© Ковалев В., 2021

© ИК «Крылов», 2021

– Мишка, вставай! – донесся снаружи зычный голос.

Спавший в каретном сарае на сене подросток открыл глаза, чихнул и, натянув ботинки, вышел наружу.

Из ворот залитого солнцем росистого двора выезжала одноконная пролетка. Посредине двора стояли отец с матерью и кряжистый усатый человек, на земле у их ног – баул и перевязанный шпагатом сверток.

– Ну, здорово, крестник, – пробасил усатый, сделав несколько шагов навстречу и облобызал подростка в щеки. – Эка вымахал, – отстранил, – уже с меня будишь.

– Да ладно вам, дядя Гиляй, – рассмеялся Мишка.

– Кому Гиляй, а кому Владимир Алексеевич, – строго сказал отец. – Быстро умываться.

Спустя час все вместе завтракали в белом доме с мезонином за празднично накрытым горничной столом.

Глава семьи – Дмитрий Васильевич Поспелов, отставной майор, управлял государственным конезаводом, поставлявшим армии орловских рысаков. Его жена, Лидия Петровна, занималась хозяйством, а сын оканчивал гимназию в Орле, откуда приехал на летние каникулы.

Навестивший семью гость по фамилии Гиляровский был известным московским репортером и близким другом отца, вместе с которым они служили на Кавказе в последнюю русско-турецкую кампанию. А еще он отличался любовью к лошадям, охоте и всяческим приключениям.

В подарок крестный привез Мишке новенький винчестер[1], отцу – турецкого табака, а матери – изысканные французские духи.

– Ну а у тебя как дела, Михаил? – продолжая начатый разговор, москвич хлопнул рюмку анисовой водки.

– Да вроде ничего, – пожал тот плечами, мечтая сбежать из-за стола и опробовать винтовку. – Через год оканчиваю гимназию.

– Это если закончишь, – набив трубку, окутался отец душистым дымом.

– Чего так? – закусывая осетровым балыком, взглянул на парня Гиляровский.

– Учится хорошо, – почмокал чубуком старший Поспелов, – но дерется, стервец, и дерзит учителям.

– Ничего, я тоже таким был, – рассмеялся Владимир Алексеевич.

– Думаю отдать его в военное училище, – покосился на сына отец. – А вот Лида возражает.

– Да, я против, – помешала хозяйка ложечкой янтарный чай. – Все офицеры пьяницы и дуэлянты.

– Ха-ха-ха! – грохнули мужчины смехом (парень тоже заулыбался).

– А ты что скажешь, отрок? – хлопнул его Гиляровский по плечу.

– Подраться я уважаю, а там как раз этому учат, – прищурил Мишка кошачьи глаза.

– Вот и будешь за Веру, Царя и Отечество! – взмахнул зажатой в кулаке трубкой отец, а мать вздохнула (глава семейства был крут и возражений не терпел).

После завтрака гость часок соснул с дороги, затем Дмитрий Васильевич велел запрячь дрожки[2], и они вместе с гимназистом на облучке выехали на завод.

Завод находился в версте от усадьбы, на берегу сонно текущей речки. За ней до самого горизонта серебрилась ковылем степь с зелеными перелесками, высоко в небе кругами парил ястреб.

– Эх, влепить бы по нему из винтовки, – прищурился, сидевший на облучке за кучера Мишка.

– А попадешь? – покачиваясь сзади с отцом, сунул понюшку табака в нос Гиляровский и чихнул.

– Он, Володя, у меня стреляет, будь здоров, – ответил отец. – Натаскиваю с детства. А ещё – в рубке и джигитовке.

Миновали деревянный мост через реку, за ним, рядом с березовой рощей открылся завод. На въезде, за огороженной жердями территорией стоял рубленый, добротный дом с открытой террасой, в глубине – две конюшни с подсобными строениями, а в самом конце – обширный манеж для тренировки лошадей.

На нем рослый мужик в красной рубахе и с бичом гонял по кругу вороного жеребца на длинной корде[3].

– Тпру! – натянул Мишка вожжи, въехав на территорию.

Качнув рессоры, пассажиры шагнули вниз, а навстречу уже спешил второй мужик – бородатый и с серьгой в ухе.

– Здравия желаю, ваше благородие! – вытянулся в двух шагах. – Так што на заводе все в порядке. Табун гуляет в степи, больных лошадей нет, людей тоже.

– Рекомендую, мой старший конюх, – обернулся управляющий к гостю.

– Как зовут тебя, братец? – пожал тот крепкую мозолистую ладонь.

– Ефим, барин.

– Казак?

– Точно так, уроженец станицы Усть-Хоперской Донского округа.

– А что, Ефим, – кивнул Поспелов в сторону площадки, – получается с Вороном?

– Непокорный, чёрт, – покосился туда старший конюх. – Час назад сбросил с седла Яшку.

– Папа, а разреши мне? – сказал молчавший до того гимназист.

– Ну что же, давай, – откликнулся отец, – глядишь, получится.

– Я только переоденусь, – шмыгнул парень носом и поспешил к дому.

– А не расшибет? – засомневался Гиляровский.

– Ништо, – улыбнулся Ефим. – Минька у нас парень шустрый.

Все направились к манежу, по дороге Ефим громко позвал:

– Яшка!

– Ась?! – выглянул из конюшни лохматый малый с вилами в руках.

– Быстро тащи сбрую, будем снова объезжать Ворона!

Тот исчез, а группа подошла к месту и остановилась.

– Хватить гонять, Иван, поводи, чтобы остыл, – приказал потному мужику управляющий. Тот перестал щелкать бичом, жеребец замедлил ход, а потом остановился, кося на людей злым глазом.

– Да-а, видный экземпляр, – поцокал Гиляровский языком. – Настоящая орловская порода.

– Тридцать пять вершков[4] в холке, длина туловища тридцать два, вес двадцать пять пудов, – гордо изрек Поспелов.

Между тем Яшка доставил сбрую, а за ним появился гимназист, в полотняной рубахе навыпуск и заправленных в сапоги штанах.

Едва удерживая храпящего Ворона, трое конюхов взнуздали его, закрепили на спине седло и воззрились на управляющего.

– Давай, – хлопнул он по плечу сына.

Тот быстро подскочил к жеребцу, схватил узду и птицей взлетел на спину. Мужики прянули по сторонам, а конь, встав на дыбы, попытался сбросить наглеца. Но не тут-то было – Мишка вцепился в него, словно клещ, и удержался, а когда упрямец высоко подбросил круп, дал пятками по бокам. Ворон взвизгнул, лягнул копытами.

– Ходко идет, чёрт, – приложил к глазам ладонь старший конюх.

Пара вернулась минуть через двадцать. Жеребец, роняя с удил пену, шел мелкой рысью, раскрасневшийся Мишка чуть подскакивал в седле.

Спрыгнув, подросток передал уздечку Ивану и подошел к крестному с отцом.

– Ничего, – оценил родитель. – Можешь.

– Не то слово, – тряхнул его за плечи Владимир Алексеевич. – Словно я в молодости.

– Жеребца хорошо выводить, напоить и задать корму, – приказал Дмитрий Васильевич, и они втроем направились к дому.

Фактически это была контора, состоявшая из двух половин. Во второй, жилой, кухарка уже накрыла стол. Умылись, отобедали русскими щами и бараньим боком с кашей, под которые взрослые хлопнули по рюмке «смирновской». Затем оба поднялись на второй этаж в светелку, чуток приспнуть, а Мишка отправился на реку.

Там, раздевшись догола, всласть поплавал, надрал в норах пару десятков раков и, завязав в рубаху, отправился назад. Раков отдал кухарке и пошел в людскую[5] к конюхам, где после обеда те играли в дурака.

– А ну-ка, дядя Ефим, сдай и мне, – уселся рядом.

Очередного «дурня» били картами по ушам, у Ивана они уже были красные. Сражались час, гимназист ни разу не проиграл.

– Это што, тебя так в гимназии натаскали? – удивился Яшка.

– Ну да, учитель географии, – рассмеялся Мишка.

Когда летняя жара спала, а солнце клонилось к закату, они с отцом и крестным пили на террасе чай. На столе тихо пофыркивал начищенный самовар, все прихлебывали из чашек.

– Да, хорошо тут у вас, не то, что в Москве, раздолье, – черпнул ложечку меда из вазочки Владимир Алексеевич.

– Так оставайся на всё лето, в чем вопрос? – подлил себе заварки Дмитрий Васильевич.

– На всё не могу, предстоит командировка в Царицын[6], разве что на неделю.

За разговором наступил вечер, на землю опустились тени, далеко в степи показался одинокий всадник.

– Наметом скачет, – прищурился Гиляровский.

– Кто-то из табунщиков, – откликнулся Поспелов.

Спустя короткое время всадник въехал через задние ворота на завод, спешился у людской и исчез внутри.

Наружу вышел со старшим конюхом, оба пошагали к дому, поднялись на террасу.

Там Ефим, подойдя к столу, сообщил, что в трёх верстах[7] от места выпаса лошадей табунщики обнаружили волков.

– Где именно? – отставил Поспелов чашку.

– Аристарх, докладай, – обернулся назад казак.

– В Лихой балке, барин, – сдернул тот с головы картуз. – Искал отбившуюся кобылу и наткнулся.

– Сколько?

– Пара.

– Ну что, Владимир Алексеевич, организуем загонную охоту? – взглянул Поспелов на Гиляровского.

– Непременно, – кивнул гость лобастой головой.

– Держи, брат, заслужил, – вынул управляющий из кармана новенький целковый[8] и протянул табунщику.

– Премного благодарен, – принял тот его в мозолистую ладонь.

– Значит так, Ефим Петрович, – продолжил хозяин, – готовь на утро лошадей и волчатки[9].

– Уразумел, – последовал ответ, оба загремели сапогами вниз по лестнице.

На ранней заре, окрасившей алой полоской горизонт, в степь выехали пять всадников. Впереди скакал табунщик, за ним все остальные. У Поспелова с Гиляровским и Ефима на запястьях висели плетеные нагайки со свинчатками на конце, Мишка прихватил с собой винчестер.

Заря меж тем разгоралась, степь светлела, где-то затрещал стрепет. Далеко слева, в легком тумане угадывался спящий табун. Аристарх принял вправо. Спустя короткое время открылась поросшая деревьями балка, всадники, прибавив ходу и гикая, рассыпались веером, охватывая по сторонам.

В тот же миг из балки выскочила пара волков, на махах понеслась в степь, быстро удаляясь. Конные наддали за ними, в ушах засвистел ветер. Пара все ускоряла бег, но лошади догоняли. Вскоре более крупный зверь стал отставать, мчавшийся впереди Гиляровский приблизился к нему вплотную и, свесившись с седла, резко секанул нагайкой по голове. Серый разбойник, клацнув зубами, с хрипом покатился по траве.

За вторым, волчицей, бросавшейся из стороны в сторону, поскакали остальные.

Первым ее догнал управляющий, свистнула нагайка – промазал. Зверь прянул вправо и снова наддал ходу, но попал под удар налетевшего Ефима, оказавшийся смертельным. Назад, забрав добычу, возвращались уставшие, но довольные… кроме Мишки, который давно мечтал убить серого.

У балки спешились и, спустившись вниз, тщательно всё осмотрели, надеясь найти логово с волчатами. Его не было.

– Видать, пришлые, из леса, – сказал старший конюх, остальные согласились.

По пути заехали в табун, уже пасшийся в степи, где осмотрели лошадей, угостились кумысом и отдохнули.

Когда на закате вернулись на завод, Гиляровский с Поспеловым решили поужинать на природе, сварив полевой кулеш. Пригласили для этого дела Ефима (казак был мастер на все руки).

Вскоре на берегу реки под зелеными вербами горел костер, в котле на тагане старший конюх помешивал кулеш из петуха, а хозяева расположились на расстеленном неподалеку ковре с закусками и штофом настоянной на калгане[10] водки.

Между тем варево поспело, принялось издавать дразнящий запах, Ефим наполнил им расписные миски, а Дмитрий Васильевич разлил по чаркам из штофа.

– За удачную охоту! – Поспелов поднял свою, в нее брякнули еще две. Выпили, закусили и стали хлебать кулеш деревянными ложками.

– Хорош, – первым опустошил свою миску гость.

– Само собой, – прогудел Ефим. – На свежем воздухе самая та пища.

Потом достал из котла петуха и разломал на сочные куски. Дмитрий Васильевич вновь наполнил чарки – повторили. Все это время Мишка воспитано молчал, активно работая челюстями.

Когда все насытились, отец закурил трубку, Ефим снял с тагана котел, а Гиляровский, сунув в нос понюшку табака, оглушительно чихнул.

– Доброго здоровья, Владимир Алексеевич, – пожелал крестник. – Расскажите, как воевали на Кавказе.

– А разве отец не рассказывал? – прилег тот на локоть.

– Нет, – парень повертел головой. – Ему недосуг, дел много.

Старший Поспелов, хмыкнув, невозмутимо посасывал чубук.

– Ну что же, тогда слушай. Было это в одна тысяча восемьсот семьдесят седьмом году, служили мы тогда с твоим отцом в действующем корпусе генерал-адъютанта Лорис-Меликова. Я – вольноопределяющимся[11], он подпоручиком. Наш пехотный полк занимал позиции на Мухаэстати: справа Черное море, слева горы Аджарии. А впереди турки, засевшие в крепости Цихидзири, и высокая лесистая гора. Ее наши охотники-пластуны[12] отбили у врага, переколов ночью их заставу, а потом османы, тоже ночью, вырезали нашу. Снова отбили и оставили на горе охотничий отряд, набрав в него добровольцев. Записались туда и мы, молодые были, бесшабашные.

– Это да, – кивнул Поспелов-старший, а Гиляровский продолжал.

– Переоделись мы в черкески с поршнями[13], получили вместо гладкоствольных винтовок Карле нарезные, а к ним кошки[14] – лазать по горам, прибыли на позицию. Народ там подобрался смелый и отчаянный, так что жили весело. Каждую ночь в секретах да на разведках под самыми неприятельскими цепями. Лежим по кустам за папоротником, то за цепь переберемся, то часового особым пластунским приемом бесшумно снимем и живенько в отряд доставим для допроса. А чтобы его взять, приходилось горную речку вброд по шею переходить и обратно тем же путем пробираться уже втроем – за часовым всегда охотились двое. Дрожит несчастный, а под кинжалом лезет в воду. Никогда ни одному пленному мы никакого вреда не делали: идет как баран, видит, что не убежишь.

– А расскажи, Володя, как отбили турецкий десант, – тоже прилег на локоть Дмитрий Васильевич.

– Было такое дело. Ниже Мухаэстати до самого моря тянулись леса и болота, где стояли две пехотные роты, охранявшие побережье от высадки турок с моря. И как-то мы со своей горы увидели два шедших к побережью корабля. Объявили тревогу, те дали пару выстрелов из орудий и скрылись в тумане. Начальство решило, будут высаживать десант, и направило для усиления рот нашу команду. Следующим утром корабли вернулись, спустили две шлюпки, полные янычар в фесках, и те под прикрытием артиллерийского огня погребли к берегу. К счастью, снаряды рвались в болоте, никого из наших не задело. Когда дистанция сократилась до пятисот шагов, последовала команда «Взводами пли!», один за другим загремели залпы. Часть десанта уничтожили, остальные вернулись не солоно хлебавши.

– Там еще был английский офицер, командовал янычарами, – добавил Поспелов. – Многие целили в него, да не попали. Везучий оказался, каналья.

– Это да, – согласился рассказчик. – А уже зимой, в январе, русские войска взяли считавшейся неприступной крепость Цихидзири. Охотникам приказали снять часовых, что мы и сделали, перейдя ночью горную реку, ударила наша артиллерия, пехота пошла на приступ. Вечером отряд, хоронивший убитых в братских могилах, узнал, что получена телеграмма о перемирии, состоявшемся накануне в Сан-Стефано. Приди она раньше, не погибли бы полторы тысячи храбрецов, а у турок много больше, – закончил Владимир Алексеевич.

Наступила минутная тишина, лишь потрескивал костер. Затем Мишка, слушавший с открытым ртом, поинтересовался:

– А отличившихся награждали?

– Само собой. Георгиевскими крестами и медалями. С ними был занимательный случай. Прислали нам в команду несколько серебряных медалей на георгиевских лентах с надписью «За храбрость», с портретом государя. Получили их семеро лучших, радуются. А восьмой… как бишь его?

– Асланов, – подсказал Дмитрий Васильевич.

– Точно, Инал Асланов, горец и удалой джигит, обиделся. Подходит ко мне и говорит: «Пачиму тэбэ дали крэст с джигитом на коне, а мэнэ миндал с царским мордам?»

У костра грянул дружный смех, особенно хохотал Мишка.

Далее взрослые приняли еще по одной, и Ефим, в прошлом казачий урядник[15], рассказал о хитром приеме шашкой, которому обучил гимназиста.

– Придумал его атаман Платов, а когда не знаю, – отмахнул зудящего комара. – Как кавалерия меж собой сшибается? Лава на лаву, стремительный галоп, клинки над головами. Сходятся, кружатся в карусели на стременах в рост, шашки еще выше, чтоб рубить с полным замахом. Ты, скажем, его по башке, а он клинок над собой, удар отбил и тоже норовит твою снесть. Не получится, начинаешь фехтовать, тут кто кого достанет. А вот платовский – неотразим, он на полном скаку. Летишь – и враги навстречу. Выбираешь одного, нацеливаешься, и он тебя уже приметил. Ждет, сейчас ты его с плеча рубанешь, как всех учили. Ан нет, – заблестел глазами Ефим, – ты р-раз шашку к стремени. Ну, думает, кердык тебе, открылся дурень.

И в самый последний миг, когда кони сравняются, не зевай. Руку с клинком молоньей[16] вперед и в него р-раз! А сам впласт на гриву коня… Шашка его по воздуху – свись! Мимо. А сам он на твоем клинке по эфес и фонтан крови.

Есть и второй, говорят, тоже придумал атаман, я тебя научу, – Ефим подмигнул Мишке. – Выбираешь супостата и скачешь на него как обычно, заходя слева, чтобы рубить правой рукой. Тот тоже. А когда до сшибки остается саженей[17] десять и он свешивается набок, занося шашку, круто бери вправо, перекидывая клинок в левую. Супротивник теряется, меняет положение (рубить через голову коня несподручно), тут ты и наводишь ему решку[18].

– Лихо, – блеснул глазами Гиляровский. – И сколько ж ты этими ударами срубил?

– Душ семь башибузуков под Плевной, – пожал вислыми плечами Ефим.

– Он у меня георгиевский кавалер, – уважительно сказал Поспелов.

Засиделись до первых звезд, а когда над рекой поплыл туман, отправились спать. Где-то в камышах звонко курлыкали лягушки.

Владимир Алексеевич, как и обещал, погостил у Поспеловых неделю. Жил он в светелке конторы при заводе, рано вставал, обливался у колодца холодной водою, а после завтрака с Дмитрием Васильевичем и крестником, надолго уезжал в ковыльную степь, мчась наперегонки с ветром.

Там в первый же день опробовали американский подарок. Легкий, походящий на игрушку винчестер бил на триста шагов кучно и точно. Причем лицеист отстрелялся лучше взрослых, сделав всего один промах.

– Да, Михаил, – взъерошил ему рыжие вихры крестный. – Если тебе кем и быть, то только военным…

Несколько раз они охотились на стрепетов, вылетавших из-под лошадиных копыт, потом запекали их на костре в тенистых балках, а ещё, лежа на курганах, любовались степью, над которой плыли легкие облака.

– Сколько же она повидала народов – славян, гуннов, половцев и хазар, а какие тут были сечи, – восхищался репортер. А однажды, глядя в небо, продекламировал стихи Лермонтова:

В школьной программе их не было, Мишка с удовольствием слушал. А отец, когда отзвучала последняя строка, сказал, посасывая трубку:

– Великий был поэт. И удалец, каких мало.

Домой возвращались на розовом закате, просветленные и голодные. Передав конюхам лошадей, шли купаться на речку, потом ужинали на террасе и вели долги беседы о старине, вспоминали былые походы и друзей. Последний вечер провели в имении, где пили шампанское, а Лидия Петровна музицировала на фортепиано. Затем гость распрощался, и Поспелов-старший вместе с сыном проводили его в коляске на вокзал губернского Орла.

– Ну, счастливо оставаться, – облобызал их на прощание репортер.

– Приезжай, Володя, всегда будем рады, – повлажнел глазами отставной майор, а Мишка добавил: – Особенно я, дядя Гиляй.

Затем гость с баулом в руках поднялся в синий вагон-микст[19], трижды брякнул станционный колокол, по составу прошел лязг сцепок, всё убыстряясь и набирая ход, завращались колеса.

Когда отец с сыном вернулись домой, в высоком лиловом небе мерцали звезды, в спящем парке за домом звонко цокал соловей. Передав коляску кучеру, оба поднялись по ступеням в дом и, пожелав друг другу покойной ночи, разошлись по комнатам. Мишкина была наверху, в мезонине. Войдя внутрь, он зажег настольную лампу, прибавил света, открыл балконную дверь. Из парка потянуло свежестью и запахом ночной фиалки.

Раздевшись, разобрал постель, улегся и, взяв с прикроватной этажерки книгу, стал с интересом читать. Это были «Вольные стрелки» Майн Рида. Там же имелись тома Купера, Стивенсона и Конан-Дойла, а из русских писателей – Карамзина с Гоголем и Загоскина.

Любовь к литературе сыну привила Лидия Петровна, в прошлом выпускница Смольного института[20]. Пыталась и к музыке, дав несколько уроков на фортепиано, однако дальше «Собачьего вальса» Мишка не продвинулся. Дмитрий же Васильевич называл всё это баловством и читал только «Биржевые ведомости» и пособия по коневодству.

Свет в окне флигеля погас только перед рассветом…

А через несколько дней под вечер на конезавод из Борисоглебского уланского полка, квартировавшего в Ливнах, для закупки лошадей прибыли ремонтеры: в пролетке – сухощавый и подвижный штаб-ротмистр[21] Шевич с молодым поручиком, за ними верхами – вахмистр с тремя уланами.

Шевича Поспелов знал по прежним наездам, встретились как старые знакомые.

– Сколько на этот раз, Юрий Петрович? – пожал он офицеру руку.

– Десять кобыл трехлеток и пару таких же жеребцов, Дмитрий Васильевич.

– Найдем. Прошу в контору.

Ротмистра с поручиком разместили в одной из жилых комнат конторы, вахмистра с остальными – в людской, лошадей, задав корму, поставили в конюшню. Ефим с Мишкой, до этого занимавшиеся на манеже с Вороном, закончили дело и, умывшись, отправились в людскую – пообщаться с уланами.

Те уже поужинали щами с кашей и дымили цигарками, у окна на лавке Иван, орудуя шилом, чинил хомут.

– Ба! Да никак Степан Кузьмич!

– Я, Ефим Аверьяныч, – вахмистр поднялся, пожал казаку с гимназистом руки. – Вот, прибыли за лошадками, в полку небольшой ремонт[22].

– Как же, как же, уважим, – присел напротив Ефим с парнем. – Ну, как дела, как служба?

– А что ей сделается? Идет. По весне вернулись из Польши. Квартировали в Гданьске почитай год.

– Маневры? – со знанием дела вопросил казак.

– Вроде того, ну и для порядка.

– Это само собой, очень уж пакостный народ. Мне отец рассказывал.

– Служил там? – вскинул бровь вахмистр.

– Подавлял восстание.

– А что за восстание? Никогда не слышал, – вылупил глаза Мишка.

– Как же, было такое, – подтвердил вахмистр. – При императоре Александре Николаевиче. Стали набирать в армию очередных рекрутов, а поляки взбунтовались. Создали под Варшавой несколько отрядов, вооружились и пошло-поехало. Принялись нападать на наши гарнизоны, убивать офицеров и солдат. Потом к ним пришли добровольцы из европ, получилось войско тысяч на пятьдесят. Ну, наши им и дали, разгромили в пух и прах. Зачинщиков повесили, многих отправили в Сибирь, а остальным всыпали шпицрутенов[23], чтоб неповадно было.

– И бунтовали они не в первый раз, – добавил молодой улан, оказавшийся из студентов. – В одна тысяча восемьсот тридцатом шляхта[24], желая отделиться от России, устроила покушение на цесаревича Константина[25] в Варшаве, а когда не удалось, призвало к восстанию польские полки, частично ее поддержавшие. Они составили пятьдесят тысяч пехоты, восемнадцать – кавалерии и три тысячи волонтеров при двух сотнях орудий. Война длилась почти год, наши войска разбили мятежников, оставшиеся в живых бежали в Австрию и Пруссию.

– Вот я и говорю, поганый они народ, – сказал Ефим. – Изменщики да предатели.

Потом разговор зашел о видах на урожай, ценах на хлеб и о всяком другом, для Мишки неинтересном. Он посидел для блезиру[26] еще минут пять, а затем потихоньку вышел.

Отец с Шевичем и поручиком сидели в кабинете отца, играли в преферанс. Перед ними на столе стояла открытая бутылка шустовского коньяка и три рюмки, в воздухе витал табачный дым.

– Здравствуйте, господа, – поприветствовал офицеров гимназист.

– Здравствуй, Миша, – поднял от карт глаза Шевич, а поручик улыбнулся: – Бонжур.

– Как идут дела с Вороном? – сделал очередную взятку отец.

– Неплохо, папа, сегодня освоили все три аллюра.

– Добро, – бормотнул тот, и игра продолжилась.

Мишка, присев на свободный стул немного понаблюдал, а затем ушел на жилую половину. Там у него была своя комнатка с диваном и всем необходимым, на стене висели казачья шашка и дареный винчестер. Сняв последний со стены, подросток достал из небольшого сундучка принадлежности для чистки, неспешно разобрал. Винтовка была с лакированной ложей, трубчатым магазином на семь патронов и рычажным взводом. Для начала, смочив веретенным маслом шомпол, Мишка протер ствол, затем перешел к остальному.

Когда спустя час, лежа на диване, он листал свежий номер «Нивы» с иллюстрациями, со стороны отцовского кабинета донеслись звуки гитары и приятный баритон:

– грустно выводил поручик.

«Не иначе, проигрался», – подумал Мишка, отложил журнал в сторону и погрузился в сон.

Утром в направлении степи следовала кавалькада: впереди две пролетки с управляющим, офицерами и гимназистом, сзади верхами Ефим с уланами.

Степь алмазно блестела росой, воздух пьянил, на востоке вставало солнце.

Лошадиный, в полтораста голов табун теперь пасся на версту дальше, в травянистой широкой низине с небольшим, подернутым туманом озером. Рядом имелся загон из жердей, стояла выцветшая брезентовая палатка, рядом на приколе – три поджарые лошадки.

Подъехали, господа вышли из пролеток, остальные спешились. Табунщики шуганули двух подбежавших лохматых овчаров, старший табунщик снял баранью шапку.

– Значит так, Матвей, – подошел к нему управляющий. – Отловите десять гнедых кобыл и пару таких же жеребцов. Все трехлетки.

– Понял, барин, – табунщик вернул шапку обратно на голову и обернулся к остальным: – За дело, ребята.

Те быстро отвязали лошадей, вскочили в седла, гикнули и понеслись к табуну.

Спустя пару часов в загоне беспокойно фуркали и вертелись пойманные арканами и придирчиво осмотренные офицерами кони. Двух при этом заменили, посчитав мелковатыми, с чем управляющий, немного поспорив, согласился.

Когда трехлетки остыли и успокоились, их выпустили из загона, уланы, окружив группу, погнали ее в сторону завода. Шевич дал табунщикам на водку, господа погрузились в пролетки и покатили вслед.

Когда степь закончилась, небольшой табун запылил по дороге, а пролетки въехали в ворота. Перед конторой все выгрузились, управляющий с офицерами прошли в кабинет. Там штаб-ротмистр, достав из кармана бумажник, отсчитал Поспелову две тысячи рублей кредитными билетами с двуглавым орлом, а тот выдал ему расписку на покупку. Затем все вместе вышли во двор, попрощались, ремонтеры уселись в повозку, и та выкатила с завода.

Мишка в это время, растворив окно светелки, наблюдал сверху за всё удалявшимся табуном. Он трепетно любил коней и всегда жалел тех, что уходили с ремонтерами. Другие, которых покупали именитые граждане, как правило, жили в неге, этим же предстояла служба и нередко гибель в сражениях.

Пятилетним мальчиком отец впервые посадил его на скакуна. Держа в руках уздечку, Мишка проехал шагом по манежу. Сердце едва не вылетало из груди, в душе страх, но героически стерпел. Далее были новые занятия, уже с Ефимом, а потом пришла любовь к этим сильным, умным и преданным животным.

Вскоре табун растворился в голубой дали, он вздохнул, закрыл окно и сбежал по ступенькам вниз…

Кончилось лето, степь окрасилась в осенние тона, в выцветшем небе к югу тянули журавлиные стаи. Каникулы закончились, для Мишки начался последний год учебы. Поскольку имение Поспеловых было в трех верстах от Орла, подросток жил в пансионе при гимназии. Она была государственной, мужской, в ней обучались дети разных сословий. Преподавали русский язык, историю и географию, математику с физикой, логику, французский, черчение и рисование, а также закон Божий.

Занятия начались с посещения гимназии градоначальником, действительным тайным советником Трубниковым в сопровождении других официальных лиц.

Воспитанников, облаченных в синие мундиры с надраенными пуговицами, выстроили в главном зале под портретом Императора. Градоначальник, чуть картавя, произнес речь о пользе образования на благо Отечества, а приглашенный фотограф трижды полыхнул магнием.

Когда речь закончилась, гимназисты, по знаку инспектора, завопили «Ура!», тайный советник вместе со свитой величаво удалился, а воспитанников развели по классам. Учебный год начался.

Учился юный Поспелов хорошо (шел вторым в классе), но вот дисциплина хромала. Виной был вспыльчивый, как у отца, характер и обостренное чувство справедливости. На втором году обучения один из гимназистов, старше на два года, обозвал его сыном лошадника. Мишка прилюдно отлупил обидчика, за что к директору вызвали мать.

– Нельзя бить людей по лицу, – убеждала его потом дома Лидия Петровна.

– Подлецов можно, – не соглашался Дмитрий Васильевич. – И всегда бей первым.

В старших классах Мишка после занятий стал тайно посещать театр и цирк, что строго воспрещалось гимназическим уставом, но где было необычайно интересно. Ему нравилась игра актеров, о которых много рассказывал Гиляровский, работа акробатов под куполом, иллюзионист, а больше всего – конный аттракцион.

Бдительные воспитатели вычислили отрока и занесли в кондуит как злостного нарушителя дисциплины.

В декабре пришла зима с трескучими морозами и метелями, навалило снега. По утрам дворники махали деревянными лопатами, на городских улицах появились сани в упряжках, на деревьях посвистывали снегири, детвора играла в снежки.

Учеба шла полным ходом, приближались рождественские каникулы, а за ними Новый год. Мишка ждал праздники с нетерпением, хотелось пожить у родителей, навестить Ефима и покататься на Вороне, который стал отменным скакуном.

В театр он больше не ходил, запросто можно было нарваться на педагогов, а вот цирк регулярно посещал, тем более у него появились там знакомые. Получилось это случайно.

Как-то погожим сентябрьским днем Мишка возвращался после занятий в пансион. В воздухе плавали серебряные нити паутины, с деревьев, кружась, опадали листья. Чуть впереди с тротуара сошла пара – пожилой представительный мужчина в котелке и с тростью, под руку с юной девушкой. Они стали переходить улицу, и в это время из-за угла на бешеной скорости вывернула повозка.

Извозчик, откинувшись назад, натягивал вожжи, но лошадь, как видно, понесла и не подчинялась. Пара застыла в ужасе, а Мишка не помня как оказался у морды жеребца, повиснув на удилах. Тот прянул в сторону, протащил его десяток метров и встал, тяжело поводя боками.

– Вы не ранены?! – поспешили к гимназисту мужчина с девушкой.

– Да нет, – ответил, успокаивая коня. – Стой спокойно, дурашка.

Лихач, извинившись, покатил дальше, а девушка внезапно сказала: «Ой, да у вас рукав лопнул!».

– Точно, – пощупал мундир Мишка и засмущался.

– Давайте зайдем к нам, молодой человек, – предложил мужчина, показавшийся знакомым. – Дочь аккуратно зашьет, а заодно напоим вас кофе.

– Соглашайтесь, – улыбнулась та, – ведь вы наш спаситель. – Кстати, живем мы совсем рядом.

– Хорошо, – кивнул Мишка.

По дороге состоялось знакомство. Мужчину звали Александр Иванович Берлизов, он оказался цирковым иллюзионистом, а его дочь Лиза – воздушной гимнасткой. Жили они в доходном доме купца Суханова на соседней улице, арендуя там квартиру.

Когда лопнувший шов был аккуратно зашит, все трое уселись за стол пить ароматный кофе со сливками, завязался разговор. А когда выяснилось, что их новый знакомый поклонник цирка и лошадей, Берлизовы предложили навещать его бесплатно.

– Это как? – удивился гимназист.

– Да очень просто, – рассмеялся Александр Иванович. – Покажите служителю при входе это, – вынув из бумажника, протянул визитку, – и он пропустит.

– Понял, – Мишка спрятал визитку в карман.

Ночью, ворочаясь на койке в пансионе, долго не мог уснуть. Очень понравилась Лиза. Тоненькая, стройная, с черными волосами и карими глазами. До этого знакомых девиц у него не было. Да еще таких, чтоб работали под куполом цирка.

С этого дня Мишка стал навещать цирк много чаще и вскоре попал за кулисы, где шла своя удивительная жизнь: в клетках рычали звери, артисты разминались перед выходом, статисты таскали реквизит, пахло лошадьми и опилками.

Лиза познакомила с наездниками, а когда парень рассказал, что знает джигитовку, те захотели посмотреть. После одного из представлений Мишка показал, что умел, и старший наездник оценил:

– Умеешь, гимназист. Если желаешь, научим еще нескольким трюкам.

Тот пожелал, стал посещать после занятий тренировки и через время освоил разные новые трюки.

Между тем чувства к Лизе росли, воскресеньями они гуляли по городу, катались на карусели в городском парке, а потом заходили в кафе, где на карманные деньги Мишка угощал её лимонадом и пирожными. Девушка была смешливой, разговорчивой и начитанной, а еще немало поездила с отцом по России, работая в самых разных цирках. Александр Иванович происходил из воронежских мещан, как и мать Лизы, умершая через несколько лет после ее рождения.

Рождественские каникулы Мишка провел у родителей в имении и на заводе, где занимался на манеже с Вороном, фехтовал с Ефимом шашками, а еще охотился с отцом на лис и зайцев. Однажды их застал в степи буран, и, укрывшись в балке, они ночевали у костра. Лишь утром они приехали на завод, где уже начались их поиски.

Потом каникулы закончились. Вернувшись в город, Мишка узнал, что Лиза погибла, сорвавшись на праздничном представлении с трапеции. Не веря в случившееся, он нанял лихача и помчался на городское кладбище. Пробежав до конца по расчищенной от снега аллее, остановился перед свежей, утопавшей в цветах могилой, откуда на него из рамки с траурной лентой смотрела Лиза.

Сердце рвала боль, и он заплакал. Еще через сутки решил навестить Александра Ивановича на квартире, выяснить, как и почему всё случилось, но не застал. Накануне тот уехал, уволившись из цирка.

Так, не успев начаться, закончилась первая любовь.

В цирк Мишка больше не ходил, стал неразговорчивым и мрачным, потянулись безрадостные дни. Родители заметили перемену в сыне, но на вопросы «Что случилось?» он отмалчивался.

– Мальчик взрослеет, – сказала по этому поводу мужу Лидия Петровна.

Затем пришла весна, снега растаяли, проклюнулась трава, а в мае начались выпускные экзамены. Их молодой Поспелов сдал успешно, получив аттестат зрелости.

– Ну что же, молодец, – хмыкнул Дмитрий Васильевич, прочитав гербованную бумагу с оценками. – А это тебе от нас с мамой, – открыв ящик письменного стола, вручил сыну золотой брегет с цепочкой. – Лето отдыхай и готовься к поступлению, в августе едем на Кавказ.

Он принял окончательное решение отдать Михаила в Тифлисское военное училище, которое в свое время закончил сам. Училище, созданное в 1864-м году наместником[27] на Кавказе великим князем Михаилом Николаевичем, считалось престижным и готовило пехотных офицеров. Изначально туда набирали отпрысков только верхних сословий, но армия постоянно увеличивалась, стали разбавлять мещанами. Обучение составляло три года, после чего выпускники распределялись в армейские части.

Сын было заикнулся, что хотел бы в кавалерийское, но отец значительно сказал:

– Пехота царица полей! Запомни это. Кстати, там начальником – полковник Томкеев Иван Петрович, мой старинный знакомый.

– Вот как? – удивился Михаил. – Не знал.

– Служили вместе, потом я вышел по ранению в отставку, а он продолжил. Но экзамены будешь сдавать честно, без протекции. Ты меня понял? – взглянул на сына.

– Понял, – ответил выпускник.

Лето он провел на заводе, где каждое утро уносился на Вороне в степные просторы, через час возвращался и помогал Ефиму с конюхами, а в полдень, искупавшись на речке, обедал на террасе с отцом. Вторую часть дня, уединившись в светелке, занимался подготовкой. Экзамены предстояли по русскому языку, математике и физике на условиях конкурса. А вечерами, когда солнце опускалось к закату, Михаил шел к реке, где садился на траву под ивами, слушал щелканье соловьев и с грустью вспоминал Лизу.

В первых числах августа выпускник попрощался в имении с матерью (та всплакнула), и утром Ефим отвез их с отцом в пролетке на железнодорожный вокзал. Там, предъявив кондуктору билеты, отец и сын сели в купе 1-го класса поезда Орел – Тифлис. В таких купе Михаил еще не ездил и с интересом оглядывал стены, отделанные ясенем, бархатную обивку диванов и до блеска начищенные медные рукоятки.

Определив баул с чемоданом на багажную полку, они с Дмитрием Васильевичем уселись друг против друга. По коридору прошествовал проводник в форменном мундире со словами: «Господа провожающие, просьба покинуть вагоны, поезд отправляется!» Спустя короткое время звякнул станционный колокол, состав дрогнул, за окном поплыла платформа.

– Ну, вот и поехали, – сняв летний картуз и пиджак, Дмитрий Васильевич определил их на вешалку. Михаил, не отрываясь, смотрел в окно, за которым сначала открылись центр города с золотыми маковками соборов и церквей, блестящая под солнцем Ока, а потом утопающие в садах окраины. Смотрел и думал, что ждет его впереди. Детство закончилось.

Вскоре проводник стал разносить чай с лимоном в серебряных подстаканниках – отец попросил два. Они выпили чай, и Дмитрий Васильевич стал просматривать купленные на перроне газеты, а Михаил вышел в коридор – длинный, с зеленой ковровой дорожкой на полу. Чуть покачивало. Взявшись за поручень, бывший гимназист снова принялся смотреть в окно. Теперь за стеклом проплывали созревающие поля конопли и ржи, леса с перелесками да степь с пасущимися вдали табунами и отарами.

Постояв немного, вернулся назад и принялся читать захваченную с собой книгу.

Когда наступил полдень, они с отцом направились в вагон-ресторан подкрепить силы. Его Михаил тоже посетил впервые и был приятно удивлен окружающим великолепием. Вдоль стен сияли хрусталем компактные столы с белоснежными скатертями и мягкими диванами, блестела мельхиором буфетная стойка с многочисленными бутылками, по проходу порхали два официанта.

Народу было немного – компания офицеров, чопорная пара и несколько сидящих отдельно. Поспеловы устроились за крайним столом. К ним тут же поспешил один из официантов и со словами «Чего господа изволят?» перечислил десяток блюд.

– Принеси нам, любезный, две солянки, по бараньей котлете и икры, – чуть подумал отец.

– Из напитков?

– Полбутылки коньяку и сельтерской.

Через пять минут все было доставлено, приступили к трапезе. Ее Дмитрий Васильевич дополнял янтарным напитком, а Михаил холодной, щипавшей в носу водой. Затем отец расплатился, дав служителю на чай, и они вернулись к себе в купе, где старший Поспелов, сняв пиджак с ботинками, улегся на диван и засвистел носом, а младший извлек из баула небольшой томик. Это был «Герой нашего времени» Лермонтова – про Кавказ, о котором хотелось больше знать.

Ритмично стучали колеса, Азамат похищал Бэлу… и Михаил тоже уснул.

Вечером поезд сделал остановку в Ростове, Дмитрий Васильевич с Михаилом вышли из вагона, прогулялись по перрону и купили у разбитной торговки полосатый арбуз.

– Не зеленый? – пощелкал по нему ногтем отставной майор.

– Сахарный, барин, – белозубо улыбнулась казачка. – Можете быть уверены.

Когда состав тронулся, арбуз нарезали.

– Сладкий, – довольно сказал отец, сплюнув в тарелку семечку.

На следующее утро подъезжали к Тифлису. Город раскинулся в длинной узкой долине, окруженный горами, розовевшими в первых лучах солнца.

– Красиво, – обернулся от опущенного окна Михаил.

– Это да, – согласился стоящий рядом Дмитрий Васильевич.

На перроне с многочисленными пассажирами они передали вещи носильщику с бляхой на фуражке, прошли через здание вокзала и погрузились в одну из рессорных повозок с кучером-грузином на козлах.

– А что, приятель, гостиница «Ориант» работает? – спросил у него Поспелов-старший.

– Есть такой, – кивнул папахой кучер.

– Давай туда.

Лошадь зацокала копытами по дороге, Михаил с интересом взирал на незнакомый город. А он впечатлял: на одном из склонов высилась древняя крепость, ниже меж скал прыгала река и уступами тянулись дома с плоскими крышами и балконами. Вскоре впереди открылся широкий проспект с современными зданиями, многочисленными магазинами, ресторанами и лавками, а за ним – широкая площадь с караван-сараем и бронзовым памятником Пушкину.

– А вот это дворец наместника Кавказа, – указал отец пальцем на величавое здание с колоннами и античными фигурами, окруженное парком с клумбами за кованой оградой.

Гостиница оказалась в конце проспекта и представляла собой трехэтажное здание в стиле классицизма.

Кучер натянул вожжи, повозка остановилась у входа. Прихватив вещи, расплатились. Войдя в прохладу высокого вестибюля, направились к стойке, где Дмитрий Васильевич заказал двухместный номер и получил ключи, служитель взял чемодан с баулом, поднялись на второй этаж.

Номер оказался просторным, в две комнаты с добротной меблировкой, электричеством и водопроводом. Получив за услуги, носильщик ушел, гости привели себя в порядок. Михаил достал из чемодана папку с документами, и оба спустились в вестибюль, откуда прошли в гостиничный ресторан. Это был высокий светлый зал с люстрами вверху, картинами на стенах, мебелью в стиле ампир и пальмами в кадках.

Усевшись за один из столов, Дмитрий Васильевич подозвал официанта и заказал легкий завтрак, состоявший из омлета с зеленью, гренок и кофе. Когда поели, расплатился, оба вышли на улицу и снова наняли извозчика.

– К военному училищу, – откинулся на сидении отец, коляска покатилась по брусчатке. – Да, изменился Тифлис, похорошел и расстроился.

– Бывали у нас барин? – обернулся извозчик.

– Бывал. В последнюю военную кампанию.

Через десять минут остановились у длинного, в два этажа здания на Михайловском проспекте, вышли из коляски. Поднялись по ступеням в караульное помещение, где за перегородкой сидел молодцеватый прапорщик с револьвером в кобуре и два юнкера с тесаками на поясах.

Дмитрий Васильевич представился, (прапорщик встал) и попросил сопроводить к начальнику училища.

– Он вас приглашал?

– Нет, я его старый товарищ, приехал навестить.

– Таволжанский, – обернулся прапорщик к юнкерам, – сопроводите господ к полковнику.

– Слушаюсь, – ответил один, – прошу следовать за мною.

Втроем вышли в проходную дверь. Впереди открылся широкий плац, на котором маршировал строй, по бокам высились казармы. Миновав их, оказались у особняка с росшими вдоль фасада елями.

– Прошу, – открыл юнкер половину двери.

В отделанном мрамором вестибюле в стеклянной пирамиде стояло училищное знамя, рядом застыл часовой с винтовкой.

Юнкер козырнул, поднялись широкой лестницей наверх, прошли сияющим паркетом коридором в его конец. Там сопровождающий передал Поспеловых адъютанту с аксельбантом, доложив о цели визита.

– Одну минуточку, – указал адъютант на стулья у стены и скрылся за высокой дверью приемной. Через минуту вернулся, оставив ее открытой: – Проходите.

А навстречу из-за широкого стола, позади которого на стене висел портрет Государя Императора, уже спешил, разведя руки в стороны, невысокий сухощавый полковник с орденами Святой Анны, Станислава и крестом «За переход Дуная» на мундире.

– Дмитрий Васильевич, батенька ты мой! – троекратно облобызался с Поспеловым-старшим. – Это ж сколько мы не видались?

– Лет семь, Иван Петрович, с тех пор как вышел в отставку, – растроганно прогудел гость.

– А в наших краях как?

– Да вот, привез сына поступать в училище, – кивнул на стоявшего позади отрока.

– Здравия желаю, господин полковник! – вытянулся тот.

– Ну-ка, ну-ка, – подойдя, оглядел его начальник. – Гренадер! Как зовут?

– Михаил, – вздернул подбородок.

– Будем знакомы, Михаил, – полковник Томкеев протянул руку. – Так значит, желаешь стать офицером?

– Да, желаю. Как отец.

– Ну что же, похвально, – похлопал по плечу. Затем пригласил гостей сесть, и старшие предались воспоминаниям. Впрочем, длилось это недолго, поскольку через час полковника во дворце ждал наместник. Полковник вызвал адъютанта, приказал принять документы и занести в строевую часть, а у Дмитриевича Васильевича спросил, где остановились?

– По старой памяти в гостинице «Ориант».

– Отлично. В два часа заеду, пообедаем в одном красивом месте.

Тем же путем, но уже без сопровождения, Поспеловы вышли из училища, прогулялись и вернулись в гостиницу.

Ровно в назначенное время в дверь постучали – за порогом стоял адъютант.

– Иван Петрович внизу в коляске, – приложил руку к фуражке.

Спустя несколько минут от гостиницы отъехал лакированный фаэтон с откидным верхом и солдатом на облучке. Оставив позади центр Тбилиси, он пересек мост через бурную реку, поднялся в предместье с садами и виноградниками, где остановился у небольшого духана. К нему у самого обрыва была пристроена терраса, оттуда открывался чудесный вид на город и окружающие пейзажи.

Все вышли из коляски, а к ним уже спешил хозяин – широкоплечий, средних лет человек в круглой войлочной сванке[28] и темной черкеске с газырями.

– Здравствуй, Амиран, гостей принимаешь? – обратился к нему Томкеев.

– Всегда вам рад, господин полковник, – приложил тот руку к груди. – Чего желаете?

– Пообедать с моими друзьями на террасе.

– Сочту за честь, – и, обернувшись, громко позвал: – Мамука!

В двери возник второй, в белом фартуке, хозяин что-то сказал ему на грузинском.

Вскоре вся компания сидела в указанном месте за столом, куда Мамука доставил всяческую зелень – лук, редис, петрушку, кинзу – горячий лаваш и нарезанный ломтями сулугуни. Затем появился стаканы и с тонким горлышком запотевший кувшин, а в завершение шампуры с дразняще шипевшими шашлыками.

– Доброго аппетита, – чуть поклонился Мамука и вернулся в духан.

Адъютант, поручик по фамилии Кипиани, наполнил стаканы красным вином, передав каждому. Полковник, распушив усы, встал (остальные тоже) и предложил тост за встречу. Каждый выпил до дна, включая Михаила – душистое, с терпким вкусом вино ему понравилось. Сочный шашлык тоже, хотя с шампура есть было непривычно.

– Помнится, мы такое пили в Аджарии, – сказал, закусив Поспелов.

– Ну да, на позициях, – рассмеялся начальник училища.

Повторили, закусив сыром, завязался непринужденный разговор. В это время из духана снова появился хозяин и подошел к гостям:

– Всего ли хватает?

– Хватает, Амиран, – кивнул полковник. – Разве что покорми денщика.

– Уже, – последовал ответ, и духанщик направился обратно.

– Приятный какой человек, – глядя вслед, сказал Дмитрий Васильевич.

– Во всех отношениях, – рассмеялся поручик, – бывший абрек.

– А разве они еще бывают? – вытаращил глаза Михаил.

– У нас на Кавказе молодой человек, всё бывает, – назидательно сказал Томкеев. – Вы, Дмитрий Васильевич, помните ротмистра Ануфриева?

– Как же, помню, он командовал кавалерийским эскадроном.

– Ну, так этот самый духанщик был у него лихой рубака. Генерал Лорис-Меликов даже наградил его именным «смит-вессоном». По окончанию кампании уехал к себе в горное селение и там повздорил с местным князем. Тот приказал Амирану кланяться, он отказался, за что получил удар плетью. Не стерпев обиды, ночью сжег княжеский дом и ушел в абреки. Через год полиция поймала, храбрецу светила тюрьма, но я отстоял. Съездил к наместнику, и тот объявил ему амнистию. Потом Амиран купил этот духан, он в Тифлисе один из лучших.

– Я же и говорю, весьма приятный человек, – снова сказал Поспелов, все весело рассмеялись.

– А кровная месть у вас осталась? – поинтересовался Михаил.

– Как же, как же, – благодушно прогудел полковник. – Расскажите, Сергей Багратович, о последнем случае.

Адъютант снова налил всем вина, и на минуту задумался.

– Не так давно вон за тем перевалом, – кивнул на горную гряду, – жили две семьи. И между ними существовала давняя вражда, из-за чего – теперь уже никто не помнит. Власти пытались их мирить, одного отправили на каторгу, ничего не помогало. Каждый год кровники убивали друг друга. Дошло до того, что в одной семье остались мать и три брата, а во второй – отец с сыном. Ну, вот в той, что больше, решили напасть на вторую и убить всех. Дома оказался лишь старик, сын ушел с отарой на все лето в горы. Отца братья застрелили, а Давида – так звали сына, оставили на осень. Но тот спустился раньше, обнаружил мертвого отца и напал первым. Старших братьев убил, а младшего, шестнадцати лет, взял в плен. Дома посадил на цепь в хлеву и заставил целыми днями молоть на ручном жернове ячмень, который продавал в городе. Кормил тем же, чем себя, если отказывался работать – бил плетью. Прошли три года, от тяжелого труда руки пленника налились силой, и как-то поутру, когда хозяин принес еду, удавил Давида цепью. Извлек из его кармана ключи, отпер замок и освободился. Но уйти с усадьбы не смог, волкодавы загрызли насмерть. Такая вот история, – закончил поручик.

«Дикий какой народ», – подумал Михаил. А Томкеев, подняв стакан, провозгласил очередной тост – за благополучие присутствующих! Выпили, закусили, беседа потекла дальше. Когда вечерние тона окрасили в пурпур окрестности, а в долинах поплыл туман, фаэтон катил по дороге обратно.

А спустя два дня Михаил в числе других кандидатов проходил в училище медкомиссию. Отец, распрощавшись с ним и Томкеевым, уехал домой, сын поселился в казарме. Вереница голых кандидатов, более сотни человек, ежась и прикрываясь ладонями, шла длинным коридором, в котором за столами сидели врачи в белых халатах. Кандидатов взвешивали, измеряли рост, проверяли зрение и слух, обстукивали и слушали.

– Занимались спортом, молодой человек? – поинтересовался, осмотрев Поспелова, пожилой доктор в мундире под халатом и с бородкой клинышком.

– Немного, – ответил Михаил.

– Похвально, – сделал тот в ведомости отметку, – следующий!

Комиссия забраковала троих, на следующий день начались экзамены. И каково же было удивление недавних гимназистов, когда в них приняли участие несколько унтер-офицеров.

– Эти из армии, – пояснил кто-то знающий.

Первым экзаменом была математика. Кандидаты заходили в классы, брали со стола билет, называли его экзаменатору и рассаживались по партам, на каждой из которой лежали тетрадка и карандаш. Рядом с Михаилом оказался рослый унтер-офицер с серебряной медалью.

Задачки оказались легкими, он их вскоре решил и покосился на соседа. Тот покусывал губы, находясь в явном затруднении. Чуть наклонившись вбок, Михаил прочел задание соседа и на промокашке написал решения. Взглянув на преподавателя (тот смотрел на что-то в окно), быстро придвинул соседу.

Когда время истекло и все, сдав тетради, освободили класс, недавний сосед подошел к Поспелову и крепко пожал руку: «Спасибо, вовек не забуду». Познакомились. Унтера звали Николай Волков, медаль у него была «За поход в Китай».

– А разве был такой? – озадачился Михаил.

– Был. Как-нибудь расскажу.

В течение недели экзамены завершились, десяток кандидатов выбыли, остальные, в том числе Поспелов с Волковым, поступили в училище. После объявления приказа всех, построив, сводили в баню, где остригли наголо и заставили вымыться, а оттуда повели на склад, именуемый цейхгаузом. Там переодели в солдатское белье, гимнастерки с шароварами, сапоги и бескозырки.

На плацу снова построили и объявили, что отныне они являются младшей учебной ротой, и разбили по взводам. Поспелов с Волковым оказались на правом фланге в первом взводе. Потом руководивший действом фельдфебель с золотым шевроном на рукаве прорысил к стоявшей всё это время в стороне группе – офицеру и трем юнкерам старшего курса. Бросив к виску руку, что-то доложил.

Те подошли к шеренгам и офицер, поворачивая голову слева направо, зычным голосом сообщил, что он – командир роты капитан Галич. Далее представил остальных, те были взводными.

– С этого момента я для вас отец родной! – повысил голос. – Но строгий, – вздел кверху палец.

Капитан ушел, взводные повели роту на обед, а оттуда – в казарму. Она была красного кирпича, с большими окнами и вычурным фронтоном. Нижние два этажа пустовали (юнкера старших курсов находились в отпусках), младших завели на третий.

Там распределили по парным койкам, между которыми стояли шкафчики, а перед койками – табуреты. Командиры взводов показали другие помещения. В их числе умывальник с длинным рядом рукомойников, совмещенный с курилкой и уборной, каптерку и оружейную комнату. А еще коридор с кабинетом командира недалеко от входа, у которого выставили дневального.

До вечера время прошло в ознакомлении с правилами поведения и другими наставлениями, затем были ужин и личное время.

– Ну, так что это за такой поход в Китай? – снова спросил у Волкова Поспелов, присев с ним рядом на койку.

И тот рассказал, что служил в Харбине, в бригаде генерала Гернгросса. Она охраняла российский участок КВЖД, и год назад китайские войска, желая его захватить, осадили город. Их отбили, а потом с другими частями перешли границу и взяли штурмом Пекин.

– За него и получил, – закончил Волков.

– А сюда как попал?

– Подал рапорт по команде, хочу стать офицером.

Когда за окнами стемнело, роту построили, проведя перекличку, последовала команда «Отбой!».

Со следующего утра начались занятия. Распорядок был следующий: подъем в шесть тридцать под барабан, полчаса на туалет и заправку постелей, далее утренний осмотр, производимый взводными командирами. Затем шли в столовую на утренний чай (давалась кружка «китайского», ломоть белого хлеба, два куска сахару), после чего разводились по классам. Учеба продолжались до двух часов дня с большой переменой в одиннадцать, когда давался горячий завтрак – котлета с черным хлебом и кружка чаю.

С двух до четырех проводились строевые занятия на плацу, потом рота возвращалась в казарму, мыла руки и строем шла на обед. Он состоял из тарелки щей с мясом, котлет или форшмака, один раз среди недели давали сладкое.

После обеда разрешался отдых в течение полутора часов, за которым следовали самостоятельные занятия в классах. Далее вечерний чай, перекличка, вечерняя молитва и сон. Кровати по утрам юнкера заправляли сами, им также вменялась чистка оружия, амуниции и сапог, всё остальное выполняла обслуга, набираемая из гражданских лиц и отставных солдат.

Через месяц «верблюды», так старшие звали младший курс, вполне освоились, наступил день Присяги.

За неделю до торжества им выдали парадную форму: двубортный мундир образца гвардейской пехоты (ворот и обшлага украшал золотой галун), шаровары, черную фуражку с синим околышем и алой выпушкой, хромовые сапоги со скрипом.

И вот этот день настал. Он выдался солнечным и погожим. Училище в полном составе вывели на плац, где построили в каре[29]. Справа юнкера старших курсов с винтовками, блестящими штыками, слева – первокурсники без оружия.

Перед строем три священника – православный, католический и мулла, за ними сияет медью оркестр. В середине плаца – батальонный командир полковник Арцибашев, по прозвищу Али-Баба.

Вскоре из своей квартиры появился начальник училища, он набрал в грудь воздуха, по плацу прокатилась команда «Смир-рна! Равнение направо!»

Томкеев размеренным шагом вошел в центр и приложил руку к фуражке:

– Здравствуйте, юнкера!

– Здравия желаем господин полковник! – рявкнули три сотни глоток, от стен отразилось эхо.

Томкеев чуть кивнул Арцибашеву, тот скомандовал:

– Под знамя! На крааа-ул!

Последовали три быстрых, легких всплеска, двести штыков уперлись в небо, и тут же грянул марш. Знаменный расчет из трех портупей-юнкеров[30] вынес на плац знамя и, чеканя шаг, остановился у аналоя. Послышалась команда:

– На молитву! Шапки долой!

Вслед за этим раздался густой бас училищного священника, в золотом облачении:

– Сложите два перста и поднимите вверх. Теперь повторяйте за мной слова торжественной присяги.

Когда, многоголосо повторяемые, они отзвучали, юнкера первого курса, поочередно подходя к священнику, целовали крест и Евангелие и возвращались на свои места.

– На-кройсь! – раздалась вслед за последним команда Арцибашева. – Под знамя, слушай, на кра-ул!

Знамя тем же манером унесли, церемония закончилась, юнкера строем разошлись по ротным помещениям.

– Ну вот-с, теперь вы настоящие юнкера, – расхаживая перед двумя шеренгами первокурсников, заявил Галич, называемый за глаза «Отец родной».

К слову, всё училищное начальство, включая полковника, у юнкеров имело прозвища. Томкеева когда-то окрестили «Стратегом» за любовь к проведению полевых учений, командира второй роты штабс-капитана Евстигнеева – «Мерином» (у него было лошадиное лицо), а командира третьей роты поручика Клюге, обрусевшего немца, меж собой называли «Супостат». Офицеры знали про то, но терпели. Имелись клички и у всех курсов. Младший, как уже упоминалось, звался «верблюдами», средний – «янычарами», а старший – «фаталистами».

Через неделю, в следующее воскресенье первокурсников впервые отпустили в увольнение. Все облачились в выходную форму, к которой полагались белые перчатки и тесак, каждого тщательно осмотрели взводные и Отец родной. У правофлангового Волкова он задержался (форма на том сидела как влитая, на груди сияла медаль), одобрительно хмыкнул и сказал:

– Видно ворона по полету, добра молодца по соплям.

– Рад стараться, ваше благородие! – вздернул Волков подбородок.

Затем ротный дал краткий инструктаж – в городе вести себя культурно, приветствовать всех старших, вернуться ровно к восьми вечера и ни минутой позже.

– Это всем ясно?! – грозно окинул строй.

– Так точно, господин капитан!

– Вольно, разойдись, – махнул ротный рукою.

Через пять минут увольняемые вышли за открытые дежурными ворота. Некоторые юнкера из местных, наняв пролетки, отправились домой, а остальные группами растеклись по улицам.

Михаил с Николаем решили немного ознакомиться с Тифлисом. Для начала отправились на проспект, где находился дворец наместника. Дворец произвел на них сильное впечатление изысканной архитектурой. Затем погуляли в городском саду с экзотическими деревьями и цветами, а затем решили подняться по одной из улиц на высокую гору в центре. Там оказался старинной постройки храм с источником, а неподалеку – могилы, где были похоронены Багратион, Грибоедов, княгиня Чавчавадзе и другие именитые лица.

С вершины на город и его окрестности открывался чудесный вид, вверху плыли легкие облака, и Михаил продекламировал:

– Красиво. А я вот стихов не знаю, – вздохнул Волков. Он был сыном дьякона из Читы, отслужил пять лет в армии. Волков всё больше нравился Михаилу. Своей недюжинной силой, рассудительностью и тягой к знаниям.

– Ничего, это дело наживное, – хлопнул его по плечу Поспелов.

Придерживая тесаки, спустились вниз, а когда шли по улице, почувствовали, что проголодались.

– Слушай, а давай зайдем в духан? – предложил Михаил. – Я угощаю.

У него было двадцать пять рублей, которые оставил отец, обещавший присылать каждый месяц еще по десять.

– Давай, а в следующий раз я, – согласился Николай. Юнкерам денежного содержания не полагалось, но он как унтер-офицер ежемесячно получал три рубля пятьдесят копеек.

Пройдя сотню метров, заметили нужное заведение в полуподвальной части углового дома. Истертыми ступенями спустились вниз, толкнули дверь, вошли. За ней оказалось сводчатое, из дикого камня помещение, чем-то напоминавшее трактир. В ближнем углу на стойку облокотился толстый усач с закатанными рукавами и в широких шароварах, у нескольких столов сидели посетители. В воздухе витал табачный дым, слышался гортанный говор, пахло жареным луком.

Пройдя вперед, юнкера заняли свободный столик (усач тут же оказался рядом).

– Нам, уважаемый, поесть и бутылку легкого вина, – поднял на него глаза Поспелов. Тот, молча кивнув, исчез в дверном проеме за стойкой.

Пока выполнялся заказ, оба осмотрелись. Публика была разная: несколько, по виду, крестьян в темной одежде, два господина в котелках и модного кроя пиджаках, похожий на турка человек в феске, с длинной трубкой во рту.

Между тем хозяин вернулся и поочередно поставил на стол тарелки с двумя ароматными шашлыками на шампурах, лавашем с зеленью и темную бутылку вина.

– Харошего апэтыта, – удалился.

Шашлыки были вкусными (Волков довольно замычал), лаваш мягкий и воздушный, вино холодное и кисловатое. Когда съели все до крошки, Поспелов расплатился, дав духанщику на чай, вышли наружу.

По случаю воскресенья народу на улицах прибавилось, взад-вперед катили экипажи и телеги, подбоченясь, проскакал всадник в черкеске и папахе. Издалека послышалась необычная музыка, юнкера неспешно пошли на её звуки.

Между двумя домами, по натянутому канату на высоте шести сажен ходил человек. В яркой свободной одежде, с шестом-балансиром в руках, ходил грациозно и непринужденно. Под канатом стояли два музыканта, выдувая из флейт переливчатые звуки, кругом – многочисленные зеваки.

Пройдя в первые ряды, юнкера задрали головы и стали наблюдать.

– Да, это тебе ни хухры-мухры, – восхищенно проговорил Волков.

– Вроде местного цирка, – добавил Михаил. – Я однажды такое уже видел.

Завершив номер, канатоходец ловко скакнул на балкон соседнего дома и раскланялся, толпа захлопала в ладони, один из зурначей, сняв шапку, пошел с ней по кругу. Туда посыпались медь и серебро, Волков опустил гривенник.

Затем юнкера послушали военный оркестр в городском саду, наблюдая публику, и к восьми вечера вернулись в роту.

Учеба продолжилась, дни были заполнены до предела. В классах изучали гуманитарные и естественные науки, французский и немецкий язык, а также специальные дисциплины: топографию, фортификацию, артиллерийское дело, черчение, военную географию и уставы. На плацу отрабатывались строевые и оружейные приемы, в гимнастическом зале занимались спортом, включая фехтование на эспадронах[31], а в манеже – верховой ездой.

Появились первые таланты, и в их числе Волков с Поспеловым. Первый в совершенстве знал штыковой бой, а второй удивил всех вольтижировкой. Михаил на ходу вскакивал на коня, делая седы на правую и левую стороны, вертел в седле «ножницы», делал стойку, ласточку и вертушку.

– Кто учил? – спросил обучавший езде капитан Лесков.

– Донской казак Ефим Слепнев и наездники в Орловском цирке.

– Недурно, весьма недурно, – похлопал капитан юнкера по плечу.

В декабре всех юнкеров отпустили на рождественские каникулы, составлявшие почти две недели, а поскольку Волкову добираться до родных мест было почти пять тысяч верст, Михаил предложил их провести вместе в имении родителей.

– Да вроде как-то неудобно, – засмущался Николай. – Ты из дворян, а я из разночинцев.

– Ты это брось, – возразил приятель. – Мой пращур камер-юнкер Василий Иванович Поспелов был денщиком императора Петра Алексеевича и баронство получил за службу.

На этом вопрос был исчерпан. Более того, сословность в военных училищах России к тому времени особой роли не играла, главным критерием была учеба.

Михаил отбил телеграмму родителям, купили билеты на поезд и спустя сутки были в Орле. На вокзале их встретил Ефим на санках, прогудевший:

– Тебя не узнать, барин, настоящий охвицер.

– Да ладно тебе, – рассмеялся Михаил, – садись, Коля.

– Но залетный! – рявкнул на жеребца казак, тот с ходу взял в карьер. Под полозьями завизжал снег, в лицо упруго ударил ветер. На юнкерах были шинели с башлыками, на головах смушковые шапки с орлами, но пока доехали до имения, оба изрядно продрогли. Мороз стоял за двадцать, мела поземка.

Встречены оба были радушно: Лидия Петровна, расцеловав сына, даже чуть всплакнула, а Дмитрий Васильевич, распушив усы, изрек:

– Гренадёры!

Гостям выделили комнату наверху, а когда те умылись с дороги, уселись за праздничный стол в зале. Мужчины выпили по рюмке коньяку (дама шампанского), а когда утолили первый голод, завязался разговор. Старшие Поспеловы ближе познакомились с Николаем, отца заинтересовала его награда. А когда выяснилось, что тот побывал в деле, Поспелов-старший крепко пожал Волкову руку – герой!

Почти две недели отпуска пролетели как один день. Приятели побывали на балу у градоначальника, где танцевали польку и кадриль с молодыми девицами, посетили синематограф и местный театр, где смотрели «Женитьбу Бальзаминова», дважды выезжали с Дмитрием Васильевичем на охоту, а еще подрались с двумя подвыпившими купцами, обозвавшими их дармоедами. Впрочем, драки как таковой не было. Одному Михаил дал в ухо, тот опрокинулся на спину, а второго Николай воткнул головой в сугроб.

Назад возвращались отдохнувшие и бодрые, каникулы пошли на пользу.

В начале мая училище выехало на всё лето в лагерь. Впереди – батальонный командир Арцибашев с офицерами верхами, за ними – строй юнкеров в белых рубахах, на плечах скатки и винтовки с примкнутыми штыками, сзади катились несколько телег с провиантом.

– За-апевай! – обернувшись, привстал на стременах курсовой офицер Вронский по кличке «Ёж» и махнул рукой в перчатке.

– взвился над строем молодой звонкий голос, эхом отражаясь в скалах.

– громогласно поддержали еще триста.

«Гуп-гуп-гуп», – размеренно стучали сапоги, вдали белели снежные вершины Кавказского хребта.

Лагерь находился в живописной долине за Сурамским перевалом и состоял из нескольких деревянных казарм, каменного флигеля для офицеров, конюшни и склада.

Там проводились исключительно полевые занятия. Проходили ротные с батальонным учения, тактические тренировки, отрабатывался рассыпной строй и караульная служба, проводили курс стрельб, занимались гимнастикой.

Младший курс осваивал инструментальную съемку, старшие составляли глазомерные кроки[32] по тактическим задачам. Подъем был в шесть утра, после завтрака занятия и отработки на свежем воздухе, в полдень обед за дощатыми столами, врытыми у полевой кухни, после него два часа отдыха.

Во второй половине дня занятия возобновлялись и завершались на закате. Юнкера купались в специально устроенной близ лагеря запруде с проточной водой из горной речки, ужинали, а потом чистили оружие с амуницией. После вечерней молитвы и горна отправлялись отдыхать.

Рота первокурсников становилась единым организмом, у Поспелова с Волковым появился еще один приятель. Он был родом из Абхазии, принадлежал к княжескому роду Званба, носил имя Беслан. Ростом был невысок, но жилист, сошлись на почве любви к лошадям и охоте.

По воскресеньям, которые считались выходными, юнкера занимались по интересам. Одни до обеда отсыпались, другие рыбачили на скачущей по камням речке или гуляли в сосновом лесу, а Михаил с друзьями любили подняться в старую крепость, господствующую над местностью, построенную в пятнадцатом веке. С ее стен открывались виды на высокие горы с альпийскими лугами и на синие, в туманной дымке долины.

Из лагеря юнкера вернулись загоревшие и бодрые, начались курсовые экзамены. Их все трое сдали успешно и отправились на каникулы до начала сентября. Званба пригласил Поспелова с Волковым на неделю в Сухум, где жили его родители. Оба с радостью согласились, тем более что за потомком княжеского рода прибыла пароконная коляска, запряженная отличными лошадьми. Получив отпускные билеты, друзья погрузились в коляску и тронулись в путь.

Спустя три дня на берегу живописного залива перед ними открылся цветущий город. Он уступами опускался к морю, был застроен деревянными и каменными домами с галереями, виллами и особняками. Вскоре коляска катила по набережной, у одного дома она остановилась, кованые ворота отворились, коляска въехала внутрь. Впереди высилось двухэтажное здание в стиле ренессанс, по сторонам прилепились хозяйственные постройки со службами, сзади зеленел тропический сад.

Коляску тут же окружили слуги, приняли и унесли вещи, на широком крыльце появился седой усач. Был он в алой с серебряными газырями черкеске и мягких сапогах.

Юнкера поднялись по ступеням, Беслан расцеловался с отцом, представил друзей.

– Рад, очень рад, – на чистом русском сказал князь. – Милости прошу в дом.

Зашли. Поспелов и Волков были весьма впечатлены внутренним интерьером и отделкой. Потом каждому из гостей было определено по комнате, где те привели себя в порядок, а через час все сидели на открытой галерее за роскошно сервированным столом, откуда открывался чудесный вид на море.

Как оказалось, князь служил в 13-м лейб-гренадерском Эриванском полку, самом старом в русской армии, участвовал в последней войне с турками, а сейчас находился в отставке. Когда Михаил рассказал, что его отец тоже участник той кампании, князь искренне обрадовался.

– И кем же, позвольте спросить?

– Подпоручиком в отряде пластунов-охотников, ваше сиятельство.

– Да, хорошо помню такой. Смелые и отчаянные ребята.

– А у вас господин унтер-офицер, гляжу, уже имеется заслуга? – князь взглянул на Николая.

– Так точно, ваше сиятельство. За оборону Харбина и штурм Пекина.

– Похвально, похвально, – хозяин махнул рукой стоявшему сзади лакею. – Налей-ка, Арчил, нам еще шампанского.

Обед прошел весело и непринужденно, затем князь, извинившись, отправился по делам, а юнкера поспешили в город. Для начала прошли в одну из многочисленных купален на берегу, где всласть наплавались в прозрачной морской воде, затем купили у ходивших по пляжу торговцев с лотками через плечо инжира с лавровишней, удивляясь их экзотическому вкусу.

– А теперь я покажу вам парк «Синоп», – сказал Беслан, когда всё съели и оделись. – Такого у вас в России нет.

– Так уж и нет, – рассмеялся Михаил, а Николай недоверчиво хмыкнул.

– Пошли, – поправил Беслан бескозырку, все трое покинули купальню.

Парк располагался на восточной окраине. И он ошеломил гостей. На его длинных аллеях, по которым гуляла публика, росли всевозможные деревья: могучие платаны, кипарисы, пальмы, кедры и даже бамбук.

– Да, ты прав, Бесланчик, – открыл Михаил рот, а Николай умилился: – Ты смотри, даже кедры есть, почти как у нас в Сибири. И кто ж создал такое чудо? – воззрился на экскурсовода сверху вниз.

– Полковник артиллерии Введенский. А потом его выкупил великий князь Алексей Михайлович Романов и дал это название. В честь победы русского оружия в Синопском сражении.

– Достойно, весьма достойно, – переглянулись Волков с Поспеловым.

Когда, погуляв по чудесному городу, до заката вернулись в усадьбу, за ужином князь сообщил, что завтра ожидается визит принца Ольденбургского.

Это был широко известный в России правнук Павла Первого, член Государственного совета, попечитель императорских училищ и благотворитель.

– Так что, господа юнкера, беру всех с собой. Александр Петрович мой хороший знакомый.

В одиннадцать утра коляска с князем и приглашенными покатила в порт. Там уже были выстроены шпалерами солдаты, за которыми теснились празднично одетые обыватели, в центре построения стоял градоначальник с блестящей свитой – присоединились.

Высокого гостя доставил паровой катер из Гагр. Как только принц ступил на причал – грянул оркестр.

Принц Ольденбургский подошел к градоначальнику (оркестр тут же умолк), выслушал его доклад и пожал ему руку. Под ликующие крики толпы и «Гвардейский марш» принца сопроводили во дворец, где состоялся праздничный обед. Там князь представил сановнику юнкеров, которые млели от счастья.

На обеде градоначальник сообщил, в четвертом часу дня по случаю знаменательного события состоятся скачки (гость весьма их почитал), раздались аплодисменты.

– А что, Миша, может, примешь в них участие? – наклонился к приятелю сидевший рядом за столом Беслан.

– Да куда мне, – пожал тот плечами.

– Соглашайся, – поддержал Беслана Николай. – Поддержи честь училища.

– Если только разрешат, – оживился Поспелов.

– Разрешат, – заверил Званба.

Когда обед завершился он подошел к отцу, беседовавшему о чем-то с градоначальником, и быстро вернулся.

– Вопрос решен, ты внесен в список. – А теперь в усадьбу, подберем коня.

Скачки состоялись в назначенное время за городом при большом стечении народа. Гость и местная знать сидели на специально устроенной трибуне, перед ними в линию выстроилось сорок всадников – гарнизонные офицеры и лучшие наездники из абхазов. Все на великолепных лошадях, в белых кителях и черкесках. Под Михаилом перебирала тонкими ногами и грызла удила белая кобыла по кличке Асида.

По знаку градоначальника распорядитель на линии пальнул вверх из револьвера, всадники понеслись. Михаил чуть замешкался на старте, отстав на три корпуса.

– Давай, давай, родимая, – пригнувшись к шее кобылицы, слился с ней воедино. Часто замелькали копыта, в ушах засвистел ветер. Дистанция сократилась, через версту они были в основной группе. Обогнув высокую вешку с флагом, всадники, гикая и шпоря коней, понеслись обратно. Первыми к финишу пришли ротмистр на караковом жеребце, джигит в мохнатой шапке на поджаром иноходце и местный коннозаводчик, юнкер оказался четвертым.

После восторженных оваций победители приняли из рук Его Высочества подарки: ротмистр – золотой портсигар, джигит – бельгийскую двустволку, а помещик – цейсовский бинокль.

– Ничего, кунак, – хлопнул по плечу тяжело дышавшего Михаила Беслан. – Четвертое место тоже здорово.

– Тем более впереди джигитовка, покажи класс, – сжал здоровенный кулак Волков.

В ней участвовал тот же состав, состязания проходили вблизи трибун. Участники на ходу вскакивали на коня, лихо вертели ножницы, опрокидывались под седло, а потом неслись на нем стоя. Здесь юнкер оказался первым, блестяще выполнив все приемы, за что принц Ольденбургский вручил ему первый приз – кавказскую шашку с клеймом «гурда»[33] и серебряным эфесом. А еще расцеловал в щеки: «Молодец!»

– Рад стараться, ваше высочество! – вытянулся во фрунт юнкер.

Спустя неделю они с Волковым покинули гостеприимный дом приятеля, вернувшись в Тифлис, откуда отправились каждый к себе на родину.

Дома Михаил рассказал о поездке в Абхазию, передал отцу привет от князя и показал шашку.

– Ценный подарок, береги, – оценил Дмитрий Васильевич.

На втором курсе предметов добавилось: общая тактика с основами стратегии, законоведение, военная администрация и инженерное дело. Теперь их рота перешла в разряд «янычар», парни возмужали. У многих пробились усики, являвшиеся предметом моды. Появились они и у Михаила – тоже рыжие, как и короткий бобрик.

В увольнение отпускали два раза в неделю – в среду и воскресенье, молодые люди стали чаще наведываться на различные представления в театр, а еще принялись ухаживать за местными девицами. Впрочем, Михаила они интересовали мало, он часто вспоминал Лизу. Иногда она приходила к нему во снах, раскачиваясь под куполом цирка.

Случилась и первая потеря. Юнкер Корольков, изрядно выпив в духане, учинил там драку, был доставлен в казарму полицией и отправлен в солдаты. Дисциплина в училище была строгой, за ее нарушение можно было попасть в карцер или на гарнизонную гауптвахту.

Учился Михаил ровно, «звезд с неба не хватал», а вот Волков удивлял всех, становясь лучшим в военных дисциплинах: великолепно знал уставы и тактику, чертил, успешно осваивал топографию и артиллерийское дело.

– Быть тебе, Коля, штабным офицером, – шутил Беслан. Сам он особыми знаниями не блистал, но был надежным товарищем.

Серьезное внимание уделялось в училище и физической подготовке, которую вел поручик Аксельрод, знаток английского бокса и непревзойденный боец на эспадронах.

Он гонял юнкеров до седьмого пота, но к Поспелову с Волковым имел благосклонность. Михаил успешно противостоял ему в фехтовании, при этом оба удивляли силой. Волков мог удержать на вытянутой руке винтовку, держа за штык и согнуть на шее лом, а Михаил мог сломать руками подкову.

Учитель словесности и истории профессор Ягужинский прививал воспитанникам любовь к отечественной литературе, особо выделяя Достоевского, Гоголя и Толстого. Михаил же для себя особо выделял Гоголя, особенно его повесть «Тарас Бульба». Достоевский наводил на него тоску, а величие «Войны и мира» не понимал, хотя зачитывался «Казаками» и «Севастопольскими рассказами».

Из второго зимнего отпуска он привез винчестер, тот самый подарок дяди Гиляя, и когда выступили в летний лагерь, с разрешения начальства, по утрам вместе с Бесланом уходил в горы на охоту. А поскольку с раннего детства отлично стрелял, в первый же день добыл архара[34], который пошел в училищный котел.

В напряженной учебе минул ещё год, перешли на последний курс, попали уже в разряд «фаталистов». Многие, включая Поспелова, получили на погоны унтер-офицерские лычки, Волков стал фельдфебелем. Начались разговоры, кто и куда хотел бы выйти служить.

Чтобы это уточнить, каждый купил себе «Краткое расписание сухопутных сил», где были указаны все армейские части с их дислокацией и фамилиями командиров корпусов, дивизий, полков и отдельных батальонов. Обсуждались боевые характеристики, испрашивались мнения курсовых командиров, получались сведения из иных источников.

Наиболее престижным считалось служить в Петербурге, Москве, Царстве Польском и на Кавказе, далее шли губернские и уездные города, остальное считалось Тмутараканью. Распределение шло по балльной системе, максимальное их число составляло десять.

Юнкера, набравшие таковое за весь период обучения и успешно сдавшие экзамены, причислялись к первому разряду, как лучшие получая право выбора. Остальные (второго разряда) довольствовались тем, что осталось. Волков с Поспеловым претендовали на первый разряд, Званбу это беспокоило мало. Все его предки служили в Эриванском полку, и куда распределится князь, было ясно.

С началом весны начались хлопоты по пошиву обмундирования. Каждому будущему офицеру на него отпускались из казны триста рублей. На эту сумму шили мундир с шароварами, сюртук с двумя парами длинных брюк, шинель, два летних кителя, фуражку, барашковую шапку, две пары сапог и пару штиблет. Из той же суммы заказывались эполеты с погонами и докупалось оружие – шашка с револьвером. В завершение, заказывался офицерский сундук для перевозки всего этого «приданного».

За месяц до начала экзаменов с Михаилом случилась неприятность, едва не приведшая к фатальным результатам.

В этот день они с Волковым и Званбой, находясь в увольнении, зашли в серные бани, случайно узнав, что в свое время их посещали Пушкин и Дюма. Искупавшись и вволю напарившись, друзья немного покейфовали, выпив по чашечке кофе, обновленными вышли на свежий воздух. Поблизости многоголосо шумел базар, решили зайти купить турецкого табака.

Базар их встретил гамом и разноголосицей, мелькали овечьи шапки и бритые головы, фески с картузами, мелькали мужчины в черкесках и женщины, закутанные в белые чадры, невозмутимо стояли верблюды и грустные ослы. Внезапно сбоку раздался гортанный крик. Юнкера обернулись.

Молодой кавказец в бархатной чохе[35] с разрезными рукавами секанул плетью безногого инвалида на тележке и с георгиевским крестом на груди, не успевшего освободить дорогу.

– Подлец! – рванулся к нему Михаил, влепив пощечину. Кавказец пошатнулся, а два шедших позади горца, схватились за кинжалы. Толпа отпрянула по сторонам, а потерпевший, держась за щеку, что-то гортанно прокричал.

– Он дворянин, – перевел Беслан. – Требует удовлетворения.

– Не связывайся, Миша, себе дороже, – нахмурился Волков.

– Тут дело чести, – не согласился Поспелов. Группа отошла в сторону.

Молодой человек оказался сыном богатого помещика из Мцхеты[36], договорились драться в следующее воскресенье. В качестве оружия выбрали пистолеты.

– Ты же знаешь, с шпаками дуэли запрещены, – бурчал Николай, когда возвращались в училище. – Застрелят или выгонят, дурака, и это накануне выпуска.

– Так и ты убивал людей, – не согласился Михаил.

– Одно дело на войне, а тут совсем другое.

– На все воля Аллаха, – развел руками Беслан, все замолчали.

Неделя прошла в раздумье и тревоге (в людей Поспелов еще не стрелял), а тут придется. Однако отступать было поздно. К тому же он помнил завет отца, которого глубоко уважал: не прощать подлости и бить первым.

В назначенное время юнкера вместе со знакомым фельдшером приехали на коляске в обусловленное место, к остаткам сторожевой башни в версте от Тифлиса. При них была коробка с дуэльными пистолетами, позаимствованная Бесланом у приятеля, офицера Эриванского полка.

Спустя пять минут верхами прибыла вторая сторона. Теперь дворянин был в белой черкеске и такой же смушковой папахе. Обе стороны чопорно раскланялись, оговорили детали, дуэлянты зарядили оружие и разошлись на двадцать шагов. По условиям, первым стрелял оскорбленный, сигнал – мах белого платка.

Заложив левую руку за спину и держа правой вверх пистолет, Михаил с громко бьющимся сердцем стал вполоборота к противнику. Последний взвёл курок и прицелился. В следующий миг Звамба, выполнявший роль секунданта, махнул носовым платком – грохнул выстрел, у щеки просвистела пуля.

Настала очередь Поспелова. Он медленно опустил ствол, задержав дыхание, плавно нажал спуск. Папаха слетела с головы кавказца и покатилась по траве, в горах откликнулось эхо.

– Если есть желание, будем продолжать, – Михаил расслабил руку. – Но второй будет точно в лоб, предупреждаю.

Бледный искатель приключений отрицательно повертел головой, на этом всё закончилось. Волков уложил пистолеты в коробку, юнкера щелкнули каблуками, «честь имеем», и пошагали к коляске.

Каким-то образом слухи о поединке дошли до наместника, тот вызвал к себе Томкеева и приказал учинить дознание.

– Если факт подтвердится, наказать строжайшим образом, вплоть до исключения, – распушил бороду.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – откланялся тот и убыл.

В ходе дознания выяснилось, что портупей-юнкер Поспелов заступился за честь русского солдата, да к тому же кавалера, о чем полковник доложил князю.

– Это меняет дело, – побарабанил тот по столу пальцами. – Молодец, но всё равно наказать… как-нибудь помягче.

– Разве что выпустить по второму разряду?

– Давайте по второму. Но определите в достойный полк.

Так и случилось. Михаилу снизили общий балл и, получив чин подпоручика, он был определен в 6-й пехотный Либавский принца Фридриха-Леопольда Прусского полк.

Полк был с историей. Сформированный почти сто лет назад из Петровских мушкетеров, он принимал участие в войне с Наполеоном, бывал в заграничных походах, сражаясь в составе Силезской армии, а в битве при Бриен-ле-Шато атаковал неприятеля и, не смотря на сильный огонь, штыками выбил его из селения и замка.

Николай Волков как лучший на курсе пожелал служить в гвардии, а Беслан Званба ожидаемо распределился в Эриванский полк. На прощание в офицерском собрании, куда пригласили наместника, устроили выпускной бал, где было много речей и тостов.

Далее новоиспеченным подпоручикам предстоял отпуск, дабы спустя месяц продолжить службу в новом качестве. На Тифлисском вокзале Поспелов, Волков и Званба распрощались, пообещав не забывать друг друга и писать письма.

По случаю производства сына в офицеры родители Михаила устроили званый ужин. В числе прочих был помещик Куропатов, их дальний родственник и большой любитель псовой охоты.

– А что, Дмитрий Васильевич? Не погонять ли нам зайчишек в степи, – сказал он, смакуя мадеру за столом. – Их в этом году великое множество.

– С удовольствием, Пал Палыч.

– В таком случаю приглашаю вас с Мишей завтра поутру к себе. Часиков этак в восемь.

– Непременно будем, – пыхнул трубкой хозяин.

К назначенному времени отец с сыном при полной экипировке и на резвых лошадях прибыли в усадьбу Куропатова. Там уже собрались участники, в том числе три дамы. Две средних лет с мужьями и одна молодая с золотыми волосами, похожая на польку. Хозяин представил ее – оказалась двоюродной племянницей Ириной, заехавшей погостить из Львова.

Между тем ловчий[37] доложил о готовности, и шумная кавалькада выехала со двора.

В березовой роще щебетали птицы, на востоке поднималось солнце, освещая зелень деревьев, горизонт был окутан легкой дымкой, – всё сулило прекрасный день.

– Так вы офицер, Мишель? – игриво спросила едущая рядом Ирина. На лошади она сидела по-дамски, но уверенно, чувствовался навык.

– На днях произведен, – залюбовался красоткой подпоручик.

– Вот как? – рассмеялась соседка. – Интересно.

Когда выехали в степь, ловчий прогудел в рожок, охота началась. Доезжачие[38] спустили собак, те с лаем на махах понеслись вперед, сзади, рассыпаясь веером, всадники. Михаил с Ириной оказались на левом фланге, внезапно ее лошадь сбилась с рыси и захромала.

Они остановились, кавалер спрыгнул с коня, выяснилось, что потерялась подкова.

– М-да, незадача, – поднял на спутницу глаза. – Для нас охота закончилась.

Кавалькада удалялась все дальше, лай борзых стал едва слышен.

– В таком случае предлагаю отдохнуть вон там, – показала женщина пальчиком на синевшее в ложбине озеро. Юноша с готовностью вскочил в седло, тронулись шагом.

– Помогите мне, – улыбнулась девушка, когда остановились на берегу, и скользнула к нему в руки. Михаил почувствовал упругое тело, лицо обдало жаром.

– Нравлюсь? – тесно прижавшись, впилась поцелуем в губы…

Потом они лежали рядом на траве и бездумно смотрели в небо, где кувыркался и трепетал жаворонок.

Был еще ряд тайных встреч, а когда на последней Михаил спросил Ирину, можно ли ей писать письма, та ответила:

– Зачем? Это было всего лишь небольшое приключение. К тому же я замужем…

Состав, шипя паром, втянулся на вокзал, проводники, протерев поручни, встали у вагонных дверей, пассажиры, в их числе Поспелов, спустились на перрон.

Был он в лихо заломленной фуражке, парадно-выходном мундире с золотыми погонами и при шашке, в руке кожаный чемодан. Пропустив толпу, он поставил чемодан у ног, вынул портсигар, закурил и неспешно проследовал к стоянке у вокзала. К офицеру тут же подкатила коляска, сел в нее и приказал возчику:

– В крепость!

Вокзал остался позади, открылся город Либава[39]. Он производил благоприятное впечатление: разных эпох каменные дома, в несколько этажей общественные здания, тротуары и брусчатка на улицах. По ним туда-сюда сновали прохожие, катили телеги с фаэтонами, имелось множество магазинов с лавками, всяческих мастерских и трактиров.

Миновав площадь с пятиглавым собором и летний, в багряных листьях сад, доехали до окраины, застроенной деревянными домишками, откуда открылась громада крепости, считавшейся одной из лучших в Европе. Она занимала обширную территорию (не меньше города), к главным воротам через реку тянулся мост, охраняемый двумя часовыми, рядом находилось караульное помещение.

Извозчик натянул вожжи – тпру! Михаил расплатился и, прихватив чемодан, сошел. В караулке доложился дежурному офицеру, тот проверил его бумаги и закрутил телефонную ручку.

– Докладывает прапорщик Епифанцев! На посту подпоручик Поспелов. Прибыл для прохождения службы в шестой полк. Слушаюсь! – повесил трубку на рычаг.

– Позвольте спросить, что заканчивали? – поднял на Поспелова светлые глаза.

– Тифлисское пехотное училище.

– А я Могилевскую школу прапорщиков, – встал, – Гриневич Борис Станиславович.

Протянув друг другу руки, крепко пожали, завязался разговор.

Минут через пять открылась дверь, появился стройный поручик с витым аксельбантом на плече.

– Вы Поспелов?

– Я.

– Адъютант командира полка Ляпишев Игорь Николаевич, – дернул головой. – Пройдемте со мной. А ты, – кивнул одному из подсменных солдат, – захвати чемодан поручика.

– Слушаюсь, ваше благородие!

Вышли втроем из караулки, пошагали по мосту в сторону ворот. Под его аркой стоял второй пост, вытянувшийся при подходе офицеров во фрунт. За стенами оказался просторный, серого булыжника плац, на котором маршировала рота солдат, по окружности – две длинных, красного кирпича казармы, а в дальнем конце – трехэтажный особняк со стрельчатыми окнами и растущими перед фасадом елями.

Зашли в высокий вестибюль (там тоже сидел дежурный), Ляпишев приказал солдату поставить чемодан и ждать, а сам вместе с прибывшим поднялся в приемную полкового командира. Тот сидел в своем кабинете за столом под портретом Государя Императора, просматривая какие-то документы. На вид лет пятидесяти, грузный, с окладистой бородой и орденом Святой Анны 1-й степени на шее.

Пройдя несколько шагов вперед, Михаил вытянулся и щелкнул каблуками:

– Ваше превосходительство! Подпоручик Поспелов прибыл для прохождения дальнейшей службы!

– Садитесь, подпоручик, – милостиво кивнул полковой командир, указав рукой на один из стульев (адъютант вышел, тихо прикрыв дверь). – Значит, выбрали службу у нас? Похвально, похвально, – пророкотал густым басом. – Полк учинен самим Петром Великим и отмечен в сражениях, так что состоять в нём большая честь. Примите полуроту в первом батальоне. Засим не задерживаю, Игорь Николаевич определит вас на постой, завтра на службу.

– Разрешите идти? – встал подпоручик.

– Идите.

– Слушаюсь! – вскинул к фуражке руку, четко повернулся и вышел из кабинета.

– Куда назначены? – поинтересовался адъютант.

– В первый батальон, командовать полуротой.

– Ясно, а теперь пойдемте со мной, определю вам жильё в крепости.

По дороге он рассказал, что холостые офицеры, как правило, обретаются здесь в гостинице, но могут снимать жильё в городе.

– Рекомендую здесь, условия неплохие, да и ходить туда-сюда не придется.

Гостиница оказалась за вторым арочным переходом позади штаба, в сером флигеле с черепичной крышей, дальше виднелись ещё какие-то строения. Поднявшись на крыльцо, прошли в левую часть коридора, остановились у одной из дверей. Адъютант вынул из кармана ключ, провернув в скважине:

– Милости прошу.

Комната была небольшая, в одно окно. С узкой, заправленной солдатским одеялом койкой, шкафом в углу, столом, двумя стульями и рукомойником за перегородкой.

– Обстановка, конечно, спартанская, – раздернул занавески на окне Ляпишев. – Но жить можно.

Когда, передав ключ от комнаты, он ушел, Михаил открыл чемодан и определил вещи в шкаф, туалетные принадлежности – на полку. Проверил белье на койке – оно было свежее. Затем вышел в коридор, где встретил смуглого офицера, чем-то похожего на Пушкина.

– О! Да вы никак новый жилец, – округлил тот глаза. – Прапорщик Вербицкий.

Познакомились ближе. Узнав, что Михаил прибыл из училища и назначен в первый батальон, Вербицкий весело рассмеялся:

– Так и я в нём, утром вернулся из отпуска. Как вам наша твердыня?

– Пока не ознакомился.

– Могу выступить гидом.

– С удовольствием, только запру комнату.

Когда оба вышли из гостиницы, Вербицкий сопроводил Поспелова к центру крепости, где на зеленой лужайке высился собор. Построен он был в византийском стиле с боковыми нефами, большой абсидой и величественным куполом, венчаемым георгиевским крестом.

– Оттуда наилучший обзор, – пояснил спутник, – иначе придется ходить до вечера.

Сняв фуражки, вошли в пустой гулкий зал, украшенный богатой росписью. В храме теплились свечи, а со стен смотрели лики угодников. Оба перекрестились, по узкой лестнице поднялись на колокольню, откуда открывался чудесный вид. Широкий Буг с берегами, поросшими лесом, расцвеченными первыми красками осени, а в небе с неярким солнцем – журавлиный клин.

– Ну что же, приступим, – сказал Вербицкий. – Итак, наша крепость состоит из цитадели, где мы собственно находимся, и трех защитных укреплений, протяженностью в шесть километров. Стены цитадели двухметровой толщины, в ней пятьсот казематов, рассчитанных на двенадцать тысяч человек. Центральное укрепление находится на острове, образованном Бугом и двумя рукавами его притока Мухавца, – показал пальцем.

– С этим островом, – продолжил, – подъёмными мостами связаны три искусственных острова, образованные Мухавцом и рвами. На них находятся укрепления: Северное – с четырьмя куртинами и вынесенными равелинами, Западное – с вынесенными люнетами и Южное – с аналогичными люнетами. Кроме того, как видите, фортеция обнесена десятиметровым земляным валом с встроенными казематами.

– Получается, кроме нашего полка здесь имеются и другие? – внимательно выслушал Поспелов.

– Да, ещё четыре. В случае мобилизации они разворачиваются в пехотную дивизию.

В это времени со стороны штаба мелодично просигналил рожок.

– в унисон пропел Вербицкий, и молодые офицеры рассмеялись.

– Ну что, – сказал он, – пора подкрепиться. Кормимся мы в офицерском собрании, но можно брать обеды домой. Кстати, когда будете присматривать денщика, рекомендую хохла. Они домовитые.

– Учту, – ответил Поспелов, и оба начали спускаться.

Со следующего утра началась служба. Батальонный командир подполковник Николаев представил новичка офицерам, и тот принял полуроту. В ней было два взвода по сорок человек во главе с унтер-офицерами и отделенными.

Начались строевые занятия на плацу: отрабатывали строевой шаг, повороты на месте и в движении. Фельдфебель его подразделения Галич зычно отдавал команды, подпоручик шел рядом, не вмешиваясь.

Спустя два часа, после короткого перерыва перешли к гимнастике. Выполняли упражнения на брусьях, подтягивались на перекладине и лазали по канату. У одних получалось лучше, у других не вполне.

– Всем смотреть как надо! – расстегнул подпоручик портупею с шашкой, передал её Галичу и шагнул к брусьям. Встав между перекладинами, подпрыгнул, обхватив жерди ладонями, сделав широкий мах, выполнил стойку на предплечьях и соскок. Перешел к турнику. Подтянулся два десятка раз, в завершении расставил ноги и поднялся на руках вверх по канату.

– Уразумели, сучьи дети? – пророкотал Галич, возвращая офицеру шашку.

– Оставить фельдфебель! Не сметь оскорблять.

– Виноват, ваше благородие, – побагровел тот щеками.

После обеда занятия продолжились в казарме, где изучали устав. Рядовые сидели группами на скамейках, перед ними взводные.

– Что есть часовой? Маркин, отвечай, – ткнул пальцем старший унтер-офицер Духно в ближнего.

– Часовой есть лицо неприкосновенное, – рядовой вскакивает со скамьи.

– Почему?

– До него нихто не может прикоснуться.

– А еще?

Маркин морщит лоб и закатывает глаза, не знает.

– Садись, дурак. Что есть часовой? – тычет во второго.

– Часовой есть солдат, поставленный на пост с оружием в руках, – встав, четко рапортует тот.

– Для чего?

– Штоб не спал, не курил и отдавал честь господам проходящим офицерам.

– Молодец, Иванков, садись. А ты вникай! – грозно косится на Маркина.

За неделю Поспелов познакомился со всеми офицерами роты и начал различать лица своих солдат. А еще подобрал денщика, но советом Вербицкого не воспользовался. Им стал солдат третьего года службы по фамилии Чиж, родом из его мест, в прошлом студент духовной семинарии.

В первое же воскресенье Михаил отправился в город, оказавшийся значительнее больше, чем показалось на первый взгляд. Помимо православного собора в нем имелись костел с синагогой, всевозможные казенные учреждения, пансион благородных девиц, две гимназии, а еще театр с общественной библиотекой. Наличествовали и промышленность с торговлей: пять табачных фабрик, несколько свечных и пивных заводов, швейные, сапожные и красильные мастерские. На оживленных улицах слышался русский, еврейский и иногда польский говор…

Незаметно пролетел первый год службы, Поспелов стал настоящим офицером. Как и другие, он активно занимался муштрой солдат, выезжал на учения, а в свободное время предавался развлечениям. Таковыми являлись вечера в офицерском собрании, где регулярно устраивались танцы с гарнизонными дамами и их дочерями, посещение ресторанов в городе и игра в карты.

Впрочем, Поспелов особо не шиковал. Денежное содержание подпоручика составляло пятьдесят пять рублей, не считая квартирных. Зная об этом, отец продолжал помогать деньгами, но их хватало в обрез.

За это время Михаил сдружился с Вербицким и еще несколькими субалтерн-офицерами[40] _{и при}шелся по душе батальонному командиру. Подполковник Николаев Иван Ильич выслужился из кантонистов[41], был строг с подчиненными офицерами и благоволил солдатам. В отличие от других трех, у него в батальоне отсутствовал мордобой, нижние чины в полной норме получали все виды довольствия, выглядели подтянуто и аккуратно. Как результат, батальон считался лучшим в полку, что не раз отмечалось командованием.

Был Николаев среднего роста, сухощав, детей не имел, проживал с супругой в городе, в собственном доме. Нередко приглашал офицеров к себе отобедать, угощал отменной мадерой, рассказывал о старине.

– Раньше как было? – рассказывал Николаев, блестя глазами. – Наловят воинские команды в еврейских местечках ребятишек, которые покрепче, и рассылают в фурах по учебным полкам, при которых состояли школы кантонистов. Там окрестят и дадут имя с фамилией, как, например, у меня. Воспитывали жестко и получали особых людей, не признававших ничего кроме службы и дисциплины. Девиз был аракчеевский[42]: из десятка девять убей, а десятого представь. И выдерживали такое воспитание только люди выносливости необыкновенной. Но теперь другое время и солдат, он тоже человек, это понимать надо. Так что уважайте и цените его, господа.

Офицеры слушали и соглашались. А когда, откланявшись, возвращались в часть, смеялись, мол, чудит старик. Солдат всего лишь бессловесная скотина. Михаил же думал, как и батальонный командир, так воспитал отец и понял сам, но в споры не вступал. Это было бесполезно.

Со своими подчиненными в общении Поспелов был строг, однако рукоприкладства не допускал, что запрещал и своим унтер-офицерам. Всех нижних чинов знал по фамилиям и по мере сил входил в их нужды, а когда узнал, что у одного из солдат сгорела в деревне изба и семья осталась без крова, выделил тому двадцать пять рублей из своего содержания.

Следующей весной прошел смотр войск гарнизона, проводившийся комендантом крепости, генералом от инфантерии[43] Лазаревым. Украшенный многочисленными наградами, на белом жеребце и в сопровождении штаба, он объезжал выстроенные полки, стоявшие под развернутыми знаменами. По мере приближения те брали на караул, в небо неслось раскатистое «ура». Далее под звуки гарнизонного оркестра состоялось прохождение торжественным маршем, выполнение перестроений и прочих экзерциций[44], определенных военным уставом.

По результатам смотра полк, в котором служил Поспелов, признали лучшим, их роту отметили в приказе, а генерал пожелал отобедать с офицерами. В их число попал и Михаил.

– А скажите мне, Сампсоний Георгиевич, – разрезая ножом пулярку, обратился к полковнику Аленичу комендант. – Кто у вас в первой роте лучший строевик?

– То, Петр Степанович, лучше знает батальонный командир.

– Так кто? – Перевел глаза на Николаева.

– Субалтерн-офицер Поспелов, господин генерал.

– Где он?

– Поручик Поспелов!

– Я! – вскочил тот со своего места в конце стола, щелкнув каблуками.

– Благодарю за службу, – благосклонно кивнул Лазарев.

– Рад стараться, ваше превосходительство!

Когда обед закончился и все стали расходиться, к подпоручику подошел батальонный адъютант Розанов, хлопнул по плечу:

– Везёт же тебе, Мишель. Служишь всего год и уже благодарность от генерала.

– Да ладно тебе, – покраснел тот, хотя было приятно.

Все это время Михаил состоял в переписке с родителями, а еще получил письмо от Волкова. Тот сообщал, что служит в Семеновском лейб-гвардейском полку в Санкт-Петербурге, служба идет нормально, приглашал в гости, обещая показать Царское Село и Эрмитаж. От Званбы вестей пока не было.

Поскольку находясь на западных границах России, крепость считалась стратегической, туда в первую очередь направлялось новое вооружение. Винтовки Бердана[45] ушли в прошлое, на смену пришли отечественные, системы Мосина, а в начале лета поступили тридцать британских пулеметов «Максим». Они успешно использовались в англо-бурской войне и считались мощным оружием.

В полках стали формироваться пулеметные команды, и Поспелов был назначен в своем командиром нового подразделения. Другие офицеры это восприняли нормально, поскольку он был меткий стрелок, попадал из винтовки на пари в высоко подброшенный пятак. Разумеется, сыграла роль и благодарность генерала.

На вооружении команды состояли пять «Максимов» на колесных лафетах, каждый обслуживался расчетом из семи нижних чинов при двух ездовых под командованием унтер-офицера. Первые же стрельбы поразили Михаила – пулемет давал шестьсот выстрелов в минуту, бил на две тысячи семьсот метров и разносил деревянные мишени в щепы.

– Чертова машина, – оценили унтера. – Это ж сколько народу может положить? Уму непостижимо.

Старшие офицеры тоже удивлялись, по-разному оценивая новое оружие. Одни, более молодые, считали, что это переворот в военном деле, другие, наоборот, осуждали. А ветеран полка Николаев пробурчал:

– Эка придумали англикашки. Нет, чтоб почестному, как в старые времена. Им бы побольше убить да ограбить.

И в сердцах крепко выругался.

Пулемет, как и полагалось, Михаил освоил первым, занялся обучением подчиненных. Спустя пару месяцев расчеты действовали слажено и четко, командование осталось довольным.

В конце июля, выдавшимся необычно погожим для этих мест, Поспелов с командиром третьей роты штабс-капитаном Бергом впервые попал старшим на вольные работы.

Согласно «Положению о хозяйстве в роте», высочайше утверждённому в 1878-м году, нижним чинам воинских частей в свободное от служебных занятий время разрешалось наниматься на сезонные работы, производящиеся летом и осенью. Делалось это в целях улучшения быта нижних чинов (рядовой получал пятьдесят копеек в месяц) и пополнения ротной артели[46].

Иван Ильич Николаев, радея о своих солдатах, лучше других умел договариваться с местными землевладельцами о таких работах. Подполковник умел выбрать работы наиболее подходящие и по сходной цене.

Через день рота вместе с пулеметной командой во главе с офицерами, погрузилась на поезд и выехала к месту назначения. Это была помещичья усадьба близ Кобрина, где нужно было убрать ячмень. На вокзале встретил управляющий, низенький упитанный поляк. Выгрузились. Унтер-офицеры построили солдат, офицеры с Садальским (так звали поляка) сели в рессорную коляску впереди, тронулись по полевой дороге в имение.

– Рот-та, запевай! – гаркнул шагавший сбоку фельдфебель Воропаев.

– полетел в высокое небо чистый звонкий голос

– дружно ответили двести крепких глоток.

Усадьба оказалась в трех километрах от железнодорожного полустанка, в березовой роще, окруженной полями. Состояла она из двухэтажного барского дома со службами, за рощей – два дощатых сарая, а у дальнего леса виднелась деревенька.

– Рота, стой! Ать-два! – скомандовал фельдфебель.

Управляющий с офицерами вышли из коляски, началось размещение. Солдат определили в сараи, куда те, сняв амуницию, стали таскать сено, Берга с Поспеловым управляющий пригласил в дом.

– Ясновельможный пан Грабек с семьей отдыхает в Варшаве, почему не может вас встретить лично, – рассыпался в любезностях Садальский, – вот ваши комнаты (прошли в правое крыло дома). Кушаем вместе в панской столовой, для жовнежей[47] будет готовить кашевар. Момент, я распоряжусь, – выкатился наружу.

Вскоре все трое сидели за богато накрытым столом в большой зале с хрустальной люстрой вверху, изысканной мебелью и картинами на стенах.

– Первая за знакомство, – разлил Вербицкий по стопкам водку.

Чокнулись, принялись с аппетитом закусывать рыбьим балыком и домашним окороком со слезой. Когда приняв по второй, заканчивали ботвинью с раками, поданную слугой, в дверь зала осторожно постучали.

– Пшепрашем, – обернулся управляющий.

– Так что обед готов, ваше благородие! – вытянулся на пороге фельдфебель, приложив руку к фуражке. – Разрешите начинать?

– Валяй, – махнул ложкой штабс-капитан.

На десерт выпили по чашке кофе со сливками и земляникой. Достав папиросы, офицеры закурили.

– Да, господин Садальский, весьма не бедный ваш ясновельможный пан, – выдул вверх колечки дыма Берг.

– Не бедный, – захихикал тот. – Два пивных завода в Бресте и Варшаве, табачная фабрика в Лепеле, а ещё, почитай, все земли в уезде да три деревни.

Михаил затянулся папиросой и вздохнул. Их последнюю деревеньку дед – гусарский ротмистр, спустил в карты. Проиграл бы и жену, да друзья не дали.

Со следующего утра началась уборка. Получив необходимый инвентарь, воинская команда во главе с фельдфебелем и унтерами вышла в поле (офицеры еще почивали) и приступила к работе. Первая шеренга, в распоясанных белых рубахах, широко взмахивала косами, вторая вязала сжатый ячмень в снопы, а третья устанавливала их в суслоны[48]. Поскольку большинство солдат происходило из крестьян, работа спорилась.

Когда в полдень обедали на полевом стане жареной бараниной, дополняя ее молоком с ржаным хлебом (всё выделил управляющий), появились их благородия на дрожках.

– Молодцы, ребята! – остановив лошадь, оглядел скошенное поле Берг.

– Рады стараться! – вскочили те на ноги.

– Продолжайте, – Берг тряхнул вожжами, коляска покатила по дороге в сторону деревни. За ней открылось светлое озеро с кувшинками. Искупавшись, немного позагорали и вернулись в усадьбу, где засели за карты.

Через две недели солдаты закончили страду, изрядно посвежев на вольных харчах, управляющий выдал офицерам оговоренную сумму, и команда тем же путем вернулась в часть.

Теперь подпоручик жил в небольшом домике близ южных ворот крепости, который снимал на пару с Вербицким. Михаил имел две комнаты и кухню с пристройкой, в которой обитали денщики, поросший травой садик и колодец.

Вставал Михаил ровно в шесть, голый по пояс выходил наружу и десяток раз крестился двухпудовой гирей, стоявшей под навесом. Затем обливался холодной водой, растирался жестким полотенцем, которое подавал Чиж, после на кухне они с сонным прапорщиком пили чай, закусывая бутербродами с краковской колбасой и сыром.

– Хорошо бы, Вася, и тебе по утрам делать гимнастику, – прихлебывал из чашки Михаил. – Бодрит, а ещё полезно для здоровья.

– Нет, – грустно качал тот головой. – Я, видишь ли, чувственная натура.

Вербицкий пописывал стихи, а по вечерам исполнял под гитару русские романсы. Причем весьма недурно. А еще был влюблен в купеческую дочку, которая отказывала во взаимности.

Далее, надев мундиры с фуражками и прицепив шашки, оба шли на службу.

Одним таким днем Поспелову пришла посылка с Кавказа. Там были чурчхелы, сыр, дразняще пахнувший суджук[49], несколько бутылок «Хванчкары» и короткая записка от Беслана Званбы. В ней сообщалось, что служба идет исправно, он уже полковой адъютант и приглашает летом в гости.

– Пируем, – хлопнул по плечу приятеля Михаил, крикнув: – Васька!

– Я, вашбродь! – тут же нарисовался денщик.

– Это тебе, – вручил одну из сладостей. – А теперь сбегай и пригласи на ужин подполковника Николаева с капитаном Бергом.

Вечером собравшаяся у них компания отдавала дань кавказским гостинцам. Вино оказалось выше всяческих похвал.

– Умеют его делать, азияты, – смакуя очередной бокал, изрек батальонный командир.

– Это да, – невозмутимо пыхнул папироской Берг, а Вербицкий глядя в открытое окно с мерцающими звездами, тихо перебирал струны:

– навевали грусть печальные строки.

Легла зима, она была здесь мягче, чем в России, наступили Святки – с колядками и Крещенским купанием в проруби, массовым гулянием в городе. По такому случаю нижним чинам в крепости разрешили увольнения, где они могли пропустить в кабаках рюмку-другую и предаться другим развлечениям.

Самыми интересными были кулачные бои, устраиваемые в пригороде рядом с крепостью, на льду замерзшего Муховца. Дрались «стенка на стенку» обыватели и гарнизонные солдаты. Гражданская с военной власти не препятствовали, многие даже делали ставки. Бои шли с переменным успехом, но в прошлом году верх взяли «шпаки»[50].

До этого у военных был отменный боец – саженного роста фейерверкер из крепостной артиллерии, но осенью, выслужив срок, он ушел в запас. Теперь вожак посадских[51], такой же комплекции грузчик Ерофей с табачной фабрики, не имел себе равных. Как результат, солдаты потерпели поражение и хотели взять реванш.

Их возглавлял старший унтер-офицер Леле-ка, переведенный в один из полков за какие-то прегрешения. Был он пониже грузчика, но гнул пальцами пятаки и кулаком в лоб убивал барана.

На четвертый день после праздничного богослужения, в одиннадцать утра на берегу Муховца собралась многочисленная толпа – поглазеть на зрелище. Здесь были все сословия, начиная от дворян с купцами и заканчивая мещанами. Меж них сновали лоточники, торгуя горячим сбитнем и рождественскими кренделями. Пришли поддержать своих и гарнизонные солдаты, тут и там стояли группами офицеры.

День выдался морозным, на деревьях орали вороны, на льду уже переминалась сотня бойцов, стоя друг против друга. Посадские кто в чем, солдаты в сапогах с шароварами и нательных рубахах.

– Ставлю трешницу, наших опять побьют, – шмыгнул носом Вербицкий.

– Принимается, – весело ответил Михаил, за всем с интересом наблюдавший.

Они стояли у вросшей в лед баржи, позади притопывал ногами Чиж с покупками.

Зачинщиками выступила ребятня с окраин, с визгом начав драку, а потом улепетнув. Стенка надвинулась на стенку, кто-то заорал «бей крупу!»[52], в воздухе замелькали кулаки.

Поначалу служивые потеснили городских, учинив клин во главе с Лелекой, после каждого его удара кто-то валился на снег вверх тормашками. Это длилось, пока на пути не встал грузчик Ерофей. Ловко уклонившись от унтер-офицерского кулака, с разворота трахнул унтера в ухо, гвардеец рухнул как дуб.

– А-а-а! – восторженно заорали посадские, усилив натиск, а их вожак сшиб еще двух.

– Что делает, что делает, – кусал губы Поспелов, а потом не выдержал. Сняв шинель, бросил денщику, за ней скинул мундир и в одной рубахе припустил к сражавшимся. Растолкав солдат (те подавались назад), пробился в первый ряд и оказался перед Ерофеем. Тот, хэкая и ворочаясь, как медведь, крушил направо и налево.

Михаил с налета саданул вожака в челюсть, здоровяк, мотнув бородой, двинулся на него.

«Вжик», – пролетел над головой кулак. Михаил едва успел присесть, затем выпрямился и ввинтил кулак грузчику в бок. Тот, зевая ртом, пошатнулся, получил второй удар, в лоб, и, раскинув руки, повалился назад, сбив двух соратников.

Теперь завопили солдаты, дружно навалившись на «шпаков», последние побежали.

Утерев со лба пот, Михаил направился назад, но его громко окликнули: «Подпоручик!» К нему от берега, придерживая шашку, спешил офицер, а на откосе, чуть в стороне от других, стояла группа людей – военных и гражданских.

– Вас требует к себе его превосходительство, – выдохнул, остановившись, офицер.

«Ну вот, вляпался», – мелькнуло в голове, а вслух Поспелов сказал:

– Слушаюсь, только приведу себя в порядок.

Через несколько минут он стоял навытяжку перед комендантом, рядом с которым находились губернатор с градоначальником, полицмейстер и несколько купцов первой гильдии. Поспелов ожидал разноса, но его не последовало. Генерал-лейтенант довольно крякнул, благодушно похлопал по плечу и пригласил вместе отобедать.

Когда же обед закончился и все разъехались, генерал, попросив задержаться, сказал:

– Благодарите Бога, подпоручик, что победили. В ином случае закатал бы вас на гауптвахту, – а потом хитро подмигнул: – Кстати, на пари с губернатором я выиграл пятьсот рублей, – и протянул несколько купюр: – Здесь половина.

Поспелов было отказался, но командующий гарнизоном настоял.

Дома его встретил обеспокоенный Вербицкий:

– Я уж думал, он тебя арестовал. Офицеру подобное недопустимо.

– Пронесло, – улыбнулся Михаил.

На следующий день он отыскал грузчика Ерофея. Тот сидел в трактире и угрюмо пил водку.

Когда Михаил присел напротив, грузчик поднял глаза и открыл рот:

– Так ты, вы… офицер?

– Ну да, Ерофей Иванович, а это тебе, – вынув из кармана, Поспелов положил на стол двадцатипятирублёвую купюру. – Не держи обиды.

Прошел еще год, и в начале июля в Варшавском военном округе были объявлены учения. Округ считался передовым в Русской армии, военная мысль больше работала в Варшаве, нежели в Санкт-Петербурге, чему способствовало наличие там особого собрания офицеров генерального штаба. При нем выходила газета «Офицерская жизнь», взгляды которой на тактические и оперативные вопросы военного дела не совпадали с «Русским инвалидом»[53], отличавшимся консерватизмом. Командовал войсками округа генерал-адъютант Скалон, участник русско-турецкой войны и сторонник новых методов ведения войны.

Их сто восьмидесятитысячный состав привели в боевую готовность, учения начались. Проходили они по утвержденному в Санкт-Петербурге плану, на открытой местности и в оборонительных сооружениях в течение трех недель, с условными сражениями и боевыми стрельбами. Для каждой из частей были назначены наблюдатели из Санкт-Петербурга и Варшавы.

В Брестской крепости таким наблюдателем являлся старший адъютант штаба округа полковник Николай Степанович Батюшин. Был он невысокого роста, с бородкой «а-ля муш» и с внимательными глазами. За время учений полковник познакомился со многими командирами, а за несколько дней до окончания вызвал Поспелова к себе.

Тот несколько удивился, поскольку был всего лишь младшим офицером.

Явившись в одно из служебных помещений крепости, где разместился полковник, доложился и застыл в неведении.

– Присаживайтесь, подпоручик, – сделал жест рукой расхаживавший по кабинету штабист. Сняв фуражку сел, Батюшин напротив.

– О вас хорошо отзываются комендант крепости и полковой командир, что на это скажете?

– Им виднее, – ответил Михаил.

– Каковы планы на будущее?

– Продолжать службу строевым офицером.

– А если я предложу вам несколько иную службу?

– Извините, не понял, господин полковник.

– Я руковожу в округе разведкой, надеюсь, вы представляете, что сие такое?

– В самых общих чертах, – насторожился Михаил, зная, что это тайна за семью печатями.

Далее Батюшин рассказал об основных задачах столь секретного ведомства. Поспелов кивнул – ясно.

– А что знаете о корпусе пограничной стражи? – последовал очередной вопрос.

– Он занимается охраной границы и не относится к военному ведомству.

– Совершенно верно, – чуть улыбнулся Батюшин. – А теперь слушайте внимательно. Корпус действительно состоит в ведении Министерства финансов, но является особым подразделением и в военное время поступает в наше распоряжение. Более того, помимо охраны границы занимается разведкой, замыкаясь в этом вопросе на Генеральный штаб.

«Серьезно», – подумал Михаил, но не подал виду.

– Ну так вот, – продолжил Батюшин, – я предлагаю вам службу в этом корпусе. Ответа сразу не жду. Хорошо подумайте, она ответственная и опасная. На это вам три дня.

– Разрешите идти?

– Да, можете быть свободны.

Три дня прошли в раздумьях. Служба в гарнизоне ему, в принципе, нравилась, но начинала тяготить рутина. Каждый день одно и то же – шагистика, уставы, дежурства да караулы. Здесь же было явно иное… Михаила всегда привлекали приключения и опасности, в душе он был в некотором роде авантюрист.

В назначенное время он явился к Батюшину, сообщив о своем согласии.

– Я в вас не ошибся, – пожал тот руку. – Завтра подадите рапорт с просьбой о переводе в Отдельный корпус пограничной стражи и направите по команде.

– На чье имя, господин полковник?

– Командующему Варшавским пограничным округом генерал-адъютанту Скалону Георгию Антоновичу.

Полкового командира подача рапорта не удивила, хотя он и сказал: «Жаль, подпоручик, весьма жаль». Офицеры же восприняли его по-разному. Николаев заявил: «Зря вы это делаете, батенька, зря. К осени стали бы поручиком, Берг поступает в академию, приняли бы у него роту». Вербицкий жалел, что теряет близкого товарища, а полковой адъютант Ляпишев за глаза назвал Поспелова выскочкой.

Через месяц пришел приказ из округа об откомандировании Поспелова в распоряжение штаба округа. Михаил простился с товарищами, заказав ужин в одной из городских рестораций, и выехал в Варшаву. На дворе стоял сентябрь, с деревьев, кружась, опадали листья.

Столица царства Польского отличалась европейской архитектурой и изысканностью. Над широкой с каменными мостами Вислой возвышался королевский замок, уходили в небо шпили кафедрального собора и лютеранской кирхи, удивляли помпезностью дворцы местной знати, различных стилей каменные «маетки»[54], а также многое другое.

Приехав с вокзала в штаб округа (он располагался во дворце), Поспелов вручил дежурному офицеру предписание. Тот позвонил по телефону и вскоре по широкому, белого мрамора лестничному пролету вниз спустился второй офицер, с аксельбантом, попросив следовать за собой. Поднялись на второй этаж, пройдя анфиладу залов, свернули в неприметный коридор.

– Вам сюда, – остановился офицер перед одной из дверей, после чего удалился.

Одернув мундир, Михаил постучал в нее костяшками пальцев и провернул бронзовую рукоятку:

– Разрешите?

– Входите, подпоручик, – поднялся из-за стола в дальнем конце просторного, с тремя окнами кабинета Батюшин. – Как добрались? – указал на стул.

– Спасибо, хорошо, – поставив между ног шашку, присел Михаил.

Полковник прошел к стоявшему в углу сейфу, открыв, извлек оттуда папку, а из нее – мелованную бумагу с имперским орлом.

– Это приказ о переводе вас в Отдельный корпус пограничной стражи и присвоении чина поручика. Держите.

Михаила прочел (охватила внутренняя радость), Батюшин же, поздравив с новым чином, сказал:

– Явитесь с приказом в Петербург к командиру корпуса генералу Свиньину Александру Дмитриевичу для прохождения дальнейшей службы. А еще, если не затруднит, навестите моего старого приятеля по Академии, полковника Покровского, и передадите ему вот это. – Достал из сейфа бандероль в глянцевой упаковке с адресом.

– Почту за честь, – вздернул подбородок Михаил.

– Ну а теперь удачи, – встав, подал руку начальник разведки. – Даст Бог, ещё свидимся.

В Санкт-Петербурге Михаил был впервые. Столица империи резко отличалась от пышной Варшавы строгостью прямых проспектов, размахом площадей и архитектурой. Нева была закована в гранит, высоко в серое небо уходила Адмиралтейская игла, в заливе туманились форты Кронштадта.

Штаб Отдельного корпуса пограничной стражи находился на Ждановской улице в трехэтажном здании с двумя эркерами, рустами и балконами. Козырнув часовым на входе, Поспелов зашел внутрь.

Спустя десять минут он сидел в начальственном кабинете. Командир корпуса оказался преклонных лет сухощавым генералом с пушистыми усами, увенчанный многочисленными наградами. Гостя он принял доброжелательно.

– Я прочел ваш послужной список и аттестацию, поручик, весьма недурны, – взглянул выцветшими глазами. – Итак, о службе. С учетом специфики в корпус набираются лучшие молодые армейские и флотские офицеры. Денежное содержание у нас выше, продвижение в чинах быстрее. Для начала пройдете двухмесячную подготовку при штабе, далее распределение по округам. На этом у меня всё, вами займется адъютант. – Взяв со стола серебряный колокольчик, генерал позвонил, на пороге возник штаб-ротмистр.

– Займитесь поручиком, Александр Иванович.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

Вместе с адъютантом они прошли в строевую часть, где на Поспелова оформили нужные документы и выдали подъемные. При этом адъютант рассказал, что обучаться поручик Поспелов будет в соседнем здании, где имеется офицерская гостиница. По завершении месяца – отпуска, и далее – в часть.

– Так что пока обустраивайтесь, завтра с утра занятия.

В фойе унтер с зелеными погонами, прихватив чемодан с баулом, сопроводил поручика в соседнее здание. Оно было без архитектурных излишеств, позади – огороженная территория. Вошли, Поспелов предъявил пропуск дежурному зауряд-прапорщику[55]. Михаила определили в гостинцу. Номер был одноместный и достаточно комфортный – с электричеством и водопроводом.

Распаковав вещи, положил их в шкаф. Прихватив из баула пакет, вышел на улицу. Там нанял извозчика и назвал адрес.

– Пошла, родимая! – гикнул извозчик на лошадь.

Застучали копыта по булыжнику, по сторонам поплыли высокие здания, тротуары с прохожими, вывески магазинов и трактиров. Затем переехали мост, оказавшись на Дворцовой набережной, спустя четверть часа были на месте. Расплатившись, Михаил вошел в парадное одного из домов, поднялся на второй этаж, остановился у высокой двери, провернул медную ручку звонка.

Где-то в глубине квартиры звякнуло, послышались легкие шаги, створка растворилась (донеслись звуки фортепиано), на пороге возникла горничная в белом фартуке и наколке.

– Я к полковнику Покровскому, – отрекомендовался Михаил.

– Маша, кто там? – раздался издалека голос.

– Это к вам, Григорий Васильевич, – обернувшись, горничная отошла в сторону, а в прихожей появился средних лет мужчина в домашнем халате поверх белой накрахмаленной рубахи, с короткой стрижкой и в золотых очках.

– Чем обязан?

– Поручик Поспелов. Доставил бандероль от полковника Батюшина, – бросил к виску руку.

– Так что же вы стоите? Входите, – оживился хозяин. – Маша, примите у поручика шинель.

Ступив за порог, Михаил вручил хозяину бандероль. А когда горничная повесила шинель с фуражкой и портупею с шашкой на вешалку, бравый поручик застыл на месте. Музыка затихла, а из глубины квартиры появилась девушка, удивительно похожая на Лизу. Те же волосы, лицо с античным носом, пухлыми губами и задорным взглядом.

Подойдя, протянула руку:

– Соня.

– М-михаил, – сглотнул слюну поручик, осторожно ее пожав.

– Так, дочка, ты займи пока гостя, а я на несколько минут в кабинет, – сказал между тем полковник.

– Прошу, господин поручик, – девушка сделала изящный жест.

Они прошли в уютную гостиную, где присели на стулья, Поспелов не знал, что сказать.

– Вы не только заика, но молчун? – чуть улыбнулась девушка.

– Нет, – пришел в себя гость. – Просто вы очень похожи на одну мою знакомую.

– И кто же это?

– К сожалению, ее больше нет.

– Извините, – покраснела Соня, а в комнату вошел отец.

Теперь вместо халата на нем был военный сюртук.

– Какими судьбами в столице, поручик? – уселся напротив. Михаил коротко рассказал.

– Ну что же, достойный выбор и, уверен, не без участия Николая Степановича. Кстати, вы уже обедали?

– Спасибо, господин полковник, я утром позавтракал.

– То утро, а сейчас уже двенадцать, – вынул серебряный брегет. – Возражения не принимаются, Маша! (Вошла горничная). Накрывайте, пожалуйста, на стол.

Обедали в светлой просторной столовой, завязался разговор. Григорий Васильевич являлся штаб-офицером для особых поручений при штабе Гренадерского корпуса, его дочь – выпускницей Смольного института.

– Послушайте, поручик, я обратил внимание на вашу шашку. Гурда? – положил себе буженины на тарелку хозяин.

– Да, это кавказская шашка, подарок принца Ольденбургского.

– Вот как? – высоко поднял брови. – И за какие заслуги?

– Я победил в конных соревнованиях в его честь, проходивших в Сухуми.

– А именно?

– В джигитовке.

– Так вы владеете этим искусством? – с интересом спросила Соня.

– Ну как вам сказать. Отец у меня директор конезавода, я в седле с пяти лет.

– Она у меня наездница и сорванец, – рассмеялся полковник.

– А вы бы не могли мне дать несколько уроков? – продолжила девушка.

– Почту за честь, – наклонил голову Михаил. – В следующее воскресенье устроит?

– Конечно, – захлопала в ладони Соня. – Папа, ты не против?

– Ну, куда тебя деть, – пожал плечами отец. – Валяйте.

Договорились о встрече, после чего поручик, откланявшись в прихожей, вышел на улицу. В его душе возникло чувство к Соне, так напоминавшую первую любовь. Кликнув извозчика, он сел в коляску и вернулся к себе в гостиницу.

На следующее утро начались занятия. Как оказалось, кроме него подготовку должны были пройти еще двадцать молодых офицеров различных родов войск, прибывших со всех концов империи.

Первую лекцию прочел сам командир корпуса, изложив историю его создания, цели и задачи. Как оказалось, соединение учредил личным Указом Александр III, а положение о нём разработал министр финансов Витте. Корпус напрямую подчинялся ему, непосредственное же руководство осуществлял командир, приравненный по статусу к начальнику управления военного министерства.

Чины корпуса числились по кавалерии, он делился на семь округов, общей численностью сорок пять тысяч личного состава. Основной задачей являлась охрана сухопутных и морских рубежей России, имелся и целый ряд других задач: карантинный надзор на границе, выполнение некоторых полицейских функций и политический надзор; несение службы по охране различных государственных учреждений и объектов; разведка, а также решение военных задач в период войны.

Далее предполагался основной курс, который должны были читать старшие офицеры штаба. В число дисциплин входили организация пограничной службы, особенности ее несения, тактические и специальные операции, агентурная разведка, а также специальная подготовка. Предусматривались и практические занятия с выездом в Санкт-Петербургский пограничный округ.

Пошла первая неделя учебы (Поспелов с нетерпением ждал воскресенья), наконец, оно пришло. В ровно назначенное время он позвонил в знакомую дверь, её открыла Соня.

Была она в амазонке для верховой езды, подчеркивающей стройность фигуры.

– Здравствуйте, поручик, – пригласила войти. – Я готова.

– Куда едем? – спросил Михаил.

– В Стрельну, там стоит кавалерийская бригада. Командир – близкий друг отца, в их конюшне моя лошадка.

После этого горничная помогла хозяйке надеть жакет, отороченный куньим мехом, молодые люди спустились вниз и вышли во двор. Там уже стояла коляска с откидным верхом, на козлах сидел солдат.

– В полк на Стрельну, Максим, – сказала девушка, когда уселись, и коляска выкатила со двора.

Кавалерийский полк располагался в казармах на берегу поросшего сосновым лесом Финского залива. Командир, средних лет, коренастый подполковник с блестящей лысиной, принял их учтиво.

– Милости прошу, Софья Григорьевна, накануне звонил ваш батюшка. Решили прокатиться на Мэри?

– Да, Сергей Васильевич, разрешите представить поручика Поспелова. Он согласился обучить меня вольтижировке.

– Владеете этим искусством?

– Немного, господин подполковник.

– Где обучались?

– У казаков и в Тифлисском военном училище.

– Тогда я спокоен, дерзайте.

Чуть позже Михаил на караковом жеребце, а Соня на белой «англичанке» Мэри приступили к занятиям на одном из открытых манежей у леса. Для начала поручик показал ей каскад головокружительных трюков, чем вызвал восхищение девушки, затем приступил к обучению. Соня оказалось неплохой наездницей и к тому же способной. За последующие два часа освоила несколько приемов, чем заслужила похвалу.

– Думаю, на первый раз достаточно, – любуясь раскрасневшейся девушкой, сказал поручик.

– Полагаю, да, – рассмеялась та. – Я, признаться, устала.

В город вернулись к полуденной пушке, и Поспелов был снова приглашен на обед. Он попытался было отказаться, но Соня настояла.

– Вы его честно заработали, Михаил, так что возражения не принимаются.

К этому времени приехал Григорий Васильевич, нередко проводивший выходные на службе, обед прошел в непринужденной и дружеской обстановке. При этом он сообщил, что в бандероли, которую привез Михаил, были весьма ценные записки полковника Батюшина, вместе с которым они готовили пособие для Академии Генерального штаба.

Прошел месяц, учеба продвигалась, наступила зима. Слушатели осваивали теорию, особенно Михаила заинтересовала разведка. Её курс читал подполковник Лихачев, изрядно поднаторевший в ней на турецкой границе.

– Запомните господа, – говорил он. – Разведка – глаза и уши в нашем непростом и важном деле. Она позволяет получать ценнейшую информацию о замыслах и планах противника, анализировать её и принимать упредительные меры. А в случае войны и наступательные, нередко стратегического характера. Хороший агент для пограничной стражи заменяет сотню наблюдателей. Вопрос в том, как его приобрести?

– И как же? – поинтересовался морской офицер в звании капитан-лейтенанта.

– Его следует завербовать, для чего имеется два способа, добровольный и принудительный. Первый заключается в том, чтобы найти человека, на законном основании курсирующего через границу, того же купца, чиновника с сопредельной территории или вояжера, предложив за вознаграждение оказывать нам услуги. Способ второй – заставить сотрудничать нарушителя. Последних у вас будет немало. Это в первую очередь контрабандисты и засылаемые через границу иностранные шпионы. В случае поимки им грозит каторга, тут-то вы и берёте их за жабры. Даёт согласие работать на нас, один вопрос. Отказывается – в места не столь отделенные.

«Да, это тебе не «Шпион» Фенимора Купера», – подумал Михаил, делая записи в секретной тетради[56].

На втором месяце приступили к практическим занятиям, для чего стали выезжать в отряды, бригады и роты пограничной стражи, изучая организацию несения ими службы, формы и методы охранной деятельности, принимая в них участие.

Всё это время по выходным поручик продолжал встречаться с Соней. Поскольку занятия на манеже стали невозможны, оба начали посещать Эрмитаж, Русский музей и театр.

Как-то раз, когда в партере смотрели «Горе от ума», сидевший через три кресла молодой повеса стал громко отпускать сальности по поводу одной из актрис. На него зашикали (не прекратил), и Соня возмутилась: «Какой хам!»

Бывший в гражданском платье Поспелов молча встал, прошел к нему, сгреб за шиворот и, вытащив из зала, спустил с лестницы. Затем вернулся на свое место.

– А вы вспыльчивый, Миша, – сказала девушка, когда после окончания спектакля он помогал ей в фойе надеть шубку.

– Не терплю наглецов, – улыбнулся поручик, нежно целуя руку.

В скором времени чувства переросли в любовь, и Михаил попросил у Покровского руки дочери.

– Григорий Васильевич, я люблю Соню, отдайте за меня, обещаю быть хорошим мужем, – сказал в одно из посещений.

Полковник, задумавшись, вздохнул, а потом ответил:

– Ну что же, я не возражаю. Вы достойная пара.

Состоялась помолвка, Михаил отбил родителям телеграмму, стали готовиться к свадьбе.

Венчание прошло накануне нового года в Петропавловском соборе, с участием родителей сторон и близких друзей, в качестве посаженного отца[57] выступил генерал Свиньин.

Напоминающее парадный зал внутреннее пространство храма с колоннами было отделано мрамором, родонитом и яшмой; с покрытых росписью стен взирали лики святых Александра Невского, апостолов Петра и Павла, мучеников Бориса и Глеба; сиял золотом и драгоценными каменьями двадцатиметровый иконостас.

– Венчается раб Божий Михаил с рабой Божией Софьей во имя Отца и Сына и Святого Духа! – гудел под высокими сводами бас священника в золотом облачении, жених в парадном мундире и белоснежном платье невеста с благоговением внимали.

После завершения таинства и обмена кольцами кавалькада колясок покатила в ресторан «Метрополь», где был заказан свадебный обед. Он состоял из нескольких перемен (присутствовали стерлядь, пулярка и чёрная икра), в перерывах играл небольшой оркестр.

За здоровье молодых поднимались тосты, шёл веселый разговор, звучал смех, в перерывах танцевали вальс, мазурку и котильон. Не удержался даже генерал, пригласив Соню на гавот, а когда танец закончился, вернул её мужу со словами: «Цените, поручик, кто, кто, а я в женщинах разбираюсь». После этого, распрощавшись и еще раз пожелав молодым счастья, убыл, веселье продолжалось. Разъезжались под вечер, усталые, но довольные. Свадьба, как говорится, удалась.

Через пару дней Михаил переехал в пятикомнатную квартиру тестя, где кроме них с дочерью жила только горничная. Полковник вдовствовал, его супруга умерла через несколько лет после рождения Сони.

Спустя неделю состоялся выпуск. По старшинству баллов поручик шел в группе третьим и выбрал 7-й округ пограничной стражи, охранявший южную границу России, со штаб-квартирой в Ташкенте. Выбор был не случайным.

К началу века Россия завершила бурную экспансию на юг – после ряда кровопролитных походов к империи были присоединены обширные территории Средней Азии, упразднено Кокандское ханство, были превращены в протектораты Хивинское ханство и Бухарский эмират. Расширение российской сферы влияния в сторону Индии, которую англичане тогда уже рассматривали как свою вотчину, привело к логичному столкновению интересов двух колониальных империй. С учетом того, что приобретенные Россией регионы, как и соседние с ними, принадлежащие англичанам, Китаю или Афганистану, жили еще при феодализме и не имели четких границ, охрана южных рубежей государства в таких условиях превратилась в первостепенную задачу. Служба в округе считалось престижной и являлась залогом успешной карьеры.

Одобрил решения зятя и Григорий Васильевич. Он родился в Ташкенте, после окончания АлексанАбдулах-хандровского военного училища служил в Туркестанском линейном батальоне, там же родилась и дочь.

– Это, Миша, настоящая служба для офицера, получишь боевой опыт, – со значением сказал полковник.

Жена тоже приветствовала назначение. Она выросла в небольших гарнизонах, любила вольный ветер, солнце и просторы, хмурый каменный Санкт-Петербург был ей не по душе. К тому же близкая подруга по Смольному институту, дочь последнего эмира Бухары Сеида Абдулах-хана, привила Соне любовь к загадочному Востоку, а еще обучила персидскому. Соня свободно читала в подлиннике рубаи[58] Хайяма и стихи великого Фирдоуси.

Спустя неделю семья Поспеловых выехала к новому месту назначения.

Михаил сидел в просторном кабинете начальника округа генерал-лейтенанта Нарбута, в высокие окна лились солнечные лучи.

– Итак, что я вам скажу, поручик, – ознакомившись с его бумагами, поднял глаза начальник. – Протяженность охраняемой нами границы составляет несколько десятков тысяч верст. По ту сторону Персия с Турцией, Афганистан и Китай. Обстановка непростая, поскольку Туркестан присоединен к России сравнительно недавно и в нем пока отсталые нравы, соседи передовыми нравами тоже не отличаются. Более того, там до сих пор процветает рабство, а в этой связи имеют место набеги на наши приграничные территории за невольниками для последующей продажи на рынках Стамбула и Тегерана. Перемещаются и контрабандные товары, в том числе оружие с боеприпасами.

– В отношении рабства не знал, – покачал головой Поспелов. – Удивительно.

– У нас много удивительного, – хмыкнул генерал. – Почти как в сказках Шахерезады. А теперь о дальнейшей службе, – откинулся на спинку кресла. – Вы назначаетесь офицером для особых поручений в Закаспийскую пограничную бригаду. Прежний, ротмистр Устимович, уезжает на учебу в академию, займете его место. Бригадой командует полковник Невский Георгий Георгиевич, у него есть чему поучиться. Кстати, вы женаты?

– Да, ваше превосходительство. Прибыл вместе с супругой, она уроженка этих мест.

– Дети имеются?

– Пока не завели.

– Это к лучшему, там довольно спартанские условия. Можете на сутки задержаться в городе, а затем выезжайте в часть. Приказ о назначении получите в канцелярии, на этом больше не задерживаю.

– Разрешить идти? – встал Поспелов.

– Удачи, поручик.

Выяснив у адъютанта в приемной, где находится канцелярия, Михаил подождал, пока готовится приказ, а затем отправился в гостиницу, где ждала Соня.

– Ну как?

– Всё нормально, дорогая, – чмокнул её в щеку муж. – Назначен офицером особых поручений в Закаспийскую бригаду пограничной стражи. А еще его превосходительство разрешил на сутки задержаться в Ташкенте.

– Ой, как здорово! – захлопала в ладошки Соня. – Интересно посмотреть город.

Чуть позже оба вышли на улицу, где Михаил остановил русского извозчика:

– Город знаешь?

– Как не знать, господин поручик! Я здесь служил при кадетском корпусе, а теперь уволился вчистую и остался.

– Хотим с женой посмотреть Ташкент, вроде экскурсии.

– С моим удовольствием, покажу в лучшем виде. Город важнецкий, хотя и живут тут в большинстве азиятцы.

Уселись в пролетку, тронулись. Хотя стояла зима, мороза почти не было, как и снега. День был солнечный и чуть прохладный. Для начала проехали по центральному проспекту, где ходила «конка», где находились великокняжеский дворец, казенная палата, банки и пассаж, миновали летний сад, пересекли мост через канал и углубились в старый город.

Он был застроен сырцовыми домами, окруженными высокими дувалами[59], всевозможными мастерскими и лавками. Публика здесь была совершенно иная. Вместо русских и европейцев в основном встречались мусульмане в национальной одежде, женщины, как правило, с закрытыми паранджой лицами.

– Щас покажу вам их главное медресе Кукельдаш, – обернулся с облучка Иван (так звали извозчика). – В нём под деревом на площади имеется святой источник. По преданиям, у него любил отдыхать Александр Македонский или, как тут говорят, Искандер Зулькарнай.

Медресе оказалось величественной постройкой на возвышенности, с двадцатиметровым порталом, галереями по сторонам и двумя уходящими в небо башнями, отделанное изразцами. Внутри мощеного плитами двора в мраморную чашу журчал источник, а рядом возвышался громадный раскидистый платан в несколько обхватов.

– Интересно, какой его возраст? – поднял кверху голову Михаил.

– Я где-то читала, они живут до двух тысяч лет, – погладила рукой шершавую кору Соня.

Духовное заведение являлось действующим. Во внутренней, по периметру галерее, в стрельчатых нишах сидели ученики с наставниками: закутанные в халаты, читающие на разные голоса суры из Корана.

– Так, Иван, – сказал поручик, когда вернувшись назад, уселись в коляску. – Где здесь можно пообедать?

– Это лучше в центре, тут только чайханы да харчевни для простого люда.

– Давай туда.

Снова вернулись в новую часть города, Иван остановился перед зданием с вывеской «Ресторация».

– Вас обождать?

– Жди, потом отвезешь в гостиницу, – подал жене руку Поспелов.

Заведение оказалось чистым и уютным, сели за один из столиков с белой скатертью, нарисовался официант.

– Так, что мы имеем? – открыл поручик меню. – Гм, русская и азиатская кухня, интересно, – взглянул на жену.

– Азиатская, – улыбнулась Соня.

– У нас самая лучшая в Ташкенте, мадам, – изогнулся в поклоне официант.

– Тогда неси всё самое лучшее, – приказал Михаил.

Вскоре они с аппетитом ели пряный, с бараниной суп, именуемый лагман, за ним последовал плов по-самаркандски, а в завершение официант притащил на подносе зеленый чай с пирожными, именуемыми чак-чак, из теста с медом и орехов.

– И как тебе кухня? – прихлебывая из чашки, спросила Соня.

– Очень вкусно, – утер губы салфеткой Михаил.

Расплатившись, вышли наружу и сели в поджидавшую коляску, довезшую до гостиницы.

– Спасибо, братец, это тебе, – протянул поручик Кузьме радужную бумажку.

– Дюже много, ваше благородие, – взглянул на нее тот.

– По трудам, – рассмеялась Соня. – Вы были отличным гидом.

– Благодарствуйте, – приподнял картуз извозчик и гикнул на коня: – Но, залетный!

Следующим утром с железнодорожного вокзала выехали в Ашхабад. Дорога шла через зимнюю пустыню с шарами перекати-поля, с изредка встречавшимися кишлаками и с остановкой в Самарканде, где на вокзале Михаил купил дыню в камышовой оплетке, оказавшуюся необычно душистой и сладкой.

В главный город Закаспийской области прибыли в то же время спустя сутки.

Ашхабад был основан два с половиной десятка лет назад на месте одноимённого аула как приграничное военное укрепление. На окраинах желтели глиняные домики, окружённые садами, в новой части с прямыми улицами стояли одноэтажные здания, поскольку имели место землетрясения. Население составляло порядка тридцати тысяч человек – русские, персы, армяне и другие национальности. Туркмены обитали вне города в своих кочевьях.

В центре находился дом генерал-губернатора, окруженный сквером с памятником генералу Петрусевичу, рядом офицерское собрание и штаб пограничной бригады, через площадь, на холме – старая текинская крепость. На многих улицах наличествовали солдатские казармы, имелись несколько базаров и караван-сараев, во множестве присутствовали всяческие мастерские и лавки.

Оставив Соню в гостинице, муж отправился в штаб бригады, где представился командиру, вручив тому приказ.

Полковник оказался высоким, лет под пятьдесят осанистым мужчиной с торчащими в стороны нафабренными[60] усами. Ознакомившись с документом, он тут же вызвал ротмистра Устимовича. Последний был смуглым брюнетом, с явными признаками южных кровей и синими глазами.

– Знакомьтесь, Александр Ильич, поручик Поспелов, прибыл вам на смену.

Михаил встал, офицеры пожали друг другу руки.

– Прошу садиться, господа, – полковник вернулся к рабочему столу.

– Вы, Михаил Дмитриевич, приехали с семьей?

– С женой, недавно вступили в брак.

– В таком случае можете занять мою квартиру в городе, снимаю недорого и весьма приличная, – сказал Устимович.

– Благодарю, господин ротмистр, не премину воспользоваться.

– Ну, коль вопрос с жильем решен, перейдем к делу, – продолжил командир. – В течение недели Александр Ильич передаст дела и, как говорят, Бог в помощь. Сегодняшний день ваш, а завтра с утра на службу.

Когда они вместе с Устимовичем вышли из кабинета, тот предложил посмотреть жилье, вдруг не понравится.

– Оно совсем недалеко от штаба, десять минут пешком.

По дороге познакомились ближе. Ротмистр оказался однокашником – выпускником Тифлисского училища, служил в Туркестане десять лет.

Квартира оказалась небольшим глинобитным домом на соседней улице. Он был окружен садом, в нём журчал арык, рядом – ажурная беседка. Их встретил рослый смуглый ефрейтор, вытянувшийся при появлении начальства.

– Мой денщик, – кивнул на него Устимович. – Если пожелаете, будет ваш.

– Туркмен?

– Да. И из весьма известного рода.

В доме имелись три комнаты с кухней и пристройкой, было чисто и уютно, негромко потрескивала печь. Мебели с вещами было немного, в зале на стене висел портрет молодой женщины.

– Моя жена, – перехватил взгляд Поспелова Устимович. – Умерла три года назад от оспы.

Жилье Михаилу понравилось, а когда встал вопрос об оплате, ротмистр сообщил, что дом принадлежит местному торговцу-армянину, плата сто рублей в год.

– Очень дёшево, – удивился Михаил.

– Цены на всё здесь много ниже, чем в России, – подтвердил собеседник. – Так что, если понравилось, можете сразу и въезжать. Торговца, его зовут Саркис, я предупрежу, и если вы не против, поживу до отъезда в одной из комнат.

– Какие могут быть возражения? – развел руками Михаил. – Наоборот, мы вам очень признательны.

– В таком случае я на службу, а вы располагайтесь. Азат! (В дверях появился денщик). Перенеси все мои вещи в спальню и поможешь господам разместиться.

– Слушаюсь, ваше благородие, – денщик взял под козырёк.

Когда ротмистр вышел со двора, прикрыв калитку, новый хозяин, подойдя к туркмену, протянул руку:

– Давай знакомиться, поручик Поспелов Михаил Дмитриевич.

– Азат, – крепко пожав ладонь, блеснул тот чуть раскосыми глазами.

– Будешь у меня денщиком?

– Как ваше благородие прикажут.

– В таком случае считай, что приказал, – похлопал его по плечу поручик и, выйдя из дома, тоже направился к калитке.

Когда спустя час он вернулся на извозчике вместе с женой, денщик помог занести в дом вещи в уже освободившиеся комнаты.

Соня осмотрела дом, сад с арыком и беседкой и осталась весьма довольной.

– Прикупим обстановку с посудой и будет всё отлично, – улыбнулась мужу.

– Тогда не стоит откладывать в долгий ящик. Азат, где в городе можно это купить?

– В пассаже купца Меликова, ваше благородие, это в центре.

– А какой здесь адрес? – Унтер назвал.

Оставив денщика на хозяйстве, выехали туда. Пассаж оказался длинным каменным зданием с десятком различных магазинов в арках. Имелся там и мебельный, где чета заказала гарнитур, а в соседних – предметы утвари и остальное, нужное для гарнизонной жизни. Поручили приказчикам доставить все покупки в их новое жилье.

Когда вечером Устимович вернулся со службы, он не узнал его. В зале стояла новая мебель, на окнах появились кисейные занавески, в столовой с буфетом был накрыт стол.

– Ждем только вас, ротмистр, разрешите представить, моя жена Софья, – встретил его Михаил.

– Устимович Александр Ильич, – кивнул тот и поцеловал ей руку.

– Прошу всех за стол, – улыбнулась женщина. – Отметим наше новоселье.

Откупорив бутылку шампанского, Поспелов разлил его по бокалам, а Устимович произнес тост: «За счастье в этом доме!» Звякнули бокалы, выпили, закусили. Возник непринужденный разговор.

Ротмистр оказался приятным во всех отношениях человеком, – остроумным, начитанным и веселым, к концу ужина все чувствовали себя друзьями. Когда он закончился, Азат поставил на стол кипящий самовар и ушел к себе в пристройку.

– Необычный у вас денщик, Александр Ильич, – наполнила Соня чашки.

– Из влиятельного туркменского рода, доброволец, служит второй год, – ротмистр долил в свою чашку заварки. – К тому же образованный, закончил медресе и отличный переводчик. Знает туркменский и фарси. Ну а как там Петербург? Давно в нем не был.

– Весь в балах, парадах и веселье, – рассмеялась Соня.

На рассвете, позавтракав, ротмистр с поручиком отправились на службу. Кабинет офицера для особых поручений находился рядом с полковничьим, окнами во двор.

– Основная ваша задача, – уселся ротмистр за стол, предложив поручику стоявший напротив стул, – организация разведки в бригаде, для чего в ней имеются соответствующие офицеры на местах. В этом плане вы подчинены только командиру.

И далее рассказал о структуре. Бригада имела в своем составе пять отделов, руководивших четырьмя отрядами. В них входили пограничные кордоны и посты в составе пятнадцати-двадцати стражников во главе с унтер-офицером. Личный состав включал в себя командира с помощником и офицера для отдельных поручений, начальников отделов, тридцать обер-офицеров и одну тысячу четыреста нижних строевых чинов, звания у всех числились по кавалерии.

В распоряжении бригады состояли восемьсот верховых и двадцать пять обозных лошадей, а также медицинская и ветеринарная службы. Вооружение составляли пулеметы «Льюис», винтовки с карабинами, револьверы и шашки.

– Ну а теперь собственно о границе, – ротмистр, открыв сейф, достал оттуда и развернул на столе карту. – Как видите, – провел по карте красным карандашом, – сопредельной для нас является Персия. Демаркационная линия проходит по Каспию, безводным пустыням и горам, составляя одну тысячу семьсот сорок три версты. Сообщение с этим государством осуществляется морским и караванными путями, товары завозятся в Россию через таможенные и пограничные посты. Граница, как правило, нарушается контрабандистами, а также небольшими бандами в целях грабежа и захвата для продажи в рабство местного населения.

– Я уже слышал про это от его превосходительства, – скрипнул стулом Поспелов.

– Вот-вот. Дикость, однако факт. А теперь самое главное, – взглянул на собеседника Устимович, – с их стороны ведется активный шпионаж, за которым стоит Великобритания, имеющая в этом регионе колониальные интересы. По англо-русской конвенции 1907 года, мы признаем Афганистан сферой британских интересов. Персия разделена на две таких сферы: северную (российскую) и южную (английскую), в каждой имеются военные советники. В отношении Тибета империи договорились поддерживать его независимость от Китая при посредничестве Далай-ламы.

– Да, интересная получается картина, – с интересом разглядывая карту, сказал поручик.

– Не то слово, – продолжил ротмистр и поочередно указал карандашом на многочисленные отметки. – Это дислокация наших отрядов, кордонов и постов стражи, как видите, сплошной линии охраны границы нет. Они располагаются в прибрежной морской зоне, на главных караванных путях, горных перевалах и в других местах ее вероятного перехода.

– Таким образом, получается, нарушители могут перейти границу в других местах?

– Получается. Это так называемые тайные тропы, отдельные из них мы знаем, там при необходимости устраиваются засады.

– И когда эта необходимость возникает?

– А вот это отдельная тема, – заявил Устимович. Аккуратно сложив карту, спрятал ее в сейф и извлек оттуда дюжину картонных папок, определив на стол. – Здесь часть наших осведомителей по ту и эту стороны, от которых получается нужная информация. В их числе завербованные торговцы с контрабандистами, жители приграничных районов, а также персидские чиновники. Одних мы приобщили золотом, выдаваемым для этих нужд, а других, взятых с поличным, Уголовным уложением, ну и этим, – тряхнул крепко сжатым кулаком.

– И как, помогает? – озадачился Поспелов, имея в виду последнее.

– Можете не сомневаться, – усмехнулся ротмистр. – Проверено. Теперь я на пару часов отлучусь, а вы изучите все эти материалы.

Надев шинель с фуражкой, Устимович покинул кабинет, а Поспелов уселся в его кресло и взял верхнюю папку. На ней аккуратным почерком значилось «Личное дело агента Аристарх», положив перед собой, раскрыл. Внутри имелся формуляр с фотографией агента и анкетными данными, далее следовала справка из охранного отделения об отсутствии компрометирующих сведений и политической лояльности, а затем письменное согласие на сотрудничество с пограничной стражей, скрепленная личной подписью. Во второй части находились записи об обучении агента формам и методам тайной деятельности, способах связи с ним, дававшихся заданиях и результатах выполнения; расписки о получении им денежного вознаграждения.

Следующее дело – агента с псевдонимом «Иблис», было оформлено на персидского купца, проживавшего в Мешхеде, фотографии не имелось, к расписке, исполненной на фарси, прилагался чернильный отпечаток пальца. Работа этого осведомителя впечатляла: он представлял сведения о системе охраны персидской границы, тайных караванных тропах и готовящихся налетах вооруженных банд.

Когда на последнем деле Поспелов прочел «Агент Юдифь» и собирался открыть, в кабинет вернулся Устимович. Раздевшись, определил вещи на вешалку, пригладил волосы и уселся напротив. Вынув портсигар, закурил:

– Как дела, продвигаются?

– Так у вас среди осведомителей есть и женщины? – подался вперед Поспелов.

– Имеются, – выпустил струйку дыма ротмистр. – Без них никуда. Юлия Сергеевна, – кивнул на папку, – личный секретарь начальника таможни.

– То есть и таможня под присмотром? – округлил поручик глаза.

– Само собой. Там за мзду порой закрывают глаза на контрабанду. Кстати, – вынул карманные часы, – уже почти двенадцать, пора на обед.

Дома в столовой уже был накрыт стол, Соня разлила по тарелкам пахучие щи.

– М-м, давно таких не пробовал, – хлопнув рюмку водки, с аппетитом опорожнил тарелку Устимович.

– Я же выросла в военных гарнизонах, Александр Ильич, и кое-что умею.

– Например?

– Готовить, шить на машинке, печь хлеб и даже выращивать овощи на участке.

– А еще отлично скачет на коне и знает арабский, – рассмеялся Поспелов.

– Вот как? – высоко поднял брови ротмистр. – Тогда, Соня, вы удивительная женщина.

На второе Азат в белом фартуке подал бараньи отбивные с картофелем, а на десерт – компот из сухофруктов. Когда обед закончился и денщик убрал со стола, немного поговорили, а затем, одевшись, офицеры вышли из дома.

– Сейчас отправимся в город, я вас кое с кем познакомлю, – сказал Устимович. – Идите за мной.

Обойдя дом, зашли в пристройку, где жил Азат и где имелся выход в сад. Пристройка была в одну комнату с окном, глинобитной печью и платяным шкафом в углу.

Открыв створку, ротмистр извлек оттуда два таджикских халата, кушаки и пушистые овечьи шапки, именуемые тельпек.

– Переодеваемся – вручил поручику одну пару. Когда все было сделано, критически оглядел. – Ну что же, вполне можете сойти за местного.

– А ничего, что рыжий? – поправил кушак Поспелов.

– Наоборот, – улыбнулся Устимович. – Рыжие в этих местах в почете, их считают потомками воинов Александра Македонского. После этого они покинули жилище и через калитку сада вышли на другую улицу, смешавшись с прохожими.

Через полчаса оба сидели, скрестив ноги, на ковре задней комнаты одного из караван-сараев на окраине и прихлебывали из пиал зеленый чай. Напротив в той же позе устроился хозяин, в котором Михаил узнал одного из осведомителей Устимовича.

– Теперь, уважаемый Бахтияр, – говорил ротмистр, – с вами будет работать поручик Поспелов.

– Хоп, – приложил к груди руку собеседник.

– Условия те же, как и места встречи. и тайники для связи (туркмен молча прикрыл глаза).

Чуть позже оба переодетых туркменами офицера навестили шумную чайхану на базаре, где ротмистр передал поручику на связь еще одного осведомителя – разбойничьего вида джигита. Это был молодой степняк в потертом халате и тюрбане, но с дорогой, украшенной серебром шашкой.

– И последнее, Гылыч, – сказал ротмистр при расставании. – Я был с тобой добрым, а поручик злой. Если вздумаешь юлить, он тебя повесит.

Джигит что-то побормотал, втянув голову в плечи, и забегал по сторонам глазами.

– Зря вы так, Александр Ильич, – сказал Поспелов, когда они в сумерках шли обратно.

– С этим по-другому нельзя, – заявил Устимович. – Он грабитель и конокрад, признает только силу да деньги. Кстати, вам придется брать на встречи Азата, пока не освоите персидский. Он надежный и проверенный малый, а русский далеко не все азиаты знают.

В последующие дни они съездили верхом в два туркменских кочевья, в приграничный горный аул и в другие места, где Поспелов принял на связь еще нескольких осведомителей. С закордонными предстояло связаться самому по указанным Устимовичем каналам.

За это же время ротмистр познакомил поручика с другими начальниками отделов, а ещё – с помощником командира подполковником Ротенбергом. Он был ветеран бригады и георгиевский кавалер. Давно мог получить более высокий чин и должность, но всему мешал «зеленый змий», а ещё вспыльчивый характер. При всем том он был весьма общителен, сентиментален, любил охоту и лошадей.

Когда Устинович, представив поручика сообщил, что тот редкий наездник, а Поспелов продемонстрировал свое искусство, Яков Яковлевич расчувствовался и пробасил:

– Будем дружить.

В тот же вечер он был приглашен к обоим в гости, где его очаровала Соня.

– Эх, мне бы сбросить пару десятков годков, – подкрутил при прощании усы и поцеловал ей руку.

А спустя неделю Устинович уезжал, из Петербурга пришел вызов. По такому случаю он устроил для сослуживцев ужин в ресторане, где в его адрес было сказано много теплых слов и пожеланий.

Утром ротмистра на вокзале провожали Поспеловы и Ротенберг.

– Не забывайте нас, Александр Ильич, будет время – напишите, – сказала на прощание Соня, Михаил крепко пожал руку, а ветеран, облапив, расцеловал в обе щеки.

Прошло шесть месяцев. В Ашхабаде наливались соком персики, зрели инжир и хурма, над снежными вершинами Копетдага вдаль плыли легкие облака.

Неприметной тропой, среди скал и камней вверх поднимались два всадника. Впереди на гнедой кобыле ехал с винтовкой за плечами Азат, следом на вороном жеребце – Поспелов.

За истекшее время поручик освоился со своими обязанностями, побывал во всех пограничных отрядах и на постах, исправно поставляя командованию вместе с помощниками разведывательную информацию. Часть ее нашла свою реализацию, в результате были задержаны небольшие партии контрабанды и предотвращен угон скота, проникшей с территории Афганистана бандой. А еще Михаил завербовал осведомителя, персидского купца, торговавшего коврами в областном центре и доставлявшего обратно шерсть тонкорунных овец.

Сутки назад поручик получил известие от закордонного агента Устиновича, назначившего в условленном месте встречу. Это был ценный источник[61], носивший псевдоним «Джинн» и имевший необычное занятие. Он состоял в братстве дервишей[62]. Проповедуя суфизм[63] и читая суры из Корана, эти поборники ислама свободно передвигались по всей территории Ближнего Востока, располагая широкими возможностями по сбору всевозможной информации. Кроме любви к Аллаху «Джинн» весьма почитал золото, в связи с чем поручик имел при себе замшевый кисет с десятком персидских дариков[64].

Между тем они поднимались всё выше. Скудная растительность у подножья сменилась арчовым редколесьем с ароматом хвои, за ним последовали более густые леса – из карагача, ясеня, тополя и ивы. Изредка на дальних склонах появлялись небольшие стада архаров, в зарослях попискивали куропатки. Затем открылись поросшие тюльпанами и гиацинтами альпийские луга, с прыгающими вниз по камням прозрачными потоками.

На берегу одного из таких потоков виднелись развалины селения с остатками сторожевой башни. Направились туда. Спешившись у башни, привязали коней к дикой алыче, вошли в темный проем. Азат впереди, поручик сзади.

Сквозь дыры в разрушенной кровле лились солнечные лучи, внутри был полумрак, в проем бесшумно вылетела летучая мышь. Денщик громко произнес несколько фраз на персидском, ответом было молчание.

Потом в самом темном углу что-то зашевелилось, на свет вышел человек. На голове – похожий на шутовской колпак, длинные волосы и борода, одет в драный, с многочисленными заплатами халат, в руках держит посох с полумесяцем. Минуту «Джинн» пристально вглядывался в Поспелова, а потом что-то ответил.

– Переведи, – приказал Поспелов.

– Он спрашивает, где господин ротмистр? – обернулся ефрейтор.

– Скажи, отозван к Белому царю, я назначен на его место.

Азат произнес очередную фразу, дервиш задумался, погладил рукой бороду и высоким голосом ответил:

– Хэдие барое шома.

– В таком случае у него для вас подарок, – перевел Азат.

– Бали-бали, – закивал головой дервиш и потер большим пальцем средний (указательный был отрезан).

– Просит за него денег.

– Сколько?

– Чахар, – растопырил агент ладонь.

– Пусть рассказывает, – согласился поручик.

Снова зазвучала персидская речь, Азат внимательно слушал, изредка кивая.

Многие слова были знакомы, поскольку Михаил, памятуя совет Устимовича, вечерами занимался фарси с Соней и Азатом, но языком пока еще не владел.

Когда «Джинн» закончил, денщик рассказал следующее: через два дня, ночью из приграничного Ширвана на русскую территорию отправится караван с грузом шелка, специй и ковров, минуя таможню. Пойдет по ущелью Бабазо, а в целях безопасности впереди пустят несколько мелких контрабандистов. Охранять караван будет Хабир-бек с двадцатью джигитами, а на обратном пути планируется захват в ближайшем ауле молодых женщин и детей для продажи в рабство.

Услышав имя главаря, Поспелов тут же вспомнил, что это был один из самых дерзких и неуловимых разбойников, за которым несколько лет охотилась пограничная стража Туркестана, за его голову наместником была назначена высокая награда.

Михаил вытащил из кармана мундира кисет, раздернув шнурок, достал пять золотых монет и на ладони протянул дервишу.

– Иншаллах, – прошептал тот, быстро спрятав деньги в складках одеяния. Затем скользнув в темный угол, вернулся с ковровой сумой через плечо, сложил вместе ладони, чуть поклонился и исчез в проеме.

Обождав десяток минут, стражники вышли следом, отвязав коней, сели в седла.

– удаляясь, затихал вдали певучий голос.

– Сура из Корана «Аль-ля», – ответил на немой вопрос поручика Азат.

К вечеру вернулись в бригаду, где Поспелов тут же доложил о результатах встречи командиру.

– Весьма серьезные сведения, – заложив руки за спину и расхаживая по кабинету, заявил полковник. – Сие ущелье находится в двух верстах от третьего погранотряда. Завтра же с утра пошлю туда нарочного с пакетом.

– Разрешите с пакетом выехать мне и принять участие в операции, – звякнул шпорами Поспелов.

– Ну что же, Михаил Дмитриевич, – остановился перед ним Невский. – Ваши сведения, вам и карты в руки. Только будьте осторожны.

Ранним утром поручик вместе с денщиком отправились по назначению. На востоке поднималось солнце, окрашивая снежные вершины гор в розовые тона, воздух был чист и прозрачен, оба пришпорили коней, в ушах засвистел ветер.

Спустя пару часов добрались до отряда. Он находился на равнине, где стояла сторожевая вышка с часовым, штаб, две казармы, конюшня для лошадей, колодец и склад. Всё это было окружено саманной стеной с бойницами, наверху прохаживался часовой. Через ворота въехали внутрь, спешились, денщик остался при лошадях, а поручик прошел в штаб, где кивнул вытянувшемуся дежурному унтер-офицеру и проследовал в кабинет начальника.

– Ба! Михаил Дмитриевич! – удивился тот. – Какими судьбами?

– Здесь всё сказан, о Николай Петрович, – вручил ему Михаил пакет, сев напротив. Ротмистр Матвеев был коренастым крепышом, с обветренным лицом и чуть кривоватыми, кавалерийскими, ногами.

– Однако! – распечатав конверт, пробежал глазами листок бумаги. – Тут сказано, все подробности у вас.

– Именно, – кивнул поручик и, сняв фуражку, рассказал детали.

– Да, Хабир-бек это не хухры-мухры. Тут помыслить надо, – и забарабанил по столу пальцами.

– Чего я и приехал, – улыбнулся Поспелов. – Одна голова хорошо, а две лучше.

В течение часа обсудили и наметили план, затем пригласили помощника – корнета Яцевича, введя в курс дела, и вчетвером выехали на место.

Поросшее эльмами и негустым кустарником, оно начиналось в песках, у самой границы, тянулось на десяток верст по берегу горной речки и спускалось в долину.

Засаду решили устроить посередине, разместив на гребне стрелков, а впереди и сзади перекрыть тропу двумя конными заслонами. Командовать стрелками поручили Яцевичу, тыловой заслон возглавил Поспелов, общее руководство взял на себя Матвеев.

День прошел в подготовке и инструктажах, на заходе солнца часть отряда, в количестве сотни всадников, отправилась в ущелье. Там, спешившись, заняли исходные позиции, оставив лошадей коноводам. Михаил увел свою группу из двадцати стражников в узкую расщелину рядом с тропой, затененную лозами дикого винограда.

Вскоре небесное светило скрылось за отрогами гор, на них опустилась ночь, в небе пушисто замерцали звезды. Похолодало, в ущелье заклубился легкий туман, где-то тоскливо завыл шакал, потянулись часы ожидания. И только когда засерел рассвет, за поворотом на тропе возникли шорохи, появились расплывчатые тени. Три груженых мула, а между ними – укутанные в башлыки люди. Поручик молча поднял руку – пропустили, усилив наблюдение.

Спустя полчаса (всё было тихо) из полумрака возник караван. Впереди десяток всадников, за ними вьючные верблюды, в конце ещё десяток. Пропустили, а когда снова наступила тишина, Михаил дал знак. Его люди бесшумно поднялись в седла, по одному выехали из расщелины и перекрыли ущелье.

Затем далеко впереди тишину расколол залп, затрещали отдельные выстрелы.

– Шашки к бою! – обернулся к стражникам поручик.

Ждать долго не пришлось. Со стороны, куда ушел караван, появились низко припавшие к конским шеям всадники, послышалась гортанная команда, блеснули выхваченные клинки.

– Алла! – врезались они в тронувшихся навстречу стражников, завязалась рубка.

Скакавший впереди в черной бурке джигит с ходу свалил стражника рядом с Поспеловым, Михаил рубанул навстречу – тот уклонился и прорвался сквозь заслон.

Резко развернув жеребца, поручик припустил вслед. Но конь у джигита был явно лучше, быстро уходил. Перебросив шашку в другую руку, поручик выхватил револьвер, один за другим вслед зачастили выстрелы, на четвертом мчавшийся впереди конь рухнул.

Джигит, перелетев через его голову, тут же вскочил с земли, но на него сверху прыгнул офицер, саданув рукояткой револьвера по затылку.

– Попался, тварь, – заломил назад руки.

Операция прошла удачно. Половину контрабандистов перебили, остальных захватили живыми, потеряв двух стражников. Караван оказался богатым: двадцать верблюдов с тюками индийского шелка, мешками специй и дорогими гератскими коврами. Плененный же Поспеловым джигит оказался Хабир-беком. Это был средних лет, жилистый крепкий человек с мрачным взглядом и косым шрамом на щеке.

Когда со скрученными руками его усадили на коня, разбойник, с ненавистью взглянув на Поспелова, харкнул на землю.

Спустя пару недель по решению военно-полевого суда он был прилюдно повешен на площади Ашхабада, а подельники отправлены на каторгу. Перед смертью, уже стоя на помосте, Хабир-бек нашел глазами среди находившейся чуть в стороне группы офицеров Поспелова и дико закричал:

– Красный шайтан!

– Ну вот, Михаил Дмитриевич, – прогудел стоявший рядом подполковник Ротенберг, – теперь у вас и прозвище имеется.

Половина стоимости изъятых у контрабандистов товаров поступила на счет бригады, а офицеры, участвовавшие в захвате разбойника, и в их числе Поспелов, получили назначенную за него премию.

По такому случаю в очередное воскресенье они с Соней пригласили в гости Ротенберга и ротмистра Красовского с женами, с которыми близко подружились. Стол накрыли в садовой беседке, увитой плющом, были поданы стерляжья уха, запечённый гусь с яблоками и гурьевская каша. Из горячительного – коньяк, смирновская и шампанское.

Когда все насытились, Азат, убрав лишнее, доставил закипевший самовар, пирожные, виноград и фрукты. Выпили по чашке, дамы, щебеча, вышли в сад – полюбоваться разведенными там Соней цветами, а Михаил с Красовским попросили Ротенберга рассказать о былых делах, в которых тот принимал участие.

– Отчего же, можно, – выпил подполковник очередную рюмку водки, закусив инжиром.

– Служил я тогда в укреплении Яглы-Олум, устроенном еще генералом Лазаревым. Местность дикая и пустынная. Неподалеку бурный Атрек, повсеместно недоступный для перехода, а на нем несколько переправ, охраняемых от прорывов шаек разбойников и контрабандистов. Но все же охрана была весьма затруднительна, и порою отчаянно-смелые йомуды[65], жаждущие легкой наживы, переходили границу, перевозя целые караваны контрабандного чая.

Как-то осенью мы получили сведения, что в Персии собирается огромный караван в триста с лишком верблюдов, с большим конвоем, предполагающий перевезти в хивинские пределы значительный груз. Мы, конечно, на всей линии от Яглы-Олума и до самого Чикишляра были начеку. Всё время проводили в секретах около переправ, ожидая прорыва.

Наконец, в первых числах октября, ночью они ухитрились-таки прорваться, но только между Беумбашем и Караташем. Джигит утром ехал с пакетом, так наткнулся на их следы. Сейчас же дал знать на пост, а из Чикишляра по телеграфу сообщили всем офицерам. Мы и вышли по их следам с четырех сторон: из Чикишляра, Чаатлов, Яглы-Олума и Красноводска.

Главная задача была не допустить банде перейти железную дорогу. Окружили тогда их в котел, как зайцев на охоте, только величина-то котла огромная – тысяч шесть квадратных верст, начали преследовать. Надо вам сказать, что хотя и кажется, что на таком пространстве трудно найти караван, а на самом деле легко. В пустыне все колодцы наперечет, и волей-неволей идти приходится от одного к другому, потому что в стороне нет нигде воды, значит, смерть.

– М-да, – задумался ветеран, а потом продолжил: – Всё же прокружились мы за ними целую неделю. Не дай Бог побывать еще раз в такой экспедиции. Досталось-таки нам за эти дни порядочно. Фуража прихватили мало, провианта – то же самое, и в последние дни думали, что голодною смертью умирать придется. Всё съели, даже запас ячменя, что для лошадей был, ушел на кашу. Вода также кончалась, а при всём том жара страшная. Про себя скажу, я несколько раз приходил к мысли, что все мы пропадем в этой экспедиции. Больше десяти перестрелок у нас с ними было, только долго ничего не могли сделать. Наших – три офицера да человек семьдесят нижних чинов, а у них больше шестисот, вооружены все берданками, патронов масса, а у нас их было, на несчастье, маловато, да и кони притомились, едва ползли. Многих из них бросить пришлось.

Наконец, удачно подошли мы к бандитам, уже почти около линии железной дороги. Спешились, рассыпали цепь и, сделав несколько перебежек, пошли в атаку, причем часть конных пустили с фланга и с тыла. Те и врубились действительно молодецки. Больше сорока человек убитых потом нашли; двести верблюдов, на которых около трех тысяч пудов чаю, были задержаны. Много оружия и патронов у них оказалось. За это дело и получили награды: подполковник Гайдебуров, ротмистры Панфилов, Фесенко и я – ордена святого Владимира с мечами и бантом, а нижние чины – девять серебряных медалей за храбрость на георгиевской ленте. Да и кроме всего этого тысяч по восемь-десять наградных денег каждый из офицеров получил. Неправда ли, недурное дельце?!

– Весьма, – переглянулись Красовский и Поспелов. – Нынче таких, Яков Яковлевич, нет.

– А только не всегда так удачно бывает, – после продолжительного молчания снова заговорил рассказчик. – Вот в 1902 году со штабс-ротмистром Яновским случилось грустное дело. Получил он сведения от одного джигита, что ожидается небольшая партия, под конвоем двух-трех йомудов при одной винтовке; ну и выехал в секрет к переправе Кюнджи, взяв с собою трех человек солдат и одного джигита. Вахмистра с джигитом послал ближе к переправе, а сам расположился не дальше как в версте от них.

Часов около девяти вечера слышит, что в передовом секрете стреляют. Он сейчас на конь и со своими людьми пошел на рысях к переправе. Только, видно, не в удачную пору выехал он на поиски этой контрабанды. Не успел пройти и полуверсты, как скачет джигит и докладывает, что караван контрабандистов перешел уже через Атрек и, наткнувшись на секрет, открыл по ним огонь, причем первым же выстрелом убил вахмистра Жукова. Горячий человек был Яновский. Как услышал он это, так сейчас же коню шпоры и полетел вперед, не оглядываясь назад и даже не интересуясь узнать, следуют ли за ним нижние чины.

Подскакал ближе к реке, видит что-то темное – это контрабандиры верблюдов своих положили и сами за них залегли. Сейчас же скомандовал в шашки и кинулся на них. Разбойники, попустив его к себе совсем близко, дали залп, которым и положили бедного штабс-ротмистра на месте, всадив в него девять пуль. Лошадь с мертвым телом проскакала еще некоторое расстояние, а затем, когда труп упал на землю, остановилась. Люди же, увидав, что офицер убит, смешались и отступили, чем и воспользовались разбойники, успев снять с мертвого револьвер, а с лошади уздечку.

Ведь как потом-то оказалось, их было больше тридцати человек, прекрасно вооруженных винтовками системы Бердана и Берингеля. Да кроме того, сами посудите: ночное дело самое скверное. Ни тебе противника, ни даже местности почти не видно. Вокруг овраги, а дальше от реки – пустыня. На помощь также рассчитывать нельзя. Ну, потерялись люди.

Когда весть об этом случае дошла до Яглы-Олума, начальник поста сейчас же донес по телеграфу в Чаатлы командиру отряда ротмистру Памфилову, который немедленно выступил по направлению к Томаку с командою в тридцать человек и по следам каравана перешел в Персию; долго ему пришлось колесить по аулам персидских йомудов, наконец, верстах в ста от границы, в ауле Даст он настиг разбойников, которые попрятались по кибиткам.

Оцепив аул и сделав обыск, ротмистр только что хотел войти в последнюю кибитку, как оттуда раздался выстрел, чуть не убивший его, но, к счастью, рядовой Шерстнев кинулся в кибитку и успел выстрелом в упор уложить йомуда, снова прицелившегося в Памфилова. В этой же кибитке нашли револьвер покойного Яновского и уздечку с его лошади.

Такой умелый поиск вглубь персидских владений произвел огромное впечатление на всех кочевников, наглядно указав, что убийство русского офицера не остается безнаказанным. Нужно при этом пояснить, что Памфилов тогда же переловил почти всю шайку, участвовавшую в убийстве Яновского, и доставил всех на русскую территорию. Тоже молодец офицер! – тряхнул кулаком подполковник.

Не чокаясь, выпили еще по одной, в память всех стражников, погибших на границе, потом из сада вернулись женщины, принеся букет алых роз, чаепитие продолжилось. Звучал смех, Красовский рассказывал веселые истории.

Спустя две недели Михаил вместе с Азатом выехал на пограничный пост Фирюза для встречи с очередным агентом. Как и остальные, пост представлял собой небольшую крепостцу, где несли службу двадцать стражников во главе с вахмистром Карелиным. В первый день в обусловленном месте сексот[66] не появился, решили задержаться ещё на сутки.

А ночью личный состав подняли по тревоге. На пост на взмыленной кобыле без седла прискакал мальчишка-туркмен, сообщивший, что на их кочевье напали разбойники.

Оставив на месте караул, остальные во главе с Поспеловым и Карелиным, нахлестывая лошадей, умчались в ночь, но опоздали. Стан оказался разграбленным, на траве валялись несколько зарубленных мужчин, голосили и рвали на себе волосы женщины. Подбежавший старик с окровавленной головой рассказал: нападавшие схватили несколько детей и угнали стадо.

– Не иначе, они пошли к реке, – указал камчой в темноту вахмистр, – на ней в трех верстах удобная переправа.

– Туда, – развернул жеребца поручик, отряд понесся вслед.

Когда до реки оставалась верста, из-за туч проглянула луна, высветив впереди овечью отару, подгоняемую грабителями пустыни.

Разбойники тоже заметили погоню, от шевелящейся массы отделился десяток, с гиканьем поскакали навстречу.

– В лаву! – выхватил поручик шашку, блеснули клинки, стражники рассыпались веером. Через минуту сшиблись, завязался бой. Скакавший рядом вахмистр застрелил из револьвера налетевшего бандита, Азат зарубил второго, а Поспелов закружился с третьим. Тот бился яростно, но продержался недолго, поручик развалил ему голову. Умело орудовали шашками и стражники, тесня противника.

Кто-то из разбойников гортанно закричал, оставшиеся, развернувшись, припустили обратно. У ставшего на берегу стада к ним присоединились остальные и все вломились в реку, поднимая каскады брызг. Спешившиеся пограничники открыли вслед пальбу, выбив из седел еще двух, остальные, вымахнув на берег, ускакали в темноту.

– Прекратить стрельбу! – взмахнул рукой вахмистр Карелин.

Осмотрев место стычки, собрали оружие убитых (из своих один был легко ранен), а еще обнаружили трёх брошенных персами ребят. Перепуганных и дрожащих.

– Не надо, – погладил по головке черноволосую девочку один из стражников, достал из кармана шаровар сахар, хрупнул им в ладони и раздал по кусочку каждому.

Усадив детей к себе в седла, погнали отару назад. Передав всё в кочевье туркменам, вернулись на пост и, задав лошадям корма, завалились спать. Когда взошло солнце, на пост приехал седобородый аксакал с джигитом, пригнав десяток овец.

– Это вам, – поклонился, сложив у груди руки. – Примите от чистого сердца.

Когда оба ускакали, вахмистр приказал повару сварить шурпу и плов, а всем участникам выдать по чарке. На закате Поспелов с денщиком возвращались обратно. Агент с той стороны так и не объявился, но время прошло с пользой.

Летом они с Соней съездили в отпуск к родителям Михаила, проведя там месяц. Родители передали Михаилу привет от крестного, дяди Гиляя, и его очередной подарок – вышедшие в Москве книги «Волга» и «Были», чему Поспелов-младший весьма обрадовался. Гости навестили конный завод, где их тепло встретил Ефим с другими работниками, побывали в синематографе и театре, а еще на знаменитой Орловской ярмарке, куда съезжались дворяне и купцы нескольких губерний.

Ярмарка занимала обширную территорию на берегу Оки, с множеством павильонов, торговых рядов и палаток. Торговали зерном, мануфактурой, рыбой, живностью и еще множеством товаров. Играла музыка, работали рестораны с трактирами и аттракционы, настроение у всех было праздничным.

Внимание Михаила привлек один из цирковых балаганов, где являли силу борцы с атлетами. Первые вступали в поединки, сопя и бросая друг друга на помост, вторые поднимали тяжести и ломали подковы. А один, вызвав восторженные овации, согнул на мощной шее железный лом. Продемонстрировал его над головой, а шпрехшталмейстер громким голосом вызвал желающих повторить, гарантируя в случае успеха премию – двадцать пять рублей.

Среди зрителей возникло оживление, из задних рядов протолкался здоровенный малый в подпоясанной красной рубахе и взошел помост. Принесли второй лом, раскинув руки, здоровяк положил его на плечи (лицо налилось кровью) – не получилось.

– Есть еще желающие? – обозрел толпу шпрехшталмейстер.

– Есть! – сняв в пиджак, Михаил передал его Соне и занял освободившееся место.

Сделав то же что и первый, напряг мышцы, на лбу вздулись жилы, лом подался, а потом согнулся в дугу.

– А-а-а!!! – восторженно завопили в балагане.

Удрученный распорядитель вручил победителю радужную купюру, тот сунул её в карман и вернулся к жене. Они вышли наружу.

– Ну что, гуляем? – подмигнул. Соня весело рассмеялась.

Минули осень с зимой, поручик в совершенстве освоил фарси и полюбил Туркестан. Нравились бескрайние просторы с горами, диковатый народ, а особенно хорошевший на глазах Ашхабад. К уже имевшемуся водопроводу на площадях добавили несколько фонтанов, мостились камнем улицы, строились новые общественные здания, возводился православный собор. Вечерами в городском саду играл военный оркестр, работали аттракционы и гуляла публика.

По воскресеньям с утра они с Соней на лошадях уезжали в степь, где носились наперегонки с ветром, а еще Михаил обучал ее стрельбе из винтовки и револьвера. Возвращались к обеду, вечерами принимали гостей, и жена музицировала на пианино, купленном на полученную премию. В будни она учительствовала в городской гимназии, обучая детей русскому языку, литературе и истории.

Вскоре у четы Поспеловых родился ребёнок – дочь, окрестили Леной, а по истечении установленного срока Михаил получил чин штабс-ротмистра.

На следующий год, в марте Россия отмечалось 300-летие дома Романовых. По такому случаю были официально опубликованы высочайшие манифест о юбилее и указ Сенату о «милостях», ряд наградных рескриптов и указов. Во всех храмах империи прошли торжественные литургии с молебнами, в Петербурге, Москве и ряде губернских городов – военные парады.

Состоялось торжество и в областном центре.

В новом соборе благоверного князя Александра Невского и гарнизонной церкви, под перезвон колоколов иерархи возносили славу царской династии, облаченные в парадные мундиры офицеры и празднично одетые прихожане, с трепетом внимали.

– зазвучало под сводами после молитвы.

Далее по Скобелевской площади, перед его памятником состоялось торжественное прохождение гарнизонных войск. Под гром оркестра, перед стоящим на трибуне генерал-губернатором со свитой, чеканя шаг, прошел пехотный полк, за ним прогарцевали казачья бригада, эскадрон драгун и сотня состоящих на службе джигитов.

– Ура! – кричали восторженные обыватели, швыряя вверх картузы и тюбетейки с шапками.

После парада в офицерском собрании состоялся торжественный обед, на котором его превосходительство зачитал приказ о награждении всех старших офицеров гарнизона императорскими нагрудными знаками, а младших – медалями в ознаменование юбилея царского дома. Далее в собрании состоялся бал, не были забыты и гражданские. Для них устроили массовые гуляния, аттракционы и представления.

На второй день торжеств за городом состоялись конные состязания. Помимо местных туда съехались несколько туркменских родов со своими ханами, степь пестрила шатрами и палатками. В состязании приняли участие офицеры гарнизона и лучшие из джигитов. Всего сорок человек.

От бригады пограничной стражи участвовали поручик и два ротмистра, одним был Поспелов. По такому случаю полковник Невский выделил ему свою, арабских кровей тонконогую кобылицу.

Призы были царскими: главный – доставленный ханами из степей, ахалтекинский вороной жеребец с огненными глазами, персидский ковер «чахар-баг» от гильдии купцов и двести рублей от генерал-губернатора.

Всадники на храпящих лошадях выстроились на линии перед галереей с начальством, главный распорядитель (казачий есаул) поднял вверх револьвер, хлопнул выстрел – понеслись.

Сначала в клубах пыли конники мчались плотной массой, затем пятеро вырвались вперед. Головным шел джигит в зеленом халате и чалме, за ним – войсковой старшина с красными лампасами и два драгуна, Поспелов отставал на корпус.

– Ну, давай, давай, родная, – припав к конской гриве, шептал Михаил. И словно услышав, лошадь наддала ходу, сначала сбоку проплыли драгуны, затем казак, перед глазами, настегивая камчой коня, замелькал джигит. На повороте у древнего кургана оба сравнялись, затем ротмистр дал кобыле шенкеля, и та понемногу стала обгонять туркмена, а когда до финиша осталось полверсты, на махах вырвалась вперед.

Под крики и улюлюканье толпы ротмистр пересек линию, за ним степняк и остальные. Спрыгнув с седла, Поспелов поцеловал кобылу в морду и потрепал рукой жесткую гриву.

Далее состоялось награждение победителей. Двое ханских слуг вывели под уздцы пляшущего жеребца и передали повод Поспелову, джигиту вручили свёрнутый ковер, а войсковой старшина получил денежную премию. В джигитовке Михаил участие не принимал, главный приз там взял афганский всадник. После окончания состязаний родовые ханы устроили для военной администрации той[67]. На треногах в казанах варился золотистый плов, на вертелах жарились бараны и ягнята, в шатрах накрывался достархан.

За здоровье «белого царя» поднимали чаши с кумысом и вином, акыны, бренча на дутарах, заунывно пели песни.

Коня штабс-ротмистр назвал Вороном, в память о том коне, что был у него в юности.

За весной наступило лето, жаркое и засушливое, в один из таких дней Поспелова вызвал к себе командир бригады, ознакомив с приказом о назначении начальником Гермабского пограничного отряда.

– Заслужили, поздравляю, – командир крепко пожал Михаилу руку.

– Благодарю, господин полковник. Доверие постараюсь оправдать.

По выжженной зноем полынной степи катила военная повозка с тентом, запряженная парой лошадей. На сиделке подергивал вожжами Азат, сзади среди вещей устроилась Соня с трехлетней дочкой на руках, рядом на жеребце рысил Поспелов. Замыкали процессию бородатый вахмистр Молибога с двумя стражниками, прибывшие из отряда для сопровождения семьи нового начальника. Прежний, страдавший малярией, был переведен в Крым.

Ехали они со стороны Геок-Тепе, поскольку прямого пути туда не было. Вскоре пустыня закончилась, начались предгорья, медленно поднимавшиеся ввысь. Вброд одолели неглубокую реку, колеса загремели по скальному массиву, через час за перевалом открылась Гермабская долина.

Шириной в несколько верст и вытянутая на значительное расстояние, она была закрыта от посторонних глаз с севера двумя продольными горными хребтами – отрогами Копетдага, с запада – высокой горой Душак, а с юга – водораздельным хребтом, по вершинам которого проходила граница с Персией с несколькими сигнальных башнями и развалинами древней крепости.

У ведущей вниз дороги стоял двухметровый, высеченный из гранита крест (у основания алел ягодами шиповник), а на равнине раскинулось довольно обширное село с церковью и ветряной мельницей, за которым золотились нивы и паслось коровье стадо.

– У креста старая казачья могила, а село русское, зовется Гермаб, – наклонился к жене с коня Поспелов, уже бывавший в этих местах.

– Откуда они здесь взялись? – удивилась Соня, обмахивая веером дочку.

– Переселили из Саратовской губернии, когда генерал Скобелев[68] покорил Туркестан. А вон там дальше, у нагорья второе село – Куркулаб, там живут молокане[69].

– Тоже русские?

– Да, староверы. Высланы за раскол и смуту.

Въехали на центральную улицу, застроенную утопающими в садах домами, остановились у общественного колодца рядом с церковью, под раскидистым вязом. Азат с солдатами стали поить коней, а вахмистр, на несколько минут отлучившись, вернулся с бородатым, лет пятидесяти старостой, за которым ядреная молодка несла плетеную корзину.

– Кваску, ваше благородие, – прогудел Молибога. – Другого такого во всей округе нету.

– Это да, – снял с головы картуз бородач, а молодка, достав из корзины запотевший кувшин, напоила всех кисловатым, с запахом ржаного хлеба квасом.

– Осмелюсь спросить, господин офицер, – хитро взглянул на Поспелова староста, – вы будете новый начальник стражи?

– Я. Только откуда, отец, ты это знаешь? – вернув кружку, утер рыжие усы Михаил.

– Земля слухами полнится.

– М-да, – покосился Поспелов на Молибогу.

– Одно слово – Восток, – развел тот руками.

Поблагодарив за воду и квас, тронулись дальше, спустя минут двадцать подъехали к отряду. Он состоял из смотровой вышки при въезде, двух каменных казарм, склада и конюшни. Напротив высилось квадратное строение с плоской крышей, окруженное трехметровой стеной, за ним протекала неширокая река.

– На этом месте были остатки персидского укрепления, – пояснил вахмистр. – Его разобрали на постройки, а главную башню, уменьшив наполовину, превратили в дом для начальника.

Когда вкатили на территорию, часовой на вышке вытянулся во фрунт, а из двери ближайшей казармы, придерживая у бедра шашку, навстречу поспешил худощавый офицер.

– Помощник начальника отряда подпоручик Князев Юрий Петрович! – бросил к фуражке руку. – С прибытием, господин штабс-ротмистр!

– Благодарю, – сойдя с лошади, пожал крепкую ладонь Поспелов. Затем, приняв на руки дочку, помог сойти жене (подпоручик представился и ей), вслед за повозкой вошли в ворота усадьбы.

На первом этаже дома были две пустые, чисто убранные комнаты с камином и кухня, на второй вели ступени с перилами. Молибога с солдатами занесли и под руководством Сони начали расставлять вещи, последним, кряхтя, втащили пианино.

– Так, а что на втором? – поднялся Михаил вместе с помощником наверх. Там имелись еще две комнаты (окна в четыре стороны), на крышу вел ход. Крыша была с каменным по периметру парапетом, сверху открывался чудесный вид.

– Весьма удобно в плане обороны, Михаил Дмитриевич, – сказал подпоручик. – Настоящий форт.

– Да, отсюда можно держать под прицелом все подходы, – оценил Поспелов.

– Кстати, под башней имеется подвал, – добавил Князев.

– Посмотрим.

Оба спустились и прошли на кухню, где помощник взял с каминной полки светильник, чиркнул спичкой и открыл в одном из углов дверь.

– Осторожно, – шагнул внутрь первым.

Язычок пламени высветил идущие вниз каменные ступени, низкий сводчатый потолок и довольно обширное сухое подземелье.

– Здесь, скорее всего, был пороховой склад, – поднял светильник выше.

– Ну что, Соня, – сказал Михаил, когда вернулись в комнаты, – ты пока обустраивайся, а Юрий Иванович покажет мне остальное. – После чего мужчины вышли наружу.

В казармах было чисто, личный состав за исключением «тревожной группы» находился на границе, в конюшне стоял десяток ухоженных лошадей, повар с подручным в подсобке готовили обед.

– А где живете вы? – оставшись довольным осмотром, спросил подпоручика Поспелов.

– Вон в том флигеле, – Князев показал рукой на небольшой дом за плацем. – Вместе с зауряд-прапорщиком Корхом.

– Ну что же, обустроено всё неплохо, – оглядел территорию еще раз штабс-ротмистр. – Только зелени маловато. Не считаете? Тем более рядом вода, – кивнул на прыгавшую по камням речку.

– А ведь в самом деле, – рассмеялся подпоручик.

На следующее утро, после завтрака состоялось знакомство с частью личного состава (остальной постоянно нёс службу на кордонах). По списку в отряде значилось сто пятьдесят стражников, из них двенадцать унтер-офицеров, остальные нижние чины. Сюда же входили двадцать служивых джигитов из числа местного населения.

Когда строй распустили и подразделения отправились на посты, в секреты и объезд границы, в отряд прибыла делегация. В ней были старосты молоканского села, аксакалы с муллой из горных аулов и вождь мирного курдского племени, проживавшего в дальнем конце долины, перед выходом, звавшимся Чертовы ворота.

Все доставили подарки: арбу душистых дынь, полосатых арбузов и винограда, десяток блеющих овец, домотканые ковры, а еще серебряные кумганы[70] и украшения.

– Это тебе, сердар, – поклонились.

– Чем обязан? – удивился штабс-ротмистр.

– Так всегда было, – оглаживая бороду, хитро прищурился мулла. – Твой предшественник всегда любил и принимал подарки.

– Значит так, – нахмурился Михаил. – Это вам за фрукты, – вынув из кармана, протянул рубль. – Остальное убрать. Или посчитаю, что сие мзда, арестую и отдам под суд.

Старики испуганно закивали (мулла взял рубль), и вскоре арба с непринятыми дарами загремела обратно.

– А это куда, вашбродь? – кивнул Молибога на бахчевые.

– На солдатский стол в качестве десерта.

Всю следующую неделю в сопровождении зауряд-прапорщика Корха, дававшего нужные пояснения, Поспелов объезжал кордоны, таких на линии протяженностью в сотню верст было четыре: Гермаб, Сулюкли, Мерген-Улья и Сарам-Сакли.

На каждом находилось по пятнадцать стражников во главе с унтер-офицером, жили в глинобитных укреплениях, рядом в загонах – лошади. Служба неслась секретами и подвижными конными разъездами, раз в месяц состав стражников на кордонах менялся. Еду варили сами из получаемых на складе продуктов, в свободное время охотились для приварка.

Одним таким вечером, когда вернулись в отряд, дежурный доложил, что приехал мирный курдский вождь Рейхан из долины, желает говорить с начальником.

Штабс-ротмистр принял его в кабинете своего дома, куда Азат принес на подносе зеленый чай и халву. Разлив его по пиалам, Михаил протянул одну пиалу курду с пожеланием здоровья, тот приложил к груди руку.

– Ты достойный человек, сердар, – выпив, отставил ее в сторону. – Не берешь бакшиш и пригласил меня в дом. Прежний всегда брал и выслушивал только на дворе. Хочу просить о помощи.

– Я тебя слушаю, уважаемый Рейхан, – налил еще чаю Поспелов.

– Мое племя живет в этой долине много лет. Мы не воины, а земледельцы и ремесленники, к тому же теперь подданные белого царя. Но нас каждый год навещают джигиты Асгар-хана с той стороны границы и взимают дань.

– Прежний начальник это знал?

– Да, но получал от них бакшиш и закрывал глаза.

– Когда они явятся опять?

– В самую темную ночь этого месяца, я дам тебе знать.

«Подлец, однако, был мой предшественник», – подумал штабс-ротмистр, когда вождь, сев на коня, покинул территорию.

Спустя неделю, в последнюю фазу луны в отряд прискакал молодой курд.

– Они пришли, – тихо прошептал, когда привели к начальнику.

– Много?

– Дах, – показал десять пальцев.

– Поднять тревожную группу, – приказал дежурному Поспелов.

Вскоре двадцать всадников во главе с начальником и Князевым вслед за гонцом на рысях унеслись в ночь. Не доезжая полуверсты до селения, половина окружила его с разных сторон, вторая, перейдя на иноходь, тихо въехала внутрь. На небольшой площади в центре горел костер, высвечивая десяток лошадей у коновязи, группу людей в накидках и тюрбанах с винтовками в руках и вторую, грузившую в две арбы, запряженные мулами, тюки и мешки.

– Пограничная стража! – выехал на свет штаб-ротмистр. – Бросай оружие!

В ответ грянули несколько выстрелов (пуля сорвала погон), из темноты ударил залп. Трое покатились в пыль, остальные, положив оружие на землю, подняли руки.

– Так-то лучше, – сунул в кобуру начальник револьвер. – Этих связать!

Через минуту скрученные разбойники понуро стояли у стены, издалека раздался конский топот и на площадь въехал Князев со своими, доставив еще двоих.

– Всех задержанных в отряд, – приказал Поспелов.

– А ну шагай! – тронул лошадь Молибога, и угрюмая процессия зашаркала ногами меж двумя рядами конников.

Когда она скрылась, от группы всё это время молча стоявших курдов, подошел вождь и пригласил Поспелова с Князевым в дом выпить чаю. А когда втроем сидели за накрытым достарханом, сказал:

– Я твой должник, сардар.

– В таком случае к тебе имеется предложение, Рейхан, – отхлебнул из пиалы штабс-ротмистр.

– Я весь внимание.

– У тебя в Персии есть родня?

– Все курды одна большая родня, – улыбнулся в седые усы вождь. – И когда надо, мы встречаемся по ту или эту сторону.

– Нам хотелось бы знать о других готовящихся набегах и тайных караванах, – наклонился к нему Поспелов.

Вождь надолго задумался, а потом сказал:

– Иншаллах[71], – проведя ладонями по морщинистому лицу.

– Ловко вы его приобщили, – когда ехали назад, заметил Князев.

– Расположив к себе местное население, Юрий Иванович, мы сможем многое узнать и надежно перекрыть границу.

До конца года от Рейхана поступили сведения о двух караванах с контрабандным грузом, оба из которых задержали, что было отмечено в приказе начальника Закаспийской бригады. Помимо этого личный состав отряда получил премию, что положительно сказалось на службе. У туркменов же прошел слух – в Гермабе появился Красный шайтан, тот самый, что пару лет назад схватил знаменитого Хабир-бека.

Поскольку питание в отряде, как впрочем, и у других на линии не отличалось разнообразием, следующей весной Михаил вместе с офицерами приняли меры к улучшению. А для этого купили на базаре в Геок-Тепе несколько коров, посадили за казармами сад, заложили виноградник и разбили у реки несколько огородов. В работах участвовали все свободные от службы стражники, причем в охотку – многие были из крестьян и казаков.

Соня тоже вполне освоилась, занимаясь воспитанием подраставшей дочки, а три раза в неделю ездила в Гермаб. Там имелась сельская школа, в которой работал ссыльный студент, но не хватало учителя русского языка и литературы, и она стала преподавать эти предметы. Вечерами семья собиралась в большой комнате (нередко заходили Князев или Корх), жена играла на пианино, мужчины слушали, а потом вместе пили чай с ромом и беседовали.

По воскресеньям Поспеловы выезжали в церковь, где отстаивали обедню и общались с батюшкой – отцом Илларионом. Он был подвижник и миссионер, глубоко знавший историю края.

Жарким летним днем вместе с Азатом, теперь уже младшим вахмистром, Михаил подъезжал к туркменскому аулу на одном из склонов, возвращаясь с дальнего кордона. Когда спешились у источника под скалой, чтобы напоить коней, к ним подбежал пасший неподалеку стадо коз босоногий мальчик, сунул начальнику в ладонь старую медную монету и вернулся назад. На ней был отчеканен полустертый лев с саблей в лапе, это был условный знак дервиша о встрече.

Когда Михаила переводили в Гермаб, он передал асхабадскую агентуру новому офицеру по особым поручениям. Всю – кроме дервиша. Служитель культа заявил, что продолжит сотрудничество только с Поспеловым. Штабс-ротмистр доложил об этом командиру бригады, и полковник разрешил оставить его на связи.

– Азиаты упрямый народ, – сказал полковник, расхаживая по кабинету, – откажем, ищи ветра в поле, а осведомитель весьма ценный.

Теперь они с дервишем встречались раз в несколько месяцев на развалинах крепости близ границы. Сунув монету в карман, офицер обернулся к Азату:

– Едем.

Азат подвел лошадей, сели в седла, поскакали в сторону отряда.

Этим же вечером, в темной накидке и башлыке Поспелов поднимался на неприметной кобыле едва различимой тропой в горы. Из-под копыт вниз иногда срывались мелкие камни, в кустарниках попискивали улары[72], меркли последние краски заката. На хребте, за которым начиналась пустыня, тонко пел ветер. Михаил направил кобылу к руинам крепости. От них веяло древностью и запустением, рядом находилось такое же кладбище с покосившимися и упавшими надгробиями, на которых были выбиты суры из Корана.

Привязав лошадь к кривой арче, Михаил вошел в заваленный камнями и щебнем двор. Осмотревшись, нырнул в арку под стеной, извлек из ниши фонарь и, затеплив огонек, спустился истертыми ступенями в подземелье. В дальнем конце светился еще один огонек, двинулся на него – и тут же получил сокрушительный удар в затылок.

Очнулся от ритмичного покачивания, разлепил веки, в них ударил яркий свет. Поспелов был привязан к мерно шагавшему верблюду, впереди шел ещё один, с укутанным в бурнус[73] человеком, сбоку ехали два перса с саблями и винтовками.

– Доброе утро, сардар, – послышалось внизу (скосил туда глаза). Рядом перебирал копытцами мышастого цвета ишак, на котором сидел дервиш.

– Зачем ты это сделал? – хрипло спросил пересохшими губами.

– Кисмет[74], – пожал тот плечами. – Теперь у меня новый хозяин, – и дернув повод, ускакал вперед.

Солнце между тем поднималось всё выше, освещая безжизненную пустыню с волнистыми, уходящими вдаль барханами. Караван шел между ними по едва приметной тропе, неторопливо и размеренно. В полдень, когда зной стал нестерпимым, в синем мареве впереди возникло зеленое пятно, оказавшееся небольшим оазисом. В нем рос десяток деревьев, астрагалы и осока.

Там караван остановился, животных напоили водой из колодца, персы сварили чай и достали ^{из хурджинов}[75] сушеное мясо с лепешками. Развязав пленнику руки, ему тоже выделили долю, после еды вновь связали. Когда диск солнца повис у горизонта и зной немного спал, тронулись дальше. Все это время штабс-ротмистр запоминал тропу, неприметно оглядывая окрестности. Шла она явно на юг, но вот куда именно?

В свете холодно мерцающих звезд и под тоскливый вой шакалов двигались всю ночь, а когда звезды стали гаснуть, сделали привал у второго колодца. Рядом с ним был старый мазар[76] и сухая арча с выцветшими ленточками на ветках. Здесь охрана снова напоила животных и подкрепилась, Михаилу дали только воды. Один из персов, принесших глиняную плошку с ней, провел себе ребром ладони по шее и хрипло рассмеялся.

Отдохнув час и подняв верблюдов, снова тронулись в дорогу, на восходе солнца в прозрачном воздухе впереди показался город.

«Скорее всего, Кучан», – прикинув направление, время в пути и вспомнив карту приграничных районов, подумал пленник.

Город состоял из мешанины домов с редкими вкраплениями зелени, в центре высилось несколько минаретов. Миновав окраину, свернули на одну из улиц, въехали сквозь низкую арку во двор. Он был окружен высокой стеной, по периметру шла одноэтажная казарма, рядом коновязь с десятком лошадей, напротив плац.

Вышедший из казармы персидский офицер в белых шальварах и мундире с эполетами, переговорив о чем-то с человеком в бурнусе, вызвал двух сарбазов[77], и те сопроводили пленника в каземат под казармой. За спиной закрылась тяжелая дверь, лязгнул засов, шаги удалились.

Растирая посиневшие запястья, Поспелов осмотрелся. Из зарешеченного окошка впереди лился дневной свет, под ним стоял деревянный топчан, в углу – стол с грубым табуретом, сбоку от входа – дурно пахнувший ушат с крышкой. Пройдя вперед, шагнул на топчан и подергал решетку, не шевельнулась. В коридоре зашаркали шаги, сел.

До вечера его никто не беспокоил, а когда свет в окошке стал меркнуть, загремел засов и в каземат вошел сарбаз (второй остался у открытой двери), брякнул на стол миску с ложкой, кружку и швырнул кусок лепешки. Потом, заперев дверь, оба удалились.

Михаил, присев на табурет, съел ячменную похлебку, запивая водой, сжевал черствый хлеб. После оглушающей жары в каземате было прохладно. Поспелов улегся на топчан и уснул.

– Хайя-аля-ссалят! – пропел издалека заоблачный голос муэдзина. Продрогший Михаил открыл глаза, за решеткой занимался рассвет. В одной из казарм открылась дверь, наружу вышло отделение солдат и офицер, отвязали от коновязи лошадей, поднявшись в седла, не спеша выехали в город. Далее запел рожок, на плацу состоялось построение, развод, и он опустел.

Когда солнце поднялось выше, охранник принес скудный завтрак и забрал пустую посуду. В полдень снаружи вновь лязгнул засов, в каземат внесли два стула, появились два человека. Один – перс в богатой одежде, шелковой чалме и кинжалом за поясом, второй, европеец с породистым лицом и в гражданской одежде, уселись напротив.

– Я полковник Денстервиль из английской миссии в Тегеране, – сказал на чистом русском европеец. – Рад с вами познакомиться, господин штабс-ротмистр.

– Чем обязан? – исподлобья взглянул на него Поспелов.

– Наши туземные друзья захватили вас, чтобы поквитаться за некого Хабир-бека, и желают вас тайно казнить.

– С них станется, – сплюнул на пол пленник. – Что дальше?

– Я могу способствовать вашему освобождению, но, как говорится, услуга за услугу, – закинул ногу на ногу англичанин.

– И в чем же она заключается?

– Нас интересует всё, касаемо деятельности Закаспийской бригады пограничной стражи, где вы имели честь быть офицером по особыми поручениям.

– А если откажусь?

– Тогда этот господин, его зовут Асгар-хан, – кивнул на соседа, – прикажет вас казнить.

– Бали[78], – с ненавистью прохрипел перс. – Я сварю тебя живым в котле, неверный. А потом скормлю собакам.

– Интересное предложение с обещанием. Над этим стоит подумать, – с минуту помолчав, произнес Поспелов.

– Хорошо, даю вам время до следующего утра, – покачал носком сапога полковник. Вслед за этим оба встали и покинули каземат.

Оставшись один, пленник принялся расхаживать по камере, покусывая рыжий ус, затем через решетку долго наблюдал за двором. После ужина, состоявшего из той же похлебки и просяной лепешки, он, завернувшись в халат, улегся на топчан и затих. А когда на землю опустилась глухая ночь, встав, подошел к двери. За ней из конца в конец мерно прохаживался страж. Выждав приближение шагов, громко постучал в дверь, затем еще раз:

– Прекрати шуметь, свинья!

В ответ брякнул засов, в дверном проеме возник часовой:

– Ты что сказал, невер…

Закончить не успел, его горло сжали две ладони – хрустнули позвонки и обмякшее тело втащили внутрь. Прикрыв дверь, Михаил прислушался (было тихо), снял с трупа винтовку, ремень с подсумками и шашку, начал лихорадочно переодеваться. Через пару минут он крадучись шел по тускло освещенному масляной лампой коридору к выходу.

У него остановился. Из-за двери караулки доносился густой храп. Ступая на носках, выскользнул наружу. Быстро пробежав по темному плацу к коновязи, отвязал двух лошадей, пристегнув вторую к первой, сел в седло и медленным шагом выехал со двора.

На исходе ночи он был у первого колодца, где напоил коней, пересел на заводного и поскакал по пустыне дальше. Вскоре утренняя прохлада сменилась зноем, над барханами дрожало марево, изредка на тропе мелькали бирюзовые ящерицы. По дороге штабс-ротмистр еще раз сменил коня, тот, на котором ехал, стал сдавать, к вечеру достиг зеленого оазиса.

Там снова напоил обоих, попил сам и, ослабив подпруги, дал отдохнуть. Пока лошади щипали скудную траву, осмотрел имевшееся оружие. Винтовка была магазинный «Ли-Энфилд», к которой в подсумках имелся десяток обойм, шашка довольно старая, в потертых ножнах, но вполне пригодная для боя. Беглец знал, что за ним непременно будет погоня, и не ошибся.

Когда пустыня заканчивалась, и в синей дымке показались горные отроги, позади в клубах пыли возник конный отряд.

«Не меньше дюжины», – оглянулся штабс-ротмистр, понукая бежавших вверх из последних сил лошадей. Преследователи между тем быстро приближались. И Михаил решил отстреливаться. Доскакав до ближайшего обломка скалы, спрыгнул на песок, завел коней в тень, вскарабкавшись наверх, залег и передернул затвор.

Как только в прорези прицела возник вырвавшийся вперед первый всадник, плавно нажал спуск. Приклад толкнул плечо – сарбаз вылетел из седла, за первым грянул ещё выстрел – сшиб второго.

Остальные, спешившись, укрылись за барханом, завязалась перестрелка. На исходе часа, когда Михаил, вщелкнул в магазин последнюю обойму, персы внизу бросились к лошадям и, вскочив в седла, помчались обратно. Поспелов оглянулся. Сверху на рысях спускался отряд всадников, у двух впереди на плечах золотились погоны.

Спустя насколько минут Поспелова тискал в медвежьих объятиях Ротенберг, рядом улыбался Корх, а вокруг стояли стражники.

– Да, батенька, заставили вы нас поволноваться, – отстранился подполковник.

– Так получилось, Яков Яковлевич, – утер рукавом пот со лба штабс-ротмистр.

Когда возвращались назад, Ротенберг рассказал, что исчезновение Поспелова обнаружилось в ту же ночь. Из отряда сообщили в бригаду, командир приказал организовать поиски.

– Моя группа проверяла развалины крепости, услышали выстрелы, ну и понеслись на них. А тут вы, батенька, – закончил подполковник.

– Да, хорошо всё, что хорошо кончается, – попыхивая папироской, сказал ехавший рядом Корх.

В отряде мужа радостно встретила Соня с припухшими глазами, а маленькая Леночка, обняв ручонками за шею, тихо прошептала:

– Папа, больше не теряйся.

Улыбавшийся до ушей Азат натаскал из реки воды, вскипятил её на кухне и наполнил цинковую ванну. Михаил, искупался, переоделся во всё чистое и побрился, спрыснув лицо одеколоном. А вечером по поводу его «воскрешения» в доме устроили пир. На нем присутствовали Ротенберг с Князевым и Корх, к которому приехала невеста, звенели бокалы, раздавался смех. Невесту прапорщика звали Полиной, она была наполовину гречанка из Одессы, где Корх в свое время закончил юнкерское училище.

Когда стемнело и на небе высыпали звезды, завели песню:

– лилось из ярко освещенных окон.

Вскоре Корх с Полиной сыграли в области свадьбу, на которой Поспелов был посаженным отцом, молодожены по предложению Князева поселились во флигеле, а сам он стал на квартиру в селе у молокан.

Минули еще два года. Территория Гермабского отряда напоминала цветущий оазис: вырос и плодоносил фруктовый сад, за беленными известью казармами зеленели орошаемые из арыков виноградник, огороды и бахча, на лугу паслось коровье стадо. Получаемое от хозяйства шло в отрядный котел и доставлялось на кордоны. А еще ротмистр приказал на берегу речки срубить баню для помывки личного состава.

В беседке рядом с домом начальника, увитой цветущим лимонником, сидели он, Князев и Корх, перед офицерами стоял кувшин холодного шербета со стаканами, все трое рассматривали лежавшую на столе карту.

На ней были обозначены тайные караванные пути, тропы и горные переходы со стороны Персии. Карта составлялась всё предшествующее время по сведениям, получаемым от агентов, а еще от курдов и туркмен, проживающих в долине.

Они были кровно заинтересованы в спокойной жизни и защите от набегов разбойничьих шаек из пустыни. А таких стало много меньше: отряд значительно усилил охрану границы, пути, тропы и переходы через неё находились под наблюдением, контрабанда регулярно задерживалась со всеми вытекающими последствиями.

Не угомонился только Асгар-хан, затаивший чувство мести и злобы в отношении Поспелова, что было понятным. Он лишился своей «правой руки» – Хабир-бека, не мог больше взимать дань с местных курдов, угонять стада и хватать людей для продажи в рабство. Поскольку на участке Гермабского отряда это стало невозможным, переключился на соседние.

– Думаю, это всё-таки авантюра, – закурил Князев очередную папиросу.

– А я наоборот, – налив в стакан шербету, выпил Корх.

Поспелов, заросший рыжей бородой и в легкой навыпуск рубахе, измерял курвиметром[79] расстояние на одном из маршрутов карты. У него давно созрела идея по захвату дерзкого хана, который столь досаждал бригаде.

От осведомителей штабс-ротмистр знал, что летом хан проживает в Кучане, где у него имеется дом, а с наступлением осени уезжает в кочевья, откуда организует набеги. И неделю назад, находясь на совещании в Ашхабаде, он доложил свою идею с глазу на глаз командиру бригады.

Михаилу было известно, что старый служака, проведший всю жизнь на границе, участвовавший во многих сражениях и стычках, был самостоятелен и независим в своих решениях, выше всего ценил в подчиненных храбрость и инициативу.

Не ошибся. Выслушав, полковник, распушил усы и крякнул:

– Занятно, занятно. Этого подлеца давно следует приструнить.

А когда Поспелов изложил план, внёс в него несколько дельных корректив.

– Разрешаю под мою ответственность, Михаил Дмитриевич, – сказал в завершение командир бригады. – И пусть вам сопутствует удача, – пожал Поспелову руку.

Теперь вместе с офицерами отряда начальник уточнял детали.

Идти он решил по уже известному пути, который прошел дважды, с тех пор контрабандисты на нём не появлялись, к тому же на маршруте были известны колодцы, без которых в пустыне ждала смерть. Что это такое, Поспелов уже знал.

Прошлой весной вместе с разъездом стражников с кордона Сарам-Сакли он преследовал в песках небольшой отряд контрабандистов, идя по их следу. Те двигались в сторону Келата, засыпая за собой колодцы.

На третьи сутки у стражников пали несколько коней, и они так бы и остались навсегда в песках, однако спас случай. На них наткнулись люди из племени кумли, согласившиеся за три винтовки вывести обратно.

– Ну что же, будем заканчивать, господа, – сказал начальник, спрятав в карман прибор и свернув карту. Князев с Корхом, откланявшись, пошли заниматься делами, а он направился к дому.

На лужайке перед ним в тени смоковниц пятилетняя Лена играла с пятнистым щенком барса, её сестричка Вера, появившаяся на свет двумя годами позже, сидя на скамейке и болтая ножками, весело хохотала, рядом вышивала на пяльцах жена.

Щенка подарили Поспеловым стражники одного из кордонов, подстрелившие его мать, умыкнувшую из загона жеребенка, он получил кличку Шерхан.

– Ну что, закончили? – отложила в сторону шитье Соня.

– Вполне, – присев рядом, чмокнул ее в щеку Михаил.

– Тогда будем обедать?

– Будем, – посадил себе на плечо радостно завизжавшую малышку.

Перед закатом солнца следующего дня в сторону горного хребта двигался небольшой конный отряд. Головными Поспелов с Азатом, в туркменских чапанах и тельпеках, за ними пять джигитов с винтовками и шашками из отряда с заводными лошадьми.

Взобравшись на горный хребет, причудливо освещенный последними лучами солнца, группа объехала стороной развалины крепости, стала спускаться по каменным осыпям в пустыню, на которую уже легли вечерние тени, вдаль уходили рыжие барханы.

Зной спадал, двинулись вперёд между ними. Ехали в полном молчании, тишину нарушал глухой топот копыт, изредка всхрапывала лошадь. В свете зажегшихся звезд, пушистых в это время года, к середине ночи подъехали к первому колодцу. Там спешились и напоили лошадей, задав им по мере овса. Сами сжевали по лепешке с овечьим сыром, запив водой, через час отправились дальше. В оазисе остались два джигита с четырьмя конями.

Таким же образом поступили, добравшись ко второму колодцу у мазара. Оставшиеся там джигиты развернули притороченный к седлу запасной лошади сверток из брезента, достав оттуда ручной пулемет с запасным диском.

Дальше отправились втроем: штабс-ротмистр, Азат и джигит по имени Гуйч. Он оправдывал свое имя. Приземистый, коренастый и с кривыми ногами, ударом кулака в лоб мог убить барана или поднять на спине жеребца, уцепив того за передние ноги.

Ранним утром, смешавшись с толпой дехкан, торговцев и прочего люда, следовавшего на городские базары, они прибыли в Кучан.

Добравшись пыльными улицами до центра с дворцом правителя и мечетью, свернули направо и спустя десяток минут въехали в ворота одного из караван-сараев. Он был обнесен толстой глинобитной стеной, в которой изнутри имелись подобия келий для путешественников и купцов.

Уплатив смотрителю несколько монет, поставили лошадей в загон и заняли одно из помещений, имевших минимум удобств. В нем были глиняная лежанка, тянувшаяся вдоль стен, очаг в центре и позеленевшая от старости, заправленная земляным маслом медная лампа. Через дымовое отверстие вверху проникал дневной свет, пахло сухой глиной и полынью.

Определив на вбитые в стену колышки накидки, поставили в угол хурджин, кликнув служителя, заказали у того бараний плов, лепешки и чай. После завтрака Азат с Гуйчем улеглись на лежанки и уснули, а Поспелов, нахлобучив на голову тельпек, вышел из караван-сарая. План города, полученный ранее от лазутчика, он держал в голове и теперь отправился в нужное ему место. Это был один из многочисленных духанов на главном базаре, с вывеской, изображавшей Ходжу Насреддина на осле.

Толкнув щелястую дверь, штабс-ротмистр спустился на две ступени вниз, оказавшись в низком, тускло освещенном помещении. Слева блестел огромный самовар в окружении чайников и стопок пиал, рядом восседал на подушке, перебирая четки, упитанный хозяин в шелковом халате и тюрбане; туда-сюда мелькали пятками служители, обслуживая многочисленных посетителей.

Взгляды вошедшего и хозяина пересеклись, перс опустил веки и поманил рукой одного, что-то шепнув на ухо. Тот, понятливо кивнув, скользнул к незнакомцу: «Следуй за мной, господин». Чуть позже, скрестив ноги, Михаил сидел на ковре в задней комнате духана, потягивая принесенный чай и отщипывая с блюда виноград, вскоре явился хозяин.

– Ас-салом алейкум, уважаемый, – кряхтя, сел напротив.

– Алейкум ас-салом, – Михаил отставил в сторону пиалу.

Завязался тихий разговор, по окончанию которого гость достал из пояса три золотых дарика и передал духанщику.

– Хейли мамнун, – растянул тот в улыбке губы, спрятав деньги в складках халата. После этого он открыл неприметную дверь в стене и выпустил собеседника в переулок.

Вернувшись назад, Поспелов застал своих спутников за игрой в кости. При появлении начальника оба убрали их в хурджин и выжидательно на него уставились. Он же, прикрыв дверь, уселся напротив:

– Слушайте и запоминайте. Нужный нам человек раз в неделю посещает кальянную в южной части города, где курит гашиш, пьет вино и развлекается с гавази[80].

– Вонючий шакал, – сплюнул на землю Азат, а Гуйч злобно добавил: – Сын свиньи.

– Приезжает он туда ночью, в сопровождении джигита, а на рассвете возвращается, – продолжил штабс-ротмистр. – Тут мы и должны взять супостата. Понятно?

– Иншаллах, – кивнули оба стражника.

Два следующих дня ушли на разведку и подготовку: сначала изучили подходы к заведению, обнаружив рядом тёмный переулок, где можно спрятаться и по сопряженным с ним переулкам добраться до своего временного жилища; пару раз понаблюдали хана, выезжавшего в город на белом жеребце, а в завершение купили двухколесную арбу с лошадью, поставив их в загон, и несколько мешков шерсти.

Три ночи прошли в засаде в переулке безрезультатно. Среди богатых, приезжавших отдохнуть клиентов хана не наблюдалось. На четвертую ночь, когда с далекого минарета прозвучала «салят аль-иша»[81], на проходящей рядом дороге послышался стук копыт, в неверном свете луны возникли два всадника – первый был на белом коне.

– Он, – прошептал Поспелов сидевшим рядом на корточках, закутанным в накидки стражникам.

Всадники меж тем, перейдя на шаг, въехали во двор кальянной, окруженной глинобитной стеной. Группа Поспелова перебралась в расположенный сбоку дороги кустарник с трещащими там цикадами, залегли по обе стороны дороги.

Когда на небе стали меркнуть звезды и оно подернулось дымкой, из ворот показался тот, за кем охотились. Ехал неспешно, чуть покачиваясь в седле, сбоку следовал рослый джигит. Поспелов с Азатом затаили дыхание. Стук копыт возник совсем рядом, на другой стороне тонко свистнуло, джигит, взмахнув руками, стал валиться с коня.

В тот же миг они выпрыгнули на дорогу, Азат схватил под уздцы жеребца, а Поспелов, стащив наземь хана, оглушил того ударом в висок и, заломив руки, стянул их ременной петлей, сунул в рот кляп.

С первыми солнечными лучами солнца, по южной дороге из города выехала груженная мешками арба, на которой подергивал вожжами Гуйч, сбоку, укутанные в накидки, ехали Поспелов с Азатом, последний вёл в поводу заводную лошадь. Когда окраины Кучана остались позади, они изменили направление, взяв к северу. Углубившись в пустыню, остановились.

Выпрягли из арбы лошадь, навьючили ее мешком с ханом. Гуйч пересел на заводную. Гикнув на коней, поскакали меж барханов. А спустя час небо потемнело, солнечный диск исчез, из глубины пустыни дохнул жаркий ветер.

– Самум! – прокричал Поспелову на ухо Азат. Все быстро спешились, уложили коней в круг, легли внутрь и накрылись накидками. В реве бури, задыхаясь от недостатка воздуха, пролежали пока всё не кончилось. С трудом выбрались из-под завала песка, навьючили на коня пленника, сев в седла, тронулись дальше. К мазару подъехали на исходе ночи, кони шатались от усталости.

Там штабс-ротмистр приказал ждавшим джигитам извлечь из мешка и напоить пленника. В самый раз. Скрюченный в мешке и посиневший, он не подавал признаков жизни, но, как только вынули изо рта кляп и пустили туда струйку воды из бурдюка, жадно зачмокал губами.

– Живучий, шакал, – пробурчал Гуйч, освобождая персу связанные запястья.

Далее напоили лошадей и попили сами, джигиты сварили на небольшом из саксаула костерке чай, приехавшие уснули. Остаток пути проделали за два дня, погони не было. Поначалу оклемавшийся хан призывал на голову «Красного шайтана» все исчадия ада, затем обещал любой выкуп, а после молчал, злобно озираясь и вращая глазами. В отряде его поместили в камеру, где временно содержали пойманных контрабандистов, а через сутки под усиленной охраной доставили в штаб бригады.

– С очередным вас успехом, Михаил Дмитриевич, – приобнял Поспелова за плечи Невский. – Я уже доложил его превосходительству, он приказал отправить преступника в Ташкент для предания суду.

Через месяц окружной военно-полевой суд приговорил Асгар-хана к бессрочным каторжным работам, штабс-ротмистр за блестяще проведенную операцию получил Георгиевский крест, а другие её участники – серебряные медали.

Наступил октябрь. Гермабская долина окрасилась в цвета осени, над горными хребтами по утрам клубился туман, в пустыне за ними тонко свистел ветер и катились шары перекати-поля.

В сторону кордона Мерген-Улья, нахлестывая коней, мчались три всадника. Впереди Поспелов с Азатом, позади джигит в бурке и мохнатой шапке. Последний чуть раньше прискакал в отряд с донесением от вахмистра Тилинского, получившего сведения о караване с контрабандой. У подножия одного из склонов, замедлив бег коней, все трое стали подниматься извилистой тропой в горы, спустя ещё час были на месте.

Там вахмистр доложил, что, по сведениям его агента (охотника из местных), караван с грузом чая, перейдя утром пограничную реку Атрек, движется по пустыне в сторону персидского Ширвана. В нем двадцать три вьючных верблюда, пять погонщиков и с десяток человек охраны.

– Понятно, – выслушал его Поспелов. – Сажай в седло разъезд с запасом харча и фуража на пару суток, выезжаем.

– Слушаюсь, ваше благородие! – гаркнул вахмистр.

Через десять минут из ворот кордона выехал конный отряд в двенадцать человек, стал спускаться к блестевшему вдали Атреку. Достигнув его, наметом пошли вдоль берега, через три версты увидели место переправы. В обычное время тут её не было, но год выдался особо засушливым и река сильно обмелела. Судя по следам, караван был действительно не малый, имелись даже колеи от двух повозок.

– Вперед! – приказал штабс-ротмистр, отряд вброд форсировал реку и в радуге брызг вынесся на сопредельный берег: низменный, с узкой полосой зелени. А за той полоской аж до горизонта тянулись безжизненные Каракумы, по необъятным просторам которых бродили немногочисленные племена кочевников и грабители пустыни.

Согласно конвенции между Россией и Персией 1893 года отрядам пограничной стражи разрешалось преследование контрабандистов на персидской территории до ее внутренних районов, чем Поспелов воспользовался в очередной раз.

Переходя с галопа на рысь, до вечера прошли шестьдесят верст, на закате стали на ночевку у колодца. Судя по следам, караван тоже останавливался здесь, рядом серел пепел двух костров, в стороне подсыхал навоз животных.

– Думаю, ваш бродь, к завтрему догоним, – присел Тилинский на корточки.

– Поживем, увидим, – дунув в мундштук, закурил Поспелов папиросу.

Выставив на гребне бархана часового, напоили лошадей, задали им корму, на костре из собранного саксаула сварили кашу – поужинали и, завернувшись в накидки, уснули. Однако отдохнуть не пришлось. В середине ночи с неба заморосил холодный дождь. Рассвет выдался серым и холодным (небо затянули тучи). Наскоро сжевав по куску лепешки, взнуздали лошадей, тронулись дальше.

Мокрый песок затруднял движение, дождь не прекращался. Этим днем караван не догнали, как и в следующие три. Продукты закончились, делили с лошадьми овес, но возвращаться не собирались, медленно шли вперед. К вечеру пятых суток небо прояснилось, выглянуло солнце, решили остановиться на ночевку.

Пока стражники готовили бивак и пытались развести костер, Поспелов с трудом влез на песчаный холм, отдышавшись, приложил к глазам бинокль. В окулярах с юга приблизилась пустыня с бесчисленной чередой барханов, среди них, едва угадываясь, поднималась тонкая струйка дыма.

«Неужели?» – мелькнуло в голове. Опустив бинокль, протер слезящиеся глаза, приложил снова. Точно.

Оскальзываясь в песке, съехал вниз, махнул рукой вахмистру, тот подбежал, придерживая рукой шашку.

– Слушаю, Михаил Дмитриевич.

– Ночевка отменяется. Там, – указал рукой направление, – верстах в трёх караван.

– А-тставить костер! – обернулся назад Тилинский.

Далее состоялся короткий инструктаж, проверив оружие, поднялись в седла.

Караван стоял в низине. Посередине ярко горел костер, вокруг сидели люди. Чуть в стороне виднелись две палатки и верблюды с лошадьми, крытая телега и гора тюков. Спешившись, подползли ближе, затаились.

– под бренчанье дутара донеслись слова заунывной песни.

Примерно через час (в небе взошел месяц) все влезли в палатки, у догоравшего костра остались двое с ружьями в руках – ночная стража. Сначала они о чём-то говорили, потом стали клевать носами.

– Давай, – шепнул Поспелов вахмистру, и туда змеями поползли два джигита. Бесшумно сняв охранников, дали знак остальным. Стражники, тихо спустившись вниз, окружили палатки. Затем по знаку начальника выдернули из песка колья с веревками (те опали), внутри палаток раздались крики.

Чуть позже связанные контрабандисты лежали в стороне под охраной двух стражников, остальные стражники, подбросив в костер веток саксаула, осматривали груз. В тюках, как и ожидалось, оказался чай, не менее двух сотен пудов, а вот груз тщательно укутанных телег несколько удивил. В них, в деревянных ящиках находилась сотня новеньких винтовок системы «Мосина», столько же револьверов и патроны к ним, а еще пятьдесят комплектов военного обмундирования, в том числе – пять офицерского.

– Вроде как со склада, – оценил после осмотра Тилинский.

– Да, можно переодеть и вооружить целый отряд, – согласился начальник.

Уже два года в мире шла Великая война, персидский шах Мохаммед-Али был свергнут с престола, в Персии нарастала междоусобица. На границе с ней изымали всё больше контрабандного оружия, но такую партию, да еще с обмундированием, штабс-ротмистр видел впервые.

– Значит так, Павел Христофорович, – сказал Поспелов, когда вернулись к костру и присели на тюк с чаем. – Выясни, кто у них старший, – кивнул на пленников, и давай его сюда.

Через несколько минут вахмистр с джигитом подвели связанного толстяка в чапане и лисьей, с хвостом шапке.

– Развяжите, – поднял глаза Поспелов. Джигит освободил пленнику стянутые позади руки.

– Как зовут? – обратился к толстяку начальник.

– Бахрам, – поморщился тот, растирая запястья.

– Ты у них старший?

– Да, сардар, караван-баши[82].

– Знаешь, кто я?

– Красный шайтан, – низко поклонился. – Да продлит Аллах дни твоей жизни.

– Насчет своей не знаю, – пожевал ус Поспелов. – Но твою точно не продлит. Говори собака, кому вез оружие! – рявкнул во весь голос.

– Не губи, добрейший! Всё скажу, – повалился в ноги толстяк.

– Слушаю.

И Бахрам рассказал, что груз чая он доставлял в Ширван, тамошним купцам, а вот кому предназначалось оружие – не знает.

– А кто знает?

– Один из погонщиков, он не наш. Зовут Фур-кат.

– Этого убрать, тащите погонщика, – приказал Поспелов.

В круг света, предварительно развязав, ввели худощавого, с бритой головой человека, Минуту Михаил в него всматривался, а потом чуть прищурился:

– Салом, Джинн. Вот так встреча.

– Алейкум ас-салом, господин, – бесцветно ответил тот. – Я Фуркат, ты ошибся.

– Неужели? Подними правую руку. Тот поднял, на ней отсутствовал указательный палец.

– Что и требовалось доказать, – хмыкнул начальник. – А теперь слушай и делай выводы. Ты государственный преступник, за что по законам военного времени смерть. Надеюсь, это понятно?

– Вполне, – пожевал губами пленник.

– Что на это скажешь?

– Она подождет.

– Вот как? – вскинул бровь Поспелов. – Это почему?

– Я располагаю ценными сведениями. Ты получаешь их, а я жизнь.

– И какими же?

Джинн разорвал подкладку ватного халата и достал изнутри шелковый лоскут:: «Вот». На нем в несколько столбцов шли мелко написанные черной тушью цифры.

– Ты знаешь, к этому ключ? – приблизив к огню, осмотрел лоскут Поспелов.

– Нет. Однако я могу указать человека, от которого это получил.

– Ну что же, – аккуратно свернув шифровку, спрятал ее штабс-ротмистр в карман мундира. – Возможно, это и спасет тебе жизнь. Увести.

Задав изголодавшимся лошадям ячменя и сварив в казане плов из обнаруженных у контрабандистов припасов, запили все сладким чаем и, выставив часовых, проспали, завернувшись в бурки, до полудня. На закате дня караван двинулся назад. По пути сделали три остановки у колодцев, на четвертые сутки въехали в Геок-Тепе. Там на таможенной заставе сдали по акту весь контрабандный груз и пленников, за исключением Джинна, которого доставили в отряд.

На следующее утро, приведя себя в надлежащий вид, Поспелов с Азатом сопроводили ценного агента в Асхабад.

– М-да, – после его допроса довольно крякнул Невский. – Чувствую, будет весьма громкое дело.

И, повертев рукоятку, снял с аппарата трубку:

– Алло, барышня, мне пять-тринадцать. Здравствуйте, Петр Дмитриевич, как дела? У меня для вас весьма важная информация. Хорошо, жду, – опустил трубку на рычаг. – А не хлопнуть ли нам по рюмке? – взглянул на штабс-ротмистра.

– С удовольствием, – ответил тот.

Полковник встал, достал из стоявшего в углу шкафа в стиле ампир бутылку шустовского коньяка и две рюмки, поставив на стол, наполнил.

– За незыблемость границ! – выпили оба стоя.

Когда приняли по второй и командир водворил всё на место, в приемной послышались шаги, отворилась дверь и в кабинет, звеня шпорами, вошел жандармский полковник. Высокого роста, с аксельбантом и холодными серыми глазами.

После взаимных приветствий жандарм уселся в кресло:

– Я весь внимание, Георгий Георгиевич.

– Михаил Дмитриевич, расскажите господину полковнику о вашем рейде, – взглянул на Поспелова командир.

– Слушаюсь, – ответил тот и изложил суть дела. После этого в кабинете возникла тишина, нарушаемая тихим ходом маятника напольных часов в простенке.

– Весьма интересно, – прервал ее жандарм. – Хотелось бы видеть доказательство.

Штабс-ротмистр, расстегнув клапан на кармане мундира, протянул ему кусочек шелка:

– Извольте.

Тот осторожно развернул и внимательно рассмотрел цифры.

– Действительно шифровка, – аккуратно сложив, положил в свой карман. – А где захваченный курьер? – уставился на Поспелова.

– Сидит под охраной в камере, – ответил Невский.

– Я могу его забрать?

– Безусловно.

– В таком случае господа, я вынужден вас покинуть, – встал полковник. – Благодарю за сотрудничество, о результатах сообщу, – пожал обоим руки.

Спустя еще месяц Михаила вызвали в Ташкент к начальнику пограничного округа. Генерал встретил тепло, поздравив с досрочным присвоением очередного чина – ротмистра, а еще представил второму человеку в кабинете – оказавшемуся помощником командующего отдельным корпусом жандармов Никольским.

В ходе приватной беседы тот сообщил, что благодаря Поспелову их сотрудникам удалось раскрыть крупную сеть поставщиков оружия с военных складов в Афганистан и Персию, а еще предложил перевод в корпус и должность в Петрограде.

– Прошу извинить, господин генерал, но я вынужден отказаться, – без раздумий ответил ротмистр.

– Почему? – высоко поднял тот брови.

– Служба на границе мне по душе и менять её на другую не собираюсь.

– Ну что же, спасибо за честность, – сказал Никольский. – Мы вас больше не задерживаем.

Вернувшись в Ашхабад, Поспелов доложил о беседе командиру.

– Я в вас не сомневался Михаил Дмитриевич, – заявил тот. – Будем вместе служить дальше.

По такому случаю с его разрешения Поспелов задержался в городе на сутки, отметив с друзьями присвоение нового чина. На мероприятии кроме Ротенберга с Красовским присутствовал и Невский. Когда выпили за новоиспеченного ротмистра и здоровье государя-императора, завязалась дружеская беседа.

– Яков Яковлевич, расскажите, что нового в Петрограде? – протянул Красовский Ротенбергу открытый портсигар. Тот накануне вернулся из отпуска, и всем было интересно.

– Полная неразбериха, господа, – взяв папиросу, чиркнул подполковник спичкой. – Дума непрерывно заседает, государь меняет министров как перчатки, на заводах забастовки, а ещё полно всяческих слухов о смерти Распутина.

– И какие же? – переглянулись остальные.

– Многие не верят, что его убили Великий князь Романов и Юсупов с Пуришкевичем.

– Я в этом тоже глубоко сомневаюсь, – глубокомысленно изрек Невский. – Полагаю, за всем стоит британская разведка.

Спорить никто не стал, переключились на войну с Германией. Она явно затягивалась, приобретая позиционный характер, войска снабжались из рук вон плохо, в частях начиналось брожение, отмечались случаи дезертирства.

Многие офицеры пограничной стражи, включая Поспелова, подавали рапорта о переводе в действующую армию, но во всех случаях им было отказано.

Вопреки ожиданиям вечер прошел скучно, разъезжались в сумерках. По предложению Ротенберга, семья которого задержалась в Петрограде, Михаил заночевал у него дома. Денщик, вскипятив чайник и сделав пунш с ромом, ушел готовить гостю постель, хозяин разлил душистый напиток по стаканам.

– Как думаете, Яков Яковлевич, чем это всё кончится? – отхлебнул из своего стакана Поспелов.

– Бунтом, как в «Капитанской дочке», бессмысленным и беспощадным, – тяжело вздохнул подполковник.

Ротенберг оказался прав.

В феврале следующего года в Петрограде начались массовые выступления рабочих, к которым присоединился военный гарнизон, Николай II отрекся от престола, ему на смену пришло Временное правительство. Просуществовало оно недолго – до октября и было свергнуто в ходе вооруженного восстания, организованного большевиками во главе с Лениным. Им в противовес возникло Белое движение, в стране началась Гражданская война.

Чуть покачиваясь в седле, Поспелов ехал впереди, за ним катилась груженая телега. На ней подергивал вожжами Азат, под брезентом в ящиках лежал бомбомет с сотней зарядов и свернутая в рулон противогранатная сетка.

Они возвращались из области, куда ездили в бригаду. Как таковой ее уже не было. Полковник Невский скончался от инфаркта в канун нового года, обязанности командира исполнял Ротенберг. Соединение таяло на глазах: многие офицеры уехали в Добровольческую армию генерала Корнилова на Дон, оставшиеся колебались, нижние чины митинговали, требуя роспуска по домам.

– Такие вот дела, Михаил Дмитриевич, – сказал Ротенберг, когда сидели с Поспеловым в кабинете. – Куда ни кинь, всюду клин.

– А какие указания из штаба округа? – поинтересовался ротмистр.

– Имеется телеграмма за подписью Набута вступать в Белое движение, оставаясь верными присяге.

– Получается, открываем границу?

– Теперь не до нее. Речь идет о спасении России. Вы, кстати, как, определились?

– Я, Яков Яковлевич остаюсь здесь, – сжал губы Поспелов. – Границы никто не отменял. Буду делать по мере сил то, что делал.

– Ну что же, понуждать вас не имею права, здесь каждый решает сам, – вздохнул подполковник. – Возможно, нужна какая помощь?

– Желательно получить на складе бомбомет с минами, из тех, что поступили осенью и противогранатную сетку.

– Будете готовиться к обороне?

– Непременно.

Ротенберг открыл лежавший перед ним блокнот, написал там несколько строк и, вырвав страницу, протянул Поспелову:

– Держите, выделяю два.

Затем оба встали, не сговариваясь, шагнули друг к другу и крепко обнялись.

– Желаю удачи, Михаил Дмитриевич – отстранился командир.

– И вам, Яков Яковлевич, – козырнул Поспелов и, четко развернувшись, вышел из кабинета.

Спустившись в долину, остановились в русском селе, где напоили коней и зашли к старосте. Все они, включая молоканского и других, уважительно относились к «Красному шайтану».

За то время, что он был начальником пограничной стражи, в этих местах забыли о набегах кочевников с бандитами, разного рода притеснениях, жизнь шла спокойно и размеренно. Расширялись посевы, закладывались новые сады с виноградниками, тучнели коровьи и овечьи стада.

Староста принял гостей в просторной чистой горнице с образами в красном углу и теплящейся лампадой, его жена со снохой стали быстро накрывать стол. На нем поочередно появились гусиная лапша, каймак, черная икра и пышный, нарезанный крупными ломтями каравай; из напитков – лагун с грушевым узваром. Затем, поклонившись, обе женщины вышли, а староста достал из поставца четверть водки и налил всем по стакану.

Выпили, приступили к закускам. Когда утолили первый голод, хозяин рассказал, что прошлым вечером вернулся из Геок-Тепе, куда вместе с еще двумя сельчанами возил на базар зерно и овощи.

– Непонятное там творится, Михаил Дмитриевич, – наклонился. – Властей никаких нету, таможня закрыта, в городе неспокойно. А с вокзала уходят поезда, сплошь забитые солдатами и казаками, говорят, уезжают в Расею делить землю. Как полагаете, чего ждать дальше?

– Хотел бы знать сам, Митрофан Степанович, – шевельнул усами Поспелов. – Но поскольку рядом граница, сюда может прийти война, так что советую организовать в селе самооборону.

– Мы мирные землепашцы, – не согласился староста.

– Однако в селе есть мужчины, которые служили в армии.

– Служили, но теперь семейные и в запасе.

– В таком случае жизни будут лишать вас, – сказал молчавший до того Азат, в горнице возникло тягостное молчание.

– Ну, хозяин, спасибо за хлеб-соль, – встал из-за стола ротмистр, – поедем дальше.

В отряде ждала еще новость. Перед казармами собралась гудящая толпа, а стоявший на крыльце бледный Князев сорванным голосом приказывал разойтись.

При виде подъехавшего начальника шум стих, а он, спешившись, поднялся на крыльцо:

– В чем дело?

– Так что, ваше благородие, желаем по домам, – выступил из передних рядов бородатый стражник по фамилии Мальцев. – Здесь нам больше делать нечего.

– По домам! – заорали в толпе, а кто-то пронзительно засвистел.

– Тихо! – поднял руку Поспелов. – Все так думают?

– Все!

– Ну что же, удерживать не буду, – хмуро обвел глазами подчиненных. – Пришлите старших, оговорим все вопросы.

– А где Корх? – спросил у поручика, когда шли к дому.

– Еще вчера уехал на кордоны, там тоже митингуют.

Спустя короткое время в беседку, где они расположились, вошли трое – Мальцев, ефрейтор Драч и джигит Курали из вольнонаемных.

– Присаживайтесь, – кивнул ротмистр на скамейку. – Решение окончательное?

– Точно так, – опустил глаза Мальцев. – Царя нету, служить некому, поедем домой на вольные хлеба.

– Все?

– Почитай все, – прогудел Драч, а джигит кивнул лохматой папахой. Кроме этого представители заявили, что забирают с собой личное оружие и лошадей, офицеры не возражали. А вечером вернулся Корх, доложивший, что на кордонах то же самое.

– Что будем делать, Миша, тоже уедем или останемся? – спросила после ужина Соня, уложив спать ребят.

– А ты как считаешь?

– Думаю, лучше остаться. Здесь теперь наш дом, да и девочки привыкли.

– Моя ты дорогая, – нежно обнял жену Михаил.

Утром со двора послышался стук в ворота (на ночь их заперли), а потом в дом зашел уже вставший Азат:

– Михаил Дмитриевич, вас желают видеть представители.

Надев фуражку и мундир, Поспелов вышел наружу, у ворот стояли Мальцев, Драч и Курали.

– Здравия желаем, господин ротмистр, – переступил с ноги на ногу Мальцев. – Отъезжающие желают попрощаться.

– Ну что же, идем, – первым направился к казармам.

У них, держа в поводу коней, выстроился отряд.

– Смирр-на! – прокатилось над шеренгами.

Поспелов взошел на крыльцо, там уже находились Князев с Корхом, оглядел строй и приложил руку к козырьку:

– Благодарю за службу, ребята!

– Рады стараться, ваше благородие! – рявкнули полтораста глоток.

– Наконь! – последовала очередная команда, стражники поднялись в седла, развернулись в походный строй, по плацу зацокали копыта.

– Прощайте, ваше благородие… не поминайте лихом… счастливо оставаться… – то и дело слышалось из рядов. Вскоре последний миновал смотровую вышку, где впервые не было часового, полторы сотни конников выехали на дорогу.

– взлетел в небо высокий голос

– поддержали его остальные.

Трое стояли, молча слушая, пока все не растворилось в голубой дали.

– А теперь прошу ко мне на завтрак, господа. Обсудим, что делать дальше, – обернулся Поспелов к офицерам.

Вскоре все сидели в доме за столом, куда Соня с Полиной подали яичницу с ветчиной, масло, хлеб и горячий кофе. Мешок с кофе, фунтов на десять, подарил ротмистру таможенный начальник.

– Полагаю, нам всем тоже следует уезжать, – налил себе в чашку Князев.

– И я такого же мнения, – добавил Корх.

– Мы с Соней решили остаться, – помолчал Поспелов.

– Зря, – переглянулись офицеры. – Граница открыта, того и гляди начнутся нападения с персидской стороны.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – намазал маслом ломоть хлеба Михаил.

После завтрака они отправились провести ревизию оставшегося имущества. Осмотрев пустые казармы, заперли двери на висячие замки, перешли к складу. Там находились три десятка новеньких винтовок в смазке, два пулемета «Льюис», дюжина ящиков патронов и гранат. А в соседнем отсеке неприкосновенный запас: мука, консервы, сахар, чай.

До полудня, задействовав Азата с телегой, перевезли всё в усадьбу, определив в подвал, где у Сони хранились домашние запасы. Затем все вместе пообедали, и Поспелов съездил в Гермаб, где договорился со старостой по поводу отрядного стада. А оно было не малое – два десятка дойных коров, бык и годовалые телята.

Животные передавались общине в пользование, за что та обязалась снабжать форт хлебом, молоком и мясом. Утром из села приехал Митрофан Степанович с двумя пастушками, стадо, мыча, запылило по дороге.

После этого окна дома затянули противогранатной сеткой, в нише одного из верхних окон установили пулемет, а второй вместе с доставленным из города бомбометом подняли на крышу.

– Ну вот, теперь пусть кто сунется, – сказал Поспелов, когда пристреляли из них горный склон и окружающие окрестности.

Спустя два дня Князев с Корхом и Полина, распрощавшись, уехали. Мужчины имели намерение вступить в Белую армию, Азат остался с Поспеловыми. Он давно привык к службе и фактически стал членом их семьи.

Теперь на заре в отряде молчал рожок, не уносились в горы конные разъезды, жизнь в долине словно замерла. По утрам в ущельях клубился молочный туман, с деревьев опадала последняя листва, небо стало выше и прозрачней. Годовалого Ширхана выпустили на волю, хотя девочки и плакали, не желая расставаться с любимцем – кормить его стало нечем.

Одним таким утром, выдавшимся теплым и погожим, все работали в саду за речкой. Михаил с Азатом обрезали на зиму деревья, Соня носила в трещавший костер ветки с сухой листвой, девочки пекли в нем картошку.

Внезапно над одним из дальних отрогов, где белел аул Мерген-Улья, вверх поднялся клуб дыма, эхо донесло выстрелы.

– Уходим, – спустился с лестницы Михаил, прихватив инвентарь, все быстро перешли мосток и скрылись в калитке задней стены, задвинув за собой засов. Потом Азат сделал то же с воротами.

– Соня, оставайся с девочками, а мы наверх, – сказал Михаил, когда вошли в дом и вместе с Азатом поднялись на крышу.

– Так, что мы имеем? – достал из ниши бинокль.

Цейсовская оптика приблизила аул, в котором горели несколько домов (между ними бегали дехкане), и спускавшийся в долину отряд всадников в лохматых папахах – человек двадцать.

– Шакалы, – прищурил рысьи глаза Азат, передернув затвор винтовки, а Поспелов сел за пулемет.

Между тем отряд спустился в долину, запылил по дороге к отряду и, ворвавшись на территорию, закружился перед воротами форта.

– Выходи, собака! – потрясая винтовками с шашками, яростно вопили всадники.

– Щас, – бормотнул Поспелов, плавно нажав гашетку и резанул по ним длинной очередью. Пятерых смело с седел, остальные шарахнулись по сторонам.

– А, не нравится, – продолжал стрелять, пока уцелевшие во всю прыть неслись обратно.

– Умирать поехали, – блеснул зубами Азат, вогнав в магазин новую обойму.

Примерно в версте конники укрылись в низине справа, посчитав себя в безопасности.

Но не тут-то было. Ротмистр перешел к бомбомету, денщик открыл ящик с минами, в небо хлопнула одна, за нею еще пара. Через минуту в низине поочередно ухнули разрывы, а когда дым рассеялся, оттуда в сторону гор наметом уходили несколько бандитов.

– Хорошей дороги, ребята, – утер пот со лба Поспелов.

Затем они привели оружие в исходное, укрыв брезентом, спустились по ступеням на этаж ниже. У окна, выходящего к дороге, стояла с винтовкой Соня, под ногами блестела россыпь гильз.

– Я защищала наших детей, Миша, – ответила на удивленный взгляд мужа.

– А где они?

– Отвела в подвал, оттуда ничего не слышно.

Чуть позже, выйдя с винтовками наружу, мужчины осмотрели территорию перед фортом – все нападавшие были мертвы, вернулись.

– Ты Соня запри за нами ворота, – приобнял жену Поспелов, – а мы узнаем, что в ауле и назад.

Оседлав коней, выехали из-под арки, миновав вышку, рысью тронулись вперед. У низины остановились (там валялись еще семь трупов и понуро стояли три лошади).

– Не зря мы пристреляли это место, – хмыкнул ротмистр.

– Да, – согласился Азат, – бомбы легли куда надо.

В ауле их встретил плач женщин – на небольшой площади рядом с сожженным домом в саванах белели три тела, кругом стояла толпа дехкан.

– Что случилось? – окинул толпу с седла взглядом Михаил, увидав среди живых своих бывших стражников – братьев Музафара и Кучена Эймурадовых.

– На аул напали разбойники из пустыни, господин ротмистр, – выступил вперед Музафар. – Убили аксакалов и сожгли дом.

– За что?

– Отказались платить дань.

– А что же ты с братом? У вас ведь имеется оружие.

– Мы с Кученом пасли стадо в горах, заметили дым и сразу прискакали, но поздно. Эти сыновья гиен ушли, обещав разделаться с тобой и вернуться.

– Теперь некому, – поиграл плёткой Азат. – Многие из них отправились к Аллаху.

– Мы так и поняли, – кивнул пожилой дехканин. – С Красным шайтаном не шутят.

– Это точно, – придержал плясавшего под ним Ворона Поспелов. – Заберите убитых и схороните по-своему. Их оружие с лошадьми ваши. Развернувшись, поскакали обратно.

– Ну что в селении? – отворила ворота Соня.

– Бандиты казнили трех стариков и сожгли дом, – ответил, спешившись, Михаил.

– Какой ужас, – всплеснув ладонями, отвернулась.

На закате к форту подъехала арба и несколько всадников во главе с Музафаром, погрузили на арбу убитых, увезли.

– Интересно, почему у мусульман хоронят в день смерти? – глядя вслед процессии, спросил Михаил стоявшего рядом Азата.

– Все по хадису Пророка Мухаммеда. «Исполняйте похороны возможно раньше, потому что, если они добрые, вы раньше принесете умершего к добру, а если это не так, быстрее снимите со своих шей зло», – напевно изрек тот на фарси и возвел глаза к небу.

После ужина все собрались в зале на первом этаже, где потрескивал смолистыми дровами камин. Соня занялась вышивкой, Михаил чистил за столом разобранный револьвер, а Азат, устроившись с девочками на бухарском ковре, рассказывал им сказку про Али-бабу и сорок разбойников. Те слушали, широко раскрыв глазенки, сказка была интересная.

Вскоре пришла настоящая зима: в горах запуржило, перевалы завалило снегом, по ночам над долиной свистели ветры, называемые в этих местах «фен». Но поскольку летели они из Каракумов, в ней было много теплей. Порой выпадавший снег быстро таял, реки с источниками не замерзали, днем в небе проглядывало солнце.

Каждую неделю по воскресеньям в форт на телеге приезжал Митрофан Степанович с работником, исправно доставляя из села хлеб, молоко и мясо. При этом всегда соглашался почаевничать и рассказывал о новостях в округе. К ним на мельницу часто наведывались жители долины – молокане с туркменами и курды, бывал старик и в Ашхабаде, где его младший брат содержал лавку.

– Теперь там новая власть, Михаил Дмитриевич, – прихлебывал из блюдца чай вприкуску, – зовется советская, прежнюю арестовали. Делят землю и забирают у баев скот, мол, теперь всё народное. На базарах цены несусветные, особо на хлеб, говорят, к весне будет голод.

– М-да, – слушал и мрачнел Поспелов.

В начале марта, когда повеяло весной, он сам решил съездить в областной центр – кончались спички, табак и сахар, а заодно разведать обстановку. Шинель с мундиром надевать не стал (староста предупредил, офицеров расстреливают), облачился в папаху с бекешей, на всякий случай сунул в карман револьвер.

Соня попросила – долго не задерживайся, Азат открыл ворота, застоявшийся Ворон с ходу взял в карьер, навстречу полетела дорога, из-за снежных вершин проглянуло солнце. Миновав села и крест на околице, поскакал в сторону Геок-Тепе, от которого до Ашхабада было сорок верст.

Через пару часов показались его окраины (перешел на шаг), въехал в город. Выглядел он серым и неприглядным, над резиденцией губернатора развевался красный флаг (рядом стоял броневик), во дворе офицерского собрания маршировала рота солдат в серых шинелях и с винтовками на плечах, по улицам шли немногочисленные обыватели, изредка проезжали телеги и всадники.

Свернув с главной улицы в старую часть города, Михаил углубился в мешанину переулков и вскоре выехал к одному из городских рынков, неподалеку от которого проживал брат молоканского старосты, тот сообщил ему адрес и дал записку.

Остановился у саманного, окруженного высоким дувалом дома, постучал рукояткой камчи в ворота. Спустя минуту загремел запор, приоткрылась створка, наружу высунулась бородатая голова:

– Чего изволите?

– Я от Митрофана Степановича, – протянул с седла записку ротмистр. Бородач взял и, прочтя, распахнул створку шире: – Милости прошу, – отошел в сторону.

Поспелов въехал на просторный двор, а бородач гаркнул:

– Микишка!

Из длинного строения напротив возник коренастый малый.

– Микишка, определи коня в стойло и задай корму. А вас прошу отведать наш хлеб-соль, – и изобразил улыбку.

Сопроводив гостя в дом, где тот снял верхнюю одежду, кликнул жену, та быстро накрыла в горнице с образами стол, поставив в центре бутылку смирновской водки. Лавочник (звали Архип) наполнил две граненых чарки. «Со знакомством», – поднял свою, выпили.

– Так значит, решили заехать в город? – сказал, когда оба закусили.

– Ну да, купить кое-что на базаре, а заодно посмотреть, какая здесь нынче жизнь.

– Жисть только держись, – тяжело вздохнул Архип.

– Чего так?

– Большевики объявили войну дворцам и мир хижинам, так написано в ихней газете «Правда». Отбирают имущество у богатых и передают бедным, подчистую забирают хлеб с фуражом и скот. По ночам за городом идут расстрелы, а еще мобилизуют в свою армию и отправляют на фронт.

– Да, – неважные у вас дела.

– Врагу не пожелаешь, – налил хозяин по второй.

– Ладно, пойду немного пройдусь, – выпив, утер усы Поспелов.

– А что хотите купить?

Тот назвал.

– У меня дома всё есть, продам дешевле.

– Договорились.

Базарная площадь, как и раньше, была запружена людьми, кругом стоял разноголосый гул, где-то хрипло кричал верблюд. Однако многие лавки были закрыты, товаров стало много меньше, цены на все были непомерные, в основном шел натуральный обмен. Тут и там просили милостыню калеки, меж людей сновали оборванные мальчишки, изредка проходили военные патрули с винтовками и красными повязками на рукавах шинелей.

– Папиросы! Кому папиросы? – привлек ротмистра знакомый голос, пошел на него. У афишной тумбы в шинели без погон и в мятой фуражке стоял прапорщик Корх, на плече висел открытый лоток.

– Сергей! – удивился Поспелов. – Вот так встреча.

Бывший сослуживец засмущался. Выглядел он неважно. Бледное, в щетине лицо, нездоровая худоба, вымученная улыбка.

– Какими судьбами здесь?

– Так получилось, командир.

– Давно ел? (Корх опустил глаза).

– Ясно, пошли в чайхану. Я угощаю.

Вскоре оба сидели на потертом ковре в дымном, с запахами лука помещении, Корх жадно уплетал плов с бараниной, запивая чаем и рассказывал себе. Как оказалось, на Дон он не попал. По приезду в Асхабад заболел тифом и два месяца провалялся в больнице, а когда выписался, поезда в Россию не ходили, так что добраться туда было проблематично.

– Сняли с Полиной комнату, жили на деньги, что остались, а потом вынужден был заняться этим, – кивнул на лоток с самодельными папиросами.

– И что думаете делать дальше?

– Сложно сказать, не знаю.

– А давай-ка, брат, возвращайтесь назад, – наклонился к нему Поспелов. – Одним сейчас нельзя, пропадете. – Достав из кармана бумажник, вручил Корху золотой червонец с профилем самодержца и крепко пожал руку: – Жду в отряде.

Выйдя из чайханы, Поспелов закурил и задумался, а не навестить ли квартиру Ротенберга? Чем черт не шутит, вдруг остался и он?

Чтобы сократить дорогу, вновь пошел безлюдными переулками, по которым носились листья. Через несколько минут услышал за спиной голос:

– Эй, приятель!

Обернулся, его догоняли двое – русский и туркмен. Первый был рослый детина в полушубке, второй – чуть ниже, в халате и малахае.

Остановился, выплюнул папиросу:

– Чего надо?

– Давай лопатник и снимай клифт, – надвинулся детина, в кулаке блеснул браунинг.

– Щас, – расстегнул левой Михаил петлю, а правой саданул бандита в лоб. Грянул выстрел, у виска свистнула пуля, – а бандит, хрюкнув, повалился на спину. В тот же миг нож второго пропорол бекешу на плече, и тут же его рука попала в стальные тиски и хрустнула.

– Шалишь, – отбросил ротмистр обмякшее тело в сторону.

Когда пощупав прореху, собрался уходить, в дальнем конце переулка раздалось: «Стоять!». Громыхая сапогами, с винтовками в руках набежал патруль.

– В чем дело? – махнул кольтом старший, в бескозырке и матросском бушлате на лежавшие тела.

– Да вот, хотели ограбить, – пожал Михаил плечами.

– Товарищ начальник, да это же Губан! – наклонился к детине один из солдат, подняв валявшийся рядом с тем браунинг.

– Ну да, а это его подельник Муса, – уцепил за шкирку воющего азиата второй. – Попались, гады.

– Так, всех троих в участок, – сунул в кобуру оружие матрос.

Участок оказался неподалеку, в нём прежде располагался околоток, а теперь народная милиция, о чем сообщала вывеска. Задержанных определили в камеру, а Поспелова в прокуренный кабинет, где потребовали вид на жительство.

Расстегнув бекешу, он предъявил паспорт на имя мещанина Власова Федора Петровича, прописанного в Красноводском уезде. Тот у него остался со времен службы офицером по особым поручениям как документ прикрытия.

«Власова» допросили, он рассказал всё, как было, а потом сообщили, что напавшие на него известные в округе бандиты, промышлявшие разбоями. Всё это время Михаил ждал, что обыщут, но обошлось. Более того, милицейский начальник по фамилии Шульга выразил ему благодарность, предложив поступить на службу.

– Ты, братишка, решительный и смелый человек, такие нужны революции.

– Я подумаю над этим, – встал со стула Михаил. – Могу быть свободным?

– Валяй, – кивнул чубом начальник, – надумаешь, приходи.

Больше испытывать судьбу ротмистр не стал и отправился на квартиру лавочника. На закате дня с туго набитыми саквами[83], притороченными к седлу, он возвращался обратно. В степи тонко свистел ветер, у горизонта клубились тучи. Когда стал спускаться в долину, ветер стих, вверху замерцали звезды и нарисовался Млечный путь.

В высоком небе из дальних стран, курлыча, тянулись журавли, Гермабская долина зазеленела травой и россыпями алых маков, по ночам с гор сходили снежные лавины.

Одним таким днем, солнечным и погожим, в форт приехали Корх с Полиной.

Их доставил молоканин из Куркулаба, ездивший в город на базар. Он выгрузил из телеги два чемодана, приподнял картуз: «Счастливо оставаться» и, развернувшись, укатил.

Прапорщик выглядел посвежевшим, был чисто выбрит и в начищенных сапогах, рядом улыбалась Полина. Галантно поцеловав Соне руку, он вручил радостно завизжавшим девочкам пакет с гостинцами и остановился перед Михаилом.

– Вернулся для дальнейшей службы, – приложил руку к фуражке.

– Рад, Сережа, очень рад, – обнял его тот, а женщины расцеловались. Поспеловы тут же предложили паре занять второй этаж в доме, но она не согласилась.

– Мы снова хотели бы поселиться во флигеле, – сказала Полина. – Так привычнее.

– И удобно в плане обороны, – добавил Корх, всегда отличавшийся практицизмом. Каменный флигель с двухскатной крышей белел в дальнем конце плаца под двумя высокими тополями, и при необходимости из него можно было вести фронтальный обстрел вероятного противника.

Следующий час посвятили обустройству «новоселов». Женщины вымыли в комнатах полы и окна, протерли запылившуюся мебель, а мужчины затопили голландскую печь (за зиму флигель немного отсырел), перенесли на кухню часть продуктов, винтовку и резервный пулемет с ящиком патронов.

Завершив всё, решили устроить в саду пикник.

Там уже буйно цвели абрикосы, в их кронах гудели пчёлы, рядом с беседкой звонко журчал арык. На полу расстелили ковер, Соня с Полиной накрыли «стол», а мужчины, зарезав привезенного накануне из селения барашка, поджарили на костре кебабы.

Когда все уселись, Михаил разлил в чарки самогон, выгнанный зимними вечерами из кураги, девочкам налили в чашки узвара[84], и Корх предложил тост за присутствующих.

Все радостно поддержали, выпили, закусили. Потом Азат принес истекавшие соком шампуры с мясом, под него повторили. Насытившись, Лена с Верой убежали играть в сад, между взрослыми завязался разговор.

– Вовремя ты вернулся, Сергей Францевич, – поудобнее уселся на ковре Поспелов.

– Думаете, на форт снова нападут?

– Сомневаюсь, но через неделю-другую в горах откроются перевалы, и на той стороне найдутся желающие чем-нибудь поживиться в долине.

– Вряд ли мы сможем им помешать, – засомневался Корх.

– Можем, если организуем самооборону.

– И я так думаю, – блеснул глазами Азат.

– Предлагаю завтра навестить всех старост в долине, поговорить на эту тему, – предложил Поспелов. Возражений не последовало. Затем Азат принес засвистевший у беседки самовар, женщины кликнули из сада девочек, все стали пить чай с кизиловым вареньем.

Утром, заседлав лошадей и оставив Корха с женщинами на хозяйстве, Поспелов с денщиком выехали для начала в Гермаб. Там готовились к посевным работам, попросили старосту организовать сход. Вскоре перед его домом стояли главы семейств, человек пятьдесят – седобородые старцы и кряжистые мужики (женский пол на сход не допускался).

– Община тебя слушает, Михаил Дмитриевич, – обернулся к стоявшему рядом на крыльце Поспелову староста. – Говори, с чем приехал.

– То, что готовитесь к севу, хорошо, – начал ротмистр, окинув крестьян взглядом. – Вопрос в том, кому достанется урожай?

– Как это кому? Нам! – ответили из толпы сразу несколько голосов, остальные недовольно загудели.

– А вот я глубоко сомневаюсь, – продолжил Поспелов.

– Это почему? – прогудел стоявший в первых рядах кузнец в прожженном фартуке.

– Граница открыта, – Михаил показал камчой на горные хребты. – В прошлом году оттуда уже приходила банда, которую удалось отбить. Но как только откроются перевалы, появятся другие.

– Ничаво, как-нибудь отобьемся! – зашумели крестьяне.

– Тихо, православные! – поднял вверх руку Митрофан Степанович.

Михаил обождал, когда наступит тишина, и предложил обороняться вместе.

– Это как? – послышались голоса.

– Создадим отряд, я дам оружие, выставим кордоны.

– А землю кто будет пахать? Не, не пойдет… Несогласные мы, – зашумели снова.

– В таком случае бывайте, – нахмурился ротмистр и сбежал с крыльца, – поехали Азат, – взял из рук поводья.

– Ты это, только не обижайся, Михаил Дмитриевич, – подошел к нему староста. – Наше дело пахать землю и радеть Господу. Он защитит.

– Есть такая пословица, на Бога надейся, а сам не плошай, – поднялся ротмистр в седло, лошади с места взяли в карьер.

До вечера навестили молокан, горные аулы и селение курдов, в них случилось то же самое. Правда, в Мерген-Улья бывшие джигиты Поспелова братья Эймурадовы его поддержали, но остальные отказались, уповая на милость Аллаха.

В апреле на 5-м краевом съезде Советов в Ташкенте была провозглашена Туркестанская Советская Федеративная республика куда вошли Закаспийская, Самаркандская, Семиреченская, Сырдарьинская и Ферганская области.

Однако к лету она оказалась отрезанной от России фронтами Гражданской войны. В ходе Ашхабадского мятежа образовалось контрреволюционное временное правительство из меньшевиков, опиравшееся на английскую интервенцию в Средней Азии, возник Закаспийский фронт. Осложнились отношения с соседними Бухарским эмиратом и Хивинским ханством. Помимо войны в Туркестан пришли голод и сыпной тиф.

Не миновала беда и долину.

Сначала в Гермаб из Геок-Тепе нагрянула конный отряд с пулеметной тачанкой, над которой чернело знамя с черепом и надписью «Анархия – мать порядка». И нее вылез увешанный оружием командир в красных галифе и потребовал выдачи продовольствия. Когда же староста попытался возразить, ему всыпали плетей, начался грабеж. Спустя час, горланя песни, отряд двинулся назад, позади скрипели тяжело груженые телеги.

Это было только начало. Через неделю пришедшая из пустыни банда вырезала на альпийских лугах пастухов из Сарам-Сакли и угнала овечье стадо, а чуть позже селение курдов навестили джигиты бежавшего из Сибири Асгар-хана, заставив уплатить дань и увезя на продажу нескольких детей.

На превращенный в форт дом начальника всё это время никто не нападал, по ту и эту стороны помнили печальный пример, «Красного шайтана» боялись и уважали.

Пришел август, в саду налились соком плоды и кисти винограда, гарнизон в полном составе копал на огороде картофель. Урожай был отменный, крупные клубни собирали в плетеные корзины, и мужчины ссыпали их в закрома подвала. Там уже хранились убранная раньше кукуруза, свекла и другие овощи, пара мешков муки (столько же орехов) и полсотни банок сваренного женщинами варенья.

Со стороны дозорной вышки донесся басовитый лай. В прошлом году Азат привез из кочевья родни в подарок девочкам щенка алабая[85]. Он получил кличку Зор, вымахал с теленка и стал отличным охранником. По утрам пёс играл с малышками, днем спал где-нибудь в тени, а ночами обходил территорию.

Достав из кармана шаровар револьвер, Поспелов крутнул барабан, сунул оружие обратно в карман и в белой распоясанной рубахе пошагал в ту сторону. Азат с Корхом, взяв с межи винтовки, передернули затворы, все прекратили работу.

Подойдя к вышке, ротмистр потрепал морщившего нос кобеля по загривку и стал всматриваться в дорогу. Вскоре на ней возникло облачко пыли, из которого вынырнула пароконная телега, через несколько минут остановилась рядом.

На землю сошли старосты русских общин, три аксакала и вождь курдов.

– Доброго здравия, – сняли картузы Митрофан Степанович и второй, по имени Киприян, высокий и костистый, похожий на апостола.

– Да поможет тебе Аллах, – склонили чалмы с шапками остальные.

– И вам не хворать. С чем приехали?

– Вот, решили покалякать, – взглянул на него выцветшими глазами старовер.

– Тогда прошу в сад, в ногах правды нету.

Вскоре, подогнув ноги, все сидели на ковре в беседке, куда женщины принесли чай и фрукты. Когда выпили по пиале, гости приложили к груди руки «ташаккур»[86] и взглянули на Митрофана Степановича. Тот огладил бороду, крякнул и сказал:

– Мы все вместе посоветовались и решили принять твоё предложение, Михаил Дмитриевич. Нужно создавать отряд.

– Яхши[87], – закивали остальные.

– В таком случае оговорим все вопросы, – чуть помолчав, сказал ротмистр. – Мне нужны в первую очередь те, кто может держать оружие, остальных обучим. Жить будут в казармах и подчиняться дисциплине. Продовольствие и лошади ваши. Согласны? – обвел всех глазами.

– Согласны, – ответили старики. – Только вот как быть с оружием?

– Я уже раньше говорил, что дам. Но если имеется свое, не помешает.

– Когда начинаем? – надел на голову картуз молоканин.

– А завтра и начнем, время не ждёт, – встал на ноги хозяин.

На следующее утро в форт стали прибывать новобранцы – русские, туркмены и курды. Одни были на лошадях, другие пешие. В полном вооружении и мундирах стражников прискакали братья Эймурадовы, что весьма обрадовало Поспелова. Оба лихие рубаки, не раз бывавшие в стычках с контрабандистами, на них можно было положиться.

– Так, Сергей Францевич, постройте всех у казармы, – обернулся ротмистр к стоявшему рядом Корху.

– Слушаюсь, – приложил тот руку к фуражке и подозвал к себе братьев.

Минут через десять (начальник молча наблюдал) лошадей привязали к коновязям между казармами, а толпа превратилась в неровную шеренгу.

– Отряд в количестве сорока семи человек построен, господин ротмистр! – доложил Корх.

– Добро, – ответил Поспелов и, начав с правого фланга, пошел вдоль строя.

На него смотрели молодые и средних лет мужчины, одетые кто во что, у некоторых имелись винтовки, охотничьи берданки и шашки. Последним стоял высокий жилистый старик в овечьей безрукавке и такой же шапке, с фитильным ружьем в руках.

– Как зовут, отец? Тоже пришел воевать? – остановился перед ним ротмистр.

– Я охотник Хашим из Сарам-Сакли, – угрюмо ответил старик, – пришел отомстить за сына, его зарезали в горах разбойники.

– Знаю, – отвердел скулами Михаил и пошел обратно. На середине остановился, оглядел шеренгу: – Слушать меня внимательно! Теперь вы Гермабский отряд пограничной стражи, вместе будем защищать долину и ваши семьи от бандитов. Кто боится, может уйти, неволить не стану. Есть такие?

Ответом было молчание.

– Хорошо. В таком случае вас сейчас перепишут и назначат старших, а потом определят места в казарме и выдадут оружие.

За пару часов составили список личного состава, всех разбили на отделения, назначив командирами Азата, отставного унтера Белова и братьев Эймурадовых. Когда началась выдача оружия, на территорию въехали две груженые телеги, за которыми пастухи гнали дюжину баранов.

В телегах оказались мешки с мукой, ячменем, просом и картофелем, их перетаскали в склад, стадо определили в загон у речки, выделенные кашевары занялись приготовлением обеда.

Следующие три дня Поспелов с Корхом и отделенные обучали бойцов стрельбе и владению шашкой (задача облегчалась тем, что многие это уже умели), а также азам пограничного дела. Однако учиться долго не пришлось. На четвертый день, ближе к обеду в отряд прискакал внук старосты из Гермаба с запиской. В ней сообщалось, туда снова нагрянули бандиты, требуют живности и хлеба.

– И много их? – прочитав, спросил Поспелов.

– Двое, – шмыгнул мальчишка конопатым носом. – Из тех, что были по весне.

– Ну что же, поглядим на этих героев, – потрепал Михаил по вихрастой голове. – Азат, седлай Ворона, выезжаем.

На улицах села было безлюдно, у коновязи рядом с домом старосты стояли две кавалерийские лошади. Всадники спешились, привязали рядом своих лошадей и вслед за мальчиком прошли в ворота.

– Оставайся здесь, – сказал пацану ротмистр и вместе с Азатом поднялся на крыльцо.

В горнице за накрытым столом к ним спиной сидел староста, а напротив двое.

Один в черкеске с газырями, худощавый и чубатый, второй – здоровенный детина с длинными волосами и в холщовой рясе, похожий на бурсака.

– Хто такие? – поднял на вошедших мутные глаза чубатый, а детина пробасил: – Документы, рабы божии!

– Щас, – обошел стол Поспелов и без размаха хряснул детину кулаком в ухо, тот загремел на пол.

– А вот этого не надо, – уткнул Азат ствол нагана в бок второму, рванувшему из кобуры свой револьвер. – Тихо, тихо, – отобрал у него оружие.

Поспелов, сдернув с волосатого ремешок с маузером, сел рядом со старостой. Тот выглядел спокойно, только слегка дрожали пальцы.

– Я кум Митрофана Степановича, а вы кто будете? – налив в пустой стакан первача, Поспелов не спеша высосал до дна.

– Адъютант командира революционного отряда анархистов Фомина, – наклонился вперед чубатый.

– И что вам здесь надо?

– Продукты с фуражом, а теперь еще твоя жизнь, – скривил губы.

– Ну, это вряд ли, – вынул Михаил из коробки маузер и махнул стволом, – оба на выход.

Азат поднял за шиворот стонавшего детину: «Шевели копытами», анархистов вывели из дома. Во дворе уже стояла толпа гудящих селян, многие с ружьями и вилами.

– Михаил Дмитриевич, отдай нам этого бандита, – выступил вперед мельник, показав на бурсака. – Он прошлый ряд лично сек нашего старосту.

Поспелов обернулся к Митрофану Степановичу, тот молча кивнул.

– Отдать не могу, – развел руками. – А высечь обоих разрешаю.

Довольно загудевшие мужики поволокли упиравшихся анархистов к конюшне, свалив на землю, сдернули штаны и отходили ременными вожжами.

Бурсак орал благим матом, второй скрипел зубами и молчал.

– Теперь можете идти к своим, – напутствовал их Поспелов. – И передайте, еще раз появитесь, будет плохо.

Пару вывели за ворота к дороге, и она с трудом поковыляла в степь, ругаясь и подвывая. Отойдя метров на пятьдесят адъютант, обернувшись, погрозил кулаком.

– Топай, топай, здесь не подают! – заулюлюкали в толпе, кто-то разбойно свистнул.

– А ведь они вернутся, – сказал ротмистру стоявший рядом староста. – Да не одни, а со всей бандой.

– Чего я и добивался, – ответил Поспелов. – Пригласи-ка с собой пару мужиков побашковитей, зайдем в дом, поговорим.

– Лексей, Трофим! – махнул староста рукой мельнику с кузнецом. – Айда с нами! Покумекать надо.

Все прошли в горницу и уселись за стол, откуда бабы убрали остатки пиршества, выжидательно глядя на «Красного шайтана».

– Значит так, – чуть помолчал он, – эти ухари непременно вернутся со всем отрядом.

– Это да, – переглянулись Лексей с Трофимом. – К бабке не ходить.

– Вы, помнится, говорили, прошлый раз, их было сабель пятьдесят?

– Около того или чуть боле, – согласились мужики.

– Ну, так вот, устроим за селом засаду. Надо выбрать место поукромней.

– Есть такое, – огладил бороду Митрофан Степанович. – В версте от казачьего креста, обочь дороги. Летом мы косили в степи траву, сметали пяток скирд, там можно укрыться.

– Косили, говоришь? – вскинул бровь Поспелов. – А ну-ка поехали туда, взглянем на месте.

Оно его вполне устроило. В сотне метрах от казачьей могилы, вдоль уходящей к перевалу дороги тянулись высокие порыжелые скирды, за ними в обе стороны – выгоревшая, с кустами полыни степь.

– Во фланговых скирдах укроем два ручника, между ними стрелков. Третий в кустах шиповника под крестом, – стал прикидывать ротмистр. – Жаль, нет у нас «максима». – сдвинул на затылок фуражку.

– Могём одолжить свой, – хитро покосился на него староста.

– Вот как? – вскинул ротмистр брови.

– Ну да. Выменяли по весне у проезжающих солдат в Асхабаде за муку, табак и сало. У нас и пулеметчик имеется.

– А этот откуда взялся?

– Живёт у меня в работниках почитай год, – сообщил Трофим. – В механике дюже разбирается.

– Так, поехали, вы меня всё больше удивляете, – рассмеялся Поспелов.

Вернулись назад, Трофим сходил за работником. Тот оказался средних лет приземистым крепышом в выцветшей гимнастерке и фуражке без кокарды, назвался Никитой Роговым.

– Из солдат? – оглядел его Поспелов.

– Точно так, отстал в Ташкенте от эшелона, скитался, а потом прибился сюда.

– Воевал?

– Само собой, на юго-западном фронте у генерала Брусилова. Первый номер пулеметного расчета. Имею Георгиевский крест и ранение.

– Почему не вступил в самооборону?

– Навоевался во как, ваше благородие, – чиркнул Никита по шее ладонью. – Хочу, так сказать, пожить мирно.

– Как видишь, брат, мирно не получается. Пойдешь с нами на бандитов?

– Поскольку тут на постое, пойду, не дам обижать общину.

– Ну, вот и договорились, – похлопал его по плечу начальник.

К вечеру отряд выдвинулся в село, где расположился на ночлег, выслав в степь разъезд, на утренней заре всех распределили в засаде по местам: Рогов со станкачем[88] и вторым номером устроился в кустах под крестом, в дальней и ближней скирдах с «льюисами» залегли Корх с Азатом, между ними рассыпались стрелки.

– Огонь только моей команде, – приказал Поспелов и, прихватив карабин с подсумком, вскарабкался по приставной лестнице на среднюю скирду, откуда стал обозревать в бинокль окрестности. Кругом было пустынно, далекий перевал скрывался в тумане, на востоке в розовые тона окрасились снежные вершины.

Стало теплеть, где-то в степи затрещал стрепет, в жухлой траве каплями заблестела роса. На втором часу ожидания туман на перевале растаял, его сменило катящееся вниз облако. Оттуда возникла запряженная четверкой тачанка с черным, похожим на воронье крыло флагом, за ней – идущие на рыси всадники, позади вторая.

– Приготовиться! – зычно скомандовал Поспелов, опустив бинокль (внизу лягнули затворы), и вновь приник к окулярам. Теперь были видны морды лошадей, над ними размытые пятна лиц, переливчато донеслись гармонь и песня:

– с подсвистом орала приближавшаяся кавалькада.

Когда она оказалась в паре сотен метров, Михаил встал и дал в небо выстрел.

– Тах-тах-тах, – раскатилось по степи эхо, песня расстроилась и стихла, тачанка, а за ней всадники остановились.

– Господа анархисты! – Поспелов опустил карабин. – Предлагаю сдаться и сложить оружие! Иначе за последствия не ручаюсь!

На минуту возникла тишина, потом с дороги грянул дружный хохот, у виска вжикнули две пули.

– Огонь! – упал в сено Михаил, дослав в ствол патрон.

Тем же мигом ударили пулеметы, грянул залп из винтовок, на шляху возникли круговерть и паника. Сидевших в головной тачанке огненный вихрь смел наземь (взбесившиеся кони понесли в степь), верховые с воплями вылетали из седел, падая под копыта, с каждой секундой их число увеличивалось.

Заправив в магазин очередную обойму, ротмистр заметил краем глаза, как дальняя тачанка, свернув с дороги, начала боевой разворот. Тщательно прицелившись, дал по ней три выстрела. На последнем сидевший на облучке ездовой рухнул головой вперед, тачанка подскочила на нем и завалилась на бок. От нее в разные стороны метнулись еще двое анархистов.

– Так-то лучше, – выщелкнув дымную гильзу, ротмистр оглядел поле боя.

На дороге тут и там валялись группами и поодиночке неподвижные тела, на земле с громким ржанием лягался подбитый конь, из-за второго – убитого и лежавшего чуть дальше, велась ответная стрельба, в степь наметом уходили десяток всадников.

– Прекратить огонь! – замахал карабином Поспелов и на спине съехал вниз.

Хлопнули еще несколько выстрелов, всё стихло, к нему подбежал от своей скирды Корх.

– Вроде всё, Михаил Дмитриевич. Дали им мама не горюй, – утёр платком с грязного лица пот.

– Это да, Сергей Францевич, – прислонил к стогу карабин Поспелов. – Осталось взять, того, что за конем. Словно в ответ на его слова оттуда грянул выстрел, пуля, срикошетив о гранит креста, с визгом унеслась в небо.

– Кончай палить и сдавайся! – выглянул из-за скирды Корх. – Тут же ударил еще один, с головы прапора слетела фуражка.

– Меткий, сволочь, – подняв, показал командиру дырку. В это время рядом с убитым конем что-то мелькнуло, там послышались ругань и возня, через минуту всё стихло.

– Не стреляйте, это я! – помахал оттуда рукой Азат и вытолкнул вперед вихляющуюся фигуру в черкеске. Руки связаны назад, в спину упирается ствол нагана.

– Вот так встреча, – покачал головой Поспелов, когда пленника подвели ближе. – Опять ты.

– Ну, я, – харкнул кровью на землю адъютант. – Твоя взяла, золотопогонник, пускай меня в распыл.

– Это всегда успеется, – закурил ротмистр папиросу, – а где ж твой атаман?

– Ускакал Фомин. Ищи ветра в поле.

– Ну ладно, посиди пока, остынь.

Азат привалил пленного к скирде, Михаил обернулся к Корху:

– Сергей Францевич, прикажите собрать оружие.

По команде того из скирд выбрались бойцы и цепью направились к дороге. Из села приехала телега, куда погрузили трофеи и двух легко раненных отрядников, братья Эймурадовы подогнали поставленную на колеса оставшуюся тачанку.

– Да, – обошли ее кругом Поспелов с Корхом, – в чистом поле с такой лучше не встречаться.

– Умно придумано, – похлопал по пулеметному стволу Рогов, – можно сказать подвижная огневая точка.

– Так может, примешь её под командование? – взглянул на солдата ротмистр.

– Эх, была не была, – махнул тот в сердцах рукой. – Принимаю.

Оставив нескольких верховых ловить разбежавшихся по степи коней, Михаил приказал следовать в село. Там уже было известно о разгроме банды, хозяева встретили как героев и пригласили в хаты на обед. Ротмистра с прапорщиком опекал староста.

– Тех, что за селом надобно похоронить, Митрофан Степанович, – сказал Поспелов, когда оба умылись под рукомойником.

– Похороним, – осенил тот себя «щепотью», – как-никак христиане.

Когда выпили по чарке, и все кончали есть наваристый, на жареном сале борщ, в сенях застучали сапоги, в горницу, пригнувшись в дверях, вошел отделенный Белов.

– Хлеб да соль. Так что поймали тринадцать лошадок и пригнали вторую тачанку. А в ней вот, – шмякнул на стол небольшой кожаный саквояж, – нашли в укладке.

Поспелов взял в руки, открыл – внутри тускло блеснули царские червонцы.

– Сколько здесь?

– Не считали.

– Присаживайся, поешь, а ты, Митрофан Степанович, пока сочти, – передал находку старосте. Тот кликнул жену, она принесла отделенному ложку с миской горячего борща, а когда вышла, принялся считать, аккуратно складывая монеты на столешнице в столбики.

– Восемьсот червонцев, – поднял на присутствующих глаза, когда закончил.

– Да, тут можно купить морской пароход, – поцокал языком Корх. – Не иначе, банк ограбили.

– Значит так, – принял решение ротмистр. – Эти, – подвинул хозяину половину, – для бедных. Пригласишь старост молокан и аулов, вместе разделите. Остальные ссыпал в саквояж, закрыл и передал Корху, – оприходуете в казну отряда. На фураж с провиантом, обмундирование и прочее.

На закате дня въезжали на территорию отряда, где на вышке маячил часовой. Впереди ехали Поспелов с Корхом, за ними бойцы, позади катились тачанки. В одной белели повязками раненые, во второй под охраной Азата сквозь зубы что-то насвистывал пленник.

У казарм последовала команда «Слазь!», заместитель с отделенными занялись текущими делами, а Поспелов, передав Ворона коноводу, пошагал к дому. Из ворот навстречу выбежали обе дочки – подхватил на руки и вошел во двор.

Утром, когда семья пила чай, пришел Корх и доложил, что в отряде всё в порядке, личный состав занимается по плану. Соня налила ему из самовара чашку.

– Что будем делать с анархистом, Михаил Дмитриевич? – прихлебнул, усевшись.

– Для начала допросим, а там решим, – подвинул ему тот вазочку с вареньем.

Завершив чаепитие, отправились к личному составу. Как всегда на службе, Поспелов был в отутюженном, ладно сидевшем мундире, при шашке и начищенных сапогах. Бойцы отряда занимались текущими делами: одни чистили оружие, другие обихаживали коней, отделение младшего Эймурадова готовилось к выезду на кордон Сарам-Сакли сменить дежуривших там товарищей.

– Кучен! – подозвал его Поспелов.

– Слушаю, вашбродь, – подбежав, приложил руку к папахе.

– Поскольку оружия у нас прибавилось, захватишь на кордон один «льюис». Иметь его там постоянно.

– Яхши, – блеснул тот зубами. – Разрешите выполнять?

– Удачи.

Затем прошли в караулку жилой казармы (дневальный драил там полы шваброй), Корх приказал привести пленного.

– Как зовут? – спросил Поспелов, когда того усадили на табуретку.

– Евсеев Василий Прокопьевич, – закинул ногу на ногу.

– Из казаков?

– Ну да, потомственный, с Кубани.

– Где служил раньше? – поинтересовался Корх.

– В Закаспийской казачьей бригаде в Кушке, охраняли афганскую границу.

Офицеры переглянулись.

– Кто по званию? – закурил папиросу ротмистр.

– Урядник, командир взвода.

– А как оказался у анархистов? – выдул вверх струйку дыма.

– По идейным соображениям.

– Разъясни.

– У них свобода и никакой власти, это по мне.

– К тому же можно всласть пограбить, – уничижительно хмыкнул Корх.

– Мы экспроприировали только богатых, не надо, – сузил глаза Евсеев.

– Тогда как насчет крестьян?

– Ваши живут зажиточно, делиться надо. Для революционных, так сказать, нужд.

– М-да, что же с тобой делать? Расстрелять или отпустить? – затушил в плошке окурок Михаил.

– Вообще-то лучше расстрелять, – длинно зевнул станичник. – Отпустишь, снова прибьюсь к какому-нибудь отряду. Люблю, понимаешь, воевать, за народ и против угнетателей.

– Тогда давай к нам, мы тоже за народ.

– За народ, гутаришь? – приподнял бровь. – А какая у вас платформа?

– Охраняем всех, кто живет в долине от грабителей и разбойников. С той и этой стороны.

– Подходяще, – чуть подумав, выдал казак. – А что? Я согласный.

– Зря вы его взяли, Михаил Дмитриевич, – сказал Корх, когда вышли из казармы. – Форменный бандит.

– Не скажите, Сергей Францевич, – возразил Поспелов. – Он взводный командир, к тому же служил на границе. И никакой не анархист, просто в голове ветер гуляет.

– Вам виднее, – пожал плечами заместитель.

На следующее утро состоялся смотр. Бойцов с лошадьми в поводу (теперь они имелись почти у всех) выстроили в шеренгу на плацу, Поспелов с Корхом неспешно обошли строй. У пятерых ротмистр проверил винтовки и шашки, те были вычищены и смазаны, довольно хмыкнул. А вот обмундирование у всех желало лучшего. Потрепанные свитки с бешметами, картузы и лохматые папахи, видавшие виды сапоги, а у многих сыромятные чарыки[89].

Лошади тоже были разномастными, от крестьянских меринов до лохматых «киргизов» и поджарых «текинцев», для строя годились далеко не все. Потом отделенные вывели отряд в степь, где под руководством Корха начались занятия по джигитовке, умению владеть шашкой и огневому бою. Поспелов же занялся обучением специально отобранных бойцов стрельбе из бомбометов.

Теперь на заре в отряде пел рожок, возвещая побудку, бойцы вели на водопой коней, на горных кордонах неслась служба. Одним таким днем, проведя развод, Поспелов с Корхом уединились в дежурке.

– Да, – повесив на вешалку фуражку, уселся Михаил за канцелярский стол. – На носу зима, а бойцы у нас фактически раздеты. Продовольствия и фуража тоже кот наплакал, того что дают селения и аулы не хватает. Нужно что-то решать, – взглянул на заместителя.

– Предлагаю закупить все необходимое в Геок-Тепе или Ашхабаде, деньги у нас есть, – кивнул на стоявший в углу массивный сейф Корх.

– Деньги есть, да что толку. Вчера навещал Митрофана Степановича, к нему как раз приехал брат из области, там война и голод, на базарах пусто. Имеется другая задумка, – пожевал ус.

– Какая?

– Закупить всё на другой стороне, у персов.

– Опасно, у них тоже война, к тому же чужое государство.

– Все так, но другого выхода нет. У меня в Кучане остался закордонный агент, который помог нам захватить Асгар-хана. Попытаемся сделать это через него, послав туда своего человека.

– Дельная мысль, – согласился прапорщик, – Азата?

– Его. А в подмогу дадим еще двоих, кто тоже бывал в Персии.

– Но предприятие весьма рискованное. Агент может отказаться, а то и предать, на Востоке это дело обычное.

– Бывает, – вспомнил «Джинна» Поспелов. – Но выбирать не приходится. Так что займемся подготовкой. Дневальный!

– Я! – возник тот через пару секунд в двери.

– Разыщи и пригласи командира первого отделения.

На следующий день, ближе к вечеру они сопроводили лазутчиков, одетых дехканами, через перевал, где распрощались, пожелав удачи.

– Аллаху акбар, – провели те ладонями по лицам и толкнули пятками чарыков своих мулов. У Азата в кушаке полосатого халата был спрятан кисет с червонцами, а за час до выезда Михаил рассказал, как найти агента, и дал пароль для связи.

Провожавшие обождали, пока мулы скрылись пустыне, а потом, развернув лошадей, тронулись по ущелью обратно. Где-то в горах раздался далекий рык барса, откликнувшееся эхо повторило.

– Вроде как Ширхан? – придержал жеребца Корх.

– Он, стервец, – улыбнулся Поспелов.

Иногда бывшего питомца замечали часовые с вышки, он наблюдал с одного и того же места на склоне за людьми, а потом неспешно уходил.

С каждым днем солнце пригревало меньше, в горах выпал и растаял первый снег, отряд готовился к зиме. Из села завезли несколько телег с кирпичами кизяка[90], по утрам свободные от дежурства, прихватив топоры с веревками, угодили в горы на заготовку дров, которые потом доставлялись лошадьми. Охотник Хашим с полученным карабином тоже отправлялся туда, порою добывая архара или козла.

Между тем отряд продолжал пополняться людьми, которых война разорила за пределами Гермабской долины, но Поспелов принимал не всех – только желавших сражаться. Число бойцов увеличилось до семидесяти восьми, оружия хватало, но с продовольствием становилось всё хуже, год выдался неурожайный.

Прошли две недели, выставленный в ущелье пост движения в пустыне не наблюдал. Изредка там возникали пыльные смерчи и, закручиваясь спиралью, уносились вдаль.

Утром, на исходе третей недели, в отряд прискакал боец с поста, сообщив, что из Каракумов идет караван. Оставив Корха за себя, Поспелов вместе с посыльным и резервным отделением выехал к перевалу.

Когда, миновав ущелье, спешились у поста на входе, первые вьючные бактрианы[91] _{вошли под} сень нависавших скал. Головного вел за повод худой жилистый человек с посохом и в накидке, рядом на муле следовал Азат, позади ещё верблюды и люди.

– Здравствуй, командир, – спешился отделенный, и они тепло обнялись. – Вот, всё доставили, – кивнул на вставший караван. Подъехали два его спутника, тоже спешились и скрестили на груди руки «салам». В стороне молча остановились несколько вооруженных джигитов в лохматых шапках и на лошадях.

– Разгрузить нужно здесь, дальше они не пойдут, – сказал Поспелову Азат.

– Белов, приступайте, – обернулся ротмистр к отделенному.

По команде, недовольно храпя, верблюды опустились на колени. Распуская сыромятные ремни, их стали освобождать от мешков с тюками. Человек в накидке подошел к Азату и потер указательный палец руки о большой: «Пуль»[92]. Тот, достав кисет, передал ему два червонца.

– Последние, – Азат взглянул на командира. Ротмистр молча кивнул.

После разгрузки караван снова исчез в пустыне, к вечеру всё доставили в отряд. Теперь в наличии имелся запас муки с ячменем, рис, сушеное мясо, чай, сахар, табак. Были и несколько тюков с зимними халатами, шароварами и сапогами.

В комнате дежурного, смыв дорожную пыль, Азат доложил командиру с заместителем подробности своего вояжа. Нужного человека в Кучане не оказалось, он, как выяснилось, переехал в Боджнурд, купив там караван-сарай. Отправились туда, Азат встретился с бен-Али (так звали агента) и назвал пароль.

– Сначала он отнесся ко мне с недоверием и предложил вас описать, – рассказывал отделенный. – Затем выслушал просьбу и, узнав чем буду платить, сразу подобрел. Свел нас со своим приятелем-купцом, у которого мы закупили всё необходимое, а потом организовал караван с охраной, доставивший груз к нам.

– И как добрались, спокойно? – поинтересовался Корх.

– Были пару стычек с мелкими бандами по пути, но отбились.

– А как сейчас обстановка в Персии? – задал очередной вопрос Поспелов.

– Примерно так же, как и у нас. Беспорядки и волнения, а ещё англичане ввели туда свои войска, чтобы не допустить свержения шаха.

– Тревожная новость, – переглянулись офицеры. Оба знали, что в Туркестане пришли к власти меньшевики и тоже обратились к англичанам за помощью, желая отделиться от России.

Когда отделенный закончил свой рассказ, его отправили отдыхать, а на следующий день Поспелов решил снова навестить областной центр, прояснить обстановку.

– Давайте поеду я, – предложил Корх. – Хозяин, у которого жили мы с Полиной, весьма осведомленный о делах в городе человек.

– И кто же он?

– Практикующий врач, доктор медицины.

– Хорошо, Сергей Францевич, я не возражаю. Только будьте осторожны.

Вернулся заместитель через три дня с новостями. Первой и главной была высадка в Туркестане английского экспедиционного корпуса под командованием генерала Маллесона, штаб которого расположился в Ашхабаде. По его указанию меньшевистским правительством объявлена всеобщая мобилизация, для борьбы с большевиками создан Закаспийский фронт.

Кроме того в области проводились аресты и зачистки всех сочувствующих большевикам, которых британская разведка расстреливала без суда и следствия.

– Такие вот дела, Михаил Дмитриевич, – закончил Корх. – Полагаю, скоро явятся и к нам. Что будем делать?

– Обороняться, – жестко сказал Поспелов. – Никакой мобилизации.

Как подавляющее число русских офицеров, он терпеть не мог англичан, по праву считавшихся исконными врагами Империи, и не желал участвовать в братоубийственной войне.

– Я тоже так считаю, начнем готовиться?

– Безусловно.

Откладывать в долгий ящик не стали и на следующий день пригласили в отряд всех сельских старост. Поспелов рассказал, как обстоят дела, старики задумались.

– Получается, будут забирать в ихнюю армию? – первым задал вопрос Митрофан Степанович.

– Именно так.

– А если мы не жалаем? – нахмурил лохматые брови Киприян.

– Кто отказывается, тех ставят к стенке, – пожал плечами прапорщик.

– Инглизи плохие люди, – сказал один из аксакалов. – Мой дед воевал с ними. Другие согласно закивали.

– Говори, сардар, что делать, – подытожил курдский вождь. – У тебя светлая голова.

– Для начала быть готовыми к встрече нежелательных гостей, – оглядел всех Поспелов. – А если появятся, не пускать к нам. Вплоть до вооруженного отпора. Как, согласны?

– Согласны, – вразнобой ответили старики.

– В таком случае с завтрашнего дня мне нужны два десятка людей с мотыгами и лопатами, а ещё пара телег, построим на въезде в долину, там, где казачья могила, линию обороны.

Когда старейшины, обещав все прислать, разъехались, Поспелов с Корхом, вспомнив занятия по фортификации, начертили на листе бумаги план. Он предусматривал две земляные огневые точки, бомбометную позицию и траншею.

На следующее утро в степи закипела работа. Крестьяне с дехканами и бойцы под руководством командиров начали строительство укреплений.

Для начала по сторонам дороги, в двухстах метрах впереди гранитного креста соорудили в земле две пулеметные огневые точки с накатником из бревен, замаскировав сверху дерном. Отсюда они могли перекрывать огнем всю долину, ширина которой на въезде составляла порядка трех верст. В каждой установили по снятому с тачанок «максиму», а ещё настелили нары и сложили для обогрева печки.

Ещё за два дня на ближнем склоне подготовили закрытую площадку для бомбометов, а на околице Гермаба вырыли траншею с бруствером и стрелковыми ячейками.

– Ну вот, теперь пускай сунутся, – принимая работы, сказал Поспелов Корху.

– Да, всё по законам фортификации, не зря учили, – поднял тот палец, оба рассмеялись.

Чтобы не студить личный состав (наступили холода), решили держать на позициях караул из трех бойцов, а ещё посылать в степь конный разъезд.

Старшим назначили Евсеева. Бывший урядник лихо рубился шашкой и стрелял, а в джигитовке уступал только командиру. В свободное же время играл на тальянке, распевая казачьи песни. Назначение анархист воспринял с радостью, «уважаю разведку», подобрал себе трех джигитов и отправился по назначению.

Как обычно, зима в долине выдалась довольно мягкой, по ночам был легкий морозец, утром оттепель, чего не скажешь о горах. Над Копетдагом клубилась белая мгла, порой оттуда прилетали метели, перевалы занесло снегом. Бойцов с кордонов Поспелов снял (ущелья стали непроходимыми) и собрал все силы в кулак для встречи непрошенных гостей, но они не появлялись.

Евсеев, постоянно пропадавший с разъездом в степи, доносил, она пуста, ожидание затягивалось. И только в начале января, на рассвете от него прискакал на взмыленном коне джигит с сообщением, что по дороге из Геок-Тепе к перевалу идет отряд – четыре десятка всадников и пехота на девяти повозках.

– Многовато, – почесал затылок Корх.

– Ничего, справимся, – застегнул воротник френча командир – Общий сбор.

Придерживая шашку, заместитель выбежал наружу, там переливчато запел рожок. Спустя несколько минут отряд за исключением дневальных, иноходью тронулся в сторону Гермаба. Там уже обо всём знали, встретил староста и пара десятков мужиков с ружьями, улицы были пустынны.

– Может, и мы подмогнём, Михаил Дмитриевич?

– Не сейчас, – придержал коня Поспелов, а Корх отдал команду. Большая часть отряда спешилась и поспешила на околицу, остальные поскакали дальше. Когда заняли позиции и коноводы увели в село оставшихся лошадей, прапорщик доложил стоявшему у креста ротмистру о готовности.

– Добро, – ответил тот, рассматривая в бинокль уходящую за перевал дорогу. После очередной оттепели ее развезло, мокрой была и поросшая бурьяном степь с лентами тумана, сквозь облака неярко проглядывало солнце.

– А огневых точек почти не видно, – довольно изрек Корх, поводив по сторонам взглядом.

Опустив «цейс», Поспелов вынул из кармана платок и протер запотевшую оптику, а когда приложил вновь, с перевала катились три черных точки.

– Наш разъезд, – выдохнул ротмистр, а прапорщик, вытянул вперед шею.

Точки быстро приближаясь, стали всадниками, спустя несколько минут, разбрызгивая грязь, подскакали вплотную.

– Идут, ваш бродь! – блестя глазами, свесился с коня Евсеев.

– Добро, – кивнул ротмистр, – давай со своими в траншею.

Когда топот за спиной стих, оба продолжили наблюдение. Через десять минут (Михаил засек на часах время) на перевале возникла конница, а за ней повозки. Начали спуск в долину.

– Значит, как договорились, – обернулся Поспелов к Корху, и тот тоже поспешил в укрытие.

Оставшись один, Михаил отщелкнул крышку на коробке маузера, пощупал лежавшую в кармане шинели гранату и направился вперед по раскисшей дороге.

Когда до головных всадников оставалась сотня метров, остановился и поднял руку. Позади тут же заговорил «льюис», дав длинную очередь в небо – колонна прекратила движение.

– Старший ко мне остальные на месте! – зычно проорал Поспелов.

Коротко посовещавшись, двое спешились, пошли навстречу и остановились в нескольких шагах.

– Кто такие?

– Я уполномоченный Закаспийского временного правительства Ионов, – заявил первый, – а это, – показал на соседа, – английский военный советник майор Фейн.

Стоявший рядом сухопарый офицер в фуражке со львом на тулье небрежно кивнул.

– А вы, если не ошибаюсь, бывший начальник Гермабской пограничной стражи ротмистр Поспелов?

– Вроде того, – прищурился Михаил. – Чем обязан?

– Нашим правительством в Туркестане объявлена всеобщая мобилизация. В долине проживает почти тысяча азиатов и молокан. Мы пришли их призвать.

– А если я скажу «нет»?

– В таком случае мы применим силу, – покосился Ионов на британца.

– Йес, – подтвердил тот. И на ломаном русском добавил: – А вас, рот-мистр, я повьешу.

– Ну что же, попробуйте. Честь имею, – развернувшись, пошагал обратно.

Оставшиеся, проводив его взглядами, направились обратно.

– Приготовиться, – Поспелов спрыгнул с бруствера в обитую горбылем траншею, бойцы защелкали затворами, Корх поправил сошки «льюиса».

Через несколько минут со стороны дороги послышались неясные команды, всадники остались впереди, с повозок рассыпаясь в цепь, спрыгивали солдаты.

– В атаку марш-марш! – донеслась очередная, в воздухе холодно блеснули шашки, лошади двинулись вперед, набирая ход.

– Огонь! – взмахнул маузером Поспелов, из траншеи и ДЗОТов вперемешку с залпами дружно ударили пулеметы. Едва начавшаяся атака захлебнулась, на дороге и по ее сторонам всё смешалось. Вылетали из седел и катились по земле всадники, солдаты в панике разбегались, часть, укрывшись за повозками, отстреливалась, оттуда тоже понеслись очереди.

Со склона в ответ захлопал бомбомет, меж повозок вспучились разрывы, опрокинув одну, бегство стало повальным. Из села коноводы бегом доставили коней, Поспелов с двумя отделениями бойцов, выхватив шашки, начали преследование.

Ворон на махах ушел вперед, в ушах тонко запел ветер. Догнав первого всадника, без шапки и с синими лампасами на шароварах, Михаил закружился с ним в схватке. На третьем ударе выбил шашку и своей нанес удар плашмя по затылку, казак, взмахнув руками, сполз набок.

Появившийся справа Кучен, с визгом зарубил второго, в табачного цвета хаки, а слева впереди Михаил заметил ещё одного такого же, в приметной фуражке, стал догонять. Изредка тот оборачивался назад, стреляя из револьвера, но не попадал. Они всё дальше уходили в степь, расстояние сокращалось.

Михаил, припав к шее Ворона, стороной обошел противника, вырвался вперёд, а затем, остановившись, преградил путь. Осадил соловую кобылу и англичанин, это был Фейн.

– Стрелок вы никакой, майор, сдавайтесь, – облизал губы ротмистр.

В ответ тот молча потянул из ножен палаш.

– Ну что же, тогда пеняйте на себя. Разъехавшись на сотню метров, вихрем понеслись друг на друга. Британец держал клинок острием вперед, русский – вниз и на отлете. В последние секунды, пав на шею Ворона, Поспелов выбросил клинок навстречу, шашка по эфес вошла в грудь Фейна.

Проскочив немного, дал левый повод, развернулся, подъехал. У понуро стоявшего коня, раскинув руки, лежал на земле британец, глядя мертвыми глазами в небо. Бросив гурду в ножны, Михаил с минуту смотрел на убитого врага, а затем тронул бока лошади шенкелями.

Когда вернулся назад, бой закончился. На дороге и вокруг валялись тела, бойцы собирали оружие и ловили в степи коней, у повозок жалась группа пленных под охраной. Чуть дальше, заложив руки за спину, невозмутимо попыхивал папироской Корх.

– Ну, вот и всё, – подъехав, спешился ротмистр. – Как с потерями?

– Убиты Черемис и Мустафа-оглы, трое ранены, – растоптал окурок заместитель. – Что будем делать с этими? – кивнул на пленных. Подошли, встали напротив.

– Ба! И вы здесь? – увидел Поспелов в их числе уполномоченного.

– Прятался под повозкой, господин ротмистр, тот ещё вояка, – доложил один из охранявших группу бойцов. Вид Ионов имел неважный: вывалянный в грязи и с подбитым глазом.

– Нас расстреляют? – спросил трясущимися губами.

– Вообще-то надо, чтобы другим было неповадно. Но на этот раз отпустим. Как, Сергей Францевич? – обернулся Поспелов.

– Пусть убираются, – махнул прапорщик рукой в перчатке.

– Так что, господин Ионов, забирайте своих солдат, возвращайтесь в Асхабад и передайте начальству – здесь никаких мобилизаций. Ясно?

– П-понял, – часто закивал пленный.

– Кстати, прапорщик, прикажите доставить сюда их военного советника, он лежит за Лисьим увалом.

Джигиты вскоре привезли убитого майора навьюченного на лошадь, положили в одну из повозок, туда же погрузили обнаруженных раненых, и унылая процессия под охраной конного разъезда Евсеева поплелась к перевалу.

Трофеи оказались богатыми. Кроме английских винтовок и станкового «виккерса» с изрядным боезапасом отряд получил девятнадцать кавалерийских лошадей, добротные повозки (одна с фуражом и продуктами), а ещё полевую кухню.

– Вай-вай! – покачал лохматой шапкой курд Салар, – какой хороший арба. Неужели сам варит? – обернулся к отделенному Белову.

– Ну да, – послюнявил тот самокрутку. – Ты едешь, а она варит. Остановился, каша готова.

– Какие хитрые инглизи, – поцокал языком текинец Мухамед, а несколько бойцов расхохотались. Потом из селений и ближних аулов приехали жители с заступами и мотыгами, чужих закопали подальше в степи, своих забрали.

– Да, – сказал руководивший всем Митрофан Степанович. – Тяжкие времена настали, много ещё прольется кровушки.

– Близится конец света, – поднял к небу глаза Киприян.

– Иншаллах, – провел руками по щекам один из аксакалов.

– Ладно, отцы, об этом потом, – сказал стоявший среди них ротмистр. – Завтра утром жду в отряде. Будем решать, что делать дальше.

Внимание всех привлек стук копыт на дороге, вернулся разъезд, ушедший с пленными.

– Так что сопроводили за перевал, вашбродь, – лихо отрапортовал Евсеев.

– А откуда ещё один конь и что на нём за чувал? – покосился ротмистр на лошадь в поводу у одного из его джигитов.

– Жеребца поймали в степи, а в чувале англицкие мундиры и сапоги, ребятам сгодятся.

– Так ты раздел пленных? – возмутился Корх.

– Экспроприировал, так сказать, – ухмыльнулся казак. – Прибегут к своим, им ишо выдадут.

– Ну и жох ты, Василий, – покачал Поспелов головой. – Ну да ладно, я сегодня добрый.

Спустя ещё час отряд вместе с захваченным обозом двинулся обратно. На окраину села высыпали женщины, старики и дети, молча провожавшие его взглядом.

Когда прибыли на место, ротмистр приказал затопить баню, вымывшись, поужинали и легли спать. На землю опустились сумерки, за речкой тявкал шакал, на смотровой вышке прохаживался часовой.

Утром, после побудки бойцы чистили оружие и обихаживали коней, Поспелов с Корхом в комнате дежурного беседовали с приехавшими старейшинами. В углу потрескивала печка, далеко за окном белели горные отроги.

– Значит так, господа старики, – помолчав, сказал ротмистр. – В том, что к нам из Ашхабада направят новый отряд, сомневаться не приходится. А потому имеется предложение, доложите, Сергей Францевич.

– Для его отражения нужны ещё люди, – прокашлялся в кулак Корх, – хотя бы десятка три-четыре.

– Снова направлять к вам? – озадачились приглашенные.

– Зачем же, они останутся в селениях, где нужно создать группы. Оружие всем выдадим.

– А потом?

– В случае тревоги всем прибыть в отряд. Для участия в обороне.

– Ну и как вам такое? – оглядел старейшин Поспелов.

Аксакалы стали перешептываться, Киприян отрицательно качнул головой, и только староста Гермаба дал согласие. А потом, налившись краской рявкнул:

– Отсидеться хотите, мать вашу?! Не выйдет! Михаил Дмитриевич, посади их в холодную, нехай там подумают.

– Зиндан не надо, – запротестовали, тряся бородами, мусульмане. – Люди у нас найдутся.

– А ты? – уставился на молоканина.

– Будь по-вашему, – недовольно пробурчал тот.

– Вот и отлично, – хлопнул по столу Поспелов. – Завтра присылайте за оружием.

В течение следующей недели сформировали в селениях ополчение числом в сорок человек, назначив старших. С согласия отца Иллариона установили в Гермабе на церковной колокольне пулемет, а ещё выдвинули к Чертовым воротам кордон. Замыкавший долину скальный проход зимой был труднопроходим, но его тоже на всякий случай перекрыли.

На этот раз Михаил ошибся.

В долине так никто и не появился. А к концу зимы дошли сведения, что большевики, перейдя в наступление по всему фронту, громят противника, подходя к Мерву с Тедженом и Асхабаду.

Одним таким днем, солнечным и погожим, оставив Корха за себя, Поспелов вместе с Хашимом отправился в горы, желая добыть архара. С юных лет он любил охоту, многократно на ней бывал у себя на родине, на Кавказе и в царстве Польском. Доводилось стрелять дичь и здесь, но в основном пернатую.

Снарядившись, оседлали двух лохматых «киргизок» и выехали на кордон близ аула Сулюкли, куда добрались к вечеру. Поставив коней под навес и задав корму, открыли припертую колом дверь, вошли внутрь помещения. Вскоре в очаге весело потрескивали дрова. Сварив в котелке чаю, поужинали лепешками и завалились спать на нары.

Когда забрезжил рассвет, они уже поднимались в горы, их окружало белое безмолвие, впереди шел Хашим. За время службы Поспелов неплохо изучил окрестные горы, но лучше старого охотника Копетдаг в долине не знал никто.

Спустя час вышли к замерзшему водопаду с причудливыми наплывами льда (сбоку темнел кустарник), остановились передохнуть.

– А дальше поднимемся вот туда, – показал Хашим рукой на ближайший склон, – за ним могут быть аргали[93].

Снова двинулись по фирну[94] верх, изредка хватаясь за ветви.

На последних метрах Хашим опустился на локти и осторожно пополз, Михаил повторил, стараясь не издавать шума. Как оказалось, не напрасно.

В центре открывшейся за вершиной небольшой зеленой седловины туманился легким паром источник с выбегавшим оттуда ручьем, на высокой скале напротив изваянием застыл круторогий архар, а внизу щипали рододендрон три самки.

Старик показал Михаилу глазами на скалу, тот молча кивнул, сняв винтовки, прицелились. Разорвав тишину, два выстрела слились в один, дозорный сорвался со скалы, у ручья бился второй, остальные унеслись как ветер.

– Хорошо стреляешь, сардар, – встал на ноги Хашим. – Айда за добычей.

Оскальзываясь, спустились вниз, старик перерезал самке горло и вместе с Михаилом подошел к лежавшему на боку архару. Тот был много крупнее, с завинченными в спираль рогами и желтовато-рыжего с подпалинами окраса.

– Ещё не старый, – сунув за пояс нож, пересчитал годовые кольца на одном роге. – Хорошее мясо.

– Интересное какое место, – оглядел седловину Михаил. – Не знал, что на такой высоте встречаются горячие источники.

– Встречаются, – ответил Хашим. – Я даже знаю одно такое озеро в пещере.

– Расскажешь, где?

– Когда вернемся.

Повесив винтовки на шеи, взвалили на плечи добычу, кряхтя, полезли обратно.

«Тяжелый, чёрт, пудов на пять потянет», – подумал о баране ротмистр.

Уже в сумерках добрались на кордон. Встреченные тихим ржанием, ввалились в настывшее помещение, сбросили туши на пол.

Чуть позже, задав лошадям овса, оба сидели у горящего очага и лакомились сочной, поджаренной на шомполах печенкой.

– Так что там за озеро в пещере? – когда перешли к чаю, подул в кружку Михаил.

– Гору Коу видел? – отхлебнул из своей старик.

– Приходилось, она в шестидесяти верстах к западу от Асхабада.

– Ну, так вот, они внутри, однажды наткнулся на охоте.

– И как, большие?

– В пещере можно построить аул, а по озеру плавать в лодке.

– Ничего себе, – округлил глаза Михаил. – И что, об этом никто не знает?

– Почему? Всё рассказал Белому генералу, а потом водил туда, – невозмутимо заявил старик.

– Скобелеву?!

– У нас звали так. В Хивинском походе я служил проводником в его отряде.

– Так сколько же тебе лет? – озадачился Михаил.

– Много, точно не знаю. А когда был молодым, слышал от аксакалов про то место предание. Рассказать?

– Конечно.

– Значит так, – поудобней устроился Хашим, – первым, нашел ту пещеру пастух, а в ней встретил старца, одарившего его подарком в сумке, наказав не открывать, пока не вернется домой. Но любопытство взяло верх, пастух открыл её по пути и обнаружил внутри только листья инжира. Опечаленный, выбросил их, а когда переступил порог дома, обнаружил что случайно оставшийся в сумке листочек превратился в золотой. Понял тогда, что потерял богатство, но вернувшись к пещере, нашел лишь деревце инжира у входа.

С последними словами охотник замолчал, стало слышно, как за стеной воет ветер.

– Да, интересная легенда, – нарушил тишину Поспелов. – А теперь давай спать отец, что-то я притомился.

Утром, навьючив добычу на лошадей, спустились в долину. На обед в отряде повар приготовил бешбармак, а Зор, пёс, живший на заставе, бессменный её страж, всласть полакомился мослами.

Наступила весна, зазеленела первая трава, с юга потянулись птичьи стаи. А в долину пришли новые вести: Красная Армия взяла Ашхабад, британские интервенты бежали из Туркестана и Закавказья.

– Ну что, Сергей Францевич, будем ждать новых гостей? – сказал Корху Поспелов. Заместитель составлял наряд дежурств, а он глядел в окно на горы.

– Будем, – макнул тот ручку в чернильницу. – Гостям всегда рады.

Поскольку с победой большевиков мобилизация явно отменялась, они сняли с оборонительной линии бойцов и расконсервировали горные кордоны. На перевалах со стороны Персии банд пока не наблюдалось, но всё было относительно.

Гости не заставили себя ждать. Спустя неделю у смотровой вышки раздался басовитый лай, на территорию въехала пулеметная тачанка. На облучке сидел боец в островерхой со звездой шапке, позади второй и ещё один, в кожаной куртке, с манлихером[95] на поясе и фуражке.

У казарм, где стояли офицеры, только что отправив на кордоны разъезды, ездовой натянул вожжи, тачанка встала. Качнув кузов, человек в кожанке ступил на землю. Был он широк в плечах и коренастый, с прокаленным ветрами лицом, в вороте синела тельняшка.

В незнакомце Михаил узнал начальника Асхабадской милиции, но виду не подал.

– Член реввоенсовета Туркестанской области Шульга, – поднес тот к козырьку руку, и в его глазах возникло удивление. – Мы вроде как встречались?

– Было дело, – согласился Михаил. – В прошлом году вместе задерживали Губана, и вы даже выразили мне благодарность.

– Точно, – рассмеялся Шульга. – А зачем назвали тогда чужую фамилию?

– Я, как видите, офицер, это было чревато.

– Понятно, товарищ Поспелов, – согласился Шульга.

– Откуда знаете мою фамилию?

– Вы довольно известная в этих краях личность. Успешно боролись с контрабандой, остались на границе и не ушли к белым, да к тому же дали отпор анархистам с меньшевиками.

– Так вышло, – пожал ротмистр плечами. – С чем пожаловали?

– Хочу познакомиться ближе, а заодно выяснить, что у вас за отряд и какие планы.

– Ну что же, извольте, – согласился Михаил. – Только основная часть бойцов несёт караульную службу на кордонах, здесь кроме нас с заместителем дежурная смена и дневальные.

– Посмотрим?

– Извольте, – сделал жест рукой.

Для начала Шульге показали казармы со стоящими в пирамидах вычищенными винтовками и конюшню с ухоженными лошадьми и двумя пулеметными тачанками.

– Трофейные? – поинтересовался гость.

– Отобрали у залетной банды, – сказал Поспелов.

– А это откуда? – показал на дымившую у реки полевую кухню, где повар что-то помешивал черпаком в котле.

– Позаимствовали у меньшевиков, – чуть улыбнулся Михаил.

– И сколько бойцов в отряде?

– Сто сорок. Восемьдесят постоянно здесь и на кордонах, остальные в селениях и аулах.

– Где набрали?

– Из местных. Русские, курды и туркмены, – пояснил молчавший до этого Корх.

– Да, серьезный у вас экипаж, одобряю, – констатировал Шульга. – А теперь перейдем к очередному вопросу.

Вернулись в казарму, зашли в комнату дежурного, уселись по обе стороны стола.

– Итак, начну с главного, – оглядел офицеров представитель новой власти. – Закаспийская область, как вы знаете, освобождена частями Красной Армии. В настоящее время директивой командующего Восточным фронтом создается Туркестанская армия для освобождения всей его территории. А поскольку республика граничит с Персией и частично Афганистаном, откуда оказывается военная помощь белогвардейцам, мы хотели бы это по возможности исключить. Для чего я, собственно, и прибыл.

– Предлагаете поступить к вам на службу? – переглянулись офицеры.

– Точно так, – положил локти на стол Шульга, возникло долгое молчание.

– Насчет первого можно подумать, – нарушил ее Поспелов, – а вот второе нереально.

– Это почему?

– Протяженность границы с Персией без малого две тысячи вёрст. У нас едва хватает сил охранять ту часть, что в горах.

– Да и бойцы вряд ли согласятся, не захотят покидать родные места, – закурил папиросу Корх.

– Этого делать не придется. На базе отряда создадим особый пограничный батальон с дислокацией в Гермабе. Вы, товарищ Поспелов, останетесь командиром, а вы, – взглянул на Корха, – заместителем.

– Если откажемся?

– В таком случае обойдемся без вас.

– Мавр сделал своё дело, мавр может уходить, – криво улыбнулся прапорщик.

– Насчет мавра не знаю, не слыхал, – нахмурился Шульга. – Но иного выхода у нас нет. Сами понимаете.

– Ладно, мы подумаем, – кивнул Поспелов. – А пока давайте пообедаем, вы как-никак гость. Дежурный!

В двери появился Музафар.

– Прикажи накормить бойцов, что приехали, а лошадям задать овса.

– Яхши, – приложил тот к груди руку.

На обед все втроем прошли к начальнику, где в беседке Соня уже накрывала стол. Михаил представил гостя, все расселись по местам, и жена, пожелав приятного аппетита, ушла кормить в дом дочек.

Пока Корх, орудуя половникам, разливал по тарелкам борщ, Михаил вынул пробку из стеклянного графина, разлил по стопкам.

– За знакомство, – поднял свою стопку, выпили, стали есть.

– Домашний, давно не ел такого, – оценил первое гость.

– Из дома-то давно? – подул в ложку Корх.

– А как призвали на службу, так больше и не был, сначала война, потом революция.

– И где служили?

– В Либаве, на эсминце «Новик», минёром.

– Далековато занесло, – покачал головой Михаил.

– Это да, – кивнул бывший матрос.

Под тушеную картошку с бараниной выпили по второй, закурили, а потом вернулись к казармам. Там тоже начинался обед. Повар наливал бойцам в котелки суп, помощник оделял хлебом, те рассаживались за вкопанным под деревом столом и с аппетитом ели.

– Ну что? Приятно было познакомиться, спасибо за хлеб-соль, – пожал руки офицерам гость. – Жду вас, Михаил Дмитриевич, завтра в Ашхабаде с решением. Вот пропуск, – достал из полевой сумки и протянул бумагу с печатью. – Только погоны снимите. А то наши ненароком шлепнут.

– М-да, круто заворачивает, – поиграл темляком шашки Корх, когда тачанка, выехав с территории, запылила по дороге. – Что будем делать, господин ротмистр?

– Думать, Сережа, думать.

К вечеру, взвесив все «за» и «против», решили продолжить службу. Сказалась привычка и то, что новая власть поддерживалась народом, а это для них было главным.

На рассвете Поспелов выехал по назначению. На нём была выгоревшая полевая форма без погон, из оружия маузер через плечо и шашка. Ворон шел ходкой рысью, долина вскоре осталась позади, за перевалом открылась волнистая, с россыпью алых маков степь и уходящая вдаль дорога.

В областной центр он добрался к полудню, город походил на муравейник: на вокзале разгружался воинский состав, улицы были запружены пехотой с кавалерией, по булыжникам катили в запряжках артиллерийские батареи. С интересом осматриваясь, Михаил неспешно продвигался к центру, пока не был остановлен патрулем.

– Куда следуете? – задрал голову старший. – Документы.

Михаил достав из кармана пропуск протянул, а когда тот, шевеля губами, прочел, спросил:

– Где находится реввоенсовет?

– Во дворце бывшего губернатора, – вернул начальник патруля бумагу.

Доехав до знакомого здания, за оградой которого что-то разгружали, а у парадного входа стоял часовой, Михаил спешился у коновязи, где стоял ещё десяток оседланных лошадей. А когда привязывал к ней повод, услышал за спиной звук клаксона.

Обернулся, во двор въехал зеленый «Руссо-Балт», остановившись у подъезда, из него вышли незнакомый, перетянутый ремнями человек и вчерашний гость.

– Товарищ Шульга! – направился к ним Поспелов.

Когда подошел, Шульга пожал ему руку и представил незнакомцу:

– Тот самый ротмистр, Михаил Васильевич.

– Будем знакомы, – протянул руку незнакомец. – Командарм Фрунзе. Так вот вы какой, – внимательно оглядел.

Одних лет с Михаилом, Фрунзе был невысоким, крепко сбитым и с приятным открытым лицом.

– Ну, пойдем, – втроем направились к входу. Внутри здания тоже было довольно людно – вверх и вниз бойцы таскали какие-то ящики и сейфы, поднялись на второй этаж в приемную, где стучал телеграф, какой-то военный читал выползавшую из него ленту, а второй говорил с кем-то по телефону.

– Ко мне никого не пускать, – бросил ему командующий.

Вошли в просторный кабинет с большой картой Туркестана на стене.

– Прошу, – Фрунзе указал на приставной стол, а сам, сняв фуражку, уселся за рабочий.

– И так вы подумали? – взглянул на Поспелова.

– Да, – последовал ответ. – Согласны служить трудовому народу.

– Ну, вот и отлично, – качнул Фрунзе лобастой головой. – Теперь о главном. В ближайшее время мы планируем наступление на Хиву с Бухарой с целью ликвидации там существующего режима и установления советской власти. А поскольку со сторону Персии ему может быть оказана военная помощь, ваша задача, товарищ Поспелов, перекрыть границу.

– Понимаю, – ответил, тот. – Однако моих наличных сил не хватит.

– Мы подумали об этом, – переглянулся с Шульгой, – ваш отряд получит необходимое пополнение. Подчиняться будете мне и Реввоенсовету.

– В таком случае вопросов нет, задача ясна, – утвердительно кивнул ротмистр.

– Тогда удачи, всеми организационными вопросами займется Виктор Петрович.

На этом стороны распрощались, и они с Шульгой вышли из кабинета.

– Давай для начала перейдем на ты, – предложил в коридоре бывший матрос. – Два дня общаемся, считай, старые знакомые.

– Не возражаю, – чуть улыбнулся Михаил.

– Молодца, – толкнул его в бок. – А теперь подожди во дворе, я быстро.

Поспелов спустился вниз и, выйдя наружу закурил, переваривая все услышанное. Взять под контроль границу, которую раньше охраняла целая бригада, казалось проблематичным, но он верил в свои силы. К тому же батальон – это уже что-то.

– Держи, – прервал его размышления появившийся из дверей Шульга и вручил бумагу.

Это был приказ командующего Туркестанской армией о назначении Поспелова Михаила Дмитриевича командиром особого пограничного батальона, с подписью Фрунзе и гербовой печатью. Прочтя, Поспелов аккуратно сложил его и положил в бумажник:

– Что дальше?

– А дальше пора пашамать, – вынув карманные часы, отщелкнул Шульга крышку. – Пойдем, здесь рядом.

Обошли дворец с тыла и направились к кирпичному флигелю позади.

– Здесь у нас комендантский взвод, – пояснил Шульга, войдя во флигель первым. Внутри было что-то вроде небольшой столовой, где, сидя на лавках за столом, подкреплялось отделение бойцов.

На раздаче оба получили по миске пшенной каши, куску черняшки и кружке морковного чая. Поев, вышли наружу.

– Ну а теперь, Михаил Дмитриевич, отправляйся назад, – свернул самокрутку Шульга, – и готовься к приему пополнения. А я тут пошурую, – чиркнул спичкой. – Кстати, вместе с ним пришлю тебе комиссара.

– Для чего он мне? – озадачился Михаил.

– У нас так положено. Для политического руководства и надзора.

– Ну, коли так, присылай.

Вернувшись назад, пожали друг другу руки, и, сев на коня, Поспелов выехал с территории штаба. На окраине города у него снова проверили документы, на этот раз Михаил предъявил приказ, и вскоре копыта Ворона застучали по степной дороге.

Через десяток верст он свернул чуть в сторону и остановился у знакомого ключа. Там, напоив коня, пустил его попастись на молодой травке, а сам улегся на спину и, заложив руки за голову, стал смотреть в высокое голубое небо, где трепетал жаворонок.

На территорию отряда он въехал в сиреневых сумерках, у вышки с наблюдателем встретил Корх.

– Ну, как съездили, Михаил Дмитриевич? Все нормально? – растоптал сапогом окурок.

– Более чем, Сергей Францевич.

Через несколько минут оба сидели в комнате дежурного, где Поспелов рассказал о результатах. Когда же ознакомил заместителя с приказом, тот удивленно вскинул брови:

– Это ж надо, особый батальон! А кому будем подчиняться?

– Лично командующему армией и Реввоенсовету. Сейчас отправьте на кордоны гонцов, будет общее построение.

– Слушаюсь, – встал Корх и, звеня шпорами, направился к двери.

Утром, после побудки весь личный состав был выстроен у казарм, Поспелов с Корхом стояли напротив.

– Бойцы! – оглядел шеренги командир. – Приказом командующего Туркестанской армией Фрунзе мы включены в ее состав для охраны государственной границы. Отряд будет развернут в батальон, с дислокацией здесь, в Гермабе. Вопросы?

– А если кто не желает? – донеслось с левого фланга.

– Они могут сдать оружие и вернуться по домам.

– Кто не желает, два шага вперед! – заложил руки за спину Корх. В шеренгах возникло шевеление, из рядов вышли трое.

– Ещё имеются?

Ответом было молчание.

– В таком случае остальные разойдись! Отделенные в комнату дежурного.

Когда младшие командиры собрались, Поспелов доложил всё более подробно.

– Батальон, это, конечно, хорошо, – зажав меж колен шашку, прогудел Белов. – Только в двух казармах он того, не разместится.

– Часть определим на постой в села, за лето построим ещё одну, – тут же нашелся Азат.

– А конюшню?

– И её, – поддернул рукава черкески Евсеев. – Ты. Белов, прям, как та девка на выданье: и хочется, и мамка не велит.

– Го-го-го! – весело рассмеялись остальные.

– И ещё вопрос, Михаил Дмитрич, – сдвинул на затылок папаху хозяйственный Музафар. – У тех, которые уходят, лошадок отобрать?

– Пусть оставят себе, заслужили. Ну а теперь у меня всё, – встал из-за стола. – Дальше служба по распорядку.

На следующее утро наблюдатель с вышки проорал:

– Вижу конницу! Идет в нашу сторону!

Минут через десять на дороге показалась отряд всадников с небольшим обозом позади. Приблизившись, миновали вышку, подковы застучали по плацу, на котором стояли Поспелов с Корхом, а чуть в стороне – дежурная, при оружии смена.

– Эскадрон, стой! – натянул удила головной, в белой кубанке и английском, перекрещенном ремнями френче. – Слезай! – обернулся назад (все спешились). Перебросив вперед ногу, спрыгнул с седла и, придерживая шашку, направился к начальству.

– Комэск Ярцев! – звонко доложил. – Прибыл в ваше распоряжение.

– Как добрались? – пожали ему руку Поспелов, а затем Корх.

– Нормально, – тряхнул русым чубом. – Это вам, – достав из полевой сумки, протянул засургученный пакет. – От товарища Шульги.

– Сергей Францевич, займитесь размещением бойцов, а вас прошу со мной, – взял его Поспелов.

В дежурке, предложив комэску сесть, вскрыл пакет и прочел имевшуюся там записку. Шульга сообщал, ччто в течение недели в отряд прибудет рота пехоты и назначенный им комиссар с инструкциями штаба армии о дальнейших действиях. Сложив, сунул ее в карман.

– А теперь расскажите о себе, – поднял глаза на кавалериста.

– А что рассказывать? – пожал тот плечами. – Родом с Тамани, воевал против Деникина, а год назад переброшен сюда в составе кавалерийской бригады.

– Сколько вам лет?

– Двадцать три, но это делу не мешает. На фронт ушел в семнадцать, вольноопределяющимся. Дослужился до подпрапорщика.

– Хорошо, – встал с лавки Поспелов, – к вечеру подготовьте список личного состава, а теперь поглядим, как идет расквартирование.

Вышли на плац. Лошади уже были сбатованы у речки, рядом дымила полевая кухня, эскадронные таскали в свободную казарму вещмешки и ящики с телег. За всем этим наблюдали Корх и здоровенный бородач в лохматой папахе.

– Мой помощник Рясной, – кивнул на него Ярцев. – Как дела, Фирсан Иванович?

– Казарма добротная, жить можно, – прогудел тот. – А вот свободной конюшни нема. Треба лепить новую.

– Ничего, слепим, – огляделся Ярцев, – главное, вода рядом. – О! У вас и сад с огородами?

– А ещё баня, – подкрутил ус Корх. – Гермабский отряд всегда был на высоте.

– Да и наш эскадрон не хухры-мухры, – отозвался комэск. – Имеем благодарность от самого товарища Фрунзе.

Когда прибывшие разместились и пообедали, им разрешили час отдыха, а затем Поспелов провел смотр. Бойцы были в основном из русских, выглядели бодро, лошади кавалерийские и достаточно неплохие. Оружие – карабины с шашками, а также амуниция, содержались в порядке.

Ближе к вечеру весь наличный командный состав собрался на совещание. Присутствовали Поспелов с Корхом, комэск с помощником и дежурный по отряду Кучен.

– Итак, что мы имеем, – начал Поспелов. – Эскадрон размещен в свободной казарме, для лошадей устроен загон. И в течение недели ожидается пехотная рота, жилья для которой нет. Есть мнение разместить бойцов на постой в сёлах, но это не выход из положения.

– А если построить ещё казарму? – предложил Ярцев.

– Из чего, из глины? – покосился на него Корх.

– Зачем из глины? Когда выгружались в Гуюк-Тепе, я видел на станции разрушенный пакгауз. Разобрать и привезти сюда.

– Точно, – прогудел Рясной. – Бревенчатый, не иначе снарядом накрыло.

– Вот как? – оживились Поспелов с Корхом. – Это то, что надо.

С первым лучами солнца из отряда выехали девять повозок с бойцами. В полдень они вернулись груженые серыми бревнами с досками и листами кровельного железа. Разгрузившись, сменили лошадей и покатили обратно, а на берегу речки застучали топоры, началось строительство.

Шло они четыре дня, на пятый казарма была готова. С деревянными полами, нарами, посередине – из дикого камня печка. По завершению устроили общую помывку со стиркой и день отдыха. За это время все перезнакомились друг с другом, нашлись даже земляки и сослуживцы.

В начале второй недели, к вечеру на пыльной дороге появилась рота с двумя телегами позади.

– Шире шаг! – донеслось издалека, спустя короткое время рота втянулась на территорию. Бурые, прокаленные солнцем лица, выцветшие гимнастерки, на плечах винтовки и вещмешки, на ногах обмотки. Поспелов и Ярцев уехали на кордоны, встречать вышли Корх с дежурным, из казарм высыпали бойцы.

– Не пыли, пехота! – заорал кто-то из кавалеристов (раздался смех). Корх повернул голову, смех стих. По команде строй остановился, развернувшись лицами к встречавшим, подошли двое.

– Командир роты Янсон, – приложил руку к фуражке один.

– Комиссар Вольский, – назвался второй.

Янсон был лет тридцати высокий, худой блондин в хорошо пригнанном обмундировании, Вольский – коренастый и пожилой, в хромовой потертой куртке и с седыми усами.

– Люди явно устали, распустите строй, – пожал обоим руки Корх.

– Рота вольно, разойдись! – обернулся назад Янсон, строй распался. Одни уселись на длинную, вкопанную в землю лавку у стены и задымили махоркой, другие, на ходу снимая котелки, поспешили к колодцу, а командиры прошли в здание новой казармы. Там выяснилось, что рота сборная, часть бойцов после госпиталей, а остальные – мобилизованные рабочие.

Далее Корх рассказал об обстановке на границе и задачах батальона. Сидевший с невозмутимым лицом Янсон воспринял всё как должное, а комиссар нахмурился:

– Да, дело не простое. Считай, две тысячи вёрст границы, да ещё по пустыне и горам, это не фунт изюму. Кстати, а где командир? – взглянул на заместителя. – У меня для него предписание.

– Где и положено, на линии, будет завтра к вечеру.

На этом разговор закончился, принялись размещать роту и внеурочно кормить ужином.

После возвращения с кордонов для начала Михаил познакомился с комиссаром и ротным. Вольский оказался родом из Новороссийска, где участвовал в революции 1905 года, а затем отбывал пожизненный срок на каторге. Янсон, по национальности латыш, воевал с германцами на Восточном фронте, а после заключения Брестского мира по идейным соображениям примкнул к большевикам.

Далее Михаил внимательно ознакомился с предписанием, которое вручил ему комиссар, там значилось: «По получении приступить к ликвидации белогвардейских отрядов и националистических банд, действующих в приграничной полосе с Персией. О результатах доносить Реввоенсовету Туркестанского фронта».

Мелкой рысью эскадрон во главе с Поспеловым и Ярцевым двигался по старой караванной тропе, уходящей от железнодорожной станции Бахарден в бесконечность Каракумов. В жарком мареве дрожал воздух, под копытами скрипел песок.

Ночью на кордон близ станции из песков прискакал осведомитель-туркмен, сообщивший, что у колодца Джума в тридцати верстах идет бой между отрядом басмачей и группой красных аскеров[96].

Личный состав подняли по тревоге, из Герма-ба вышел эскадрон.

Уже год батальон Поспелова совершал конные рейды вдоль всей Персидской границы от Серахса до прикаспийского Гасан-Кули, непрерывно участвуя в боях и стычках. Сразу же после установления советской власти в Туркестане возникло басмаческое движение, активно подпитываемое англичанами с территории Афганистана.

Спустя час изнуряющей езды вдали послышались звуки боя. Привстав на стременах, Поспелов обернулся назад, взмахнул рукой: «Стой». И вместе с комэском, спрыгнув с коней, полезли на гребень бархана.

Там оба вскинули бинокли, открылась следующая картина. Примерно в версте справа рыжел солончак, за невысокими дюнами у которого лежала цепь под сотню человек в халатах, ведя беспорядочную стрельбу. Рядом, в поросшей саксаулом низине, были сбатованы[97] столько же лошадей под седлами.

В паре сотнях метров впереди цепи виднелись остатки старого мазара. Как только цепь поднималась в атаку, оттуда бил пулемет и она откатывалась назад, на песке валялась дюжина убитых.

Понаблюдав с минуту, быстро спустились вниз и приняли решение. Бывшего анархиста и потомственного казака Евсеева (он теперь командовал разведкой) отправили в обход с приказом захватить лошадей, а остальные, подъехав ближе, спешились и, оставив своих коноводам, поползли к дюнам.

Вскоре стали видны затылки в тюбетейках и бараньих шапках. Рассредоточившись, пограничники залегли, тихо взведя затворы.

– Огонь! – скомандовал Поспелов и нажал на спусковой крючок маузера. В ту же минуту дружно грянул залп, среди басмачей началась паника. Одни побежали назад и тут же попали под второй залп, большинство с воплями ринулись к лошадям в низине.

А оттуда навстречу вымахнул разведвзвод с шашками наголо. Через короткое время всё было кончено: тут и там валялись тела убитых, стонали раненые, а оставшиеся в живых воины ислама понуро стояли с поднятыми руками.

– Фирсан Иванович, займись ими, – сунул в кобуру револьвер Ярцев, и они с Поспеловым направились в сторону мазара.

Перед ним были сложены мешки с песком, в центре остывал «максим», навстречу поднялись семеро бойцов в выцветшем красноармейском обмундировании.

– Кто такие? – спросил Поспелов, когда остановились напротив.

– Охраняем кяриз[98], – доложил старший, по виду узбек, с револьвером в потертой кобуре.

– Вон оно что? Ясно.

На последнем инструктаже в Ашхабаде Михаилу сообщили, что все колодцы в пустыне берутся под охрану. В целях предотвращения отравлений и затруднения действий противника.

– А как насчет воды? – облизал сухие губы Ярцев.

– Имеется.

Вскоре эскадрон поил коней, доставая брезентовыми ведрами холодную, чуть солоноватую воду из глубокого колодца, а Поспелов с Ярцевым, устроившись в тени развалин, допрашивали пленного курбаши.

Он был в полосатом шелковом халате, мягких сапожках и с бритой головой. Сначала плевался и шипел: «Ман не миданам»[99], но когда получил в зубы, стал отвечать на вопросы.

Звали курбаши Мурад-гельды, он уходил с остатками разбитого отряда в пески, желая там отсидеться. В эти места они пришли месяц назад из Персии для войны с неверными.

– Где перешли границу?

– В районе Фирюзы.

Достав из полевой сумки карту, командир сделал отметку.

– А где думали отсидеться?

Курбаши забегал глазами.

– Говори, сучий потрох! – сжал кулак Ярцев.

– В конном переходе отсюда есть небольшой оазис, – пленный втянул голову в плечи.

– Охрана имеется?

– Пять джигитов.

– Зачем атаковали колодец?

– Лошади стали падать, два дня без воды.

Приказав увести пленного, решили навестить это место, чтобы осмотреть и нанести на карту. Надев фуражки, вышли на солнце.

– Как с потерями? – подозвал командир Рясного и старшего поста охраны Садыкова.

– Потерь нет, два бойца легко ранены, – ответил помкомэска.

– У меня трое убитых, лежат в мазаре, – кивнул на вход красноармеец.

Своих похоронили у сухой арчи рядом с развалинами, мертвых басмачей пленные закопали на солончаке. До вечера был объявлен отдых, а когда в небе пушисто замерцали звезды, оставив раненых и пленных под охраной отделения, углубились в пустыню.

Конные рейды в черные пески[100] батальон совершал, как правило, ночами. Днем там стояла сорокоградусная жара, убивающая все живое, зато в темное время суток температура воздуха опускалась до семнадцати.

Головным, с арканом на шее, ехал курбаши, следом по трое в ряд эскадрон. Холодало, всхрапывали кони, где-то тоскливо выл шакал.

На рассвете вдали возникла точка.

– Оазис? – подъехав к Мурад-гельды, – указал Поспелов туда камчой.

– Бали, – кивнул тот бритой головой.

Подъехали меж череды барханов ближе, точка превратилась в зеленое пятно.

– Евсеев!

– Я! – закрутился рядом на коне взводный.

– Бери своих и снимите охрану. Потом дашь сигнал.

Легкой иноходью разведка ушла вперед, эскадрон спешился. Минут через двадцать впереди хлопнули два выстрела, раздалась команда «На-конь, рысью вперед!», дробно застучали копыта.

У первой с пыльными листьями акации на осоке раскинулись два зарезанных джигита, двинулись меж деревьями и кустарниками по тропе вглубь оазиса. Впереди послышались голоса, выехали на поляну с источником и несколькими походными шатрами. У одного лежали ещё три связанных аскера, что-то бормоча и мутно пялясь в небо.

– Накурились анаши, – подошел от ключа Евсеев, завинчивая фляжку. – В палатках награбленное шмотье, ребята осматривают территорию.

Последовала команда спешиться, вскоре вернулись разведчики, доложив, что оазис пуст, за исключением трех лошадей в загоне.

– Отдыхаем до вечера, – сказал Ярцеву Поспелов.

Пока бойцы расседлывали и поили лошадей, они объехали этот зеленый рай, длиной в версту, в поперечнике вдвое меньше, с молодыми, до пяти метров в высоту эльмами, тополями и орешником.

То, что оазиса на карте не было, Михаила не удивляло. Он знал – Каракумы таят в себе много тайн, поныне неведомых человеку. В них есть древние затерянные города, подземные реки и такие вот места, возникшие словно ниоткуда.

Когда вернулись, на поляне стоял шум, подошел Рясной и вывалил на траву мешок. В нем было красноармейское обмундирование с пятнами крови и две пары сапог.

– А там, – кивнул на дальний кустарник, – свежая могила.

– Давай сюда курбаши, – сжал губы командир. Привели Мурад-бельды.

– Это что такое?

– Не знаю, – отвернул голову.

– Давайте остальных.

Притащили оклемавшихся джигитов, им командир задал тот же вопрос.

Самый молодой тут же упал на колени и закричал, тыча пальцем в главаря:

– Это всё курбаши! Мы тут не при чем!

– А это где взял? – распахнув халат, схватил молодого Ярцев за ворот гимнастерки.

– Расстрелять, – налился краской Поспелов.

Упиравшихся бандитов потащили в кустарник, оттуда сухо ударил залп.

Возвращались снова в мерцании звезд, к утру были у колодца. Командир отделения Ткач с Садыковым доложили: на посту всё в порядке, расположились на отдых.

На закате дня эскадрон вышел к железнодорожной станции, где, сдав пленных коменданту, Поспелов отправил телеграмму в штаб фронта о полном уничтожении очередного басмаческого отряда…

К весне следующего года приказом командующего его назначили командиром 1-го пограничного полка, батальон передислоцировали в Ашхабад, где пополнили ещё тремя эскадронами и пулеметной командой. Задача осталась прежней – охрана советско-персидской границы и борьба с басмачеством.

Личный состав разместили в бывших казармах бригады пограничной стражи, семья Поспелова получила неподалеку квартиру, подросшие дочки были определены в школу, а Соня вновь занялась учительством.

Комиссаром полка был назначен откомандированный с фронта Шульга, а Вольский вернулся в Новороссийск на партийную работу. Теперь у Поспелова помимо прочего имелся штаб, но с его начальником – Мирским, отношения не сложились. Тот ставил во главу угла штабную работу, пытался навязывать командиру свои решения, хотя боевого опыта не имел. А ещё короткое время служил в Петрограде у Троцкого, что всячески подчеркивал.

При разработке одной из текущих операций их мнения в очередной раз не совпали, и командир послал начальника туда, куда Макар телят не гонял. Тот покинул кабинет и накатал на него жалобу в ЧК, обвинив в политической неблагонадежности. Особо упирал на то, что Поспелов из дворян, в прошлом царский офицер и скрытый враг советской власти.

Комполка вызвали в ЧК, допросили и отнесли протокол начальнику. А когда тот его внимательно читал, в кабинет вошел приехавший Шульга, потребовав разъяснений.

Главный чекист протянул бумагу.

– Он почти всё признал. Читайте.

– Ну и что, что дворянин и бывший офицер? – пробежал её глазами комиссар. – А что враг, это доказать надо.

– Докажем, Виктор Петрович, не сомневайтесь, – взял обратно.

– Ну, так слушай меня внимательно, Щербаков, – заиграл желваками Шульга. – Ленин с Дзержинским тоже из дворян, а Каменев с Тухачевским и Бонч-Бруевич[101] – бывшие офицеры. Кстати, когда здесь ещё и не пахло советской властью, Поспелов уже дрался с меньшевиками и защищал границу от банд. Теперь тебе всё ясно?

– Ясно, – отвел Щербаков в сторону глаза.

– И последнее. Вздумаешь продолжать, дойду до председателя ВЧК, ты меня знаешь. А вот с Мирским разберись, кем служил у Троцкого и за какие заслуги турнули из Питера.

Назад возвращались молча, в кабинете Шульга сказал Поспелову:

– Не бери в голову, Михаил Дмитриевич, всякое бывает.

Спустя месяц Мирского сняли с должности, а на его место назначили Корха. Между тем война в Туркестане продолжалась.

Осенью 1921 года, имея информацию о составе, численности и дислокации частей Красной Армии на этой территории, османский военачальник Энвер-паша решил противодействовать большевикам и поднять панисламское движение за освобождение Средней Азии. А для этого взял на себя миссию объединения отрядов басмачей в борьбе с советской властью и, захватив власть в Бухаре, возглавил эти силы.

Как следствие, националистические банды активизировали свою деятельность в регионе, вступая в боестолкновения с частями Красной Армии, разрушая железные дороги, грабя селения и кишлаки и расправляясь с советским активом.

На территории Туркмении сподвижником паши являлся Джудаит-хан. В прошлом грабитель караванов и правитель Хивы, он был ярым врагом советской власти. Отряды хана насчитывали до пятнадцати тысяч сабель, в командном составе имелось немало офицеров разбитой армии Колчака. Тактика басмачей была проста. Нападали они, как правило, из пустыни или предгорий Копетдага, а потом бесследно исчезали. Это предполагало наличие у врага тайных укрытий, в связи с чем полк Поспелова получил особое задание – их отыскание и уничтожение.

Для начала он поручил Корху получить из оперативного отдела штаба фронта сведения о местах расположения всех объектов, на которые напали басмачи и боестолкновений с ними, а также маршруты отхода в Каракумы. Всё это нанесли на карту и сопоставили со второй картой, где имелись все известные в пустыне колодцы.

Наиболее часто пути отхода вели к двум, Як-Кули и Гарайман. Два эскадрона немедленно выступили туда. Первый спустя трое суток попал в пыльную бурю и вернулся, а вот второй, под командованием Ярцева, задерживался.

Когда на исходе недели решили предпринять с комиссаром поиски, к колодцу вышел и Ярцев. За кавалеристами плелись два десятка пленных и шагали несколько вьючных верблюдов.

– Товарищ комполка! – спрыгнул с коня запыленный комэск. – Уничтожен отряд басмачей в количестве пятидесяти трех человек. Захвачены пленные и трофеи.

– Молодец, а мы уж собирались тебя искать, – растрогался комполка, а Шульга крепко пожал руку.

Эскадрон спешился, прошли в стоявшую рядом выбеленную солнцем палатку.

– Ну, рассказывай, – показал на кошму Поспелов.

Уселись, скрестив ноги, комэск хлебнул воды из протянутой комиссаром фляжки и выдохнул:

– Хорошо. Значит так, – утер рукавом губы, – два дня шли нормально, а на третий попали в смерч, слава богу, задел лишь крылом. После встали на стоянку, выслал в пески разъезд, и на заре он доставил человека. Спина в клочья, уши отрезаны, но живой. Оказался пастухом-абдалом[102], пас с братом в тех местах стадо. Налетели басмачи – отдавай баранов, отказались. Брата зарубили, а этого высекли и лишили ушей, гады.

Спрашиваю, знаешь, куда ушли? «Биламан», – кивает. «Тогда веди» – говорю. Шли ещё сутки, привел к древнем городищу, на подходе залегли в барханах. Направил туда двух разведчиков, поползли. Возвращаются, докладают, там банда под сотню человек, пьют бузу[103] и жарят кебабы. Разработали с помощником план. Десятку бойцов пробраться на стены, они оплывшие, и закидать двор гранатами. Эскадрону по сигналу в конную атаку.

Так и сделали. Как только ударил первый взрыв, мы на коней и «марш-марш» в ворота. Кто схватился за оружие, посекли, остальные подняли руки.

– Потери есть? – спросил Шульга.

– Взводный Алиханов и пять бойцов. Мы их там и похоронили.

– И что, в том городище есть вода? – пожевал ус Поспелов.

– Ну да, в песке пробит колодец.

– А на моей карте ничего этого нет, – расстегнул полевую сумку. – Показывай, – развернул.

– Вот здесь, – наклонившись, ткнул в нее корявым пальцем Ярцев. Комполка послюнявил химический карандаш и сделал отметку.

– Ну что, поглядим пленных, комиссар? – свернул карту.

– Поглядим.

Вышли из духоты в жару. Бойцы поили из колоды лошадей у колодца, пленные с мокрыми лицами, сидели под охраной в стороне. Подошли к ним.

– А ну-ка ты, иди сюда, – махнул рукой Шульга.

Тот нехотя поднялся, пробрался между своими, встал напротив.

– Колчаковец? – кивнул на потрепанный мундир с нарукавным шевроном.

– В прошлом – да, – взглянул исподлобья.

– Звание и кем состоял в банде?

– Ротмистр Ларин, был военным консультантом у курбаши.

– Его фамилия? – задал вопрос Поспелов.

– Юлдаш-бек.

– Сбежал с двумя нукерами, гад, – сплюнул на песок Ярцев. – Не смогли догнать, лошади устали.

– Вы меня расстреляете? – дернул кадыком пленный.

– Это как решит военный трибунал.

– А если сообщу важную информацию?

– Смотря какую.

И ротмистр рассказал, что в ближайшее время готовится нападение на железнодорожную станцию в Моллакаре[104], где сосредоточены запасы зерна и хлеба.

– Откуда вам это известно? – насторожились командиры.

– На днях приезжал связной от Джудаид-хана, оговаривали все вопросы.

После возвращения в Ашхабад ротмистра допросили ещё раз, теперь уже в штабе армии, где он все подтвердил, Поспелову приказали выдвинуться в Моллакар.

Расположив полк неподалеку у соленого озера, на станции устроили засаду. Выслав в окрестности разъезды, стали ждать. Спустя неделю, на рассвете от Евсеева прискакал разведчик с донесением – из Каракумов идет отряд.

На станцию дали сигнал, выдвинулись на исходные позиции.

Как только басмачи с гиканьем ворвались на станцию и там заработали пулеметы, комполка взмахнул шашкой «В атаку, марш-марш!» Охватив станцию кольцом, понеслись по улицам (пулеметы смолкли), в свете нарождавшегося утра началась сеча. Звенели клинки, вертелись и грызлись кони, скалились зубами лица.

Несшийся справа от комполка Евсеев, вертя над головой шашкой, играючи срубил двоих в бараньих шапках, навстречу грянул выстрел – повалился на шею лошади.

Впереди перед Поспеловым открылся на белом карабахе[105] всадник, жеребцы ударили грудью в грудь, с клинков полетели искры.

– А, шайтан! – заблестел узкими глазами – Тебе кирдык.

Михаил молча отбил два удара, а третьим снес голову в зеленой чалме.

– Курбаши убили! – завопил рядом кто-то из басмачей, началось повальное бегство. С восходом солнца всё закончилось: на станции и по пути в пустыню валялись тела налетчиков, между ними бродили кони. Убитых с ранеными насчитали три сотни, ещё одна сотня попыталась уйти в Каракумы, но была расстреляна с барханов пулеметным заслоном.

Имелись потери и в полку. Семнадцать бойцов погибли, сорок два получили ранения, в том числе Евсеев, которому пуля курбаши попала в бок.

– Ништо, не впервой, выдюжу, – скрипел он зубами на телеге, когда полк возвращался в Ашхабад.

За месяц эскадроны уничтожили в песках ещё несколько бандитских групп, а потом один из разъездов у покинутого пастушьего кишлака попал в засаду. Когда спустя несколько часов туда прибыло подкрепление, бойцы увидели страшную картину.

На песке лежали голые истерзанные тела, рядом на кольях головы, у троих на груди были вырезаны звезды. Похоронили всех на месте, под засохшей турангою, дали в белесое небо залп и исчезли в дрожащем мареве пустыни.

Одним таким днем Поспелов вместе с Корхом и Шульгою разрабатывали в его кабинете план очередного рейда. Зазвонил телефон.

– Да, – снял трубку комполка.

– Товарищ Поспелов, здесь на КПП какой-то старик, зовут Хашим. Требует, чтобы пропустили к вам, – доложил дежурный.

– Немедленно пропустить, – опустил трубку на рычаг. – Хашим приехал, – ответил на вопрошающий взгляд Корха.

– Кто такой? – спросил Шульга.

– Служил у нас в Гермабе, следопыт от бога, давно не виделись.

Через несколько минут вместе с сопровождавшим в кабинет вошел старый охотник. Был он в тюбетейке, летнем выцветшем халате, на плече хурджин и винтовка.

– Свободен, – сказал бойцу комполка и, пройдя навстречу, обнял гостя. – Салам, отец. Рад тебя видеть.

– Алейкум ас салам, – с достоинством ответил тот.

– Проходи, рассказывай, как живешь, – усадил на один из стульев. Корх, приподнявшись, уважительно пожал Хашиму руку, то же сделал и Шульга.

– Слава Аллаху, – огладил бороду старик. – Брожу по горам, охочусь. Ты помнишь, я как-то рассказывал про гору Коу, – взглянул на Поспелова выцветшими глазами.

– Это где пещера? Как же помню.

– Ну, так вот, там непорядок.

И гость рассказал, что несколько дней назад заночевал в тех местах, а утром увидел идущий по горной тропе караван. Проследил, он шел к пещере. Когда разгрузился и внутрь перетащили грузы, повернул обратно.

– Я подождал пока караван уйдет за перевал, а потом спустился туда, в пещере ящики с оружием и патроны, – закончил старик. – Непорядок.

– А откуда пришел караван? – подался вперед Шульга.

– Со стороны Персии.

Командиры переглянулись.

– Нужно чтобы ты нас туда провел, Хашим.

– Зачем и пришел, – старый охотник достал из халата табакерку и отправил в рот щепотку насвая[106].

Спустя час в сопровождении взвода разведки они направились на север.

К вечеру в красках заката показались сахарные головы Копетдага, остановились у подошвы. Там разбили бивак, а поутру с Хашимом впереди начали подъем в горы. Двигались только ему известной тропой, из-под лошадиных копыт иногда срывались, уносясь вниз, камни. Вскоре она закончилась, впереди открылась, поросшая можжевельником низина, куда с ближайшего склона низвергался поток.

– Тау, – показал на склон старик, – дальше пешком.

Спешились, оставив с лошадьми двух бойцов, двинулись за ним. Поднявшись на сотню метров, чуть обошли склон и оказались на скальной площадке с широкой трещиной в скале. Это был вход в пещеру. Разведчики остались снаружи, а Хашим с командирами зажгли прихваченные факелы и шагнули в темноту.

Трещавшее пламя высветило неровный свод и уходящий вглубь широкий коридор с вкраплениями слюды и кварца, над головами к выходу тенями прошмыгнули две летучих мыши. Двинулись вперед и вниз за бесшумно шагавшим охотником.

– Вот, – остановился он через два десятка метров и высоко поднял факел, который высветил громадное, исчезавшее в темноте пространство и гладь подземного озера.

– Давайте за мной, – оглянулся назад старик и свернул вправо. Там оказался просторный грот, на базальтовом полу в два ряда стояли ящики. Открыли один, внутри блестели смазкой винтовки.

– Английские, – взяв одну в руки, чмокнул затвором Корх.

– Патроны к ним, – осветил дальний угол Шульга, где высилась гора жестяных коробок. В другом углу обнаружили ещё три ящика, с гранатами и взрывчаткой.

– М-да, здесь на пару рот хватит, – оценил Поспелов.

Тем же путем вернулись назад. Выйдя наружу, загасили факелы.

– Ну как, есть? – подошел к ним Евсеев, недавно выписавшийся из госпиталя.

– Всё в наличии, – размял в пальцах папиросу комиссар. – Помогает басмачам Антанта.

Встал вопрос, как захватить тех, кто наведается за оружием. Корх предложил вызвать эскадрон, организовав засаду.

– И будет она тут сидеть, пока рак на горе свиснет, – возразил комполка. – Нужно что-то другое.

– Есть предложение, – чиркнул спичкой Шульга и глубоко затянулся. – Груз из пещеры забрать, а ее заминировать. Дешево и сердито.

– Хорошая мысль, – одобрил Поспелов. – Вопрос в том, где взять сапера.

– Обижаешь, командир, я ж в прошлом минёр, да ещё флотский.

– Сумеешь?

– Нет вопросов.

Это все решило, приступили к делу. Одного бойца отправили в полк за повозками, остальные стали таскать наружу ящики, складируя на площадке. Последний, с взрывчаткой, поместили в одну из неглубоких впадин коридора, после чего все вышли наружу.

– А теперь займемся главным, – покопавшись в полевой сумке, достал оттуда Шульга небольшой моток дратвы. – Нужен помощник, – огляделся по сторонам.

– Я пойду, – тут же вызвался Евсеев. – Люблю всяческие хитрости.

– Тогда бери факел, зажигай и топай за мной.

Разведчик исполнил, оба скрылись в темном зеве. Когда подошли к ящику, комиссар ткнул пальцем в скальную щель сбоку:

– Втыкай свой фонарь.

Сам же, вынув из кармана «лимонку», привязал дратву к кольцу и разогнул на чеке усики.

– А теперь чуток подними ящик, – присел рядом на карачки.

Евсеев приподнял, он осторожно сунул под низ гранату.

– Опускай!

И раскатал моток до противоположной стенки. Там, в натяг обмотав вокруг гранитного обломка, прочно закрепил на высоте двух вершков.

– Хитро сработано, – оценил Евсеев. – Обязательно зацепят.

– А ты как думал? Учись, пока я живой.

Присыпав ящик щебенкой с мелкими камнями, забрали догоравший факел и вышли наружу.

– Заминировали? – спросил Корх.

– Морской порядок, – стряхнул фуражкой пыль с колен Шульга.

Потом кряхтя и матерясь, спустили весь груз к лошадям в низину, где переночевали у костра. На восходе солнца конники с обозом пылили к югу, а на соседнем склоне был выставлен секрет. Через неделю он вернулся в расположение полка, старший доложил – ловушка сработала.

В конце года за успехи в борьбе с басмачеством полку вручили именное красное знамя, а Поспелова наградили грамотой Реввоенсовета фронта. С созданием же в 1922-м Туркестанского пограничного округа войск ГПУ[107] Михаил Дмитриевич был назначен начальником 1-го района тридцать пятой пограничной бригады. Служба продолжалась.

– Где я? – открыл глаза Поспелов.

– В госпитале, Михаил Дмитриевич. Лежите спокойно, вам нельзя волноваться, – донесся откуда-то сверху голос.

Пелена рассеялась, над ним стоял человек в пенсне, белой шапочке и халате.

– Как сюда попал? – Михаил шевельнул губами.

– У вас тяжелое ранение. Пить хотите?

– Да.

– Сестра, напоите раненого.

Рядом появилась женщина в белой, с крестом косынке, тонкая рука поднесла к губам носик поилки, в горло полилась чудесная прохлада.

– Хорошо, – протяжно вздохнул раненый и провалился в сон.

Когда открыл глаза снова, рядом на стуле сидела Соня.

– Здравствуй, любимый, – улыбнулась.

– Здравствуй, – чуть повернул голову. – Давно я здесь?

– Третью неделю, сейчас идешь на поправку, – смахнула платочком набежавшую слезу.

– Как дети?

– Всё нормально, дорогой, не беспокойся.

Посидев ещё час, она поцеловала мужа в щеку и ушла. С этого дня он явно пошел на поправку. Ранение Михаил получил в бою с одним из отрядов Джунаид-хана, пуля прошла навылет в сантиметре от сердца. Выжить помогли умение врачей и богатырское здоровье.

В госпитале его навестили Корх с Шульгою, а потом Азат и Евсеев с подарками от бойцов – корзиной отборных фруктов и упитанным барашком. Фруктами Михаил угостил других, лежавших с ним в палате раненых, а ягненок отправился в госпитальный котел.

Спустя ещё месяц, в августе, Поспелова выписали и для окончательной поправки дали три недели отпуска, первого за последние семь лет. Посоветовавшись с Соней, решил съездить к родителям в Орел, поскольку их судьба была неизвестна. Поезда в Россию уже ходили, получил литерный билет и отпускные, Соня с дочками проводили на вокзал.

При себе имел вещмешок и чемодан с подарками: отцу бухарский халат, хромовые сапоги и несколько пачек турецкого табака, матери – персидскую шаль, кофе и флакон розового масла. Ехал Михаил в купе с ещё тремя военными, понемногу выпивали и беседовали. Стучали колеса, за окнами менялся ландшафт.

Пустыня сменилась степью, в Красноводске сел на пароход до Астрахани, с него вновь на поезд, на шестые сутки был в Орле. Город остался прежний: с кафедральным, блестящим куполами собором на высоком берегу Оки, пристанями с речными судами, зданием коммерческого банка и гостиным двором.

Наняв пролетку, выехал в родительское имение. Там был детский дом. По двору бегала ребятня, играя в казаков-разбойников. Выяснив у одного, где директор, поднялся знакомой лестницей на второй этаж.

– Здравствуйте, моя фамилия Поспелов, – представился немолодой худощавой женщине в строгом платье и очках. – В этом доме раньше жили мои родители, не известна ли вам их судьба?

– Увы, нет, товарищ военный. Когда мы сюда переехали, усадьба пустовала.

– Извините, – вышел из кабинета и спустился вниз.

– Давай по этой дороге к конезаводу, – сказал извозчику, усевшись в пролетку.

– Так там его давно нет, – обернулся тот назад.

– Я сказал, езжай!

– Но, родимая, – дернул мужик вожжами.

Так же сонно текла речка с плакучими ивами, за ней серебрилась ковылем степь, а вот конезавода не было. От конторы остался лишь обугленный остов и фундамент, на конюшнях провалились крыши, всё заросло кустами и полынью.

Молча побродив меж них, Поспелов вернулся ещё более мрачным.

– А теперь куды? – спросил извозчик.

– В Знаменку, – качнул пролетку пассажир. Развернулись.

Знаменка была довольно большим селом в двух верстах от завода. Михаил помнил, там жил Ефим. На околице, попросив возницу остановиться, спросил у встречной старушки, ведшей за ручку мальчонку, где живут Слепневы.

– А у церкви батюшка, третья от неё хата.

– Благодарствую.

Поехали по селу, чувствовалось, что оно знало лучшие времена. Некоторые дома были пусты, окна забиты досками крест-накрест, подворья поросли травой, маковка на старой церкви покосилась, над ней кружило воронье. Миновав два дома, остановились у третьего, во дворе которого старик в распоясанной рубахе метал стог сена.

– Отец! – сойдя с пролетки, вошёл в калитку Поспелов.

Ткнув в землю вилы, хозяин обернулся, сделал навстречу несколько шагов и, остановившись рядом, удивленно поднял брови:

– Никак Михаил?

– Здравствуй, дядя Ефим!

Обнялись.

– А я уж грешным делом подумал, тебя убили, – отстранившись, утер старик рукавом слезу. – Давненько к нам не заезжал. Ну, давай, давай проходи в хату.

Вернувшись к извозчику, Поспелов расплатился, прихватил вещи, и они вошли в дом. Был он в две комнаты с кухней, под образами теплилась лампадка, пахло сухим хмелем и чабрецом. Сели в горнице на лавку:

– Где мои родители, Аверьяныч, случаем не знаешь? – взглянул гость на хозяина.

– Нема их, Миша, – вздохнул старик и перекрестился на иконы, – богу душу отдали. Сначала отец твой, Дмитрий Васильевич, его в восемнадцатом деникинцы расстреляли – не хотел отдавать племенных жеребцов. А спустя месяц скончалась и Лидия Петровна, не пережила. Обоих мы схоронили на сельском кладбище. Потом сходим на могилку.

Сцепив скулы, Поспелов молча слушал, а потом хрипло сказал:

– Давай, Аверьяныч, сходим сейчас.

– Ну что же давай, – поднялись с лавки.

Кладбище было на взгорке за селом, в березовой роще. Прошли тропинкой в самый конец, остановились у могилы с покосившимся крестом, сняли фуражки.

– Здравствуйте, родные, – тихо сказал сын, поклонившись. – Вот и свиделись, – утер ладонью глаза. Постояли молча несколько минут, медленно пошли обратно.

– Ты, я смотрю, военный, и в каком же чине? – кивнул Ефим на нарукавные звезду и четыре малиновых квадрата.

– Комполка.

– Сурьезно, – одобрительно кивнул старый казак. – А где служишь?

– В Туркестане.

– Понятно.

Во дворе их встретила пожилая женщина в темном платке и сарафане.

– Моя жена Глафира, – представил Аверьяныч. – А это сынок Дмитрия Васильевича, приехал к ним на побывку, а тут, вишь, какое дело.

– Упокой господь их души, – чуть поклонилась старуха. – Хорошие были люди.

Вошли в дом, Михаил открыл чемодан и вручил старикам подарки, что вез родителям. Те стали отказываться, но он настоял.

– Вы у меня теперь единственные в этих местах близкие люди. Не возьмете, обижусь.

Чуть позже все сидели в горнице за столом, на котором парила картошка, зеленели пупырчатые огурцы и лук на блюде, было нарезано сало и ржаной хлеб.

– Для начала, помянем твоих родителей, Михаил, – разлил Аверьяныч из четверти по стопкам дымчатый самогон. Не чокаясь, выпили, закусили, наполнил по второй.

– Теперь за вас, – поднял стопку гость. – Спасибо, не оставили моих.

– Как можно? – опорожнив свою, утер ладонью усы хозяин. – Мы с твоим батькой разводили орловских рысаков почитай тринадцать годков. Правильный был человек и справедливый.

– Был, – вздохнул Михаил. – Ну, а как живете? – полез в карман за папиросами.

– Жизнь стала чуток легче, – помолчал хозяин. – Разверстку заменили налогом, для себя немного остается. Опять же дали землю и создали артели, только работай. А у вас в Туркестане как?

– У нас пока война, отец.

– И с кем же? – близоруко прищурился старик.

– С басмачами. Это вроде наших белогвардейцев. Разобьем их, станет ещё легче. Слушай, а Лихая балка цела?

– Ну да, чего ей сделается. А тебе зачем?

– Хочу поставить моим новый крест. С телегой поможешь?

– Отчего же? Возьму бричку у кума.

На рассвете следующего дня, прихватив инструмент, выехали на тряской бричке в балку, где присмотрели молодой дуб. Двуручной пилой спилили, раскряжевали и погрузили на повозку.

– А помнишь, дядя Ефим, как охотились здесь на волков? – утер пот со лба Михаил.

– Как же помню, – подтянул тот супонь на лошади. – Тогда у вас гостевал твой крестный. Года два назад снова заезжал. Нашёл меня, сводил его на кладбище, ещё про тебя спрашивал.

– Вот как? – оживился Михаил. – Нужно будет навестить.

Приехав назад, сгрузили во дворе бревна, аккуратно обтесали и сбили крест, установив его следующим утром на могиле. А вечером старик отвез его на вокзал, откуда Поспелов выехал в столицу.

Москва встретила многолюдностью, перезвоном трамваем и гудками автомобилей. Обращали на себя внимание всевозможные лавки и магазины, заполненные товарами, в стране набирал обороты нэп. В Елисеевском Поспелов купил пару бутылок водки, колбасы, рыбца и сыра (с пустыми руками в гости ходить не привык), определив пакет в чемодан, вышел наружу.

Потом зашел ещё в несколько магазинов, присматривая подарок, но ничего подходящего не нашел и решил подарить крестному браунинг. Он умещался в ладонь, был отделан серебром и слоновой костью.

Через полчаса вдавил кнопку медного звонка на двери квартиры Гиляровского в Столешниковом переулке. Внутри проскрипели половицы, щелкнул замок, открылась дверь.

– Вам кого? – хрипловато пробасил крестный.

Был он в домашнем халате нараспашку, под ним вышитая рубаха, на ногах мягкие сапоги. За прошедшие годы изменился мало, только голова стала совсем седая.

– Дядя Гиляй, не узнал? Это же я, Михаил.

– Ты?! – выпучил глаза крестный и, шагнув вперед, крепко расцеловал в щеки. – Каков орел! – отстранившись, оглядел. – Ну заходи, заходи, – повлек в квартиру.

За то время что был здесь в последний раз, она осталась прежней: узкий диван в прихожей, старинная мебель и картины на стенах комнат, бесконечные полки с книгами в рабочем кабинете, над столом казацкая шашка.

– Какими судьбами у нас? – был первый вопрос, когда поставив чемодан, гость повесил на крючок зеленую фуражку с малиновым кантом.

– В отпуске, заезжал навестить родителей.

– Получается, знаешь? – положил руку на плечо крестный.

– Знаю, дядя Гиляй, а это тебе подарок, – достав из кармана галифе, вручил браунинг. – Ну, Миша угодил, – полюбовался тот и сунул в халат, – спасибо. В Москве нынче шалят мазурики, а сила уже не та, сгодится.

Потом они сидели в гостиной за накрытым столом, где, помянув родителей, долго беседовали. В основном говорил Михаил, Владимир Алексеевич больше слушал.

– Да, смотрю, ты навоевался, – сказал Гиляровский, когда Поспелов закончил свой рассказ. – На двоих хватит. Давай ещё по рюмке моей, – налил сливянки. Выпили, закусили сыром, на кухне тонко засвистел чайник. Засиделись допоздна, потом отправились спать.

Утром гость проснулся от вкусного запаха с кухни, одевшись, заправил кровать и прошел туда. Крестный жарил на лярде картошку с луком.

– Давай, Миша, умывайся, будем завтракать, – обернулся. – Я, как видишь, сам на хозяйстве, жена с дочкой у друзей в деревне. Затем прогуляемся по Москве, далее в Сандуны, а вечером сходим в интересное место.

– Я хотел сегодня уехать, – возразил было крестник.

– Никаких сегодня, – грозно шевельнул бровями Гиляровский. – Иначе отхожу плеткой.

– Ну, коли так, – развел Михаил руками, оба рассмеялись.

Позавтракав, в одиннадцатом часу оба вышли из квартиры, спустились по Тверской вниз и направились в Александровский сад, где прошлись по зеленым аллеям и остановились у недавно установленного памятника Робеспьеру.

– Символ французской революции, как тебе? – покосился Владимир Алексеевич на гостя.

– Что, русского не нашлось? – критически оглядел шедевр Поспелов.

– Пока нет, – усмехнулся тот, – но над этим работают.

Пошли дальше, свернули на Манежную. Там писатель остановил извозчика (тот приподнял картуз), уселись.

– Давай, брат, в Бумажный проезд, – махнул рукой Гиляровский.

Зацокали по брусчатке подковы. На Тверской заставе он попросил извозчика остановиться, слез и направился к асфальтному котлу, у которого чумазые беспризорники дулись в карты. О чём-то поговорил с ними, вручил старшему купюру и вернулся обратно.

– Мои, так сказать, осведомители, – ответил на недоуменный взгляд Михаила. – Весьма пригодны в репортерстве.

– Так вы им всё ещё занимаетесь? – поднял брови крестник.

– А ты как думал! Сотрудничаю с несколькими издательствами. Сейчас как раз едем в одно, получу там гонорар и двинем в Сандуны, попаримся.

– Зачем? Деньги у меня есть, – похлопал по карману Михаил.

– Побереги, на обратной дороге пригодятся.

Вскоре въехали в проезд и остановились у кирпичной многоэтажки.

– Я недолго, – выбрался из пролетки Гиляровский.

Вскоре вернулся, опустился на сидение:

– Давай, Фёдор, в Сандуны.

Они остановились в двадцати минутах езды на углу Неглинной у старинного, помпезного вида особняка. Гиляровский расплатился с извозчиком, тот снова приподнял картуз: «Благодарствую», вошли внутрь. Вестибюль поразил Михаила изысканностью архитектуры и отделкой, крестный купил в кассе два билета, по мраморной, с ковровой дорожкой лестнице поднялись на второй этаж. Откуда-то возник пожилой служитель в шелковой, с пояском рубахе, изогнулся в поклоне:

– Рад-с вас видеть, Владимир Алексеевич.

– Здорово, Никитич, – Гиляровский похлопал его по плечу. – Как у вас сегодня пар?

– Отменный, завезли березовые дрова.

– Муса работает?

– Да-с. Прислать?

Гиляровский кивнул (тот удалился), а они прошли в просторный, оформленный в готическом стиле зал с отдельными кабинами, а оттуда в другой.

– Мавританский, оцени, – обернулся репортер к крестнику.

– Да-а, – в удивлении открыл тот рот.

Зал поражал своим великолепием, красотой фресок на стенах и золотой арабской вязью на куполе потолка.

– «На тебя указывает Всевышний», – прочел Поспелов.

– Ты знаешь арабский? – удивился в свою очередь крестный.

– Знаю, дядя Гиляй, пришлось в Туркестане научиться. А это для чего? – показал на столб между арками.

– К нему раньше привязывали банных воров, пойманных с поличным, и прилюдно пороли.

Ввиду буднего дня посетителей было немного, разделись в одной из кабин с мягкими диванами.

– Револьвер не сопрут? – засомневался Михаил, держа в руках портупею с кобурой.

Гиляровский рассмеялся и громко позвал:

– Никитич!

Через минуту тот возник рядом.

– Возьми и запри у себя, головой отвечаешь, – взяв у крестника оружие, протянул служителю.

– Слушаюсь-с, – бережно взял в руки и унес.

Из кабины прошли в зал для мытья, выложенный красивыми плитками, а оттуда в парную, где в сухом жару их уже ожидал Юсуф, тоже голый и в фартуке. Уложив на низкие, из мрамора столы, банщик поочередно отхлестал их березовыми вениками и, сказав «Яхши», растворился в тумане. Они же, пыхтя и отдуваясь, прошлепали к выходу, где окатились холодной водой из шаек.

– И как тебе? – спросил Поспелов, когда в наброшенных на плечи простынях пили в кабине пиво «Трехгорное» с раками.

– Нет слов, как в раю побывал – разломил крестник очередного.

– А это у тебя на груди что? Никак от пули? – наклонился вперед крестный.

– Ерунда, просто царапина.

После бани вернулись домой, где чуть поспали, а когда на столицу опустились голубые сумерки, отправились с крестным в обещанное место.

– И чем же оно интересное? – спросил по дороге Михаил.

– Это кафе поэтов, познакомлю кое с кем.

Через Камергерский переулок вышли на Тверскую, остановились у дома с вывеской «Домино». Над окнами второго этажа красовалась ещё одна вывеска с броской надписью «Лечебница для душевнобольных».

– Интересное соседство, – улыбнулся крестник.

– Одно другому не мешает, заходи, – потянул репортер на себя дверь.

В небольшом, с зашторенными окнами зале под потолком витал табачный дым, внизу теснились два десятка столов, а на пятачке эстрады сбоку поэт в бархатной блузе и с веревкой на шее вместо банта уныло завывал:

– Я хочу тебя голую, голую, голую…

Его практически никто не слушал.

– Давай вот сюда, – показал крестный на свободный столик. К нему тут же подлетел официант: «Здравствуйте, Владимир Алексеевич». И пока принимал заказ, Михаил огляделся.

Публика была разношерстной. Неподалеку, судя по разговору, сидела группа актеров, чуть дальше три накрашенные девицы со скучающими видом тянули из соломинок коктейль, а в глубине за столом уставленным бутылками расположились несколько угрюмого вида типов, оценивающе озиравших публику.

– Это тоже поэты? – кивнул на них Поспелов.

– Мазурики, – рассмеялся Гиляровский. – Тот, который курчавый, Гришка Кот, известный в Москве налетчик.

– А вон те девицы?

– Жрицы любви со своей мамкой.

У стола снова возник официант, поставил на него графин водки и тарелки с едой.

Когда выпив по рюмке, закусили, на входной двери брякнул колокольчик, появилась колоритная фигура – лет тридцати златокудрый блондин в лихо сдвинутой набекрень фуражке, синей шелковой рубахе, с тальянкой в руках и явно навеселе.

Поэт на сцене тут же прекратил выть, со всех сторон понеслось:

– К нам, к нам Сережа!

А жрицы любви стали посылать незнакомцу воздушные поцелуи.

– Пошли на хер, – отмахнулся вошедший и, обведя зал глазами, направился к столу, где сидел репортер с Поспеловым.

– Здорово, дядя Гиляй, – плюхнулся на свободный стул, пихнув под него гармошку.

– Гуляешь? – распушил тот усы.

– Ага, был в «Метрополе», дал в рыло Маяковскому, а теперь вот сюда, немного развеяться. Это кто с тобой? – взглянул синими глазами на Поспелова.

– Мой крестник.

– Сергей, Михаил, – пожали друг другу руки.

Выпили за знакомство.

– Где служишь? – хрустнул Есенин огурцом, Когда же узнал, что в Туркестане, забросал вопросами: видел ли могилу Тамерлана, курят ли азиаты коноплю, сколько имеют жен и ещё о многом. Через полчаса они были друзьями (графин наполовину опустел), а Сергей приобнял Михаила:

– Решено, уезжаю с тобой в Туркестан.

– Хорошее дело, но потом, – зарядив нос понюшкой табаку, оглушительно чихнул в платок Гиляровский. – А теперь Сережа почитал бы нам чего-нибудь для души.

– Для души говоришь? – тряхнул чубом. – Щас.

Встав направился к эстраде, поднявшись, спихнул оттуда снова начавшего что-то гундеть поэта, шум в зале утих. Есенин уставился в пространство, грустно улыбнулся и стал читать:

– за дальним столом кто-то пьяно зарыдал, на него зашикали, а декламатор продолжал:

С последними словами вокруг наступила звенящая тишина, потом ее взорвали аплодисменты. Поэт же небрежно кивнул и вернулся за стол:

– Ну как?

– Душевно, – утер слезы Гиляровский, а Поспелов потрясенно молчал. В стихах он особо не разбирался, но эти, чувствовал, были настоящие.

За их спинами вновь возник официант и поставил на стол две бутылки шустовского коньяка:

– Это вам от Якова Григорьевича.

– А вот и он сам, – опустился на свободный стул черноволосый, в элегантном костюме и при галстуке, молодой мужчина.

– Знакомься, Миша, – хлопнул Есенин по плечу Поспелова. – Хреновый поэт и известный чекист Яша Блюмкин.

– Полегче, – откупорил тот бутылку.

«Да, – подумал Михаил, – занятная тут компания».

Спустя ещё час они дружно пели под гармошку «Очи черные».

На следующий день Гиляровский проводил крестника на вокзал, вручив гостинцы для жены и дочек, а на прощание расцеловал:

– Пиши, Миша, не забывай старика. С тем и расстались.

– Итак, батенька, вы признаетесь пока ограниченно годным, – заявил председатель военно-врачебной комиссии, старичок с бородкой клинышком и в накрахмаленном халате, из-под ворота которого алели петлицы.

– Хотелось бы конкретнее, – сказал сидевший перед ним на стуле Поспелов.

– В течение года вы не сможете проходить службу в линейных частях, а потом будет видно.

– М-да, радужные перспективы вы мне нарисовали. Разрешите идти? – встал.

– Всего хорошего, Михаил Дмитриевич, – кивнул медицинский начальник. – Больше не задерживаю.

Михаил вышел из кабинета, надел фуражку и спустился вниз. Что после отпуска нужно будет пройти медицинскую комиссию, он знал и считал это простой формальностью, а тут такое.

Вернувшись домой сообщил эту весть жене, Соня восприняла всё спокойно, а спустя несколько дней, когда начал сдавать дела, в кабинете затрещал телефон.

– Поспелов слушает, – снял трубку.

Звонил дежурный по бригаде сообщивший, его вызывают в штаб погранокруга.

– Добро, – повесил на рычаг.

На следующее утро Поспелов в отутюженной форме сошел на платформу Ташкентского вокзала где, наняв извозчика, назвал адрес. Спустя ещё час сидел в приемной начальника округа Чернышева, размышляя над тем, для чего вызван. В простенке меж окон размеренно качался маятник напольных часов, адъютант за столом делал какие-то записи в журнале. Когда из кабинета с папкой в руках вышел военный в форме НКВД, адъютант поднял голову:

– Проходите.

Приглашенный встал, одернул гимнастерку и скрылся за высокой, обитой черной кожей дверью.

– Здравствуйте, Михаил Дмитриевич, рад видеть, – поднялся навстречу из-за рабочего стола невысокий плотный человек с орденом Красного Знамени на френче.

Пожав руку, указал на стул за приставным столом, Поспелов молча сел и увидел, что на зеленом сукне перед начальником лежит его личное дело.

– Мне доложили, что решением врачебной комиссии вы признаны ограниченно годным к воинской службе, – помолчав, сказал начальник. – Но это не значит, что останетесь не у дел, вот ознакомьтесь, – достав из сейфа, протянул бумагу.

Это была подписанная Дзержинским директива ОГПУ о создании Центральной пограничной школы в Москве и на местах.

– Своевременное решение, – прочитав, вернул её Поспелов.

– Значит так, – положил Чернышев документ на стол. – Есть мнение организовать в округе такую школу в Ашхабаде, а вас назначить ее начальником. Как на это смотрите?

Выбирать не приходилось. Михаил чуть поколебался и дал согласие.

– Ну, вот и отлично, – сказал Чернышев. – Опыта вам не занимать, образования достаточно, сегодня же издам приказ. Кстати, договоренность с Ашхабадским горсоветом о помещении уже есть, так что по возвращению можете его занимать и готовить для приема курсантов. Необходимое распоряжение об оказании помощи в комплектовании школы всем необходимым даны.

– Разрешите вопрос? – взглянул на начальника Михаил. – Как обстоят дела с преподавателями?

– С этим, Михаил Дмитриевич, хуже. Но подберем, кандидатуры имеются. Так что сейчас отправляйтесь к тыловикам и в кадры, работу нужно начинать немедленно. Удачи.

Выйдя от Чернышева, Михаил встретился с заместителем по тылу, где довольно быстро утрясли все вопросы: комплектование школы имуществом, лошадьми и оружием предполагалось на месте, за счет возможностей Закаспийского погранотряда, начальнику по телефону были даны соответствующие указания.

А в кадрах его ждала приятная неожиданность. В списке кандидатов на преподавательские вакансии, помимо ещё двух лиц, значилось – Ротенберг Яков Яковлевич и в скобках «бывший полковник пограничной стражи».

– Что, знакомы? – поинтересовался начальник отдела, видя удивление Поспелова.

– Более того, несколько лет вместе служили.

– Занимательный старик, – повертел тот в пальцах карандаш. – Несколько раз обращался с просьбой о возвращении на службу. А когда отказали, попал на прием к начальнику. Тот и приказал внести в этот список. Проверили по учетам ОГПУ, в Белом движении не участвовал, лоялен, работает в краеведческом музее.

– Как с ним встретиться?

– Да очень просто, – снял трубку с аппарата. – Алло, девушка, мне директора музея. Здравствуйте, беспокоит Ларкин из штаба погранокруга. У вас работает Ротенберг Яков Яковлевич. Немедленно отправьте его ко мне.

Дал отбой и позвонил по второму, на КПП, приказав пропустить в штаб.

Когда оговорили ещё ряд вопросов, в дверь постучали, «Да!» – поднял голову начальник. Она открылась, на пороге возник Ротенберг и замер.

– Михаил? – открыл в недоумении рот.

– Я, Яков Яковлевич, я, – встав, шагнул навстречу Михаил, крепко обнялись.

– Вот уж не ожидал, так не ожидал, – растроганно прогудел ветеран, когда присели за стол.

Годы оставили на нем свой след, но выглядел Ротенберг бодрым и подтянутым. Узнав, по какому вопросу вызван, перекрестил лоб:

– Есть на свете справедливость. Послужу ещё матушке России.

– Так я вношу вас в приказ по личному составу? – улыбнулся начальник кадров.

– Вносите, непременно вносите, – кивнул панамой на голове.

Завершив все формальности, попрощались с Ларкиным и оставили кабинет.

– Пора и пообедать, Яков Яковлевич, – взглянул на наручные часы Поспелов, – есть тут поблизости какая-нибудь харчевня?

– Есть, есть, в Ташкенте всё есть, – перефразировал Ротенберг известное изречение из пьесы Чехова «Свадьба», оба рассмеялись.

Спустившись вниз, миновали плац, на котором взвод пограничников под присмотром командира отрабатывал штыковой бой, за ним КПП (постовой взял под козырек), вышли на улицу с высокими вдоль тротуара пирамидальными тополями. Оттуда свернули на соседнюю, остановились у дома с вывеской «Чайхана».

– Здесь неплохо кормят, – спустился первым по ступенькам Ротенберг.

– Я угощаю, – сказал Поспелов, когда уселись по-турецки за низкий столик в одной из отдельных ниш.

Рядом тут же возник чайханщик в тюбетейке и белой рубахе: «Что будете кушать?», перечислил десяток блюд. Михаил заказал лагман, манты, овечий сыр и графин водки. «Хоп мали», – приложил к груди руку чайханщик и исчез.

– Так вы, Яков Яковлевич, всё это время жили в Ташкенте?

– Совершенно верно, Миша. К Белому движению так и не примкнул, уехали с женой к её брату в Ташкент. Год назад она умерла, остался сам, вожу экскурсии в музее.

Появился чайханщик с подносом, выгрузил всё на стол: «Приятного аппетита».

– Ну что? Для начала за встречу, – наполнил водкой стаканы Михаил.

Выпили за встречу, с аппетитом съели наперченную огненную похлебку, под манты повторили. Когда в завершение был доставлен зеленый чай, Поспелов достал портсигар, закурили.

– А теперь расскажи про себя, – окутался Ротенберг дымом. – Да, – сказал, внимательно выслушав, – получается, всё время воевал и защищал границу. Молодец, одобряю. Как Соня, как девочки?

Посидели ещё немного, а затем отправились на вокзал, где по литеру Поспелов взял билет на проходящий поезд до Ашхабада, въехавший на платформу через час.

– Итак, жду вас с нетерпением, Яков Яковлевич, сдавайте дела и приезжайте, – пожал на прощанье руку старику Поспелов и поднялся в вагон.

На следующий день он был на месте, сразу же занялся делами.

Для начала заехал на квартиру, где позавтракал и передал Соне привет от Ротенберга, оттуда в исполком, где получил решение о выделении помещения, а после с предриком[108] Мурадовым отправились на автомобиле по адресу.

Объект оказался двухэтажным кирпичным зданием в черте города, где раньше находилась гауптвахта с закрытым двором, конюшней и небольшим флигелем позади.

– Владейте, – сказал предрик, когда осмотрели территорию.

Следующие два дня, встретившись с начальником погранотряда, Поспелов комплектовал с хозяйственниками школу мебелью и инвентарем, на третий приехал Ротенберг, поселившийся во флигеле, дела пошли быстрее.

По истечении двух недель школу укомплектовали заместителем с комиссаром, ещё тремя преподавателями и техническими работниками, затем прибыла первая партия курсантов в количестве сорока человек. Это были командиры отделений, постов и взводов, проходившие службу на границе, специально отобранные штабом округа. В их числе, по рекомендации Поспелова, оказались и Азат с Евсеевым, изъявившие желание продолжать службу в новом качестве.

Учебный план предусматривал трехмесячный курс занятий, после которых выпускники, успешно сдавшие экзамены, получали соответствующий документ и назначались на более высокие строевые должности. В цикле спецдисциплин изучались пограничное и таможенное дело, а также методы оперативной работы; из военных – топография, строевая и физическая подготовка; из общественно-политических – история ВКП(б) и политэкономия.

Через два года, осенью 1925-го после прохождения очередной медкомиссии, признавшей его годным к военной службе без ограничений, Поспелова перевели в Ташкент, где он возглавил отдел боевой подготовки Туркестанского пограничного округа. Семья в очередной раз переехала к новому месту жительства.

И снова были сражения с басмачами, рейды и походы в «черные пески»…

…В высоком небе над Ташкентом светило солнце, цвели абрикосовые сады, вдали синела излучина Чирчика. На открытой террасе за беленым домом с журчащим под ней арыком, в тени старого платана сидели на ковре, скрестив ноги, Поспелов в белой рубахе и два заехавших к нему гостя. Оба много моложе, в командирской форме.

Первый, рослый и с петлицами комбрига, был заместителем начальника Туркестанского пограничного округа Александр Ковалев[109], а второй – его порученец Соколов.

На расстеленном дастархане[110] золотились узбекские лепешки, блестел каплями росы овечий сыр, на медном блюде была нарезана казы[111], а сбоку пофыркивал начищенными медалями самовар. Все трое прихлебывали из пиал зеленый чай и вели неспешную беседу.

Поспелов познакомился с Ковалевым при проведении операции в отношении Ибрагим-бека[112], закончившейся полным его разгромом и захватом в плен.

Беседа прервалась появлением на террасе жены хозяина, стройной худощавой женщины, которая принесла блюдо янтарного плова с бараниной и, пожелав гостям приятного аппетита, удалилась. Под плов выпили водки, охлаждавшейся в арыке, отдали дань восточной кухне, а затем Ковалев попросил хозяина рассказать что-нибудь из своей богатой практики.

– Можно, распушил тот рыжие усы. – Было это ещё до революции. У меня имелся закордонный агент «Джинн», сообщивший на одной из встреч, что из приграничного Ширвана на нашу территорию отправляется караван с грузом шелка, специй и ковров, минуя таможню. Пойдет по ущелью Бабазо, а в целях безопасности, впереди пустят несколько мелких контрабандистов. Охранять караван будет Хабир-бек с двадцатью джигитами, а на обратном пути планируется захват в ближайшем ауле молодых женщин и детей для продажи в рабство. Это был один из самых дерзких и неуловимых разбойников, за которым несколько лет охотилась пограничная стража Туркестана, за его голову наместником была назначена высокая награда.

На следующий день мы устроили в той долине засаду, разместив на гребне стрелков, а впереди и сзади перекрыли тропу двумя конными заслонами. Командовать стрелками я поручил помощнику, тыловой заслон возглавил сам.

Прождали день и ночь. Когда засерел рассвет, за поворотом на тропе возникли шорохи, появились тени. Три груженых мула, а между ними укутанные в башлыки люди. Даю голосом совы сигнал, пропускаем, усилив наблюдение.

Спустя полчаса из полумрака возникает караван. Впереди десяток всадников, за ними вьючные верблюды, в конце ещё десяток. Пропустили и этих. А когда впереди тишину расколол залп и затрещали отдельные выстрелы, приказываю своим: «Наконь! Шашки к бою! – взмахнул рукой рассказчик.

– Ждать долго не пришлось. Со стороны, куда ушел караван, появились низко припавши к конским шеям всадники, послышалась гортанная команда, блеснули выхваченные клинки. «Алла!» – врезались в нас, завязалась рубка.

Скакавший впереди джигит с ходу свалил стражника рядом, я рубанул навстречу – тот уклонился и прорвался сквозь заслон, я следом. Но конь у него явно лучше, уходит. Перебрасываю шашку в другую руку, выхватываю револьвер, на пятом выстреле конь падает. Бандит перелетает через его голову и тут же вскакивает, прыгаю на него сверху, бью наганом по башке и вяжу руки.

Операция прошла удачно. Половину контрабандистов перебили, остальных захватили живыми, потеряв двух стражников. Караван оказался богатым: двадцать верблюдов с тюками индийского шелка, мешками специй и дорогими гератскими коврами. Плененный же мной джигит оказался Хабир-беком.

Спустя пару недель по решению военно-полевого суда его прилюдно повесили в Ашхабаде, а подельников отправили на каторгу. Половина стоимости изъятых у контрабандистов товаров поступила на счет бригады, ну а мне за захват особо опасного бандита наместник выдал премию. Такие вот дела, – закончил свой рассказ Поспелов.

– А с Джунаид-ханом воевали? – в свою очередь поинтересовался Соколов.

– Как же, – поудобней устроился хозяин. – Я тогда командовал полком, и нам поручили уничтожать его отряды в Туркмении. Нападали они, как правило, из пустыни или предгорий Копетдага, а потом бесследно исчезали. Для начала получили из оперативного отдела штаба фронта сведения о местах расположения всех объектов, на которые напали басмачи и боестолкновений с ними, а также маршруты отхода в Каракумы. Все это нанесли на карту и сопоставили со второй, где имелись все известные в пустыне колодцы. Наиболее часто пути отхода вели к двум, Як-Кули и Гарайман. Два эскадрона немедленно выступили туда. Первый спустя трое суток попал в пыльную бурю и вернулся, а вот второй задерживался. Когда на исходе недели решили предпринять с комиссаром поиски, к колодцу вышел и он. За кавалеристами плелись два десятка пленных и шагали несколько вьючных верблюдов. Выяснилось, что эскадрон тоже попал в бурю, но переждал и пошел дальше, обнаружив на маршруте полуживого человека. Тот оказался тамошним пастухом, у которого басмачи угнали стадо.

Желая отомстить, он назвал место их укрытия в песках – древнее городище. Эскадрон скрытно подошел к нему, несколько бойцов взобрались на стены и закидали банду гранатами, а остальных зарубили в конной атаке. В числе пленных оказался бывший белый офицер, и когда мы с комиссаром стали его допрашивать, он под условием сохранения жизни сообщил ценную информацию. Готовится нападение крупного басмаческого отряда на железнодорожную станцию в Моллакаре, где сосредоточены запасы зерна и хлеба.

Расположили полк неподалеку у соленого озера, на станции устроили засаду и, выслав в окрестности разъезды, стали ждать. Спустя неделю, на рассвете, прискакал разведчик с донесением – из Каракумов идет отряд. На станцию дали сигнал, выдвинулись на исходные позиции. Как только басмачи ворвались на станцию и там заработали пулеметы, шашку наголо и даю команду: «В атаку, марш-марш!»

Убитых с ранеными насчитали три сотни, ещё одна сотня попыталась уйти в Каракумы, но была расстреляна с барханов пулеметным заслоном.

Имелись потери и в полку. Семнадцать бойцов погибли, сорок два получили ранения, но станцию и запасы хлеба мы сохранили, – поднял вверх палец рассказчик.

– Да, героическая у вас биография, Михаил Дмитриевич. Есть что вспомнить, – переглянулись гости.

А когда закурили, во двор дома на буланом жеребце въехала девушка. Ослепительной красоты, тонкая и загорелая. На наезднице была светлая кофточка, галифе и сапожки для верховой езды.

Спешившись, поднялась на террасу, где была представлена гостям. Это была старшая дочь хозяина, Вера. Впоследствии комбриг ещё несколько раз навестил дом Поспеловых, между ним и девушкой завязалась дружба, переросшая в любовь.

Вскоре состоялась свадьба, на которую поздравить молодых приехали Шульга с Корхом, а ещё Азат с Евсеевым, ставшие начальниками застав. Было много тостов, радости и веселья.

Спустя ещё год, летом Поспелова пригласил к себе начальник пограничного округа Быстрых, сообщив, что по решению советского правительства в Среднюю Азию отправляется геологическая экспедиция Академии наук СССР для отыскания в песках Кара-Кумов залежей полезных ископаемых. Её возглавляют академик Ферсман и профессор Щербаков.

– Нам же, Михаил Дмитриевич, предложено обеспечить безопасность проведения изысканий, поскольку басмачей в тех местах ещё хватает, – сказал, расхаживая по кабинету начальник. – В этой связи поручаю вам лично заняться этим вопросом, – остановился напротив.

– В чем именно моя задача? – встал Поспелов.

– Подобрать отделение лучших бойцов и отправиться вместе с ними в экспедицию. На время вашего отсутствия обязанности начальника отдела будет выполнять заместитель. А вот здесь, – взял со стола и протянул листок бумаги, – телефоны руководителей экспедиции. Она отправится из Ашхабада.

– Вас понял, – свернул его и сунул в карман гимнастерки. – Разрешите выполнять?

– Удачи, – пожал руку Поспелову Быстрых.

Для начала Михаил созвонился с Ферсманом и выехал в Ашхабад, где состоялось знакомство с академиком, профессором Щербаковым и другими участниками экспедиции.

– Вас, товарищ Поспелов, рекомендовали как лучшего знатока Кара-Кумов, а ещё быта, нравов и психологии местного населения, – сказал при этом Ферсман.

– Кое-что знаю, – скромно ответил Михаил, – какие именно места вас интересуют?

– Эти, – развернув карту «черных песков», показал Щербаков обведенные на ней районы. Такими были Заунгузское плато и колодцы Шиих.

– Бывал, но добраться туда непросто. Выдержат ли ваши люди переход?

– Полагаем, да, – ответили ученые.

– В таком случае я займусь организацией каравана.

Спустя несколько дней из Ашхабада в направление Геок-Тепе вышел караван из десятка вьючных бактрианов под охраной конных пограничников и углубился в пустыню. Переход прошел удачно, и в течение месяца изыскательных работ на плато обнаружили залежи серной руды, в которой нуждалась страна, пригодные для разработки. В течение этого и следующего годов в Кара-Кумы были предприняты ещё две экспедиции сопровождаемые Поспеловым, позволившие открыть залежи гипса, «мыльного камня» и целестина. Там началось строительство заводов.

За активное участие в этих экспедициях Михаил Дмитриевич получил почетную грамоту от Совнаркома и благодарность начальника погранвойск СССР.

По достижении пенсионного возраста Поспелов вышел в отставку в звании полковника, но на покой не ушел, а возглавил пожарную охрану Узбекской ССР.

Ушел из жизни этот беспримерно храбрый и неординарный человек 10 года августа 1962 и похоронен в Ташкенте.

Спустя пять лет сценарист фильма «Белое солнце пустыни» В. И. Ежов в поисках информации для сюжета ездил в командировку в Среднюю Азию, где встречался с местными ветеранами, воевавшими с басмачами. Они и поведали ему биографию Михаила Дмитриевича Поспелова, ряд фактов которой вошли в сценарий.

О нем снят документальный фильм «Рассказ о старом пограничнике», а в Музее пограничных войск в Москве размещены материалы на стенде «На изломе веков».

А теперь подготовлена и книга, которая, надеюсь, будет опубликована и найдет своего читателя.

Винчестер – общее название для винтовок и ружей, производившихся Winchester Repeating Arms Company в США во второй половине XIX века.

Дрожки – разновидность коляски.

Корда – длинный ремень для занятий с лошадью.

Вершок – устаревшая мера длины равная 4,4 сантиметра и понесся в конец манежа к жердяной ограде. Легко перемахнув ее, задробил в степь, быстро уменьшаясь в размерах.

Людская – помещение для работников, слуг.

Царицын – дореволюционное название Волгограда.

Верста – устаревшая мера длины равная 1066 метрам.

Целковый – рубль.

Волчатка – плеть для охоты на волков.

Калган – степная трава.

Вольноопределяющийся – доброволец в царской армии.

Пластуны – казачий спецназ.

Поршни – вид кожаной обуви.

Кошки – устройства для лазания по горам.

Урядник – воинское звание у казаков, равное сержанту.

Молонья – молния (устар.)

Сажень – старая мера длины, равная 216 см.

Навести решку – расправиться (жарг.)

Вагон-микст – пассажирский вагон 1 и 2 класса.

Смольный институт – первое в России женское учебное заведение.

Штаб-ротмистр – воинское звание в царской армии, соответствующее капитану.

Ремонт – замена лошадиного парка в кавалерии.

Шпицрутен – палка для наказания солдат в царской армии.

Шляхта – польское дворянство.

Цесаревич Константин – наследник царского престола.

Блезир – видимость (устар.)

Наместник – руководитель крупной административно-территориальной единицы в царской России.

Сванка – круглая шапочка из войлока.

Каре – разновидность построения войск в бою.

Портупей-юнкер – младший офицерский чин в царской армии.

Эспадрон – разновидность шпаги.

Кроки – съемка местности на карту.

Гурда – кавказская шашка особой закалки.

Архар – горный козел.

Чоха – верхняя одежда горцев.

Мцхета – один из древнейших городов Грузии.

Ловчий – организатор охоты у царей и великих князей.

Доезжачий – старший псарь на охоте.

Либава – ныне Лиепая, город на юго-западе Латвии, на побережье Балтийского моря.

Субалтерн-офицер – общее название военнослужащих, состоящих на младших командных должностях.

Кантонисты – малолетние и несовершеннолетние сыновья нижних воинских чинов, в силу своего происхождения обязанные к военной службе.

Аракчеев А. А. – военный министр Российской империи 1808–1810 гг.

Генерал от инфантерии – один из высших военных чинов в царской армии.

Экзерциция – строевое упражнение.

Винтовка Бердана – винтовка, состоявшая на вооружении русской армии во второй половине 19 века.

Ротная артель – добровольное объединение солдат для ведения хозяйства подразделения.

Жовнеж – польский солдат.

Суслон – разновидность снопа.

Суджук – вяленая конская колбаса.

Шпак – гражданский человек (жарг.)

Посад – та часть города, которой он прирастал.

Крупа – уничижительное название солдат (жарг.)

«Русский инвалид» – официальная газета русского военного министерства.

Маеток – дворянская усадьб в Польше.

Зауряд-прапорщик – высшее воинское звание унтер-офицера в царской армии.

Секретная тетрадь – офицерский блокнот для служебных записей.

Посаженный отец – исполняющий роль отца жениха или невесты на свадьбе.

Рубаи – четверостишие, форма лирической поэзии, широко распространённая на Ближнем и Среднем Востоке.

Дувал – глухая стена из глины.

Нафабренные усы – усы, окрашенные черной краской.

Источник – агент (жарг.)

Дервиш – мусульманский монах-аскет.

Суфизм – религиозное течение в мусульманском мире.

Дарик – персидская золотая монета.

Йомуды – одна из крупных этнографических групп туркмен.

Сексот – секретный сотрудник.

Той – пир, празднество у тюркоязычных народов.

Генерал Скобелев – царский генерал, завоеватель Средней Азии.

Молокане – одна из разновидностей староверов.

Кумган – сосуд для воды.

Иншаллах – «если пожелает Аллах», ритуальное молитвенное восклицание.

Улар – горный фазан.

Бурнус – широкий плащ с капюшоном на Востоке.

Кисмет – судьба.

Хурджин – дорожная ковровая сумка.

Мазар – мавзолей, могила мусульманского святого.

Сарбаз – персидский солдат.

Бали – да (перс.)

Курвиметр – прибор для определения расстояния на топографической карте.

Гавази – женский танец на Вастоке.

Салят аль-иша – ночная молитва у мусульман.

Караван-баши – начальник каравана.

Саква – кавалерийский мешок для овса.

Узвар – компот из сухофруктов.

Алабай – крупная среднеазиатская овчарка.

Ташаккур – благодарим.

Яхши – хорошо (тюрк.)

Станкач – расхожее название станкового пулемета.

Чарыки – обувь из сыромятной кожи.

Кизяк – сухой коровий навоз.

Бактриан – двугорбый верблюд.

Пуль – деньги (перс.)

Аргали – архар, горный козел (тюрк.)

Фирн – старый зернистый снег.

Манлихер – австрийский самозарядный пистолет системы Манлихера.

Аскер – турецкий солдат.

Сбатовать – согнать коней в группу.

Кяриз – подземная гидротехническая система в городах и селениях Средней Азии и Ирана, совмещающая водопровод и систему орошения.

Ман не миданам – я не понимаю (перс.)

Черные пески – Кара-кумы.

Тухачевский, Бонч-Бруевич – советские военачальники времен Гражданской войны.

Абдалы – одно из племен Средней Азии.

Буза – хмельной напиток из пшена.

Моллакара – целебное озеро в Туркмении.

Карабах – порода туркменских лошадей.

Насвай – вид некурительного табачного изделия, традиционный для Центральной Азии. Основными составляющими насвая являются табак и гашёная известь.

ГПУ – Главное политической управление.

Предрик – председатель райсполкома.

Биографии Александра Ковалева посвящена книга В. Ковалева «Комдив»

Дастархан – в Средней Азии скатерть, используемая во время трапез.

Казы – колбаса из конины.

Ибрагим-бек – один из лидеров басмаческого движения в Средней Азии.