Алексей, директор фирмы, стройный мужчина средних лет, с пронзительным взглядом зеленых глаз и короткой, «ежиком», стрижкой, быстро печатал двумя пальцами коммерческое предложение на проектирование и монтаж охранно-пожарной сигнализации в еще не достроенном «Дельфинарии». Его мысль обгоняла лениво ползущие по экрану портативного компьютера строчки. «Эх, выиграть бы тендер! — думал он. — Денег бы хватило, чтобы заткнуть все первоочередные долги, и еще бы на зарплату монтажникам осталось». Поставив точку и не взглянув на результат своих трудов, он закричал через закрытую дверь своего кабинета:

— Надя! Надя!! Надя!!!

На его крик через некоторое время из глубины офиса прибежала элегантная худенькая брюнеточка лет тридцати пяти и строго сказала:

— Леша, ни к чему было кричать так громко, я провожала Григория Израилевича. Разве мне не нужно было закрыть за ним дверь?

— Нужно, нужно. Давай, Надя, шевелись! Садись за мой компьютер и отредактируй коммерческое предложение для «Дельфинария». Цифры найдешь сама тут. — Он неопределенно махнул рукой в сторону разбросанных по столу и полу бумажек. — А текст экспромт, так что давай постарайся…

Надя взглянула на экран компьютера и протянула:

— Да-а уж, экспромт. Ты что, без пробелов печатал?

— Мне некогда, не задавай дурацких вопросов! — крикнул он, убегая.

На его столе захрюкал сотовый.

Надя со всех ног бросилась за директором, но поймала его уже на лестнице:

— Ты забыл трубку.

Алексей испуганно взглянул на хрюкающий телефон и поднял растерянное лицо на свою помощницу.

— Не хочу с ней говорить. Может быть, ты, а?

На экране мобильного телефона улыбалась ямочками хорошенькая блондинка с именем Аленушка, а позывные для нее Леша установил «Хрю-хрю» — как и для кредиторов, с которыми в периоды полного безденежья боялся разговаривать.

«Давно ли?» — подумала Надя и спросила:

— Леша, ты, наверное, сошел с ума?

— А что? Все знают, что ты моя секретарша.

Надя, покачав головой, постучала пальцем у виска и, развернувшись, зашагала к распахнутым дверям офиса.

Алексей, недолго думая, сунул хрюкающий телефон в карман куртки и, перепрыгивая через ступеньки так, что топот его ботинок разнесся по всей лестнице, побежал вниз.

Со стороны можно было подумать, что директор «Спец-сервиса» имеет интимные отношения со своей секретаршей, но это было не так. Хотя их связь была покрепче интимной, но связывал их не секс, а общее дело, которым они вместе занимались последние семь лет. И, надо сказать, занимались весьма успешно. Надя давно переросла из секретаря в помощника директора. В его левую и правую руку. И если бы не Лешина маниакальная способность транжирить деньги, положение фирмы было бы весьма стабильным.

Надя вернулась в кабинет директора. На столе трезвонил его прямой телефон. Она сняла трубку.

— ЗАО «Спецсервис».

— Лешу… Алексея Ивановича можно?

В фирме было два Алексея Ивановича. Директор и главный инженер. Надя для порядка решила уточнить, хотя узнала «Аленушку» по голосу:

— Какого?

— Савельева, — неуверенно прошелестел тихий голосок.

«Все течет, все изменяется, давно ли эта тринадцатилетняя пигалица входила в офис на правах полноправной хозяйки, а что теперь?» — подумала Надя, а вслух сказала:

— Алексей Иванович уехал, когда будет, не сказал, звоните на сотовый.

— Это я, Аленка. Лешина трубка не отвечает, наверное, он ее где-то забыл. А я не знаю, что мне делать…

— Что случилось? — спросила Надя, с трудом сдерживая досаду на Алексея за то, что ей постоянно приходится на работе заниматься его личными проблемами.

— Я ключи дома оставила, а мама дверь не открывает. И телефон ее молчит…

«Вот это да. Значит, Алексею удалось окончательно переселить ее к маме?» — подумала Надя и сказала после легкой заминки:

— Ну и что? Неужели ты не можешь подождать немножко?

— Не могу, — заныла она, — не хочу на лестнице стоять.

— Сходи к Гале, у нее есть ключ от вашей квартиры.

— Ее нет дома, она ведь по выходным у нас прибирается, а сегодня еще пятница, — капризно проговорила девочка.

Надя видела, как пять минут назад Алексей отреагировал на ее звонок, и холодно спросила:

— Не понимаю, чем я могу помочь?

— Лешу найдите, пусть он приедет и откроет, у него тоже есть ключ.

— А где твой ключ и почему ты не в школе?

— Я ключ дома оставила, потому что мы с классом на каникулы в Москву уезжали. Вы разве не знаете, что сейчас каникулы? — как у совсем глупой поинтересовалась она.

Надя терпеть не могла противную избалованную девчонку, но за годы работы секретарем она привыкла свои эмоции держать при себе.

— Хорошо, я постараюсь с ним связаться, — проговорила она спокойно, решив для себя, что не будет из-за всякой ерунды отвлекать директора от дел.

Алексей через некоторое время сам вышел на связь.

— Толик «Мальборо» передал тебе план посольства?

— Паша один приехал…

— Какая разница, кто приехал? План у тебя?

— У меня, сейчас отнесу проектировщикам.

— А ключ?

— Какой еще ключ?

— Я передал им ключ от Олиной квартиры.

— Какой еще Оли?

— Ты что, мать, совсем нюх потеряла? Аленка, Оля. За полчаса она мне раз сто позвонила. Ну, я не выдержал и поговорил. Ей в квартиру не войти, она ключ с собой не взяла. Оля сказала, что ты должна быть в курсе. Я свой ключ положил в конверт вместе с проектом. Она сейчас к нам в офис едет. Передашь. Все. Пока.

Надя заглянула в конверт, который привез Паша. В конверте действительно лежал ключи.

Раздался звонок. В офисе была прихожая, потому что он размещался в обычной жилой квартире, только очень большой, в центре города, недалеко от Староневского проспекта. Надя вышла открыть дверь. На пороге стояла Лешина Лолита.

В этой плотной румяной высокой девушке с длинными обесцвеченными волосами было трудно узнать щупленькую девочку в резиновых сапожках и полосатом колпачке, которую Алексей привез два года назад из Вологды. Привез назло своей жене, чтобы доказать, что с его энергией любая цель достижима. И еще чтобы она лишний раз убедилась, какое счастье упускает. Свято место не бывает пусто. Как только Аня увидела Аленку, она сразу же подала заявление на развод. Правда, ей это едва не стоило работы. При разводе никто бы не оставил свою жену в фирме главным бухгалтером. Никто. А Лешка оставил. Вопреки всем законам логики. Но у него для этого были свои особенные причины. Надя знала про эти особенные причины. Аня была ее подругой и обо всем рассказала. А так как Аня не была уволена и они с Лешей, продолжая вместе работать, периодически выясняли отношения в его кабинете, то про их особенные причины догадались многие сотрудники «Спецсервиса». Особенно женщины, у которых, как известно, сильнее, чем у мужчин, развито воображение. Потому что без воображения причины их конфликта было бы трудно понять. Уж слишком неправдоподобно все это выглядело. Даже для эксцентричного директора «Спецсервиса».

Надя скользнула взглядом по одежде девочки. Каталог «Отто» был представлен в полном объеме, прошлогодняя весенняя коллекция, от туфелек до шапочки. Надя безошибочно определила, потому что каталог Леша выписывал на адрес офиса и разрешал ей полистать. Это он приучил Аленушку к дорогим тряпочкам, когда два года назад получил от ее матери доверенность на опеку над девочкой.

Надя кивнула ей в знак приветствия и прямо на пороге передала связку ключей.

— Тетя Надя, Леша сказал…

— Надежда Сергеевна, — холодно поправила Надя. — Так что же сказал Алексей Иванович?

Оля взглянула на Надю ярко накрашенными нахальными глазами и упрямо повторила:

— Леша сказал, чтобы меня Василий Павлович до дома довез.

— Мне он ничего не передавал.

— А мне сказал, — пожала Оля плечами.

Надя хотела уточнить, но передумала. Это было похоже на Алексея. Видимо, он решил напоследок не мелочиться. Она за семь лет работы с ним имела возможность не раз убедиться в широте его души, особенно когда дело касалось женщин. Леша был из тех мужчин, которые считают, что за любовь нужно платить. Вот он и платил. И когда сходился, и когда расходился. Он, как говорят, «хорошо оставлял» своих бывших возлюбленных. Может быть, именно потому, что не был жадным и злопамятным, ему удалось не растерять сыновей и сохранить сносные отношения с тремя своими бывшими женами.

Надя не стала спорить с Олей и пошла на кухню за Василием Павловичем.

Василий Павлович, щупленький жилистый мужичок, одного с Надей роста, курил, сидя на корточках у окна, по своей старой армейской привычке.

— Алексей попросил Лолиту до дома довезти, — сказала ему Надя.

Между собой они эту девочку иначе не называли.

— Это что ж, опять он с ней вожжаться надумал, — встрепенулся Василий Павлович, — так, что ли, понимать?

— Да вроде нет. Она ключи дома забыла, а мать не открывает…

— Ясное дело, дрыхнет, корова. На ней бы пахать и пахать, а она в сорок лет тунеядствует. Раньше ее б вмиг к стенке, а тут присосалась, стерва. Эх, мамаша! — махнул он рукой, ловко натянул кожаную куртку, лежавшую тут же на стуле, и в сердцах добавил: — Больная, прости Господи!

Надя проводила его и, закрыв дверь, вернулась к компьютеру. Но никак не могла начать работать. Она сидела и вспоминала, как Алексей привез Аленушку из Вологды. Его душещипательный рассказ о бедном ребенке, брошенном на произвол судьбы. О ее больной умирающей матери, которая доверила ему опекунство над своей дочерью. Как невинно все начиналось, и как все обернулось… С тех пор их фирму не переставало лихорадить. А уж кому, как не ей, было знать истинное финансовое положение «Спецсервиса». Сначала Алексей купил себе трехкомнатную квартиру в центре города. Ведь не мог же он продолжать жить с женой, с которой разводился? Не мог. Потом перевез из Вологды Аленушку. Определил ее в платную английскую школу. Разве мог он не дать бедному ребенку блестящее образование? Не мог. И началось… И полетели деньги… А через год нагрянула Аленушкина мать — Любовь Николаевна. Внезапно. И устроила скандал. Безобразный. Угрожая ему самым пошлым образом. И чем? Тюрьмой! За совращение несовершеннолетней! Это после всего, что он для ее дочки сделал. Леша был удивлен совершенно искренне. Он не ожидал. Она его застала врасплох. Он потом говорил Наде, что Любовь Николаевна лишила его веры в порядочность людей. За собой он вины никогда не чувствовал. К Аленушке всегда относился очень нежно — неудивительно, что она привязалась к нему. И если бы не ее мамаша… Это она подвела жирную черту под их отношениями. После того как она назвала вещи своими именами, его любовь к Аленушке пошла на убыль. Но в планы Любови Николаевны не входило забирать дочку от Леши. Она просто в обмен за свое молчание выдвинула гигантские требования. Оказалось, что она совсем не хочет умирать, а хочет жить. Но для этого ей нужно сделать операцию. И лучше, чтобы эту операцию ей сделали в Германии. Она все подробно узнала и про клинику, и про врачей. Надя удивилась, откуда такая осведомленность. Вологда не Москва и даже не Питер. Но Любовь Николаевна оказалась на редкость практичной и «здравомыслящей» женщиной. Она правильно оценила возможности Алексея, и деньги полились рекой. Леша набрал кредитов, чтобы Любовь Николаевна смогла уехать в Германию лечиться. Траты, связанные с ненасытной мамой своей Лолиты, он воспринял как форс-мажорные обстоятельства, как цунами, как неотвратимое зло, и не очень-то вникал в историю ее болезни. А всем, кто спрашивал, он говорил одно и то же, что у Любови Николаевны что-то онкологическое, по женской части. И в Надиной тетрадочке, в которой были расписаны все первоочередные расходы фирмы, добавилась графа «На лечение в Германии». А через три месяца Любовь Николаевна вернулась в Петербург. Пополневшая и оптимистично настроенная насчет своей будущей жизни. Она популярно объяснила Алексею, что в Вологду возвращаться не собирается, а собирается остаться рядом с дочерью. И Алексей купил ей квартиру в Петербурге. В тихом центре, рядом с офисом, как было заказано. Квартиру из трех комнат, чтобы у них с Оленькой было по комнате, ну и гостиная для приема гостей. А как же? Все как у людей…

Раздался звонок. Василий Павлович.

— Слушай, тут такое дело получилось… Даже не знаю, как тебе сказать… Ну, в общем, Любка мертвая лежит. В кровати. В луже крови. Лолита в истерике. Кричит так, что соседей собрала. Не могу я одну ее оставить. Я уж и милицию вызвал. Придется мне тут задержаться. И, похоже, надолго.

— Василий Павлович?!

— Вот тебе и Василий Павлович. Я труп обнаружил. Так что буду давать показания. Как там у них полагается? Не знаешь? И я не знаю. Зашел по нужде, дурак… Звони Алексею. Кем ему Лолита доводится? Что мне-то говорить?

— Никем, по-моему. Хотя нет, она крестница его матери, которая в Вологде живет. Точно-точно.

— Крестница Лешкиной матери, так, что ли? Да? Ну ладно, пусть будет крестница. Без меня обходитесь сегодня. Поняла?

— Поняла.

Алексею позвонить она не успела. Через минуту он сам вернулся в офис.

— Напечатала?

— Не все.

— Чем ты тут занималась?! Нужно до трех успеть! Я ж тебе говорил!

— Леша, Любовь Николаевну убили.

— Как «убили»?

— Не знаю. Василий Павлович звонил. Он ее обнаружил. В кровати. В крови.

— При чем здесь Василий Павлович?

— Как — при чем? Он твою Ло… Олю отвозил, ну и поднялся с ней, чтобы в туалет…

— Что?! — Леша страшно выпучил на нее глаза.

Надя устало повторила:

— Василий Павлович обнаружил мертвую Любовь Николаевну в кровати.

— Зачем он туда сунулся?! Сговорились?! Вы что, нарочно меня подставили?

— Ты сам сказал, чтобы Василий Павлович довез…

— Ничего я не говорил! Черт! Черт! Черт побери!

Надя смотрела на искаженное, покрасневшее лицо директора, и впервые ей пришла в голову мысль, что он уже далеко не молод. Она вспомнила год его рождения. В декабре ему должно исполниться сорок девять лет, почти пятьдесят. Даже странно, что про Лешу, в принципе, можно сказать «пожилой мужчина». Нет-нет, это не про него, его и в шестьдесят все будут называть мужчиной средних лет. Лешин возраст в их фирме точно не знал никто, никто, кроме нее и Ани. Эта тема была запретной в их фирме. Он, как женщина, держал свой возраст в секрете и приучил всех называть его по имени. Выглядел моложаво, следил за весом и регулярно посещал тренажерный зал. Но пятьдесят лет — не шутка. К тому же такие проблемы. Ей стало жалко Лешу и страшно за будущее их фирмы. Если с директором что-то случится, то «Спецсервис» закончит свое существование. Не будет Леши, не будет и фирмы. Это аксиома. Все держится на его связях и энергии. И хотя он собрал очень хороший коллектив, но если с ним что-то случится, то все тут же разбегутся. И прорабы, и проектировщики. Те, кто определяет лицо фирмы. У хороших специалистов всегда припасен запасной вариант. А что припасено у нее? Ничего. Надя не мыслила свою будущую жизнь без «Спецсервиса».

— Леша, успокойся, не кричи. Что сделано, то сделано. Оттого что Василий Павлович даст показания, в принципе ничего не изменится. Все равно к тебе придут. Раньше или позже, какая разница? Лучше подумай, что ты будешь говорить, когда тебя вызовут.

— Черт побери, Надя, и ты рассуждаешь об этом так спокойно?

Надя пожала плечами.

— Начнут выяснять, где Любовь Николаевна брала деньги, и выйдут на тебя. Тебе неизбежно придется объяснять, почему ты оплачивал их счета.

— Все пропало. — Леша сжал руками голову и закачался из стороны в сторону. — Даже если Олька сразу не скажет, что спала со мной, это всплывет через какое-то время. Меня посадят если не за убийство, то за совращение несовершеннолетней, это уж точно. Все пропало… Я погиб…

Надя в течение двух часов слушала бессвязные Лешины причитания, и ей становилось все тревожнее. Он был в полной растерянности. А что, если это он убил? Очень даже может быть. Его мотив лежит на поверхности. И хоть он утверждает, что откупился, выполнил все, что от него требовали, но Любовь Николаевна вряд ли так считала. Аппетит приходит во время еды. До совершеннолетия дочки оставалось еще немало времени. А Леша был на крючке. По крайней мере года два можно было без проблем тянуть из него деньги. Трудно поверить, что Любовь Николаевна оставила бы его в покое. Похоже, что на этот раз Леша влип капитально.

— Леша, может быть, выпьем по чуть-чуть? Мы в офисе одни, все разошлись по домам.

— Давай, а то у меня голова идет кругом.

Они сидели в директорском кабинете, и за коньяком не пришлось далеко ходить. Леша всегда держал пару бутылок для гостей и посетителей. Надя достала печенье и нарезала дольками лимон, вот и вся закуска, которая оказалась под рукой.

Когда раздался звонок в дверь, они успели изрядно выпить. Надя пошла открывать и вернулась вместе с Василием Павловичем.

— Пьете? На вот тебе, Алексей, твои ключи от квартиры, чтобы потом не забыть.

Он взял два ключа и машинально прицепил их к большой связке, лежавшей на краю его стола.

— Давай, Василий Павлович, с нами. — Леша называл водителя, который был старше его всего лишь на три года, по имени-отчеству.

— Нет, я за рулем.

— Все за рулем. Рассказывай…

— За тем и приехал. Буду говорить по порядку. Ты меня только, Леша, не перебивай. Потом, коли чего надо, спросишь. От Нади у тебя секретов нет? Ну и ладно. В общем, так… Приехала милиция, а я за старшего. Что случилось? Так, мол, и так, ничего не знаем. Это дочка убитой. Была в Москве, вернулась сегодня утром. Звонит домой, дверь никто не открывает, и телефон молчит. Она испугалась — и к нам в офис. В какой офис? В ЗАО «Спецсервис». Почему? Да потому что наш директор, то есть, Леша, ты, ее дальняя родня — сам понимаешь, пришлось указать на тебя. Как я здесь оказался? А мне была дана команда ребенка до дома довезти. Почему мне? Потому что я водитель в фирме. Ну, они давай меня спрашивать. Как, что и почему. А я свое. Ничего не знаю кроме того, что сказал. Девочка — родственница нашего директора. Вот и весь сказ. А Олька после слез умылась и вроде как на ребенка стала походить. Но ее особо не расспрашивали. Сказали, что поговорят с ней позже. Вот такие дела.

Надя с Василием Павловичем переглянулись.

— Василий Павлович, а Любовь Николаевна…

— Любовь Николаевна убита. Чем-то острым, вроде ножа. Две раны на горле. Ну, и на теле там… Грудь и живот — все кровью залито. Сам лично видел. Правда, ножа я рядом не заметил. Хотя нож-то ведь можно и с собой унести. Дело нехитрое. Лежит в кровати в нарядной кружевной рубахе, волосы красиво уложены. Спокойная такая, словно спит. Но, честно говоря, воняет сильно, так что в спальню не войти. А в квартире идеальный порядок. Посуда вся перемыта. Галя, что ли, прибралась? Любка-то, извиняюсь, Любовь Николаевна, дымила ведь, как паровоз. А окурков нет нигде. А? Странно. Ну да ладно. Хотя все же странно. По-койная-то была неряха, вечная ей память, а, Леша?

Алексей неподвижно сидел в кресле и всем своим видом выражал полную растерянность.

А в понедельник, третьего апреля, в офис пришел оперуполномоченный, капитан Потапов Михаил Юрьевич, и в кабинете директора с Лешиного разрешения поговорил поочередно со всеми сотрудниками, которых смог застать на месте. Поговорил и с Надей и оставил ей свою визитку.

Как только капитан Потапов покинул офис, Алексей вызвал Надю в свой кабинет.

— Ну, как ты считаешь, может быть, пронесет?

— Леша, что я могу тебе сейчас сказать?

— О чем тебя спрашивали?

— О Любови Николаевне.

— Очень остроумно! Нашла время упражняться! Говори по существу, когда я тебя спрашиваю!

— Не ори, пожалуйста. Я и говорю по существу. Меня спрашивали исключительно об убитой.

— Что именно?

— Кто такая, откуда приехала, что за человек, в каких отношениях была с тобой… ну, и множество аналогичных вопросов в том же духе.

— А ты что? Что ты сказала? Говори же! Что ты тянешь?!

— Я тебя не понимаю, Леша. Что ты хочешь от меня услышать? Естественно, я ничего не сказала. Ничего, что могло бы тебе повредить. Неужели ты ждал чего-то другого?

Он хмуро кивнул. Но Надя заметила, что лицо его выразило признательность.

— А что ты ответила, когда капитан спросил, в каких отношениях я был с… убитой?

— Я сказала, что не знаю.

— А он?

Надя пожала плечами:

— А что он? Удовлетворился моим ответом.

— И больше не спрашивал?

Надя покачала головой:

— Нет. А почему тебя именно это волнует?

— Да потому что я сказал, что у меня с… убитой были интимные отношения.

Надя уставилась на своего директора. Он не переставал ее удивлять.

— Леша, а что это тебе взбрело в голову?

— Спроси чего-нибудь попроще. Ты думаешь, я зря это сказал?

— Пока не знаю, — честно призналась Надя.

— Понимаешь, этот капитан все ходил вокруг да около. Почему да отчего я помогал убитой. Ну а когда он спросил напрямик, не состоял ли я с Любкой в интимной связи, я возьми да и скажи, что да, было дело, состоял.

Надя посмотрела на Алексея оценивающе и задумчиво проговорила:

— А что, возраст у вас подходящий…

— Издеваешься, да?

Надя удивилась:

— Что я такого сказала, не понимаю?

— Неужели можно поверить, что я спал с этой коровой?

— А почему бы и нет. Чего только в жизни не бывает. Говорят ведь, любовь зла…

— Ну спасибо тебе. По-твоему, я козел?

— Я этого не говорила.

— Странный у нас разговор получается, тебе не кажется?

— Кажется…

Лейтенант внимательно изучил документы, пропуск, буркнул:

— Сейчас.

Лениво взял с пульта трубку. Доложил:

— Дежурный. Тут адвокат пришел. К задержанному Ивлеву…

Дальнейшего разговора Влад не слышал — лейтенант развернулся в кресле, широкая спина в пропотевшем милицейском кителе скрыла все звуки.

В следственном изоляторе жарко и душно. Прикрученный к стойке китайский вентилятор лениво ворочает лопастями, гоняя по коридору раскаленный воздух.

— Проходите, — процедил лейтенант сквозь зубы. — Второй этаж, комната двести шесть.

Длинные белоснежные гребни просвеченных солнцем ярко-зеленых океанских волн бежали нескончаемой чередой от сиреневой дымки горизонта к высокому скалистому берегу. Но, не добежав до него, волны разбивались, уходя в стороны от громадной темно-серой скалы, прикрывавшей вход в просторную подковообразную бухту со спокойными прозрачными водами.

На скале высилась, иглой уходя в яркую синеву неба, башня маяка. Каменные колонны поддерживали круглую крышу над его верхней площадкой с бронзовой решеткой очага в центре. Яркий огонь из высушенных смолистых поленьев разгорался здесь в бурные и туманные ночи, помогая кораблям найти путь в тихую безопасную бухту. А сейчас решетка очага была старательно вычищена от золы, темнокожий раб натирал до блеска выгнутые пластины бронзовых зеркал, полукругом обращенных к морю.

Два пожилых человека с заметной сединой в волосах, одетые в белые льняные туники, вглядывались в морскую даль и негромко разговаривали. Один из них, выглядевший старше, вынул из кожаного мешочка, висевшего на шее, овальную пластинку темной горной слюды, оправленную в золотую рамочку. Он протер ее краем туники, поднес к глазам и стал смотреть через пластинку на солнце, отодвигая и приближая ее, чтобы лучше рассмотреть огненное светило.

— Опять гневается бог, еще сильнее, чем вчера… — сказал он с видом человека, старающегося преодолеть тревожные предчувствия. — Посмотри-ка теперь ты, Харуц. Может быть, меня подводят глаза, а ты моложе и выше меня ростом и, значит, стоишь ближе к солнцу…

Его собеседник, худощавый и высокий, улыбнулся, как бы оценивая шутку, взял поданную ему пластинку слюды и, еще раз старательно протерев ее, посмотрел на солнце. Он тоже долго двигал пластинку перед глазами и наконец отвел ее в сторону и покачал головой.

— Глаза не подводят тебя, Ахав. Если вчера бог только хмурился, глядя на нас, то сегодня его лик пылает гневом.

Ты заметил этот огненный венец вокруг солнечного диска, эти языки пламени, отлетающие от солнца, как искры от разгорающегося костра?

Ахав кивнул с мрачным видом и сильно потер усталые глаза. Затем выпил воды из стоявшего в тени кувшина.

— Мы видели одно и то же и, похоже, думаем об одном и том же. Это недобрый знак, угроза и предостережение нам свыше…

Он положил пластинку слюды обратно в мешочек и обратил к собеседнику внимательный прищур темных глаз, как бы пытаясь разглядеть чужие мысли, затем решительно махнул рукой.

— Пойдем вниз, Харуц! Скорее вниз, пока солнце еще в зените и насквозь просвечивает морские воды своими лучами. Ты, конечно, понимаешь, о чем речь…

Оба собеседника стали быстро спускаться по узкой винтовой лестнице внутри башни маяка, и через некоторое время солнечный свет, проникавший в башню через узкие окна, исчез, но взамен возник мягкий рассеянный полумрак, наполненный подвижными отблесками какого-то источника света внизу, под основанием башни. Оба спустились еще на несколько витков лестничной спирали и оказались в просторном и прохладном помещении, освещенном все тем же рассеянным светом с мягкими и частыми бликами на стенах. Свет проникал из сводчатого прохода, уходившего толстыми стеклянными стенами прямо в море, позволяя видеть дно бухты, подводные скалы, густо поросшие разноцветьем кораллов, и множество рыб, мелькавших стаями и по одиночке.

Ахав прошел в конец коридора и, упершись ладонями в прозрачную стену, стал напряженно вглядываться в морское дно. Вдруг он резко подался вперед, почти прижавшись лицом к стеклу, как бы увидев то, что не хотел бы видеть, и, повернувшись к товарищу, жестом подозвал его ближе к себе.

— Смотри… Значит, мы не напрасно тревожились — разрушения и гибель грозят Земле Атлантов…

Харуц посмотрел туда, куда с нескрываемым страхом показывал собеседник, и тоже вздрогнул, увидев частые пузырьки газов, вырывавшиеся из расщелин в морском дне и убегавшие цепочками наверх, на поверхность бухты.

— Так бывало и прежде, судя по старым записям. Огромные языки пламени вокруг разгневанного солнца и вот такие пузыри газов из морского дна, от которых начинала кипеть и пениться вода у берегов. А потом просыпались вулканы и начинала трястись земля. А ведь дым над Большим вулканом появился еще неделю назад…

— Так что же делать, Ахав?! Что мы можем предпринять, как спастись от божьего гнева? Это не в наших силах… Искать спасения на кораблях, отплыть подальше от нашей земли, переселиться в другие, подвластные нам земли?

— Прежде всего поспешим в царский дворец и попросим срочно собрать Высший Совет. То, что мы видели, дым над вулканами и землетрясения, бывали и раньше. Быть может, надо просто уйти подальше от моря, в глубь Атлантиды, в тихие долины…

Ахав замолк, увидев появившегося в проходе раба. Задыхаясь от волнения и быстрого бега по крутой лестнице, он перевел дыхание и с умоляющим видом прижал руку к сердцу, прося прощения за то, что осмелился прервать разговор двух жрецов бога солнца.

— Там… Там, в море, появился корабль. Он подходит к бухте… — Раб замолчал, как бы не находя больше слов.

— И что в этом страшного?! Бухта полна кораблей, одни приходят, другие уходят. Это корабль атлантов, ты видел его раньше?

— Это корабль Друсса, я видел, как он месяц назад отплывал к Земле Заката. Корабль цел, не горит и не тонет, но в небе над ним… Я не знаю, как это назвать, — огромный сверкающий диск. Он висит как облако над кораблем Друсса, закрывая его от солнца…

— Что?! — Изумление и страх смешались на лице Ахава. Он бросил взгляд в сторону Харуца и сделал торопливый жест, стараясь не смотреть в лицо собеседника. — Бежим! Скорее наверх! Воистину, сегодня необыкновенный день, и похоже, что это только начало…

— Начало — чего?! — спросил Харуц, стараясь успеть за собеседником, не по возрасту резво бежавшим наверх по винтовой лестнице. Когда крутые ступени вывели Ахава к выходу на мост, соединявший островок с берегом бухты, он обернулся к спутнику и, внимательно посмотрев ему в глаза, сказал:

— Ты спрашиваешь — начало чего? Не знаю. Но боюсь, что это начало конца. Конца Атлантиды, гибели нашей земли. Ты можешь не верить мне, но знай — этой ночью я видел во сне звезду, сорвавшуюся с неба. Она неслась к земле и, превратившись в огромный огненный диск, повисла над столицей Атлантиды…

— И что? Что ты еще увидел во сне?! — спросил потрясенный собеседник.

— Ничего, кроме того, что сказал. Ибо в следующий миг проснулся, как и ты, от подземного толчка… А вот и он! Вот оно — продолжение моего сна! — Ахав указал рукой в небо над головой и повернул к собеседнику возбужденное лицо: — Видишь, бывают и вещие сны!

Оба они стояли возле входа в башню маяка. Справа тянулся каменный мост, соединявший островок с берегом бухты, а слева, глубоко внизу, кипели и пенились волны, набегавшие с моря и разбивавшиеся о подножие скалистого островка. Сейчас воды бухты были свободны от кораблей, но со стороны моря к бухте быстро приближался под большим парусом, полным ветра, военный корабль, рассекая волны острым бронзовым тараном. Несколько человек стояли на кормовой площадке и, подняв головы к небу, следили за висевшим над кораблем огромным темно-лиловым диском. Верхней его части не было видно, а снизу он был похож на громадную миску с плоским гладким дном без каких-либо выступов и углублений. Воздух вокруг диска дрожал и струился, завиваясь в прозрачно-стеклянную воронку-купол над ним. Ярко-синие огоньки вспыхивали время от времени в центре диска, убегая мигающими концентрическими кругами к краям.

Корабль, все время шедший в тени от диска, повисшего между ним и солнцем, перед входом в бухту стал опускать свой широкий парус, и из отверстий в бортах высунулись по два ряда длинных весел. Диск вдруг слегка накренился и ушел вверх, затем стал удаляться в сторону далекого горного хребта, белевшего острыми снежными вершинами сквозь сиреневую дымку. Между тем с корабля, подходившего на веслах к каменной стенке пристани, заметили и узнали людей, стоявших возле маяка.

— Смотри, Друсс машет нам рукой! — Харуц обернулся к товарищу. — Наверное, ему есть что рассказать нам! Пойдем же скорее ему навстречу! Пока мы дойдем до пристани, корабль Друсса будет уже там…

Когда оба они, усталые и потные, добрались до пристани, заполненной шумной толпой, то не сразу смогли растолкать возбужденных людей и пройти к краю причала, на который уже был брошен канат с корабля Друсса. Его привязали к одному из бронзовых колец на пристани, с борта был опущен трап, и по нему торопливо сошли Друсс и команда корабля. Лица прибывших были усталые и обветренные, глаза искали в толпе родных и друзей. Друсс вспрыгнул на перевернутый вверх дном котел для варки смолы и вскинул руки, требуя тишины.

— Прошу всех замолчать! — крикнул он. — Будет лучше, если говорить буду только я один! За день до того, как мы отплыли от Земли Заката, в небе над нею появилось… это… этот огромный диск, который вы все только что видели! Вы знаете, что в горных лесах Земли Заката живут непокорные нам племена. Они, как и мы, поклоняются богу солнца, но имеют жестокий обычай приносить кровавые жертвы богу в дни, когда солнце поднимается наиболее высоко. Вот и в этот раз дикари готовились положить на алтарь двух атлантов — юношу и девушку, захваченных ими, когда эти несчастные вместе с товарищами собирали лесные плоды и орехи. Против дикарей был направлен сильный отряд под моим командованием, чтобы освободить пленников, но наши разведчики сообщили, что дикари спрятали юношу и девушку в неизвестном месте и приведут их к алтарю перед самым жертвоприношением. Поэтому мы решили сделать засаду неподалеку от алтаря, чтобы внезапно напасть на дикарей и освободить пленников…

Друсс помолчал опять, оглядывая собравшихся и как бы собираясь с силами, затем заговорил громче:

— Мы хотели их освободить, но нас опередили! Те, кто находится в этом диске-корабле, пролетевшем сейчас над вами! Я не знаю, как их можно назвать, они похожи на людей, хотя ростом в два раза выше самого высокого атланта.

Крики изумления и страха, вырвавшиеся из толпы, слились в один протяжный вопль; Друсс опять поднял руки, требуя тишины.

— Когда юношу и девушку со связанными руками подвели к каменному жертвеннику и старший жрец уже вынул нож, которым этот негодяй разрезает жертвам грудь, чтобы вырвать их сердца и полить жертвенник горячей кровью, все дикари вдруг закричали от ужаса, показывая вверх. Я и все атланты, уже готовые напасть на дикарей, тоже подняли головы к небу. Прямо над алтарем, закрывая солнце, повис этот диск, и широкий, круглый как столб, оранжевый луч света упал из центра диска на алтарь. Стоявшие возле него дикари вдруг разом рухнули как подкошенные, а в луче света появились двое огромного роста… людей, если их можно так назвать… Нет! Они назвали себя гостями нашей планеты и сказали еще, что прилетели к нам из безмерно далеких миров, от неведомых нам звезд. Они взяли на руки юношу и девушку, встали на жертвенник, и мы все смогли их рассмотреть… Телом они похожи на людей, по две ноги и по две руки, большие головы на длинных шеях, но лица их уродливы и страшны. Вместо носа — отверстие над ртом, похожее на клюв, и по три глаза у каждого!

Потрясенные вздохи, крики изумления и страха послышались в толпе, напряженно слушавшей Друсса.

— Да, по три глаза, без бровей и ресниц — один, побольше, во лбу и два глаза, поменьше, расположены по бокам лица и ниже среднего! — Друсс поднял опять руки, успокаивая потрясенную толпу. — А потом они заговорили, но мы не видели, что открываются их рты. Их слова, на языке атлантов, сразу проникали нам в головы, без помощи наших ушей. Да, это было именно так! Мы не слышали их, но мы их понимали! Еще удивительнее было то, что их понимали и дикари, которые не знают и не хотят знать язык атлантов. Значит, Гости знали также и язык дикарей! Они сказали нам, что забирают юношу и девушку с собой и что научат их многому, что знают сами, и придет время, когда эти молодые люди вернутся к нам, в Атлантиду! Если Атлантида будет цела к тому времени, ибо, как сказали Гости, нашей земле грозят землетрясения, подземный огонь и морские волны!

Выкрики и возгласы усилились, переходя в яростный гул, полный недоумения и страха, толпа напирала все ближе к Друссу, многие старались пробиться в первые ряды, чтобы лучше слышать и задать ему свои вопросы. Друсс, стоявший на перевернутом котле, как на крошечном островке среди бушующей толпы, понял, что будет раздавлен, растоптан ею, если соскользнет со своего островка. Он выхватил меч и яростно взмахнул им, со свистом рассекая воздух вокруг себя. Но толпа вдруг отхлынула от него, крики смолкли, люди с округлившимися глазами, напряженно смотрели куда-то вверх, на что-то находившееся в небе, за спиной Друсса. Он резко обернулся и увидел все тот же огромный диск с фиолетово-оранжевыми отблесками, медленно приближавшийся к пристани…

В гавани Фаста, столицы острова Крит, сорок кораблей грузились ежегодной данью царю Атлантиды. По скрипящим узким трапам бегали потные рабы с тюками и кувшинами, отворачивая воспаленные глаза от едкого дыма костров, над которыми кипела в медных котлах смола — ею запечатывали кувшины с маслом и вином, обмазывали корабельные снасти.

Дым костров мешался с дымом портовых харчевен, где целыми днями веселились команды кораблей атлантов, становившиеся все необузданнее и наглее с каждым днем приближения отплытия. Они давно уже опустошили кладовые харчевников, выпив и сожрав их запасы, и грабили теперь жителей близлежащих домов. Время от времени из прокопченных каменных строений вываливались группы пьяных матросов и, провожаемые хохотом и визгом портовых девиц, разбредались по окрестным улицам.

…Рослый широкоплечий матрос шел, пошатываясь, впереди десятка товарищей. Он вдруг приложил ладонь к уху, прислушался, повернулся к товарищам и сказал, подмигивая им:

— Тихо, ребята! Проверим, кому теперь улыбнется удача, кто первым услышит блеяние ягненка, которому не терпится попасть на вертел над горячими углями! Тот, кому это удастся, получит самые лакомые кусочки…

— На этот раз тебе не быть победителем, Харк! — закричали его спутники и, настороженно притихнув, зашагали вдоль высоких каменных оград.

— Эге!.. Не знаю, как насчет ягненка, а вот визжание поросенка я слышу точно… — пробормотал хромой матрос, отставший от других.

Он вывернул один из камней, которыми была вымощена узкая улочка, и с грохотом стал бить камнем по толстым доскам ворот дома, откуда вместе с поросячьим визгом послышался яростный лай собаки. Его ушедшие вперед товарищи, услышав возбуждающее слух визжание поросенка и поняв, что лакомая добыча рядом, повернули назад.

— Открывайте скорее ворота, пока мы их не выломали! — ободренный спешащей к нему подмогой, хрипло и грозно закричал хромой матрос и сильнее стал бить камнем по воротам. Створки ворот вдруг приоткрылись, между ними мелькнуло тело огромного серого пса, и в следующий миг по узкой наклонной улочке покатился вниз, к порту, злобный хрипящий клубок.

Ворота распахнулись еще шире, и подбежавшие к ним атланты увидели во дворе седого коренастого старика с топором в руках и рядом с ним двоих мужчин помоложе, вооруженных мотыгами. Все они с ненавистью смотрели на грабителей.

— Подлые дикари! Вам жалко паршивого поросенка, чтобы угостить сынов Атлантиды, научивших ваших предков многому, чего они не знали в своих пещерах и лачугах! — Харк с угрозой выхватил из ножен широкий и острый бронзовый меч. В тот же миг в руках его товарищей блеснула бронза отточенных мечей и кинжалов.

Пронзительный жалобный вой донесся с нижнего конца улицы. Один из мужчин, стоявших рядом со стариком, рванулся было вперед, но старик властно схватил его за руку и негромко сказал что-то.

— Похоже, Фарос разделался с этим полуволком, которых дикари держат вместо собак… — одобрительно заметил Харк.

Фарос, окровавленный, исцарапанный и сильно покусанный псом, медленно шагал к товарищам, сильнее припадая на хромую ногу. Он не услышал короткого свиста стрелы, глубоко ушедшей ему в бок. Ухватившись за древко, Фарос со стоном скрючился и, озираясь со смертной мукой в глазах, успел заметить полный мстительной злобы взгляд человека в приоткрытых воротах одного из домов. В следующий миг улица, казавшаяся вымершей, заполнилась яростными криками. На плоских крышах домов появились крикливые старухи и молчаливые мужчины с оружием в руках.

Растерявшиеся атланты не сразу поняли, что оказались в ловушке. С обоих концов улицы к ним медленно двигались островитяне. Харк быстро осмотрелся, ища пути к спасению. Принять бой в тесной улочке, ставшей западней, атланты не могли — их просто перестреляли бы с крыш соседних домов. Харк решился на отчаянный шаг.

— Ворота открыты, — сказал он товарищам. — Вбежим во двор, перебьем этих, — Харк кивнул на хозяев дома, — и запремся. Разожжем костер и дадим этим весть о себе нашим…

В следующий миг атланты с грозным слитным криком вбежали во двор. Однако Харк переоценил силы своих пьяных и полупьяных товарищей. Старик и его сыновья убили и ранили нескольких напавших на них атлантов, а тем, кто уцелел от яростного сопротивления хозяев дома, не удалось запереть ворота. Вскоре атланты оказались в кольце островитян с общим для всех выражением ненависти на бородатых лицах. Старик, хозяин дома, поднял руку и властным криком остановил соплеменников, порывавшихся напасть на грабителей. Он повернулся к атлантам и громко, не скрывая презрения, сказал:

— Бросьте оружие, иначе вас перебьют, как бешеных собак!

Харк, по рассеченному лицу которого растекалась кровь, нерешительно взглянул на товарищей. Кто-то швырнул камень, и тот со звоном выбил меч из его руки. Атланты торопливо побросали оружие…

Широкая каменная лестница поднималась от гавани к городу и, круто повернув, уходила к вершине холма, у подножия которого полукругом, упираясь окраинами в сады и виноградники, расположился Фаст. Лестница заканчивалась широкой площадью перед дворцом наместника царя Атлантиды на острове. В центре площади каменная игла обелиска бросала тень на деления солнечных часов. Позолоченное острие обелиска пылало на солнце желтым огнем, отблески которого были видны с моря задолго до подхода кораблей к берегу.

В дворцовом саду высокие струи фонтанов разлетались в брызги и водяную пыль, освежая зелень деревьев и яркие лепестки цветов. В небольшой крытой галерее со статуями между легких колонн сидел в кресле обрюзгший старик с лицом пьяницы и обжоры — Цандр, наместник царя Атлантиды на острове. Он, морщась, с недоумением и раздражением на опухшем лице, слушал резкие доводы стоявших перед ним собеседников — двух рослых сухощавых мужчин с выправкой воинов — Хацитла, командира флота, ежегодно прибывавшего на остров за данью, и Гермена, начальника войск в крепости атлантов, стены которой опоясывали вершину холма с дворцом наместника. Наконец, потеряв терпение, Цандр замахал короткими руками.

Хацитл закончил говорить и с ироничной усмешкой слушал теперь Цандра, а Гермен, угрюмо сжав рот, ждал, когда замолчит Цандр, чтобы привести новые возражения.

— Твои винохлебы чересчур уж обнаглели, дорогой мой Хацитл, вот и получили по заслугам! Уверяю тебя, это будет им только на пользу… — Цандр колыхнулся жирным телом, выпиравшим из кресла. — В конце концов, островитяне, как и все честные люди, имеют право защищать свою жизнь и имущество. Прошу заметить, что всю положенную дань они выплатили сполна, и она уже грузится на корабли. Не стоит так переживать, друзья мои, лучше обратите внимание на поведение своих людей, будьте строже с ними, и все будет чудесно! Не забывайте, что население этого прекрасного острова можно уподобить дойной корове, а это животное любит ласку и уход…

— Мы потеряли вчера двух человек убитыми, и несколько матросов лежат сейчас ни к чему не пригодные из-за полученных ран, — возразил Хацитл. — Островитяне ведут себя необычно дерзко, многие из наших говорят об оскорблениях и угрозах с их стороны. Похоже, назревает бунт, восстание против нас, против власти атлантов. Такое уже было когда-то, но по милости божьей, — Хацитл воздел руки к солнцу, — тогда на острове правил другой человек. Он решительно и быстро навел порядок… Я уверен, что вчерашняя стычка, так печально закончившаяся для моих матросов, будет плохим примером для островитян. Если сказать откровенно, то я рад, что отплываю скоро к Атлантиде. А вот Гермену я совсем не завидую… — Хацитл кивнул на человека, стоявшего рядом с ним. — Он остается здесь со своими воинами и должен быть теперь все время начеку…

— Ты преувеличиваешь, благородный Хацитл, в тебе говорят раздражение и оскорбленное самолюбие… — благодушным тоном начал опять Цандр. — Сейчас мы пройдем к столу, и обед, которым я вас угощу, быстро прогонит твое плохое настроение, все эти придуманные опасения и тревоги. Ну, посуди сам: зачем островитянам бунтовать против нас, когда мы — их защита и опора против их врагов с соседних островов?

— Мне сообщили, что островитяне собираются заключить мир со своими соседями и объединиться против нас! — стараясь сдержать волнение, сказал Гермен. — Вот, пожалуй, главная причина их дерзкого поведения. Я прошу тебя, Цандр, отправить вместе с Хацитлом письмо царю за твоей подписью с просьбой как можно быстрее послать сюда корабли с подкреплением для моих отрядов. Вот тогда, клянусь ликом Ацрахазора, — Гермен воздел руки к солнцу, — я быстро научу островитян вежливости и хорошим манерам!

Цандр насмешливо прищурился, колыхнулся опять объемистым телом в кресле и вынул из складок одежды свернутый в трубочку пергамент.

— Вы толкуете о бунтах и о наглости островитян… Как же тогда объяснить щедрые дары местных купцов, которые с утра дожидаются приема и написали вот это письмо с мольбами простить островитян за вчерашнее безрассудство.

— Боятся, что мы, рассердившись, разнесем их лавки и склады перед отплытием! — усмехнулся Хацитл. — Так и надо было бы сделать и заодно сжечь их корабли… Они слишком часто и далеко стали плавать. Морская торговля должна быть в руках атлантов!

В конце галереи показался писец из дворцовой канцелярии. Он почтительно остановился, не доходя до собеседников. Цандр лениво покосился в его сторону.

— Говори, Сафрид! — милостиво кивнул он писцу. — Что случилось? Бунтующие островитяне осаждают дворец? Или, не дай бог, загорелось вдруг море? — Цандр затрясся в мелком визгливом хохоте.

— Пришли три человека из местной знати, они просят тебя уделить им немного времени.

— Пригласи их сюда! — приказал Цандр и повернулся к своим собеседникам: — Вот, у вас появилась сейчас прекрасная возможность выяснить все. Постарайтесь быть сдержанными, всегда легче испортить отношения, чем наладить их…

Вскоре в галерее появились трое немолодых мужчин в ярких тонкотканых туниках с серебряными застежками. Не доходя до атлантов, они остановились, держась прямо, с достоинством.

— Мы сожалеем о происшедшем вчера столкновении атлантов с нашими людьми… — начал старший из островитян. Он слегка склонил голову и провел рукой по курчавой седой бороде. Чувствовалось, что он не привык говорить смиренным тоном. — Думаю, что справедливо будет признать виновными обе стороны. Что касается нас, то мы позаботимся, чтобы такие стычки не случались впредь. Надеюсь, что и вы потребуете от ваших людей не обижать понапрасну наших людей…

Цандр умиленно кивал головой, как бы находя в этих словах подтверждение своей правоты; Хацитл и Гермен угрюмо молчали — им обоим не нравился вид и манера разговаривать человека, стоявшего перед ними. Нигде в подвластных атлантам землях люди не вели себя так, не разговаривали с завоевателями с такой плохо скрытой неприязнью…

— Мы понимаем, — продолжал седой островитянин, — что этот неприятный случай перед самым отплытием кораблей к прекрасной Атлантиде может надолго испортить наши отношения, — он покосился на Хацитла, заметив на его лице раздраженную высокомерную усмешку, и перевел взгляд на стоявших рядом с ним двух товарищей. Они с одобрением кивнули ему. — А потому мы решили устроить завтра в лучшем доме города, принадлежащем благородному Иссофу, пиршество для командиров кораблей, а для матросов и воинов угощение будет выставлено на площади, перед домом Иссофа. — Говоривший кивнул на стоявшего справа от него островитянина с сухим горбоносым лицом. Тот сдержанно наклонил голову, не взглянув на атлантов.

— Ну вот и чудесно! — Цандр потер руки с огромными перстнями на пухлых коротких пальцах. Ничто так не примиряет, как дружеская беседа за столом! Я принимаю это предложение, мудрый Гиштам, и заранее благодарю вас от себя и от имени всех атлантов…

Вечером следующего дня, после этой беседы у Цандра, на центральной площади города запылали костры. Они с треском поглощали связки сухих смолистых ветвей, длинные тени веселящихся у костров атлантов прыгали в дымных красноватых отблесках. Ободранные туши коз и овец висели над раскаленными углями и роняли капли крови и жира, которые вспыхивали шипящими дымными огоньками и источали дразнящий аромат. Возле каждого костра стояли кувшины с вином, груды фруктов и чаши, полные сочных маслин. Атланты разрубали мечами дымящиеся туши, разрывали горячее мясо руками и жадно поедали, запивая его бессчетным количеством чаш вина…

— Ну вот, Харк, выходит, мы зря затевали драку с этими милыми людьми, — сказал один из матросов, обнимая пьяного приятеля. — Они и сами готовы поделиться с нами едой и питьем! Давай-ка выпьем за их здоровье еще по чаше этого чудесного вина. Не часто нам доводится выпить такого…

— Давай! — с готовностью подставил свою чашу Харк. — Пусть они будут здоровы, жители этого острова, и пусть побольше делают вина для нас!

Сидевшие возле костра дружно захохотали и поспешили наполнить свои чаши из пустеющего кувшина.

В большом доме Иссофа горели высокие бронзовые светильники с залитым в них дорогим маслом. Множество молодых гибких рабов, бесшумно ступая по мраморным плитам пола, разносили блюда и чаши к столикам, возле которых полулежали начальники воинских отрядов и командиры кораблей атлантов. Громкими криками восторга встретили они появление танцовщиц, завертевшихся под музыку в тонких струящихся одеждах.

Хацитл, не любивший шумных попоек, и несколько его друзей в разгар пиршества покинули дворец Иссофа и вышли на площадь. Вид перепившихся матросов и воинов, многие из которых уже храпели в пьяном сне, встревожил Хацитла. Он отправил во дворец одного из друзей, чтобы предупредить веселившихся там атлантов о возможном заговоре островитян, а сам с оставшимися с ним командирами отрядов стал обходить догоравшие на площади костры, возле которых еще слышались пьяные песни. В дальнем углу площади вспыхнула свирепая драка…

Посланец не вернулся. Услышав доносящиеся из дворца крики, Хацитл выхватил из костра горящую ветвь и, подняв ее над головой, побежал между кострами, щедро награждая спавших возле них атлантов пинками. Увидев, что это мало помогает, он принялся бить их горящей ветвью. Послышались крики. Примеру Хацитла последовали его друзья, и вскоре им удалось растолкать несколько десятков атлантов. Пока те приходили в себя и с недоумением слушали взбешенного Хацитла, взошла луна. Из улиц, выходивших на площадь, с мстительными криками выбежали отряды островитян, в красноватых отблесках костров тускло заблестели мечи и топоры, послышались звуки торопливых ударов, крики и хрипение атлантов, исходивших кровью и блевотиной. Лишь немногие из них успели прийти в себя, осознать происходящее и примкнуть к группе Хацитла, которая с дикими проклятьями отбивалась от островитян в углу площади.

— Нужно отходить к морю! — крикнул Хацитл, увидев, что из дворца выбежали несколько окровавленных атлантов во главе с Герменом.

— К лестнице! — крикнул в ответ Гермен. — Нужно пробиться к лестнице!

Хацитл мгновенно понял замысел товарища и в следующий миг уже мчался со своими людьми к ярко освещенной луной лестнице, уходившей широкими уступами к пристани. Нужно было немного опередить преследователей, и атлантам это удалось. Хацитл приостановился на миг на верхней площадке лестницы, пропуская убегавших вниз товарищей, и, бросившись навстречу рослому островитянину, проткнул его мечом в тот момент, когда тот широко размахнулся топором, высоко вскинув его над головой. Вырвав меч из окровавленного тела, Хацитл ударом ноги отбросил раненого островитянина под ноги второго подбегавшего врага и помчался огромными прыжками вниз, к пристани, где в пламени подожженных кораблей метались тени и слышались яростные крики. Часть матросов и береговая охрана еще продолжали сопротивляться гневному натиску островитян, начавших уже разгружать ближайшие к берегу корабли. Начался дележ товаров и припасов, выбрасываемых на пристань, очень быстро перешедший в торопливый грабеж. Это позволило прибежавшим сверху атлантам пробиться к лодкам и добраться до уцелевших кораблей. Здесь они быстро перебили островитян, метавшихся на палубах с тюками и кувшинами в руках. Внизу, в трюмах, бесновались обезумевшие от надежды на освобождение гребцы, прикованные к скамьям. Ударами палок и плетей атланты заставили их успокоиться и взяться за весла. Вскоре четыре корабля, взмахивая рядами весел, стали отдаляться от берега…

За Воротами Туманов холодный северный ветер взбивал пену на длинных, убегавших к югу волнах. Двое кормчих, закутанные в промокшие от брызг плащи, налегали на тяжелое рулевое весло, стараясь выровнять корабль, который прыгал на волнах, высоко задирая то нос, то корму.

— Сходи к Хацитлу, пусть прикажет убрать весла и поставить паруса! Весла не нужны теперь… — прокричал один из кормчих.

Его помощник, юноша лет двадцати, согласно кивнул и, цепляясь за снасти, направился в носовую часть, туда, где, опершись о борт, стоял Хацитл. Он глядел на пенистые волны, рассекаемые острым, окованным медью тараном, которым заканчивался нос корабля. Иногда Хацитл оборачивался назад, и тогда в его усталых глазах появлялись тревога и ненависть. Он, морщась, поднимал руку к перевязанной щеке и бормотал сквозь зубы:

— Подлые твари… Мы еще встретимся, клянусь ликом Ацрахазора! — Он привычно вскидывал голову к небу, но видел низкую тяжелую пелену туч, скрывавшую огненный лик бога солнца. Тогда Хацитл, напрягая воспаленные глаза, смотрел вперед, хотя знал, что до берегов Атлантиды еще далеко и что даже темной ночью он не смог бы увидеть огонь портового маяка столицы Атлантиды… Каждую ночь на верхней площадке маяка пылали ярким костром сухие смолистые поленья, огромные зеркала из полированной бронзы бросали отраженный свет костра далеко в океанские просторы…

Обернувшись еще раз, Хацитл увидел пробиравшегося к нему юношу. Выслушав его, Хацитл согласно кивнул:

— Ступай вниз и передай, что я приказал убрать весла и идти под парусами. Скажи Агору, пусть даст гребцам больше еды и пусть они отдохнут. Их силы могут понадобиться… Мятежники с проклятого богом острова отправили в погоню за нами лучшие корабли. Наши корабли, захваченные у нас! Не будь наш корабль быстроходнее и крепче, мы бы давно уже стали пищей для рыб… Ступай, Тарцелл!

Оставшись один, Хацитл еще раз посмотрел назад, за корму, и вдруг напрягся весь, различив в серой туманной дали крошечный силуэт корабля. Хацитл долго всматривался в него, готовясь прокричать сигнал тревоги, но наконец облегченно вздохнул — это был еще один корабль атлантов, уцелевший от бури и яростного сражения, разыгравшегося между четырьмя кораблями атлантов и кораблями островитян, догнавшими их перед Воротами Туманов…

Тарцелл спустился в дымный полумрак трюма. Здесь было теплее. В длинном проходе между двумя рядами скамей стояли бронзовые жаровни, заполненные тлеющими углями, через отверстия в крышках жаровен струился едкий синеватый дым. Два рослых надсмотрщика с плетями в руках медленно прохаживались в проходе, зорко следя за работой гребцов и время от времени раздавая хлесткие удары нерадивым. Изнуренные рабы поднимали и опускали весла, налегая на них всем телом, в такт ударам барабана. Тарцелл прошел в заднюю часть нижней палубы. Здесь, на небольшом возвышении, покрытом бычьими шкурами, сидел старший надсмотрщик — сухощавый старик, закутанный в теплый шерстяной плащ. Выслушав юношу, он толкнул ногой чернокожего мальчика-барабанщика, примостившегося у его ног, и вынул из-за пояса флейту. Долгий пронзительный свист вызвал слитный вопль облегчения у гребцов. Они поспешно втянули весла внутрь корабля и повалились на скамьи, распрямляя наболевшие спины.

Один из надсмотрщиков взял корзину с сухарями и несколько связок вяленой рыбы, другой — бурдюк с водой, слегка закрашенной вином. Шагая по проходу, они стали раздавать пищу в протянутые навстречу дрожащие от усталости руки гребцов…

Постояв еще какое-то время на верхней палубе, Хацитл окликнул матросов и, показав на мелькавший вдали силуэт корабля, приказал приспустить парус, чтобы дать второму судну возможность приблизиться к ним. Затем, еще раз окинув горизонт внимательным взглядом, Хацитл прошел к своей каюте в кормовой части длинного узкого корабля. В полутемной низкой комнате стены были увешаны медвежьими шкурами, ими же был устлан пол. Мальчик-раб, стоя на коленях, раздувал угли в жаровне. В углу, на низкой деревянной кровати, лежал, укрытый плащом, раненый Гермен. Он тихо стонал, порой терял сознание, но вскоре опять широко и тревожно открывал воспаленные глаза, в которых красными точками отсвечивали угли жаровни. Возле кровати сидел старый опытный лекарь, возвратившийся с острова в Атлантиду, чтобы дожить там остаток лет. Придерживая свисавшую руку Гермена, он тихо уговаривал раненого выпить лекарство из серебряной чаши. Хацитл, осторожно ступая, подошел к кровати.

— Как он? Будет жить? — Хацитл кивнул на вновь потерявшего сознание товарища.

Лекарь повернул к нему утомленное лицо.

— Я вынул обломок стрелы и зашил ему рану. Кроме того, у него сломаны ребра. Но думаю, что он выживет… Главное — быстрее добраться до Атлантиды, там он быстро пойдет на поправку…

Хацитл покачал головой, слушая сдавленные стоны раненого товарища. Лекарь виновато развел руками.

— У меня нет сейчас лучших моих лекарств, нет горного бальзама, быстро исцеляющего раны. Вспомни, благородный Хацитл, как поспешно пришлось нам покинуть этот остров…

— Я помню! — хрипло ответил Хацитл. — Помню и не забуду до смерти!

Он сел в складное кресло и, устало вытянув ноги, задумался, глядя на мерцание углей в жаровне…

…Хмурый холодный день сменился без сумерек непроглядной ночью, в которой корабли продолжали свой путь к берегам Атлантиды. Кормчие переднего корабля, устав ворочать тяжелым рулевым веслом, закрепили его, привязав крепкими канатами так, чтобы оно находилось в одном положении. Плотнее укутавшись в мокрые от брызг плащи, они обхватили подрагивающее весло и, убаюканные мерным покачиванием, задремали. За кормой, в темноте, угрюмо катились волны, слабо отсвечивая иногда отраженным светом звезд, появлявшихся время от времени в разрывах между тучами.

Вдруг палуба резко ушла из-под ног кормчих, повисших на конце весла. Оцепеневшие в зябкой дремоте, они взлетели вверх, затем с силой ударились о палубу. Нос корабля высоко задрался, встретив гигантский вал, катившийся со стороны Атлантиды. Придя в себя, кормчие подползли к бортам и, цепляясь за них, кое-как встали на ноги.

— Смотри, что это?! — прерывающимся от страха голосом крикнул один из них, указывая вправо от носа корабля. Где-то далеко клубилось гигантское дымное зарево, бросая багровые отблески на катившиеся волны. Палубы кораблей заполнились встревоженными людьми.

— Никакой пожар на берегах Атлантиды не был бы заметен с такого расстояния в эту погоду… — с недоумением сказал Хацитл, поворачиваясь к испуганным людям, которые смотрели на него с надеждой получить объяснение происходящему. — И откуда такие волны? — Хацитл уже взял себя в руки, поняв, что нельзя обнаружить слабость и растерянность перед людьми, которые верили ему и ждали от него какого-то решения. Он заговорил тверже, хотя и знал, что его слова могут усилить страх у окружавших его людей. — Пожалуй, это подземный огонь вырвался наружу и потрясает теперь все, что уцелело от землетрясения…

— Землетрясение! — это слово все окружавшие Хацитла прокричали почти разом и ближе подступили к нему. — Значит, опять все будет разрушено — города, каналы, иссохнут реки!..

— На моей памяти было два землетрясения, — произнес Хацитл. — Но тогда не было больших разрушений и не было подземного огня… — Он подошел к борту корабля и, крепко сжав его руками, всмотрелся в дымное зарево далеко на горизонте. К нему приблизился старший кормчий, с тревогой смотревший туда же.

— Куда же нам плыть теперь? — спросил он Хацитла. — Столица наверняка разрушена или даже могла уйти под воду…

— Будем продолжать свой путь, несмотря ни на что! — резко ответил Хацитл. — Пока мы приблизимся к берегу, все, возможно, утихнет и кончится…

Однако зарево становилось ярче и больше, сквозь дым прорывались багровые отблески огня, словно там, за горизонтом, пылал, разгорался, набирая силу, гигантский костер. Никто не уходил с палуб кораблей, люди почти не разговаривали, вглядываясь вдаль, думая о судьбе близких там, где бушевала свирепая сила древних стихий — огня, земли и воды…

Хацитл попросил принести ему воды. Жадно выпив из поданного кувшина, он перевел дыхание. Затем вновь припал к кувшину, приподнимая его за дно, и вдруг, переведя взгляд вдаль, увидел ярко искрящуюся точку, испускавшую волнообразные кольца огня радужных оттенков. Она вырвалась из дымного зарева и стала стремительно уходить вверх, наискосок через темную синеву ночного неба, и вскоре превратилась в звездочку, мерцающую в разрывах между тучами…

— Вы видели… это?! — Хацитл обернулся к стоявшим рядом с ним людям, но тут же понял, что спрашивать не нужно — все, затаив дыхание, смотрели туда же, в ночное небо, на мерцавшую в нем яркую точку. Хацитл в недоумении и растерянности развел руками и вздохнул с видом покорности судьбе и высшим силам. — Объяснить, что это такое, может только Бог. А он, похоже, отвернулся от нас… Будь что будет, продолжим наш путь…

К утру корабли стало заносить холодным серым пеплом, Сильные порывы ветра приносили запах серы и бросали хлопья пепла на угрюмые лица людей. Прошло еще несколько часов, и они заметили, что вода вокруг кораблей покрыта темным слоем грязи с тем же тошнотворным запахом. Ее зачерпывали, брали в пригоршни и брезгливо выплескивали обратно за борт. Всех мучила одна и та же мысль — если воды вдали от Атлантиды покрыты грязью и пеплом, то что же творится на ней самой… Мерещились груды развалин, сожженные сады, и все это покрыто слоем смердящей грязи…

Почти одновременно с обоих кораблей заметили шедшие навстречу им большие и малые суда. Когда на переднем из них стали видны толпившиеся на палубе люди, на судне приспустили парус, и оно на веслах стало подходить к кораблю Хацитла. На расстоянии нескольких десятков локтей оба корабля замедлили ход, и со встречного корабля спустили лодку. Первым в нее спустился рослый человек, в изодранной одежде, с воспаленными глазами на усталом лице.

— Что случилось, Друсс? Куда вы плывете? Вы похожи на остатки флота, разбитого врагом… — Такими словами Хацитл встретил появление Друсса на своем корабле. — Если я угадал, то, поистине, мы друзья по несчастью… Давно ли вы оставили берега Атлантиды?

— Атлантиды больше нет! — ответил Друсс. — Огонь сжег все, что могло гореть, а море поглотило оставшееся… — Он обвел молчавших людей мрачным взглядом и выкрикнул в бессильной ярости: — Нет больше Атлантиды! И не считайте меня сумасшедшим или любителем жестоких шуток! Лучше бы я сразу погиб, чем сообщать вам эту весть…

Друсс присел на связку каната и обхватил голову руками. Молчание его слушателей сменилось криками отчаяния и страха. Люди заметались по палубе, окликая команды встречных судов, стараясь найти родных и знакомых среди них… Хацитл подошел к Друссу и положил ему руку на плечо. Тот поднял голову и стал негромко рассказывать:

— Большой вулкан дымил несколько дней. Это и раньше случалось, и мало кто встревожился. За день до того, как началось землетрясение, в небе над Атлантидой появился странный светящийся диск. Я со своими людьми увидел его еще раньше, когда находился в Стране Заката… — Друсс покачал головой и развел руками. — Ты можешь не поверить мне, но этот диск, корабль, прилетевший от звезд, видели сотни людей, и они могут подтвердить мои слова…

Хацитл кивнул и поднял голову к небу. Мерцающей волнами звездочки на нем уже не было…

— Я верю тебе, потому что сам видел, как этот диск взлетел из дыма и огня над Атлантидой. Рассказывай дальше…

— Ночью, накануне того дня, когда я собирался отплыть с отрядами воинов к Большому Мысу на юге Атлантиды, стало твориться такое, что нельзя увидеть в самом страшном сне. Земля резко дрогнула и заходила волнами, как море в бурю. Дворцы и храмы рушились как глиняные лачуги, их развалины проваливались в огромные трещины в земле. Туда же хлынули морские воды и потоки расплавленного камня из множества старых и новых вулканов. Все заволокло дымом и паром, и ничего не было слышно, кроме грохота и гула… Спаслись только те, кто был на кораблях, и те, кто вплавь сумел добраться до них. Много кораблей и лодок потонули, разбитые огромными камнями, летевшими во все стороны из вулканов…

— Не может быть, чтобы вся Атлантида ушла под воду! — произнес после раздумья Хацитл. — Нужно подождать здесь, чтобы в одном месте собрались все уцелевшие корабли, и отправиться потом к югу. Надеюсь, что под воду ушла только часть острова к северу от Главного хребта. Южные земли могли уцелеть!

— А если нет?! — спросил Друсс. — Вся беда как раз в том, что проснулись древние вулканы Главного хребта, который делит весь остров пополам. Огонь и землетрясение не пощадили ни Севера, ни Юга…

— Если вся Атлантида ушла под воду, то поистине, мы остались без земли, без родины! — Хацитл воздел руки к небу. — На все воля божья…

Корабли простояли со спущенными парусами остаток дня и всю ночь. К утру собралось около тридцати больших и малых судов. Когда уцелевший флот направился к югу, повстречались еще шесть кораблей атлантов, шедших от берегов Земли Заката.

Корабли шли тяжело; ветер ослаб, и солнце, сиявшее теперь в ярко-синем небе, нагревало плотную пленку грязи, затянувшую поверхность моря. Людей тошнило от ядовитых испарений, несколько раненых умерли, гребцы выбивались из сил, стараясь разогнать корабли и побыстрее вывести их из загрязненных вод. К вечеру похолодало, и сильный попутный ветер погнал корабли к югу. Прошла ночь, и утром следующего дня атланты увидели чистые, свободные от грязи и пепла воды океана. По пути им повстречались лишь несколько островков, голых и почерневших. Это было все, что осталось от огромного плодородного острова, от прекрасной Атлантиды…

Хацитл собрал на своем корабле командиров всех судов и устроил совет.

— Отправимся на земли, подвластные атлантам, — сказал он, оглядывая серые изможденные лица командиров кораблей. — Не все еще потеряно, там есть наши крепости с отрядами воинов…

— Но куда мы направимся — на запад или на восток? — спросил Друсс.

Собравшиеся зашумели, этот вопрос давно уже волновал всех.

— Вы едва спаслись, бежав от взбунтовавшегося Крита, — продолжал Друсс, — а как нас встретят жители других наших владений на берегах Внутреннего моря? Разве пример Крита не возбудит в них вражду и ненависть к нам? А теперь, когда они узнают о гибели Атлантиды, у них появится только одно желание — добить уцелевших…

— Кто расскажет им о гибели Атлантиды? — с горькой усмешкой спросил Хацитл. — Даже птицы не уцелели над ней, погибли от ядовитого дыма… Мы должны молчать о гибели Атлантиды, чтобы сохранить страх перед ее мощью в сердцах варваров. У нас есть сильная крепость на юго-восточном побережье Внутреннего моря, в дельте большой реки, текущей из неведомых глубин земли черных людей, — продолжал Хацитл. — Река заливает раз в год берега, делая их плодородными и богатыми дичью. Вряд ли мы найдем что-то лучшее теперь…

— Но хватит ли у нас сил, чтобы держать в повиновении жителей этой земли? — спросил Друсс. — Берега Внутреннего моря населены народами, которые ненавидят атлантов. Нам придется проделать большой и опасный путь… Я предлагаю направиться к Земле Заката. Там благодатный климат, а жители трудолюбивы и покорны. К тому же берега Земли Заката ближе к нам сейчас, чем берега Внутреннего моря…

Хацитл задумался, молчали и командиры других кораблей.

— В крепости, расположенной в дельте реки, о которой я говорил, несут службу два моих брата… — произнес он наконец. — Если я отправлюсь сейчас к Земле Заката, то вряд ли когда-нибудь увижу их…

Командиры кораблей зашумели опять. Каждый хотел отправиться туда, где уже бывал раньше, в места хорошо знакомые, туда, где жили родные и близкие…

— Нас не много осталось! — крикнул Хацитл и широким жестом указал на несколько десятков кораблей, покачивавшихся на волнах вокруг. — Вот все, что осталось от великой Атлантиды! Неужели вы хотите разделиться, чтобы еще больше ослабить и без того наши малые силы?! Мы должны держаться вместе, направиться в какое-то одно место и попытаться закрепиться там! Погибли наши семьи, на кораблях почти нет женщин и детей. Значит, кровь атлантов смешается с кровью чужих племен, и как знать — удастся ли нашим потомкам возродить хоть часть могущества атлантов. Сохранится ли вообще память о нас среди диких племен, не знающих ни письма, ни наук, ни ремесел…

После долгих споров часть кораблей направилась на восток под командованием Хацитла. Он решил достичь крепости, где находились его братья, и основать там город. Остальные, во главе с Друссом, направились к Земле Заката. Хацитл и оставшиеся с ним атланты долго смотрели вслед кораблям Друсса, медленно исчезавшим в туманной дымке… Затем Хацитл приказал проверить состояние судов перед долгим и опасным путем, починить порванные снасти и заделать течи. Были проверены также запасы воды и пищи, и тогда обнаружилось, что корабли Друсса увезли весь запас зерен маиса и семян подсолнечника — растения, посвященного богу солнца, выращивать которое разрешалось только на земле Атлантиды…

Перед тем как отдать команду о подъеме парусов, Хацитл помог Гермену, начавшему выздоравливать, выйти на верхнюю палубу.

— Лучше бы я погиб в бою, чем узнать об этом… — Бледный, исхудавший Гермен оперся о борт и с тоской посмотрел на клубившиеся далеко на горизонте удушливые испарения — там всего лишь несколько дней назад находилась богатая прекрасная страна… — Быть может, мы захотели слишком многого, желая властвовать над миром. Сбылось древнее пророчество — унижены будут во прах пожелавшие возвыситься…

Ярко-радужные переливы красок, волнами катившиеся над ледяной равниной, стали тускнеть, растворяясь в потоке света со стороны восхода, и вскоре вся равнина заискрилась льдинками. На Ганимеде, одном из спутников Юпитера, наступило утро. Небо словно распахнулось и стремительно ушло ввысь; маленькая серебристая машина с астронавтами, летевшая над искрящейся равниной, как бы растаяла в потоке яркого света, и люди в ней особенно остро ощутили себя крохотными пылинками в застывшем ледяном безмолвии. Серебристым мчавшийся диск казался только снаружи, а для тех, кто сидел внутри него, он был прозрачен сверху и снизу и позволял видеть густую синеву неба и бескрайнюю равнину под ногами.

Рон, самый молодой из астронавтов, взглянул на товарищей, с которыми совершал этот разведывательный полет над неизученным еще южным полушарием Ганимеда. В ярком свете четко проступили веснушки на круглом лице Антона и стали видны отдельные волоски в седеющей бороде командира экипажа Роберта. Он перехватил взгляд Рона и едва заметно усмехнулся.

— Скорость у нас приличная, а мы как будто повисли между небом и землей… то есть поверхностью Ганимеда, — сказал он. — Голая пустыня, не за что уцепиться взглядом, чтобы почувствовать полет. Сидим, будто подвешенные в мыльном пузыре…

Антон одобрительно хмыкнул, а Рон рассмеялся на неожиданное, но точное сравнение. Затем вдруг подобрался и, напряженно вглядываясь в искрящуюся даль, согнал улыбку с лица. Одной из целей экспедиции, предпринятой на Ганимед, был поиск следов их предшественников, астронавтов конца двадцать первого века. Тем ребятам тогда крупно не повезло: связь с ними после внезапного прекращения уже не возобновлялась, несмотря на все попытки с Земли установить эту связь. После этого полеты к Юпитеру были отложены почти на столетие…

Продолжая всматриваться вдаль, Рон с дрогнувшим сердцем понял, что зрение не подвело его — темная, едва заметная черточка на горизонте, слева по курсу, стала увеличиваться, и Рон сообщил об этом командиру. Роберт впился взглядом в экран, на котором четко обозначилась гряда черных скал, словно вспоровших острыми вершинами ледяную равнину. Изображение, медленно увеличиваясь, проплыло по экрану и в конце гряды, на отлогом подножии скал, стал заметен большой фиолетового оттенка диск, прочно упершийся в грунт несколькими длинными ногами — опорами.

— Что за чертовщина! — Роберт с недоумением и тревогой рассматривал эту конструкцию, приближая и поворачивая на экране ее изображение. — Это не может быть спускаемый аппарат наших предшественников из двадцать первого века — он намного меньше и совсем другой формы!

Между тем на экране рядом со скалистой грядой появилось темное пятно, оказавшееся при увеличении изображения каплевидной капсулой, лежащей на боку.

— Вот то, что мы ищем… — с облегчением сказал Роберт. — Спускаемый аппарат, который, отделившись от корабля на орбите Ганимеда, вдруг резко ушел в сторону от намеченной точки посадки. Потом была яркая вспышка, приборы зарегистрировали мощное магнитное излучение, и связь с астронавтами прервалась. Вот, собственно, все, что известно о той экспедиции…

Серебристая машина с астронавтами стала подлетать к скалистой гряде, и вскоре Роберт посадил ее рядом с темносерой капсулой. Выбравшись наружу и делая длинные шаги-прыжки в безвоздушном пространстве, все трое направились к находке. Капсула выглядела неповрежденной, люк был заперт, но Антон, знакомый с устройством аппарата, легко открыл его и нырнул внутрь. Появившись минут через пять, он с недоумением посмотрел на товарищей.

— Аппарат пуст! Внутри все цело, но запасные средства жизнеобеспечения отсутствуют. Их, наверное, забрали с собой астронавты, но вот куда они делись, куда направились отсюда?!

— А видеозапись всего, что произошло при посадке аппарата и после нее? — спросил Роберт. — Эти записи должны были остаться в аппарате. Нет, я, как командир группы, обязан осмотреть все сам!

Он исчез в люке и, довольно долго пробыв внутри, появился с небольшой плоской коробкой в руке.

— Записи здесь… Но куда же все-таки делись люди? Вернее, их останки… — Роберт опять взглянул на высившуюся у скал громадную конструкцию на мощных цилиндрических опорах. Туда же смотрели с тревожным любопытством его товарищи. — Эта штука очень похожа на космический корабль. Но чей, откуда и когда прилетевший сюда? Нам ничего не остается, кроме как направиться к нему, но вначале просмотрим и прослушаем записи…

«…Испытываем сильную перегрузку, все вокруг вдруг стало невыносимо тяжелым… — затрудненно, с одышкой, рассказывал через столетие взволнованный голос командира спускаемого аппарата. — Нас, как иголку, тянет какой-то мощный магнит на поверхности Ганимеда. Возможно, появление нашего аппарата нарушило равновесие существовавших здесь магнитных полей. Потерял сознание Виктор… Мысли путаются и нет сил говорить…»

Далее в записях шел пробел, потом на экране вновь возникло лицо командира, говорившего уже более свободно:

«Мы на поверхности Ганимеда. Все живы, магнитное поле резко ослабло, но вышли из строя все средства связи с орбитой. Источник магнитного притяжения установлен точно — это сооружение у подножия скал, похожее на космический корабль. Мы посоветовались и решили, что командир останется в капсуле и будет добиваться восстановления связи с кораблем на орбите, а два других члена экипажа направятся к неизвестной конструкции у скал…»

Опять возник пробел в записях, которые закончились последними словами командира: «Двое ушедших не возвращаются, связь с ними и с кораблем на орбите отсутствует. Запасы жизнеобеспечения на исходе… Иду на поиск товарищей…»

Роберт взглянул на друзей, молча смотревших на него, явно ожидая какого-то решения от командира.

— Что же, теперь наша очередь идти на поиск пропавших. Но вначале сообщим обо всем этом на станцию и заодно проверим, как работает связь с нею…

Сообщение, как и ожидал Роберт, вызвало переполох на станции. На экране возникло взволнованное лицо ее начальника.

— Ждите нашего прибытия со специалистами, — тоном, не допускающим возражений, приказал он. — Не предпринимайте никаких действий без моего участия! Ждите, мы скоро вылетим!

Роберт молча кивнул в ответ, давая понять, что понял приказ, и вновь посмотрел на товарищей.

— Пока они соберутся и прибудут, пройдет немало времени. Вот что — ты, Рон, останешься здесь, а мы с Антоном все-таки прогуляемся поближе к этой штуковине…

Чем ближе подходили двое астронавтов к загадочной конструкции на скалах, тем стремительнее росла она ввысь. Темно-лиловый диск, утолщенный по краям, опирался на три гигантские цилиндрические опоры. Их широкие подошвы, точно следуя неровностям грунта, как бы припаялись к скалам. Сверху, из центра диска, возвышался усеченный конус. Все это было изготовлено из неведомого материала, отливавшего темно-матовым блеском.

Войдя под днище диска, астронавты увидели в его центре круглое отверстие люка, открытого и темневшего глубоким провалом. Переведя взгляд вверх, Роберт вдруг схватил Антона за руку.

— Смотри! Вон там!

У подножия одной из опор, привалившись к ней спиной, сидел человек в скафандре с откинутым шлемом, с посиневшим от удушья, окоченевшим лицом.

— А ведь это командир экипажа, который мы ищем! — сказал Роберт, наклонившись к печальной находке. — Да, это он…

— Значит, отправившись на поиски товарищей, он смог добраться только сюда — кончился запас воздуха в баллонах… — заметил Роберт. — Где же двое других? Неужели — там? — Он опять посмотрел на люк. Ледяным равнодушием вечности веяло оттуда, из темного провала. Столетие назад вот так же смотрели туда первые земляне на Ганимеде… А сколько времени до их появления стояла здесь эта конструкция?

— Как они смогли забраться туда? — то ли спросил, то ли подумал вслух Антон.

— Так же, как попадем туда и мы, — ответил Роберт. — Они включили антигравитаторы, которые были известны уже тогда, хотя уступали нашим по компактности и мощности. Вот что — я попытаюсь проникнуть в эту дыру и узнать, что представляет собой эта махина изнутри…

— Ты — командир, и я не могу тебе приказывать, — ответил Антон, покосившись на труп с посиневшим лицом, — но я бы все-таки подождал робота-разведчика. Стоит ли рисковать, ведь мы ничего не знаем…

— Но мы для того и прибыли сюда, чтобы узнать! — прервал его Роберт. — Конечно, ты прав… Но это как раз тот самый случай, когда любопытство сильнее страха. Я не могу отделаться от ощущения, что эта махина стоит здесь очень и очень давно… Не сходи с места, пока я не вернусь оттуда! Придется тебе побыть одному. Понимаю, это страшно быть одному на далекой чужой планете, но, как говорится, крепись и мужайся…

Включив антигравитатор, Роберт легко взлетел к люку, облетел его вокруг и, махнув Антону рукой, нырнул внутрь. Яркий свет включенного им фонаря вспыхнул в провале и вскоре исчез.

— Все в порядке… все в порядке… не переживай. Вернусь — все расскажу, здесь очень интересно… — слышал Антон время от времени ободряющий голос командира. Затем связь прервалась, но радиомаяк продолжал бодро сигналить, что пока все в норме…

Командир вышел минут через десять. Вначале в люке появилось его лицо, глаза внимательно осмотрели сверху окружающую местность; затем лицо исчезло и показались его ноги, а через секунду Роберт плавно опустился и встал напротив товарища, смотревшего на него с тревожным любопытством.

— У меня больше нет сомнений — это космический корабль! Люк ведет в большую камеру, она герметично запирается нависающим сверху цилиндром. Несколько радиальных проходов ведут из камеры в кольцевые коридоры, они опоясывают всю конструкцию. Я прошел по одному из коридоров и видел открытые и запертые входы в какие-то помещения. Заглянул только в одно из них и увидел очень интересную обстановку…

Роберт прервал свой рассказ и вызвал на связь Рона.

— Вот что, Рон! Я уже побывал внутри этой штуковины, и теперь мы с Антоном осмотрим ее более основательно. Мы будем постоянно на связи с тобой, жди нас. Думаю, что мы появимся рядом с тобой раньше, чем начальник станции со своей командой…

…В зале, о котором говорил Роберт, часть высокой овальной стены над неведомым пультом управления занимал огромный экран, матово отсвечивавший в ярких лучах фонарей астронавтов. Большие, причудливой формы кресла с высокими спинками были пусты, как пуст был весь этот зал. Роберт повел фонарем, и на экране, на фоне межзвездного пространства, возникло четкое изображение летящего корабля. Но вдруг оно исчезло, и, одно за другим, стали чередоваться созвездия — до тех пор, пока не появилось знакомое астронавтам изображение их родной Солнечной системы. Картины возникали, видимо, за счет энергии света фонарей, поглощаемой поверхностью экрана… Возникли и исчезли изображения Марса и Венеры, и, наконец, появилась Земля. Астронавты впились взглядами в крупное, отчетливо различимое в деталях изображение голубоватого шара, медленно вращавшегося перед ними. Но что-то непривычное, лишнее было в знакомых с детства контурах островов и континентов…

— Не может быть! Да ведь это… — выдохнул Роберт, шагнув ближе к экрану и рассматривая очертания большого острова, лежащего между Африкой и Южной Америкой.

— Что «это»?! — повернул к нему взволнованное лицо Антон. — Ну, что ты хотел сказать?

— То же самое, что и у тебя, похоже, вертится на языке, — ответил Роберт. — Но ведь трудно поверить… Вот где нашелся ответ на тысячелетние споры об Атлантиде!

— Но что же тогда получается? Этот корабль, звездный скиталец, в доисторические для нас времена делал облет планет нашей Солнечной системы и по какой-то причине попал сюда, на Ганимед, и стоит с тех пор без движения!

Роберт вновь направил широкий луч света на экран. На нем засветился переливами красок Юпитер в окружении своих спутников.

— Давай-ка обойдем все помещения, в которые можно попасть, — решительно сказал он. — Не забывай, что мы должны найти останки астронавтов двадцать первого века и, возможно, найдем то, что осталось от хозяев этого корабля…

Помещений с открытыми входами на корабле оказалось несколько, и одно из них — самое большое и высокое, цилиндрической формы — было окружено пологим пандусом, ведущим спиралью вдоль стен под прозрачный конус купола. Роберт, оставив Антона внизу, пошел вверх по пандусу и вдруг обнаружил, что стены зала, мимо которых он двигался, прозрачны. За ними, в нишах-витринах разных размеров, лежали образцы неведомых грунтов, обломки космических тел — то ли растений, то животных причудливых форм и расцветок… Роберт вдруг словно споткнулся, увидев за прозрачной стеной берег реки с раскидистым деревом. У воды стояла пришедшая на водопой антилопа, но высунувшийся из воды огромный крокодил явно мешал ей утолить жажду… Это был кусочек родной планеты Земля, хранившийся в этой витрине с незапамятных времен. Роберт почти прижался лицом к прозрачной стене, но сдавленный вскрик Антона в шлемофоне заставил его посмотреть вниз. Он не сразу понял, где находится Антон, и, лишь направив свет фонаря, увидел его у стены перед входом в какое-то помещение.

— Подойди сюда, Роберт! Скорее! — Антон нетерпеливо махнул рукой товарищу. — Похоже, мы нашли гораздо больше, чем искали…

Подойдя к Антону, Роберт увидел просторную нишу в стене зала, в центре которой находилось возвышение, похожее на стол с гладкой блестящей поверхностью. Рядом с ним сидели, бессильно откинув головы с посиневшими от холода и удушья лицами, два человека. Сразу стало ясно, что это и есть разыскиваемые члены экипажа… Роберт внимательно всматривался в эти лица, убеждаясь в их сходстве с давно известными фотопортретами, затем перевел взгляд туда, куда напряженно смотрел его товарищ.

В кресле с высокой спинкой сидело странное существо, похожее и не похожее на человека. Оно и сидя было заметно выше землян, плотное туловище на длинных ногах заканчивалось очень широкими ступнями. Такими же широкими были кисти длинных рук, положенных на край стола. Семь длинных многосуставчатых пальцев каждой руки сжимали какой-то темный предмет, похожий на пенал. Но все это астронавты разглядели потом, а сейчас они не отрываясь смотрели в лицо инопланетянина. Продолговатая голова на длинной шее была лишена волос и ушных раковин. Под массивным куполообразным лбом с выступающим костным валиком тускло отсвечивали три широко раскрытых глаза. Один, в центре, — побольше, боковые — поменьше. Носа не было, темная кожистая складка нависала над плотно сжатой ротовой щелью без губ. С ног до головы это существо было одето в темно-серую облегающую одежду без каких-либо застежек.

— Та-ак! — выдохнул потрясенный Роберт. — Вот и хозяин корабля! Но почему он один? Невозможно представить, что он один мог управлять таким кораблем…

— Посмотри вон туда… — негромко ответил Антон. — Там, наверное, все остальные члены экипажа, и даже парочка пассажиров с нашей Земли.

Стены ниши были из того же прозрачного материала, что и стены всего зала. В узких ячейках, заполненных, видимо, неким газообразным веществом голубоватого оттенка, сидели с закрытыми глазами, словно погруженные в глубокий сон, шесть других инопланетян. В седьмой ячейке находились юноша и девушка, по виду земляне. Оба были одеты в светлые туники с синими полосками вокруг ворота и по нижнему краю. У юноши туника была перетянута в поясе кожаным ремнем, у девушки на шее тускло отсвечивали черные бусины ожерелья. Глаза их были закрыты, удлиненные лица с правильными чертами были спокойны, казалось — они в любой момент могут открыть глаза и заговорить с теми, кто нарушил их покой…

Роберт подошел ближе к столу и заметил на нем предмет явно земного происхождения — специальный карандаш из обязательного личного комплекта астронавта для нанесения различных пометок и надписей. Рядом с карандашом на поверхности стола Роберт увидел размашистую красную надпись: «Люди! Те, кто найдет нас через десять, сто или тысячу лет! Наш корабль, прилетевший с планеты Земля, потерпел аварию по непонятной для нас причине. Это уже не нам выяснять… Главная загадка на Ганимеде — этот корабль. Откуда и когда он прилетел сюда? Что случилось с ним? Наша версия: тысячи лет назад космический корабль высокоразвитой цивилизации прибыл из глубин Вселенной в Солнечную систему, привлеченный, быть может, обнаружением жизни на одной из ее планет, а именно — на Земле. На нашей планете они побывали — доказательства их посещения Земли выставлены в этом зале. Побывали они и на других планетах, но здесь, на Ганимеде, с их кораблем что-то случилось, а их связь с родной планетой, видимо, прервалась. Как и у нас… Обитателей корабля, как и нас, ждала гибель. Тогда один из них, скорее всего командир корабля, принял решение погрузить собратьев в состояние анабиоза с целью возможного оживления их через многие годы, когда корабль будет обнаружен повторной экспедицией их собратьев. Прошло огромное для нас количество лет, но повторная экспедиция так и не состоялась…»

На этом запись обрывалась, дальше шли каракули, сделанные слабеющей рукой. Роберт взглянул на товарища и подошел ближе к сидящему за столом инопланетянину. Большие открытые глаза без зрачков, век и ресниц блеснули в свете фонаря радужной мозаикой, скрывая тайну умершего за ними разума. Неисчислимое количество лет просидел он вот так, в ледяном безмолвии, сжимая в руках то, что, быть может, даст ответ на все загадки. Роберт оглянулся на товарища, и странно — Антон вдруг кивнул ему, как бы соглашаясь с его мыслями, хотя Роберт не сказал ему ни слова…

«Я очень надеюсь, что это письмо когда-нибудь прочтет моя дочь. Мой ненаглядный, любимый и самый-самый лучший человечек на свете. Моя драгоценная Екатерина, Катя, Катенька и просто Котеночек, цветочек мой лазоревый. Тебе сейчас всего лишь четыре годика, ты сидишь на руках у своей мамы, и она наверняка рассказывает тебе какую-нибудь сказку. Возможно, к тому моменту когда тебе передадут мое письмо, ты уже сама научишься читать. Если же нет, то тебе прочтет его мама. Прости, кстати, Стелла — жена моя любимая и единственная! — что не уделяю тебе в письме должного внимания, но это мое последнее письмо, и чтобы сказать слова прощания всем тем, кто их заслуживает, у меня уже не остается времени. К тому же все те слова любви, что я обращаю к дочери, я в полной мере обращаю и к тебе. Ведь Катенька — плод нашей любви! Любви безмерной и незапятнанной изменами. Ты поймешь меня, любимая, поймешь и простишь. В том нет сомнений у меня.

Знай же, дочь моя единственная, что твой отец, у которого никогда не будет могилы, был почтальоном. Когда-то, в далеком уже веке двадцатом, данная профессия была довольно распространенной. Почтальоны доставляли письма, бандероли, телеграммы, то есть являлись связующим звеном между людьми, желающими общения, но разделенными многими и многими километрами. А во времена Величайшей в истории человечества Войны — ты будешь, несомненно, изучать ее в школе, Катенька, — почтальона ждали как Бога. Казалось, что именно от человека с неказистой сумкой на плече (в основном это были молоденькие девушки или же женщины в годах) зависит и судьба того, кто получает письмо. В крохотном треугольном конвертике могло скрываться сообщение и о гибели дорогого человека, и о его счастливом избавлении от безжалостных лап смерти, что так разнообразны и так изощренны на полях сражений. Профессия почтальона не была тогда престижной и хорошо оплачиваемой. Как часто мы порой обыденные вещи оцениваем непростительно низко!

Но вечно спешащий куда-то прогресс, постоянно толкающий человечество то ли в бездну беспомощности от своих творений, то ли к вершине всевластия над силами природы, практически убил старинную профессию. Не сразу, конечно, постепенно, но очень уверенно и безоговорочно. Действительно, зачем нужен человек, если письмо в одно мгновение будет доставлено адресату по электронной почте, факсу или Интернету? И само понятие письма исчезло из человеческого обихода. Вымерло, как вымерло огромное количество животных, которые не смогли пережить уверенную поступь «царя природы» по доставшейся ему планете. И мы не переживали боль от этих пропаж, не уживались с нею. Мы просто не заметили того, что исчезло! Это сейчас, дочка, ты вновь можешь наслаждаться шелестом травы и ароматом цветов на бескрайних лугах, блеском чистых озер и грандиозным великолепием джунглей Амазонки. А ведь еще почти тысячу лет назад в океанах нашей голубой когда-то планеты плескались лишь нечистоты; сибирская тайга была похожа на степь, утыканную пнями от срубленных деревьев и орошаемую лишь кислотными дождями; ледниковые шапки Гималаев были черны от сажи; пресная вода стала дороже золота. Бесконечные ураганы и землетрясения разрушительной силы терзали человечество. Невиданная жара быстро сменялась таким же невиданным холодом. Непременная гибель, очень похожая на изощренное самоубийство, — вот каков был людской удел на пороге двадцать первого и двадцать второго столетия. Но, видимо, запас жажды жизни человека неисчерпаем, Катя. Мы сумели преодолеть национальную и религиозную ненависть, глупые территориальные притязания, бессмысленный ад социального неравенства. Лишь объединив усилия, мы смогли выжить. И вновь на планете забили ключи ледяной и чистой воды; гордо вознесли к небу могучие ветви густые леса, но… Ни одна ошибка, дочка, не проходит бесследно для человека! Никогда уже в морях не раздастся крик дельфина, милого и добродушного существа; не выпустит с шумом вверх фонтан брызг гигантский кит; никогда на берегу тихой речки не раздастся чарующая трель соловья. Однако я отвлекся, а время между тем неумолимо уходит.

Итак, человечество разучилось писать письма. Модный в незапамятные времена эпистолярный жанр, представлявший собой целый культурный пласт, зачах и умер, как неизлечимый больной. Человек обленился! Ссылаясь на неизмеримо выросшую скорость жизни, он перестал садиться за письменный стол, как когда-то незабвенный Пушкин, чтобы написать от руки несколько строчек другу, матери или любимой девушке. Да и зачем было утруждать себя?! Нажал кнопочку на компьютере или телефоне и связался с кем угодно, пусть он даже находится на другом конце земного шара. Техника сокращала фактическое расстояние между людьми, но до бесконечности увеличивала духовное отдаление между ними, умерщвляла сентиментальность.

Никто и представить себе не мог, Катенька, что в нашем двадцать третьем столетии — твоем столетии, дочка, — профессия почтальона возродится, а писать письма станет душевной потребностью многих и многих людей. И толчком к этому послужило осуществление давнишней мечты человечества — выход в глубокий космос. Технический прогресс, чуть было не сбросивший людей в бездну небытия, позволил наконец-то вырваться за пределы Солнечной системы, исследовать миры, о существовании которых мы и не подозревали ранее, обживать их. Парадокс! Технический прогресс, когда-то убивший письмо, его же и возродил.

Экспедиции в глубокий космос требуют долгой оторванности от родного дома. А нигде человек не чувствует себя так одиноко и так неуютно, как в космосе — среде суровой и враждебной к нему изначально. Сильнейшая тоска и ностальгия охватывает порой даже самых мужественных людей, когда свою родную планету ты не можешь разглядеть и в телескоп. В такие моменты как бы рвется невидимая, но очень прочная нить, связывающая тебя с родными и близкими, с твоим родным миром. Это страшное чувство, дочка! Я не один раз испытывал его на себе. Конечно, люди брали с собой фотографии близких, даже их голограммы, общались по электронным средствам связи, но все это было не то, как-то сухо и безжизненно. А в некоторые уголки Вселенной радиосообщение шло куда дольше, чем космический корабль.

И тогда один умный человек вспомнил вдруг про письмо; он синтезировал бумагу, восстановил древний рецепт чернил, изобрел абсолютно герметичный конверт. И оказалось, что письмо — одно из величайших изобретений человечества! Когда вдали от дома кто-нибудь получал письмо от друга, родственников или просто близкого человека, умиротворение и тихая радость поселялись в его тоскующей душе. При виде столь дорогого почерка — а он ведь у каждого исключительно индивидуален, дочка! — будто сокращались миллиарды километров, парсеки свертывались в точку и воображение перемещало человека к автору письма. Он словно беседовал с ним с глазу на глаз. Ведь в каждую строчку пишущий вкладывает свою душу, частичку сердца, и совершенно мистическим образом это ощущает тот, кому адресовано письмо. А причудливые закорючки милого сердцу человека куда милее, чем четкость печатных букв. Герметичный конверт же позволял сохранить запах дома или аромат духов любимой женщины. Письма перечитывали по многу, многу раз, и люди легче переносили разлуку с домом.

Второе рождение письма повлекло за собой и появление почтальонов. Теперь эту роль взяли на себя мужчины. Исключительно здоровые, крепкие и обученные действовать в самых неожиданных ситуациях. Ведь доставлять письма им приходилось не в жилой дом на соседней улице, а в места, где на каждом шагу могла подстерегать опасность, порой неведомая и необратимая. Многие фирмы стали доставлять почту по Галактике. В одной из них работал и твой отец — Глеб Артурович Назаров, тридцати лет от роду. Безусловно, строить специальные почтовые звездолеты было очень дорого. Поэтому почтальоны летали на плановых, так сказать, кораблях. Кораблях, доставляющих пищу, научное оборудование, на кораблях-разведчиках и так далее.

Именно на разведывательном звездолете я и ушел в свой последний полет. Двадцать пять косморазведчиков направлялись к Спиральной галактике, что находится в созвездии Цефея. В той галактике совсем недавно была обнаружена загадочная планетная система, из которой исходило любопытное радиоизлучение. В нем отслеживался весьма устойчивый ритм. Быть может, это было всего лишь природное явление, а может, кто-то подавал нам непонятные сигналы. Конечная цель моего путешествия была несколько ближе. Наш корабль должен был остановиться для пополнения продовольствия и создания резервных запасов топлива на одной из планет, вращающихся вокруг звезды Каф, что является бетой созвездия Кассиопеи. Там живет небольшая геологоразведочная партия. Дело в том, что на этой планете богатейшие залежи редкоземельных минералов. Именно геологам я и вез письма от родных и близких. Всего лишь два дня я должен был пробыть у них и отправиться обратно с космическим тягачом. Не самое сложное задание, между прочим. Но в космосе, Катенька, не бывает ничего простого. Ни-че-го!

Необходимо заметить, дочь, что с того самого момента, как человек осознанным взглядом посмотрел на звезды, он уверовал в то, что где-то там, в немыслимой дали, обязательно должны существовать братья по разуму. Им приписывались разные свойства, разные качества. То людям казалось, что неведомые инопланетяне должны быть похожи на нас, то во много раз превосходить нас по уровню развития; то они мнились нам в абсолютно ином виде — от пауков и насекомых до мыслящих океанов. Мы почитали их как богов, верили в них как в друзей, боялись их как изощренных и безжалостных врагов.

Но вот мы уже добротно изучили и даже обжили многие уголки нашей галактики, и — увы! Разумные существа никак не проявили себя. Даже следов их пребывания обнаружено не было. Хотя космос не оказался безжизненным. Отнюдь! Многие и многие виды растений, животных, насекомых обнаружил человек вне Земли. Одни из них походили на земных собратьев, а другие были столь диковинны, что ученым предстоит еще долго биться над их классификацией. Ты многих из них увидишь, доченька, в различных зоопарках — как на Земле, так и вне ее. Жалею очень, что никогда уже не смогу провести тебя за ручку по аллеям зоопарка, постоять у клетки с интересным существом, посадив тебя на плечи…

Итак, в прекрасную лунную ночь — такие ночи поэты издревле предназначают для встреч влюбленных сердец — наш корабль под символическим названием «Странник» стартовал с древнего космодрома «Байконур». Взревели двигатели, корпус корабля мелко задрожал, вырываясь из петли земного притяжения, и на мгновение я завис посреди своей крохотной каюты в состоянии невесомости. Тут же включилось гравитационное поле, и я плавно опустился на ноги. В черной пустоте иллюминатора голубой шар Земли становился все меньше и меньше, пока не превратился в крохотную точку, словно булавочный прокол на бархатном мраке космоса. Вскоре и она исчезла из вида. Как много раз наблюдал я подобную картину! И каждый раз в сердце поселялся холодок отчуждения. Отчуждения от такого родного и привычного мира…

«Странник», как ему и положено, уверенно бороздил космическую бездну, будто по заказу избегая внештатных ситуаций. Полет проходил нормально, можно даже сказать — скучновато. В таких полетах начинаешь жалеть о том, что человечество не смогло пока овладеть техникой анабиоза. Почтальон, несмотря на свою должность, никогда не является балластом на космическом корабле. Он был полноценным членом экипажа, а не туристом. Мне приходилось заниматься и такелажем, и несложной профилактикой приборов связи, и входить в состав вахты, управляющей звездолетом. Да много чего! Но перед сном я всегда пересматривал письма, что вез с собой. Нет-нет, я не перечитывал их. Ни в коем случае! Вскрывать чужие письма не только должностное преступление, но и человеческая низость. Представь, Катенька, человек изливал на бумагу свою душу, быть может, оголяя самые ее затаенные и болезненные уголки. Изливал для того, чтобы за многие миллионы и миллиарды километров от него другой человек прочитал эти строчки и обрадовался. И прочитать их должен был он, и никто другой! Понимаешь, дочка? Никто чужой не имеет права влезать в твою душу без разрешения, не имеет права подглядывать твои мысли! Потому-то я лишь рассматривал конверты с адресами.

Какие разные они были, эти десять конвертов! Да, всего десять — услуги почты пока недешевы. Цветастые, переливающиеся, светящиеся в темноте, с нарисованными на них розочками, птичками и поцелуями. Особенно мое внимание привлек нежно-розовый конверт. На нем, в правом верхнем углу, были нарисованы неумелой детской ручкой три человечка — большой, средний и совсем маленький. Маленький стоял посередине. Средний и маленький держались за руки, а большой находился как-то поодаль, словно был вместе с ними, но в то же время отдельно. Адресовалось письмо некоему Дэннису Карлову, геологу. Я знать не знал этого Дэнниса, но маленькая приписка старательным почерком внизу конверта — такой почерк бывает у маленьких детей, когда они только-только начинают изучать прописи, — поразила меня до глубины души. На конверте в одну строчку было написано: «Единственная моя мечта — чтобы ты тоже взял меня за руку». Обычно на конвертах не пишут ничего подобного. Так почему же ребенок — а в том, что надпись и рисунок были сделаны именно ребенком, я не сомневался, — не удовлетворился письмом, а сделал надпись еще и на конверте, ничуть не стесняясь, что ее кто-то прочтет? Что заставило его пойти на столь нестандартный шаг?

Долгими ночами, всматриваясь в бездонный мрак космоса, я размышлял над этой надписью и находил лишь один-единственный ответ. По какой-то причине Дэннис Карлов расстался со своей женой — матерью ребенка, который теперь безмерно страдает без отца. Так бывает, дочка, мужчина и женщина надоедают, исчерпывают друг друга и разбегаются в разные стороны. И в такой ситуации нет ничего трагичного, за исключением одного «но». При расставании больше всего страдают дети, тем более когда они уже не в грудном возрасте и своим еще неопытным умишком могут давать детскую оценку происходящему. Как же так?! Папа, такой сильный и добрый, легко берущий тебя на руки, катающийся с тобой на захватывающих дух аттракционах, вдруг уходит куда-то и не рассказывает больше тебе на ночь сказки. Тяжело это понять маленькому человечку, очень тяжело… Так и этот мальчуган — почему-то я решил, что это был именно мальчик, — в отчаянии написал письмо своему далекому и любимому папе, указав прямо на конверте свою заветную мечту. И спасибо его матери, что не поскупилась на услуги почты! Значит, не все еще там потеряно. Неизвестный мне Дэннис Карлов просто обязан получить это письмо! Я уверен: он возьмет-таки за ручку своего ребенка, и когда-нибудь я доставлю ему конверт, на котором все три человеческие фигурки будут держаться за руки. Мечты, мечты… Как бесконечно долог и труден порой путь к их осуществлению!

Полгода уже длился наш полет, до нужной планеты оставался всего месяц пути. В ту ночь я, еще раз просмотрев розовый конверт и убрав его в почтальонскую сумку, изготовленную из сверхпрочного и легкого материала, удобно устроился на койке, расположенной как раз напротив иллюминатора. Медленно проплывали за бортом голубые, красные и желтые точки звезд, уносились по бесконечной орбите кометы с длиннющими хвостами, скользили темные шары неведомых планет… Мои веки уже стали смыкаться, а сознание улетать в объятья сна, когда мощный толчок вышвырнул меня со своего ложа. Корабль затрясло, взревели двигатели торможения, и в тот же миг вспыхнула в моей каюте красная лампочка тревоги, а в воздухе повис непрерывный, режущий слух писк. Быстро одевшись, я выскочил в коридор. По нему уже бежали люди.

Не прошло и тридцати секунд с момента подачи тревоги, как весь экипаж собрался в рубке управления. Здесь уже распоряжался наш командир, Кай Юханссон — высокий и широкоплечий мужчина слегка за сорок, с мощной копной густых волос пшеничного цвета и твердым подбородком, символизирующим упорство. Он был то ли финн, то ли швед, то ли русский — так перемешались теперь национальности, что почти невозможно найти истинные корни человека, — и представлял Международную Службу Дальней Разведки. Ее эмблема в виде красной морской звезды красовалась на его иссиня-черном комбинезоне.

— Друзья мои, — произнес он ровным и спокойным голосом, — мы подверглись внезапной и неопознанной атаке.

— То есть? — удивленно воззрился на шефа его первый помощник Леонид Алкснис, человек с рано поседевшей головой и слегка раскосыми глазами, что придавало его взгляду некоторое ехидство.

— Дай экран, Пит, — кивнул Кай дежурному бортинженеру.

Тут же огромный иллюминатор сменился экраном, на котором развернула свои красные щупальца Крабовидная туманность.

— Сейчас мы находимся прямо у созвездия Тельца, — продолжал командир. — Точнее говоря, в полутора астрономических единицах от звезды Айн, где находится ближняя граница Крабовидной туманности. Всем известно, что где-то в недрах этой загадочной туманности существует мощнейший источник радио- и рентгеновского излучения. Так вот, на пути этого излучения встало нечто, что полностью поглотило его.

— Нечто вроде черной дыры? — выдвинул предположение Леонид.

— Не совсем, но очень похоже.

— Такого не может быть! — категорично высказался Айван Иванов, наш молодой и очень амбициозный астрофизик. — В данном районе не было отмечено никаких черных дыр. Там имеется нейтронная звезда, но…

— Я знаю, что такого быть не может! — строго сказал Кай. — Но взгляни на экран.

На экране появился курсор, который безапелляционно указывал в самый центр Крабовидной туманности. Там, на фоне звезд, окруженных едва просматриваемой дымкой, находилось нечто непрозрачное, словно точка на сетчатке глаза, мешающая воспринимать окружающий мир в полной мере.

— Из области пространства, указанной курсором, не исходит никакого излучения, не прорывается свет. Посланные туда сигналы исчезают, будто поглощаются чем-то. Похоже на черную дыру? — улыбнулся лишь уголками губ Юханссон.

— Похоже, — согласился Айван. — Но откуда?!

— Я еще не закончил. Насколько мы знаем, с поверхности черной дыры ничто не может вырваться. Ничто! Но случилось невероятное! Именно оттуда произошел выброс неизвестной нам энергии, который, словно невидимое ядро, торпедировал наш корабль. Скажу сразу, никаких поломок у нас нет. Мы будто подверглись удару из воздушной пушки; мощному, но не способному причинить нам ни малейшего вреда.

Все как-то сразу зашептались, заспорили, стали обсуждать странное происшествие, а командир стоял, широко расставив ноги и сложив руки на груди, будто наслаждался созданным впечатлением.

— Тогда из-за чего тревога? — прищурившись, спросил Алкснис, который, пожалуй, знал своего шефа как никто другой.

— Удар, друзья мои, был направленным. С полной уверенностью можно сказать, что в нас кто-то или что-то целилось. Потому-то нам и пришлось затормозиться и замереть на месте для детального выяснения обстоятельств.

В полукруглом и белоснежном пространстве рубки управления повисла звенящая тишина. Сказать, что мы были в шоке, значит не сказать ничего! Еще бы — целенаправленный удар! Никакие животные и уж тем более растения его произвести не могли. Такой выстрел мог быть осуществлен лишь с помощью техники, а технику делают люди. Или…

— В этой зоне есть какие-нибудь наши базы? — спросил Леонид.

Юханссон вновь улыбнулся лишь уголками губ. Вопрос был риторическим.

— Командир, — подал голос Пит, сидевший сейчас за панелью приборов. Обычно этот смуглый парень был жизнерадостен и улыбчив, любил похохмить, но сейчас в его темных уголках светилась нешуточная тревога.

— Да? — повернулся к нему Кай.

— Я не знаю природного происхождения той энергии, что накрыла нас во время удара, но… — он покачал головой.

— Не тяни, Пит! — поторопил его Алкснис.

— Непостижимым образом она проникла во все наши приборы и оставила метки, — продолжил Пит. — Вот, смотрите!

Он нажал какую-то кнопку у себя на пульте, и Крабовидная туманность сменилась белым полотном, на котором чернело бесформенное пятно. Приглядевшись, в сюрреалистичном пятне можно было разглядеть изображение то ли десятиногого паука, то ли спрута, конечности которого причудливым образом переплелись между собой. «Паук» оставался неподвижным, лишь две его лапки постоянно совершали судорожные движения. Движения постоянно были одними и теми же, будто «паук» пытался подать какой-то знак. Мне, Катенька, манипуляции его лапок напомнили движения земных пауков, когда они подтягивают к себе жертву, запутавшуюся в их тенетах.

— И что это? — спросил Юханссон, обращаясь не конкретно к Питу, а ко всем присутствующим, но ответил все-таки Пит:

— Пока сказать невозможно, но такая штука появилась во всех приборах, на всех дисплеях, в левом нижнем углу. Ее невозможно увидеть невооруженным глазом. Перед вами изображение, увеличенное в десять тысяч раз.

— Это как-нибудь влияет на аппаратуру? — с тревогой спросил командир.

— Сложно сказать… — Пит пожал плечами.

— А что, если попробовать пропустить изображение через дешифратор, — довольно робко подал голос Алексей Шехтов, невысокий, но крепко сбитый парень с жестким ежиком черных, как вороново крыло, волос. Это был его первый вылет в глубокий космос.

— Что ты хочешь сказать, Алеша? — повернулся к нему командир и посмотрел на него так, будто не расслышал его слов.

— Я хочу сказать, — слегка хриплым от волнения голосом продолжил Алексей, — что данный знак вполне может быть посланием.

Юханссон пристально посмотрел на молоденького косморазведчика. Неизвестно, о чем думал в тот момент опытный покоритель космоса. Но мне кажется, о том, что молодость, именно в силу своей неопытности, частенько может принимать довольно нестандартные решения. Порой — единственно правильные.

— Включить дешифратор! — коротко бросил Юханссон после пятисекундной паузы.

Пит незамедлительно подчинился.

Экран тут же стал непроглядно черным, и огромный электронный мозг нашего корабля начал свою работу. Мне почему-то подумалось, что если бы слышали сейчас, как скрипят триллионы его извилин, то скрежет раздался бы на всю галактику. Через пять минут — довольно продолжительный срок для машины такого уровня — на черном экране вспыхнули пожарным цветом всего три слова: МЫ ЖДЕМ ВАС.

Гул удивления, перемешанный с робким восторгом и ощущением причастности к чему-то невероятному и вместе с тем — долгожданному, прокатился по рубке управления. И я был горд в тот момент, дочка! Ведь эти три слова могли означать лишь одно: мы наконец-то столкнулись с соседями по Вселенной, и они пытаются наладить с нами контакт.

Но радость, как нередко бывает в человеческой жизни, длилась отнюдь не долго. Слова, казавшиеся радушным приветствием братьев по разуму, мелко задрожали и растворились в черноте экрана, будто искры от костра в непроглядной ночи. И тут же на их месте появились другие, полные тревоги и притаившейся опасности: НЕМЕДЛЕННО УХОДИТЕ.

Как могли мы воспринять подобные противоречивые заявления? Не знаю, не знаю… Лично я подумал, что произошел какой-то сбой в нашем компьютере и он запутался в таинственном знаке. А быть может, это никакой и не знак вовсе? Так думал я тогда, но не теперь!

Первым начал действовать наш командир, как ему и положено по статусу и по опыту.

— Включить двигатели на полную мощность! — отдал он четкую команду. И хотя ни один мускул не дрогнул на его лице, мне почудились нотки отчаяния в его голосе.

Двигатели взревели, как на старте, корабль напрягся, завибрировал, словно хотел преодолеть земное притяжение. Но никакого земного притяжения не могло быть и в помине! Нас держало невидимым арканом нечто неведомое, но в бесчисленное количество раз более сильное, чем могучие двигатели нашего красавца звездолета. Теперь и невооруженным взглядом было видно, что нас тянет к тому подобию черной дыры, что неожиданно встретилось нам на пути. Обзорный экран вдруг вспыхнул, и на нем возник тот самый загадочный «паук». Теперь он был огромен и занимал всю площадь экрана. Мы отчетливо увидели, что у него имеется пасть! Большущая пасть, очень напоминающая раскрытые во всю ширь челюсти акулы. Быть может, это была игра воображения, но мне показалось, что я слышу дикий и зловещий хохот какого-то плотоядного чудовища.

— Боевая тревога! — продолжал отдавать команды Юханссон. — Всем занять места согласно тревожному расписанию! Корабль перевести на ручное пилотирование!

Выбегая вместе с остальными членами экипажа из рубки управления, я, сам не знаю почему, обернулся. Наш командир, красный от напряжения, но по-прежнему со спокойным лицом, пытался вытащить «Странник» из невидимой петли. Тогда я еще и не подозревал, что его попытки окажутся тщетными…

Все дальнейшее происходило как в страшном и абсолютно нереальном сне. Я вбежал в свою каюту, быстро надел скафандр и прикрепил к правому боку свою почтальонскую сумку. Меня повлекло куда-то в сторону, и я упал на пол. Становилось ясно, что звездолет начинает вращаться вокруг своей оси. Неожиданно свет погас, и меня окружил беспроглядный мрак. Я попытался нашарить глазами иллюминатор, но так и не обнаружил его. Корабль стал сильно трястись. Так сильно, что у меня зубы застучали друг о друга, и не было никакой возможности остановить противную дрожь. Как долго продолжалась непонятная болтанка, я определить не мог. Мне показалось, что целую вечность. Затем раздался громкий хлопок. Скорее всего, обшивка корабля не выдержала, лопнула, и наш «Странник» стал распадаться на куски. Меня вынесло в непроглядную тьму открытого космоса, и мысль о скорой смерти ярко вспыхнула в моем мозгу, еще до конца не осознавшем всю трагичность момента. Тут же что-то мощно и чрезвычайно больно ударило меня в правый бок, тот самый, на котором висела почтальонская сумка. От силы удара и вспыхнувшей боли я потерял сознание…

Сколько часов, а может быть и дней, я находился во мраке отключившегося разума, неизвестно, но, придя в себя, я не увидел ничего. Перед моими глазами стоял непроглядный мрак! Вернувшаяся вместе с сознанием боль говорила о том, что я все еще живой. Я попытался пошевелить сначала ногой, потом рукой, и пришедшие ощущения поразили меня. Я лежал на какой-то поверхности! Скафандр не позволял определить степень твердости этой поверхности, но то, что я лежу, а не лечу в безвоздушном пространстве, было совершенно очевидно. Саднящая боль в правом боку обжигающе расползалась по всему телу. Страшный удар, нанесенный мне, по всей видимости, обломком корабля, не повредил гибкий скафандр, но несколько ребер мне сломал точно. Машинально проведя рукой по защитному стеклу шлема, я вдруг увидел тусклый свет. Счастливая догадка пронзила меня: мое «забрало» покрывает лишь плотный слой неведомой грязи или пыли. Я принялся яростно счищать ее.

Уже через полминуты я стоял на ногах и рассматривал мир, в котором неведомо как оказался. И мир этот виделся мне абсолютно безжизненным. В тот миг я и не догадывался, насколько верными окажутся мои ощущения! Доколь хватало глаза, во все стороны — от горизонта до горизонта — простиралась пустыня, покрытая то ли белым песком, то ли белесой пылью. В неверном, мертвенно-бледном свете это невозможно было определить. Откуда лился свет, было непонятно: над моей головой простирался абсолютно черный небосвод. Небосвод, на котором не было ни единой звезды! «Такого не может быть!» — мелькнуло в моей голове. Но это была данность, опровергнуть которую я не мог.

Вспомнив о почтальонской сумке, я схватился за нее. Наипрочнейший красный материал сумки не выдержал удара, и передний ее край был полностью разорван. Письма, которые я должен был доставить адресатам, бесследно затерялись в открытом космосе! Превозмогая жгучую боль в боку, я снял сумку с плеча и стал ее вытряхивать. Зачем я это сделал? Не знаю! Ведь сумка была повреждена так, что в ней вряд ли мог сохраниться хоть клочок бумаги. Но бывают моменты в нашей жизни, дочка, особенно в минуты опасности или отчаяния, когда мы действуем как бы не по своей воле, а по едва ощутимой подсказке, пришедшей откуда-то свыше. Такие вещи необъяснимы, но они реально существуют… Я не поверил своим глазам, но из разорванных недр непременного атрибута почтальона выпал конверт. Секунда — и он уже лежал в пыли, тут же начавшей неспешно скрывать его. Отбросив в сторону сумку, я торопливо подобрал конверт. Это был тот самый конверт, про который я рассказывал тебе, дочка! Совершенно непостижимым образом он оказался неповрежденным, и на нем прекрасно сохранились и бесхитростный детский рисунок, и откровенная строчка под ним.

Я убрал конверт в нагрудный карман скафандра. В тот момент я и не думал, что мне представится возможность доставить его по назначению. Я знал лишь одно: необходимо как-то выбираться из безжизненной пустыни, окутывавшей меня, словно саван. Но для того чтобы хоть куда-то выбраться, необходимо знать, хотя бы приблизительно, где ты находишься. А об этом я и не догадывался. Притяжение здесь было похоже на земное. Во всяком случае, движения мои были не тяжелей, но и не легче, чем на Земле. Так где я?

На левом рукаве скафандра любого космонавта существует шкала приборов, показывающая состояние среды, в которой он находится, и его местоположение относительно ближайшей, самой яркой звезды. Глянув на нее, я похолодел и даже на миг перестал чувствовать саднящую боль в правом боку. Все показатели обозначались одной единственной цифрой — нулем! Получалось, что я нахожусь… НИГДЕ! Здесь нет ни атмосферы, ни пространства, ни самого времени. Ничего! Абсолютная пустота и нежить. Но как же пыль у меня под ногами?.. Я отказывался понимать что-либо.

В правом углу стекла моего скафандра замигал ненавязчивый огонек канареечного цвета. Это означало лишь одно — воздушной смеси в баллонах скафандра осталось не более чем на десять часов. Десять часов! Именно такой короткий срок мне отпущен на жизнь и на попытку выбраться к людям. Начинавшие было пробуждаться чувства голода и жажды мгновенно куда-то исчезли, словно не хотели мешать рассудку в последние отпущенные часы.

Я принял решение идти, идти куда-нибудь, так как здесь не было направлений, а оставаться на месте я не мог. Уж лучше умереть в пути, чем безвольно ждать кончины, сидя или лежа на спине. Шаги мне давались нелегко: сломанные ребра делали болезненным каждое движение. Время шло, а мрачный пейзаж совершенно не менялся: все та же плоская, будто теннисный корт пустыня и беззвездное небо над головой. Мне казалось, что я просто топчусь на месте. Я иногда оборачивался, чтобы убедиться в том, что иду, но и за моей спиной ничего не менялось, а следы, оставляемые мной в мертвой пыли, сразу затягивались, будто неведомый мне мир старался тут же уничтожить любые изменения, вносимые в него. Я и не подозревал в тот миг, что данное сравнение очень близко к истине.

Время, которое я потратил на путь, неизвестно, как и неизвестно расстояние, преодоленное мною. Потому как нет тут ни того, ни другого! Могу предположить только, что шел я около восьми часов — лампочка, возвещавшая о том, что воздушная смесь заканчивается, сначала перестала мигать, потом ее желтый цвет стал более насыщенным; вскоре в нем появился розовый оттенок, и вот теперь лампочка горела ярким алым цветом. Дышать, а значит, и идти становилось все труднее и труднее. Я, как рыба, выкинутая из воды, широко открытым ртом заглатывал остатки воздуха; ноги стали ватными и непослушными. Я опустился на колени, понимая, что часы мои сочтены. Говорят, что перед смертью вся жизнь человека пролетает перед его мысленным взором. Ничего подобного! Я видел лишь свою маленькую дочку, мою Катеньку. И чудовищная боль от осознания того, что я больше никогда не увижу ее, рвала на куски мое сердце.

Теряя силы, я лег на спину. Все-таки придется умереть на спине! Проклятая пыль тут же начала засыпать стекло скафандра. Мертвенный свет готов уже был навсегда закрыться для меня, как вдруг кто-то резким движением смахнул всепоглощающую пыль. Перед моим затухающим взором предстало нечто: на меня смотрели два огромных миндалевидных, антрацитового цвета глаза. Глаза были так близко к стеклу скафандра, что я не видел ничего, кроме них. Внезапно я почувствовал, что в моем мозгу кто-то пытается копошиться. Очень аккуратно и ненавязчиво, как умелый, желающий не навредить гипнотизер.

— Не бойся, — вдруг раздалось у меня в голове. — Я не враг тебе.

Собрав остатки сил, я поднялся на колени. Глаза неизвестного существа отпрянули от меня, и я расплывающимся взглядом смог разглядеть их владельца. Яйцевидная, направленная острым концом вниз голова, на которой, кроме непропорционально больших глаз, ничего не было. Ни волос, ни носа, ни рта, ни ушей. Совершенно голый череп. Тельце существа было бледно-голубого цвета и казалось тщедушным; длинные трехпалые руки опускались ниже колен. Ноги были тонкими и ровными, а на широких ступнях отсутствовали пальцы. Я сразу же подумал, что неизвестный одет в скафандр, только более совершенный и гибкий, чем у меня. Существо стояло во весь рост, и я решил тоже подняться с колен. Не пристало разговаривать с собеседником, стоя перед ним на коленях: от такой позы неизменно веет унижением. Я стоял, пошатываясь от непреодолимого бессилья, и неотрывно глядел в глаза существа. Мы были с ним одного роста. Я уже догадывался, кто передо мной, но измученный кислородным голоданием мозг отказывался постичь всю торжественность момента. Ярко-красное горение лампочки в правом углу стекла скафандра теперь сопровождалось звуковым сигналом. Комариный писк возвещал о том, что жить мне оставалось не более часа.

— Кто ты? — с трудом разлепил я пересохшие губы.

— Я не враг тебе, — вновь прозвучало у меня в мозгу. — Так же как и вы, мы искали встречи с братьями по разуму. Искали тысячи лет, и все безуспешно. Никогда не думал, что мне доведется встретиться с представителем иной цивилизации подобным образом.

— Я — тоже, — я попытался состроить подобие улыбки. — Давай все-таки сядем, а то силы покидают меня.

Ничего не ответив, он первым уселся в пыль.

— Где мы? — спросил я, устраиваясь напротив него.

— Это — мир смерти, — прозвучал бесстрастный ответ.

— Что это значит?

— Это значит, что тут отсутствует жизнь.

— А как же мы? — задал я законный вопрос.

— Ты и сам знаешь, что скоро умрешь. Мне тоже осталось совсем немного.

— Так здесь не твой мир?

— Нет!

— Что с моими спутниками?

— Все погибли, как и мои…

— Мы в черной дыре? — спросил я неуверенно.

— Нет! — последовал резкий отрицательный ответ. — Ваш звездолет погиб бы еще на подходе к черной дыре. Здесь же просто мир смерти — и все! Потусторонняя Вселенная, если хочешь. В эту Вселенную можно попасть лишь одним-единственным способом — через «черный вход». Время от времени такие входы появляются в разных углах всех известных нам галактик. Никогда невозможно предугадать где именно. Они похожи на черные дыры, но гораздо меньше их по размеру и свободно пропускают в себя живую материю, которую потом пожирает прах и все превращается в пыль, что лежит у нас под ногами. «Черный вход» посылает как бы сигнал приветствия, а потом затягивает в себя живые организмы.

— Так мир смерти, — поразила меня чудовищная догадка, — разумен?!

— До конца этот факт не выяснен, — ответил собрат по разуму. — Мы посылали вам предупреждение, но вы, видимо, не поняли нас.

— Поняли, — с грустью ответил я, вспоминая последние действия нашего командира, — но было уже поздно. А как ты оказался здесь?

— Наш звездолет совершал разведывательный полет. Нам казалось, что мы обнаружили разумную жизнь, неподалеку от звезды желтого карлика…

— Вы летели из созвездия Цефея?! — выкрикнул я, несмотря на уходящие силы.

Последовала довольно долгая пауза, в течение которой я почти физически ощущал, как он изучает мой мозг.

— Да, — наконец прозвучал ответ. — В вашей классификации звездной системы именно оттуда.

— Боже мой! — от волнения мое и без того тяжелое дыхание стало еще более спертым. — Мы летели навстречу друг другу…

Великая встреча, думалось мне, встреча, которой ожидали мы на протяжении всей своей истории. Как много мы могли бы узнать друг о друге, многое почерпнуть друг у друга, но… Сама судьба отменила нашу встречу! А быть может, лишь отсрочила?..

— У нас очень мало времени, — прозвучал в моей голове уже знакомый голос.

— Нас могут спасти? — попытался я ухватиться за соломинку, но…

— Никогда! — услышал я безапелляционный ответ. — Ты плохо понял меня. Ничто живое не может покинуть мир смерти. Мы обречены! Вот, — в его руке, словно у заправского фокусника, появился вдруг небольшой предмет кубической формы. Зеленоватый кубик легко умещался на его трехпалой ладони. — Это пространственный переместитель. Он может перемещать лишь неживую материю. Заряда аккумулятора хватит только на одно отправление. Ты можешь послать в свой мир нечто, что даст весть о тебе.

Что же, дочка, человек должен не только достойно прожить отпущенную ему жизнь, но и достойно принять свою кончину. Что я мог послать на землю? Мой затухающий мозг лихорадочно искал варианты. Письмо! Словно подсказка, это слово прозвучало у меня в мозгу. Я выхватил из нагрудного кармана письмо неизвестного мне мальчика.

— Вот! — протянул я его инопланетянину. — Это все, что я могу послать.

— Ты уверен? — недоверчиво спросил он.

И тут еще одна мысль осветила мой мозг, словно вспышка молнии. В том же нагрудном кармане, из которого я извлек письмо, каждый почтальон носил ручку и несколько листков обычной бумаги. Нельзя допустить, чтобы гибель экипажа «Странника» была бессмысленной! Ни Юханссон, ни Алкснис, ни Пит, ни молоденький Алеша Шехтов, ушедший в свой первый и последний полет, не заслужили этого…

— Подожди! — воскликнул я. — Я попробую написать письмо.

И я начал писать. Не знаю, откуда взялись у меня силы, быть может, Господь даровал мне их, но я выложил на бумаге все, что хотел сказать. По крайней мере, самое главное. Конечно, я писал сумбурно и непоследовательно, но тому виной обстоятельства. Теперь ты будешь знать, Катенька, что произошло с твоим отцом! Что именно Глеб Назаров встретился с представителем инопланетной цивилизации и первым, как и положено почтальону, донес эту весть остальному миру. Мы не одни во Вселенной! Я впервые нарушу служебную инструкцию и вскрою чужой конверт, чтобы вложить туда это письмо. Да простит меня геолог Карлов! Я люблю тебя, дочь…»

Мы расстались три года назад, когда она еще была похожа на симпатичного щенка неизвестной породы. Сегодня же я увидел красивую и очень породистую суку, именно такой Ольга выплыла из серебристого «Лендкрузера».

— Привет, — сказала она, оступилась на высоком каблуке и подхватила меня за руку, — ой, я, кажется, колготки порвала.

Черт побери, только она так умеет.

— Не подскажешь, как их можно порвать, если ты всего лишь подвернула ногу?

— А вторая нога у меня для чего?

Я задумался, Ольга частенько озадачивала меня образностью своего мышления.

— И для чего тебе другая нога?

— Вторым каблуком я царапнула по колготкам, неужели непонятно, ведь это так просто, — она чуть не плакала.

Я слегка приобнял ее и постарался выпрямить; Ольга поддалась и вновь обрела горделивую осанку светской дамы:

— Куда ты меня поведешь?

Я указал на светящуюся позади нас вывеску «Кафе».

— Фу-у-у, наверняка там готовят противный кофе, — Ольга на всякий случай надула губы.

— Если не понравится, перейдем в другое место.

— У меня сигареты кончились.

— Я куплю. Тебе какие?

— Эти…

— Какие «эти»?

— Ну, светленькие, сейчас пачку покажу. Я их всего два дня курю и еще не помню названия. — Она посмотрела под ноги и осторожно направилась к джипу.

На удивление, Ольга без происшествий добралась до водительской дверцы и достала из салона пустую пачку с вензелями.

— Извини, у меня с собой нет наличных, только золотая «Виза». Не думаю, что в ларьке ее примут.

— Справлюсь, — ответил я и двинулся за сигаретами.

Через несколько минут мы сидели в симпатичном кафе, с видом на стоящий у тротуара внедорожник.

— Ну и как ты? — Она затянулась тонкой сигаретой и уронила ложку. Некоторое время я ожидал ее появления из-под стола, чтобы ответить:

— Все так же. Пишу. Кино по моему сценарию будут снимать.

— Да?

— Угу. Тебе это на самом деле интересно?

Она немного поерзала, и истлевшая соломинка пепла упала на рукав шубы. Пепел рассыпался пылью и просочился в подшерсток погибшей норки.

— Ой, — Ольга скривилась и разгребла пушистый мех, — теперь вонять будет.

— А ты освежителем воздуха обрызгай.

Она с подозрением покосилась на меня:

— Издеваешься?

Не найдя на моем лице признаков веселья, Ольга раскрыла сумку, порылась, достала маленький баллончик и брызнула на шубу. В воздухе запахло ядовитым газом, глаза наполнились слезами, а из носа потекли сопли.

— Ты с ума сошла? — Я тер ладонями глаза, судорожно пытаясь вздохнуть.

Ольга сидела выпрямившись, сжав губы до тонкой ниточки, а из-под ее век катились крупные слезы.

— Иди сюда. — Я выдернул эту ненормальную из-за стола и в туалетной комнате, склонив над раковиной, принялся омывать ей лицо.

— Ты мне тушь размажешь!

— Заткнись, — я снова набрал в ладонь воды, — так легче? — Прикосновение к бывшей подруге доставило мне несказанное удовольствие, и я был искренне тому удивлен — казалось, что все уже давно в прошлом.

Ольга со всхлипом втянула стекающие по щекам струйки, и из-под грима показалось ее настоящее лицо, то самое, из-за которого я в свое время потерял голову.

— Уйди. У тебя есть платок?

— Так уйти или дать платок? — Я оторвал бумажное полотенце и протянул ей.

— Мне накраситься нужно. Не смотри на меня.

— Зачем ты это сделала?

— У меня в сумке был дезодорант, а баллончики очень похожи.

— Ну да, я вижу.

Я прошел в зал и извинился перед чихающей официанткой. Девушка уже размазала по лицу дешевую косметику и теперь жаждала мщения.

— Вам нужно заплатить штраф, у нас запрещено пользоваться газовыми баллончиками.

— Это был дезодорант.

Девушка изумленно приоткрыла слезящийся глаз.

— Да, очень сильный дезодорант! Просто моя знакомая еще не умеет им пользоваться.

Я достал из-под стола упавший баллончик:

— Смотрите, — я почти не рисковал. Накопленный опыт говорил, что баллончик и в самом деле мог быть дезодорантом, просто у Ольги почему-то всегда так получается.

Девушка шарахнулась от меня в сторону, проскрипела осипшим голосом ругательство и убралась за стойку бара.

Между тем Ольга появилась из туалета. Поблескивая накрашенными губами и вытирая платком уголки еще слезящихся глаз, она плыла по залу средневековой каравеллой, и я невольно ею залюбовался. Ольга продефилировала мимо, села на мель за соседним столиком, уронив паруса салфеток, и близоруко зашарила возле себя руками:

— Де-е-вушка! — ее капризный голос разнесся по пустому залу и вытащил из-под стойки официантку. — Где мой кофе?

Официантка затравленно оглянулась на меня; похоже, выездная сессия дурдома ее стала угнетать.

— Попробуй пересесть за наш стол, и я покажу, где твой кофе.

Ольга перевела рассеянный взгляд в мою сторону, сощурилась и жалобно сказала:

— Я сняла линзы и почти ничего не вижу.

— А как ты собираешься ехать?

— Ты меня отвезешь. — Она перебралась на свое место и пригубила кофе.

— Холодный.

— Ты слишком долго принимала душ. Кстати, а куда ты свое корыто денешь? — Я перевел взгляд на окно, закрытое джипом.

Ольга посмотрела на меня с некоторой брезгливостью, будто из моей шевелюры на стол спрыгнула парочка блох.

— Разве я не сказала, что поедем на моей машине?

Ага, значит, так: «я сказала».

— А тебе не приходило в голову, что у меня могут быть другие планы?

Она искренне удивилась:

— Ты же со мной встречаешься, какие могут быть еще планы?

Вот тут Ольга была права: общаясь с ней, нельзя строить никаких планов — нужно быть готовым к тому, что она может опоздать часа на полтора потому, что сантехник закрыл подвал, в который она залезла на минуточку за своей кошкой. Или среди белого дня разведут мосты, а в мае выпадет снег и завалит подъезды к ее гаражу. На крайний случай, из зоопарка сбежит самец черепахи и станет бессовестно ее домогаться на глазах изумленной публики возле Казанского собора.

Кстати, единственный раз она явилась на свидание вовремя — в тот самый день, когда мне надоели ее бесконечные опоздания и я решил приехать минут на двадцать позже. Опыт получился неудачным — к моменту моего появления случилась истерика у незадачливого восточного торговца, который имел глупость предложить звереющей Ольге банан.

— Так ты говоришь, — через паузу сказала она, — тебя в кино снимают?

— Вроде того… только не меня, а по моему сценарию. Впрочем, это почти одно и то же.

— А почему ты не говоришь, что у меня красивый загар?

— У тебя замечательный загар, вот только не пойму, отчего он желтый?

— Что, заметно? — Голос Ольги ослаб почти до шепота: — Представляешь, я только что прилетела из Египта.

— Ведь не из Вьетнама, так почему ты желтая?

— Сильно заметно?

— Да как тебе сказать… вначале я думал, что ты больна или в солярии перегрелась.

— Все этот чертов крем, я убью свою косметичку! Она сказала, что у моей кожи будет исключительный оттенок.

— Знаешь, она тебя не обманула.

— Хватит! Я тебя три года не видела, а ты все такая же скотина. — Ольга отвернулась к окну, выставив на обозрение свой профиль. На самом деле она прекрасно знала, что в профиль ее лицо сильно выигрывает.

— А если это был и не крем вовсе?

— Как не крем? — Ольга забыла о выгодном ракурсе и близоруко сощурилась в мою сторону.

— Ну, может, его нужно было на хлеб намазывать, а не на тело? Ты ничего не перепутала?

Под прелестной кожей на лбу зашевелилась извилина.

— Почему на хлеб?

— Откуда я знаю. Думаю, что, по своему обыкновению, ты схватила первое, что подвернулось под руку, и намазалась, к примеру, кетчупом или карри, а крем по-прежнему стоит в холодильнике.

— Хватит из меня дурочку делать!

— При чем тут я? У меня тоже есть претензии к твоим родителям, но за давностью лет ничего изменить невозможно, поэтому давай говорить о чем-нибудь нейтральном. Как там в Китае?

— В Египте! Ужасно, наш отель чуть не взорвали.

— Террористы прослышали о твоем приезде?

— Дурак.

— Спасибо. Так что ты сделала с отелем?

— Они нашли какую-то сумку, а потом специальный робот отвез ее к морю, и полицейские расстреляли ее из автоматов.

— Это была не твоя сумка? Меня бы не сильно удивило, если бы ты спокойно наблюдала расстрел собственного чемодана.

— Ну о чем с тобой можно говорить? Ты бываешь серьезным? Я чуть не погибла, а тебе по барабану.

— Погоди, ты не говорила, что после сумки собирались расстрелять тебя.

— А если бы там была взрывчатка?

— Сидела бы в Питере, и никто бы не стрелял возле тебя в подозрительные сумки. Чем ты еще занимаешься?

— На лыжах учусь кататься.

— И как тебе удается, с таким загаром?

— Я инструктора наняла, он такой душка! Знаешь, он сказал, что у меня здорово получается, и уже готов учить бесплатно.

— Ты уверена, что он имел в виду именно лыжи?

Ольга смерила меня фирменным взглядом, и я стушевался. Я всегда боялся ее взгляда, от него хотелось встать и пойти в то самое место, куда этот взгляд посылал. Причем посылал он всегда в одно и то же место, и весьма доходчиво. И я шел, как привязанный к этому стриженому лужку баран, до тех пор, пока стадо других баранов не вытоптало мой огород. Когда я осознал, что вовсе не одинок на этом пикнике, то пришел в неописуемое бешенство, а когда оно превысило допустимые пределы, мы расстались. С Ольгой, ее лужком и другими баранами. И вот сегодня мы просто пьем кофе.

Между тем лежавший на столе мобильник осветился экраном и пополз по столу в агонии модного шлягера.

— Алло, — сказала Ольга. Минуты две она выслушивала абонента, потом мурлыкнула в трубку и нажала клавишу отбоя. — Мне пора.

— Бараны уже заждались?

— Это звонила косметичка, сказала, что скоро подойдет моя запись.

— Ну-ну… идем, я тебя отвезу.

Я рассчитался с красноглазой официанткой, оставил ей немного денег на лекарства, и мы вышли на улицу.

— Держи, — Ольга кинула ключи, и мне пришлось подпрыгнуть, чтобы их поймать.

Она усмехнулась:

— А ты еще ничего.

— Спасибо, общение с тобой быстро приводит меня в форму.

Усевшись на водительское кресло «Лендкрузера», я потрогал рычажки, переключил несколько раз передачи и, освоившись, завел двигатель.

— Пристегнись.

— Не хочу, мне с ремнем жарко.

Я посмотрел на Ольгу, ожидая увидеть улыбку, но лицо ее было серьезно. Тогда я вздохнул и принялся настраивать зеркала.

— Кстати, откуда такая роскошь? Помер твой дядя в Улан-Баторе и оставил в наследство отару овец?

— Мне его подарили.

Я поперхнулся:

— А можно узнать, чем ты осчастливила дарителя?

Ольга не снизошла до ответа, достала сигарету, прикурила и уставилась в окно. Я же посмотрел в зеркало на свою «девятку», и мы поехали.

Минут двадцать я наслаждался новыми для себя ощущениями, с гордостью посматривая на бестолково суетящиеся под колесами легковушки. Потом одна из них попыталась нас догнать, проскочила на красный свет и пристроилась позади. Словно принюхивающаяся к хозяйской тапочке собака, черный, с тонированными стеклами «БМВ» подъезжал к нам с разных сторон, а сидевший на пассажирском сиденье «спортсмен» с бритой башкой изучал царапины на нашем кузове. Я чувствовал себя словно конферансье на сцене, которому суфлер шепнул, что у него расстегнута ширинка, — вроде застегнуть при людях неудобно, но и дальше так продолжаться не может.

— Послушай, дорогая, у тебя, случайно, нет навязчивого поклонника на черной «бээмвухе»?

Ответить Ольга не успела, потому, что в ее сумке снова забился в припадке мобильник. Некоторое время она слушала абонента, пытаясь перебить нечленораздельными восклицаниями, но, по всему видать, с ней особо не церемонились, и после нескольких попыток Ольга перешла в режим прослушивания, а лицо ее на глазах мрачнело. Я даже не помню случая, чтоб такой перепад настроения проходил безболезненно для его виновника.

— Проблемы? — спросил я, когда она в ярости кинула мобильник в сумку.

Ольга злобно засопела, потом ее прорвало, и она разразилась матерной тирадой. Ого! Раньше за ней такого не водилось, и за пять минут я узнал, что ее новый любовник — полное дерьмо и редкая скотина, машина, на которой мы едем, числится в угоне, а Ольге рекомендовано бросить ее в ближайшей подворотне, выкинуть ключи и бежать, затерявшись в толпе, к метро.

С полминуты я переваривал полезную информацию, а потом сказал:

— Позвони этому козлу и спроси, кто может за тобой ехать на черном «БМВ». Может, это его приятели нас сопровождают?

— Я не буду звонить, между нами все кончено.

— Ты ему сейчас позвонишь и спросишь то, что я тебе сказал. — Иногда в общении с Ольгой мой голос приобретал несвойственные ему стальные нотки.

— Не буду.

— Тогда я остановлюсь и узнаю, что этим людям нужно. Только имей в виду, если это менты, будешь разбираться с ними сама.

Здесь я немного лукавил, разбираться пришлось бы обоим, но такие мелочи Ольге были неведомы, и она снова вытащила трубку из сумки.

— Он не знает, кто это, — сказала Ольга после короткого разговора, — говорит, что нужно срочно от машины избавляться.

— Заботлив он у тебя, однако, — похвалил я Ольгу и выехал на набережную.

Между тем, выбрав момент, преследователи попытались подрезать «Лендкрузер», прижав его к тротуару, а из окна пассажирской дверцы снова высунулась бритая башка и скорчила зверскую рожу. Зря он так сделал; если до этой выходки у меня были некоторые сомнения, то сейчас они разрешились явно не в пользу хозяев «БМВ». Вот уж чего мне меньше всего хотелось, так это разбираться с кем бы то ни было, как я оказался за рулем угнанной машины. Я заехал правым колесом на тротуар, увернулся от бросившейся под колеса урны и прибавил скорость. Похоже, преследователи расстроились — их машина заморгала ксеноновыми фарами и обиженно загудела клаксоном.

Не доезжая поста ГАИ, наши преследователи угомонились, и мы дружной стайкой миновали милиционеров. Видимо, эти парни имели свои резоны не впутывать в наши странные игры посторонних, и это немного окрыляло. Дело оставалось за малым — оторваться от преследователей и где-нибудь поблизости от метро исчезнуть, оставив на растерзание ворованный автомобиль.

— У тебя в сумке лежат гигиенические салфетки, достань их.

Ольга, пребывавшая в своем сумеречном мире, похоже, забыла о моем существовании. Она вздрогнула и переспросила:

— Что сделать?

— Протри салфетками все ручки в машине, до которых сможешь дотянуться. Перчатки у тебя есть?

Ольга порылась в сумке, достала салфетки и перчатки. Меня всегда интересовало, можно ли придумать, чего не окажется в ее сумке. Как-то раз мне понадобились кусочек проволоки и гвоздь, и Ольга, зарывшись с головой в волшебную сумку, через минуту извлекла весьма приличный моток проволоки и шуруп.

— Машина у тебя давно?

— Два дня.

— Ты ее получила вместе с привычкой к новым сигаретам?

Ольга не стала пререкаться, натянула перчатки, открыла пачку влажных салфеток и принялась сноровисто протирать дверь и панель машины.

Тут я развеселился — кажется, мне пришло в голову, чего в ее сумке быть не может.

— А для меня перчаток у тебя не найдется?

Ольга не оценила юмора, раскрыла сумку и достала из нее пару одноразовых медицинских перчаток.

— Пойдет?

Как обычно, она выиграла, и я даже расстроился.

— Для чего ты их с собой таскаешь?

— Ты все равно не поймешь, они нужны мне для салона, чтобы руки не испортить.

И снова оказалась права — я ничего не понял, но перчатки надел.

Преследователи, между прочим, времени не теряли — перестроились в левый ряд и потихоньку обгоняли «Лендкрузер», воспользовавшись тем, что нашу полосу заняла фура. Морда в окне «БМВ» появилась снова, и ее кривляния не стали дружелюбнее. Я бы сказал наоборот — помогая себе руками, он вполне отчетливо изображал, что с нами сделает, когда доберется. У парня, несомненно, был талант клоуна-мима, и, что самое занятное, я ему верил, а со мной, знаете ли, это редко бывает, чтобы так безоглядно поверить первому встречному проходимцу.

Обогнав нас на полкорпуса, неприятельская машина стала медленно прижимать джип к обочине. И тут до меня дошло, что я совершенно напрасно миндальничаю: если эта машина уже не наша, с какой стати за нее переживать? В тот же момент я перестал уступать дорогу, и правое заднее крыло преследователей со скрипом и глубоко вмялось в собственный кузов. Машина шарахнулась в сторону, задела обгонявшую ее «Волгу», а мне стало неуютно. Это в кино машины скачут друг по другу, кувыркаясь по трассе, а в жизни я подобного не видел. В принципе, я вполне законопослушный гражданин, в меру недолюбливающий гаишников, и злонамеренно портить чужие машины мне еще не приходилось. «Рожа» в соседней машине высунулась почти до пояса и попыталась на ходу оценить полученный ущерб, а разглядев заднее крыло, спортсмен, кажется, впал в уныние.

Водители соседних автомобилей стали обращать на нас внимание, и вполне возможно, что сознательные граждане уже звонили в организацию, занимающуюся отловом таких парней, как мы, и представляющих опасность для общества. Встреча с бравыми ребятами из какого-нибудь спецназа в мои планы входила в еще меньшей степени, чем катание на угнанной машине, и, ударив по тормозам, я свернул в боковую улочку. Позади раздался звук глухого удара, и я мысленно нарисовал еще одну звездочку на борту нашего монстра.

Мой потрясающий маневр не только привел к аварии в среде не соблюдающих дистанцию «чайников», но и сбил со следа талантливого клоуна вместе с его приятелями — подобно налившимся яростью кабанам, они тяжело просвистели мимо нашего поворота.

— Ты как? — занятый преследователями, я на время забыл об Ольге, и ее голос вернул меня к реальности.

— Ничего. Знаешь, это, конечно, сильнее того, что между нами было, но по уровню адреналина вполне укладывается в концепцию общения с тобой. Тебе не нравится? — Ольга, кажется, пришла в себя и решила пококетничать.

— Знаешь, я консервативен, мне по-прежнему не нравятся мужики из твоего окружения.

Ольга хмыкнула, а я в изумлении уставился на дорогу. Потерявшиеся было «кабаны» нашлись — их машина стояла у обочины, а узкую проезжую часть перекрывала поставленная поперек милицейская «шестерка». Трое быковатых парней с ухмылками смотрели на приближающийся джип, а милиционер задумчиво разглядывал смятое крыло «БМВ».

И вот что удивительно, в мозгу что-то щелкнуло, и он стал работать в каком-то другом, ирреальном, режиме — в голове замелькали кадры голливудских фильмов, где такие же мощные джипы легко сметают с автобанов полицейские машины, и нога вполне самостоятельно вдавила в пол педаль газа. Я физически ощутил ту самую точку на багажнике милицейского автомобиля, в которую нужно было ударить.

— Держись, — это я крикнул Ольге, но, похоже, она сама поняла, что произойдет, и вжалась в кожаное сиденье.

Против ожидания, удар оказался не очень сильным — возможно, сказалась разница в весовых категориях машин. В зеркалах я увидел, как отброшенная мощным «кенгурят-ником» «шестерка» со всего маху впечаталась в черный бок увечного «БМВ». Стоявшие на тротуаре парни, не ожидали такой подлости от милицейской машины, бестолково засуетились вокруг пострадавшей, а самый расторопный уже протискивался с пассажирского сиденья на водительское. Милиционер медленно, как при повторе эффектного кадра футбольного матча, доставал из кобуры пистолет.

— На пол!

Ольга в своем торжественном прикиде мгновенно стекла на грязный пол и каким-то хитроумным образом скрючилась на коврике. Это было потрясающе — еще ни разу мне не удавалось достигнуть столь безропотного послушания! Подобные ощущения, думаю, испытывает дрессировщик, долгое время приручавший непослушного тигра, в момент, когда зверь исполнил его команду. И не суть, что он сделал это под дулом пистолета, главное, что впервые послушался.

Тупая пуля, выпущенная из пистолета Макарова, прошла сквозь Ольгино сиденье и расцвела паутиной на стекле, а через дырочку в машину ворвался прохладный зимний ветерок. Я перевел взгляд на зеркало, но веселая компания уже скрылась за поворотом.

— Выползай.

Ольга легко развернулась и скользнула на сиденье.

— Ой! Что это? — Она потерла пальцем в кожаной перчатке дырку на стекле. — В нас стреляли?

— Это мент, ему было жалко свою машину, потому что его переведут в регулировщики.

— Получается, ты спас мне жизнь?

— Ну да. А ты, как обычно, хотела сгубить мою, и у тебя снова ничего не вышло. Теперь застегни сумку, проверь, чтоб ничего не выпало на пол, я сейчас сверну за угол, и мы остановимся. Быстро выйдем из машины и спокойным уверенным шагом пойдем к метро. Ты поняла?

Ольга, не переставая кудахтать, все терла пальцем злосчастную дырку.

— Я спрашиваю, ты все поняла?

— Да, да.

— Тогда подбери с пола салфетки.

И Ольга снова скрылась под панелью, а я еще раз взглянул на дырку в сиденье и, прямо скажу, почувствовал себя неуютно. И тут я краем глаза увидел все ту же черную машину — сплющенная с обеих сторон, будто закопченная туристами консервная банка, она стремительно нас настигала. Знаете, это не автомобиль, а просто птица Феникс какая-то. У меня с этого времени огромное уважение к производителям немецкого чуда. Когда разбогатею, непременно себе такую куплю.

Я очень рассчитывал на то, что милиционера парни с собой не взяли — к чему им лишние свидетели нашей встречи, — но на всякий случай скомандовал начавшей выползать Ольге:

— Лежать!

Она покорно легла! Кажется, я понял, чего нам недоставало в отношениях, и очень жаль, что все в прошлом, я нашел бы способ раздобыть пистолет.

Но в нас не стреляли — похоже, своего оружия у парней не было, а милиционер остался грустить у разбитой машины. Но самое печальное, что рация в ней, по всей видимости, осталась невредимой, и если мы сейчас не избавимся от своих проблем, то вечер непременно проведем в кутузке.

— У твоей машины фаркоп есть?

— Кто-кто? — отозвалась Ольга из-под кресла.

— Железяка позади машины, на которую прицеп для картошки цепляют.

Ольга задумалась, а я сбавил скорость и повернул во двор. Как только преследователи свернули за нами, я затормозил, включил заднюю передачу и придавил педаль газа.

Похоже, фаркоп у машины все же был, — «БМВ» привычно просел от удара, тяжело выдохнул паром из дырявого радиатора и умер, прижав сработавшими подушками безопасности своих наездников. Я переключил передачу, мощные колеса выбили куски гравия из разбитой улочки и презрительно закидали ими поникшую неприятельскую машину.

Автомобиль мы покинули без приключений на площади у метро. Я выбросил в урну ключи, а Ольга достала из заветной сумки жетоны. Ну, скажите, откуда она вообще может знать, как выглядят эти штуки, если в последний раз в метро ездила еще за пять копеек в начальных классах. Ольга опустила жетон в мой турникет, и мы встали на эскалатор.

— Ну что? — Ольга стояла на две ступеньки выше, и оттого наши лица были почти на одном уровне. — Ты не забыл, что я теперь одинока?

Я хмыкнул. Азарт погони еще не прошел, и меня слегка потряхивало.

— Твое одиночество не затянется дольше сегодняшнего вечера.

— Ведь ты меня проводишь?

Я отрицательно покачал головой. Ольга усмехнулась:

— Боишься?

— Да, боюсь. Боюсь, что все начнется сначала. И у этого начала не может быть хорошего конца.

— Ты уверен? — Ольга явно наслаждалась моим замешательством. — Ведь ты научился со мной управляться.

Зараза, она и это заметила, не могу понять, как ей это удалось из-под сиденья. Я задумчиво посмотрел в ее глаза:

— Нет.

Зря я смотрел ей в глаза. Ольга усмехнулась и близоруко сощурилась:

— Ну, как знаешь. Осторожно, мы приехали.

Эскалатор сложился в бегущую дорожку, и мы оказались в людской преисподней. По обеим сторонам брели люди, они толкались, напирали со всех сторон, и этот водоворот стремительно уносил от меня Ольгу.

— Я тебе позвоню.

Вряд ли она меня расслышала, слишком тихо я это сказал. Но Ольгу уже оттеснили старухи с котомками, стайка размалеванной молодежи, и она, оглядываясь, уходила все дальше. А я стоял и смотрел, как она уходит.

Может, нужно было что-то сказать? Ведь мы не можем так просто расстаться, может, что-то в этой жизни изменилось?

— Не могу, — это я сказал шепотом, — я тебя просто не выдержу. Прощай.

— Предъявите документы.

Наглый и требовательный голос вернул меня к жизни, голова мгновенно заполнилась разноголосым гомоном и скрежетом подходящего к Ольгиному перрону состава. Кажется, говоривший был раздражен, а может, даже испуган. Хорошо, что ему не пришло в голову, как в старых фильмах, положить мне на плечо руку. Я бы мог не сдержаться, а драка с милиционерами — это вовсе последнее дело. Я обернулся и, к своему изумлению, никого не увидел.

— Гражданин! — Голос, громыхая протокольным раскатистым «р» раздавался откуда-то снизу. Я опустил глаза и увидел на уровне чуть выше моего пупка двух милицейских курсантов.

— Ваши документы.

Я полез во внутренний карман и обнаружил, что на моей руке по-прежнему надета медицинская перчатка. Идиот! Еще бы морду платком замотал и в метро сунулся.

Милиционеры тоже не сводили глаз с моих рук. Они стояли, напряженно сжимая детские кулачки, — один смотрел на мою правую руку, а второй — на левую, наверное, чтобы у них глаза не разбегались. А я осознал, что наконец-то влип по-настоящему.

— Ой, вы здесь, а я по всей станции бегаю, думала, что мы потерялись, — раздался позади меня радостный голос. — Ну нельзя же быть таким рассеянным, прямо как ребенок! — И на глазах обалдевших милиционеров Ольга принялась стаскивать с меня перчатки.

— В чем дело, товарищи? — Ольга взглянула под ноги и сделала вид, будто только что обнаружила милиционеров.

— Да вот… — заблеял самый отчаянный.

— Этой мой гинеколог, он всегда такой рассеянный… Ну же, снимайте быстрее, люди на вас смотрят.

Потом она бросила перчатки в свою бездонную сумку, подхватила меня под руку и мило улыбнулась замершим милиционерам:

— Всего хорошего, большое вам спасибо! — Ольга втолкнула меня в вагон, двери с грохотом закрылись, и мы опять куда-то поехали.  

Вжимаю до упора ключ форсажа. Красный рычаг почти уходит в приборную панель. Левый и правый двигатели стартуют не одновременно, и я чуть не слетаю с кресла. Кляня халатность, быстро захлестываю ремни. Черные ленты в трех местах перечеркивают легкий скафандр с дезактивированными шлемом и перчатками.

— Я «Снежный», базу покинул, — придавленный ускорением, шепчу в усик гарнитуры. Над приборной панелью проецируется объемная карта радара, разбитая на кубы. Вместо архаичных точек — как настоящие, модели планет, кораблей и астероидов. Траектории прошиты зелеными стежками.

— «Снежный»! У тебя левый двигатель нестабилен, не усугубляй форсажем, — раздается в динамиках озабоченный голос Алекса с мобильной базы.

Пропускаю мимо ушей. Тщательней надо было следить, что там техники латают. Сейчас вперед или… уже никак. Кровососы не собираются уходить ни с чем.

Колонистская молодость в джунглях Бойла припорошила Алексу голову ранней сединой, хотя ему нет сорока. Командор строг, но вне операций прощает многое и всегда с фирменной ухмылкой прикрывает от высокого начальства.

За десять минут форсаж вывел к цели, и я его отключил. Перегрузки сменило привычное «ноль пять же». На боевые катера никто не ставит жадное круизное гравиядро.

Мобильная база остается за кормой. Боевой мощи ни капли. Занимающие половину объема двигатели хоть и пробивают субсветовой барьер, обеспечить маневренность категорически не способны.

Подлокотники — две маленькие клавиатуры с рычажками, джойстиком с гашеткой и оптическими сенсорами — потомками тачпэдов. Открываю форму пароля и ввожу пятнадцатизначную комбинацию.

На дисплее поверх радарной сводки высвечивается запрос: «Код на доступ к боевой функции принят. Перевести звено в режим атаки? Авторизуйтесь…»

Указательным пальцем касаюсь на приборной панели окошечка для считывания — проверка на ДНК и отпечаток. Вся процедура неспроста такая длинная — специально, чтобы успеть передумать. Компьютер, не колеблясь, выводит на экран слово «Принято».

Аудиовизуальный интерфейс я отключаю всегда — считаю, не должна бездушная машина общаться как человек, отвлекает. Что поделать, если в детстве я с головой уходил в печатные миры и не мог выносить приторные анимированные книги. Я быстрее реагирую на текст. За эту особенность меня чуть не сняли с выпускных экзаменов семь лет назад, когда открылось, что компьютер общается со мной текстом. Я полдня уверял инструкторов — отставных генералов: «меня голос вашей жестянки только бесит, а не помогает». И ничего. Не побоялся выставить себя последним наглецом и не разбился. Итог — первое место в выпуске и личная карточка капитана. Сейчас уже — гранд-капитана.

Секунд через двадцать экран сигнализирует: «Трансформация звена начата». Заряженные конденсаторы моего корабля и напарников горным потоком начали высвобождать накопленную энергию, меняя структуру катеров.

Время пошло. У нас два часа, прежде чем иссякнут аккумуляторы.

С задержкой в полминуты включается энергичный, высушенный сигаретами голос:

— Хамелеон вас видит, трансформацию закончили.

Справа от радара высвечивается 3D-фотография взлохмаченного капитана второго звена. Арсений младше меня на три года. Пересел в кресло боевого катера четыре месяца назад, но умудрился сделать со мной целых пятнадцать вылетов.

— «Снежный», я Карл, — напряженно проговорил капитан третьего звена. На экране — сосредоточенное лицо двадцатидвухлетнего паренька, только вчера сдавшего экзамены. Карл — норвежец, отличается знаменитым северным хладнокровием и, как многие, предпочитает использовать свое имя в качестве позывного. Второй боевой вылет капитана… Пилоты сейчас нарасхват.

Пятеро. Каждый размером с десятую часть Луны.

Почти рутина.

Выглядят отвратительно, словно кровососущие насекомые или вампиры-саи с Третьей Ложки. Бьем пачками, но их все больше. Такими темпами до Пояса Человека доберутся года эдак через три. Не сдаемся. Они — животные, мы — люди.

Боевые операции сейчас еще в четырех секторах.

— «Снежный»! Эскадрилья трансформирована! Три звена на позициях! — сообщает Алекс.

— Понял! Принимаю командование! — бодрым голосом откликаюсь я, руки пробегают по пультам, запуская диагностику.

Ртутная капля катера превратилась в отливающий синим клин. Корпус расцветили бирюзовые жилки силовых полей, блокирующих электромагнитные атаки. Оживляю сенсоры. Корабль, чуть вибрируя, мгновенно набирает предел — семьдесят тысяч в секунду, лихо падает на бок и тут же клюет носом, входя в «штопор». Трансформированные двигатели на форсаже, слава богу, работают синхронно. Прогреваются лазерные турели — лучи упираются в защитные поля напарников. На экране сменяются цифры статистики, пушки набирают мощность, одновременно проверяя на прочность щиты.

«Боевая трансформация завершилась успешно», — рапортует компьютер по окончании проверки.

В этой атаке я главный, у меня три звена, в каждом по три истребителя класса «Пчела».

Непосредственно операцией командуют не те, кто в просторной рубке на базе, пускай и с наимощнейшими сканерами и радарами, а те, кто в пылающих тисках сражения. Неприметный с виду пункт ввели еще в стародавние времена, когда первопроходцы только-только расчищали лунный грунт и… да, первые проблемы возникли уже тогда, а приказы из Центра, как всегда, запаздывали.

— Ни пуха, — весело говорю я и дополняю стандартными командами. — Берем в кольцо, не спугните. Огонь торпедами только по команде.

Кровососы похожи на приспущенные, отлитые из тягучего масла шары. Пришли опустошать. Бездушные твари.

Откуда они, мы не знаем. Приходят из центра Галактики; по крайней мере, вектор их движения указывает на самое ядро. Проклятые паразиты, чтоб их! Ненавижу!

На дисплее крупным планом разворачиваю сектор операции: восьмерка светлячков-клиньев, наша эскадрилья, горящий жук-база на периферии и четыре перламутровых камушка планет. Не поместилась звезда класса G2, аналог земного Солнца.

С противоположной нам стороны в сектор вползли пять клякс. Двигаются еле-еле.

Вторая планета системы Скарабея на середине экрана. Красивая, с плавными линиями материков и вольготно раскинувшимися океанами. Диаметр четырнадцать тысяч километров, спутников нет. Удивительное место. Жаль, сами добраться не успели. Даже атмосфера — состав на 95 процентов схож с земным.

По глазам врезала красная рамка. На радаре ясно видно, как обрамленные тревожным сигналом сгустки, почуяв добычу, ринулись к беззащитной жемчужине.

Но мы тоже идем к планете. Мы уложимся.

Шарам понадобилось две минуты, чтобы добраться и выйти на орбиту. Сейчас для примерки, как обычно, сделают два витка. Из лоснящихся, словно покрытых слизью мешков выстрелят многочисленные раструбы. Отростки вонзятся в податливую плоть планеты. За считанные часы перекачают тысячи кубометров атмосферы и воды, редких минералов и металлов. Мешки раздуются, превратятся в неправильной формы овалы, раструбы станут болтаться нелепыми отростками.

Рука чуть не вжала гашетку. Рано. Ждать.

А планета — останется выпита досуха, в шрамах тектонических разрывов и нарывах бьющих в последний раз вулканов. Была наполнена жизнью до краев, а станет серым камнем, который окончательно остынет за какие-то десятки лет. Терраформирование, как и рождение ребенка, необратимо и свершается раз. Жизнь планеты — бесценна.

Наконец накрываем вражескую пятерку с трех сторон — треугольниками.

— Звено на позиции, — прокашлявшись, отрапортовал Хамелеон.

— Звено на позиции, — четко и строго, показывая желание следовать дисциплине, доложил Карл.

— Сближаемся, — отозвался я. В наушниках пилоты шумно перевели дыхание. Я их понимаю. Раз слетаешь — остановиться не сможешь, захочется душить голыми руками. Планету осушить — это ведь не одного человека убить, а целую вселенную возможностей, где могли родиться миллионы.

— Контрольная точка. Соблюдаем безмолвие, — на всякий случай напоминаю всем звеньям. Привычные слова дают уверенность.

Компьютеры катеров настроены так, что режим безмолвия включается одновременно у всей эскадрильи. Силовые щиты начинают блокировать электромагнитное излучение бортовой техники и дают возможность подобраться незаметно.

Корабль отключил связь.

На эфир рушится звенящее молчание, радиоволны — тоже электромагнитное излучение — блокированы. Объекты на экране теперь двигаются по желтым — не настоящим, а предполагаемым траекториям. Противник на близкой дистанции умеет соотнести направленное радиоволновое излучение с нашими катерами.

Что в точности чувствуют кровососы и что они собой представляют, ученые так и не разобрались. Одно ясно наверняка — разума у них нет, одни инстинкты, реакции на раздражители однотипны.

Пришельцы стали подступать к Поясу Человека три года назад. Были открыты поющие кристаллы на астероидах возле Нептуна, была сделана попытка добиться контакта с жителями пятой планеты соседней системы, расшифрована передача другой цивилизации.

Но контакта не вышло — кристаллы оказались низшей формой; аборигены пятой планеты только-только освоили пещерную живопись, а сигналы были посланы с расстояния пятисот тысяч световых лет. Других претендентов на разум мы не нашли, хотя зарегистрированных неземных форм жизни сегодня больше сорока тысяч. Кровососы пополнили список.

Кочуют роями по пять-семь особей. Действуют всегда одинаково. Заметив обидчика, парализуют его электромагнитными полями, которые начисто блокируют всякую электронику. Порой не спасают самые мощные силовые поля. Например, такие, как на наших катерах. Затем кровососы подбираются к обездвиженному кораблю, впаянному в вакуум, как атом хлора — в кристаллическую решетку соли…