать человек. А он не лежит, а висит в петле, глаза вытаращены, лицо синее, язык до пуза. Наверное, в моих мыслях нет уважения к смерти подобного рода, но, как правило, кончают самоубийством по пьянке…

Мы вышли из машины. Двухкомнатная квартира на первом этаже. Еще не вступив в нее, я уловил одному мне понятную необычность. Тишина и безлюдность. На убийствах так не бывает — на убийствах еще до приезда следователя опера носом роют землю.

В квартире моего недоумения прибавилось. Судмедэксперт Дора Мироновна да участковый. Ни оперативников, ни понятых и, главное, нет майора Леденцова, начальника «убойной» группы, которому на убийствах следовало быть, как пожарнику на пожаре.

— Мать и дочь Цаплины, — начал вводить меня в курс дела участковый. — Нормальная семья, в спиртном не замечены, жалоб от соседей не поступало…

Но меня интересовало прежде всего мнение судмедэксперта, стоявшей ожидающе вместо того, чтобы при моем появлении начать осматривать труп. Или она уже осмотрела? Тогда что выжидает? Когда осмотрю я?

— Дора Мироновна, по-моему, вы в недоумении?

— Именно.

— Почему?

— А вы посмотрите.

Сперва общий взгляд. Чистенько и аккуратно, как и должно быть в квартире, где обитают две женщины, которых участковый характеризует положительно. На окнах крепкие красные шапки цветов, как мухоморы. Пахнет духами и апельсинами. На маленьком столике остались следы пребывания врача: пузырьки, вата, какие-то рецепты… И паспорт с фотографией юного личика — Валентина Петровна Цаплина.

Я подошел к дивану, где она лежала в позе уснувшего младенца.

— Не труп, а конфетка, — сказала Дора Мироновна.

Ее мог понять только профессионал, который насмотрелся на тела обгоревшие, разрубленные, полусгнившие; которому места происшествия выпадали на чердаках, помойках, в подвалах и люках. Мою практикантку слова судмедэксперта, видимо, покоробили: ее классический носик дернулся.

— Дора Мироновна, приступим к осмотру?

— Зачем? Врач уже осмотрел.

Ситуация прояснилась. Теперь понятно и ее раздражение, и отсутствие майора, и тишина на месте происшествия — смерть естественная. Криминала нет. Все-таки я уточнил:

— От чего умерла?

— Врач сказал, что от сердечной недостаточности.

— А вы что скажете?

— Я скажу после вскрытия. Впрочем, мне ее вскрывать не придется.

Ну да, смерть не связана с преступлением. Коли так, то и мне здесь делать нечего. Не нужен протокол осмотра, не нужно фиксировать никаких отпечатков, не нужно искать вещественные доказательства, не нужно допрашивать свидетелей… Я спросил участкового:

— А где ее мама?

— Увезли в больницу, сердечный приступ.

Значит, вызвали неотложку дочери, врач констатировал ее смерть, маму увезли в больницу. Безликие люди, которых я не любил, все это обозначили равнодушно — такова жизнь. Зачем же она такова, если беспричинно мрут двадцатилетние?

— Дора Мироновна, не многовато ли непонятных смертей?

— Вы так спросили, будто вините меня. Кстати, два акта вскрытия завтра будут готовы. На Дерягину и на паренька из ночного клуба.

— Дора Мироновна, у меня просьба: вскройте эту девушку именно вы.

— Зачем же?

Я не ответил, потому что сам не знал зачем. Никаких подозрений. И на интуицию сослаться не мог, поскольку к этому загадочному всплеску нашего сознания относился серьезно. Мое молчание Дора Мироновна приняла за обидчивость:

— Хорошо, только пришлите завтра постановление на вскрытие. И, Сергей Георгиевич, пусть майор Леденцов наведет порядок с выездами на происшествия. Тратим время зря.

Мы стали выходить. В передней я сбился с шага, словно зацепился за половик. Или взглядом зацепился? Но за что? Висит зеркало, вешалка с одеждой, обувь…

По-моему, глаза следователя устроены иначе, чем у людей. Информация, добытая его взглядом, замыкается в мозгу не на логических понятиях, а на интуиции. Что я увидел в передней? Ничего не увидел.

Уже в машине на всякий случай я спросил практикантку:

— Инга, в передней вы что-нибудь заметили?

— Нет. А что?

— Не знаю.

Ее лицо казалось озабоченным. Видимо, переживала чужую смерть. И выразила это почти сердито:

— Какой цинизм…

— Смерть девушки?

— Слова судмедэксперта. Сравнить мертвое тело с конфеткой.

Заступиться, объяснить, переубедить? Надо просто рассказать:

— В пригороде молодой и довольно-таки привлекательный фермер жил одиноко, имел хороший дом, автомобиль, разводил свиней и торговал мясом. Не пил, не курил. Только постоянно возил домой проституток. Ну, теперь это поощряется и зовется сексуальностью. Но поступила жалоба на плохое качество его мяса. Проанализировали, эксперты попались дотошные. Что, думаете, нашли в мясе?

— Пестициды?

— ДНК человека.

— У свиней?

— Именно. При обыске обнаружили двухсотлитровую бочку людских голов, которые Дора Мироновна осматривала целую ночь. Вот почему «конфетка».

— А тела?

— Телами он кормил свиней.

До самой прокуратуры Инга молчала. Видимо, зря я поведал такую страшилку, которых хватает в телесериалах. Уже в кабинете она вздохнула:

— Напрасно я выбрала уголовное направление. Женщине больше идет гражданское древо, либо семейное…

— У меня-то практику закончите?

— Сергей Георгиевич, и без практики буду вас навещать, если не возражаете.

Я кивнул самодовольно.

О ночном клубе «Зомби» Леденцов спрашивал капитана походя, как о деле второстепенном, потому что времени на эту работу не выделял. Уголовный розыск раскручивал убийство инкассаторов в павильоне игровых автоматов. Капитан выкраивал случайные либо попутные куски времени, для чего запряг своего старенького «жигуленка»…

Рынок был каким-то неоднородным. Овощной сектор, мясной, южных фруктов, вещевой, секонд-хэнд… Ларьки стояли на отшибе в ровненьком монолитном ряду. Их было слишком много, чтобы обходить и спрашивать. Среди них выделялся газетный киоск. К нему Палладьев и подошел. Наверное, в мозгу сработала какая-то ассоциация: продавщица информационной продукции знает больше других.

— Девушка, ищу одну женщину, она работает в ларьке… Не поможете?

— Ларьков много. В каком?

— Не знаю.

— А фамилия?

— Тоже не знаю.

— Как же я помогу?

— Высокая, привлекательная, звать Ирэн.

— A-а, Ирка Роголенкова. Вон тот ларек, под номером тридцать семь.

Капитан поблагодарил и пошел к ларьку номер тридцать семь, который оказался закрытым. Витрина глухо задраена изнутри. Он нашел щель и напрягся, разглядывая внутренний полумрак. Край столика, на котором белели чашка, пачка сахара и надломленный или надкусанный батон. Похоже, Ирэн покидала место работы второпях.

Палладьев с неприязнью подумал о самом себе. Ребята убойного отдела вышли на мафиозную группу. Каждый оперативник идет на счет, а он созерцает отъеденный батон. Занимается уголовным делом, которое возможно и не уголовное. Да, три трупа, но все без признаков насильственной смерти.

Когда он решил было отправиться к своей машине, то в глубине ларька увидел тусклый блеск, словно там стройными рядами уселись светлячки. Капитан напряг зрение… Пуговицы, наколотые на темную подложку.

Ларек торговал пуговицами?

Шагом опоздавшего капитан устремился к киоску с прессой. Обидчивым голосом он сообщил:

— Ларек-то закрыт.

— Да, Ирки уже второй день нет.

— Где же она?

— Улетела в Таджикистан на похороны матери.

Когда же она успела? Впрочем, до Таджикистана несколько часов лету. Умерла мать… Значит, Ирэн в горе и работать с ней будет трудней. Можно поработать с киоскершей. Мол, ищу пуговицы. Из слоновой кости. Но подвернулась тема более нейтральная и естественная:

— Ирина назначала свиданье, а самой нет.

— Через три дня вернется.

— А вы дружите?

— Через день.

Форма дружбы Палладьева заинтересовала. Нужен был капитальный разговор. Чтобы его затеять, надо поддержать торговлю:

— Как вас звать?

— Дарья.

— Дарья, что бы у вас купить?

— Возьмите модную «толстушку».

Дарья положила перед ним и верно довольно-таки упитанную газету. Этак страниц на пятьдесят. И название ошеломляющее демократической свободой — «Сексуальные подробности».

— Про гомиков? — спросил капитан.

— Нет, про людей.

— Какие же подробности?

— Обычные, про секс.

— Дарья, мне бы что-нибудь попроще.

— Что проще траханья.

— Например, пиво.

— Неужели Ирка законтачила с парнем, у которого хилый сексуальный менталитет?

— Менталитет у меня крепкий, но хочу отдохнуть: анекдоты, загадки, кроссворды…

Если бы капитана спросили, как он представляет себе этот самый менталитет, то он бы указал на нее, на киоскершу. Грудастая, пушистая, глазастая и яркогубая, словно только что напилась томатного сока и еще не облизнулась. В другой предложенной газете все развороты украшали девицы грудастые, яркогубые и тоже напившиеся томатного соку, но успевшие облизнуться.

— Дарья, чьи эти ларьки? — Газету он купил.

— Фирмы «Арабески». Офис вон в том здании. Менеджер Вадим Вадимыч.

— Дарья, еще увидимся, — пообещал капитан на американский манер…

Не офис, а его филиальчик, устроенный на рынке. Помещение, размером с ларек, где помещался компьютер да сам менеджер. Вадим Вадимыч, молодой, в галстуке, уравновешенный, как контрольные весы. Но удостоверение его колыхнуло:

— Вы из налоговой?

— Нет, мне нужна справка о продавщице Ирине Рого-ленковой.

— Что она натворила?

— Всего лишь свидетель драки.

— И что вас интересует?

— Прежде всего, домашний адрес.

Вадим Вадимыч сел за компьютер, Палладьев извлек записную книжку. Имена, адреса, цифры он запоминал свободно, но в последнее время стал беспокоиться: слишком много сплелось их в мозгу. Администратор адрес продиктовал: улица Иванова, дом десять, квартира девять. Такие простенькие адреса смешно и записывать. Улица Иванова, была и улица Петрова, а есть ли улица Сидорова?

— Чем Роголенкова торгует?

— Бижутерия, сувениры… Всякая мелочь: гребешки, ленты, кулоны, пуговицы…

— И пуговицы?

— Разумеемся.

— А какие пуговицы?

— Разнообразные. Из пластмассы, костяные, деревянные, металлические… А что? — удивился Вадим Вадимыч интересу к такому никчемному товару.

Капитан понял, что с пуговицами он поспешил: соскочил с телеги и побежал впереди лошади. Надо вспрыгнуть обратно в телегу:

— Вадим Вадимыч, мой начальник эти пуговицы коллекционирует.

— По какому принципу?

Палладьев нарвался на любителя, к встрече с которым был не готов. Даже такой пустяшный разговор о пуговицах требовал подготовки. Марки собирает филателист, монеты нумизмат… А как зовется собиратель пуговиц? Надо было ускользать от конкретики:

— А мой начальник не профессионал. Ему что пуговица от фрака, что пуговица от кальсон.

Менеджер улыбнулся и пуговичную тему закрыл. Точнее, закрыть ее помог капитан вопросом:

— Вадим Вадимыч, Роголенкову отпустили на какой срок?

— Четыре дня в счет отпуска.

— А разве на похороны не даются дни без всякого отпуска?

— Какие похороны?

— У нее в Таджикистане умерла мать…

— Что вы придумали, капитан? Мы своих работников изучаем, поскольку они имеют дело с материальными ценностями.

— Что вы этим хотите оказать?

— Роголенкова выросла в детдоме нашего города, и у нее нет никакой матери.

Капитан молчал, пробуя уловить логическую нить. Для этого не хватало информации. Чтобы добыть еще крупицу, он спросил:

— Вадим Вадимыч, для чего Роголенкова просила отпуск?

— Что-то бормотала про верблюжьи бега в Дубай…

Майор призывал оперов не только бегать, но и думать. Палладьев думал, правда, не о текучке. Он не понимал, чем его заводит дело, от которого должна болеть голова у прокуратуры. Количество трупов? Видывал и побольше. Необъяснимостью трех смертей? Рябинин с экспертами объяснят. Жестокостью? Ее не было: ни крови, ни переломов оснований черепа… Что же было? Тайна, которая, как правило, отсутствовала в квартирных взломах, разнообразных хищениях и бандитских разборках. Все бывало простенько, как удары по морде. После визита к ларькам этой тайны прибыло.

Рыночный менеджер не знает, что у продавщицы Роголенковой была мать? Или киоскерша Дарья напутала и никакой матери нет? Или сама Ирэн сочинила выгодную ей версию? Зачем?

Мысли капитана цеплялись друг за друга, как канцелярские скрепки. В конце дня Палладьев заглянул к начальнику. Тот удивился:

— Никак домой намылился?

— Семь вечера, товарищ майор.

— Чего зашел?

— Спросить, дадите ли мне командировку в Дубай?

— Это в Новгородской области?

— Это в Арабских Эмиратах.

— Хочешь купить верблюда? — добродушно спросил майор, поскольку в конце рабочего дня выпил бутылку пива.

— Хочу найти подозреваемую.

— Конечно, дам. Только сперва раскрой все «глухари».

— Борис Тимофеевич, к этому времени в Дубай все верблюды передохнут…

Поскольку командировку в Дубай не дали, то мысли-скрепки в голове капитана начали сцепляться причудливо. Сперва он понял, что в ларьках информацию недособрал. С Дарьей не поработал, с другими ларечницами не пообщался, с тем же Вадимом Вадимычем плотно не поговорил… В конце концов, в ларек Ирэн не глянул. Какие в нем пуговицы?

И мысли капитана приняли государственный оттенок…

Развели бюрократию, которую обозвали законностью. Чтобы глянуть в ларек, нужно идти к прокурору и судье за санкцией на обыск. Брать понятых, администрация должна принести ключи… Шум на весь рынок и никакой внезапности. Не проще ли… Конечно, нарушать закон нехорошо, но кому от этого вред? Если нарушение в государственных интересах?

Но Палладьева кольнул упрек, притом самый обидный, потому что упрекнул самого себя. Какая же внезапность, если засветился и предъявил удостоверение администратору? Тогда тем более. И он довел мысль до логического конца: ему нужна не санкция, а хороший фонарик…

Около полуночи капитан на своем «жигуленке» подкатил к затихшему рынку. Где-то на краю, у далеких фруктовых рядов, шла разгрузка-погрузка. От безлюдья, от мглистого фонарного освещения, ларьки казались стоящими на дне океана.

Капитан подошел к нужному, к роголенковскому. Решетки и жалюзи его не смущали. Не удерживали замки врезные, цилиндровые, сувальдные, ригельные и прочие. Тем более замок был всего лишь один: худой признак, означавший, что есть сторож либо точка на сигнализации.

Палладьев достал инструменты. Отмыкая и перекусывая, он вошел в ларек и минуту-другую выждал. Тишина, как в заброшенном сарае…

Включив фонарик, оказался в пещере, заигравшей блеском и цветом. Стекло, пластмасса, нержавейка играли драгоценными камнями. Гирлянды бус, какие-то блесткие платочки, щетинистые гребешки, сувенирные фигурки, бокалы, затейливые шкатулки…

Но ему нужны пуговицы…

Капитана забеспокоило окно, не полностью зашторенное, через которое он днем сюда заглядывал. Свет фонарика могли заметить.

Зажигалки, термосы, кофеварки, джезвы… Но ему нужны пуговицы. Они помещались на стенде вдоль стены в наклоненных ящичках. Этих ящичков несколько десятков. Пуговицы нарядные, словно конфеты в фантиках.

Капитан начал хватать их горстями, разглядывая. Круглые, ромбовидные, квадратные, эллипсоидные… Плоские, вздутые, пуговицы-ракушки… Обтянутые тканью, кожей, из перламутра… Штампованные, точеные, резные… Но тех таинственных пуговиц, которые он искал, здесь не было. Впрочем, если они тут, то лежат не на виду. Нужен тщательный обыск…

Капитану послышались звуки, похожие на тяжелые осторожные шаги. Показалось? Узким лучом он провел по столику, как пыль смахнул. Пыль не пыль, но чуть было не смахнул что-то походившее на огромного позолоченного жука. Мобильник. Ирэн так спешила, что оставила мобильник?

Когда Палладьев вновь услышал шаги, то сунул мобильник в карман, выскочил из ларька и бросился к машине. Запустив двигатель и сорвавшись с места, оглянулся — двое в униформе стояли у ларька. Но капитан уже мчался по ночной улице…

Дома, приняв душ, съев ноль пять кило вареной колбасы, выпив три чашки зеленого чая и глянув поздние новости, Палладьев достал трофейный мобильник и беззвучно ахнул: на корпусе золотом был тиснен такой же цветок, как и на злополучной пуговице, и тоже золотом написано английское слово. Капитан его не знал, поэтому не поленился слазить на полку за словарем…

Слово значило «понюхай». Капитан понюхал — пахло сладостно.

К чему вспомнилось? В квартире умершей Валентины Цаплиной — где труп, что конфетка, — я думал об особом строении глаз следователя. Но ведь мозг следователя тоже нестандартен. Заноза в пальце… А заноза в сознании? Хочу сказать, что в последнее время в моем мозгу как бы свербело.

Утром я собирался в прокуратуру. Погода выдалась ненастная, поэтому задержался в передней, выбирая прикид. В дождевике свежо. Пришлось надеть куртку, нелюбимую мною за обилие пуговиц…

Передняя, вешалка, летняя куртка, пуговицы на ней… дежа вю. Квартира Цаплиной. Но миллионы квартир имеют сходные передние. А пуговицы с цветками на куртке умершей? Будь они из тех миллионов, не отпечатались бы в моем сознании, не сидели бы занозой несколько дней, но всплыли бы сейчас с запоздалой явью.

Меня ждал допрос свидетеля, который растянется часа на три. Это долго для человека, выдернувшего занозу. Выход нашелся: отправить за курткой практикантку…

Когда она вошла в кабинет, моя просьба словно повисла на конце языка. В брючном костюме, элегантная, пахнущая трепетными духами, с горделивым взглядом женщины, знающей себе цену…

Такие сообщают с телеэкрана: «Я этого достойна». И ее посылать за курткой на квартиру, где произошла смерть?

— Сергей Георгиевич, что-то случилось? — высмотрела она мое замешательство.

Я изложил просьбу, объяснив ее своей занятостью. А то, мол, сам бы поехал. Она кивнула:

— Сгоняю, я же на колесах…

— Только не забудь оформить.

— А как?

— Инга, появление в уголовном деле любого документа или предмета должно быть объяснено: откуда взялся, как, зачем…

— Составить протокол изъятия?

— Я дам постановление. Мать умершей еще в больнице, ключи от квартиры у соседей. Пригласи их и включи в протокол.

— Сергей Георгиевич, а зачем вам эта куртка?

Мне почему-то не хотелось называть причину. История появления пуговиц туманна и даже скабрезна. Не расскажешь. Практикантка же видит во мне почти героя: психолог, вскрыл громкие преступления, следователь по особо важным делам, советник юстиции… И вдруг какие-то пуговицы, которые мне почудились.

— Инга, на этой куртке должна быть кровь.

— Откуда, ведь повреждений на теле девушки нет?

— В том и загадка, — нравоучительно заключил я, не зная, как ей ответить.

Прервал нас вызванный свидетель. Инга уехала. Я приступил к допросу, словно начал бодать лбом капитальную стену. Свидетель не юлил, не обманывал и не молчал — он был глубокомыслен. Обдумывал каждый пустяк. Отвечал на вопросы тягуче и со значением. Эту глубокомысленность часто принимают за ум.

Когда вернулась Инга, допрос я облегченно закруглил и свидетеля выпроводил. Она положила на стол полиэтиленовый мешок:

— Сергей Георгиевич, вот и протокол.

Сперва я глянул процессуальный документ. Куртка дамская, светлая, летняя, сорок восьмого размера. Изъята из квартиры по адресу… Подписи соседей, то есть понятых, и росчерк практикантки районной прокуратуры, то есть Инги… Мне оставалось лишь осмотреть принесенную вещь. Я вынул куртку из мешка и расстелил на столе…

На куртке не было ни единой пуговицы.

Я помолчал. Затем куртку повертел так и этак, словно пуговицы могли оказаться пришитыми на спину. Их нигде не было. В прихожей Цаплиной я мог спутать количество пуговиц, цвет, форму, но не мог ошибиться в их наличии. Подсознательная заноза не ошибается, потому что она подсознательная.

Практикантка смотрела на меня с некоторой тревогой:

— Сергей Георгиевич, я что-то напутала?

— Инга, вы в шитье разбираетесь?

— Шитье чего?

— Пуговиц. Были на этой куртке пуговицы?

Она всмотрелась в борта и полы, не понимая моего интереса. Впрочем, я и сам видел по нитяным хвостикам, что пуговицы были.

— Похоже, их срезали, — подтвердила она мою наблюдательность.

— Зачем? — спросил я не у практикантки, а у кабинетного пространства.

Оно, естественно, промолчало. Моя мысль уже ринулась по оперативному руслу:

— Инга, кто соседи?

— Муж и жена, пенсы.

— Они ключи кому-то давали?

— Вроде бы человеку из жилконторы…

— Зачем?

— У Цаплиных в ванной что-то потекло…

Расследовать уголовное дело — как бродить по незнакомому лесу: на что-нибудь да наткнешься. Человек из жилконторы… Надо искать, работенка для Палла-дьева.

В лице Инги что-то морщилось: то ли губки, то ли щечки, то ли носик нахмурился. Ей не нравилось, что следователь таит свои мысли. И она это выразила, правда, для меня непонятно.

— Сергей Георгиевич, вы не следите за модой.

Я кинул взгляд на вешалку, на свою куртку. Одежда как одежда.

Следить за преступником, следить за искусством и наукой, в конце концов, следить за своим здоровьем… А как следить за модой? Смотреть рекламу?

— Инга, мода, что погода. За ней не уследишь.

— Тогда станете несовременным.

— А быть современным я и не стремлюсь.

— Наверное, считаете, что мода для молодых.

— Инга, все истинное вне моды.

— Не поняла…

— Искусство, нравственность, мысли, здоровье… Например, понятие «хороший человек» модное? Вечное!

Она продолжала не понимать. Разболтался я, не о деле говорю. Да и напрасно: критику моды практикантка объясняла моим возрастом. Не доказывать же, что если теперь я за модой не гонюсь, то в молодости ее презирал.

— Инга, а к чему вы о моде?

— Если бы за ней следили, то знали бы про французский шик — жакет без пуговиц.

— Хотите сказать…

— Да, Цаплина сама срезала.

— Инга, ее же увезли в морг.

Я видел пуговицы на куртке в передней и поэтому с французским шиком согласиться не мог.

Майор приметил одну закономерность: после выпитого пива вечером хочется выпить пива утром. Но только не в рабочее время. Тем более что перед ним лежала кипа материалов, наработанных ребятами за ночь. Надо разобраться.

Первая же бумага удивила: с какой стати это заявление суют в папку уголовного розыска? Жаловались на старушку, прозванную в милиции рецидивисткой. Дело в том, что под ее окнами третьего этажа жильцы ставили свои дымные и шумные автомобили. Старушка боролась. Швыряла на крыши машин мусор, луковую шелуху, вареную свеклу… Яйца свежие, которые придали «Ауди» импрессионистский вид. Теперь она швырнула бутылку из-под шампанского в тот момент, когда владелец машины стоял рядом. Покушение на убийство.

Верно, старуха-рецидивистка. С другой стороны, автомобили начали душить город, как гигантский спрут. Майор вспомнил слова Рябинина: жизнь на земле погубят не войны, не землетрясения и не цунами — погубят автомобили, которые сперва высосут весь кислород, а затем передавят всех пешеходов.

Звонил телефон прямой связи с начальником РУВД. Майор схватил трубку:

— Слушаю, товарищ полковник.

— Леденцов, ты свои кадры знаешь?

— Само собой.

— Ручаться за них можешь?

— Ну, какая-нибудь мелочь, вроде пивка…

— А вроде кражи?

— Петр Анисимович, я с ними работаю не первый год.

— Ну, а что скажешь о Палладьеве?

— Лучший оперативник, товарищ полковник.

— Палладьев обокрал ларек.

Леденцов молчал, ожидая добавочных слов начальника, потому что одних этих для полновесной шутки было маловато. Но молчал и полковник. Тогда, чтобы полновесная шутка все-таки сложилась, Леденцов уточнил:

— Ларек пивной?

— Майор, никак шутишь?

— Петр Анисимович, Палладьев не мог этого сделать.

— Есть доказательства.

— Наверное, показания пьяного бомжа?

— Палладьев выскочил из взломанного ларька, прыгнул в свою машину и уехал. Офицеры вневедомственной охраны запомнили номера и установили, чья машина. Доказательства?

— Так точно, товарищ полковник.

— Через час вместе с капитаном ко мне. Иначе дело пойдет в Управление собственной безопасности.

Майор, чтобы не швырнуть, положил трубку нежно, как птенца в гнездышко. Он не сомневался, что вышла накладка. Палладьев мог пойти на мелкое нарушение закона, но только ради сыска, то есть ради того же закона. И убежал: не в стиле капитана от кого-то бегать.

И что он мог украсть в ларьке? Пачку сигарет? Палладьев не курит. Бутылку водки? Он не пьет. Какой-нибудь галстук, поскольку любит приодеться?..

Леденцов звучно послал себя по-матушке. Неужели поверил, что капитан вор? Хотя жизнь полна приколов, как павлин узоров. Был тихий оперативник Верхушечкин, мороженое ел, девицу с собой в засаду брал… И что? Пропил табельный пистолет.

Злобное нетерпение давило на виски, но майор Палладьева не искал. Тот сам придет, что делали опера каждое утро. Мысль Леденцова почему-то скатилась на пиво. Говорят, что вредно. Но как не принять вечернюю бутылку ради сохранения нервных клеток…

Палладьев вошел в кабинет, широко распахнув двери, словно ему было не пролезть.

— Здравия желаю, товарищ майор.

Леденцов заготовил десятки вопросов, слов и выражений едких, презрительных, угрожающих и просто матюжных. Но переполнявшая его злость прорвалась без всякой подготовки:

— Ларек обокрал?

— Так точно.

— Когда?

— Ночью.

— Как проник?

— Путем взлома.

— Что взял?

Палладьев что-то извлек из кармана и положил на стол перед начальником. Тот сперва глянул на это извлеченное, а потом на капитана:

— Это же мобильник!

— Именно.

— У тебя не было мобильника?

— Есть, но не такой.

— Да, красивый. На это и польстился?

— Борис Тимофеевич, вы приглядитесь.

Майор пригляделся, и по мере приглядывания его побуревшее лицо светлело, будто с него скатывалась злость. И когда ее осталось лишь на легкий румянец, он спросил:

— Английское слово перевел?

— Да.

— Что написано?

— Понюхай.

— Нюхал?

— Так точно.

— И чем пахнет?

— Неземным блаженством, — вспомнил Палладьев какую-то рекламу.

Майор задумался недобро. Рыжие усики потеряли обычную живость. Похоже, его больше расстроила не кража мобильника, а райский запах.

— Ну, а цветок?

— Дикая конопля, товарищ майор.

— Считаешь, что мы вышли на…

— Так точно, Борис Тимофеевич, — не вытерпел капитан до конца фразы.

Но его бодрость начальнику не передалась. Майор увидел тот объем работы, который потянется за этим мобильником.

И работы не на месяц, и не на два, и не в пределах района, и. наверняка не в пределах города. Майор вздохнул:

— Я пойду к Петру Артемьевичу. Попробую спасти тебя от выговорешника. А что делать с этим мобильником?

— Отдать Рябинину.

— А он его куда?

— Приобщит к уголовному делу.

— Спрашивается, откуда мобильник взялся? Чей? Где протокол изъятия? Нету, потому что мобильник краденый, а значит, это уже не вещественное доказательство. Палладьев, ты уже допускал процессуальные нарушения. Бабой переодевался…

Злость вернулась к майору. Он в полной мере осознал предстоящую мороку с поступком капитана.

Телефонный звонок был не вовремя; впрочем, когда они вовремя? Леденцов схватил трубку.

— Здравствуйте, вам звонит Вадим Вадимович, администратор рынка, где обокрали ларек. Номер телефона я узнал у сотрудников вневедомственной охраны… Капитан Палладьев был у меня и предъявил удостоверение…

— Ну?

— Он сказал, что его начальник, вы, значит, коллекционируете пуговицы…

— Ну?

— Поступила новая партия из Китая лакированных пуговиц. Не прислать ли вам штук десять?

— Вадим Вадимович, засунь эти пуговицы себе знаешь куда?

— Ага, знаю.

В прокуратуре тихо. Разумеется, бывают выезды на происшествия такие, что их шум докатывается до моих стен. Взрывы, пожары, аварии, когда много погибших и когда колотишься сутками. Но, в принципе, работа следователя, ведущего крупные и запутанные дела, кабинетная. И поэтому очень вредная. Допрашиваешь, пишешь, думаешь и опять допрашиваешь. Руки на столе, ноги под столом, тело как приварено к стулу. Работает только голова. Обездвижен, отчего гиподинамия. Надежда на пешую ходьбу до дому.

Звонил телефон. Впрочем, движения были, приходилось хватать трубку раз пятьдесят на дню. Голос не мужской и не женский, а нечто сварливо-приказное.

— Сергей Георгиевич, ты, случаем, из прокуратуры не уволился?

— Дора Мироновна, да я ничего кроме расследования преступлений не умею.

— Что же акты вскрытия не берешь?

— А готовы?

— Все четыре.

— Откуда четыре, если мертвых трое?

— Химики приложили свое заключение по пуговицам и какой-то книге.

— Дора Мироновна, еду.

— А курьера нет?

— Борюсь с гиподинамией.

Из-за нее, из-за гиподинамии, прибыл я в бюро судебных экспертиз путем комбинированным. Метро и четыре троллейбусные остановки пешком… Заходить в секционный зал и видеть трупы не хотелось. Мне ли их бояться? Но есть разница между трупами на месте происшествия и телами на мраморных лежаках в прозекторской. Первые имеют людской облик, в одежде, они как бы еще с нами. Вторые лежат голыми, вспоротыми и больше походят на мясные туши.

Дора Мироновна привела меня в комнату, называемую чаераспивочной — светленькая и чистенькая. Себе она сделала чай, а мне, зная, что я переметнулся в кофеманы, стала варить кофе в шумном бурлящем сосуде.

— Сергей Георгиевич, как же ведешь расследование, не зная причин смерти?

— А я знаю.

— Наш заведующий сказал?

— Нет, сам вычислил.

— Сережа, как говорят блатные, не гони пургу.

— Дора, к чему мне эта пурга?

Мы знали друг друга лет пятнадцать. Слово «знали» не совсем точно: мы работали вместе лет пятнадцать. А если еще точнее, то мы с ней встречались лет пятнадцать на трупах. Правда, держались официально.

— Тогда давай вычисления.

— В сущности, элементарная логика. Внезапно умирают трое молодых крепких людей. Не от сердечных же приступов…

— А почему не от них?

— Трое, сразу, внезапно, здоровых? Так не бывает. И не от повреждений, поскольку на телах ни царапины.

— Яд?

— Нет, разрыв во времени, да и век не восемнадцатый…

— Тогда колдовство, — усмехнулась она.

— Дора, наркота. Только я не думал, что от них так скоро умирают.

— Сергей, умирают не от самой наркоты, а от передозировки. Да еще с алкоголем. Вот сердце и не выдерживает.

— Значит, мою логику подтверждаешь?

Она кивнула, протянув мне пачку актов вскрытия. Приятно, когда тебя хвалит друг, хороший специалист и умная женщина. И ученая: она защитила диссертацию. Доказала, что стигмы — беспричинные повреждения на теле человека — могут появляться от собственного сильного воображения.

— Сергей, что же ты меня не попрекнешь?

— В чем?

— Осматривала трупы и не нашла следов уколов…

— Ну, Дерягину смотрела на лестничной площадке, парня в сумерках в туалете, а Цаплину мы вообще не смотрели.

— А знаешь, куда кололась Дерягина? В подмышку. Не сразу и найдешь.

— Дора, у наркоторговцев бешеная фантазия. Например, «верблюды»…

— Прячут наркотики в горбах?

— Нет, это жаргон. «Верблюды» глотают мешочки с наркотой и везут через границу. Мешочки лопаются, наркокурьеры гибнут.

— Чего же ты удивился, что твои трое погибли?

— Для смерти нужна слишком большая доза.

Я пробежался взглядом по текстам экспертных заключений. Акты вскрытия лишь подтвердили уже известное: повреждений внутренних органов не было, и смерть наступила от сердечной недостаточности. Поэтому меня больше интересовало заключение химиков, которые исследовали и страницы загадочной книги, и пуговицы.

— Смотри-смотри! — оживилась Дора.

Я смотрел. Боже… Пуговицы были отштампованы из какой-то казеиновой пасты, куда входили героин, тальк, стрихнин и стиральный порошок. Какое же сердце это выдержит? И как они приспособились эти пуговицы употреблять?

Локон упал со лба Доры Мироновны… Точнее, не локон, а что-то вроде комка желтовато-белесых волос загородило левое ее очко. Но правый глаз смотрел на меня пытливо. Я молчал. Она не выдержала:

— Этих наркоторговцев надо стрелять!

Дора Михайловна такая. Она частенько конфликтовала. Нормальное состояние для умного человека, имеющего характер. Когда в СМИ и на телевидении пошли модные разговоры о существовании души — один сфотографировал отлет души от тела, второй душу взвесил, третий с ней говорил — Дора Мироновна тоже выступила. Она сказала просто, что двадцать лет вскрывала трупы и признаков души не увидела. Все бы ничего, не добавь она, что никакой души нет, и зря президент страны ходит в церковь и осеняет себя крестом.

— Сергей, на зубах у паренька из туалета ночного клуба… частички фольги. Почему?

— От поцелуев с Дерягиной.

— Не поняла…

— Дерягина целовалась с наркоманом и передавала из своего рта в его рот чек, то есть одну десятую грамма героина в фольге.

— На улице?

У входа в ночной клуб «Зомби», когда наркота требовалась срочно.

— Господи, до чего додумались.

— А на рынке додумались продавать в ларьке эти самые пуговицы.

Дора Мироновна ждала других подробностей. Я не стал рассказывать, что моя логическая система о смерти трех человек сложилась после мобильника с цветком. Подождав, она спросила:

— Сергей, теперь думаешь, как переловить других торговцев зельем?

— Нет, думаю, как изловить поставщиков.

Капитан не знал, как майор спас его от взыскания. Бывало и не такое. И от пуль спасал. Обсуждать это не было ни желания, ни времени. Оперативная круговерть. Именно Палладьев колотился в ней, выкраивая часы и минуты. Из чего выкраивал? Из оперативной круговерти.

В сыщицкой работе бывают моменты, когда надо выжидать, но, пожалуй, больше моментов, когда надо спешить. Давно следовало побеспокоиться, вернулась ли Ирэн Роголенкова с похорон матери…

Капитана удивило, что она жила в коммунальной квартире. Обычно эти девицы предпочитают шик. Открывший дверь мужчина спросил угрюмо:

— Мент?

— Ага.

— Давно жду.

— Почему? — заинтересовался капитан.

— Меня одна баба оклеветала.

— Кражу шьет?

— Нет, написала в милицию заявление, что из хулиганских побуждений я шлепнул ее по мягкому месту.

— Шлепал?

— Врет, нет у нее мягких мест! Кости да жилы.

Капитан никогда не отказывался от лишней информации. Даже от недостоверной, потому что мужик сочинял внаглую: Роголенкова состояла не только из костей и жил.

— Входи, — предложил мужик и провел капитана на кухню.

На свету он показался довольно-таки пожилым пенсом со сморщенным и раздраженным лицом. Нечто среднее между бомжом и водопроводчиком. Капитан сообщил:

— А я к Роголенковой.

— К Ирке?

— Здесь живет?

— Здесь она только прописана.

— А где живет?

— Нигде.

— Ночует-то где?

— Она как птица — где ночь застанет, там и спит.

— Сюда-то приходит?

— Раз в месяц. А зачем? Обедает в ресторанах, ночует в гостиницах.

Поняв, что опер пришел не по его душу, пенсионер заметно расслабился. И от напитка: на столе в полукружье огурцов стояла початая бутылка водки. Пенсионер отрекомендовался:

— Самсоныч я.

— Давно здесь живете?

— Вообще я тверец…

— Что творишь? — обращаться к пьяненькому на «вы» как-то не шло.

— Да не творю, а тверец. Из Твери я.

Капитан знал, что без разговора за жизнь не обойтись. Он нужен как смазка для механизма, поэтому начал сам. О чем спросить пожилого человека, как не о самочувствии:

— Самсоныч, как здоровье?

— Пришел в поликлинику, хожу, смотрю на двери, выбираю доктора… Чтобы соответствовал моей болезни. Уролог, гастроэнтеролог, невропатолог… Мама родная, все мне нужны.

— Неужели все?

— Все, кроме гинеколога. Соточку выпьешь?

— Нельзя, на службе.

— Сериалы я гляжу… Там ваш брат эти соточки глотает на лету, как собака сосиску.

Для смазки той же беседы выпить сто граммов не помешало бы, но капитан еще не владел ситуацией. Пришел сюда неподготовленным. Кто этот пенсионер: просто сосед или родственник, приехавший из деревни? Какие у него отношения с Роголенковой и насколько он склонен к откровенности? Впрочем, склонен, если выпил, а если выпил, то с ним можно попроще.

— Самсоныч, а соседка где работает?

— Да кто нынче работает? На машинах носятся, на доллар молятся.

— Магазины полны, значит, люди работают.

— Нефти накачают, за границу продадут и курей закупят.

Капитан поморщился. Русский человек после соточки любит порассуждать. Правда, Рябинин уточняет — любил. Раньше споры закипали в очередях, в пивных, в банях… С переходом к рынку народ как-то от общих тем отошел. И перестали спорить о политике, хотя ни запретов не было, ни КГБ.

— Самсоныч, с Ириной отношения хорошие?

— Ага, она мне даже здоровья никогда не пожелает.

— Почему же?

— Говорит, мне здоровье ни к чему, мол, все равно пропью.

— А ты что в ответ?

— Обзову ее дурой.

— А она?

— Меня дураком.

— Ну и отношения…

— Нормальные, без обид.

— Как же без обид, Самсоныч?

— Ирка знает, что я не дурак, а я знаю, что она не дура. Какие обиды?

Капитан огляделся. Они сидели за маленьким столиком, а рядом что-то громоздилось, похожее на свалку. Большой стол был завален давно не мытыми кастрюлями, тарелками, чашками и пустыми бутылками.

— Твоя посуда? — спросил капитан.

— Иркина.

— Почему не моет?

— Чего мыть, коли здесь не живет? Думаю, у нее где-то имеется пара шикарных квартир с золотыми шторами.

— А родственники у нее есть?

— Мамаша в Таджикистане, а может, еще где южнее.

— Ты ее видел?

— А как же? Только упаси боже! Сушеная старушка.

Так бывало не раз. Бегаешь, ищешь, спрашиваешь… И впустую. Но вроде бы случайная обмолвка человека откроет то, чего не сумел узнать за месяц.

— Мать Роголенковой сюда приезжала?

— Да, но сперва померла.

— Самсоныч, ты больше не пей.

— Думаешь, у меня крыша протекает?

— Если померла, то как приехала?

— Во гробе.

Он глянул на капитана, словно уличил того в мелкой пакости.

И, стараясь доказать, что его собственная крыша не протекает, налил треть стакана водки, поддел вилкой огурчик, выпил и закусил. Капитану лишь осталось придумать вопрос, доказывающий, что его крыша тоже не прохудилась.

— Самсоныч, во гробе… это как?

— На самолете.

— И сюда?

— Как таковая.

— Зачем в квартиру-то?

— На поминки. Грязная посуда еще с поминок.

— Ну, а потом?

— Как положено, на кладбище.

— Сперва поминки, а потом кладбище?

— Извини, мелочей не помню.

— Самсоныч, а кто был на поминках?

— Работяги, которые гроб вносили и потом выносили. Не знаю их.

Нужную информацию капитан получил: мать у Ирэн была, хоронить ее ездила, но похоронила не там, а здесь. Деталь несущественная. Никакой другой информацией пенсионер не обладал. Можно уходить. Но Палладьева удержало чувство какой-то логической незавершенности.

— Самсоныч, а в комнате у нее тоже грязь?

— Пойдем и глянем.

— Разве дверь не заперта?

— От меня, что ли? Я способен украсть только один предмет: бутылку водки.

Они прошли в ее комнату. Большая, метров тридцать, светлая, потолки высокие… Но из-за неубранности и захламленности просторной она не казалась. Под ногами шелестели газеты и картинки журнальных красавиц. Экран телевизора от пыли помутнел. Диван припорошила уже не пыль, а сигаретный пепел. Цветок на подоконнике чах, словно рос в пустыне. А стол был завален все той же грязной посудой.

Пустые бутылки на столе не уместились, и, видимо, для них соорудили низкий и длинный топчан, накрыв его полиэтиленом. Не иначе как составили табуретки, потому что мебель такой длины не бывает. Капитан подошел и ткнул ногой. Но табуретка не дрогнула, ни бутылки не качнулось. Он приподнял край покрывала. Свежее, не запыленное дерево. Во всю длину…

Самсоныч ухватил полиэтилен и дернул с такой пьяной силой, что все бутылки подскочили и оказались на полу, будто спрыгнули. Свежее, не запыленное дерево…

Гроб!

Для осознания капитану все-таки требовались какие-то секунды. Самсонычу не требовались. Он сорвал крышку гроба все с той же пьяной силой…

В гробу никого и ничего не было, кроме мятых колготок.

Палладьев смотрел не в гроб, а на Самсоныча. Тот выругался с тихим недоумением. От этого же недоумения его сморщенное лицо стало как бы разглаживаться.

— Чего молчишь? — рыкнул капитан.

— Помню клочками…

— На кладбище-то был?

— Меня свезли. Могилку покажу.

— А сами похороны, как ее выносили, в чем, кто?..

— Тут умственный провал. Водку дерьмовую продают.

Капитану захотелось взять его за шиворот и садануть по голове, по умственному провалу. Самсоныч это желание уловил и вздохнул почти жалостливо:

— Во блин, старушку без гроба закопали…

Когда в твоем производстве много уголовных дел, да все разные, да все срочные, то, ступив утром в свой кабинет, не знаешь, за которое браться. За последнее дело? Тут вроде и допрашивать некого: трое скончались, четвертая в бегах. Отыскал ли капитан по мобильнику ее адрес?

Когда не знаю, за что браться, я берусь за кофе. Тащу из шкафа причиндалы. Агрегат, древний как самовар, чашки, когда-то белые, а теперь цвета слоновой кости, притом слона пожилого; чайные ложечки, по-моему, тоньшали от времени; пачку сахара, который покупать я не успевал, поскольку свирепствовал майор Леденцов; жестяную банку растворимого бразильского кофе, которое фасуется в соседнем квартале…

Налить из графина воды я не успел. В кабинет вошла Инга, расстилая перед собой улыбку и высоко поднимая ноги, словно не улыбку расстелила, а воду пролила и теперь боялась их замочить. Ее тяготила огромная коробка, которую она водрузила прямо на папки уголовных дел.

— Канцелярия передала вещественные доказательства? — догадался я.

— Нет, Сергей Георгиевич, это доказательство моего к вам отношения.

Она глянула на мой кофейный набор, изогнув свои губки в некий презрительный знак. Я поскорее убрал все в шкаф: не стану же при ней… Ингины губы распрямились, и она начала доказывать свое отношение ко мне — разбирать коробку…

Невиданный мною агрегатик, чем-то походивший на японскую электронную игрушку. Фаянсовая банка, какой-то сосудик… Белые чашечки без всякого намека на кость пожилого слона… Литровая бутылка…

— Водка? — пошутил я.

— Родниковая вода.

Инга все делала сноровисто. Когда она сняла крышку с фаянсовой банки, я понял, какой она задумала опыт. Ибо в кабинет ворвался аромат свежемолотого кофе, осторожный и как бы неуверенный.

— Сергей Георгиевич, вы же не кофе пьете, а жженую пробку.

— А вы что принесли?

— Кофе «Амбассадор», колумбийская арабика. Выращивается на высоте две тысячи метров над уровнем моря, зерна отбираются вручную…

Она включила агрегат, который заурчал самодовольно, и теперь неуверенный аромат сменился прямо-таки кофейным духом, повисшим в кабинете, как восточный зной. Он наверняка проник в коридор, поскольку ни дверям, ни стенам его не удержать. Я поерзал: что подумают граждане, ожидающие приема у прокурора района? СМИ убедили людей, что из наших кабинетов должно пахнуть кровью и порохом, а тут «оборотни в погонах» попивают «Амбассадор».

Она протянула мне чашку:

— Но вообще-то дело не в зернах, а в способе приготовления. Видите пленку?

— Да, плавает.

— Эспрессо, готовится под давлением. А я сделала ристретто: как эспрессо, но воды в два раза меньше.

Я сперва пригубил, а затем глотнул полномасштабно. Меня как окатило душистым жаром. Покрепче вина. Но не в коня корм. Инга пила без сахара, как настоящий знаток. Я, как ненастоящий, любил не только с сахаром, но и со сгущенкой. Лезть в шкаф за пачкой рафинада не решился, Инга что-то говорила о кофе по-арабски и кофе маккьято, «испачканный» двумя ложками молочной пены, а я дивился на агрегатик. Маленький, компактный, а у него и давление, и температура, и пенка…

— Вообще-то, Сергей Георгиевич, аромат и вкус кофе зависят от настроения пьющего.

— Именно, — не то согласился, не то спохватился я. — Наслаждаемся, а работа стоит.

— Вчера я весь день изучала данное вами дело. Отменный пример для моего диплома. Только я не поняла… Вы же следствие закончили и составили обвинительное заключение?

— Да.

— Почему же прокурор его не утверждает?

— Догадайтесь.

— Потому что девушка сама села в его машину?

— Нет.

— Потому что пошла к нему домой?

— Нет.

— Пила с ним вино?

— Нет.

— Танцевала?

— Нет.

— Тогда не знаю…

Кофе и верно, того — «Амбассадор». Ко мне приливала энергия. Захотелось пройтись по кабинету, говорить, спорить и даже сказать что-то умное. В Ингиных глазах прибыло черного блеска. От кофе или от темы разговора?

— Инга, протокол допроса матери потерпевший читали?

— Все листы дела изучила.

— Что мать говорит?

— Удивляется, что на дочь напали.

— А как удивляется, как?

— Денег и золотых украшений у дочери не было…

— Ага, и добавляет: «Девушкой она не была». Вот!

— Не врубаюсь…

— По народным понятиям насилие женщины связано с потерей девственности. А если ничего не потеряла…

— И прокурор так считает?

— Он говорит, что гулящую изнасиловать нельзя. Она слишком покладиста. А потерпевшая была вроде проститутки.

Наш разговор вдруг показался мне пустым и ненужным. Диплом она напишет, а следователем работать никогда не будет, и эти криминальные казусы ей ни к чему. И разве с красивыми женщинами говорят об изнасиловании?

— Инга, а если еще по чашечке?

Зазвонил телефон. Бесстрастный голос майора Леденцова сообщил:

— Сергей, мы гробик нашли.

— Гробик с чем?

— Пустой.

Самую суть он рассказал. Надо срочно делать официальный обыск. Нужна санкция. На месте ли прокурор?..

По сосредоточенному взгляду Инги я понял, что она спросит о разговоре с майором. Гробик, санкция на обыск… Но она не спросила, а предложила:

— Сергей Георгиевич, а что, если «Амбассадором» угостить прокурора?..

Обыски я не люблю сильнее, чем осмотры мест преступлений. Распахивание шкафов, отмыкание замков, ворошение белья… Составление длинного протокола с нудным перечнем мебели, одежды, посуды и десятка предметов, которых в каждой квартире не счесть. Есть понятие «вторжение в частную жизнь». Так вот обыск — это вторжение в интимную жизнь, и все происходит на глазах людей: понятых, подозреваемого и членов семьи.

Здесь только понятые. Но другие трудности покруче: искать наркоту в квартире — что копейку, оброненную в лесу. Дозу героина можно спрятать в наперстке, можно среди спичек в коробке… Дело не для очкарика, поэтому я возложил его на Леденцова и капитана — они глазастее меня. Вот гроб крупнее. Я измерил его вдоль и поперек, сфотографировал, обнюхал, попробовал определить материал — темный дуб. Видимо, мнительность, но мне почудился запах тления.

Сделав общее описание квартиры, я занялся другой работой — допросом жильца. Тот с удовольствием подсел к кухонному столу, где я разложил бланк протокола.

— Следователь, зови меня просто Самсонычем.

Я кивнул; морщинисто-багровое лицо пенсионера казалось раздраженным: то ли от старости, то ли от жизни, то ли от водки.

— Что поделываешь на пенсии? — как обычно, начал я издалека.

— Телевизор гляжу, но только старые комедии. Совре-менные-то шибко кровавые, а рекламу я не понимаю.

— Из дому-то выходишь?

— В магазин за жратвой да куревом.

— Ну, а отдохнуть, в кино, в гости?

— Есть места поинтереснее.

— Какие же?

— Хожу на помойки.

— Собираешь… стеклотару?

— Любуюсь.

— Чем?

— Теперь же не помойки, а музеи жизни современных господ. Чего только не выбрасывают, мать их в трещину! Мебелью хоть квартиру обставляй. Холодильники, посуда, одежда…

— Видимо, все негодное?

— Ни тютельку! Приемник я из бачка выудил… играет и поет.

— Почему же выбросили?

— А не по моде.

Самсоныч оказался не только разговорчивым, но и нервным. Лицо сделалось каким-то полосатым: кожа на складках порозовела, а меж ними белела. Общих тем лучше не касаться и перейти к главному. Я надеялся, что он скажет мне больше, чем капитану Палладьеву.

— Самсоныч, какие у тебя отношения с Роголенковой?

— С Иркой-то? Следователь, ты о чем? Это раньше мне хотелось за бабу подержаться, а теперь иду по коридору и хочется подержаться за стенку.

— Вы хотя бы разговариваете?

— О чем? Я пенсионер, а Ирка олигахерша.

— Кто?

— Олигахерша, она туфли покупает в Лондоне.

— И живет в такой квартире?

— Тут у нее перевалочный пункт.

— Чего переваливает-то?

— Вот мамашу свою мертвую перевалила.

Он сам коснулся главного. Разговаривать на кухне нам никто не мешал. Понятые сидели в передней, опера копошились в комнате Роголенковой. Если и были наркотики, то вряд ли она их держит в местах общественного пользования, где бродит нетрезвый сосед. Впрочем, я не раз убеждался, что прячут там, где век не подумаешь. Вспомнилась квартира. Первая дверь металлическая, вторая якобы деревянная, сделанная из тугих пачек долларов на три миллиона и обшита декоративным пластиком.

— Самсоныч, говоришь, мамашу перевалила… Сам видел?

— Как тебя. Аккуратная высушенная старушка, которую я видел неоднократно.

— В каком смысле «неоднократно»?

— Сперва здесь, на поминках. Потом на кладбище.

— Не похоронили?

— Неужели ушла?

— Самсоныч, ты видел, как гроб засыпали землей?

Он поерзал, словно хотел встать и уйти, но передумал.

Глянув на меня виновато, Самсоныч признался:

— Следователь от большой дозы меня сильно переколбасило. Башка то отключалась, то включалась.

— Значит, не видел, как ее похоронили?

— Следователь, зачем напраслину вымогаешь? И могилу видел, холмик, дощечку, крестик… Все как положено…

— Ну, а потом?

— Очнулся утром в своей комнате.

Оперативники работали. Майор Леденцов копался в ванной и вышел оттуда забрызганный, как после дождя. Капитан Палладьев ходил по квартире с белой спиной, будто только что принес мешок муки. На лицах женщин-понятых плясало нетерпеливое любопытство: что ищут и скоро ли найдут?

— Самсоныч, утром очнулся… Что дальше?

— На плечах не голова, а трансформатор — гудит. Прошелся по квартире. Ирки нет. Заглянул в ее комнату в поисках смазочных материалов для моего трансформатора. Мать ее в трещину! Никак я спятил? Гроб стоит наподобие длинного ящика.

Самсоныч молча поскреб щеку, но, видимо, ничего не выскреб — только вздохнул каким-то неподъемным вздохом.

— Вот такой наворот.

— Ну и что ты подумал?

— Что взял на грудь две свои нормы и окосел.

— Самсоныч, но гроб-то есть?

— В натуре. Значит, Ирка такая падла, что в целях экономии родную мамашу зарыла без гроба.

— Она же не бедная, — усомнился я.

— То-то и есть. А через пару дней этот кроссворд решился.

И он шлепнул ладонью по столу с такой силой, что складки на щеках заметно разгладились. Видимо, оперативникам показалось, что пенсионер съездил мне по очкам. Они подошли насупленно. Но глаза Самсоныча блестели торжеством.

— Ребята, не поверите, но факт. Ночью вышел на кухню воды хлебнуть. Кто-то дышит.

— Где дышит?

— Вот и я думаю, где. Приоткрыл дверь в Иркину комнату. Там и дышит.

— Да кто?

— Дышит, а никого. Чудеса налицо, хотя пил я только водопроводную воду.

— Так где же дышали? — начал я терять сдержанность.

— Следователь, в гробу дышали!

— И кто?

— Сушеная старушка, — подсказал Леденцов.

— Не угадал, парень.

— Ирка? — попробовал угадать Палладьев.

— Там, ребята, дело двойственное, в смысле, обоюдное: то подышит, то постонет.

И это все записывать? Я составляю протокол допроса или пишу юмористический рассказ? Но пенсионер не пьян, говорит убежденно, и видно, что хочет вызвать доверие. Капитан не удержался от фыркающей усмешки:

— Папаша, там дело не обоюдное, а коллективное — крысы.

— В гробу Ирка трахалась с ухажером-массажером! Неужели я мышиную возню от траханья не отличу?

— Загнул, Самсоныч, — решил майор.

— Я знал, что не поверите. Надо было проявить смекалку. Гроб закрыть крышкой и гвоздем заколотить. Так вы же сами бы хулиганку мне пришили.

Должность обязывала меня воспринимать слова граждан критически, но даже в самых диких заявлениях я оставлял место для доли правды. Вот такой же пенсионер в прошлом месяце заявил, что в квартире его соседа стоит пушка. Посмеялись, но проверили. Стоит: дивизионная пушка образца 1942 года, собранная им из деталей с Карельского перешейка.

Я обратился к здравомыслию:

— Самсоныч, зачем же этим заниматься в гробу, когда рядом диван?

— Э-э, следователь, ты судишь по уму, а у молодежи приколы. По «ящику» показывают. То борьба в жидкой грязи, то с высотки прыгают на резиновой веревке, то без штанов по улицам бегают…

— Все-таки не понимаю.

— Секс-экстрим, — неожиданно объяснил капитан, как самый молодой.

— И думаешь, что я понял?

— Сергей Георгиевич, допустим, компания пьет пиво. Один говорит, что был на Канарах, второй сто тысяч выиграл в казино, третий встречался со Шварценеггером… У четвертого ничего. Он и объяви: а я, ребята, смазливую Ирку в гробу трахал.

— И что?

— Значит, он парень свой, прикольный.

— Так? — спросил я пенсионера, как автора идеи приколов.

— Нет, трахал ее белый, а не негр, — возразил Самсоныч.

Он говорил, тряс головой и поводил плечами, словно мерз. Или вчерашний алкоголь его покидал? Впрочем, на кухне гуляли сквозняки.

Я предложил:

— Самсоныч, оденься.

Он сходил в свою комнату и вернулся в курточке: без подкладки, легкой, от дождя, не то сильно поношенной, не то невероятно выгоревшей — цвета мутного молока. Застегнутый на все пуговицы. Нет, на три…

Я молчал, потому что не доверял своим очкам. Но скованно умолкли и опера. Наше синхронное молчание Самсоныча испугало; он поглядывал на нас, словно мы собрались его бить.

Две пуговицы небольшие и черные, а третья… Крупная, белесая, со вспученным цветком… Их тех, из наших… Она смотрелась как медаль с чужого мундира.

— Самсоныч, откуда эта пуговица? — как можно спокойнее спросил я.

— Нашел.

— Где?

— Да тут на кухне валялась. Ирка, наверное, обронила. А у меня как раз одной нету. Ну, подобрал и на эту куртку пришил.

Мы переглянулись. Эта пуговица добавила нам уверенности. Появилось вещественное доказательство, словам Самсоныча можно верить, в квартире нужен не формальный обыск, а долгое скрупулезное исследование… Время начало сжиматься. Есть работа, которую лучше делать при дневном свете. И я объявил:

— Так, обыск временно прерываем и едем.

— Куда? — заволновался пенсионер.

— На кладбище.

Погони, стрельба, наручники, допросы… Зрителю телесериалов не известно, сколько при расследовании возникает, я бы сказал, административно-процессуальных загвоздок. Хотя бы гроб… Я обязан признать его вещественным доказательством и хранить до суда. А где хранить? В прокуратуре камера вещдоков небольшая, помещение метров пятнадцать. Передать гроб на хранение в милицию? Опечатать и оставить в комнате Роголенковой? Но это чревато.

Мы ехали на кладбище двумя машинами. Я с майором Леденцовым, капитан Палладьев с пенсионером Самсоны-чем, который продолжал мерзнуть, поскольку куртку с пуговицей мы у него изъяли, а второй куртки он не имел…

Пустой гроб меня беспокоил. Я не понимал смысла его пребывания в квартире. Версия Самсоныча — Ирэн оставила гроб, чтобы в нем трахаться, — казалась экзотичной до глупости. Не было ли здесь чего-то скрытого от простого взгляда? Например, особая ценность древесины или не спрятаны ли в досках те же пуговицы? Надо отдать гроб экспертам: пусть прощупают, простукают, обнюхают, просветят, разделают на щепки… Был же какой-то смысл хоронить без гроба?

— Боря, может в его досках бриллианты?..

— Думаю, все проще, — рассудительно отозвался майор.

— Ирэн хочет гроб продать.

— Он золотой, что ли?

— Он деревянный, и, например, в Украине за него дадут неплохую сумму.

— Почему именно в Украине?

— Лесов нет, древесина в цене.

— Хоронили бы в пластиковых гробах.

— Сергей, они не разлагаются в земле лет по семьдесят пять, а могила имеет право существовать лет двадцать пять. Потом изволь местечко освободить другому. Как освободишь, если в пластиковом гробу труп лежит?

Майор отвечал с неохотой, поскольку разговор был преждевременен. Есть ли могила, не пьяные ли это бредни Самсоныча, найдет ли он захоронение, да и то ли это кладбище?.. Впрочем, могли подзахоронить к родственникам.

Я полагал, что Самсоныч начнет путаться в местоположении, потом оправдываться и кончит стандартно: был пьян и ничего не помню. Но он резво пошел сперва по широкой аллее, потом по узкой дорожке, затем шагал меж могил, пока мы не оказались на южной стороне кладбища. Он вздохнул и кивком указал на холмик, похоже, наваленный второпях. Правда, в землю был воткнут металлический штырь с дощечкой: «Мария Федоровна Роголенкова».

— Ирка обещала поставить гранитный камень, — объяснил Самсоныч.

— Помнишь, а как хоронили, не помнишь? — зло бросил майор.

— Отключился я, как неживое тело.

— И где же ты был?

— Спал в машине, а когда пришел в сознательность, то могила была готова.

— Ну, а как обратно ехал — помнишь?

— Ни момента. Однако, подозреваю, что меня в пустом гробу домой и вернули.

Оперативники ушли искать администрацию кладбища. Самсоныч задремал в машине. Я сел на вывороченную каменную плиту под березу.

Лето было сухим и жарким. Зеленая крона осыпала могилу старушки желтыми суховатыми и прямо-таки осенними листьями. На кладбище надо ездить не по делам, а размышлять. Например, зачем мы колотимся, проводя большую часть жизни в пустяках? Или зачем молодежь торопится сюда, принимая наркоту?..

Вернулись оперативники и привели с собой личность явно не административного вида. В сапогах, комбинезоне и берете, похожем на кусок березовой коры. Майор усмехнулся:

— Этот гражданин утверждает, что данное захоронение нигде не зарегистрировано.

— А вы кто? — спросил я гражданина.

— Землекоп, могильных дел мастер.

— Откуда знаете про могилу?

— Сам копал с подручным.

— Подробнее!

— Уже темнело. Девица с помощниками привезла гроб с усопшей. И просит скоренько захоронить без всякой бюрократии. Нельзя, конечно, но хорошие деньги… Нашли это местечко и схоронили. Теперь ведь и сыр в мышеловках стал платным.

Блудливая улыбка была размазана по его широкому лицу. Чему же он улыбается? Тому, что сыр в мышеловках стал платным? От его улыбки, как говорится, перегар против ветра на два метра. Зычный вопрос майора отлетел метров на десять:

— Чтб же вы, гниды, швырнули старушку в яму без гроба, как собаку?

Блудливая улыбка соскочила с лица могильщика, как испуганная птица:

— Не швырнули… Уложили в гроб по обычаю…

— Проверим, — решил я. — Завтра в десять утра начнем эксгумацию.

Насчет десяти утра я поспешил. Эксгумация трудна как физически, так и организационно. Нужно согласие родственников, санкция нужна… Судмедэксперт, криминалист, понятые… Гроб нужен, рабочие, транспорт… Но без исследования трупа не обойтись, поскольку все слишком запутано.

— Эксгумация… Что такое? — спросил рабочий.

— Выкопаем тело.

Наверное, за счет улыбки, но до сих пор его лицо было круглым. Сейчас оно показалось мне плоским, словно по нему проехались утюгом.

— Начальник не надо копать.

— Почему же?

— Нет там никакой старушки…

Не знаю, как оперативников, но меня это заявление прямо-таки обеззвучило. Вопрос «Где же она?» застрял меж зубов. В следственной практике трупы чаще появляются, чем пропадают. Мой застрявший вопрос задал Палладьев:

— Где же она?

— Ушла? — уточнил вопрос майор.

— Стоп! — вырвалось у меня.

Я же следователь, а не оперативник. Мой способ получения информации — допрос.

Капитан сходил с землекопом в бытовку за его паспортом. Мы сели в машину: я, два опера и рабочий. Тесно и неудобно, но приходилось допрашивать и на чердаках, и в подвалах.

— Итак, гражданин Жуков…

— Не Жуков, а Щуков, — поправил он.

— Распишитесь в том, что предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний.

По его лицу и нетерпению я видел, что он скажет правду. Сперва подтвердил сказанное им ранее, как девица привезла гроб со старушкой. Сделав разумную паузу, Щуков заговорил:

— Кое-что уточню. Заказчица старушку извлекла, а гроб опять в автобус.

— Зачем же?

— Я не врубился. То ли гроб чужой, то ли в нем еше надо кого-то доставить издалека.

— Тогда зачем же привозили его на кладбище?

— А вдруг по дороге остановили бы с вопросом, что за тело и куда? А тут: везем хоронить.

— Без гроба?

— Да, но чтобы могилка была в натуре.

— Щуков, почему и зачем?

— Не знаю, но старушки быть не должно с концами.

— Проще было бросить труп в лесу, — вмешался майор.

— Найдут и затеют следствие, а тут все шито-крыто.

Верно, надежнее всего спрятать тело на кладбище. Но зачем везти его с далекого юга и тайно зарыть? Зачем Роголенковой нужен порожний гроб? Мы так смотрели на землекопа, на единственного источника сведений, что он не выдержал:

— Ребята, да вы что? Мы с напарником до этой девицы некасаемы. Мы как продавцы: для нас клиент всегда прав.

— Где старушка? — рявкнул майор, которого мой нудный темп не устраивал.

Сперва Щуков огляделся, по-моему, в поисках выхода из автомобиля. Ничего не отыскав, он начал ерзать так, что машина стала покачиваться и поскрипывать. Мы ждали. Палладьеву, видимо, показалось, что свидетель надумал бежать, и капитан положил свою тяжелую длань на его плечо.

— Мать разэтак! Думаете, ямы в этих грунтах рыть легко?

— Не думаем, — успокоил я.

— Вы с напарником рассудили… К чему корячиться? Глубина до двух метров, в лежалых глинах, спрессованных, как шифер… Ну и не рыли.

— А как? — удивился я.

— Клиентке что нужно? Видимость могилки. Вот и соорудили. Земельки нагребли, окопали, дощечку с фамилией воткнули…

— А зачем ей эта бутафория?

— Отчитаться, если спросят, куда бабушка подевалась. Вот, похоронена.

И я чуть было не рявкнул на манер Леденцова:

— Ну, и где бабушка, где?

— Бомж по кличке Долдон унес.

— Как это унес?

— Она легонькая, на плечо уложил. Мы дали Долдону бутылку водки и велели усопшую ликвидировать подальше от кладбища. Чтобы не нашлась вовсе.

— Где этот Долдон?

— А его место жительство все подвалы, чердаки и кладбища города.

С чего все началось? С телевизора, от которого муж не отрывался до двух часов ночи. Что мужики находят в этих кровавых детективах? До двух ночи Зинаида успела выспаться. Поднявшись, она вышла в переднюю. В комнате, где стоял телевизор, была необъяснимая для боевика тишина. Зинаида дверь приоткрыла…

На экране сопело и кишело. Она не сразу поняла, что там кишит. Волосатые ноги, гладкие бедра, тяжелые женские груди, тощие мужские зады… Зинаида вошла, удивившись: муж смотрел порнуху. Он смутился и выключил телевизор. Как-то устало: мол, надоела гадость.

— Кирилл, не знала, что ты этим интересуешься.

— Этим интересуется все человечество, — ответил он с излишним раздражением.

— Только этим?

— Зинаида, не будь коммунякой.

— При чем тут коммунисты?

— Они скрывали секс от народа…

Поговорили и поговорили. Семейная жизнь без стычек — что война без выстрелов. Да и не стычка, а обычный проходной разговор. Но в душе Зинаиды он оставил чуть заметный след, легкий, как после сдутой пудры.

Какими же дураками были коммунисты, что пошли против секса? Тогда откуда же браться детям?

Этот пустяковый разговор, как говорится, по ушам проехал. Да зацепился. Зинаида начала присматриваться к жизни под новым углом зрения. Под сексуальным. И верно, его показывали, о нем пели и как бы только о нем и думали. Неужели она бесчувственная?

Вечером Кирилл смотрел футбол. Высидеть всю игру Зинаида не смогла, но минут пятнадцать понаблюдала. Мелькнувшая фраза комментатора удивила:

— Кирилл, как понимать «эротичный футболист»?

— Крепкий парень.

— По мячу бьет… ногой?

— А чем же?

— Ну, если эротичный, то и…

— Забил! — взметнулся Кирилл.

— Эротичный гол, — поддакнула она.

— Верно! Секс, Зинаида, везде. Глянь, как девица сосет эскимо…

— А как?

— Сплошная эротика.

— Сосет и сосет, — не поняла Зинаида.

— Да не эскимо она сосет…

Зинаида смолкла, удивленная догадкой, что этой девушке может казаться вместо эскимо. И тут же испугалась: Кириллу нужна другая женщина, чувственная, сосущая эскимо. Почему нужна, если уже не есть?

С этого момента началось тайное и плохо понимаемое беспокойство. Зинаида стала придавать значение тому, чего раньше не замечала. Например, чем пахнет от мужа после работы. Пивом, бутылку которого он выпивал, загнав свою машину в гараж. Зинаида принюхивалась. Интересное стали выпускать пиво — с запахом сирени. Но мужа не спрашивала, потому что могла ошибиться.

В субботу Зинаида начала долгую и нудную стирку, Кирилл в комнате трепался по телефону, да так долго, что ей стало интересно: не с женщиной ли? Не с женщиной, но о женщине. О ней. Сквозь не прикрытую дверь, она услышала:

— Петр, да моя Зинка оргазм от запора не отличает…

В ванной Зинаида всплакнула. Не потому, что оргазм от запора не отличала, а потому, что об этом узнают все знакомые. Вроде она дурочка.

За ужином Кирилл спросил:

— По какому поводу губы пузырем?

— Кирилл, раньше ты меня звал картинкой…

— И что?

— А вчера обозвал корзинкой.

— Срифмовалось: Зинка-корзинка.

— После свадьбы не рифмовалось…

Ее подозрения обернулись поисками доказательств измены мужа, Ощупывала его костюм, обшаривала карманы, обнюхивала рубашки… А известно, что ищущий да найдет. Не в белье, а почти на виду: в ящике прикроватного столика. Там хранились импортные презервативы с картинкой на резине: Бог вручает презерватив Адаму.

Было десять штук, осталось восемь. Где же еще два?

Зинаида поняла, что кончилось время слежки и пришло время действий. Но каких? Смущало одно обстоятельство: Кирилл никуда не отлучался. Утром на работу, вернется, загонит машину в гараж, поднимется в квартиру, переоденется, поужинает и опять в гараж, часа на два к своей любимой иномарке. И так почти ежедневно. Зинаида считала, что мужчина, у которого автомобиль, на женщин не глядит.

Но факт совершился, и два презерватива Кирилл реализовал. Не на работе же, где плотный мужской коллектив; не в машине же по дороге; не заезжал ли куда?.. Нет, потому что она хронометрировала каждую его минуту.

Ищущий да найдет, а думающий додумается.

Металлический гараж стоял за домом. Загнав машину, Кирилл его не запирал, а лишь прикрывал дверь, потому что минут через сорок возвращался. И громыхал железками, бывало, до полуночи.

Как хитро и как просто. Любовница вползала, пока гараж был открыт. И они часами пребывали вместе, где никто им не мешал…

Подав ужин, три дня Зинаида выскакивала на улицу под разными предлогами. К соседке за луком, кто-то позвал, к мусоропроводу… И никого в гараже не находила.

На четвертый день Зинаида не только окинула взглядом гараж, но решила посмотреть и в салон. Ага, на заднем сиденье…

Пустыми глазницами на нее молча глядело желтокожее высохшее существо. Без волос, без носа, без зубов, без глаз…

Зинаида пошатнулась…

Опера сбились с ног в поисках бомжа и трупа старушки. К вечеру и моя походка от усталости становится изломанной. Этой походкой шел я домой, вдыхая тот кислород, который остался после машин. Видимо, изломанная походка бывает и у автомобилей — изломанная ездка. Какая-то иномарка, аляповато-шикарная, как проститутка у ресторана, на угасающей скорости жалась к поребрику, чуть ли не поддавая меня бампером. Я начал от края удаляться, но женский голос, вернее дамский, — меня остановил:

— Сергей Георгиевич, вы слишком устало смотритесь, чтобы ходить пешком.

Я приблизился. Дверца распахнулась, и тонкая рука схватила меня за портфель и втянула в машину. Я не возражал, потому что, как было сказано, слишком устало смотрелся.

— Инга, что за тачка?

— А вы не видите?

— В трех явлениях природы я не разбираюсь: в марках автомобилей, сортах пива и смысле футбола.

— Сергей Георгиевич, не говорите это вслух при мужчинах. Знаете, что с вами будет?

— Знаю, убьют.

Я пожалел, что не интересовался машинами. Ехать приятно. Не пахнет ни теплым металлом, ни кожей сидений. Неизвестно откуда текла приглушенная музыка вместе с ветерком. И покачивало, как убаюкивало…

— А куда мы едем? — спохватился я.

— Ужинать в кафе.

Внезапная молчанка. Когда я был на практике, то стеснялся лишний раз спросить. Инга же со мною, как с равным. Или она разбитная, или время настолько изменилось, что нас уравняло: у меня должность, у нее иномарка.

— Сергей Георгиевич, вы настолько недемократичны, что ужинать с практиканткой вам неудобно?

— Нет, не настолько, — буркнул я.

— Маленькое тихое кафе на соседней улице…

Оно мне сразу понравилось. С годами начинаешь ценить тишину, а кафе спряталось от городского шума, опустившись на метр ниже уровня панели. Круглый небольшой зал со столиками на двоих: пьяной компании тут не рассесться. И удивил бар, расположенный прямо по центру зала в форме полированного деревянного бублика, уставленного напитками.

Мы сели за столик такой миниатюрный — на одной ножке, — что его хотелось поднять за эту одну ножку.

— И народу мало, — заметил я.

— Это кафе для состоятельных людей.

— А несостоятельным куда?

— В пирожковую напротив.

В дальнем углу я увидел начальника соседнего РУВД, не пожелавшего идти в пирожковую напротив. И не было той молодежи, которая пробавляется пивком.

— Сергей Георгиевич, перед ужином по бокалу вина?

— Нет-нет.

— Сухого, белого, итальянского, «Орвието классико»…

— Спасибо, я ночь не спал.

— Может, шампанское? Когда Хемингуэй жил в Париже, то за завтраком выпивал две бутылки шампанского.

— Ему не приходилось дежурить ночью по городу.

Есть с практиканткой куда ни шло, но пить вино — это уже перебор. Я взялся за меню — и напрасно. Замысловатые названия блюд почти ничего мне не говорили. Паста ньокки, соцветия капусты, стейк в натуре… Экзотика, которую не поймешь, пока не укусишь. Мой бессмысленный взгляд бродил по строчкам, отыскивая что-нибудь вроде супа.

— Сергей Георгиевич, вам помочь?

— Вообще-то, гм…

— Положитесь на мой вкус, Я очень люблю укроп, лисички в укропном соусе. Затем семгу в укропном, курицу, фаршированную укропом…

— Семга уже лишняя, — испугался я, что в таком заведении смогу оплатить только укроп.

Как мужчина, я хотел подозвать официантку, но она появилась сама и уже с блюдами. Видимо, вкусы Инги здесь знали. Лисички в укропном соусе были не только вкусны, но и ароматны: тут и огород, тут и лес. Кстати, в лесу лисички самые веселые грибы.

Заметив мое удовольствие, Инга пообещала:

— Сергей Георгиевич, перед кофе я угощу вас тем, чего вы никогда не ели.

— Тушеным сухожилием верблюда? — вспомнил я строчку из меню.

— Лучше.

Принесли курицу, Ее румяные куски словно накрыла маскировочная зеленая сетка — укроп. Говорят, птицу едят руками, но курица птица ли? Способ еды я выбрал комбинированный: где вилкой поддену, где рукой помогу.

Мужчина обязан развлекать даму беседой. Не о преступности же? О чем? Я вспомнил: с дамами говорят о любви.

— Инга, кажется, вы говорили, что были замужем?

— Трижды.

— Ого!

— Разве это «ого»? Актриса Элизабет Тейлор семь раз выходила замуж.

— Ну, это Голливуд. Если не секрет, почему расходились?

— Не секрет, из-за Голливуда. У первого мужа оказалось слишком много секретов: письма, телеграммы, ночные звонки, командировки… Его первая любовь снималась в этом самом Голливуде. Он к ней в конце концов и убыл.

Миленькое кафе, стены которого обшиты каким-то светлым мягким деревом. Не березой ли, потому что пахнет лесом? Передо мной сидит молодая красивая женщина, мы говорим о любви. Почему же…

— Инга, пожалуй, вино было бы к месту.

Я сказал только ей — она никому ничего не говорила. Но официантка тут же поставила бутылку и бокалы. Прослушка тут есть или желания клиентов передаются внушением?

— Сергей Георгиевич, разрешите за вами поухаживать.

Она налила вина: прохладное, терпкое и, по-моему, печальное. Мы пили его медленно, словно оно оказалось густым и тягучим.

— Ну а второй муж приказал мне сидеть дома и рожать детей.

Не знаю почему, но после любой дозы алкоголя аппетит мой пропадает начисто. После любой дозы алкоголя меня, как тайного алкаша, тянет на разговор, желательно душевный. Например, про третьего мужа.

— Сергей Георгиевич, про третьего мужа вы не поймете…

— Физик-ядерщик? — усмехнулся я.

— Дурак.

— Тогда могу не понять, — согласился я уже без всякой усмешки, потому что дураки — самые сложные люди.

На допросах приходилось мучиться с преступниками разных мастей, но я их понимал — они защищались. А были граждане, которые могли запутать любую очевидность без выгоды для себя и без всякого смысла.

— Сергей Георгиевич, я совершенно не понимала его мироощущения.

— В чем же оно выражалось?

— Да хотя бы в разговорах. Спрашивает, верит ли Папа Римский в Бога? Или при гостях сообщает, что на земле два с половиной миллиона человек живут без туалетов. А то рассказал, что наконец-то наука установила причину смерти Наполеона — умер от запора. Однажды просыпается чуть ли не в слезах: приснилось, что меня изнасиловал какой-то Лаврентий…

— Наверное, Берия.

— Последний муж стажировался в Англии! Глубоко образованный специалист…

— Инга, мало знающий лучше прекрасно образованного, но глупого человека.

— Сергей Георгиевич, кого же считать умным?

— По-моему, умный человек понимает даже то, чего и не знает.

К чему распустил хвост перед практиканткой, чего не делал и перед коллегами? Потому что ее глаза горели подсвеченной влажной чернотой, а передо мной стоял опустевший бокал и лежала разломанная недоеденная курица, как остатки пира хищных птиц. Но хвост я не приструнил, вдруг ослепленный ее отлично сшитым брючным костюмом цвета бронзового персика. И выразил мысль, имеющую отношение то ли к ее третьему мужу, то ли ко мне:

— Инга, любовь отключает интеллект.

На мою кисть легла ее рука, легкая и прохладная, как выпитое нами итальянское вино.

— Сергей Георгиевич, вам не кажется, что мы с вами разминулись во времени?

Может, и показалось бы, не поставь официантка передо мной тарелку со светло-коричневой, вроде бы даже серебристой массой. Инга сообщила почти торжественно:

— Сергей Георгиевич, вот обещанный деликатес.

Я попробовал. Не то кисловатое, не то горьковатое, не то фиг знает какое. К нёбу липнет, на зубах похрустывает.

— А как зовется? — удивился я, потому что блюдо на деликатес никак не тянуло.

— Пюре из муравьев.

— Из китайских? — пошутил я, потому что там ели всё.

— Из наших, из лесных.

— Которые… в муравейнике?

— Но под укропным соусом.

Видимо, мое лицо охватила гримаса: ее кривизну я почувствовал без всякого зеркала. Комок не комок, но желудок тоже передернуло, как перетянуло жгутом. Любил я этих суетливых муравьишек…

Я взял из вазы бумажную салфетку и вытер губы. Она порозовела, словно испачкалась в крови. От моих губ? Да нет. На салфетке алели крупные витиеватые буквы: «Инга».

— В вашу честь? — догадался я.

— Кафе называется «Инга».

— В вашу честь? — повторился я.

— Да, а что вас так удивило?

— Ну, если бы прокуратуру района назвали в мою честь «Рябинин»…

— Нормально, если бы прокуратура была вашей.

— А кафе… ваше?

— Сергей Георгиевич, вы не обратили внимания при входе. Кафе называется «Инга», и оно принадлежит мне.

— Как это — принадлежит?

— На правах собственности.

— Ну да…

Она же занимается бизнесом. А я никак не привыкну к тому, что один человек может владеть кафе, заводом, гектарами леса, месторождениями… И к пюре из муравьев мне, видимо, не привыкнуть. Не знаю, что с желудком, но, похоже, что муравьи в нем ожили и начали сооружать там муравейник. Я встал.

— Инга, спасибо за ужин.

— Сергей Георгиевич, приходите и завтракать. Мы единственное кафе в районе, которое рано открывается и поздно закрывается.

— Нет, спасибо.

— Обиделись из-за этого муравьиного пюре? А истинные гурманы любят и ценят.

— Инга, я больше люблю жареных клопов.

Не знаю почему, но обед в кафе «Инга» во мне осел тяжело, будто свинца наелся. Это от вареных муравьев. Да и прокурор дельце новое подкинул, из тех, которые я не любил, — о развратных действиях в отношении малолетних. А разве есть уголовные дела, которые я люблю? И разве возможно любить уголовные преступления? Возможно, там, где расследование кончается приятными словами «состав преступления отсутствует». Но подобные дела до следователя прокуратуры почти не доходят.

Мне бы еще научиться спокойно переносить телефонные звонки. Отзываться на них безликим голосом барышни из справочного бюро. Кстати, звонили насчет голоса барышни…

— Слушаю.

— Сергей, чего у тебя бабий голос? — удивился Леденцов.

— Прячусь.

— От кого?

— Например, от тебя, чтобы на очередной труп не поволок.

— Сергей, какой труп? — с наигранным удивлением спросил майор.

— Человеческий, — разозлился я.

— Машина за тобой уже вышла.

— Тогда чего ваньку валяешь?

— Но труп не человека.

— Кого же?

— Обезьяны.

Я, разумеется, хотел выдать полуприличную фразу, но он отключился. Вообще-то, к шуткам насчет покойников майор склонен не был. Но он выслал за мной машину… Впрочем, ошибочных вызовов на места происшествий случалось много. Правда, без обезьяны.

Пока я гадал, машина уголовного розыска призывно взревела под окном прокуратуры. За рулем оказался капитан Палладьев, который с готовностью швырнул мой вздутый портфель на заднее сиденье.

— Игорь, прикол?

— В каком смысле?

— Насчет обезьяны…

— В натуре, Сергей Георгиевич.

— Ага, тогда едем в зоопарк?

— Нет, в прозекторскую при морге.

— Игорь, с каких это пор там обезьяны?

— Обезьяна-то человекообразная.

— Горилла, что ли?

— Горилла черная, а эта — блондинка.

— Тогда другое дело…

— Но глубоко пенсионного возраста.

Ребята из уголовки, особенно из убойного отдела, которым руководил майор Леденцов, были склони» к юмору в любых обстоятельствах. Да и жизнь стала юморная. Кто бы раньше мне поверил, сообщи я, что в кафе ел толченых муравьев?

Дорога была забита настолько густо, что езда походила на короткие перебежки. У меня появилось время не только сообразить, но и расспросить.

— Игорь, старушка из гроба?

— Так точно.

— Где и как?

— Автолюбитель поднялся в свою квартиру, а гараж не запер. Жена вышла, заглянула. Сделала шаг назад и повалилась без сознания.

— Отчего?

— Было отчего. В машине сидит чудовище непонятного происхождения. Не то из космоса прилетело, не то из ада вылезло. Народ скопился, милиция, «скорая»… Ну, сушеную старушку отвезли в морг.

— Игорь, как же она попала в гараж?

— Водку бомж выпил и труп бросил куда попало, лишь бы избавиться. Подвернулся гараж…

Дора Мироновна глянула на меня так, словно я поставлял эти трупы, и повела рукой, как бы приглашая к кафельному топчану, где лежало что-то желтое и бесформенное. Я не двинулся. Дора Мироновна усмехнулась:

— Правильно, зачем тебе смотреть? Вскрытие уже начала.

Там и вскрывать нечего.

Дора Мироновна знала, что смотреть мне, может быть, и не обязательно, но какая-то информация следователю нужна. Она сдула с очка седой локон и заговорила устало:

— Пол женский, примерно лет восьмидесяти, волосяной покров не сохранился…

Дора Мироновна описывала состояние трупа, а я смотрел на лицо судмедэксперта и думал: сколько ей самой-то лет, намного ли ее бесплотное тело крепче старушки на топчане, бывает ли у нее аппетит после таких вскрытий…

— Сергей, тело пытались мумифицировать каким-то непонятным составом.

— Чтобы не пахло?

— Или наоборот, чтобы пахло сильнее.

— Зачем?

Она знала, что меня прежде всего интересуют не запахи, а телесные повреждения. Причина смерти меня интересует: если она не насильственная, то и нет преступления. Дора Мироновна поджала губы значительно. Я уже знал, что сейчас последует и значительная информация.

— Сергей, это не человек.

— Ну да, обезьяна.

— Без внутренностей.

— В каком смысле?

— Нет ни сердца, ни желудка, ни кишечника… Ничего нет — пусто.

Дора Мироновна взглядом понукала меня догадаться. А моя голова, засоренная предыдущими версиями, срабатывать не могла. Если она и догадывалась, то хотела услышать подтверждение судмедэксперта, И я не утерпел:

— Неужели контейнер?

— Именно. Ну, а что в контейнере ты должен знать, как следователь.

— Героин.

— Не ошибаешься? — спросила Дора Мироновна.

Она помнила историю двух женщин, убитых, казалось, беспричинно. Им предложили быть «верблюдами», то есть возить наркоту в своих желудках. Они не согласились. И этим подписали себе смертный приговор не за то, что отказались, а потому, что стали носителями тайны.

Дора Мироновна куда-то сходила и вернулась со стеклянной банкой, в которой темнели лоскуты темной материи. Один она извлекла:

— Видишь, белые помарки? Я их сняла внутри торса. Что это?

— Думаю, что героин. Сделаем экспертизу.

— Его же туда не сыпали…

— Заложили в мешочках, и один порвался. Дора Мироновна, а физические повреждения есть?

— Нет, это вполне мог быть труп после естественной смерти.

Для роли контейнера годился любой труп. И я спохватился: мне же необходимо составить протокол осмотра трупа. Я поежился. Обезьяна. Да обезьяны симпатичные. Я щурился и хотел, чтобы очки запотели. Текст писал под диктовку Доры Мироновны. Но одна часть тела меня интересовала: не часть тела, а пространство в брюшной полости, оставленное после частей тела.

Никакой крови. Твердеющая плоть, смахивающая на серую глину. Стараясь не глядеть в лицо, я измерил это пустующее пространство. По-моему, оно было достаточно для килограммов пяти героина. Это на тысячи доз и на миллионы рублей.

В уголовном деле все стало на свои места. Способ доставки героина, расфасовка, реализация… Нет, одно место, главное, пустовало — где Ирэн Роголенкова?

Похоже, из следователя я делаюсь оперативником. Не допрашиваю, не провожу очных ставок, не пишу обвинительных заключений… Только выезжаю на трупы. А в сейфе томятся другие дела, сроки по которым подпирают.

Наверное, я в городе единственный прокурорский работник, который считает, что расследование уголовного преступления — это искусство. Тогда этот процесс нельзя нормировать. Разве на сочинение романа, постановку пьесы или написание симфонии дается лимитированное время? На расследование отпускается ровно два месяца.

Осталось найти Роголенкову? Да ничего подобного. Наркомания, что раковые метастазы — прорастают и расползаются по стране. Надо искать других потребителей, продавцов и, главное, найти источник. А он, похоже, в Таджикистане. И я вспомнил, что, увлекшись этим делом, упустил: расследованием наркобизнеса занимаются милиция и ФСБ. Есть простой способ освободиться мне от этой мороки — сходить к прокурору и заготовить письмо о передаче материалов…

Сходить к прокурору не успел, потому что он сам пришел в сопровождении худенького седеющего мужчины. Видимо, хотел его представить, но бросил, уходя:

— Он сам представится.

Мужчина предъявил удостоверение полковника, из которого вытекало, что он из Комитета по противодействию незаконному обороту наркотиков при МВД. Я улыбнулся самодовольно, потому что полковника вызвал силой своей мысли: подумал об их организации — он и возник. Полковник сел и улыбнулся мне с предельной доброжелательностью:

— Сергей Георгиевич, до нас дошла информация о ваших успехах в борьбе с наркотой.

— Какие успехи, если три смерти…

— Ну, в нашем деле не без этого.

Мне захотелось тоже сказать ему приятное в порядке взаимности:

— Полковник, готовлю вам письмо.

— Какое письмо?

— Сопроводительное, пересылаю все материалы дела.

Но на его доброжелательное лицо вместо новой порции доброжелательности легла неожиданная твердость. Я удивился:

— Полковник, сделано много. Установили способ транспортировки героина с юга…

— Сергей Георгиевич, — перебил он. — Вот поэтому вам и надо продолжать дальше. А ведь нам все сначала…

— Но это не наша подследственность.

— Сергей Георгиевич, с прокурором вопрос согласован.

— Ах, согласован…

Я встал, намереваясь пройти к прокурору. Нет, не лень мне было расследовать дальше, не настолько я устал, чтобы бессильно опустились руки; не такой уж строгий я законник, чтобы отказаться отдела чужой подследственности; не такой я лоботряс, чтобы бросать начатое; и, в конце концов, хотелось узнать, на какие горизонты выведет эта наркодорожка…

Тогда зачем шел к прокурору разбираться? Шел, потому что все решили за моей спиной, словно я тут посторонний…

Полковник дорогу мне преградил:

— Сергей Георгиевич, знаешь, какой у нас штат?

— Знаю, небольшой.

— Сергей Георгиевич, ты расследуешь убийства… Как думаешь, кого больше в городе: убитых или наркоманов?

Я сел на свое место. И рассмотрел, что полковник моложе меня всего лет на пять. И его доброжелательность не есть ли маска, которую надевают для разговоров с наркоманами?

— Полковник, давно с наркотой борешься?

— Дело в том, что ситуация изменилась. Раньше из аптек что воровали? Промедол, пантопон, дионин… А теперь? И не выговорить: фенциклидин. Попросту «феня», сильнейший галлюциноген. Или «скунс» из Голландии? Да их до черта!

— Я про такие и не слыхал.

— Сергей Георгиевич, беда еще в том, что наркота стала «грязной».

— Плохо очищенной?

— Процентов пять-десять героина, а остальное стиральный порошок, стрихнин, тальк и тому подобное. От этого не столько кайфуют, сколько травятся.

Где я увидел в нем доброжелательность? Усталость это, размазанная по лицу, как серенькая паста. Я научился определять тип работы человека: нервы делали его разным, но в конце концов покрывали лицо серенькой пастой.

— Сергей Георгиевич, сегодня ночью я с операми катал — украденную бочку уксусного ангидрида. Из него наркодельцы получают опиум, а потом героин.

— Даже химикалии воруют?

— С медицинского склада увели бочку эфедрина на полтора миллиона долларов. А из Колумбии пришла бочка с клеем, бочка с двойными стенками, меж которых жидкость с кокаином. Тридцать тысяч долларов за один килограмм…

А я хотел было рассказать ему о наших трудностях. О пуговицах. Видимо, он денно и нощно метался по городу наравне с молодыми оперативниками. Вот и костюмчик сидит на его худосочном теле, как на подростке. Потому что наркота опаснее пистолета. Она вроде металлического трала захватывает все новые косяки глупой молодежи и уволакивает в свои невозвратные глубины.

— Сергей Георгиевич, трудно представить, до чего додумываются наркокурьеры… Ну, про полостников вы знаете — везут внутри собственного организма. Крупные партии мы выявляем. Но ведь чек, порция белого порошка, — одна десятая грамма. Прячут в носу, во рту, в ухе, во всех частях тела.

— И, наверное, марихуана из Афганистана?

— Какая марихуана! Только героин и никаких травок.

Я хотел рассказать еще об одном способе провоза героина — в трупе. Но, видимо, он про эпизод с высохшей старушкой уже знал. Да и зачем перегружать этого усталого человека. Я спросил:

— А наши бывшие южные республики?

— Оттуда травка. Как-то задержал пушера с гигантским рюкзаком. Сверху штук десять портянок, а под ними несколько килограммов ганджика.

— Что это такое?

— Анашовую пыльцу зарывают в навоз на пару лет. Получается крепкий ганджик.

— А портянки зачем?

— Бывшие в долгом употреблении.

— Это для крепости наркотика?

— Нет, это от собак, чтобы скрыть запах ганджика.

Бывают люди, которым хочется помочь. Правда, не с первого взгляда. Но что я могу для него сделать?

— Полковник, если с прокурором вопрос согласован, то расследование я закончу. А сейчас кофейку, а?

Основатель психоанализа Зигмунд Фрейд считал, что бывают дни плохие и хорошие. Вне зависимости от поведения человека. Они приходят закономерно, словно по расписанию. Подобное явление замечали многие. Думаю, это зависит от плотности времени: в некоторые дни оно сжимается, в другие — растягивается.

А вот во время дежурства время вообще останавливается до утра…

Я дежурил по городу: с шести вечера до девяти утра. Дежурный прокуратуры обязан находиться в здании ГУВД, но мне, как человеку в возрасте, советнику юстиции и тому подобное, разрешалось дежурить дома.

Серьезные преступления не так уж часты. ГУВД от меня недалеко, и заехать за мной по пути на место происшествия не трудно.

Разумеется, я работал. Составлял обвинительное заключение: арт-менеджер ресторана изнасиловал уборщицу. Приемник на столе гонял одни и те же песни о любви, разбавляя их рекламой, мыслями, комментариями и ответами на вопросы. Сочинять обвинительное это не мешало.

Самое бурное время, с двадцати двух часов до полуночи, миновало спокойно. Убийств в городе не произошло. Ночь, тихая для большого города. Бессонное радио учило жить…

«На ночном столике истинного джентльмена должны быть бутылка виски, сигареты, мобильник и пистолет». У меня был только мобильник; виски я не пил, сигарет не курил, пистолет лежал в сейфе прокуратуры. Впрочем, ночного столика тоже не было.

«Реклама. Приезжайте отдыхать. В заливе много интимных бухт. В барах есть сюрприз для мужчин: небольшие порции кофе с виагрой…»

В час ночи пришла беспокойная мысль: на мне висят четыре трупа. Смерть Дерягиной на лестнице, смерть паренька от поцелуев в ночном клубе, смерть Цыпляевой в своей квартире, ну, и смерть высушенной старушки. А я пишу обвинительное по пустяковому делу.

«Дима, на ваш вопрос отвечаем: генетик — это не сын Гете».

В час тридцать пришла другая мысль, успокоительная. Причины смерти известны — героин. Установлен механизм сбыта. И даже есть реальная подозреваемая — Роголенкова.

«Ответить на вопрос, где купить презервативы с изображением статуи Свободы, редакция не может, потому что не знает».

Есть подозреваемая, только где она? Уголовный розыск суетился. Палладьев копал в квартире Цыпляевой, пробуя установить, кто и как срезал пуговицы с куртки умершей. Полковник из наркослужбы нашел таможенников, которые пропустили гроб с героином, — они постеснялись тревожить покойную.

«Реклама. Менять валюту — это модно».

Звонок телефона, не мобильника, заглушил радиобурчание. Я глянул на часы — без четверти три. Что мог означать ночной звонок дежурному следователю? Только одно — труп. Хрипловатый голос дежурного ГУВД подтвердил:

— Сергей Георгиевич, труп.

— Где?

— На улице, в вашем районе…

Я хотел расспросить, что за труп, к чему, так сказать, быть готовым. Но на том конце трубки шуршало и скрипело, словно там шла борьба. И я услышал голос Доры Мироновны, что означало ее победу за трубку'.

— Дора Мироновна, вы тоже дежурите?

— Именно. Сергей, дежурный еще не в курсе. Я уже видела этот труп мужчины. Не твой, ни единого повреждения. Или сердце, или алкогольное отравление.

— Мне не ехать?

— А зачем? Пришли завтра постановление на вскрытие. Может быть, этой ночью и вскрою.

Люблю с ней дежурить. Она безошибочно отличала бытовой труп от криминального. Если первому нужен врач, то второму — следователь. И я опять включил приемник с надеждой, что ночь кончится для меня безвыездно.

«Игорю из Твери сообщаем, что испанская авиакомпания называется не «Берия», а «Иберия»».

А с чего я взял, что, поймай мы Роголенкову, дело кончится? У наркобизнеса сеть погуще шпионской. Одни наркоту готовят, другие возят, третьи торгуют… Скорее всего, с задержанием этой Ирэн полная раскрутка только начнется.

«Надежде и ее подругам хотим объяснить, что «хай-тек» это не «Хайль Гитлер»».

Разговоров о наркоте я старался избегать. Злился шибко. Ну почему с наркотиками борются, а на самый популярный и доступный наркотик — алкоголь — внимания не обращают? Страна пьет, а либеральные вожди помалкивают, будто ничего не происходит. Неужели только потому, что от синтетики мрут скорее, чем от водки?

«Студенты спрашивают, почему в концерте не выполнили их заявку и не исполнили первую часть Лунной сонаты Бетховена. Отвечаем: она не в формате — ее любил Ленин».

Под утро, когда радио ответило на вопрос, есть ли в городе ателье, где стригут ногти на ногах, я спохватился. Моя голова подсознательно забивалась идиотскими разговорами и такими же песнями. Когда же в третий раз за ночь пропели «О, Джони, о, Джони», я приемник выключил и пошел на кухню выпить чашечку кофе. Выпил, конечно, не одну, а две. И физически ощутил, что дежурству конец. Днем я спать не привык, поэтому начал собираться в прокуратуру.

Побрился, умылся, обтерся мокрым полотенцем и надел костюм.

После бессонной ночи завтракать не хотелось: заменил его третьей чашкой кофе. И глянул на часы — восемь тридцать.

Телефон, словно ждал моей готовности, зазвонил в утренней тишине шумно и как-то неожиданно. Еще бы, восемь тридцать.

Я взял трубку сердитым рывком, поскольку до конца дежурства осталось полчаса.

— Сережа, может, подъедешь?

— Дора Мироновна, мне осталось полчаса! Вызывайте из территориальной прокуратуры. А что случилось?

— Ночью меня не дергали. Я начала вскрывать этого мужика с улицы, у него, скорее всего, героиновое отравление.

— Что-нибудь характерное есть?

— Сергей, он, видимо, только что поужинал, выпил. Меня удивила пища. В желудке полно хитина.

Моя мысль заметалась беспокойно. Есть такое состояние, когда знаешь, что должен знать, а вот не знаешь. Нет, мысль металась не бесполезно — я чувствовал, что сейчас догадаюсь.

— Дора Мироновна, еду…

Еду… На чем? Позвонить в прокуратуру и узнать, свободна ли машина. По утрам она всегда занята. Не на происшествие же спешу. Оставался общественный транспорт. Но есть уголовный розыск, у которых и машина, и в свою контору они приходят рано, если вообще уходят.

Я позвонил. Майор с Палладьевым были на месте, но наладились выехать в какой-то важный адрес. Мое сообщение их планы изменило вмиг. Майор пообещал прибыть через полчаса и доставить меня к Доре Мироновне. Для оперов, ищущих Роголенкову, блеснула свежая зацепка, как рыбка в мутной воде. Кто этот умерший, есть ли при нем документы, где жил, работал или бомж?..

Вопрос «на чем еду» решился. Но, решившись, он породил другой вопрос, уже какой-то слабоумный — зачем поеду? Главное Дора Мироновна сказала, а результаты вскрытия она изложит в акте.

Это вот «зачем поеду?» как бы сдвинуло центр моего мышления. У меня же была догадка. А я тяну…

Но что такое догадка? Это недозрелая мысль. И, как все недозрелое, она боится преждевременности. Свою догадку я боялся додумать и тем самым спугнуть, будто дикую птицу…

Чтобы операм не подниматься, я вышел на улицу. Они приехали и чему-то удивились. Майор это выразил:

— Сергей, не заболел?

— Ночь не спал.

— Такое впечатление, что ехать никуда не хочешь.

— Верно. Ребята, впереди много работы. Давайте где-нибудь перекусим, а?

Они переглянулись, впервые обнаружив во мне капризность: закусывать, когда ждет срочная работа. В конце концов, имею я право на прикол? Прикалываются молодые, а старые не умеют. Я умею, потому что еще не старый. Что такое прикол? Это юмор пополам с дурью.

Майор согласился вяло:

— В такую рань все закрыто.

— Недалеко есть кафе «Инга». Работает с восьми утра до двух ночи.

— Там симпатичная хозяюшка, — заметил Палладьев.

— Моя практикантка, — похвастал я.

— Пожуем на халяву? — усмехнулся майор…

Инга встретила нас с улыбкой давно ждущего человека. Оперов она знала, они не раз заскакивали по ночам перекусить. Соединив два столика в один и усадив, она спросила, обдавая нас радостью, как родных детей:

— Какая программа?

— Поскольку мы здесь собираемся редко, то по бутылочке пивка не помешало бы, — наметил программу майор.

— И завтрак, — добавил Палладьев.

— В размере обеда, — уточнил я.

Инга обслуживала нас лично. Поскольку сути завтрака мы не обозначили, то к пиву появились какие-то салатики и винегретики. Я пил опасливо: не задремать бы. Но задремать не дал разговор. О чем могут базарить опера, как не о трупах? Палладьев интересовался, есть ли заключение Доры Мироновны о сушеной старушке. Я объяснил, что физических повреждений нет, а ткани в таком состоянии, что требуют комплексной экспертизы.

От супа мы отказались: Палладьев проинформировал, что только японцы по утрам едят супчики. Инга принесла нам по бифштексу: Палладьев проинформировал, что англичане по утрам едят бифштексы. Наши бифштексы были толстыми, прожаренными, в хрустких корочках, как в чехольчиках; сверху лучок с петрушкой, сбоку жареная картошечка и тоже хрусткая… И горячий этот бифштекс аж шипит от злости, того и гляди бросится на тебя.

— О! — не удержался от восхищения майор.

— У вас миленько, — поддакнул Палладьев.

— Еще не все сделала, — заскромничала Инга. — Вот не могу найти негра.

— Какого негра? — не понял я.

— Небось, сбыл фальшивые доллары? — предположил майор.

— Да нет, хочу посадить его в бар.

— Зачем обязательно негра? — я так и не понимал.

— Сергей Георгиевич, теперь в барах непременно темнокожие, — растолковала Инга.

— Это же в Америке…

— Теперь и в Москве, и у нас.

— Инга, не гоняйтесь за модой, — посоветовал я.

— Посадите за стойку китайца, — предложил майор.

— Лучше индуса в чалме, — добавил Палладьев.

Мы смеялись. Нашу компанию можно было назвать теплой, но теплела она не от пива, а от жаркого бифштекса. Инга объясняла про смысл негра за стойкой.

— Ребята, вы забываете про конкуренцию. Совки смотрят не на суть, а на лейбл, на престиж, на бренд.

— Совков теперь нет, — заметил капитан.

— Есть, — не согласился я. — Теперь совки нового разлива.

— Правильно, — сказал майор. — Про ресторан Какали-са слыхали?

— Ресторан какой?

— Принадлежит греку Какалису. Собрались там люди среднего класса отпраздновать какой-то юбилей. Господа с женами, детьми, тещами. Вино ящиками, икра ведрами. У юбиляра градус взыграл. Подсчитал всех по головам, включая детей и тещ, и приказал Какалису доставить по шлюхе на каждого.

Смеялись долго, потому что майор историю докончил: шлюх привезли, и те подрались с женами и тещами. Милиция выезжала. Какалиса оштрафовали и велели сменить фамилию на приличную.

— А ведь мы пришли не только бифштексы кушать, — вспомнил я.

— И выпить пива, Сергей Георгиевич?

— Нет.

Взгляды оперов тоже спрашивали, зачем мы пришли. Я объяснил:

— Они хотят попробовать каши из давленых муравьев.

— Сейчас распоряжусь.

— Ни в коем случае, — остановил ее майор. — Мы что, насекомоядные?

Инга сияла какой-то внутренней радостью, которая скопилась в ее темных глазах чуть ли не подсвеченно. От этого лицо стало еще красивее. Что ее так радует? Впрочем, торговые работники дружить с милицией любят.

— Ребята, вы такие домашние, и не скажешь, что из силовых структур.

— А между тем, у них при себе пистолеты, — кивнул я на оперов. — И даже наручники.

— Не верится, — рассмеялась она.

— Игорь, покажи наручники, — велел я.

Палладьев достал их нехотя. Народу в кафе почти не было, но две девушки за близким столиком перестали есть. А почему бы мне не приколоться? Прикол — это юмор пополам с дурью.

— Игорь, покажи, надень на руку.

Капитан защелкнул на своей кисти один край наручников.

— Игорь, она не верит. Теперь на нее, и пусть ощутит.

Поколебавшись, капитан защелкнул второй край на изящной кисти женской руки. Инга глянула на меня. Я поразился ее глазам: блеск пропал, словно их присыпало пеплом. Я вскочил. Опера ничего не понимали. Майор пробурчал:

— Сергей, издеваешься над девушкой…

— Практикантка моя, — объяснил я свое право на издевательство.

Палладьев хотел наручники отомкнуть, но я остановил его словами, обращенными вроде бы не к нему:

— Инга Никитична Зубилова, вы арестованы.

Может стать тише там, где и было тихо? Окоемным взглядом я видел все три лица одновременно: у оперативников недоумение, у Инги окаменелость. И ненужно отметил — разумеется, краем сознания, — что окаменелость придала ее чертам прямо-таки классическую красоту. Но Инга эту окаменелость попробовала стряхнуть.

— Сергей Георгиевич, неуместная шутка…

Майор кивнул: ага, неуместная. Палладьев выдавил что-то вроде вздоха: да, шутка. Мне бы надо уточнить, что это не шутка, а прикол. Но я сообщил другое:

— Гражданка Зубилова, это не шутка. Сейчас мы осмотрим все помещения кафе.

— А если не шутка, то где санкция! — взорвалась она мгновенно красным жаром.

Злость смахнула красоту лица, словно его ошпарили кипятком. В моей голове отложилась мысль для будущего дневника: злой человек красивым быть не может.

Мы пошли странным караваном. Мойка, плита, котлы, посуда… Кладовка продуктовая… Шли, пока не уперлись в дверь, обитую светлой жестью. Я спросил, видимо, у повара:

— А здесь что?

— Подсобка.

— Откройте.

— Ключ у Инги Никитичны.

Она не шелохнулась. Видимо, нужно снять наручники, но я опасался: незнакомое помещение, неясная ситуация, неведомый характер задержанной, крепко утрамбованный повар. Майор положение уяснил и принес с кухни ломик. Недовольно крякнув, дверь распахнулась…

Полуподвальное большое помещение, в котором…

Но сперва мы ничего не увидели, кроме женской фигуры, вскочившей со стула, будто ее подкинули звуки ломаемых запоров.

— Роголенкова Ирэн! — обрадовался Палладьев, как родной сестре.

— А это что? — майор показал на компактный агрегат, смахивающий на сильно увеличенную мясорубку.

— Ручная штамповальная машинка, — догадался я.

— Роголенкова пуговицы шлепала, — подтвердил мою догадку майор…

Я пожалел, что принял пива. Сил не было. Работы нам хватило до глубокой ночи. Ездил за санкциями на обыски в кафе и в квартире Инги Зубиловой. А изъятия? Штамповального пресса, множества банок с порошком белого цвета, посуды, каких-то пробирок, фольги, пластиковых пакетиков… Осмотр кафе, опрос сотрудников… И бесчисленные протоколы.

Инга давать показания отказалась. Роголенкова заявила прямо, что если Инга заговорит, то и она расколется. Нужны ли их признания, если вещественные доказательства вывозили на грузовике?

Ночь я спал как усыпленный; утром вскочил как уколотый, бежал в РУВД как укушенный. Там в раздельных камерах изолятора временного содержания ждали меня две женщины. Оказалось, не ждали. Видимо, раздумывали, что говорить и как.

Я считаюсь психологом и поэтому въедливым допросчиком. Но была неожиданная препона тоже психологического характера. Оказывается, есть разница между допросом незнакомого человека и хорошо знакомого. Я поймал себя на том, что вроде бы стесняюсь допрашивать Ингу. И даже мелькнула непродуктивная мысль передать дело другому следователю.

Мы с майором в его кабинете пили кофе. Где он только достал такую горечь без единой молекулы аромата? Но оно давило ту усталость, которую не сумела снять ночь. По усам, раздраженно вздыбленным, я видел, что Леденцов на меня затаил нечто черное — вроде его кофе. Он это черное выплеснул:

— Сергей, не знал, что можешь темнить. Как же работать вместе?

— Боря, клянусь Уголовным кодексом, что сам ничего не знал.

— Ага, пришел в кафе и надел наручники…

Я заерзал. Как объяснить майору возникновение моей догадки, если себе объяснить не могу? С чего начать: с мистики, с психоанализа, с логики?

— Боря, люди не обращают внимания на обстоятельства, которые могут сцепиться определенным образом.

— Что же у тебя сцепилось?

— Инга напросилась практиковаться именно ко мне…

— Естественно, у тебя стаж.

— Но можно допустить и то, что ее интересовало дело по наркоте…

— Допустить можно все, что угодно.

— Боря, я послал ее за курткой умершей, она привезла, но без пуговиц… Кто срезал?

— Мало ли кто?

— Последний труп лежал недалеко от ее кафе…

— Совпадение.

— Но человек скончался от наркоты…

— Мало ли где принял.

— А в желудке у него хитин…

— Ну и что?

— Значит, у Инги он ел муравьиное пюре.

— Да черт с ним с этим пюре!

Майор распалился. Он любил соратников надежных, оружие проверенное, работу мужскую, пиво крепкое… А доказательства — ясные. Но и я разошелся. Мы должны убеждать суд, а не друг друга.

— Боря, ты ни черта не знаешь! Даже строение муравья. Его твердая основа состоит из хитина. В кафе принял и наркоту.

Мы помолчали, остывая. Майор заключил уже спокойным тоном:

— Боря, это могло быть совпадением.

— Могло, но их многовато. Главное, они у меня сцепились и высекли догадку.

— А если бы ты ошибся?

— Обратил бы все в шутку. Боря, но я по ее лицу увидел, что попал стопроцентно.

Стопроцентное попадание майор видел, но он не верил в озарение. Вероятно, полагал, что информацию мне подсунули. Рассказать ему про феномен предвосхищения или про иррациональное восприятие? Да ведь ничего сложного не было, кроме логики и психологии. Количество случаев перешло в качество. Почему-то интуицию считают чем-то сверхъестественным, а в переводе с латинского это значит смотреть пристально и внимательно.

Я встал:

— Пойду в камеру.

В коридоре изолятора пахло краской и каким-то супом — в камере Инги пахло духами. Иррациональность… Красивая, молодая, деловая, умная женщина за решеткой. И у меня вырвалось непроизвольно и наивно:

— Инга, неужели вы это делали ради денег?

— Именно.

— Куда вам их столько?

— Сергей Георгиевич, мы с вами на эту тему говорили… Деньги мне нужны, чтобы не зависеть от дураков.

И тут я увидел, что у нее как бы нет лица. Оно было серым и пыльным, отчего цветом слилось с грязноватой стеной камеры.

— Сергей Георгиевич, мой адвокат не приехал?

— Думаете, он выручит? На вашем счету минимум три убийства.

— Но все без единой капли крови.

Есть ли судьба? Зависят ли наши поступки от нас самих или они предначертаны нам свыше и мы — лишь бусинки на четках безжалостных норн? Вот вопрос, который занимал все существо мое, когда я впервые столкнулся с жестокостью окружающего мира. И который я бросился решать с юношеской горячностью и целеустремленностью, определившей всю мою дальнейшую донельзя странную жизнь.

Но другой вопрос теперь терзает воображение мое и не дает мне покинуть мою роскошную тюрьму любым из множества доступных смертельных выходов. Есть ли Бог? Десять лет назад, я бы ответил уверенное «нет» и привел бы тысячу доводов, весьма разумных и уместных. Конечно же, нет! И тот, кто хотя бы минуту в день проводит у жертвенника в молитве небесному покровителю, попросту недостаточно умен.

Сегодня же… О нет! Тысяча доводов остались столь же уместными и разумными. И торговец, тратящий время перед статуей Гермеса, не стал умнее. Олимпийцы не имеют права существовать, поскольку не они создали нас, людей, а наоборот: мы сами слепили их по своему образу и подобию. Мало того, их мораль устарела, и не зря свитков Николаоса Лигийского не найти сейчас ни в какой библиотеке — уж больно убогими выглядят поступки богов на фоне жизни современного общества. Хотя именно тысячелетнюю Николамахию приводят в каждой гимнасии как основное доказательства существования Олимпа.

Как и сотни других богов, созданных воображением их почитателей, жители Олимпа старательно копируют людские повадки и манеры. С выражением ужаса на просвещенных лицах рассказывают ликейские софисты юношам о верованиях диких народов, смакуя непристойные для патрициев подробности. Вот только не понимают ни те ни другие, что верования те демонстрируют невежества не дикарей (ибо им, темным, простительно), а самих просветителей. Поскольку жизнь диких богов столь же неотличимо похожа на жизнь дикарей, сколь и жизнь олимпийцев на нашу собственную. А стало быть, чем наш Нептун достовернее дикарского Мумбы-Юмбы? Да ничем. Поскольку нет ни того, ни другого.

Но служит ли отсутствие Зевса на троне Олимпа гарантом того, что трон этот пуст? Хотел бы я знать.

Уж слишком все произошедшее со мной кажется не просто предначертанным, а предначертанным волей разумного существа. Каковое есть талантливый сценарист, не уступающий (о, ничуть) хоть Фидонию. Впрочем, лучше будет описать все как было и надеяться, что труд мой найдет когда-нибудь своего читателя.

Что делать, когда жизнь теряет смысл?

«Если жизнь более не имеет смысла, постарайся хоть умереть со смыслом», — так говорил мой отец, которому я всегда буду лишь жалкой тенью. Но говорим мы одно, а выходит другое: жизнь отца моего была наполнена смыслом, а смерть — бессмысленной и глупой.

О отец! Как мог ты, многомудрый, своим уходом позволить мне совершить с собой то, что я совершил?

О юность! Как может человек все, что есть у него, — состояние (немалое), имя (честное) и все прочее, что имеет цену, которую не смогут заплатить все цари мира: молодость и здоровье, — все отдать во имя решения философского вопроса?

Итак, решил я однажды, жизнь моя отныне бессмысленна. (О глупец!) Значит, надо умереть со смыслом (Царь дураков!) Дня три я ходил, погруженный в себя, и нашел наконец то, что решил достойным своей смерти. Антоний, друг и бывший компаньон отца, рассказал за столом об оракуле в Делфте. Я и раньше слышал о предсказателях, у нас на форуме имелась своя пифия, и предсказания ее — так мы считали, — были весьма качественными. И, как и у всех остальных, весьма туманными и неопределенными. Но в Делфте было иначе! Антоний слыл человеком честным, и ему можно было верить, а по словам его выходило, что оракул предсказывал конкретные факты и довольно конкретные даты. Тогда и зародилось у меня решение: я брошу вызов судьбе!

Предсказание у оракула стоило безумных денег, но они у меня были. Пусть он предскажет. А потом я совершу поступок наперекор судьбе.

Если мне предсказано будет, что я умру в тот же день, я окружу себя семейными стражами и приложу все усилия, чтобы прожить до утра.

А если мне будет предсказано иное, я сам лишу себя жизни немедленно.

Размышления мои были просты и, как я думал, гениальны. В самом деле, Делфт — город мирный и безопасный (во многом благодаря тому же Оракулу) и с чего бы здоровому, сильному и охраняемому человеку в нем вдруг умирать, если он сам этого не хочет? Стало быть, если оракул предскажет мне смерть, это будет смерть от моих же рук. Но тогда я откажусь от самоубийства и буду жить дальше (там посмотрим сколько), зная, что судьбы не существует и что мы сами — хозяева своей жизни. Если же, несмотря на мое желание, предсказанная смерть настигнет меня, молодого, сильного и охраняемого, в мирном и безопасном городе, значит, судьба существует и, надеюсь, я умру со знанием ответа на вопрос, занимающий умы многих мудрецов.

Воистину, то будет смерть со смыслом.

Если же оракул предскажет мне жизнь, в тот же момент я выпью фиал с цикутой (противная собачка Танаи, на которой я проверил действие яда, умерла менее чем за минуту), и оставшегося мне времени будет достаточно, чтобы понять, что я получил ответ. Как и в том случае, если яд вдруг не подействует.

Решив, я начал действовать. Я был единственным наследником своего отца и по возрасту вполне мог распоряжаться доставшимися деньгами. Но сколь же тяжело мне было вырвать эти деньги из рук многочисленных опекунов. Тогда я в каждом из них видел вора, пытающегося наложить руки на чужое богатство. Дня не проходило без громкого скандала на весь город. Я поражаюсь сегодня, вспоминая свое упорство. Процесс достижения цели стал для меня важнее цели. Воскресни тогда отец мой, вернись ко мне возлюбленная моя и явись передо мной сущность божественная, и заяви они все хором ответ на мучивший меня вопрос, боюсь, я счел бы это происками вороватых опекунов и в священном гневе выставил бы всю троицу за дверь.

Рациональное сопротивление опекунов наследства, конечно же, не могло выстоять перед моим безумным натиском, как рыбацкие дома не могут выстоять перед буйством взбесившейся стихии. У них не было ни единого шанса, и я ничуть не виню их в том, что они не смогли удержать меня от моего поступка.

Так что настал день, когда я на лучшем отцовском корабле, с двумя дюжинами лучших отцовских бойцов и полусотней талантов отправился в путь. Более всего опасался я того, что судьба, желая избегнуть моего вызова, не даст мне добраться до оракула. Правда, утешал я себя, случись что со мной по дороге, это будет косвенным подтверждением существования судьбы, и, стало быть, вопрос мой также можно будет считать решенным. Но утешение, как и рассуждение это, было слабым. Я до боли в глазах всматривался в горизонт, надеясь увидеть (пиратские, конечно) паруса. Встречные корабли шарахались в сторону, заметив угрожающий блеск на палубе нашего корабля — по моему приказанию, пока проходящий корабль не растворялся вдали, воины стояли в ряд лицом к нему с мечами наголо.

Но беспокоился я зря: погода была спокойной, встречные корабли — мирными, и, скорее, вопреки, нежели благодаря моим усилиям, я добрался до Делфта. Но на этом мои мучения не закончились. Оракул, как выяснилось, предсказывал не каждый день, а лишь в каждую пятую хемеру. К этому времени и собирались все богатеи, возжелавшие заглянуть за завесу будущего. Не буду описывать, как я и мои бойцы провели оставшиеся дни. Сам я себе напоминал старого центуриона Алкивиада, под конец дней своих совсем выжившего из ума и в каждом домочадце видевшего смертельного врага.

Двадцать два таланта исчезли в казне города.

Воин в начищенных до ослепительного блеска доспехах отвел меня в комнату и молча указал на скамью. В комнате уже сидело несколько человек. Посредине комнаты стояла большая изукрашенная клепсидра. Когда вода наполняла сосуд, он переворачивался, и маленькие молоточки били по медным дискам, заливая комнату мелодичным перезвоном.

По этому сигналу воины, стоящие у второй двери, расступались, и в нее заходил очередной жаждущий приоткрыть завесу времени. Видимо, получив ответ на свой вопрос, вопрошавший уходил другим путем, потому что в комнату он не возвращался. А жаль, я хотел бы знать, как происходило общение с оракулом. Чем меньше людей оставалось передо мной, тем сильнее меня охватывало нетерпение. Скоро, скоро я узнаю ответ на вопрос, мучивший всех мудрецов мира с момента его сотворения. То, что я, возможно, не успею поделиться этим знанием с другими людьми, ничуть меня не смущало. Пусть. Не думаю, что я стал бы делиться этим великим знанием, даже имей для этого все возможности, столь велика была моя гордыня.

Когда последний, стоявший в очереди передо мной скрылся под аркой, я уже не мог сдерживаться. Я вскочил и стал в возбуждении ходить по комнате, бросая непрерывные взгляды на клепсидру. Возможно ли, что под полом был скрытый механизм, который подменил воду в часах на патоку? Она определенно текла медленнее.

Я с трудом сдерживался, чтобы не начать ставить метки у сосуда, дабы видеть, наполняется ли он. Воистину, за тот короткий период я понял, подобно Танталу, цену вечности.

Когда сосуд наконец наполнился, он, казалось, целый час стоял наполненным, и я уже забеспокоился, не сломался ли механизм, но тут сосуд перевернулся и вода полилась на полки. Божественным хором кимвал и флейт прозвучал для меня перезвон молоточков. Я ринулся под арку подобно ветру, едва воины успели расступиться, и оказался в большой полутемной зале. Лишь два факела освещали большое пространство, находящееся, похоже, просто в скале. Но, судя по стенам, зал этот был естественным — гигантская пещера, равных которой я никогда не видел. И посреди этой пещеры стояла бронзовая статуя сфинкса высотой в два человеческих роста. Я огляделся в поисках собственно оракула, но тут послышался голос:

— Лисипп из Аркадии, сын Телемаха, подойди ко мне.

Я завертел головой. Судя по всему, голос исходил из уст статуи. Я — человек просвещенный, поэтому сразу понял, что статуя пуста, оракул находится внутри нее и вещает через отверстия во рту статуи. Но впечатление было величественным.

Я подошел и преклонил колени на циновке перед лицом сфинкса, предназначенной, по-видимому, именно для этого.

— Приветствую тебя, оракул делфтский, — голос мой дрожал от переполнявших меня чувств, и я не пытался это скрывать, — разрешишь ли ты мне задать вопрос?

— Говори свой вопрос, — разрешила статуя.

— Умру ли я сегодня? — воскликнул я, сжимая в руке фиал, и эхо понеслось по пещере, повторяя на различные лады: «Сегодня… сегодня… годня… одня».

Мне послышалось что-то похожее на всхлип из глубин статуи, и — тишина. Я ждал, обратившись в такое же бронзовое изваяние.

— Ответь на один вопрос, Лисипп, прежде чем я отвечу на твой… — Показалось ли мне, что голос оракула дрогнул? — Есть ли в этом мире живой человек, который тебе дорог и ради которого ты готов жить или умереть?

— Нет, — я не сомневался ни секунды.

Тихий смех донесся из глубины статуи.

— Благодарю тебя, о небо, — прозвучал негромкий голос, и с задней стороны сфинкса послышались железные лязганья.

Я ждал, в недоумении, и дождался — пожилой мужчина в белом хитоне вдруг вышел из-за статуи, подошел ко мне и поднял меня с колен. Я заглянул в его глаза и понял, что ошибся поначалу: мужчина был не стар, он был ненамного старше меня, но изможден. И в наполненных слезами глазах его светилась усталость всех стариков мира. Он сам встал передо мной на колени, сказал:

— Благодарю тебя, оракул, за полный и точный ответ на мой вопрос, — и поднес руку к устам. После чего лег у моих ног, устроился поудобнее и со словами: «Помни, предсказанное исполняет спросивший» — закрыл глаза. Я стоял как громом пораженный, не понимая, что за странный спектакль разыгрывается передо мной и следует ли мне злиться или смеяться.

Но тут тонкий аромат дотянулся до моих ноздрей.

Сотни раз за прошедшие месяцы я обонял этот запах, поэтому не мог ошибиться. Я быстро присел и разжал пальцы лежавшего человека. Круглый фиал, почти такой же, какой был зажат у меня в кулаке, выкатился из его руки, и запах — запах цикуты — стал еще явственней. Встревожившись, я толкнул лежащего, он легко перекатился на бок, и одного взгляда на его лицо мне было достаточно, чтобы понять — он уже на середине Стикса.

Я вскрикнул, но тут же зажал рот рукой. Передо мной лежал труп делфтского оракула, умершего от цикуты, а в руке у меня был зажат еще один фиал с ядом.

Что подумают достопочтенные горожане?

Не нужно быть архистратигом, чтобы понять — что.

Проще всего было мне выпить свой фиал, но сделать это — сейчас? После всех этих великих усилий, после стольких дней борьбы и стольких затрат, покончить с жизнью, так и не получив никакого ответа? Такого малодушия я позволить себе не мог. Я постарался привести мысли в порядок. В первую очередь надо замести следы и выбраться отсюда.

Я схватил мертвого оракула под мышки и потащил в темный угол пещеры. Положил его на пол и забросал сваленным там всяким хламом. После чего бросился искать выход. Помня про воинов, я не стал даже соваться в ту дверь, через которую вошел, тем более что вторая дверь нашлась вскоре. Но она была закрыта.

Я толкал ее, тянул и пинал — но тщетно. Отчаявшись, я начал осматривать стены в поисках скрытого механизма открывания двери, и тут услышал мелодичный перезвон из соседней комнаты. Сейчас сюда войдет очередной вопрошающий! В ужасе я бросился в единственное место, где мог спрятаться, — внутрь сфинкса. Я даже не успел закрыть за собой дверцу, как на циновку перед мордой статуи бухнулся толстяк в богатой одежде, я хорошо видел его через глаза сфинкса.

— Оракул, вопрошаю тебя, — возопил он так, что материал статуи отозвался ему легким звоном, — родит ли моя жена мне наследника и когда?

И что мне оставалось делать?

— Родит, — ответил я, — в следующем году на весенние олимпики — жди.

И тут мой взгляд упал на панель перед моим лицом, на которой была изображена открытая дверь. Я нажал на нее, она поддалась, и я навалился на нее всем телом. Раздался мелодичный звон, и дверь, над которой я столько бился, распахнулась. Толстяк воспринял это как признак того, что разговор окончен, и, кланяясь и непрерывно благодаря, удалился. Я бросил панель, собираясь выскочить вслед за толстяком, но дверь тут же захлопнулась, и, разумеется, не открылась, когда я подбежал к ней. Определенно, дверь оставалась открытой, только пока кто-то, сидящий в статуе, давил на панель. Возможно, ее можно заклинить или чем-либо подпереть?

Внимательно слушая звуки из соседней комнаты, я бился над проблемой, как держать панель нажатой, пока я буду идти к двери. Периодически раздавался звон, заходили люди, спрашивали чего-то, я, почти не задумываясь, отвечал, выпроваживал их и продолжал свои изыскания. Плохо помню, что я там напророчил. Кажется, несколько смертей, несколько жизней, несколько удачных завершений дел и пару неудачных — для разнообразия и даже, со злости — скорую войну между Спартой и Микенами. Изыскания мои завершились, как нетрудно догадаться, неудачей — в какой-то момент вместо звона со стороны комнаты ожидания донесся немелодичный лязг, и я имел уже две закрытые двери. А я-то надеялся на то, что ночью охрана уходит и я смогу выскользнуть через вход.

Уставший, злой и расстроенный, я забрался в статую, закрыл дверцу и лег на расстеленные внутри сфинкса шкуры, по всей видимости, служившие ныне мертвому оракулу постелью в течение многих лет. Против ожиданий, сон навалился на меня, едва я успел сомкнуть глаза.

Проснулся я от негромких звуков снаружи статуи, приник к отверстиям в голове и замер, не дыша. В зале были люди — двое воинов в доспехах и с оружием и три человека в простых одеждах, судя по поведению — слуг. Я испугался, что обман мой раскрыт, что сейчас меня вытащат из статуи и потащат на казнь перед разъяренными городскими толпами, но быстро понял, что зря опасаюсь. Похоже, никто еще ничего не заподозрил — слуги расстелили рядом со статуей холст, разложили на нем всяческую снедь, при виде которой рот у меня сам собой наполнился слюной, сложили рядом с холстом две пирамидки свитков и вместе с воинами удалились в первую дверь. После чего дверь снова закрылась. Видимо, мне предлагалось позавтракать.

Я набил рот финиками и взял свиток из первой пирамидки. В свитке описывалась жизнь и давалась краткая характеристика некоему Светонию из Фидия, начинающему поэту. Я взял следующий — еще одно описание и еще одна характеристика. Я задумался ненадолго, но тут же понял, что это, по всей видимости, те люди, которые придут сегодня к оракулу с вопросами. Бедолаги! Они еще не знают, что делфтского оракула больше не существует.

Я обратил свое внимание на вторую пирамидку. В ней находились свитки, содержащие краткие новости за вчерашний день и сегодняшнее утро. От сытного завтрака меня слегка разморило; зевая, я просматривал очередной свиток, как вдруг взгляд мой зацепился за очередную новость и я замер, похолодев. «Спартанский царь Лисидор убит вчера вечером в Микенах при обсуждении торгового договора». Свиток выпал из моей руки. Нетрудно догадаться, как среагируют на эту весть гордые спартанские геронты — война неминуема. Неужели дар оракула перешел ко мне и я теперь способен предсказывать будущее? Но я не чувствовал никакого прозрения, и про войну (я точно помню) я ляпнул просто так, со злости. Это же надо придумать — Спарта с Микенами — за что им воевать-то? Со стороны двери послышалась возня, и я поспешил, собрав свитки, скрыться внутри сфинкса.

Оказывается, позвать слуг я мог и сам. Внутри статуи, сверху, свисал незамеченный мною вчера шнур. Из любопытства я потянул его — шнур подался, и откуда-то донесся негромкий звонок. Я отпустил шнур, он втянулся обратно в отверстие в потолке. Неожиданно появился слуга в сопровождении воина, подошел к статуе и осведомился тихим голосом, чего я желаю. Я пожелал воды, и кувшин был немедленно мне принесен.

Я автоматически отвечал на вопросы и думал. Я напророчил мор скота в Афинах, рождение чудесного ребенка в Коринфе и обрушение здания совета ночью в Диоскурии.

Стоит ли говорить, что все предсказанное мной сбывалось в срок и в точности. И я вспомнил последние слова моего предшественника: «Предсказание исполняет спросивший». Я попросил слугу узнать подробности убийства Лиси-дора. Слуга не высказал ни капли удивления, спросил лишь, насколько срочно мне нужны эти подробности. Видимо, предыдущий оракул тоже озадачивал слуг подобными просьбами.

Выяснилось, что спартанского царя убил дядя человека, которому я напророчил войну. Дядя этот, оказывается, много лет копил обиду на Лисидора, и лишь опасение вызвать войну не давало ему убить его раньше. А теперь, узнав, что война неминуема, он с чистой совестью отправил спартанского царя к праотцам. Я навел еще несколько справок: походило на то, что сколь бы безумным ни было мое предсказание, выполняли его те, кому я предсказывал. А если я предскажу нечто совершенно невыполнимое? И следующему посетителю — некрасивой плотной женщине средних лет, пожелавшей узнать, сколько денег она заработает за следующий год, — я сообщил:

— С завтрашнего утра все жители Ойкумены будут жить в счастье и достатке.

Женщина подняла недоуменный взгляд на морду сфинкса, непонимающе улыбнулась и испустила дух. Я ужаснулся — ответ был прост и недвусмыслен. Вызванный слуга, молча и не высказывая удивления, утащил труп в открытую мною дверь, и только тогда я впервые понял всю тяжесть мук, на которые я был отныне обречен.

Еженедельно десятки людей предоставляли мне право сделать за них выбор. Должны ли умереть его недоброжелатели или погибнет он сам; должен ли он продолжать увеличивать налоги на содержание войска или предоставить кочевникам грабить поселения; должна ли она отвергнуть притязания нелюбимого суженого и тем самым разрушить многовековой союз двух семей… должен ли, должна ли, должны ли. Они не спрашивали так, они спрашивали «что будет», но я-то видел, что они хотят лишь одного: пусть тяжелый выбор сделает за них кто-то другой и сделает правильно.

«Почему я?» — вопрошал я в пустоту, и рука моя сама собой открывала заветный фиал. «Если не я, то кто?» — отвечал я самому себе и до рези в глазах вглядывался в свитки, пытаясь по сотне слов определить, достоин ли очередной вопрошающий моей благосклонности или я должен предсказать ему мор, глад и смерть.

Будьте вы прокляты, люди, вы, боящиеся жить и перекладывающие на меня ответственность за свою жизнь. Будьте прокляты, потому что я знаю — там, в конце всех путей, с меня будет многажды спрошено за каждый выбор, неважно, сделал я его правильно или неправильно. Никто не вправе решать за других, и судьба каждого человека — в руках его до тех пор, пока он сам не отдаст ее кому-то другому, неважно, Богу ли, человеку ли или — оракулу.

Иногда я думаю, что сполна получил ответ на свой злосчастный вопрос, когда-то приведший меня сюда, иногда — что еще и не начал его получать.

Иногда я думаю, что знаю ответ и на второй свой вопрос, иногда — что знать на него ответ не может никто, даже сам Бог. Порой я думаю, что вполне могу быть Богом сам, и смех вперемешку с рыданиями сотрясает каменные стены моей темницы.

И тем горше для меня мое заточение, что я никак не решусь сделать свой выбор — однажды, когда перед мордой сфинкса опустится на колени юноша с горящими глазами и спросит дрожащим голосом: «Умру ли я сегодня?»

Что я отвечу тогда?

На фоне штофных обоев, в золоченом кресле сидел плечистый мужчина с бантом вместо галстука. Его крепкая колоннообразная шея уверенно держала седеющую голову, а приятное лицо с открытым лбом, чуть вздернутым носом и серыми глазами, в которых поблескивала влага оживления и чувствительности, улыбалось собеседнику. Улыбка отличалась выражением благодушия и некоторой надменности, свойственной маститым артистам. Словом, внешним обликом он вполне соответствовал своей известности и востребованности на оперных сценах мира. Наверное, так же свободно, как пел труднейшие арии, он позировал теперь художнику, приступившему к созданию его портрета.

Нанося на загрунтованный холст первые штрихи, невысокий брюнет с узкой бородкой и профессионально внимательным взглядом старался развлечь сидевшую перед ним знаменитость.

— Алексей Иванович, ваша абсолютная неподвижность на этом этапе необязательна. Тем более необязательно молчание, — говорил художник, быстро меняя кисти и поочередно прикасаясь ими к палитре и холсту. — Желательно соблюдение позы, но вы можете рассуждать о чем вам вздумается и даже жестикулировать. Поведайте, например, про ваши триумфы в Европе и российских театрах.

— Конечно, мне есть что рассказать о гастролях в парижской «Гранд-Опера», в миланской «Па Скала», в Вене, Мюнхене или берлинской «Штатс-опере», не говоря о нашем Большом и о «Мариинке» в Санкт-Петербурге… — соглашался певец, кладя на подлокотники большие руки с массивным обручальным кольцом и перстнем, отливающим темно-синим сапфиром. — Я мог бы припомнить тех замечательных партнеров, певцов и певиц, с которыми мне приходилось участвовать в исполнении классического репертуара. Не стану распространяться об их прекрасных голосах, об их поразительном вокальном мастерстве и артистичности. Не только творческое, но и повседневное общение с ними было для меня большой удачей.

— А не происходило ли с вами за границей или в России каких-нибудь необыкновенных случаев, которые казались вам необъяснимыми, фантастическими явлениями?

— Видите ли, Альберт Петрович, жизнь оперного певца только внешне кажется необычайной и яркой. На самом деле у нас очень мало времени для каких-нибудь мероприятий или путешествий, не связанных с основной профессией. Режим, постоянные упражнения, разучивание новых оперных партий, повторение старых, много раз исполненных, подготовка к спектаклям и концертам, репетиции с оркестрами, дирижерами, спевки с партнерами или занятия с персональным аккомпаниатором, переезды и перелеты из одного города в другой, из одной страны в другую — вот наша судьба. На личную жизнь, на какое-нибудь постороннее увлечение остаются просто крохи. Все наши радости — это успех, аплодисменты, поклонение публики, хвалебная пресса, записи на дисках или на радио. Прочему разнообразию жизни, повторяю, почти нет места. Если попробовать ответить на ваш вопрос, то, пожалуй, только однажды со мной произошло нечто странное и фантастическое, не поддающееся рациональному объяснению ни с житейской, ни с научной точки зрения. Это случилось, когда я был совсем еще молодым, лет пятнадцати (то есть около тридцати лет тому назад).

Происхожу я из крестьян Великолукской области, родился в семье колхозника в деревне Антипово. Когда люди, выросшие на деревенском просторе, начинают вспоминать о малой родине, все, конечно, расхваливают красоту своих мест. И они правы: в центральной России, в северном Поморье, среди южных степей, в Сибири и на Алтае — везде найдется множество редких по очарованию и прелести пейзажей. Как выразился один чуткий писатель, природа России, особенно ее средней полосы, где исторически сложился русский народ, полна поразительной лирической силы. Но должен откровенно признать, именно вокруг моей деревни природа сурова, пейзаж однообразен и мрачноват.

Представьте себе небольшие поля, засеянные рожью, льном и овсом, а за ними на три стороны света бесконечный сосновый бор, время от времени перемежающийся обширными болотами. Разумеется, ягод, грибов, боровой птицы и зверья в те годы было еще много. Говорят, леса сейчас основательно повырубили, ну и живности, а также грибов и ягод убавилось. А тогда, начиная с самой опушки леса, земляника с черникой расстилались сплошным красно-сизым ковром, травы почти видно не было. Грибы по осени собирали возами. Куропатки, тетерева, рябчики, глухари взлетали рядом с идущим по лесу постоянно. Мелькали вокруг белки, лисицы, зайцы, можно было близко увидеть лося или свежий кабаний след. Нас, ребятишек, стращали, когда мы собирались гурьбой за малиной, чтобы вели себя осторожней, — в малиннике вполне мог встретиться медведь. Случалось, волки нападали на стадо, а зимой выли ночью у околицы.

— А почему, Алексей Иванович, вы сказали, что леса вблизи вашей деревни росли на три стороны? Чего же не на четыре? — спросил приметливый художник, продолжая работать кистью.

— Я увлекся описанием леса и не объяснил сразу, что Ан-типово расположилось на берегу озера. Лодки у пристаней привязывались к специальным столбам, как в Венеции, и были у каждой семьи. Озеро именовалось Сижским, из-за того, наверно, что в нем водилось много сигов. Впрочем, и удочками, и вершами, и сетями вылавливали щук, судаков, лещей, окуней и всякую другую рыбу, включая сомов. Рассказывали, в былые времена с помощью загона в тесную заводь, баграми и крючьями добывали сомов весом в восемнадцать-двадцать пудов. Значит, больше трехсот килограммов. А щуки попадались полтора-два метра в длину.

— Да это уже не рыба, а крокодилы и гиппопотамы! — воскликнул художник, довольный оживленной беседой и, видимо, добившийся нужного ему выражения на лице позирующего артиста. — А где рассказ о фантастическом событии, случившемся с вами в юности?

— Я нарочно подробно рассказываю о природе, окружавшей деревню, в которой я жил. Чтобы, как в театре, приготовить до начала действия соответствующие декорации и установить свет на сцену. Однако не надо думать, что Антипово такая уж глухомань, сущий медвежий угол. По противоположной стороне озера проходил местный железнодорожный путь, через несколько километров он соединялся с основной магистралью поездов Москва — Бологое и дальше. Там была станция с почтой, магазином, милицейским пунктом и домиком егеря. Называлась станция Подозерье. В этом месте Сижское озеро достигает двенадцати километров в поперечнике.

К станции можно приплыть на обычной лодке. Тогда на моторках ездили только милиционеры и егеря. А наши мужики пользовались весельными лодками да еще долблеными челнами, чтобы, толкаясь шестом, заходить в маленькие речки и тайно охотиться на бобров. Если же требовалось доставить кого-нибудь побыстрей, нанимали грузовик, на котором обычно возили песок с карьера. За бутылку самогона шофер мчал желающих кружным путем, размытой петляющей дорогой, через леса и болота по старым гатям, да с такой скоростью и пренебрежением к бездонным трясинам, что гати стонали и трещали, а из-под бревен по обе стороны летела жидкая грязь.

Примерно в двух километрах от Антипова, на выдвинувшемся в озеро мысу оставались обгорелые постройки бывшего хутора, когда-то принадлежавшего родственникам нашей семьи по отцовской линии. В начале тридцатых годов их раскулачили, хотя они никогда не нанимали батраков, все делали своими руками. Жили, правда, не бедно, но и не жировали особенно. Все-таки всех забрали, почти все пропали — и мужчины, и женщины. Вернулся через несколько лет выкарабкавшийся каким-то образом дядька моего отца Савелий с женой и тремя сыновьями, уже взрослыми, если не считать, что самому младшему, Ване, стукнуло четырнадцать. А Савелий, мужик двужильный и упорный, был хромой от природы, колченогий. Хутор, или, как у нас говорили, выселки, построили еще деды из неохватных сосен, а под фундамент пошли валуны, оставленные, наверно, при оледенении. И стояли раньше посреди приозерного холма две большие избы — настоящие крестьянские дворцы с высоким крыльцом — теремом, с резными наличниками в узорах — солнцем, коловоротом, птицами, цветами и головами коней. Амбары, сараи, погреба были сделаны так же мощно, из таких же толстых стволов, да на столбах, чтобы не достали по ночам звери. Забор походил больше на частокол древнего городища, вместо калитки — ворота, скрипучие, здоровенные, прочные.

Когда всю семью забирали, кто-то из пришлых комиссаров или конвоиров поджег хутор. Чудом уцелела одна изба; в ней и поселился, возвратившись, Савелий со своими. Разумеется, я ничего этого не видел, меня еще не было на свете. Рассказываю со слов матери и отца, кое-что услышал от бабушки. Моя семья жила в Антипове, Савелий оставался на выселках. Выживали в основном за счет озера да леса, ну еще огородишко кой-какой был. Началась война. Мужиков и взрослых парней призвали в армию, в том числе моего отца и старших сыновей Савелия — Николая с Кузьмой. Не взяли на фронт колченогого старика и его младшего сына Ваню, тому чуть сравнялось семнадцать. Скоро стала слышна канонада, бои приблизились к нашим местам.

Пришли в ноябре сорок первого года немцы, но вначале никого не трогали. Некого было трогать и грабить тоже нечего. Представители оккупационных войск находились за озером, на станции, там организовали комендатуру. А по близлежащим деревням раскатывали на подводах (иногда на мотоциклетках) латыши-полицаи. Эти были злобные, по воспоминаниям наших селян, хуже немцев. Норовили обидеть, избить — хоть женщину, хоть старика или ребенка. Отнимали последнее из еды или скудного крестьянского скарба. Месяца через два появились в наших местах партизаны. Не стану подробно останавливаться на тех давних событиях, не в этом состоит цель моего рассказа.

Прослышав о народных мстителях, ушел в партизанский отряд Ваня. Савелий и его жена Дарья просили сына остаться дома, несмотря на ходившие слухи, что парней и девушек могут насильно отправить в Германию. Ваня не послушался родителей, а спустя месяца четыре, небольшая группа партизан была окружена зондеркомандой и взята в плен. Бои тем временем усилились, наша армия наступала. Отходя к западу, немцы установили на станции два столба с перекладиной и повесили пленных. Погиб и Ваня. Смотреть на казнь партизан согнали жителей окрестных деревень, вынуждены были подчиниться и мои родственники из Антипова. А до отдаленного хутора полицаи не добрались. Савелий и Дарья узнали про казнь сына от моей будущей матери, которая была еще молодой девушкой.

С диким воплем Дарья упала навзничь и потеряла сознание. Еле привели несчастную мать в чувство. Но, ожив, она стала заговариваться, беспричинно смеяться или петь, то есть серьезно тронулась умом. Савелий сел в лодку и приплыл на станцию (льда уже не было), подошел к виселице, которую охраняли два автоматчика. Старик пытался объяснить, что он отец казненного. Наконец явился полицай и сказал что-то немцам. «Фатер?» — переспросил один из солдат и махнул рукой, разрешая приблизиться. Савелий долго всматривался в бледное, словно бы спящее лицо сына, потом обратил внимание, что на правой Ваниной ноге надет грязный опорок, а на левой обуви нет, только порванный, с присохшей грязью, носок. В дырку выглядывал посиневший палец. По старому порядку перекрестившись, Савелий потрогал ледяную ногу сына и, вытирая слезы, побрел к лодке. Через несколько дней, отогнав немцев артиллерийским огнем, пришли наши бойцы. Казненных партизан похоронили в братской могиле. Повторяю, все это рассказываю со слов родных, которые застали войну.

Савелий и Дарья продолжали жить в избе на выселках. Дарья опамятовалась, разум к ней вернулся, но она тяжело болела. Время от времени случались у нее сердечные приступы. Усилились они, когда поочередно, в сорок третьем и сорок четвертом годах, прислали «похоронки» на старших сыновей Николая и Кузьму. Совсем пала духом больная старуха.

— Когда же ваш рассказ доберется до фантастики? Что за чудо произошло? — опять спросил в паузе художник.

— Минуту потерпите. Я закончу историю, приключившуюся с моими родственниками. Иначе не все впереди будет связано. Перефразируя Шекспира: «прервется связь времен». Потеряв сыновей, старик Савелий неожиданно даже для своей жены стал с горя чудесить. Болтать непонятные слова, ни с того ни с сего хихикать, припевать да приплясывать, из-за чего прослыл дураковатым, чем-то вроде юродивого. В колхозе работал на подхвате, никакой ответственной работы делать не мог. А мой будущий отец, например, освоив на фронте вождение полуторки, стал механизатором: шофером и трактористом. Но… это в сторону. Опишу случившееся странное событие, несколько мистическое и жутковатое. Это по-прежнему не мои впечатления, а со слов старших. Так вот, после окончания войны минуло года два.

Будучи на станции с кем-то из селян, Савелий помогал грузить на подводу мешки с горохом и пшеном для столовой в рабочем поселке. Потом мужики наскребли на выпивку, сходили в магазин и основательно приложились. Закусона не оказалось, занюхали ржаной коркой и утерлись рукавом. Поговорили, пошутили, помыкались туда-сюда, глядят: уж ночь на дворе. Июль, тепло, комарья полно, а на небе луна, как круглый фонарь. Сели в чью-то лодку и погребли через Сижское озеро в Антипово. Приплыли, разошлись по домам спать. Звал кто-то и Савелия: постелят-де тебе в сарае, на сене. По рассвету пойдешь. А то с калечной ногой когда до своей избы дошкандыбаешь.

— Нет, — ответил Савелий, хоть и захмелевший, но бодрый. — Побреду я к своей старухе. Она у меня болезная, сердцем мается. Вдруг что-нибудь, не приведи Бог…

— Ну, как знаешь, — посмеялся пригласивший мужик. — Мое дело предложить, твое дело отказаться. Давай, будь здоров.

И пошел Савелий, хромая, вдоль озерного берега к себе на мысок, на выселки. Идет, бормочет, руками размахивает, сам себе фигу кажет, хихикает. В общем, если с ним такое бывало и на людях, то наедине с собой — чего стесняться. Однако слышит спустя полчаса, вроде бы мотор заурчал. «Никак черт кого-то на машине по ночам катает», — подумал старик, оглянулся и видит: остановился поодаль грузовик. И слезли из кузова трое, издали похоже — молодые парни. Смеются, балуются как бы от озорства. Помахали водителю и пошли по дороге в сторону Савелия. Грузовик тем временем развернулся да исчез в лесу. «Вот тебе раз, — удивился про себя старик. — Куда это их несет? В этом месте дорога, сколь не иди, только к моей избе и прибудет. Может, спутались?» Решил Савелий подождать парней, сказать им, что не туда повернули. К Антипову, мол, надо в противоположную сторону. И почувствовал неожиданно старик знобкий страх и непонятное волнение, связанное, как ни странно, с беспричинной радостью. И чем ближе подходили те трое, тем страшнее и одновременно радостнее становилось Савелию. И еще казалось ему — невиданно ярко, сильно и как-то уж совсем близко светила огромная луна. А когда трое приблизились, узнал старик своих убитых детей. Старший, Николай, в чистой рубашке, в хорошем городском пиджаке, в галифе офицерских и хромовых сапогах. «А, ну понятно… — припомнил Савелий. — Письмо от него было, что дали ему звание старшего лейтенанта. Незадолго до того, как его уб… Да вот же он! Жив, здоров, только через весь лоб шрам полосой… Видать, осколочное ранение…»

— Здравствуй, батя, — сказал Николай, улыбаясь. — Неужто не признал нас?

— А почему написали из твоей части, что ты геройски погиб при взятии города Кенигсберга? — робко спросил Савелий, невольно попятившись.

— Да это ошибка, батя. Ты не представляешь, какие ошибки бывают с «похоронками». Война-то мировая, миллионы людей воевали. Как тут полковым писарям не ошибиться… А я жив остался, только ранило серьезно, в госпитале лежал.

— Ох, счастье какое, Колюня, что ошибка вышла. Аты, Кузя, ведь писали пропал без вести где-то на Украине. Как же…

— Тоже ошиблись, батя, дорогой. Был я в разведке, попал в плен. Тяжело, конечно, пришлось. Но мне из лагеря для военнопленных бежать удалось с одним словаком. Тот словак меня к своим в горы привел, и я до конца войны в Карпатах партизанил. — Улыбается средний сын, одет в новую гимнастерку, в брюки штатские, чищеные ботинки, только всё в тень ближнего дерева норовит отступить и как-то загадочно глаза отводит. «Честный был всегда Кузя, никогда лукавить не умел, — соображает про себя Савелий. — Вот и боится, что я ему не поверю. А как не поверить, когда вот он, Кузьма, передо мной стоит». И все-таки странным показалось Савелию, что его заедают комары, а на Кузьму не садятся.

Вдруг заплакал старик, рванул на груди у себя парусиновую рубаху.

— А ты, Ваня? Как ты, сынок? Я приходил на станцию-то, своими глазами видел тебя, после того как всех партизан повесили. Разрешили немцы мне близко подойти. Долго я смотрел. Башмачка на одной ноге у тебя не оказалось, необутый был… Пальчик твой сквозь дырку в носке видал… Посинел пальчик от холода… Как же ты мог выжить? А?

— И со мной ошибка, — объяснил ему младшенький сын. — В отряде нашем парнишка был очень на меня похожий, как две капли. Думали, что мы с ним близнецы. Вот ему-то и не повезло. В окружение он попал. А я с командиром отряда и еще с одним опытным охотником Олсуфьевскими болотами ушел. Да к нашим передовым отрядам и пристал. Знаешь, где Олсуфьевские болота, батя?

— Как же, знаю. Слыхал, — отвечает Ване Савелий, а сам замечает, как неловко Ванюша голову-то набок клонит и пальцами врастопырку подергивает.

— Потом я воевал на Первом Белорусском фронте.

— Вот мы все трое перед тобой, Савелий Макарыч, — заключил солидно, как старший и офицер, Николай. — Как там маманя наша Дарья Максимовна? Она нас, поди, тоже не ждет? А мы списались, сговорились, встретились. Приехали поездом до станции и наняли шофера с карьера, чтобы он нас троих на ночь глядя подвез.

— Правильно сделали, ребятки мои золотые. То-то мать обрадуется. Она все глаза по вас выплакала. А вы… вот они… — Хотел их по очереди обнять и расцеловать, только смущение какое-то темное нашло на Савелия, не решился старик прикоснуться к своим сыновьям, словно застеснялся.

— А мы живы и здоровы. Иди, батя, вперед. Скажи мамане, что мы спешим с нею увидеться. Предупреди ее, чтобы она от радости не обомлела чего доброго.

— Иду, иду, сынки. А вы-то что же?

— Не бойся, мы за тобой. Никуда не денемся.

Из последних сил похромал Савелий по дороге к дому. Спешит, задыхается, да нет-нет и оглянется назад. А сыновья шагах в десяти за ним следуют, смеются, кивают ему. Ваня шишку с земли подобрал, идет подкидывает и ловит. «Ох. дела-то какие, — тревожится на ходу Савелий, — ребята сейчас в избу зайдут, а мне их и угостить нечем. Кроме хлеба и прошлогодней картошки в доме хоть шаром покати… Может, Дарья чего придумает… Может, у нее где-нибудь в заначке сала кусок да самогона полбутылки припрятано? Бабы народ запасливый…»

Усталый от быстрой ходьбы, взобрался Савелий на крутой мысок, прохромал между остатков бывшего хутора к своей одинокой избе, опять оглянулся: Господи, счастье-то какое! Идут сыновья, тоже на холм поднимаются, переговариваясь весело. Николай ему кивает, рукой показывает: заходи, батя, предупреди маманю… Подпрыгнуло сердце в груди Савелия от нестерпимой радости, последние сомнения рассеялись, ворвался он в дом, как буйный какой-нибудь или пьяный, и крикнул во весь голос:

— Дарья, вставай! Встречай сынов наших! Все трое живы остались. Списались между собою, съехались и к нам воз-вернулись. Я с ними всю дорогу от Антипова разговаривал… Слышишь? Уже к дому подходят…

— Ты что, Савелий? — шепотом спросила Дарья, сидя в одной рубахе из сурового полотна. Смотрела на него страшными скорбными глазами, а лунный свет падал на нее из оконца ярким снопом. Она продолжала сидеть неподвижно, и лицо ее было мертвенное.

— Да ты не сомневайся, Дарьюшка… Живы наши ребятки… Все из себя чистые, приодетые, о тебе спрашивали… Нет ли у нас хоть немного водочки и сальца, отметить встречу? Может, ты где и…

— Нет! — тонко и пронзительно оборвала его Дарья. — Замолчи, не терзай меня! Нет у нас сыновей, все убиты…

— Не веришь мне? — возмутился Савелий. — Ишь, упрямая баба… — Тут за дверью послышались ему голоса. «Сейчас войдут дети, а я еще не уговорил старуху…» — Не веришь? На, смотри! Вот они!

Савелий метнулся к двери и распахнул ее. А за дверью — никого! Рванулся во двор, встал посреди крутого мыса, глядит: везде пусто, только луна сияет так ярко, что каждая травинка, каждый листик видны отдельно. И летучие мыши в воздухе носятся. Все кругом точно молоком залито, и тишина стоит такая, что в ушах нежным серебром звенит — то ли от ужаса, то ли от комариного писка. Да еще улавливало ухо, как внизу, у берега, озеро слегка плещет.

Вошел старик в дом, упал на колени и голову свою седую перед Дарьей склонил. Сидела она так же не двигаясь, белая как мел в лунном свете, и от слез рубаха полотняная на груди у нее вся промокла.

— Прости, Дарьюшка, что по дурости да по пьянке я тебе душу растравил… — плача, взмолился Савелий. — Не виноват я, видение мне предстало… Такое явственное, такое сладкое, что я поверил… — И он рассказал жене, как это произошло.

— Не плачь, Савельюшка, ложись спать, — сказала ему Дарья. — Давай я тебя накрою, поздно уже. Пора и мне успокоиться, — добавила она с тоской в голосе.

Лег Савелий на топчан, подушку под голову подсунул и, укрытый заботливой жениной рукой, крепко заснул. Сколько проспал, не помнил, но вдруг проснулся. Посмотрел напротив, на Дарьину постель: жены нет. Стало Савелию жутко. Сначала решил, может, вышла, сейчас вернется. Подождал сколько-то… Нет, не возвращается. Стало на душе невыносимо тяжко, побежал он, волоча ногу, надвор, а там уж светает. Кричал жену, кричал — никто не отзывается. «Может, в Антипово пошла к кому-нибудь?» — подумал с шаткой надеждой старик и, оглянувшись на озеро, заметил довольно-таки далеко от берега что-то белое. Вроде бы рубаха или простыня то всплывает, то снова под воду опускается. Заторопился Савелий к берегу, уже мучась новой страшной догадкой, а что делать, не поймет. Лодку-то свою он вчера в деревне у родственников оставил. Посмотрел на песок внимательно, и все стало ему ясно. Следы босых ног, небольших, женских, прямо от спуска вели к воде. Бросился было тоже в озеро — плыть туда, где белое всплывало из-под воды. Однако это белое, что могло быть телом утопившейся Дарьи, исчезло. Кроме поблескивавших серебристых рябей на озере, кроме розовых отсветов зари, чаек, летавших или садившихся на воду, ничего он разглядеть больше не мог.

Тогда Савелий решил: нырять, куда не попадя, бесполезно. Вернулся в дом. Собрал нужные вещи и пошел в Антипово. Там стал стучать в избы — и родственникам, и чужим, потом рассказал людям, что у него стряслось. Сели мужики в лодки (человек пять), поплыли к хутору. Шарили баграми всюду, где могли; на дно вглядывались — в озере-то вода прозрачная, пить горстью можно. Полдня промучились, но на тело Дарьино не наткнулись.

Дошло до станции, приехал на моторке милиционер. Дознание свирепое делал, допрашивал Савелия и других. Ничего определенного не добился, кроме того факта, что Дарья утопилась. А когда узнал, как убитые на войне сыновья до дома старика провожали, да еще про то, что, когда он собирал вещи, кто-то черный шмыгнул мимо и смотрел из угла кровавым злорадным взглядом, велел председателю сельсовета Анне Мартыновой отвезти Савелия в городок Жижецк, в районную больницу.

Ну вот, после этих событий, через год приблизительно, я и родился. Конечно, пока рос, лет до восьми ничего не знал. Никто, само собой разумеется, об этом ребенку не говорил. Будучи старше, стал я примечать в разговорах старших людей, в том числе и моих родителей, упоминание о странном явлении, происходившем иногда в наших местах. Зябко поеживаясь и понизив голоса, толковали женщины (бывало и мужики) про какую-то Дарью-утопленницу, называли ее Белая Дарья. Всякие несуразности болтали — особенно старухи, знавшие эту Дарью еще живой.

У одних, свидетельствовавших о встрече с ней, призрак был не больше нормального человеческого роста. Другие очевидцы утверждали обратное: то есть что Белая Дарья иногда вырастала с вековую сосну, а то и выше. Случалось мне слышать, будто фигура ее похожа на клубящийся туман, вытягивавшийся вертикально, но лицо этой зыбкой фигуры не всегда возможно было различить. И для того, как считали скептики, требовалась значительная помощь воображения. Но некоторые упорно клялись, что лицо ее виделось отчетливо, все черты хорошо различались и даже понятно было, в каком призрак настроении — доброжелательном или мрачном. Случалось будто бы видеть, как в особых случаях лицо Белой Дарьи искажал гнев.

Никто не мог пожаловаться на какой-либо ущерб или неблагоприятное воздействие на людей со стороны этого явления. Да и не всегда тот, кто хотел бы лицезреть призрак, мог рассчитывать на удачу. Белая Дарья иной раз не появлялась несколько месяцев. Как-то ее исчезновение длилось почти год. Стали даже про нее забывать. Однако тут Дарья снова и предъявилась. Да еще и по скандальному, довольно страховитому поводу.

Дело в том, что двое местных парней, отслужив армию, вернулись в колхоз, но за работу браться не торопились. Не особенно прислушиваясь к понуканию председателя и бригадиров, они предпочли наняться на карьер грузить песок (получали там наличными). А еще повадились глушить рыбу в дальних уголках озера, что категорически запрещалось. Но в те годы гранат, снарядов и всякого прочего оружия валялось по окрестным лесам сколько угодно. Парни были пьющие, не раз затевавшие в деревне скандалы и драки. Короче говоря, дебоширы, пьянчуги и браконьеры. Милиционеров и егеря они не очень боялись. Первых задабривали вялеными лещами под пиво, а во втором случае действовали лихо и быстро, успевая погрузить оглушенную рыбу в лодку и скрыться.

И вот однажды, заехав в какой-то отдаленный бочаг, эти двое рванули шашку из тола. Всплыла рыба, к тому же тысячи мальков, которым теперь не суждено было стать взрослыми окунями, сигами и лещами. Плавая на лодке, браконьеры сгребали крупную рыбу. Неожиданно вокруг начали происходить странные явления. Слетевшиеся поживиться всплывшей мелочью чайки, крича, вились над ними. Вдруг горланящая стая разом умолкла и, будто сметенная незримой метлой, беспорядочно унеслась прочь. Вода в бочаге забурлила, а лодку неведомым течением понесло вдоль берега к тому приозерному холму, где еще чернела брошенная изба Савелия.

Парни гребли против течения что было силы, но бесполезно. Их лодку будто тащили на буксире, пока она не оказалась на середине озера. Поверхность воды успокоилась; подняв глаза, озадаченные браконьеры увидели Белую Дарью. Она шла по воде босыми ногами, как по земле, не проваливаясь, и молча смотрела на них. Парней охватил ужас, они уцепились за борта лодки и окостенели. Белая Дарья была в белой полотняной рубахе, с распущенными седыми волосами. Лицо нахмуренное, без кровинки. Она указала на свое бывшее жилище, потом (также гневно и размашисто) в ту сторону озера, где они устроили взрыв.

Рядом с ней началось какое-то сгущение прозрачного воздуха, и через минуту обозначились три фигуры — два парня примерно того же возраста, что и нарушители, третий совсем молоденький, лет семнадцати. Двое в военной форме, третий в расстегнутой рубашке, в латаных брюках и с одним ботинком на правой ноге, а на левой только рваный носок. У первого черный шрам поперек лба, у другого под гимнастеркой словно отсутствовала половина туловища, а молоденький в рваном носке со странно перекошенной шеей.

Браконьеры завыли от страшных видений и уже ждали смерти. Однако ничего не случилось. Трое неизвестных так же кротко развеялись, как и появились в прозрачном воздухе. Белая Дарья еще раз посмотрела на перепуганных парней, покачала укоризненно седой головой и пошла, ступая по воде, как по суше. Дошла до места чуть правее мыса с избой; не двинув ни рукой, ни ногой, будто водолаз в тяжелом скафандре, медленно опустилась в глубину. Тут только браконьеры очнулись и схватились за весла.

Приплыли в Антипово бледные, волосы дыбом, побежали к сельсовету, где немало селян собралось перед выездом на работы. Стали рассказывать про Белую Дарью и про все, что произошло. Некоторые не верили, смеялись и, подходя, говорили: «Дыхни», — подозревая, что перепуганные дураки пьяны. Но пожилые люди выспрашивали подробности, и по выражению их лиц было ясно: в историю с появлением призраков — Дарьи и троих ее сыновей — они верят. Одна из старушек, знавшая в былые годы бедную Дарью, как раз и напомнила об ее сыновьях. Поскольку в деревне у всех кто-нибудь погиб на войне, это напоминание никого особенно не смутило, но опечалило. Решили, кстати, покрасить ограду у братской могилы казненных партизан. А старую пустующую избу Савелия предложили разобрать. На месте былого хутора взялись выстроить домики под туристическую базу и двухэтажный Дом рыбака. Это предложение внесли в повестку дня собрания. Председатель Василий Сучков, давно выбранный вместо Анны Мартыновой, занес это решение в протокол, обещая доложить районному начальству. А парней, незаконно глушивших рыбу на озере, сговорились приструнить и воспитывать.

Однако браконьеры, навлекшие на себя раздражение Белой Дарьи, полностью пришли в себя, распетушились и стали кричать:

— Плевать нам на утопшую каргу! Как хотим, так и будем жить! Чего нас попрекаете? А на карьере работать или рыбу глушить никто нам не запретит. — После чего еще и разразились совсем нехорошей руганью.

— Окститесь, — говорили буянам старушки. — Подумайте про себя, дуроломы. Зачем зря смуту вносите? Глядите, как бы плохо не кончилось.

— Я эту уродину, которая по воде ходит, в следующий раз гранатой взорву! — заявил один из «дуроломов». — Развели тут привидений и нечистую силу.

— Гранаты и прочее сдать в милицию без разговоров, — приказал председатель Сучков. — Нет такого закона, чтобы вооружение иметь.

— Нечего нам нести в милицию, — ответили ему браконьеры. — А когда надо будет, в лесу найдем.

Вечером они отправились на станцию Подозерье, купили у тайной самогонщицы бутыль, напились и в пьяном раже поломали ограду у партизанской могилы. Народ возмутился таким кощунством. Однако парни начисто отрицали свою вину, а поскольку никто лично их у могилы не заметил, то и в милицию никакого заявления не последовало. К тому же этих опасных буянов побаивались, знали: носят при себе ножи, окаянные, а у кого-то из них есть совершенно годный для стрельбы немецкий пистолет «Вальтер». Сами хвалились как-то по пьяному делу.

— Да ну их в болото, — почесывая затылки, говорили мужики, — с ними только свяжись, с бандитнёй. Еще дом подожгут, а потом доказывай.

Подтверждая опасения селян, внезапно вспыхнула ночью брошенная изба Савелия. Причем занялась и сгорела так стремительно, а полыхала так мощно, что, казалось, огонь кто-то раздувал. Тем более ночь была тихая, ни ветерка, и даже дождик накрапывал. Разговоры по этому случаю возникали разные. Но милиция, хотя и приезжала на пожарище, доказательств поджога не обнаружила. Участковый только развел руками, а затем выпил у председателя Сучкова пол-литра государственной водки под уху, огурцы и соленое сало.

А еще через день произошло несчастье. Подозреваемые в поджоге, хотя и не изобличенные, парни приметили в лесу противотанковый снаряд. Один стал выкручивать взрыватель, да сделал что-то не так. Раздался оглушительный грохот, и неосторожного изыскателя разорвало на куски — и настолько ужасно, что собрать для похорон не удалось родственникам почти ничего. Приятель погибшего копался в стороне, спустившись в заросший орешником окоп. Это его и спасло, он отделался легкой контузией и полной потерей слуха.

Спустя недели три оставшийся без напарника парень уговорился, как случалось и раньше, грузить песок на карьере. Карьер был разработанный, глубокий, работать там становилось опасно. Да еще пролился накануне обильный дождь, песок намок и отяжелел. Во время погрузки от самого верха карьера отделился пласт песка и начал постепенно сползать. Несколько рабочих закричали и побежали в сторону. Но оглохший парень, не расслышав предостерегающих криков, продолжал копать. Его и накрыло целым холмом. Когда пласт песка весь ссыпался, рабочие схватили лопаты и принялись спасать бедолагу — да разве быстро перебросаешь целую гору тяжелого сырого песка. Пока, обливаясь потом, копали, подъехал, еще грузовик с рабочими. Только было уже бесполезно. Сняли кепки, постояли, вздыхая, пряча друг от друга глаза… а что поделаешь. Положили мертвого в машину, повезли в деревню.

Когда несчастного хоронили, голосила его мать, глухо причитали родные, жалея молодого неженатого лихача, а кто-то припомнил о встрече непутевых парней с Белой Дарьей, об их непристойном поведении: случае с партизанской могилой и пожаром на выселках. И старушки говорили между собою, что погибли оба озорника из-за мести утопленницы.

Время шло, мне исполнилось пятнадцать лет, я уже выглядел совсем юношей (всегда был рослый, развился пораньше многих). И девушки нет-нет да и стали на меня поглядывать. Однажды зашел я в наш сельский клуб. С раннего детства ходил сюда с другими ребятишками да с родителями, если привозили из района для селян киноленты. Бывали в клубе собрания, танцы для молодежи, действовал кружок хорового пения. Руководил один шустрый старичок, прилично игравший на баяне и балалайке. Так вот, зашел я в клуб и вижу: руководитель клубного хора готовится к репетиции. Стулья расставляет, сборник песен готовит (а в хоре у нас пели, в основном, пожилые женщины да три-четыре девчонки, мои ровесницы). Мужчины в хор не ходили, хотя на самодеятельные концерты являлись с удовольствием.

— Ты чего? — спросил меня руководитель хора Степан Степаныч. — Никак пение заинтересовало?

Я немного смутился, но рассказал, что люблю слушать по радио известных певцов — народного стиля и классического. Всякие арии мне, конечно, были недоступны, однако русские песни я слушал как завороженный. Иногда, оставаясь один дома или бродя в лесу, пробовал по памяти воспроизводить услышанное.

— Давай-ка, спой чего-нибудь, пока женщины не пришли, — выслушав мой рассказ, предложил Степан Степаныч, — а я тебе подыграю. Что ты знаешь? — Он взял баян и, растянув меха, с завидной легкостью пробежал пальцами по клапанам, переходя из регистра в регистр — сверху вниз.

Лучше других песен я помнил трагическую балладу «Степь да степь кругом, путь далек лежит, в той степи глухой умирал ямщик…». Я спел три куплета, сбился и замолчал, огорченно сопя.

— Ну, что я могу тебе сказать… — удивленно подняв брови, произнес задумчиво Степан Степаныч. — От природы голос тебе дан. Пока ты еще больно молод, трудно сказать, какой у тебя голос. Но годика через два хорошо бы показаться тебе артисту какому-нибудь или преподавателю пения. Может, из тебя толк выйдет… А что? Многие известные певцы, которые в Большом театре или на других сценах выступают, из деревенских.

Таким образом, опираясь на мнение Степана Степаныча, я затаил про себя мечту выучиться и стать артистом. Однако даже во сне мне показалось бы стыдным признаться в такой дерзостной мечте родителям или школьным друзьям. Конечно, мысль о пении была тайной за семью печатями.

Окончив семилетку, я подумал и сказал отцу, что хотел бы поехать в областной центр поступать в техническое училище. Отец эту мысль одобрил: «Нам механики и трактористы нужны. Пойду к Василию Сучкову, попрошу, чтобы оформил документ о твоей личности, раз паспорт тебе пока не полагается. Давай готовься, сынок». Мать меня собрала, отец выдал немного денег на дорогу и первоначальное проживание.

Сначала отец хотел переправить меня к станции на лодке. Там я мог дождаться местного поезда — проехать до полустанка, где предстояло пересесть на поезд дальнего следования, делавший остановку на полминуты. Но в тот день с утра дул сильный ветер. Волны не были велики, однако хлестко плескались, налетая друг на друга с брызгами и шумом (такое на озере случается при непостоянном порывистом ветре), а на песчаную отмель накатывало прямо морским прибоем с белыми пенными гребешками. Ветер не прекращался. Отец решил плаванье на лодке отложить до другого дня. Мне такое промедление очень не понравилось. Я внутренне приготовился к путешествию и ждать до завтра, а то и еще несколько дней, мне не хотелось. По моим сведениям, срок поступления в училище был ограничен, я боялся не успеть.

До полустанка ничего не стоило пройти пешком вдоль озерного берега, если тронуться из дома сразу после полудня. Подумаешь — двадцать километров. Я укрепил на спине рюкзачок с вещами. Документы и деньги убрал в нагрудный карман рубашки, весело нахлобучил кепку и, попрощавшись с родителями, зашагал в направлении железной дороги.

Тропа, по которой я шел, оказалась не особенно утоптанной. Селяне ходили здесь не часто, предпочитая плавать на лодках поперек озера. Я шел быстро и бодро, рассчитывая заранее прибыть к остановке поезда. Слева от меня по песчаной кромке пенились волны, справа за густым ивняком, можжевельниками и ржаными полями чернел сплошной лес. Небо было пасмурное, но дождя не предвещало. Временами в промоины между серой облачной ватой прорывалось солнце. И тогда трава, можжевельники и деревья играли темными и светлыми оттенками зелени.

Пройдя больше часа, я убедился, что ветер стихает. Впереди себя я заметил движущееся в том же направлении светлое пятнышко. Пригляделся: это был человеческий силуэт — явно женская фигура в длинной и, по-видимому, белой одежде. Непонятно, откуда бы ей здесь взяться, подумалось мне, если не из Антипова. Окрестные деревни находились слишком далеко, да и на другом берегу озера. Неужто какая-то антиповская тетка решила идти до полустанка? Такое важное решение обязательно стало бы известно доморощенной агентуре соседей. Все эти соображения промелькнули у меня в голове, но не вызвали никакой тревоги. Я решил прибавить скорость и догнать неизвестную женщину, находившуюся приблизительно в километре от меня.

Я припустился еще быстрее. Однако время шло, а я так и не придвинулся к силуэту в белой одежде. Что за чудеса! Я почти бежал, но все бесполезно. Идущая впереди удалялась от меня с точно такой же скоростью. Я невольно сбавил усердие, какое-то сомнение стало закрадываться в мое беспечное сознание. Мистического страха при этом не возникало. Я был слишком здоровым, здравомыслящим и довольно развитым для деревенского паренька.

«Что там такое? — с интересом раздумывал я, больше не пытаясь обрести попутчицу. — Может быть, закричать, чтобы подождала?» Само собой, я рассчитывал на свой зычный голос. Но кричать я не стал, нечто неопределенное удержало меня от этого поступка.

Ржаные поля закончились. Дальше раскинулось пестрое августовское разнотравье, где-то белели тесные рощицы березняка. Из-за пасмурного состояния природы в моем настроении тоже что-то нахмурилось, как и серая, низко сползавшая облачность. Над лугами не было видно бабочек, стрекоз и мелких птичек, не парили в вышине коршуны, жалобно постанывая и высматривая полевок. Рядом с тропинкой внезапно возникла высокая серая собака. Глянув на узкую морду, стоячие уши и толстый «поленом» хвост, я сразу сообразил: волк. Но волки живут летом поодиночке и для человека считаются неопасными, если только это не волчица с волчатами. Впрочем, логово волки устраивают в чаще леса, под корнями упавшего дерева, а не рядом с тропой, проторенной людьми.

Нисколько не испугавшись, я продолжал идти, и через несколько секунд поджарая тень растворилась среди луговых злаков. Мысль о волке как будто искала развития. Вспомнилась довольно страшная история, происшедшая позапрошлой зимой с антиповским охотником Еремеевым. Он отправился на лыжах в лес, чтобы проверить силки на зайцев. Зима случилась тяжелая, морозная, голодная для зверей и птиц. Волки в такие зимы собираются большими стаями, чтобы загнать лося или кабана. Становятся опасны они и для человека, если он окажется в лесу один.

Такое и приключилось с Еремеевым. Запозднился охотник, проверяя свои силки, привязал к поясу двух попавшихся зайцев и уже собрался домой. Но нежданно повалил снег и разыгрался нешуточный буран. Пришлось прятаться под ель; прикрывшись разлапистой хвоей, пережидать непогоду. Буран, к счастью, длился не слишком долго — часа четыре. Еремеев выбрался из-под засыпанной снегом ели и поспешил в деревню. Пока прошел километра два, настала ночь. Вверху расчистилось, звезды засияли на черном небе, мороз усилился. Показался месяц из-за леса, всё осветилось. Тут услышал охотник заунывно-тоскливую перекличку волков. Он знал, что голодные волки реже нападают на человека в открытом поле. Судя по вою, зверей было не меньше десяти-двенадцати.

Еремеев старался бежать по глубокому снегу возможно резвее, чтобы добраться до опушки. Среди открытых сиянию месяца полян легче разглядеть серых разбойников. Еремеев выбрался наконец из лесной чащи и заскользил через ровное пространство. Однако дымчатые остромордые тени и зеленые точки волчьих глаз уже мелькали вокруг. Поначалу Еремеев стрелял, дважды попал — услышал визг и скулеж. Когда патроны кончились, метнул хищникам тушки зайцев. Их разорвали налету, молниеносно сожрав. Этим он только раздразнил стаю. Понимая, что ему не уйти, охотник решил принять смерть в бою.

Тут волки бросились на него разом. Ухватив обеими руками ружейный ствол, Еремеев отбивался прикладом. Мужик был сильный, сноровистый, в предсмертном отчаяньи бешено лупил направо-налево. Долго защищался, но почувствовал, что устает. И тогда, теряя последние силы, плача и ругаясь, невольно позвал на помощь… неизвестно кого… Внезапно нападавшие хищники оставили его. Тихо, без единого звука, звери умчались и пропали. Надрывно, с хрипом дыша, Еремеев огляделся и глазам своим не поверил. Пять волчьих трупов лежали на снегу. Снежное поле блестело, фосфоресцируя в лунном свете. И среди этого снежного простора и лунного сияния Еремеев ясно различил белую женскую фигуру — не то в платке, не то с распущенными седыми волосами, — медленно уходившую по ровному полю в сторону Сижского озера. Охотник хотел окликнуть женщину, но только головой поник: понял, что это призрак. Нашел лыжи, вскинул на плечо ружье и побрел в Антипово.

Придя, рассказал утром, что от неминуемой смерти его спасла Белая Дарья. Одни поверили ему, другие нет. Запрягли лошадей. Мужики с ружьями, топорами поехали на санях к указанному Еремеевым месту. Ни одного убитого волка не нашли. Правда, волчьих следов видели множество — и только. А как не верить Еремееву: тулуп изорван, аж клочья висят, приклад у ружья весь сбит. Ни одного патрона, ни добычи, а сам — жив, здоров. Где же убитые Еремеевым волки? — спросите вы. Куда они подевались? Попросту говоря, спустя некоторое время, вернулась стая (вернее, ее остатки), утащила и съела своих собратьев. У волков это — запросто. Все эти картины в рассказах односельчан промелькнули в моем воображении. И я будто бы недаром припомнил вдруг все местные легенды о Белой Дарье.

Я продолжал идти вдоль берега, который начал плавно закругляться, образуя широкий залив. Тропинка продолжалась, поворачивая от озера через луга, и стремилась дальше по просеке между сосновыми рощами. Заросший рогозом и тростником залив тихо шелестел, ветер совсем спал. Внезапно я потерял из глаз силуэт женщины впереди себя, он словно растаял в воздухе. А из гущи зеленых зарослей плавно взлетела белая цапля. Вы скажете: совпадение. Может быть, но тогда мне стало все казаться приобретающим какой-то особый смысл. Медленно взмахивая широкими крыльями, свесив длинные ноги, цапля полетела над заливом и опустилась за плотной купой прибрежных ив.

Между тучами пробился солнечный луч. Трава, заросли залива, кроны деревьев заискрились, как будто всюду зажглись тысячи фиолетовых лампочек, и мне стало казаться, что все кругом приобрело почему-то бледно-сиреневый оттенок, какой-то неестественный, угнетающе-болезненный, никогда прежде мною не виданный. Сырая мгла поползла от озера к лесу, заклубился легковесными волнами взявшийся откуда-то белесый туман. Тут я заметил, что из-за купы ив взмыло нечто странное и сказочное, если можно так выразиться. Это была гигантская белая фигура женщины в длинном одеянии, струящемся до самой земли. У меня закружилась голова, я растерянно смотрел на нее и, уж совсем обомлев от удивления, понял: лицо этого видения обращено ко мне и печально, ласково мне улыбается. Почудилось даже, будто призрак дважды одобрительно кивнул головой. Перемещаясь высоко над землей, Белая Дарья проплыла надо мной пушистым облаком, зацепилась за верхушки деревьев и начала бледнеть, оседать, таять, распадаясь на отдельные редеющие волокна тумана. Минут через пять ее не стало, исчез бледно-сиреневый оттенок травы, погасли тревожные огоньки. Солнце полностью вышло в промоину туч, и то, что представлялось неприятно-болезненным видением, странной галлюцинацией, приобрело нормальный цвет.

Приехав на следующий год летом в Антипово, я рассказал матери о явлении мне Белой Дарьи. Мать тотчас повела меня к одноглазой старушке Лукерье Никитичне, которая слыла лекаркой, костоправшей, травницей и немного ведьмой. Собственно, в старину у нас на севере такие женщины и назывались ведьмами, но не с негативным значением, как злые колдуньи, например, а как ведунья многознающая и умеющая, причем именно на пользу людям. Ну, может быть, иногда знания такой ведуньи заключали в себе что-то неофициальное и таинственное, не одобряемое и церковью, и администрацией. Тем не менее в нашей деревне, прежде чем обратиться на станцию в медпункт или (при серьезном заболевании) в районную больницу, все ходили к одноглазой Лукерье. И она многим помогала, давая настойки и травки от зубной боли, от ушибов и вывихов. Иногда ее разыскивали, приезжая из Великих Лук, из Бологого, и она кого-то действительно излечила от «рожи» с помощью ржаной муки и невнятного заговора. При любовных неурядицах и мужниных запоях давала ценные советы женщинам. Говорили, что денег ведунья ни с кого не брала (правда, деньги почти ни у кого и не водились), а принимала десяток яиц или окуньков, решето малины, баночку меда. Но чаще — так просто. Тем более что жила она в семье родной племянницы и особенно ни в чем не нуждалась.

Когда мы с матерью пришли, Лукерья, уже предупрежденная о причинах нашего посещения, оглядела меня внимательно. Задала несколько вопросов, после чего торжественно произнесла:

— Повезло тебе, парень. Раз Белая Дарья тебе улыбалась…

— И головой кивнула.

— Да еще головой кивала… значит, будет у тебя в жизни удача. Все задумки, все желания твои сбудутся.

Возвращаясь к прошлым событиям, могу сообщить, что, приехав в техническое училище, куда я успешно поступил, я задумался о своей дальнейшей судьбе. И тут, конечно, попросились наружу те тайные мечтания, которые держались Мной за семью печатями. Поэтому через полгода, решив дерзать и основывая свои действия на моральном поощрении Степана Степаныча, а также одноглазой Лукерьи, я сел на поезд и оказался в Москве. По абсолютной наивности в столь ответственном вопросе и в силу деревенского простодушия, я отправился прямо в Московскую консерваторию и попросил первых встречных педагогов меня прослушать. Исходя из жестокой логики жизни, из нелепости самого моего поведения меня должен был встретить несомненный отказ и глубокое разочарование.

И вот двое встреченных мною в консерваторском коридоре людей как раз оказались преподавателями вокала (один даже профессор, бывший солист Большого театра). Они отнеслись ко мне на редкость благожелательно. Привели в класс с роялем, позвали аккомпаниатора, и я затянул любимое «Степь да степь кругом, путь далек лежит…». Слушали меня серьезно, даже с нескрываемым интересом. Проверили путем определенных приемов, которые я выполнял, мою музыкальность и диапазон моего голоса. И то и другое их вполне удовлетворило.

Однако профессор объяснил мне, что для поступления в консерваторию я, мол, еще сыроват. «Зелен», — как он выразился. Меня рекомендовали в училище при консерватории, куда я и был зачислен. От службы в армии я получил освобождение, а еще через год стал студентом консерватории. Проучившись четыре года и став лауреатом вокального конкурса имени Глинки, а также победителем конкурса имени Бориса Христова в Болгарии, я был принят в труппу Большого театра. Дальнейшая моя творческая судьба вам известна, не буду на этом останавливаться.

Скажу только, что, будучи еще студентом и приехав в Антипово на каникулы, я спросил совершенно случайно, не видал ли кто из наших селян Белую Дарью? Видели, отвечали мне. И видел не кто-нибудь, а наша лекарка Лукерья Никитична. Дело обозначилось таким образом. Бывший долго на излечении в больнице города Жижецка Савелий не пожелал возвращаться в Антипово. Остался при больнице сторожем. Ну а этим, мол, летом как раз мирно преставился. Родственники наняли грузовик, съездили в Жижецк, привезли покойного и похоронили на антиповском кладбище, рядом с родителями и двоюродной сестрой. И вот однажды на рассвете Лукерья оказалась поблизости от кладбища (зачем она туда отправилась, одному Богу известно) и увидела поднявшуюся от чьей-то могилы большую белую птицу.

— Цаплю? — сразу уточнил я у того, кто располагал этими сведениями.

— Уж не знаю, цаплю или еще кого… Однако птица крупная белоперая, полетела в сторону озера, это Лукерья подлинно уяснила. Пошла потом на ту могилу и смотрит — верно, могила новопреставленного Савелия.

— И все? — допытывался я, встревоженный воспоминанием об огромной женщине, выросшей на моих глазах из клубящегося тумана.

— Видели ее на месте бывшего хутора, там у нас Дом рыбака. Ночью пугала спящих, летала птицей и кричала тоскливо. А еще издалека наблюдали мужики с лодок женщину, которая шла поперек озера, будто по земле. После того как разрешили праздновать тысячу лет Крещения Руси, у нас на станции Подозерье церковь восстановили. Та самая Лукерья уж совсем старенькая, упросила отвезти ее на катере к службе. С нею и другие наши пожилые жительницы поплыли. Службу отслушали, а потом заказали в складчину молебен о спасении души грешницы — страдалицы Дарьи. С той поры ее призрак больше не появлялся.

— Точно не появлялся, Алексей Иванович? — с лукавой усмешкой спросил художник.

— Утверждать не могу, — почему-то с некоторым смущением ответил певец. — После смерти отца и переезда матушки ко мне в Москву я в Антипово не был уже лет пятнадцать. Так что за абсолютную достоверность не поручусь.

Старая матерая крыса легкую добычу почуяла сразу. В этот глубокий овраг, где она испокон веку обитала со своими многочисленными сородичами, люди давно привыкли сваливать мусор, в котором ленивые и разжиревшие крысы находили обильный корм. И сейчас какая-то двуногая тварь швырнула в овраг туго перевязанный полиэтиленовый пакет. Пакет ударился возле крысиной норы и разорвался. В нем отчаянно барахтались, беззвучно открывая рты, три онемевших от ужаса котенка. Котята были сиамской или, скорее, тайской породы, уже зрячие, немного подросшие, но совершенно беспомощные. Крыса не спеша подковыляла к шевелящейся добыче, деловито выковырнула из пакета крайнего котенка и резким ударом когтистой лапы вспорола ему живот. От соблазна сразу сожрать дымящиеся кровью кишки крысу удержала необходимость кончить двух оставшихся, которые уже сами вылезли наружу. В прыжке крыса опрокинула крайнего котенка, вонзила резцы в его пульсирующее горло и резко дернула своей мордой. Теперь голову котенка удерживала только его мягкая светлая шкурка, тельце мелко тряслось в агонии. Крыса прыгнула на оставшуюся, еще живую жертву, но промахнулась. К ее удивлению, котенок не кинулся прочь, а бросился на крысиную морду и едва не выцарапал ей глаз. Крыса ударила было в голову, но котенок увернулся и снова бросился на своего палача. Силы были явно не равны. Каким-то чудом маленький сиамский боец откусил у крысы полхвоста, но сам лишился кончика левого уха, да еще крыса вырвала у него клок мяса со щеки, отчего обнажились коренные зубы. Охрипнув от боли, котенок метнулся в какую-то узкую расщелину и там потерял сознание. Крыса обезумела от ярости, бросилась вдогонку, но не пролезла, застряла и долго еще загребала в щели лапой, пытаясь достать полуживого зверька. Потом попятилась, освободила свои жирные бока, зализала обрубок хвоста и поплелась пожирать уже остывшую добычу.

…В центре большого города добыть червей для рыбалки практически невозможно. Поэтому Лешка Скворцов, студент худграфа Курского пединститута и заядлый рыболов, поехал за червями на окраину, в Казацкую слободу, где он знал один овраг, превращенный местными жителями в огромную свалку. Там без особого труда можно добыть каких угодно червей, а при желании и опарыша. Конечно, любую наживку можно было купить на птичьем рынке, но тот работал только по выходным, а сегодня среда, а на завтра намечен грандиозный выезд на рыбалку не менее грандиозной компанией. Хотя, если честно, целью выезда была не столько рыбалка, сколько желание «обмыть» Лешкино звание кандидата в мастера спорта по боксу, которое он официально получил позавчера. Боксом Лешка начал заниматься еще с пятого класса и с тех пор постоянно совершенствовал свое мастерство под руководством опытного талантливого тренера. Благодаря ему, да еще своим природным физическим данным, Лешка большинство своих побед в самых различных соревнованиях одерживал техническим нокаутом.

Тяга к рисованию и прикладному искусству у Лешки так же проявилась еще с детства, и поэтому проблема выбора профессии перед ним не стояла. Бокс — это хобби, а художник — это призвание. И хотя тренировки и соревнования отнимали очень много времени, Лешка все же успевал нормально учиться и по возможности старался занятия не пропускать, в результате чего и получил красный диплом об окончании худграфа.

Но это будет потом, а сейчас Лешка подходил к оврагу, насвистывая мелодию какого-то шлягера. Подход к оврагу сильно зарос кустарником и деревьями, на ветках которых тут и там виднелись граненые стаканы да банки из-под майонеза — обычные атрибуты местных выпивох, нисколько не брезговавших соседством с помойкой. И в этот раз на большом поваленном дереве сидели четверо подвыпивших и с помощью отборного мата решали извечную проблему: как бы добавить еще. Увидев Лешку, четверка разом поняла, что проблема, похоже, решается.

— Эй, фраер, дай трояк до получки, — поднялся один из четверых, который, как потом оказалось, был сыном облвоенкома.

— Ты глянь, братва, — вставая, поддержал его второй, — да он с нами базарить не желает, он на нас с прибором положил! Ах ты, гад!

Лешке было глубоко начхать на всех четверых, но под этим поваленным деревом была спрятана старая саперная лопатка, которой он всегда копал червей, поэтому так или иначе пришлось подойти.

— Насчет прибора ты верно заметил. А почему вы все еще здесь, а не на помойке?

Для начала драки этого оказалось достаточно. Ребята были постарше, крепкие, да к тому же хмель вселял уверенность в правоте их действий. Первый мощно рубанул справа. Лешка привычно нырнул под свистящий кулак, подал корпус влево и справа провел хороший апперкот. Первый рухнул, гулко ударившись головой о землю. Второго Лешка достал изящным хуком, третьего в прыжке сбил ребром ладони, а четвертый бросился удирать. Лешка поймал его, встряхнул за шиворот:

— Нехорошо дружков в беде бросать. Да не трясись ты, не трону. Иди воды принеси — скоро твоим помощь нужна будет, а штаны свои потом высушишь.

Лешка отпустил бедолагу, нашел свою лопатку и спустился почти на самое дно оврага, где почва была более влажной и где можно было найти хороших выползков.

Деревянная коробка, сделанная специально для червей, вскоре достаточно наполнилась. Лешка выпрямил затекшую спину, поднял голову и непроизвольно вздрогнул. Из узкой расщелины на него смотрели два голубых глаза какого-то зверька. Лешка подошел поближе. Из расщелины донеслось едва слышное хриплое мяуканье и высунулась маленькая лапка, как бы прося помощи у человека. Котенок еще не понимал, как он попал в этот страшный овраг, он еще не знал, что все люди разные, но каким-то чутьем угадал, что этот человек поможет и спасет от страшной крысы. Лешка лопаткой аккуратно расширил вход в расщелину, вытащил измученного котенка и вместе с ним быстро поднялся из оврага. На месте недавней драки уже никого не было, лишь стояла трехлитровая банка, наполовину заполненная водой. Лешка смочил свой носовой платок и стал осторожно стирать кровь вперемешку с грязью с худого мохнатого тельца. Сопротивляться у котенка не было ни сил, ни желания. Он покорно лежал на руке, почти не дышал, и только прозрачные слезинки, скатывающиеся из закрытых глаз по треугольной мордочке, вселяли надежду, что это существо все еще живо.

Утром следующего дня Лешка, его друзья и приятели с подругами на шести машинах выехали на рыбалку на реку Сейм. Да какая там рыбалка! Лешка закинул удочку, заряженную червем, под самый берег у границы водорослей, придавил комель рогулькой и вернулся в шумную компанию. Конечно же, бурной рекой понеслись поздравления, тосты, игрища, песни, пляски, и в результате грандиозный пикник плавно перешел в массовую пьянку. Уже в самом конце этого хмельного мероприятия, когда все участники кое-как стали погружаться в машины, Лешка вспомнил про забытую удочку и вернулся на берег. Как ни странно, на удочке прочно «сидел» полукилограммовый линь, но этому никто не удивился, потому что удивляться уже никто не мог, и Лешка, завернув рыбу в тряпку, повез ее своему котенку.

Дома к появлению страшненького котенка Лешкины родители отнеслись на удивление спокойно. Ну не выбрасывать же его назад в овраг! Выходили, обласкали, дали незатейливую кличку «Манька», а через несколько месяцев худенький котенок превратился в стройную мускулистую кошку, реактивно быструю, умную, не признающую никого, кроме своих хозяев. Шерсть у Маньки стала красивой серебристо-палевой окраски с шоколадными тонами на спине, хвосте и лапах. А на мордочке, на лбу, выделялись голубые полоски в виде буквы «М». Правда, кончик левого уха так и не отрос, да на щеке зиял шрам в виде вытянутой воронки. Чтобы кошка беспрепятственно выходила на улицу, Лешка сделал веревочный трап и закрепил его на балконе. Благо, жили они на втором этаже. В самом низу балконной двери вырезал отверстие и вставил маленькую дверцу на шарнирах. Теперь Манька, никого не беспокоя, могла прогуливаться в любое время суток. Но вскоре стали замечать за кошкой странную особенность: Манька абсолютно не реагировала на мышей. Зато в подвалах всего дома стали исчезать крысы. Каждое утро дворничиха, выходя убирать территорию вокруг дома, находила под Лешкиным балконом десятки изуродованных трупов этих тварей. У всех крыс были перегрызены глотки и вспороты животы. Потом крысы стали исчезать и в подвалах других домов, но неизменно их истерзанные тушки каждое утро появлялись в одном и том же месте — под балконом.

Дворничиха долго ломала голову над тем, кто ей подкладывает такую пакость, но жаловаться было не на кого, и она, кляня судьбину, каждый раз сметала в ведро эту мерзость, сильно подозревая пришельцев из космоса.

Манька любила встречать Лешку возле подъезда, когда он возвращался с занятий. И пока студент доставал ключи от дома, она вспрыгивала ему на плечо, ласково урчала и своим шершавым языком начинала вылизывать Лешкины волосы. Так они и входили в квартиру. Потом начинался обед, после которого Лешка снова убегал по своим делам, а кошка заваливалась спать и вечером, чаще всего не дождавшись своего любимого хозяина, опять уходила, чтобы на следующий день вновь занять свой пост у подъезда.

Однажды, как обычно, возвращаясь из института, Лешка еще издали обратил внимание на небольшую толпу зевак. Подойдя поближе, спросил у соседа:

— Что случилось, Сань?

— Да вон посмотри, твоя кошка?

Прижавшись задом к стене дома, стояла Манька. Зубами и передней лапой она придавила к асфальту огромную жирную крысу, которая подергивала своим обрубком хвоста. Крыса была наполовину придушена, но еще достаточно сильная, чтобы удрать при первой же возможности. Кошка тащила ее из оврага через весь город, чтобы показать хозяину своего палача. Лешка этого не знал, но вдруг сразу догадался о происхождении увечий того тщедушного котенка, которого он когда-то подобрал на свалке. Кошка уже давно могла бы расправиться с этой крысой, но ей почему-то очень важно было, чтобы хозяин все увидел сам. Наконец-то заметив Лешку в толпе, кошка, не обращая внимания на остальных людей, вытащила крысу на дорогу и, резко крутанув головой, шваркнула ее об асфальт. Та быстро поднялась и прыжками поскакала прочь. Манька настигла эту тварь, вцепилась зубами в морду и изо всей мочи швырнула ее вверх. Взлетев метра на два, крыса, пронзительно пища и извиваясь, шлепнулась спиной о дорогу. В одно мгновение кошка перегрызла ей горло и ударом лапы распустила живот до самого основания обрубка. Немного отдышавшись, Манька схватила безобразную тушу за холку и потащила под свой балкон. Теперь в причине появления дохлых крыс больше никто не сомневался.

…Настала пора, когда кошачье естество берет то, что предопределено ей самой Природой, а проще говоря, Манька забеременела. Весть об этом мгновенно облетела весь дом, да и соседние дома тоже. Началось настоящее паломничество в Лешкину квартиру. У всех была одна и та же просьба — продать им будущих котят. Некоторые за котенка предлагали какие-то ненормально большие деньги. Но всем вежливо отказывали, объясняя тем, что котят раздарят своим ближайшим родственникам.

Живот у Маньки заметно раздался и провис, а сама она все реже стала выходить на улицу, и дохлые крысы перестали устилать газон под балконом. Дворничиха наконец-то с облегчением вздохнула и перекрестилась. Все чаще кошка стала ластиться к своим хозяевам. Каждого она старалась обласкать, о каждого потереться и спеть свою нежную урчащую песенку. Лешкину мать она всегда лизала в щеку возле уха.

— Ну будет тебе, Маняшка, щекотно ведь! — отмахивалась та, а сама осторожно прижимала кошку к себе. Но пошевелиться и погладить ее боялась — а вдруг Манька спрыгнет да к отцу пойдет. А тот сидел в кресле возле телевизора и, незаметно скосив на жену глаза под очками, терпеливо ждал своей очереди. Наконец Манька прыгала к нему на колени и начинала мордочкой тереться об отцовский внушительный живот, потом вспрыгивала на плечо и принималась вылизывать остатки волос на лысине, при этом громко урча и ласково мурлыча. Но в те редкие вечера, когда Лешка был дома, кроме него для кошки не существовало никого. Он был для нее Другом, Хозяином, Богом. Лешка был для нее Всем. Конечно, вся семья души не чаяла в своей любимице. Лешка с отцом сделали для Маньки и ее будущего потомства просторный двухэтажный домик из многослойной фанеры. В нем котята будут и резвиться, и отдыхать. Возле домика закрепили небольшой столб, обмотанный тонким пеньковым канатом. Это чтобы котята могли точить свои коготки. Вокруг на лесках развесили всяческие игрушки. Мать понашила всевозможных подушечек, на которых будут лежать Маняшка и ее дети, а на днях договорилась со знакомым ветврачом — мало ли как будут протекать первые роды, а врач рядом обещал быть.

В этот вечер кошка стала вести себя очень странно. Она металась то к балконной двери, то к Лешкиной постели, где привыкла спать у него в ногах, но вдруг встала посреди комнаты и начала тихонько жалобно мяукать, словно за что-то прося прощения. Прозрачные слезинки стекали с ее треугольной мордочки. Мать сообразила, что кошка должна вот-вот окотиться, и схватилась за телефон — срочно вызвать знакомого ветврача. Но Манька быстро побежала к балконной двери, пролезла сквозь дверцу на шарнирах и по веревочному трапу спустилась на улицу. Вначале подумали, что кошка решила окотиться в укромном месте, подальше от людских глаз, и что через день-два она все равно придет, а потом и котят притащит. Хотя, конечно, обидно было: чем это ей новый домик и подушечки разные не понравились? Действительно, характер кошки загадочен и непредсказуем. Как клев у рыбы.

Но шли дни, недели, а Манька дома так и не появлялась. Горе поселилось в Лешкиной квартире. Родители каждый вечер обходили чуть ли не весь микрорайон в поисках кошки, но безрезультатно. Домой возвращались мрачные. Отец, не поужинав, закрывался в своем кабинете, а мать садилась на пол, обнимала Манькин домик и тихонько плакала. Лешка забросил бокс, стал все чаще приходить домой под хмельком, да к тому же начал курить. Многие в городе знали о пропаже кошки, искали ее как могли. Прибежала какая-то баба и сообщила, будто бы видела Маньку с тремя котятами в овраге, будто бы обучает кошка их крыс давить и будто бы дохлых крыс с распоротыми брюхами там видимо-невидимо. Два дня. прочесывали овраг вдоль и поперек, но ни Маньки, ни котят, ни дохлых крыс так никто и не увидел. Да и баба эта куда-то пропала.

…Взяв свое, горе ушло. Время текло, и воспоминания о Маньке стали менее горькими и более редкими. Лешка окончил институт. Перед выпускным балом он заслуженно получил красный диплом и через пять суток загремел в армию. В военкомате лежал запрос из столичного ЦСКА на Скворцова Алексея, но областной военком, не простивший ему давнишнюю пьяную драку со своим сыном, сумел-таки заслать Лешку в Тмутаракань, а именно в Кинешму Ивановской области, где дислоцировался батальон химзащиты. Военной кафедры в то время в институте не было, и Лешка начал свою службу обыкновенным рядовым.

После принятия присяги, по давно сложившейся традиции, «салагу» положено проверить «на вшивость». Перед отбоем Лешка с ребятами из своего взвода вышел покурить возле казармы. Пятеро «дедов» подошли и хотели научить Лешку, как надо подшивать подворотничок и как должна блестеть бляха на солдатском ремне. В результате этого урока все пятеро валялись на земле и только один из них, корчась, стонал. Остальные четверо лежали в полной отключке. Больше за всю службу ни у кого к Лешке вопросов не возникало. В штабе, еще раз просмотрев личное дело рядового Скворцова, решили, что лучшей кандидатуры на должность завклубом, пожалуй, не найти. На том и порешили.

Вся оформительская работа легла на Лешкины плечи, но зато теперь он имел свободный выход в город. По вечерам, закрывшись в каптерке, он почти до самого утра резался с офицерами в преферанс, вставал когда хотел, и сам комбат иногда по выходным приглашал Лешку с собой на рыбалку или охоту. Заповедных мест в Кинешме в то время было более чем достаточно, но Лешка не любил стрелять дичь или зверя, а чаще уходил от пьяной пальбы в лес, искал грибы или ягоды, а то находил чудные коряги, которые потом превращались в замысловатые подсвечники или в скульптурные диковинки. Зато рыбу ловить любил с самого детства, и во всей части ему не было равных.

В то раннее декабрьское утро комбат повез Лешку и еще троих офицеров на дальнюю заимку, что расположилась на берегу обширного залива матушки-Волги. Через час были на месте, и, пока офицеры начали растапливать печи — одну в доме, другую в бане, — Лешка взял ледобур, жерлицы, удочку-«зимушку» и широкое пластмассовое ведерко, сделанное из дымовой шашки АРСа. Черная бездна над головой начала потихоньку светлеть и уже не казалась такой жуткой в своем необъятии. Корабельные сосны ласково поскрипывали сами по себе, где-то незлобливо хрюкнул зверь, и откуда-то сверху послышалась легкая дробь раннего дятла. По льду свободно ходили кабаны, ища оттаявшие полыньи для водопоя.

Третьи сутки стояла оттепель, и клев в эту пору обещал быть отменным. Лешка пробурил с десяток лунок в мокром, почти метровом льду, вспотел изрядно, но полушубок сбрасывать не стал, а не спеша направился к крайней от берега лунке. Из нее он горстями набрал в ведерко ледяной воды, размотал удочку, насадил личинку репейной моли и опустил самодельную мормышку на дно. Клев надежды оправдывал. Приличные окуни и сорога били мормышку влет, как только она появлялась в воде. Не прошло и часа, как возле лунки образовалась хорошая горка рыбы, которой вполне хватило бы на добрую уху. Лешка неожиданно подумал, что весь этот улов ему же и чистить придется, как младшему по званию, и сразу же ловлю прекратил. В ведерке уже плавали десятка два относительно небольших окуньков и плотвичек, но для живца они все же были великоваты. Однако выбора не было, и Лешка, сложив рыбу в сумку от противогаза, куда она едва уместилась, подобрал ведерко и подался к дальним лункам в надежде взять две-три щуки да на том рыбалку завершить. Жерлицы у Лешки были самодельные, но, несмотря на свою примитивность, весьма уловистые. Жерлица представляла собой тридцатисантиметровую рейку с двумя наполовину вбитыми гвоздями, на которые наматывалось метров десять лески. Грузилом служила тупорылая пуля крупнокалиберного пулемета, а на конце лески — обыкновенный тройник. Металлический поводок, который резко уменьшает число поклевок, Лешка никогда не ставил, а складывал леску вдвое и связывал узлом с таким расчетом, что если щука и перекусит одну леску, то на другой, оставшейся, ее все равно успеешь вытащить. Сигнализатором поклевки служила обыкновенная палочка, заостренная с обоих концов наподобие карандаша и закрепленная на леске двумя ниппельными резинками. Техника ловли проста. Живец устанавливается в трех-пяти сантиметрах от дна, рейка кладется поперек лунки, палочку нужно положить одним концом на край лунки, а другим на рейку с таким расчетом, что когда щука потянет живца, то вслед за ним потянет и палочку на леске. Возле лунки нужно оставить еще примерно с метр свободной лески и постоянно осматривать жерлицы.

Вскоре обозначилась первая поклевка, следом вторая. Лешка резко подсек щуку, но вынимать ее не стал — побежал ко второй лунке, сделал подсечку и вытянул килограммовую щучку на лед. Потом опять вернулся к первой жерлице, с которой щука уже успела смотать всю леску. С этой пришлось повозиться — забилась, видимо, в подводные заросли, кое-как вытащил ее оттуда. Заходила щука кругами, да стала поперек лунки, натянула леску — пальцам больно. Осторожно Лешка стал вытаскивать ее, боясь задеть леской лунки, которые теперь острее бритвы стали, изловчился все-таки, выдернул добычу. Заелозила щука по льду, да затихла вскоре. Взял ее Лешка рукавицей под жабры — хороша рыбка, килограмма на три точно потянет. Надо бы вторую подобрать да пойти в баньку погреться, замерз уже, да и снег вдруг разом повалил. А пушистый какой! Каждая снежинка чуть ли не в ладонь! Лешка посмотрел в ту сторону, где лежала другая щучка, да так и замер. Легкий морозец изнутри пробежал по всему телу и остановился на спине. Опершись двумя лапами на уже подмерзлую щучку, стояла большая кошка сиамской, а скорее, тайской породы и неотрывно смотрела на него своими огромными голубыми глазищами.

Лешку одновременно пронзил страх и жуткая радость:

— Манька! Маняшка! Синеглазая моя! — Лешка подбежал к ней, схватил на руки и прижал к себе. — Откуда ты здесь, родная моя?! Дай-ка я тебя разгляжу!

Кошка громко заурчала, замурлыкала и стала своей мордочкой тереться о Лешкин колючий подбородок. Но не надо было особо разглядывать, чтобы убедиться в том, что это не Манька. Кошка была очень похожей — точно такая же окраска, рост, даже на лбу голубые черточки в виде буквы «М». Но не Манька. Кошка была значительно моложе, оба уха совершенно целы, на щеке никакого шрама. Но радость почему-то не угасла.

— Подожди, красавица моя, сейчас я тебя рыбкой угощу. — И Лешка направился было к самой дальней лунке, у которой стояло ведерко с живцами. Кошка вдруг спрыгнула с рук и вцепилась ему в ногу. Лешка остановился. Кошка никак не могла ухватить зубами плотный валенок. Тогда она, перебирая лапами воздух, стала елозить на спине прямо перед Лешкиными ногами, так что ни пройти вперед, ни обойти кошку не было никакой возможности.

— Ах ты, моя игрунья! Обрадовалась! Не хочешь, чтоб я уходил? Ну ладно, не пойду, тогда пошли к берегу, там у меня тоже рыба есть.

Кошка тут же вспрыгнула на руки, и он понес ее к ближайшей лунке, где лежала противогазная сумка. Лешка щедро насыпал горку рыбы, и кошка с жадностью набросилась на еду.

Пока неведомо откуда взявшийся зверек утолял свой голод, два кабана, бродившие по льду в поисках воды, заинтересовались ведерком с живцами и напрямик потопали к нему. Неожиданно первый кабан исчез, а следом за ним рухнул под лед и второй, увлекая за собой и ведерко с живцами. Брызги воды, предсмертный визг кабана — и снова тихо, будто виденье промелькнуло.

Лешка, наблюдая эту драму, стоял в каком-то замороженном оцепенении. Снова ледяной озноб захолодил спину, но жаркий пот вдруг потек по лицу и рукам. Так вот почему кошка не давала идти к дальней лунке. Чуяла смертельную опасность. Спасла синеглазая, собой беду заслонила. Лешка опустил взгляд. Кошка пропала. Валялась недоеденная рыба, но кошки как и вовсе не было. Почему ушла? Пойти поискать ее в лесу? Но Лешка вспомнил, как они двое суток прочесывали крохотный по сравнению с этим лесом овраг, и понял бесполезность своей затеи. И еще Лешка понял, что сегодняшняя история каким-то образом связана с Манькой, но каким — пока неизвестно.

…Уже сидя на полке в жарко натопленной бане, разгоряченный изнутри и снаружи, Лешка хотел было рассказать офицерам про кошку, про то, как она ему жизнь спасла, но потом чего-то передумал. Засмеют ведь пьяные черти, все испошлят. Им если бы про бабу какую-нибудь байку выдумать — тогда да, тогда бы слушали, рты разинув, а про кошку — засмеют. Но что же это за кошка?! Как здорово на Маньку похожа. Может, ее котенок? Но как он сюда попал, почему снова в лес ушел, а может, не в лес вовсе? Вопросов было множество, ответа — ни одного.

Комбат — тучный двухметровый мужик, прямой и бесхитростный, как ствол у пушки, — взгромоздился на полку рядом с Лешкой. Доски под ним просели, но выдержали. Вытирая простыней пот с огромной красной головы, пророкотал:

— Слышь, Алексей, Новый год в прицеле, и скоро на меня пойдет психическая атака, а мне нужно сделать упреждающий удар. Понял, раз-два?

— Что случилось, товарищ полковник?

— Полковником меня будешь в части называть, а здесь мы все солдаты. У бабы моей, этой гаубицы ненасытной, именины как раз тридцать первого декабря. Тут уж флаконом духов оборону не прошибешь. Понял, раз-два?

— Подарите ей новую шубу или платье.

— Да что ты! У нее этого барахла, как портянок у старшины в каптерке. Нужно что-то такое стратегическое, чтобы сразу из всех бойниц белые флаги заполоскались. Короче, бери инициативу и заряжайся на подарок. Средств и резервов не жалей. Угодишь — на Новый год на трое суток поедешь домой. Не считая дороги. Понял, раз-два?

Лешка чуть не поперхнулся от радости — полгода еще толком не отслужил, а уже отпуск! Ради этого стоило прогнуться!

На следующий день, взяв у комбата червонец, Лешка в городе купил за трояк цепочку под серебро и пару мельхиоровых ложек. Придя в часть, он быстренько переложил всю текучку на плечи двух своих помощников, а сам закрылся в своей мастерской, сказав перед этим, чтоб его двое суток не кантовали.

Результатом этого двухсуточного, почти безвылазного заточения стал роскошный янтарный кулон в серебряной оправе и не менее солидный браслет. В благородном золотисто-охристом янтаре кулона застыло какое-то доисторическое насекомое, что делало его особенно ценным. Какая-то маленькая букашка покоилась и в одном из камней браслета. Червленое серебро, из которого была сработана филигранная оправа, говорило о том, что этому изделию как минимум два-три века.

Лешка воспаленными от бессонницы глазами посмотрел кулон на просвет, на солнце, довольно хмыкнул и положил оба изделия в коробочку, устланную черным бархатом. Потом взял со стола красивый янтарный мундштук, еще раз продул его, сунул в карман и крикнул дневальному:

— Кто меня будет спрашивать — я в штабе.

Комбат, обычно всегда сдержанный, взяв в руки кулон и браслет, радовался как пацан:

— Ты смотри, какой редкий янтарь! А какие тона! А как играет! Уж я-то знаю толк в янтаре, будь уверен! Ты случаем не музей грабанул, Леш? Откуда у тебя такие дорогие вещи? Рапортуй, раз-два!

— Если честно, товарищ полковник, это вовсе не янтарь.

— А что же? Ну-ка изъяснись подробнее, а не то я пакт о ненападении нарушу.

— Не вдаваясь в технические подробности, янтарь этот сделан из обыкновенного эпоксидного клея, благородные тона и оттенки ему придала ленинградская акварель, ну а доисторические насекомые в изобилии водятся между рамами в казарме. Червленое серебро я сделал из мельхиоровых ложек, купленных за ваши же деньги. Сдачу честно пропил.

Комбат сжал полупудовые кулаки, побагровел, лицо искорежила гримаса. Лешка мгновенно решил, что если ударов будет много, то один, так уж и быть, он пропустит. Но комбат засопел, и стекла задрожали от могучего хохота:

— Ай да Лешка! Ну кудесник, ну молодчага! Провел меня, каналья, раз-два! А ведь я до этого крепко разбирался в янтаре! А знаешь что? Кину-ка я тебе пару лычек на погоны за солдатскую смекалку. Нет возражений?

— Никак нет, товарищ полковник. Да только ни к чему они — мне ведь все равно на дембель лейтенантом уходить. А за заботу спасибо. Хочу вам на память вот эту штучку подарить. От чистого сердца, как отцу родному.

Лешка протянул комбату мундштук. Тот повертел его в руках, посмотрел на свет, продул, вставил сигарету и закурил:

— Спасибо, Леш. Знатный мундштук. Да у нас и без него о тебе добрая память останется. Ну, дуй в канцелярию, забирай отпускные, и четвертого января жду тебя здесь: большие учения надвигаются, много работы предстоит. Кругом! Шагом марш! Раз-два!

На вокзале Лешка купил билет, отошел в сторону и из всех карманов начал доставать деньги, завернутые в записки. Это ребята понаделали заказов, да плюс свои сбережения и родительские переводы. Получилась весьма приличная сумма. Лешка сложил все деньги в бумажник, отчего тот сразу потолстел, пробежал глазами записки. Каких заказов здесь только не было. Кто просил привезти американских сигарет, кто магнитофон, кто подзорную трубу, но большинству были нужны дефицитные в ту пору джинсы. Лешка вздохнул, представляя, как он будет все это в часть тащить, спрятал бумажник во внутренний карман и вышел на безлюдный перрон, где уже объявили посадку на его поезд. Провожать счастливого отпускника никто не пришел — не положено, а потому и никто не видел, как в последний вагон впрыгнула кошка сиамской, а скорее, тайской породы.

…Утром поезд пришел в суетливую столицу, где Лешке предстояло сделать пересадку. В отличие от кинешемского, московские вокзалы в предновогодние дни кишмя кишели снующим во всех направлениях озабоченным людом. На Курском вокзале Лешке с трудом удалось закомпостировать билет, да и то на проходящий поезд, следовавший в южном направлении, на Кавказ. Время до вечера девать было некуда, но Лешка решил по городу не болтаться, а зайти в бар на втором этаже вокзала, пропустить за отпуск рюмку-другую и почитать свежую прессу или просто подремать, потому что за полгода начало сильно прогрессировать хроническое недосыпание. В уютном баре Лешка плотно позавтракал, пропустив перед этим пару рюмок, разомлел, и не было никакого желания уходить из этого тепла, приглушенного красного света, неназойливой шелестящей музыки. Но бармен уже начал выразительно коситься, и Лешка, чтобы не портить настроение ему и себе, заказал бутылку коньяку и маленькую плитку шоколада. Бармен смилостивился, а на сдачу подал пачку «Мальборо», правда, финского производства. Время оттянулось еще почти на час. Больше засиживаться уже было неприлично.

Захмелевший Лешка с ворохом газет и журналов расслабленной походкой направился в зал ожидания, с трудом отыскал свободное место, уселся в низенькое кресло и решил оглядеться. Хаотически двигающаяся и галдящая масса людей вызвала у Лешки головокружение. Он закрыл глаза, подождал и снова открыл. Подспудный страх, неприятный озноб и радость, кажущаяся сном, — все это одновременно пронзило Лешку, когда он вдруг увидел огромные голубые глазищи сиамской кошки. Они казались совсем рядом и были совсем далеко — на противоположной стороне зала. Манька?! Неужели Манька?! Но как, откуда?!

Кошку словно на расстоянии ударили эти вопросы. В несколько прыжков она перемахнула огромный зал, мягко вспрыгнула на колени и, громко урча и воркуя, начала тереться о Лешкин колючий подбородок. Оба уха у кошки были целы, на щеке никакого шрама, а на лбу голубые полоски в виде буквы «М». Лешка не был уверен, была ли это та самая кошка, что спасла ему жизнь на рыбалке, или уже другая, но почему-то удивляться перестал и твердо решил, что уж в этот раз он ее никуда не отпустит. С этими мыслями и заснул. А кошка свернулась клубком у него на коленях, перестала урчать, зорко осматривала все вокруг и улыбалась.

Разбудил Лешку военный патруль во главе с капитаном:

— Ваши документы!

Лешка спросонья не сразу сообразил, кто эти люди и что они хотят. Первая мысль была о кошке. Но ее уже не было. Осталась только кошачья шерсть, обильно покрывающая парадный мундир. Лешка похолодел — опять кошку упустил! Ну да ладно, все равно найдет — не он ее, так она его. Он поднялся, достал пухлый бумажник, вынул документы и протянул капитану. Тот пробежал их глазами, убедился, что все в порядке, но неожиданно вырвал из Лешкиных рук бумажник и быстро сунул себе в карман:

— А ну пошли в комендатуру. Сейчас узнаем, откуда у рядового три генеральских оклада.

Хмель кинулся было к Лешкиной голове и кулакам, да за время сна здорово ослаб, добрался только до горла, моментально высушил его, немного успел язык подвернуть и иссяк окончательно.

— Ну, пошли, капитан. Мое дело правое.

— Иди, иди. Новый год на «губе» встретишь. Там же и отпуск проведешь.

В маленькой комендатуре никого не было. Все служащие с большой охотой прочесывали вокзал и его окрестности. Капитан втолкнул Лешку в одиночную камеру и метнулся в дежурное помещение — там надрывался телефон:

— Комендатура слушает! Так точно! Пьяный лейтенант? Прямо на платформе спит? Ничего там не трогайте, сейчас буду!

Капитан вынул деньги из бумажника, еще раз подивился такой большой сумме, запихнул в бумажник Лешкины документы, бросил его на стол, а деньги засунул во внутренний карман и, предвкушая новую поживу, побежал на платформу. Впопыхах дверь комендатуры, да и камеры-одиночки, он закрыть позабыл.

В голове у Лешки стучало и бухало, кололо и звенело. Неужели коньяк паленый оказался, а на вкус вроде бы приятный. Лешка опустился на корточки, прижавшись к холодной стене, обхватил голову руками и впал в какое-то забытье. Очнулся оттого, что кто-то кусал его за ногу. Большая сиамская кошка вцепилась зубами в его левую брючину, злобно шипя и изо всей силы упираясь четырьмя лапами, отчаянно тянула в сторону двери. Лешка вскочил и одним прыжком очутился возле выхода. Железная дверь была приоткрыта. Лешка вышел в коридор. Никого! В дежурной комнате на столе лежал его бумажник. Лешка сунул в карман этот отощавший «лопатник» и, не разбирая дороги, рванул на улицу. До отхода поезда оставалось три минуты. Путь преграждали рельсы, тележки с багажом, не успевшие отскочить зеваки, но каким-то образом все это оставалось позади. И вдруг впереди мелькнула знакомая личность в капитанских погонах. Лешка поравнявшись с капитаном, сбросил скорость и, с улыбкой посмотрев в изумленное лицо, одним ударом сломал ему нос. В свой вагон вскакивал уже на ходу. В последний вагон впрыгнула большая сиамская кошка. В тамбуре, отдышавшись, Лешка одну за другой выкурил две сигареты и решил, что сначала нужно пойти в вагон-ресторан, привести первым делом голову в порядок, а уж потом все остальное. Лешка выскреб из всех карманов остатки денег. На ужин хватит. В тощем бумажнике не было ни копейки. Ну капитан, ну сука! Обобрал солдата. Конечно, сломанный нос — это моральная компенсация, однако деньги все же нужно где-то доставать. На гражданке Лешка займет у друзей любую сумму, но уж больно не хотелось быть должником.

В ресторане был единственный свободный столик, но он оказался заказанным. Лешке нашли другое свободное место и приняли скромный заказ. Через некоторое время в ресторан вошли три веселых шумных кавказца и уселись за свободный столик. Тут же подскочил официант и, угодливо склонившись, стал быстро строчить в блокнот. Лицо одного из кавказцев показалось Лешке знакомым, но где он видел его, сейчас никак не вспоминалось. Тот тоже посмотрел на него, сверкнул золотым зубом, встал, подошел к Лешкиному столику и раскинул руки:

— Лещя-джян, дарагой! Спаминай Резо, спаминай Махачкала!

— Резо! — Лешка вспомнил соревнования в Махачкале и своего соперника-грузина в финале, которого он во втором раунде послал в глубокий нокаут. — Ты не обиделся за сломанную челюсть?

— Зачем обиделся? Это был честный бой. Кто сильней — тот победил. Я тебе не разрешаю тут сидеть. Надо сидеть за наш стол. Если совсем не согласный — будем драться! Тут будем!

— Не будем драться, Резо. Я согласный.

Это было щедрое кавказское застолье. Много пили, но почти не пьянели. Из уважения к Лешке все разговоры велись только на русском языке. Из этих разговоров Лешка узнал, что трое друзей провернули какие-то дела в столице, остались очень довольны результатом и теперь возвращались на родину. Говорили обо всем и ни о чем. Наконец пришло время уходить, но застолье решили продолжить в купе у кавказцев. Набрали с собой множество фруктов и коньяку, чтобы хватило на всю ночь, и гуськом двинулись через вагоны. В одном из тамбуров, в углу, сидела большая сиамская кошка. Увидев ее, Лешка даже не удивился, только подумал, что опять какой-то знак принесла синеглазая. Он отдал свертки кавказцам и показал на туалет:

— Ребята, вы идите, я скоро подойду.

Кавказцы кошку даже не заметили. Лешка взял синеглазую на руки, долго гладил ее довольно урчащую мордочку и размышлял, что же еще должно произойти. Так ничего и не придумал, но решил быть крайне осторожным и никуда не вмешиваться. Проходящие мимо люди видели Лешку, но кошку никто не замечал. Подошла пьяненькая девица, попросила прикурить, в упор зазывно смотрела на Лешку, но кошку не видела. А та еще немного потерлась о парадный мундир, спрыгнула с рук и снова уселась в углу. Только она перед этим зачем-то слегка покусала подушечки Лешкиных пальцев на правой руке. Совсем не больно, крови не было, но кончики пальцев будто обожглись, а потом все прошло.

Кавказцы терпеливо ждали Лешку. Резо успел им расписать, какой он сильный и ловкий, и те зауважали его еще больше. Снова много пили и почти не пьянели. Даже хороший коньяк начал с трудом находить свободное место в желудках, но больше заняться было нечем, а спать совсем не хотелось.

— Во что играете? — кивнул Лешка на три нераспечатанные колоды карт, лежавшие на столе.

— Во все. Хочешь поиграть?

— Да я, вообще-то, не игрок. Иногда от скуки писали пульку с офицерами, да и то по мелочи.

— Ну, в преферанс так в преферанс. Как пожелаешь. Для начала сороковник распишем?

— Можно. Ночь зимой длинная.

Нашлись бумага и ручка, расчертили пулю, назначили огромную по тем временам ставку — по рублю за вист. После первого круга сдачи Лешка сразу заметил, что лукавят его партнеры. Ох как лукавят! Во-первых, нераспечатанные карты были уже подготовлены легким крапом, во-вторых, противники пытались незаметно играть на одну руку, были и другие нечестные моменты. Зато Лешка с изумлением заметил, что подушечки пальцев, которые покусала кошка, стали на ощупь различать масть сквозь рубашку карты. Стоило ему невзначай дотронуться до прикупа, как он точно знал масть двух заветных карт. К тому же Лешке фантастически везло с раскладом. Подряд он сыграл два мизера и два тотуса, нещадно подсаживал партнеров и чуть ли не сам закрыл их пули. Выигрыш был колоссальным. Он в три раза перекрыл ту сумму, которая была у него до встречи с капитаном. Теперь можно было и выпить коньяку. Кавказцы молча расплатились. Пачки денег едва разместились в Лешкиных карманах. Молча допили коньяк, Резо переглянулся со своими и предложил:

— Айда свежий воздух курить!

Вышли на ночной, почти безлюдный перрон — время массового выезда на юг еще не наступило. В руках кавказцев щелкнули лезвия выкидных ножей:

— Давай деньги, Леща-джян, не то — кердык!

Лешка мгновенно оценил ситуацию. Даже если успеет вырубить одного, двое других успеют воткнуть ножи в него. Плохо дело. Лешка начал медленно доставать пачки денег из карманов и бросать их себе под ноги, надеясь, что кто-нибудь из троих нагнется их поднять, а там видно будет. Но кавказцы стояли будто примерзшие, даже пепел сигарет не стряхивали.

Из открытого тамбура метнулась большая сиамская кошка, вспрыгнула на голову Резо, ударом когтистой лапы вырвала ему глаз и стремительно нырнула под поезд. Резо выронил нож, схватился руками за лицо и зашелся в диком крике. Кавказцы на мгновение опешили, но этого оказалось достаточно. Лешка мощным ударом в нос вырубил крайнего, а второго достал в прыжке. Правда, тот успел полоснуть ножом, но лезвие распороло только китель.

Теперь нужно было удирать. Лешка быстро подобрал деньги и помчался в сторону здания вокзала, обогнул его, выскочил на площадь. На стоянке дремали две легковушки. Задыхающийся Лешка подбежал к ним. Одна была пустая, во второй водила доедал бутерброд под музыку:

— Тебе чего, солдатик?

— Мне до Курска, три цены в оба конца!

— Деньги вперед. Ого! Неплохо день начался! Садись!

Как заправский гонщик, водила с места рванул машину.

…Дома появление Лешки вызвало счастливый переполох. Родители метались по квартире, не зная, чем бы еще угодить своему единственному сыночку. Мать все время причитала:

— Лешенька! Сыночек! Ну, ты хоть бы телеграмму дал, что приезжаешь, мы бы хоть подготовиться успели!

— А как бы вы подготовились? Оркестр наняли?

— Лешенька, иди-ка сюда, посмотри, кто у нас появился.

У Лешки екнуло сердце от какого-то радостного предчувствия. Из Манькиного домика вылез маленький тощий котенок сиамской, а скорее, тайской породы. На лбу котенка ясно выделялись четыре голубые полоски в виде буквы «М». Лешка взял его на руки и осторожно погладил. Котенок громко заурчал и начал тыкаться своей треугольной мордочкой в Лешкин колючий подбородок.

— Мам, откуда он взялся?

— Женщина позавчера принесла. Помнишь, та, из-за которой мы тогда двое суток по оврагу лазили, Маньку с котятами искали. Она и этого в овраге подобрала. Хотела у себя оставить, а он все время от нее снова в овраг убегал. Тогда она его нам принесла. А у нас сразу прижился. Да такой умненький! Может, это Маняшкин котенок?

И мать отвернулась, чтобы смахнуть слезинку. Лешка обнял ее:

— Ладно, мам, не расстраивайся. А ведь я встречал Мань-киных котят, но об этом тебе потом расскажу. Завтра у нас последний рабочий день в этом году, ты меня выручи, пожалуйста. Вот деньги, вот записки с фамилиями моих ребят. Здесь написано, кому что нужно. Все это я куплю сам, ты только на своей импортной базе купи джинсы. Вот количество, вот размеры. Если что, адрес части ты знаешь.

— А ты куда?

— Да никуда я. Так, на всякий случай.

…Новый год встречали большой шумной компанией. Многочисленные друзья и подруги таскали Лешку на руках, качали и подбрасывали. Истерзанный всеобщим вниманием, он был счастлив, когда снова ощущал твердь под ногами. После боя курантов, после криков «ура!» все снова хорошенько выпили и по перилам с безудержным хохотом высыпали на улицу, где посреди двора их длинного девятиэтажного дома, прозванного «китайской стеной», стояла огромная, усыпанная сверкающими гирляндами елка. Уже вовсю куролесил подвыпивший народ, грохотала музыка, тут и там кричали частушки под баян, взвивались ракеты вперемешку с цветными дымовыми шашками, отчего новогодняя ночь стала похожа на светлый день.

Кто-то заметил длинную ржавую лестницу, которая своим верхним концом упиралась в балкон третьего этажа. Лестница была сварена из стальных труб и, видимо, весила немало.

— Смотрите, работяги долбаные наряжали елку и лестницу по пьяни забыли. Теперь до весны стоять будет, еще придавит кого-нибудь.

— Да она уж три дня тут стоит, теперь, наверное, вмерзла намертво. Не боись, Нюра! Давай лучше я тебя придавлю! Попрошу не бить по хмельной голове!

Лешка умаялся играть в снежки с детворой:

— Все, пацаны! Сдаюсь! Силы кончились! Перекур!

Пацаны с визгом и хохотом побежали искать новую мишень. Лешка остановился возле лестницы, достал пачку сигарет. Зажигалка никак не хотела загораться в мокрых и дрожащих руках. Вдруг кто-то схватил его за штанину. Лешка отдернул ногу, но большая сиамская кошка намертво вцепилась зубами в его левую брючину и, злобно шипя, тащила его прочь, в сторону, как тогда в камере комендатуры. Лешка не стал противиться и, уже ничему не удивляясь, пошел вслед за ней. Через секунду лестница с грохотом и скрежетом рухнула как раз в то самое место, где только что стоял Лешка. Многие, видевшие это, захолодели и потом долго не могли прийти в себя. А кошка повернулась и побежала между домами.

— Стой! Стой, моя синеглазая! — Лешка швырнул в сугроб сигареты и кинулся вслед за ней.

Больше Лешку в нашем городе не видели. Был объявлен даже всесоюзный розыск — бесполезно. Не нашли. Но недавно прошел слух, будто кто-то из братков, будучи на отдыхе то ли в Таиланде, то ли в Сингапуре, встречал там Лешку. Будто бы держит он антикварный магазин по продаже древнего янтаря, да еще вроде бы открыл школу рукопашного боя и клуб русской рыбалки. Но что самое интересное, все эти его заведения носят одно какое-то странное название — «Манька». Иногда у Лешки появляется кошка сиамской, а скорее, тайской породы, но постоянно у него не живет. А почему — неизвестно. Действительно, характер кошки загадочен и непредсказуем. Как клев у рыбы.

«Еретически мыслишь, сын мой. Тебе следовало бы в журналисты идти», — заметил батюшка на исповеди, отвлекаясь на пришедшее на мобильный сообщение и торопливо, одной рукой, отпуская грехи. Ну что же, его предсказание сбылось. Я стал журналистом и за прошедшие семь лет весьма преуспел в этом начинании: у кого только не брал интервью, начиная от звезд отечественной политики, культуры и бизнеса, вешавшими мне разномастную лапшу под разными соусами на уши, и кончая бомжами, обитавшими в коллекторе под Рублево-Успенским шоссе, с коими мы долго беседовали за жизнь, ну и еще немножко о теракте, каковому они оказались неучтенными милицией свидетелями. Каких только не писал репортажей, сопровождаемых иной раз столь ядреным иллюстративным материалом, что его соглашались брать только самые отъявленно желтые из всех таблоиды, и те помещали сенсацию в свои сетевые версии. Но все равно просили подыскать для них еще чего-нибудь, мое имя котировалось, пускай и не шибко лестно, но всегда было на слуху. Еще бы, ведь я только самое первое время был связан договором найма с одной газетой, а затем продавался задорого тому, кто больше платил, гордо именуясь свободным журналистом. От кого или чего именно — всякий объяснял это мне на свое усмотрение.

Вот и сегодня я подремывал на пассажирском сиденье «Тойоты» одной уборщицы в доме на Сивцевом Вражке, ожидая, когда к небезызвестной в недавнем прошлом актрисе, приедет ее любовница. Уборщица должна была провести меня в удобное для съемки встречи влюбленных место, а затем, если ничего не случится, а тем паче, если приедет милиция, минуя кордоны, вывести обратно. Моя агентша уже получила половину обещанной суммы, так что я, подремывая, лениво размышлял, насколько потребность уборщицы в быстрых деньгах — а она сегодня вечером планировала отыграться у казино — соответствует замыслам самой актрисы. Вот уже два года та не появлялась ни в кино, ни в сериалах, ни даже в рекламе; продюсеры и режиссеры о ней явно забыли настолько, что насущной необходимостью стало напомнить им о существовании громкого прежде имени. Так почему не пойти на такой вот жест отчаяния — связаться с журналистом, чьи статьи всегда пахнут жареным?

Тогда все будут довольны.

В стекло стукнули; вздрогнув, я очнулся, поднял глаза — уборщица, переодевшись из модного туалета «Дольче и Габбана», обратилась обычной серой мышкой, на которую никто в присутственных местах никогда не обращает внимания. Сам я, по отведенной роли, надел спецовку и взял специально изготовленное в уважающей себя типографии липовое удостоверение дезинсектора. Маскировка стоила свеч — заказ я получил от четырех газет и двух журналов, так что прибыль предполагалась серьезная.

Поначалу я подумал, что съемки пройдут у самого подъезда, как-никак, уборщица намекнула — прятаться мне удобнее в кустах. Однако одна сразу, минуя первый пост охраны у въезда на территорию, направилась к парадному. На всякий случай я оглянулся — кустов возле дома не было, только асфальтовый плац, размеченный для машин гостей, и фонтан с девушкой на шаре, щедро обливаемой водой, в самом его центре. Благополучно миновав второй кордон — вахта и здесь, в подъезде, не удосужилась взглянуть на мое удостоверение, слов уборщицы оказалось достаточно, вот и спрашивается, для кого я так потратился? — мы прошли в холл и стали дожидаться лифта.

Незамеченные, мы поднялись на третий этаж. Здесь, в небольшой рекреации между двумя квартирами, в самом деле росли несколько кустов можжевельника, деревья гинкго и монстера в кадках ручной работы. Часть этого зеленого богатства мы стянули поближе к коридору; я схоронился, выставив вперед фотоаппарат; уборщица подошла к двери артистки, дабы убедиться в результате — действительно, не видно. После чего я стал устраиваться поудобнее, а она отправилась по делам, предупредив напоследок, что, по ее расчетам, любовница должна прибыть самое позднее через четверть часа.

Перед уходом уборщица еще собиралась попрыскать все дезодорантом, как она обычно делает после дезинсекции, для пущей убедительности в проделанной работе. Однако я воспротивился: коридор пропах ее духами «Фиджи» настолько, что дышалось с трудом. Повозившись с кондиционером, я снова засел за заросли можжевельника. В последующие пятнадцать минут до моего слуха доносился лишь шум лифтов и шуршание тряпки по лестнице, однообразное настолько, что представлялось, будто это раз от раза повторяющаяся магнитофонная запись.

Через четверть часа мои ожидания увенчались успехом. Она появилась: молодая девушка, лет двадцати, неброско одетая, с небольшим чемоданчиком в руке. Несколько неуверенно нажала кнопку звонка. Дверь распахнулась почти мгновенно, не дав ни ей, ни мне опомниться; актриса, в банном халате, с полотенцем на голове, появилась на пороге.

— Ты так быстро добралась, я не ожидала, — и порывисто обняла и поцеловала сперва в одну, затем в другую щеку. Мой фотоаппарат заработал, со стробоскопической частотой запечатлевая каждое движение обнимающейся пары.

А вот затем…

— Сестренка, дорогая, как же я рада тебя видеть. Что же ты стоишь на пороге, проходи скорее, — донеслось до моих ушей восторженное приветствие. Я закаменел, не веря услышанному, и только бесчувственный аппарат продолжал заполнять карту памяти все новыми снимками. Пока не захлопнулась тяжелая из массива дуба дверь, я не вздрогнул и не выключил камеру, вытащив ее из зеленой завесы.

Что это — шутка? Розыгрыш? Или игра на публику? А может, действительно артистка дожидалась приезда сестры, я читал, была у нее таковая в Питере, к великому сожалению, фотографию ни разу увидеть не догадался. Равно как и снимки той, что, по идее, должна была прийти к ней.

Вряд ли это одно и то же лицо. А значит, уборщица, будь она неладна…

Я выбежал на лестницу, готовый рвать и метать, но только рвать и метать оказалось некого: лишь чисто вымытые ступени, медленно высыхавшие, предстали моим глазам. Стремительно справившись со своей работой, уборщица исчезла, оставив меня запертым в здании одного.

Я слетел вниз с какой-то невозможной, головокружительной скоростью, буквально не касаясь ногами пола, и в последующий миг оказался на первом этаже. Никого. Только вымытое пластиковое ведро и швабры стояли под пролетом в углу, ожидая нового применения. Я сжал кулаки, что-то явственно хрустнуло, только сейчас я вспомнил про фотоаппарат, который до сего момента вроде бы держал в руке.

Его не было, вернее, он был, но… я обнаружил, к немалому своему изумлению, что все время, пока разглядывал пустые ведра, зло комкал его в пальцах, словно бумажную модель. Хотя в инструкции упоминалось о металлическом пыле- и водонепроницаемом корпусе. В испуге я разжал ладонь: мой верный «Кодак» превратился в некое подобие черно-белого мячика для гольфа. В благоговейном ужасе я не сводил глаз с ладони, где он лежал; шарик стал медленно расправляться, разворачиваться, и через несколько секунд передо мной снова был знакомый фотоаппарат — в точности такой же, как и минутами раньше, до последней царапины. Вот только карта памяти была девственно чиста.

Еще два или три мгновения я тупо таращился на ладонь, риторически вопрошая себя о случившемся. А по прошествии оных осознание всего происходящего со мной, сорвав заслонку разума, разом отвечая на все возможные и предполагаемые и невозможные вопросы, затопило его; вхлестнувшись в голову, едва не вымело самую сущность мою наружу. В последний момент я взмолился о пощаде, обращаясь неизвестно к кому… Нет, известно, я понял, что вошло в меня в первый же миг наступления девятого вала; я возопил к нему, прося пожалеть ничтожное вместилище искры разума, во мгновение ока переполнившееся, и лишь в общих чертах обрисовать суть и смысл своего явления. И по зову моему вал схлынул, и в мыслях медленно начал восстанавливаться порядок.

Но совсем иной, нежели миг назад, в языке не сыщется слов, а в разуме не найдется схожих образов, дабы обрисовать его. Лишь опосредованно, через подобие подобия я мог бы описать оный: после схождения девятого вала я внезапно почувствовал в себе острие некой иглы, прорвавшей привычный мир самым навершием своим в точке моего сознания. Иглы немыслимой длины и мощи, уходившей в бездну неведомых пространств, уколовшей и меня, и мир и тотчас же на том остановившейся. Через это навершие и хлынул весь девятый вал информации. И теперь сущность моя оказалась стиснутой в углу переполнившегося разума, трепещущая, испытывающая и страх, и восторг одновременно: страх при мысли о дальнейшей судьбе своей, и восторг о дальнейших деяниях моих, без которых избравший меня, не мог осуществить задуманное. То, в чем мне по первому времени отводилась первостепенная роль. О времени же дальнейшем, неизбежно идущем на смену возвышению моему, осмотрев замысел нового властителя моих дум немного подальше по времени, я не осмелился внятно рассуждать. Довольствуясь даденным. И лишь размышляя отстраненно, с каким ликованием я принял свое предназначение — словно ребенок, получивший леденец, я немедленно согласился ехать с чужим дядей, даже не за следующими леденцами, а просто в знак благодарности готовый исполнить всякое его пожелание, — и на тот момент сущность моя искренне хотела этого, словно не понимая мотивов хотения. Или не могла понимать, введенная в искусительное заблуждение властителем дум?

Я огляделся по сторонам, щелчком сбросил фотоаппарат с ладони; блеснув напоследок, он исчез, отправившись в никуда. Посмотрев вслед ему, я заглянул в себя, пристально осмотрел забившуюся в угол разума земную сущность свою, со всеми ее восторгами и трепетами, уже новым взглядом. Привычные мысли и намерения выстроились чредой передо мною, диктуя прежний жизненный уклад, прежние устремления, намерения. Новым взглядом отыскивал в накопленной жизненной памяти ущербы и потрясения, внедренные осознания и ложные помыслы — тщетно. И понял постепенно: все чувствования эти истинны, не потревожены девятым валом, действительно принадлежат земному мне. И к ним добавлено было лишь то удивительное, необъяснимое, сверхъестественное, что ныне находится в моих руках. И для меня это новообретенное на самом деле представляет много большее, чем все треволнения о грядущем; для меня, осознавшего себя навершием воткнувшейся в мир иглы, последствия подобного дарения стали несерьезны — сам факт дарения превзошел все страхи и трепеты, вытеснив их на самые задворки разума.

Еще раз оглянувшись в сознании своем, я окончательно обрел уверенность — и в себе, и в том, кто пришел и остался во мне, — и с уверенностью этой вышел из дому артистки, решив проделать путь до места назначения пешком; властитель не был против.

Мы вышли, не замеченные стражей; «Тойота» уборщицы исчезла; впрочем, вспоминать о своей осведомительнице я не хотел. Глубоко вздохнув, перешел улицу и отправился вдоль Сивцева Вражка в сторону Бульварного кольца. Не торопясь дойдя до Гоголевского бульвара — это заняло не так уж много времени, — я пересек его. И на аллее столкнулся с девушкой, одиноко бредущей в сторону набережной.

В другое время другие мысли заставили бы меня или заговорить с ней, или не заметить вовсе, но сейчас единым мигом постигнув причины, побудившие ее отправиться в короткое путешествие, и последствия этого долго вынашиваемого шага, я захотел развеять тягостную непреходящую печаль ее, утешить, обнадежить, повернуть вспять легкие шаги. Я коснулся ее руки; тотчас же в девичьих пальцах оказалась зажата розовая роза, источавшая тонкий, нежный аромат, не свойственный подобным цветам, вообще никаким цветам из памятных мне. Не знаю, откуда взял властитель подобную розу, но в данный момент на ней оказалась привязанной бирка с короткой сухой надписью: «Rosen rose €2.50». Я только усмехнулся на этот подарок властителя. Он не понял легкой насмешки, тогда я сделал свой подарок.

Девушка изумленно посмотрела на меня, на розу, из ниоткуда образовавшуюся у нее в руке; возможно, она хотела что-то сказать, но слов не было, она лишь смотрела на цветок. И вскрикнула тихонько, когда лепестки бутона стали собираться, скукоживаться. Подняла глаза, пролепетала что-то и тут же замерла, всматриваясь, как роза медленно морщится, как исчезает стебель и листья, а бутон обретает странные формы. Верно, все происходящее в нынешнем состоянии ее казалось девушке бредом, иллюзией. И только вес темной бархатной коробочки, обретшейся на раскрытой ладони, доказывал обратное.

Когда-то подобную коробочку я хотел преподнести одной… странно, теперь казалось, это промелькнувшее в мыслях и тотчас же испарившееся воспоминание принадлежит кому-то другому.

Девушка медленно перевела взгляд на меня, едва разлепив губы, произнесла: «Что это? Это мне?» — и еще нечто не успевшее оформиться в слова: почему я, за что, сколько мне это будет стоить, и еще совсем пока неразличимое — о том, что же все-таки находится в бархате. Я коснулся пальцем ее губ, заставляя замолчать. Коробочка открылась сама. В лучах заходящего солнца, а время только-только перевалило за половину восьмого (19:31:41, как подсказало мне мое вторжение с безукоризненно никчемной точностью), в мягкой подушечке утопало колечко белого золота с бледно-голубым бриллиантом в семь карат, вплетенным в чашечку цветка. Узор был необычайно тонкой ковки — чашечка переходила в колечко-стебель неведомого растения, какого-то вьюна, оплетшего самого себя; этот образ создавался в те мгновения, когда девушка открывала коробочку, и окончательно сформировался, едва первый солнечный луч блеснул на гранях алмаза и мягко отразился в белизне благородного металла.

Девушка неслышно ахнула. Несколько секунд полюбовавшись блеском бриллианта, отразившегося в ее голубых глазах, она торопливо захлопнула коробочку и вытянула руку, желая вернуть бесконечно скромный для меня, но немыслимый для нее дар. И, пытаясь отдать, сопротивлялась себе самой, понимая, сколь красиво смотрелось бы колечко на ее руке… Но как же она сможет носить эту немыслимую роскошь, в чем и куда она пойдет с ним, и что наденет на себя при этом, и… главное, на какой палец стоит его примерять? — или, хорошенько поразмыслив, все же стоит не надевать, а… Но на все вопросы могла найти ответ лишь у себя самой — я уже уходил, я удалялся, а бежать следом, выспрашивая, выискивая ответ в моих словах, взглядах, жестах, девушка не решилась. Не я запрещал — так подсказало само девичье сердце, внезапно узревшее лучик света в той темноте, где пребывало последние пять лет. И она стояла спиной к мраку, прежде незыблемо окружавшему ее, непреодолимому мраку, поглощавшему, засасывающему по крупицам, по каплям, никогда не отступавшему, затянувшему в беззвучные омуты одиночества и пустоты, пустоты душевной и физической, внутренней и внешней, этой страшной черной пустоты, с которой с каждым днем все тяжелее, все бессмысленнее бороться. И только чудо…

Мой властитель спросил, о какой пустоте я мыслю; лишний раз я утвердился в мыслях, что владыка не притронулся к моему загнанному ныне в угол сознанию и во мгновения входа своего бережно отодвинул его подальше, дабы сохранить в неприкосновенности — до тех пор, пока не спросил о пустоте, а я не согласился открыться ему, этим отвечая на безмолвный вопрос и все возможные последующие вопросы, которые он задаст обо мне и мире, в котором пребывает его избранник.

— Но прежде напомню: ты пожелал, и твоего чуда больше не будет, — заметил мой властитель; я лишь пожал плечами, более ничего не могши ответить ему. Тем паче он знал все возможные мои слова — но в этот единственный момент, я мог сказать, что пойму свои слова глубже него.

А затем он проник в мою сущность: с ураганной быстротой передо мной представали все прежние переживания, волнения, страсти, чувствования, ожидания и тревоги, все мысли, все картинки далекого и близкого прошлого, от самого явления на свет и вплоть до той минуты, когда я стал мять фотоаппарат в пальцах, — весь калейдоскоп сей промелькнул и тотчас исчез. Счастье, что этот порыв длился недолго, иначе я не смог бы устоять под его натиском; я покачнулся и, если бы не помощь самого властителя, упал бы к ногам спешащих людей. Властитель вычерпал меня до дна, проникнув в те закоулки моей души, до которых я не смел добраться, и воскресил их предо мной, постигнув мой мир и явственно увидев ответ на недавний вопрос о пустоте, о том, что я скрываю под покровом этого эвфемизма: бедность, которой страшился больше, чем чего бы то ни было. И от которой единственным спасением своим почитал ту «еретическую» работу, за коей меня и застал властитель, и в том самом образе, который, как мне казалось, приносил больше дохода, а значит, уменьшал вероятность возвращения к полуголодной юности, к тем дням… Впрочем, все это уже было в странно вспоминаемой прежней жизни.

Он отпустил меня, я еще раз вздрогнул, обретая собственную возможность стоять на ногах, и услышал его слова:

— С кольцом вышло достойно для твоего чуда, — он сделал ударение на слове «твой» и продолжил: — Но нам уже некогда и незачем останавливаться. Пора исполнять задуманное.

Я молчал, погруженный в размышления. Сколь приятно ощущение избранности: и пусть тебя избирают по необходимости, как единственного в данный момент в данном месте человека, способного эффектно и непринужденно свершить задуманное повелителем; пусть после этого моя сущность, возможно, перестанет существовать за ненадобностью; пусть я сольюсь безвозвратно с неведомым и в нем исчезну — и, несмотря на все эти «но», я был взволнованно счастлив свершившимся и радостно взбудоражен предстоящими свершениями. Пересекая по «зебре» площадь Пречистенских ворот и выходя на лестницу перед храмом Христа Спасителя, я был готов ко всему и на все. Как и было задумано свыше.

У самого храма стояло множество машин — не только прихожан, но и прессы, а также дежурили два «Газика» милиции и карета «скорой». Да и у дверей толпилось народу преизрядно: в эти минуты внутри свершалось нечто из ряда вон выходящее. Именно то, к чему меня постепенно подводил властитель, к нужному сроку вхождения во храм, который, как я ощутил, как раз наступил. Девятнадцать сорок по Москве, сегодня, месяца, лета…

Я поднялся по лестнице, не совсем обычно для человека, не касаясь ступеней, и поспешил к дверям, пока еще не замечаемый городом и миром, лишь слыша обрывки взволнованных голосов, обсуждавших происходящее там, в храме, за закрытыми дверями. Отворил их и вошел, снова закрыв за собой. Лишь одна камера прельстилась отворяющимися вратами, но я стер из ее памяти этот снимок. А затем, вернувшись в зримое земное обличье и применив чисто земные навыки орудования локтями в людской массе, протиснулся ближе к алтарю, мимо верующих, неверующих, любопытствующих, туристов, журналистов, представителей власти, депутатов и просто карманников. Ближе и ближе, покуда носками ботинок не уткнулся в ступени, возводящие на ослепительно сияющий в свете свечей и софитов алтарь.

Впрочем, он был уже занят. Не священником, какой-то мужчина в белых одеждах, исходя из ситуации, более напоминающих смирительную рубашку, стоял, прикованный тяжелыми цепями к алтарю, и, потрясая оными, вещал на весь храм. Гулкий голос его отдавался от стен, падал со сводов потолка, из-под барабана главного купола, подавляя окружающих. Сей лжепророк лжепророчествовал о предстоящей буквально вот-вот катастрофе, о неисчислимых несчастьях, о войнах и засухах, землетрясениях и наводнениях, о конце старого мира и скором наступлении Страшного суда, где всем, всем воздастся за грехи их. Милиция, в большом числе пробившаяся к алтарю, довольно робко мяла фуражки в руках и с грехом пополам сдерживала люд, набившийся в храм и в ответ усердно напиравший на стражей порядка: с богохульной руганью, с молитвами, с мольбами о спасении, с яростными требованиями изгнать нечестивца, с просьбами о благословении и призывами очиститься и предстать пред небесным престолом в кротости и смирении. Священник, оттертый было массой, снова попытался пробиться к лжепророку — не получилось; тогда он плеснул на него святой водой. В ответ тот плюнул, весьма метко, и это было воспринято достойным откликом всеми противоборствующими сторонами, ибо они разом загудели и возжелали идти уже не на приступ алтаря, а друг на друга. Именно в этот критический момент на алтарь выскочил я, преображенный, в костюме-тройке и галстуке-бабочке, и, подобравшись к лжепророку поближе, достал микрофон и откашлялся в него, привлекая всеобщее внимание.

Немедленно свет софитов переместился на меня, и я заговорил:

— Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Внука Своего единородного, чтобы всякий верующий, хотя бы в Него, раз уж не в Сына, не погиб, но имел жизнь вечную. — Я оглядел замерший в немом изумлении храм. — Ибо не послал Бог Внука Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него. — Снова в ответ гробовое молчание. — Вы смущены, друзья мои, а это значит, что мои слова не очень подходят для сего пророка?

Я обернулся к прикованному. Лжепророк, замерший было вместе со всеми, успел сообщить, что он не Внук Божий, а, напротив… как в этот момент я оборвал его речи взмахом руки.

— Да, не подходят. Тем более раз он сам говорит об обратном. Но тогда что же делать самозванцу, вещающему о деяниях, разуму человечьему недоступных, в доме… ну, не совсем Божьем, принадлежащем одной компании, не буду делать ей рекламу, но, тем не менее, месте богоугодном и молитвотворном. Полагаю, присутствие оного здесь лишь разжигает страсти и потворствует дурным намерениям. Так удалим же его за ненадобностью от гнева небесного, да и вообще от грехов подальше.

В этот момент с лжепророка посыпались, превращаясь в прах, тяжелые цепи. Милиция, обрадовавшись возможности сменить их на свои браслеты, рванулась вперед, но тут же остановилась. Ибо в этот миг лжепророк с испуганным вскриком вознесся над алтарем, нервно суча конечностями. Царские врата с отрепетированным зловещим скрипом открылись, лжепророк повернулся головой вперед и устремился в них со всевозрастающей скоростью. Дальняя стена храма отверзлась — возможно, некоторым показалось, что лжепророк пробил ее своим чугунным лбом, — и тотчас по его пролету, закрылась сызнова, скрывая картину снижения мужчины в белом балахоне прямо у кареты «Скорой помощи», возле неспешно покуривающих врачей, коим не надобно было объяснять, что делать с внезапно появившимся пациентом.

Народ, увидевший чудесное исчезновение скоропалительного кумира одних и объект ненависти других, еще с минуту молчал, ошарашенный начавшимися чудесами, а затем, переведя дыхание, возопиял ко мне с требованиями объяснить происходящее; гул множества голосов, слившихся воедино, буквально сотряс храм. Священник тем временем подкрался с новой порцией святой воды. На всякий случай он запасся количеством куда большим, чем предназначалось лжепророку', — меня он собирался облить из ведра. Я немедленно вычислил и обезоружил священника и на всякий случай перекрыл автоматически освящаемый водопровод. А за неспортивное поведение, как объяснил собравшимся, удалил его из храма на улицу, остыть немного — служитель культа исчез, дабы в тот же миг появиться у стилобата и броситься обратно к дверям. Впрочем, его новое появление не мешало мне больше, ведь я уже начал речь.

— Друзья мои, — снова воззвал я к собравшимся, перекрывая гул, шум, восторженные крики, испуганные вскрики, приводя в чувство упавших в обморок от духоты и начавшихся чудес. — Что видели вы здесь, братья и сестры? Чудо? Нет, лишь только изгнание лжепророка из храма по делам его. Богу не надобно чуда, чтобы доказать силу и славу Свою; более того, Господь, чудеса сотворивший, становится рабом сих чудес пред лицом сотворенных им. А потому, говорю я вам, друзья мои, более нет и не будет чудес от Бога; все чудеса, что отныне станут твориться в этом храме, все они от человека. Страна наша избрала демократический путь развития, — народ зашумел, — ну хотя бы по конституции, — шум стих. — А что может быть демократичнее нового права, дарованного свыше: права на чудо! Вдумайтесь, друзья мои, Господь Сам отдает вам то, о чем просили Его с начала времен; так воспользуйтесь же этим правом отныне и во веки веков!

Вопль всеобщего ликования. Свет, направленный на алтарь, ослепляя, буквально изжаривал; будь я просто человеком, немедленно бросил бы все и уехал в Саратов.

— Но, как и все демократические завоевания — а это именно завоевание, добытое терпением и настойчивостью вашей, — оно должно быть ограждено от посягательств разного рода лжепророков, подобных тем, что вы видели перед собой, должными правилами и ограничениями. Итак, слушайте, братья и сестры, правила пользования своего права на чудо, слушайте и запоминайте.

Правило первое: всякий, возжелавший свершить чудо, должен прийти в особый дом, именуемый отныне чудесным домом, или домом чудес. Второе: никто не может свершать чудо для себя лично, а только в отношении родственников, знакомых или незнакомых людей, числом не более десяти человек за раз и лишь таким образом, чтобы лицо, на кое направлено чудо, не пожалело об этом, обрело благо, а не проклятие. Крайне важно по этому пункту: бессмертие и немедленное вознесение на небеса не рассматриваются, ибо это не во власти человеков. И еще: никто не может сам воспользоваться плодами свершенного для других чуда, лишь те, для кого оно свершается. Никто не может быть понуждаем к свершению чуда, в таком случае чуда не произойдет, а сам понуждающий проведет остаток жизни в несчастьях, прямо противоположных тем щедротам, кои захотел поиметь через другого. При этом собственное право на чудо у него сохраняется: творить благо еще никому не возбранялось.

И наконец, правило третье: никто не может воспользоваться правом на чудо повторно, никто не может передать свое право, продать, обменять, проиграть или выиграть. Всякий решает сам, когда ему свершать чудо, для кого, в каких масштабах и какие блага даровать.

Народ молчал, переваривая мои слова. Странно, но теперь обмороков не случалось. Наконец, после значительной паузы, послышались шепоты, негромкие голоса, недоверчиво переспрашивающие, уточняющие у соседа, так ли он понял, верно ли следует толковать, как быть в той или иной ситуации, к кому обратиться, в случае чего. Без наглядного примера в такой ситуации не обойтись, потому я продолжил:

— А теперь, братья и сестры, давайте попробуем новообретен-ное право. Сейчас, пока оно не утряслось окончательно, не вступило в силу в полном объеме, и пока я не сошел с алтаря, всякое чудо, свершенное взошедшим ко мне человеком, будет носить тренировочный характер, произойдет только с присутствующими в храме и, самое главное, не зачтется как свершенное.

Я простер руку в народ, указуя на эффектно одетую женщину; люди немедленно расступились, образовав вкруг нее пустое пространство, несколько мгновений она оглядывалась, не веря в свое избрание, а затем, побуждаемая моими словами, поднялась на алтарь.

— Что будете творить, сударыня? — вопросил я.

Она молчала, сбитая с толку, не могущая перевести дыхание, успокоить мятущееся сердце, беззащитно оглядывая собравшихся, загражденных ярким светом софитов. Я немного успокоил ее, женщина по-прежнему щурилась, пытаясь увидеть хоть кого-то сквозь ослепительный обжигающий свет. Наконец, когда я повторил свой вопрос и попросил задуматься о ближних своих, она зашептала почти бессвязно, я смог разобрать слова «накормить страждущих». И немедленно озвучил их:

— Сестра наша желает накормить страждущих, десять человек, как и положено по новым правилам. Для пребывающих здесь, число конечно слишком малое, а потому я, как ведущий и возгласитель нового права, в свою очередь обращаюсь за поддержкой свыше, — я замолчал на миг и кивнул, — да, и, как мне сообщают, получаю ее. Так что теперь всякий, кто пребывает здесь, в темноте и духоте храма, может отведать чудесных блинов, любезно приготовленных нашей первой участницей тренировочного чуда.

Женщина в изумлении воззрилась на меня. Я вручил ей расписной хохломской поднос, она робко взяла его, и тотчас поднос заполнился стопкой от души пропитанных маслом, ароматных, только со сковородки, тонких, как бумага, блинов, столь аппетитных, что я сам невольно сглотнул слюну. И поставил на поднос полулитровую бутылку минералки.

— Это кому понадобится запить, — заметил я и продолжил: — Здесь ровно десять блинов, утоляющих голод десяти человек — по праву чуда. Но мы увеличиваем количество блинов, как и было обещано, чтобы всякий страждущий или просто проголодавшийся, все же не один час здесь стоим, смог отведать кулинарный изыск нашей участницы и утолить голод. За сохранность блузок, пиджаков и рубашек не беспокойтесь, я, как ведущий, гарантирую их сохранность от масляных пятен. Минералка распространяется в качестве бонуса также на всех.

Число бутылок на подносе возросло. Блюдо вырвалось из рук женщины, растеклось и, как клетка, разделилось надвое, затем расчетверилось, удесятерилось; подносы заполнили храм, величаво проплывая мимо собравшихся, и люди, сперва с опаской, а затем, следуя примеру первопроходцев, с энтузиазмом брали блины и с охотою ели. Храм наполнился перешептываниями и смешками, веселой, непринужденной разноголосицей. Свет софитов померк, и женщина смогла наконец разглядеть свое благодеяние. И восторженно захлопала в ладоши.

Однако с алтаря я отпустил ее, лишь когда последний блин был доеден. На всякий случай, дабы предотвратить искушение попробовать самой. Женщина спустилась на землю под общую овацию. Я переждал аплодисменты, а затем продолжил выступление:

— А теперь я призываю на алтарь нового участника. Пускай им будет наш гость с Аляски, скромно переминающийся в дальнем от меня углу… да, я о вас, молодой человек.

Камеры разом повернулись, софиты захватили в круг света скромно одетого пилигрима, невесть каким ветром занесенного — нет, ну я-то знал каким, — в главный собор страны; любопытствующего туриста, решившего уяснить для себя загадочные свойства русской души, за время пребывания в столице дважды обчищенного и теперь ищущего хоть какого-то утешения именно здесь, в храме, поскольку более, как выяснилось немногим ранее, надеяться ему не на кого. Молодой человек резко обернулся, заметив, как разом все отступили от него, давая простор свету, смешался, глядя на алтарь, где я жестами приглашал его к себе. И, окончательно смутившись, изрек то, чего он не понимал с самого начала моего представления:

— Но я же не говорю по-русски!

На что народ, окончательно развеселившись, попросту расхохотался. Чудеса уже воспринимались как обыденность.

Осознав в конце концов, что обрел внутреннюю способность к пониманию чужого языка — как раз в тот момент, когда на алтаре появился ведущий, — молодой человек робко приблизился ко мне. Я поднял его на возвышение.

— А теперь послушаем гостя.

— Он протестант? Или католик? — спросил один из журналистов, наиболее близких к алтарю и представлявший как раз православный орган.

— Друзья мои, это не имеет ровным счетом никакого значения. И сейчас мы в этом убедимся.

— Но храм-то православный, — немедленно парировал служитель новостей, потянувшись за нательным крестом.

— С этим недоразумением мы быстренько разберемся сразу же после чуда. Действительно, произошла досадная оплошность с моей стороны. Поспешу ее загладить как можно скорее. Но сперва мы узрим чудо человека, который столь долго добирался до наших мест. Мы внимательно слушаем вас, загадывайте.

Я потеребил его еще раз, но молодой человек все же не решался высказать свербевшую в мозгах мысль, не дававшую ему долгое время покоя после своего изматывающе долгого путешествия по России. Наконец решился:

— Главное, — сообщил он доверительным шепотком мне, а не находящимся в храме, — главное, чтобы ботинки были целы и ноги в тепле.

И смутился окончательно.

— Итак, — огласил чудо я, — молодой человек желает десяти присутствующим восстановления прежних свойств обуви. Ну а от себя, как ведущий, я добавляю еще и всех остальных, кто не смог войти в десяток, но у кого в этом храме волею случая непорядки с обувью: оттоптана, потерта, сломана, да мало ли что. — Снова пауза, народ зашушукался. Одни смеялись, находя предстоящее чудо забавой, другие согласно кивали, большая же часть оглядывалась на свои конечности и чужие, ожидая свершения. После этой паузы я продолжил: — Более того, я возьму на себя смелость добавить от себя еще и восстановление всех колготок, чулок и носков, вне зависимости от пола, возраста и вероисповедания их обладателей.

Кое-кто восторженно захлопал в ладоши — в храме были и дети. Я попросил молодого человека по возможности торжественно воздеть руки — после чего чудо свершилось. Девушка восторженно вскрикнула, убедившись, что ее сломанная шпилька вернулась в исходное состояние. Поддерживающий свою подружку юноша убедился в отсутствии недавнего пореза на ботинках, разом ставших новыми и блестящими — кстати, последнее свойство распространилось на всех представителей мужеского пола, кроме власть предержащих, журналистов глянцевых изданий, священника и нескольких пареньков, заглянувших в храм в новеньких кроссовках.

Словом, народ был в полном восторге. Еще бы, все шло по знакомому сценарию, правда, несколько не в том месте, где полагалось, но происходящее было понятно, привычно: времена определяли форму, так что я мог бы и не спрашивать у властителя об истинной подоплеке моего избрания — достаточно было посмотреть на происходящее сейчас в храме.

Я поднял руки, призывая собравшихся к тишине. По прошествии полуминуты стало достаточно тихо, чтобы я мог продолжить изложение задумки своего властителя.

— Так, друзья мои, а теперь вернемся к вопросу о храме. Вот этот молодой человек вовремя заметил мой недочет и поставил вопрос о месте проведения чудес ребром. Дабы впредь не возникало никаких недоразумений на этот счет, мы поступим следующим образом. Сам второй храм, в коем мы и находимся, ни исторической, ни культурной ценности не представляет, а посему может быть свободно перепрофилирован в залу для исполнения новообретенного права на чудо. Ну, вот разве что с небольшими переделками, которые устранить… одну минуточку.

Росписи на стенах храма стали блекнуть, исчезая одна за одной, вместе с ними растворялись в вечернем стынущем воздухе пластиковые образа на фасаде здания и металлические ангелы. Блеснув последний раз, скрылись кресты с куполов; сами купола я оставил в закатном небе, вот как сейчас, они смотрелись особенно красиво — единственное достоинство этого новодела. Затем, подрагивая, исчезли царские врата, главный иконостас, паникадило; вся прочая утварь сгинула бесследно; некоторое время еще оставалось алтарное возвышение, но, едва я сошел с него, и оно, образовав в воздухе легкий дымок, пропало. А прямо под ногами присутствующих протянулась, от самой двери и до противоположной стены, строгая гранитная дорожка, вбитая в камень пола, дошла до бетонной преграды — и стена храма выпала наружу, растворившись в пыль и разметавшись по сторонам легким ветерком. А на ее месте образовался в точности такой же проем, что и у входных врат, немедленно завешенный дверями, неотличимыми от оригинальных.

Дверь в стене распахнулась, и подошедшая пресса, простые и обличенные властью наблюдатели, а также священник узрели спускавшуюся по стилобату лестницу, в точности такую, как и с противоположной стороны.

— Вот вход и выход, — заявил я, указуя на двери, — или выход и вход, кому как больше нравится. Да, надо закрыть, чтоб не сквозило, а то еще чего доброго… — Дверь бухнула, оборвав мои слова.

С новой строки я продолжил, приближаясь к завершению речи:

— Теперь место для совершения чуда готово, функционировать оно будет, как и все другие места чудес, с десяти часов утра завтра и в круглосуточном режиме; сегодня как-никак тренировочный день, ну да вы успели убедиться в этом, а остальные увидят по телевизору или прочтут в Интернете и в газетах. Во избежание разного рода кривотолков, неверных действий при осуществлении своего права на чудо, уведомлю вас: у каждой двери каждого дома чудес будет вывешена табличка с правилами пользования местом и основными выдержками из моей сегодняшней речи, высеченная в камне… нет, камень не слишком долговечен, да и громоздок… вычеканена в титане с азотным напылением. Так эстетичнее. Ну а кто не захочет толпиться здесь, для него на фасаде будут высечены адреса ближайших мест отправления права на чудо. Одно я скажу вам на всякий случай — это теперь уже бывшая мечеть на Поклонной горе. Кому интересно, может полюбопытствовать прямо сейчас, ее трансформация еще только завершается, — ко всеобщему удивлению прихожан, вроде бы собиравшихся с намаза, и уже разыскивающих обувь по ноге и желательно поновее, и попавших под мое представление. — Полный список адресов будет опубликован в бесплатном справочнике «Чудесные страницы», который вы можете требовать во всех почтовых отделениях городов и весей мира, а также во всемирной паутине по адресу www.pravonachudo.com — на всех языках, ибо в каждой стране с течением недолгого времени будет создана сеть чудесных домов.

— И последнее. — Я прошел по гранитной дорожки ближе к выходу, народ расступился передо мной. — Это я уже от себя лично говорю. Не торопитесь, прошу вас, и здесь собравшихся, и слушающих меня в прямом эфире, в записи, читающих эти слова, не торопитесь со стремлением немедленно воспользоваться новым правом. Подумайте хорошенько, никуда от вас право не денется. Дано оно вам всерьез и навечно, в чем я смею вас уверить и под чем готов подписаться. — В воздухе немедленно материализовался лист пергамента с последними моими фразами. Я вынул из кармана перьевую ручку и поставил после последнего слова дату и автограф, а затем промокнул появившимся и исчезнувшим пресс-папье. Скатал и передал ближайшему журналисту: — Сохраните и размножьте. А мне пора.

— Постойте, — воскликнул он, потрясая пергаментом, — а вопросы? Как же вопросы?

Я улыбнулся.

— А ответы на все ваши вопросы, что не дают покоя разуму, вы получите сегодня во сне, так что рекомендую в эту ночь выспаться как следует и не терять ее. Если хотите, я и под этим подпишусь. — Пергамент снова оказался в моих руках, увеличившись на пару фраз, и я повторил ритуал с ручкой и пресс-папье. — За вещим сном не заржавеет. Ну а мы с вами прощаемся, всего вам хорошего, друзья мои. Спокойной ночи и удачи.

И по образовавшемуся безмолвному проходу вышел наружу. Моя миссия была завершена, но я нисколько не жалел об этом. И, оглянувшись на собственную сущность во всеохватный последний раз, разошелся в вошедшей в мою душу игле, устремляясь, подобно расходящимся волнам, в неведомые дали, сквозь миры и пространства, затихая, исчезая; и растворяясь, обретая то, в чем растворялся, становясь неотъемлемой частью сущего.

А потому последующие абзацы надлежит писать иначе.

Когда Я вышел на крыльцо бывшего храма, телесная сущность Моя, исчезла для зевак и прессы, незамедлительно поспешивших вслед, — все же прямой эфир, — сгинула бесследно, оставив людские массы в глубочайшем почтении к бывшему ведущему странной церемонии, кою еще мало кто мог осознать, но в которую уже очень хотелось верить. Разом Я перенесся далеко от площади Пречистенских ворот, в точку нисхождения совсем иных сил, посланных Тем, Кому вовсе не по нраву было учинение подобного рода чудес без Его вышнего позволения. Посланцев явилось четверо; едва завидев их, спускающихся с небесной тверди, Я поспешил на этот пустырь за новостройками, уводя подальше от возможных свидетелей предстоящего нелегкого разговора. А тех свидетелей, что жили на нем, ютясь в картонных своих жилищах, Я попросту переместил на Свое прежнее место, к стилобату преображенного храма.

Там, посреди убогих строений, мы и сошлись, Я и четверо небесных посланцев: один херувим с мечом обращающим, и трое серафимов, в кои-то веки разомкнувшие уши и глаза, а посему недобро сверлившие Меня взглядами.

Они и начали свою речь с предупреждения.

— Патруль времени, — гордо заявил один из серафимов, оглядывая Меня с Необычайной уверенностью в себе, и добавил: — Мы получили сведения от высшего источника, что ты посмел творить чудеса на потребу рабов Божиих, отвращая их от…

Я кашлянул. Серафим немедленно замолчал, вслушиваясь в Мое покашливание и в ту информацию, что одновременно стала поступать с небес. Но продолжил он, не изменив заготовленных слов ни на йоту:

— Мы получили известье, что Ты творил чудеса на потребу людей, не Тобой созданных, в доме… гм, почти Божьем, и потешал их и подстрекал как бы творить чудеса следом за Тобой, подрывая веру и к Храму, и к Святому Духу нисходящему, сообразно времени, в пределы Храма, дабы являть силу и славу истинного Творца всего сущего.

Он замолчал, глядя на меня, теперь уже искоса. Я так же молчал. Пауза затягивалась.

— И это все? — спросил Я, оглядывая компанию. — Я полагал, с вашей стороны будут более внушительные слова и жесты.

— Сказанного достаточно, чтобы донести до Тебя слово Бога Истинного, Творца и Вседержителя, Всемилостивейшего владыки и Судии этого мира. Ты покусился на Его силу и славу, Ты нарушил основу основ. Изгаляясь пред рабами Божиими, пытался представить Себя новым хозяином мира. Наш Владыка не пожелал примириться с издевками Твоими, и к Нему и рабам Его допущенными. А потому послал нас, дабы внушить Тебе мысль о неправедном деянии Твоем и…

— Неправедном? Чушь! Верно, Он плохо слушал Мои слова, когда Я выступал с алтаря Его храма еще в телесном обличье, — именно поэтому Он и не сподобился выслушать речи Мои, почитая за простеца-чудотворца. Между тем Я говорил, что Бог Истинный не нуждается в чудесах, и потому отдал чудеса в самые руки страждущих — на власть же Его Я и не думал покушаться. Да и к чему это Мне.

— Ты должен Сам ответить на Свой вопрос. Зачем Тебе одно из проявлений Бога Истинного. И тогда, ответив, удалиться с достоинством, дабы Творец наш возвратил Своему миру прежний покой и благоденствие.

— Кажется, вы плохо информированы касательно покоя и благоденствия собственного мира.

Серафим завозражал, махнув крылом в сторону газетного киоска, но Я не стал и слушать.

— Я говорю, что чудо есть не сила, но слабость Бога. Всякий истинно верующий не станет дожидаться чудес от Творца, но придет к Нему помимо них. Не будь их у Владыки земного вовсе, иными были бы поклонники, а не те зависящие от переменчивой моды на разномастные религиозные обряды, не заглядевшиеся на чудные ритуалы и не ждущие ежегодного, по расписанию, схождения чуда в народ. Впрочем, — помолчав, добавил Я, — теперь так оно и будет. Человек получил в свои руки любимую игрушку и, когда наиграется ею, — а это произойдет ой как скоро, — вот тогда и решит, что для него важнее: чудо или Творец сущего, особенно коли чудеса не ниспосланы Всевышним, а априори находятся при человеке, без раболепных молений, надлежащих поклонов в надлежащую сторону и всей прочей мишуры.

— Ты хулишь самого Владыку небесного, — не выдержав, возопил херувим и, воздев над головой меч обращающий, рванул в атаку. За что был незамедлительно скручен собственными одеждами, лишен меча и отправлен обратно на небо. Серафимы молча наблюдали за его полетом к вратам. Оставшиеся без силовой поддержки, они скромно потупили взор, явно не зная, как продолжить разговор.

— Я не претендую на веру в Себя, ибо не нуждаюсь в ней. Я лишь дал людям более всего желаемое ими. Вы можете отправляться назад и передать это Вседержителю. Впрочем, Творец и так видит и слышит Меня, и в последнее время, судя по взятой паузе, взвешивает и Мои слова, и Мою силу и славу.

И на это серафимы промолчали. Один только забормотал после Моих слов зазубренную с сотворения осанну, дабы привести в порядок расшатавшуюся неудачной схваткой херувима нервную систему. Но затем искоса поглядел на Меня и замолчал.

— Так что теперь человек волей-неволей задумается и о вере. И те, кто считает себя рабом Божиим добровольно, таковыми же и останутся.

Они снова промолчали.

— А Я же пока посмотрю, что из всего этого выйдет.

— Конец света, — немедленно отреагировал серафим, заговоривший со Мной первым. Я неторопливо взглянул в грядущее — еще раз. От идеи переиграть все сызнова Творец вроде бы не отказался. Но пока держит паузу.

— Поживем — увидим, — заключил Я.

— Так Ты собираешься обосноваться здесь надолго? — недовольно спросил серафим.

— Предо всеми людьми Я обязался быть хранителем права на чудо, и подписался под этим, и от Своих слов не отступлюсь, скажу со всей определенностью.

Серафимы зашептались неодобрительно, в этом мире подобное было не принято.

— Но и становиться противником вашего Властителя я не желаю. Мое слово твердо. Пускай Он решает, и Его решение будет окончательным. Вот только одно…

— Что? — хором вопросили серафимы.

— Если Он вздумает устроить Судный день в самое ближайшее время, дабы подбить бабки до вступления чуда в полную силу…

— Этого не случится, — изрек серафим не своим голосом. В смысле, став Гласом Божьим. Значит, Божественное право на чудо не отменяется. — Мое слово не менее твердо.

Вот оно как. Я вздохнул.

— Тогда уговор.

— Завет, — поправил Меня вещавший от имени Бога серафим.

— Хорошо, пускай завет. — Серафимы торжественно кивнули и собрались уже отправляться на небеса, но Я остановил их: — Последний вопрос. А почему вы представились Мне Патрулем времени, а не как обычно?

Серафимы засмущались. Старший произнес несколько нерешительно:

— Тогда нам еще не дано было видеть Твою подлинную сущность, и Владыка наш считал все происходившее забавой человечьей. Вот мы и решили, что фраза «патруль времени» будет и звучней и эффективней. И в духе времени к тому же.

— Совсем как проведенное Тобой представление, — добавил Всевышний, через своего Гласа вмешиваясь в беседу. И продолжил, уже серьезней: — Но Я зрю, человечество не остановится на дарованном. Сначала это коснется глухих мест, где сами собой будут возникать чудесные дома, не объявленные Тобой, но таковыми становящиеся чрез само пожелание народов тех. Затем пойдет речь о благах для числа большего, нежели Ты указывал в правилах. А приидет к тому, что рабам Моим и вовсе не надобен станет никакой дом, дабы воспользоваться правом на чудо. И, — голос Его зазвенел, — этим правом каждый из рабов Моих воспользуется не один раз.

Я помолчал, но затем кивнул, подтверждая Его слова.

— Но мы заключили завет, — поспешил напомнить Я.

— Мое слово твердо, — глухо произнес Всевышний, — Я слышал Твои слова, и понял Твои доводы, и согласен с ними. Ты прав в речах Своих, пора Мне выбирать из тех, кто душой со Мной, и тех, кто лишь чудом. Жаль, что Ты указал Мне на это. Не Я сам пришел. И еще жаль: поразмыслив над Твоим дарованием, Я постиг следующее: при определенном развитии событий Я могу остаться вовсе без верующих. И тогда все принесенное Мной им, все жертвы и прощения окажутся напрасными, — долгая пауза. — И что же тогда?

Я пожал плечами.

— Тогда окажется, что Наши творения выросли из Нас, и Мы будем странствовать вместе.

— Так Ты…

— Да, Я Сам дал вольную Своим народам. Возможно, слишком большую, не ограниченную столь строгими правилами, как для Твоих созданий. Возможно, Я оказался плохим творцом. И мои творения просто дали Мне это понять.

— Я бы не желал составить Тебе компанию.

— Я не предлагаю Тебе свою долю, Я даю шанс постичь смысл собственного существования.

Он ничего не ответил Мне. Серафимы исчезли в небесной тверди, врата с грохотом захлопнулись за их крылатыми спинами. Лязгнула щеколда, щелкнул запираемый на три оборота замок. Грохнул накидываемый засов. Задвигалось что-то тяжелое, глухо приваливаемое к вратам.

И наступила долгая, долгая тишина.

Я смотрел в небо на проплывавшие по светлеющему небосклону кудрявые барашки облаков и почему-то легко улыбался и бормотал слова, странно одинаковые во всех мирах, те самые, с которых все и началось:

— И был вечер, и было утро, день первый…