© Ковалев В., 2021

© ИК «Крылов», 2021

Погожим осенним утром 2008-го у бокового входа Академии пограничных войск ФСБ России, рядом с Белорусским вокзалом, под сенью старых лип, тихо беседуя, стояло несколько десятков мужчин. Все старше средних лет, в костюмах при галстуках и с фрачными значками «Щит и меч» на лацканах, а трое с фотокамерами.

– Заходим, ребята! – приземистый крепыш отворил изнутри дверь из светлого дуба. Группа понемногу стала втягиваться.

Внутри было просторное помещение с окошком слева, за которым сидел прапорщик в зеленой фуражке. Он брал в руки паспорта с удостоверениями и, сделав отметку в журнале, возвращал. Когда все собрались, молча стоявший у противоположной двери моложавый полковник сказал:

– Прошу следовать за мной, коллеги.

Гости прошли длинным коридором с жужжащими на потолке плафонами, свернули за угол и вошли в открытые двери актового зала. Там в глубине над сценой висел портрет Дзержинского, поднимаясь кверху, желтели ряды театральных кресел, четыре хрустальных люстры заливали все ярким светом.

Усевшаяся в центре зала группа была выпускниками факультета военной контрразведки Высшей школы КГБ СССР. Группа отмечала тридцатилетний юбилей и решила навестить родные стены. Отсюда уходили на фронт Николай Кузнецов с Дмитрием Медведевым, читали лекции Конон Молодый и Рудольф Абель. Теперь здесь обучали начальствующий состав погранвойск ФСБ России.

– Для начала, ребята, посмотрим фильм, – встав, обернулся к остальным один их выпускников.

Свет люстр понемногу стал меркнуть, на сцену опустился пластиковый экран, а полумрак прорезал луч кинопроектора. В тишине возникла музыка из «Семнадцати мгновений весны» и на экране появились сидевшие в зале люди, но только молодые. Одетые в курсантскую форму (сухопутную и морскую), они занимались в учебных классах, стреляли по мишеням в подземном тире и отрабатывали в спортзале приемы боевого самбо, обучались захвату диверсантов на полигоне ОМСДОН[1] и многому другому. Было в фильме и про досуг: посещение музеев, театров и концертных залов, встречи с интересными людьми, работа в студенческих строительных отрядах на Камчатке и Памире.

Сидевшие сейчас в зале люди отслужили ни один десяток лет внутри страны, многие побывали в служебных командировках в Анголе, Афганистане, Югославии и Чечне. Сентиментальностью они не страдали. Но когда фильм закончился и вновь зажглись люстры, глаза у многих повлажнели.

– А теперь, товарищи, с учетом ваших пожеланий, – встал сидевший крайним в ряду полковник, – я покажу вам нашу Академию.

Все поднялись со своих мест и направились за ним в учебный корпус. Там было всё, как и раньше: два крыла с теми же аудиториями, классами и чекистским кабинетом, где на стендах с множеством экспонатов отображалась вся история органов ВЧК-КГБ. Пройдя пустынными коридорами (было воскресенье) и слушая пояснения, группа спустилась по широкой, с перилами лестнице на первый этаж фойе главного входа. Оно было высоким, просторным и отделано светлым мрамором. Справа, на специальном помосте, в стеклянном футляре алело бархатное знамя, рядом с которым застыл курсант-пограничник с автоматом, слева, на стене висели два ряда серых гранитных плит с именами выпускников школы – Героев Советского Союза, а также закончивших ее с золотой медалью.

Рядом с входом, лицом в центр стоял поясной, из бронзы памятник. «Начальник погранвойск НКВД СССР, комдив А. А. Ковалев. 1899–1942 гг.» значилось на пьедестале. В молчании оглядев фойе, знамя и памятник, группа подошла к плитам, воскрешая в памяти знакомые имена, а один человек так и остался у скульптуры, беззвучно шевеля губами.

– Твой однофамилец, Валера? – подошел к стоявшему однокашник с фотоаппаратом.

– Да нет, Виталий, это мой двоюродный дед. Вот где встретились.

– А почему, когда учились, о нём не рассказывал?

– Тогда предполагал. Сейчас знаю точно.

– …р-р-а!! – вопили бегущие по заснеженному полю цепи в обмотках на ногах, длиннополых замызганных шинелях и с примкнутыми к винтовкам трехгранными штыками. Тут и там в воздухе рвалась шрапнель, навстречу длинными очередями били «максимы», падали убитые и раненые.

Впереди одной цепи, призывно махая зажатым в руке наганом на длинном ремешке, месил сапогами снег молодой ротный. Командовал ротой он третий месяц, до этого был помощником.

Над головами в очередной раз лопнул снаряд, бежавший впереди стал валиться набок, ротный выхватил у него винтовку. Сунув револьвер за обшлаг шинели, поудобнее перехватил винтовку, в последнем усилии вскочил на бруствер.

– Бей пшеков! – сиганул вниз и, отбив удар, всадил штык в грудь жовнежу[2] в конфедератке. Вырвав штык, размозжил прикладом голову второму, замечая краем глаза, как его бойцы с ревом прыгают в траншею. Завязалась рукопашная, кровавая и беспощадная. Слышался русский мат, хряск саперных лопаток и одиночные выстрелы. Кто-то тонко завизжал: «Матка боска!»[3]

Траншеи были захвачены по всей линии обороны, вслед бежавшим к городу полякам зачастили выстрелы.

– Оставить! – приказал своим ротный, выщелкнув затвором в грязь дымную гильзу, когда последний из них растворился в белом мареве.

Красноармейцы прекратили стрельбу. Одни, утирая лица рукавами и шапками (у кого остались), привалились спинами к брустверу, другие, опустившись на корточки, задымили махоркой.

– Да, Петро, много они наших положили, – глубоко затянулся один, устроившийся на убитом офицере с серебряным галуном на вороте шинели.

– Мы их не мене, – лаконично ответил второй, окинув взглядом траншею. Покосился на хорунжего: – А сапоги у него важные. – Надо снять, – пошевелил вылезшим из драного ботинка пальцем.

Ротный между тем занялся делом: вызвал двух взводных (третьего убило), выслушал их доклад о потерях, приказал развернуть в сторону города захваченный пулемет, выбросить за бруствер трупы поляков и отрядить пятерых для поиска раненых с последующей доставкой в лазарет.

– Ты, Рубан, остаешься за меня, – ткнул в грудь пальцем старшему, в кудлатой папахе, – я к начальству.

Фамилия ротного была Ковалев, имя – Александр, от роду он был двадцати годов, сын белорусского крестьянина. Родился в уездном городке Чериков Могилевской губернии, куда семья в поисках лучшей жизни переселилась из деревни. Отец трудился грузчиком и кочегаром на винокуренном заводе, мать занималась по хозяйству, у Александра имелись братья – Левка и Михась, а еще две сестрички. Левка вернулся с империалистической, Михась был пятью годами младше, двойняшки еще пигалицы.

Несмотря на бедность и нужду, родители дали сынам начальное образование, а самый башковитый – Сашка, закончив реальное училище, поступил в учительскую семинарию. Ее не закончил «за неимением средств» и до семнадцатого года служил делопроизводителем в уездном отделе наробраза. Дружил с девушкой, по имени Алеся, худенькой и с золотыми волосами, они знали друг друга с детства. Постепенно дружба перешла в любовь, как часто бывает.

С приходом же Октябрьской революции Александр стал членом РКП(б)[4], стал заведовать отделом уездного исполкома, а с началом Гражданской войны добровольно вступил в Красную Армию, закончил краткосрочные командирские курсы в Могилеве. И вот теперь в составе 8-й дивизии РККА воевал с белополяками на Западном фронте.

Был Александр рослым, как отец, помимо живого ума обладал недюжинной силой, а в придачу жестким характером. Все эти качества пригодились – бойцы ротного уважали, командование с ним считалось…

Выбравшись по другую сторону бруствера и придерживая полевую сумку на боку, он, пригнувшись, побежал вдоль траншеи к центру захваченной обороны, где полагал найти начальство. Не ошибся.

Рядом с двумя трехдюймовками[5] на пригорке (одна разбита) стоял, глядя в бинокль на темневший вдали город, командир пехотного полка вместе с комиссаром и группой начсостава.

Подбежав, Ковалев доложил о потерях и стал вместе с другими ждать приказа. Тот поступил через несколько минут – приготовиться к отражению атаки.

– Есть! – козырнули ротные и поспешили каждый к своему участку.

Когда Александр снова спрыгнул в траншею, трупов в ней не было, пулемет с заправленной в патронник лентой развернули в сторону города, красноармейцы, присев на корточки, грызли сухари.

– Быть готовыми к контратаке! – обошел траншею командир роты. Второй номер «Максима» брякнул рядом еще одну патронную коробку, бойцы выложили на срез траншеи винтовки и вновь стали меланхолично жевать сухари.

– Антоныч, иди, погляди, – возник рядом с ротным Рубан, – тут имеется блиндаж.

Завернули за изгиб, в глинистой стенке темнела дверь, взводный потянул за ременную петлю на месте ручки. Согнувшись, вошли внутрь.

Укрытие светлело еще свежими досками с потеками живицы и бревнами наката, на длинном столе в центре горела керосинка, красноармеец, дуя в топку, разжигал в углу железную печку.

– Недавно соорудили, – оглядел ротный просторный, с нарами вдоль стен блиндаж и, сняв буденовку с суконной звездой, расстегнул крючки шинели.

В начале зимы, желая отторгнуть Белоруссию, панская Польша развязала против молодой Советской республики войну и, перейдя границу, захватила Вильно, на который теперь наступала дивизия.

– Давай перекусим, командир, – уселся на лавку у стола взводный и обернулся к красноармейцу: – Чего там у тебя есть, Федька?

Рыжий, лет сорока Федька закрыл дверцу весело загудевшей печки, снял с плеч тощий сидор[6], раздернул лямку и выложил на стол три обкрошенных сухаря, столько же вареных картох и крупную соль в бумажке. Быстро все сжевав, Ковалев с Рубаном вышли наружу.

Вскоре в траншее остался лишь пулеметный расчет да два наблюдателя на флангах. Остатки роты грелись в блиндаже у печки. Трупы на поле заметала начавшаяся поземка, на землю опустились ранние сумерки.

Контратака началась на рассвете, как только посветлел край неба. Из туманной мути выплывала конница, за ней двигались пешие цепи. Над траншеями прошелестел первый снаряд, выбросив позади столб огня и земли с дымом, эскадроны, развернувшись в лаву, с гиканьем понеслись вперед, пехота ускорила движение.

– Приготовиться! – ротный вырвал из кобуры наган. В окопе заклацали затворы.

Когда до траншей оставалась верста, навстречу ухнули орудия, заработали пулеметы, а за ними ударили залпы из винтовок. Несущаяся конная масса редела, раздавались конское ржание и крики, в сотне метрах от траншеи остатки, развернувшись по сторонам, наддали обратно. За ними в свинцовое небо унеслась и лопнула там ракета, по всей длине обороны красноармейцы молча пошли в атаку. Сначала медленно, а потом быстрее. На ветру затрепетал красный флаг, кто-то запел «Интернационал», подхваченный другими от края до края.

– пел вместе со всеми ротный, затем вспышка, вздыбилась земля и все стихло…

– Где я? – с трудом поднял набрякшие веки. В сумерках белел высокий потолок с хрустальной люстрой, в голове били колокола, тошнило.

– В госпитале, милый, – наклонилась сестра в белом халате и косынке с крестом, – вот выпей.

Он присосался к медной кружке с чем-то кислым, забулькал горлом.

– А теперь спи, – женщина поправила одеяло.

Когда очнулся снова, в стрельчатые окна бил дневной свет, рядом на стульях сидели комиссар и взводный Рубан. Комиссар был из бывших политкаторжан, по фамилии Френкель.

– Ну как, Ковалев, живой? – блеснул стеклами пенсне Френкель.

– Вроде того, – пощупал Александр голову (та была на месте).

– А я от ребят гостинец доставил, – выложил на золоченый столик с гнутыми ножками два свертка Рубан. – Тут вареные яйца и сало, очень при контузии помогают.

– Откуда?

– Прикупили в городе на базаре.

– Так мы его взяли?

– Взяли, – поправил Френкель на плече маузер. – Поляки бегут по всему фронту. Ты давай поправляйся, – похлопал по плечу и встал, – пошли, взводный.

Когда оба удалились, Александр, приподнявшись на локте, оглядел палату. На самом деле это был небольшой зал: с гобеленами на стенах, вычурным камином и блестящим паркетом. Кроме того здесь ещё стояла дюжина коек с ранеными.

– Вам нехорошо? – подошла из дальнего конца дежурная медсестра (не та, что была раньше).

– Да нет, всё нормально. Какая-то палата непонятная.

– Это графская усадьба. Хозяева сбежали, теперь в ней госпиталь.

– Понятно.

Спустя неделю ротный выписался (хотя врачи возражали) и вернулся в полк. Последний стоял на окраине Вильно, там дивизия, готовясь к новым боям, пополняла запасы.

Для начала Александр зашел в штаб, где доложил о прибытии комбату. Тот критически оглядел подчиненного:

– М-да, пообносился ты, брат.

И приказал писарю выдать ордер на новое обмундирование.

– Мы тут захватили склады, – распушил он усы. – Приодели личный состав. Так что шуруй туда, пока все не выдали. А потом можешь поглядеть город. Для полноты, так сказать, ощущений.

Зайдя в роту, Ковалев действительно увидел многих из своих бойцов в новых шинелях и ботинках и спросил у взводного Осмачко, разбитного, с курчавым чубом парня, где находятся склады.

– Это совсем рядом, товарищ ротный. Давай провожу, у меня там старший каптер земляк. Подберёт, что надо.

Склады оказались в десяти минутах ходу от брошенных казарм, в которых разместился полк. Предъявив часовому ордер, зашли за колючую проволоку на столбах, направились к крайнему бетонному пакгаузу[7]. Внутри в запахах лежалого сукна и кожи, за прилавком, позади которого высились тюки с ящиками, пожилой каптёр выдавал двум красноармейцам в обносках обмундирование.

– Так, с вами всё, – наколол ордер на блестящую спицу рядом.

– Здорово, Сазоныч, – облокотился Осмачко на прилавок. – Вот, привёл своего командира. Одень по высшему разряду.

Ковалев вынул из кармана и молча протянул каптёру бумажку. Тот, шевеля губами, прочёл и поднял глаза.

– Стать у тебя, парень, гренадерская. Щас чего-нибудь найдем, – и скрылся в полумраке стеллажей. Покопавшись там, вскоре вернулся, поочередно выложил на прилавок новенькую офицерскую бекешу, австрийские френч, галифе и хромовые сапоги.

– Откуда это все? – удивился Ковалев.

– Я, сынок, когда-то начинал тут службу, в дивизии его высокопревосходительства генерала Флейшера. С началом германской дивизию отвели на границу с Восточной Пруссией, а город заняли австрийцы с немцами, ну а когда ушли и они, хозяевами стали поляки. Так что на этих складах амуниция, считай, трех армий.

Когда ротный переоделся во все новое, Осмачко поцокал языком:

– Ну прямо ахвицер. Так и хочется шлепнуть.

– Я тебе шлепну, – затянув портупею с наганом, ротный надел на голову суконный шлем. – Спасибо, отец!

Ковалев кивнул Сазонычу, и оба красноармейца вышли за территорию складов.

– Ну, ты дуй в роту, – приказал Осмачке Ковалев, – а я немного погляжу город. Интересно, что брали.

Бывшая столица Великого княжества Литовского впечатляла. До этого Александр кроме уездного Черикова бывал только в Могилеве. Здесь же европейского стиля дома, мощенные булыжником улицы, роскошные дворцы и многочисленные костелы с кирхами смотрелись помпезно и величаво. Встречались немногочисленные прохожие, настороженные и угрюмые.

Одна из улиц выходила к городскому рынку, откуда доносился неясный шум, комроты направился туда. Широкое пространство было запружено народом, слышался польский, литовский и еврейский говор. На лотках и рогожах, расстеленных на брусчатке, продавались всевозможные товары: мануфактура, скобяные изделия, одежда с обувью, разные продукты и даже граммофоны с пластинками. Рассчитывались за них польскими злотыми, немецкими марками, русскими «керенками»[8], а то и посредством натурального обмена.

Рассекая толпу, прошагал красноармейский патруль с винтовками на плечах и примкнутыми штыками. У Александра в бумажнике имелось жалование за три месяца. Он подошел к табачной лавке.

– Цо пан прагне? – спросил еврей с пейсами.

– Две пачки вот этих папирос, – ткнул пальцем в приглянувшуюся коробку.

– Проше, – вручил торгаш покупку.

Ковалев расплатился купюрой с двуглавым орлом, чиркнув спичкой, закурил и, сказав «дженькуе», пошел дальше. К часу дня он вернулся в роту, где бойцы, орудуя ложками, наворачивали из котелков пшенку с лярдом[9], запивали это дело чаем. Ковалев присоединился к ним.

После обеда всех собрали в холодном большом зале, где комиссар выступил с лекцией о текущем моменте. Для начала он рассказал об обстановке на фронтах: высадившиеся в Заполярье англичане наступали на Мурманск, в Сибири красные части вели тяжелые бои с Колчаком, на юге Добровольческая армия Деникина штурмовала Царицын, молодая республика Советов была в огненном кольце.

– А теперь о белополяках, – комиссар Френкель обвел взглядом красноармейцев. – К нам имеется множество обращений от еврейского и белорусского населения Виленского уезда о притеснении их поляками, грабежах, насилиях и убийствах. Более того! – он повысил голос, – есть сведения о создании режимом Пилсудского[10] концентрационных лагерей для захваченных в плен бойцов Красной армии. Где их морят голодом, избивают и расстреливают без суда и следствия.

Присутствующие возмущенно загудели, а кто-то громко крикнул:

– К ногтю белых гадов!

– Тише, товарищи! – поднял руку в перчатке Френкель. – Мы должны еще больше сплотиться и дать достойный отпор всей этой своре! Но – проявляя политическую бдительность и дисциплину.

На этом политинформация закончилась, роты вернулись в казармы…

Здесь и далее фотографии из семейного архива

– Огонь! – кричал ротный, передергивая затвор и выбирая цель. Потом плавно нажимал курок, в наступающей цепи кто-нибудь падал.

Стоя по колено в талой воде, бойцы из окопов вели огонь по наступающим «жовнежам», впереди на кочках переваливался броневик. Ротный пулемет умолк, первый номер, матерясь, возился с заклинившим затвором.

Части Красной Армии отступали перед превосходящими силами противника, получившими переброшенное из Франции семидесятитысячное подкрепление во главе с генералом Юзефом Халлером[11].

Полевая брустверы свинцом, бронемашина скатилась в мелкую, с песчаным дном речку перед обороной красных, двигатель, взревев, зачихал синими выхлопами и заглох. Через минуту в «Уайт»[12] впечатался снаряд, завалив набок.

В набегавшую пехоту из окопов полетели гранаты, ожил ротный пулемет, остатки роты, пригибаясь, побежали назад. Всё стихло.

Рядом захлюпала вода.

– Командир, еще одну атаку не выдержим, – прохрипел у Ковалева над ухом Рубан. – У хлопцев по одной-две обойме.

– Хреново, – отложив винтовку, вытер со лба пот ротный. – Посылай в тыл подносчиков.

– Слухаюсь. – И захлюпало снова.

Кругом наступила тишина, в просветлевшем небе запел жаворонок, умирать не хотелось. Бойцы задымили махоркой, кто-то тоскливо ругнулся, остальные молчали.

– А у нас на Кубани сады цветут, – мечтательно сказал молодой боец, заряжая обойму.

– Не трави душу, – буркнул второй, постарше, наблюдая за полем впереди. – Щас опять пойдут, наведут нам решку.

Спустя час вернулись подносчики с двумя зелеными ящиками, один вручил ротному бумажку. Тот, развернув, прочел: «Сниматься с позиции, отходить на вторую линию обороны» и подпись батальонного.

Чуть позже, оставив окопы и закопав на опушке убитых, рота понуро шла по разбитой лесной дороге в сторону востока. После были бои под Борисовом и Полоцком, в которых полегли Осмачко с многими бойцами. Ковалева пули и шашки уланов пока миловали. А вот под Бобруйском он едва не погиб. Командование поручило в тылу поляков подорвать железнодорожный мост, по которому к фронту подвозилась живая сила и боеприпасы. Ротный, взяв с собой отделение бойцов, ящик тола и бикфордов шнур, скрытно пробрался к объекту, заминировал его и поднял на воздух. Группу засекли, началось преследование. Отстреливались до последнего патрона, а затем, орудуя штыками, пошли на прорыв. И все бы полегли, кабы не красноармейский эскадрон, случайно оказавшийся в том месте. За это операцию командир дивизии объявил Ковалеву и оставшимся в живых бойцам благодарность.

Между тем наступление польских войск в Белоруссии продолжалось, в июле они заняли Молодечно и Слуцк. Командующий советским Западным фронтом был снят с должности, на его место назначили нового. Однако существенных подкреплений красные части не получили, все резервы командование направляло на южное направление, где Добровольческая армия Деникина наступала на Москву.

В начале августа после шестичасового боя «пилсудчики» захватили Минск, а в конце, несмотря на упорное сопротивление Красной Армии, ими был взят Бобруйск. Спустя два месяца советские войска предприняли контратаку на город, однако та закончилась поражением. После этого боевые действия затихли – стороны заключили перемирие.

Теперь линия Западного фронта проходила по Западной Двине и Березине, где командование РККА стало накапливать резервы для нового наступления.

В один из дней Ковалева вызвали в штаб полка вместе с командиром пулеметной команды Роговым. Последний до революции служил на Балтике, на эсминце «Новик», откуда в составе десанта ушел в Красную армию. Был крепок, коренаст, летом и зимой носил черный бушлат, а на голове – бескозырку с муаровой лентой.

– Зачем это нас, а Саш? – поинтересовался, шагая рядом с Ковалевым.

– Меньше знаешь, лучше спишь, – пробурчал тот.

– И то правда.

Штаб размещался в небольшом флигеле заштатного городка, у входа прогуливался часовой, у коновязи стояли три лошади под седлом.

– К кому? – поправил на плече винтовку часовой.

– Вызвал начштаба.

Поднялись на крыльцо, вошли, доложились адъютанту.

– Обождите, – показал тот на лавку у стены и скрылся за дверью.

Через минуту вернулся – проходите.

За широким канцелярским столом, на котором лежала развернутая карта, по телефону ругался худой, с седым ежиком человек в коверкотовой гимнастерке.

– А я тебе сказал проверить и доложить! – в сердцах брякнул на рычаги трубку. – Садитесь, товарищи, – кивнул на стулья. – Значит так, – обвел пришедших усталыми глазами, – из Реввоенсовета за подписью товарища Троцкого в штаб армии поступила телеграмма – откомандировать в Москву на военные курсы двух достойных командиров. Выбор пал на вас.

– Это почему? – переглянулись оба.

– Нужны молодые и энергичные.

– А если?.. – открыл было рот Ковалев.

– Никаких «если»! – повысил начштаба голос. – Получите в канцелярии мандат[13] и аллюр три креста[14]. Больше не задерживаю.

Козырнув, оба молча вышли.

В соседнем кабинете, где стучал «Ремингтон», лысый писарь достал из сейфа уже подготовленную бумагу, с подписью и печатью.

– Завтра в шесть утра в Невель идет обоз с ранеными, можете с ними подъехать, – протянул ротному.

– И на хрена мне эти курсы, – недовольно сказал Ребров, когда, спустившись с крыльца, возвращались обратно.

– Я одни уже кончал, – в унисон ответил Ковалев. – Вроде пока хватало.

Среди бойцов ходили слухи о готовящемся наступлении на поляков, оба хотели принять в нем участие и посчитаться.

На следующее утро, простившись с бойцами, откомандированные выехали с обозом. Он состоял из пяти упряжек с ранеными, которых сопровождали женщина-фельдшер и два пожилых красноармейца с карабинами. Краскомам[15] нашлось место на задней телеге. Усевшись, спустили вниз ноги. С ними были вещмешки с небогатыми харчами и личное оружие: у Ковалева наган в потертой кобуре, у Рогова – через плечо маузер в колодке.

Утро было холодным и туманным, вдали поднималось солнце.

Когда выехали за местечко и проселок кончился, по сторонам потянулись перелески, а затем густой еловый бор. Кони мерно переступали копытами по дороге, раненые молча лежали под шинелями, изредка слышалось «Но, пошла!», где-то дробно стучал дятел. Чуть покачиваясь, оба задремали.

Очнулись от гулкого выстрела, криков и конского ржания впереди, там вертелись несколько всадников, всплескивали сабли. Не сговариваясь, спрыгнули, выхватили оружие, рванули туда.

Один из конных, в конфедератке, пытался зарубить красноармейца (тот умело подставлял ствол), напарник валялся на песке, еще трое уланов атаковали раненых.

Справа дважды грохнул маузер – буланая под одним свалилась, ротный срезал второго из нагана. Оставшиеся уланы, гикая, понеслись назад. Ковалев рванул карабин из рук убитого бойца и выстрелом выбил из седла последнего.

– Польский разъезд, – тяжело дыша, подошел Ребров. – Просочились, твари, – вщелкнул маузер в колодку.

Александр, передав карабин одному из раненых, вытащил из-под телеги бледную, дрожавшую фельдшерицу: «Всё хорошо, сестричка». Девушка быстро пришла в себя, расстегнула сумку и перевязала стонущему бойцу сабельную рану на предплечье. Еще двоим помощь не понадобилась.

Спустя час обоз вновь тронулся в дорогу, позади, у высокой разлапистой сосны, осталась свежая могила, за последней телегой шла в поводу лошадь убитого улана. На закате дня обоз прогромыхал по деревянному мосту через сонную реку, где матрос с ротным сообщили охранявшим его красноармейцам про польский разъезд.

На ночь решили остановиться в деревне на пригорке, состоявшей из двух десятков крытых соломой хат.

Подъехали к крайней, огороженной жердями, с журавлем колодца во дворе, Ковалев, спрыгнув с телеги, громко позвал:

– Хозяин!

Дверь хаты со скрипом отворилась, вышел пожилой мужик в солдатском ватнике и на протезе, проковылял к воротам.

– Разреши остановиться на ночь с ранеными, отец.

– Отчего же, заезжайте, – кивнул тот. – Только хата у меня маловата, размещайтесь в стодоле[16]. Там у меня и немного сена имеется, чтобы подстелить.

Телеги въехали во двор, остановились у низкого бревенчатого строения, раненые, помогая друг другу, стали выгружаться.

– Небогато у тебя, дядя, – обозрел Рогов запущенную усадьбу. – Где ногу потерял?

– Отшибло на германской, такая вот незадача, – тяжело вздохнул мужик.

– А вон там кто живет? – показал на соседнюю, под гонтом[17] хату с крытым двором.

– Мироед, – неприязненно блеснул глазами хозяин. – Отсиделся в тылу гад.

– Ну-ну, – поправил Рогов бескозырку и вразвалку пошагал к воротам.

Когда всех раненых уложили на расстеленное сено (хозяин принес лошадиную попону с драным тулупом), матрос появился в дверном проеме.

– Щас будет ужин, – подмигнул фельдшерице, поившей одного раненого водой из кружки.

Спустя короткое время появился мордастый дядька с полной цибаркой[18] молока и чем-то завернутым в холстину, а за ним такая же мордастая баба, несущая парящий чугун бульбы[19].

– Все нормально, командир, – перехватил взгляд ротного матрос. – По доброму, так сказать, согласию.

– Ясно, – ответил тот, снаряжая барабан нагана.

– Ну, так мы пойдем? – насупился дядька, поставив ведро на лавку и опустив рядом сверток.

– Идите, – тряхнул чубом матрос.

Накормив раненых, задули каганец[20] и, отдав девушке тулуп, устроились рядом. Сквозь щелястую крышу в фиолетовом небе мигали звезды, где-то на другом конце деревни лаяла собака.

– Слышь, Ковалев, а ты кем был на гражданке? – закинув руки за голову, спросил Рогов.

– Готовился стать учителем.

– А я в Юзовке рубал уголь в шахте. Короче, темнота. Ты после войны кем хочешь стать? – повернулся набок.

– Буду учить детишек грамоте.

– А вот я снова подамся на флот. Уважаю дисциплину и всяческую механику.

– Ладно, давай спать, – сказал ротный и закрыл глаза. Снилось ему Полесье и летящие в сини аисты.

На другой день, встав пораньше, напоили коней, а вышедшему проводить хозяину подарили трофейного коня, – владей, папаша.

– Ну, спасибо, хлопцы, – расчувствовался тот. – А то я как раз безлошадный.

– Да чего там, – махнул рукой Ковалев.

Выехали со двора, тронулись дальше. В полдень, изрядно натрясшись, въехали в Невель.

Это был небольшой город рядом с белесым озером, город с каменными и бревенчатыми домами, церковью, а также небольшим вокзалом. У высокого, в два этажа здания в центре, где находился госпиталь, командиры простились с ранеными, пожелав скорейшего выздоровления. Вскинув на плечи вещмешки, направились через площадь на вокзал, откуда с путевыми обходчиками на дрезине прикатили в Великие Луки. Через город шли поезда в Москву и обратно. Здание вокзала было забито до отказа, командиры прошли по перрону к штабелю шпал, сели на лежавшую сбоку шпалу, перекусили. В сторону Пскова без остановки прошел воинский состав, в открытых дверях теплушек виднелись морды лошадей и стояли кавалеристы.

– Не иначе, перебрасывают к нам, – проводил Рогов его глазами.

– Похоже, – согласился Ковалев.

Подошли три красноармейца с винтовками и красными повязками на рукавах.

– Куда следуете, товарищи? – поинтересовался старший.

– В Москву, – достал Ковалев мандат и протянул старшему патрульному. Тот развернул листок, пробежав глазами вернул.

– Понятно.

– Послушайте, братва, – поглядел Рогов снизу вверх, – поезд на Москву скоро будет?

– Через час, а то и два, – прогудел один из патрульных, здоровенный бугай в драной папахе. – У вас, ребята, того, закурить не будет?

Ковалев отсыпал ему горсть махры, все трое свернули цигарки, закурили, а потом старший сказал:

– Вы к вагонам не бегите, пустой номер, там как селедок в банке. Попробуйте на тендер к машинисту. Глядишь, и пустит.

Затем патруль, скрипя гравием, пошагал дальше, а они, прислонившись спинами к нагретым солнцем шпалам, задремали.

Состав втянулся на вокзал только вечером. Оттуда сразу же высыпала толпа и запрудила перрон от края и до края. Послышались крики, мат и плач детей, все хотели ехать.

Ковалев с Роговым тут же рванули к паровозу, тяжело сопевшему паром.

– Машинист! – заорал ротный, подняв голову у кабины.

– Чего тебе? – выглянул из окошка усатый дед в путейской фуражке.

– Возьми на паровоз, отец! Позарез надо!

– Не положено.

– Возьми! – подпрягся Рогов. – Я на флоте кочегаром был, помогу кидать уголь в топку!

– Кочегаром? – оценивающе оглядел его старик хмурым взглядом. – Ну, тогда лезьте.

Ухватившись за поручни, командиры быстро вскарабкались по стальной лесенке. Внутри кроме машиниста был помощник, тощий, лет семнадцати парнишка в замасленной спецовке.

На перроне звякнул колокол, толпа, колыхаясь, закричала громче, машинист перевел блестящий рычаг, паровоз, пробуксовав колесами, тяжело тронулся.

Подойдя к ведущему в тендер проему, Рогов присвистнул:

– Так что, ездите на дровах?

– Ага, – кивнул вихрастой головой помощник.

– Дела-а, – протянул матрос, обернувшись к Ковалеву: – Ну как, Саша, дадим революционного жару?

– Непременно, – стащил тот с плеч бекешу, а приятель – бушлат, и работа закипела.

Ковалев перебрасывал напарнику с тендера аршинные березовые и сосновые поленья, помощник рукояткой отворял топку, а Рогов ловко их туда метал.

– Могёшь, – обернулся к ним машинист, оторвав взгляд от манометра с дрожащей стрелкой.

– Ну, дак! – Рогов ловко швырнул очередное полено и утер пот. Затем хлебнул воды из подвесного чайника и заорал Александру: – Шевелись, пехота!

Паровоз, освещая прожектором убегавшие вдаль нити рельсов, мчался сквозь ночь, изредка разрывая ее гудками.

Серым промозглым утром состав вкатился на перрон Виндавского[21] вокзала.

– Ну, спасибо тебе, отец, – Ковалев пожал машинисту заскорузлую ладонь. А матрос хлопнул по плечу помощника: – Бывай, хлопец.

Оба спустились вниз, переждали редевшую толпу с мешками, чемоданами и корзинами, вошли в обшарпанное помещение вокзала. Там нашли военного коменданта, предъявили мандат, и тот объяснил, как проехать в нужный адрес.

Поскольку трамваи не ходили, а это было далековато, наняли одного из извозчиков на площади рядом. Сговорившись о цене, влезли в пролетку, и Ребров сказал:

– Полный вперед, дядя.

– Но, залетная! – извозчик пустил рысью коня, бодро зацокавшего подковами по брусчатке.

В Москве ни тот, ни другой командир никогда не были и сейчас с интересом ее разглядывали. По сторонам проплывали многоэтажные дома, площади и скверы, по которым ветер гонял пожухлую листву.

– А это кто? – ткнул Рогов пальцем в сторону высокого, из позеленевшей бронзы памятника на постаменте.

– Великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин, – отозвался Ковалев. – Неужто не знаешь?

– Не, – помотал головой приятель. – Откуда?

– Учиться тебе надо.

– А мы куда едем? – обиделся матрос и рявкнул на извозчика: – Чего плетешься, как вошь на поводке? Давай живее!..

– И раз, и раз! И раз-два-три, левой! – разносилось в замкнутом казармами пространстве, рота печатала шаг по плацу.

– За-певай! – последовала очередная команда, и звонко ответил тенор:

– откликнулись полторы сотни молодых глоток.

Курсантская рота занималась строевой подготовкой. Военспец в перетянутой ремнями офицерской шинели без погон и фуражке с красной звездой шел рядом.

Уже два месяца Ковалев с Роговым в числе других проходили подготовку на курсах красных командиров. Александра, с учетом прошлой должности, назначили одним из взводных, а Федора к нему отделенным. Учеба была насыщенной. Изучали Полевой устав РККА, организацию управления войсками, действия подразделений в наступлении и обороне. Кроме того – стрелковое и автоматическое оружие с его практическим применением, топографию, а также средства связи. Серьезно внимание уделялось политграмоте, будущих командиров знакомили с основами марксизма, а по выходным отпускали на несколько часов в увольнение.

Контингент подобрался соответствующий: одни из курсантов воевали на фронтах Империалистической рядовыми и унтер-офицерами, другие участвовали в Гражданской или работали в совпартактиве[22]. Две трети – члены РКП(б).

Как и по всей России, фабрики и заводы в столице не работали, москвичи получали по сто пятьдесят граммов ржаного хлеба в день. Но при всем этом молодая республика изыскала возможность выдавать курсантам вдвое больше приварок и табак, а еще все получили новое обмундирование: краснозвездные буденовки, длинные серые шинели с «разговорами»[23] и яловые сапоги.

Иногда курсантов поднимали по тревоге, и они оказывали содействие рабоче-крестьянской милиции в ликвидации всякого рода уголовных элементов, наводнивших столицу и ее окраины. Однажды вместе с сотрудниками московского угро[24] отделение курсантов во главе с Ковалевым выехало в Марьину рощу – брать банду некого Сабана. Она считалась одной из самых дерзких в столице, занималась вооруженными налетами и грабежами, убивая при этом всех своих жертв и свидетелей. А еще, для куража, постовых милиционеров.

– Так что при задержании с ними особо не миндальничать, – сказал во время инструктажа начальник МУРа, широкоплечий человек в кожанке и фуражке, по фамилии Трепалов. – Кто окажет сопротивление, пулю в лоб.

– Это мы могём, – откликнулся из строя Рогов.

На место выехали грузовиком «Руссо-Балт». На город опустились сумерки, дул холодный ветер, накрапывал дождь, в небе клубились тучи. Марьина роща находилась к северу от Садового кольца и представляла скопище одно– и двухэтажных домов с пустырями и темными переулками. Остановились рядом с одним из таких домов, бесшумно выгрузились, крадучись пошли за старшим. Минут через десять остановились у одного из домов (одноэтажного и с мансардой), в двух окнах которого теплился свет.

– Значит так, – приблизил к Ковалеву лицо начальник, – я со своими ребятами внутрь, а вы окружаете двор и берете всех, кто попытается удрать. Не получится живыми, можно мертвыми.

– Понял, – кивнул Александр и, обернувшись, тихо скомандовал курсантам. Когда те рассредоточились вокруг усадьбы, Трепа-лов махнул наганом своим подчиненным, и розыскники скользнули в калитку. Миновав садовую дорожку, поднялись на крыльцо, начальник громко постучал в дверь:

– Милиция, открывайте!

Свет в окнах тут же погас. Сыскари, выбив плечами дверь, ворвались внутрь, завязалась перестрелка. Потом одно из задних окон распахнулось, в палисадник выпрыгнули двое и, перемахнув невысокий забор, очутились в переулке.

– Стоять! – выступили из темноты Ковалев с Роговым, держа винтовки на изготовку. В ответ грянули выстрелы. Рогов свалил ответным первого, а второго Ковалев вырубил ударом приклада в голову.

Чуть позже, обыскав дом и загрузив в кузов трупы пятерых бандитов и убитого оперативника, группа ехала обратно по ночной Москве.

– А ничего у тебя ребята, боевые, – сказал Трепалов, сидевшему рядом в кабине Ковалеву.

– Многие воюют еще с четырнадцатого – ответил Александр. – Было время научиться.

Закончить учебу не пришлось. За месяц до окончания роту построили на плацу, и начальник вместе с комиссаром объявили, что курсы в полном составе отправляются на защиту Петрограда, где белая армия генерала Юденича при поддержке эстонских дивизий и кораблей флота Великобритании перешла в активное наступление.

Вечером курсанты с их командирами, погрузившись в воинский состав, выехали к месту назначения. При себе имели личное оружие, а еще полученные на складах ручные гранаты и три пулемета «льюис».

Ехали всю ночь в продуваемых ветрами разболтанных теплушках. Одни, завернувшись в шинели, спали на соломе на полу, другие молча смолили махорку.

Хмурым промозглым утром выгрузились на Николаевском вокзале[25], строем двинулись на Царскосельский. Кругом мрачно высились дома бывшей столицы Империи, холодно темнела водой Нева, в лица хлестал налетавший от залива ветер.

В отличии от Москвы, достаточно многолюдной, город на Неве словно вымер: изредка встречались закутанные в тряпье жители, на пересечении улиц горели дымные костры, у которых грелись заставы[26], порой попадались мерно шагающие патрули.

До конечной цели – в район Гатчины, добирались узкоколейкой на прицепленных к американскому «Балдуину»[27] платформах, куда помимо курсантов погрузили артиллерийскую батарею и отряд питерских рабочих.

– Ка-ак, товарищ, у вас в Пит-тере дела? – поинтересовался курсант из латышей Янсонс у сидящего рядом пожилого, с впалыми щеками человека в телогрейке и с австрийским карабином.

– Дела как сажа бела. Голод, перебои с электричеством, нет угля и дров.

– А ваш отряд, папаша, откуда? – спросил еще один.

– Мы, сынок, с Путиловского завода.

– Работает?

– Делаем бронепоезда и орудия для фронта.

– Вона оно как, – уважительно переглянулись остальные.

Когда отъехали от Петрограда верст пять, вдали послышалась орудийная канонада.

– По Пулковским высотам бьет, – сказал кто-то из рабочих. На платформах напряженно вслушивались и молчали.

Обстановка для оборонявших город частей Красной Армии к тому времени сложилась катастрофическая: белогвардейцы захватили переправы через Лугу и, прорвав фронт, вышли к Балтийской железной дороге, а затем под прикрытием танкового огня овладели Ямбургом[28]. Красные в панике отступали, преследующие их колонны в день проходили до тридцати верст, захватили Лугу, Плюссу и Серебрянку. За ними в наступление перешли эстонские дивизии, вошли в Красное Село, а также Струги и Гатчину.

К месту добрались спустя пару часов, послышались команды, стали выгружаться. К узкоколейке выходила опушка леса, рядом стояла какая-то хибара, а у нее две телеги с шанцевым инструментом. У нее переминались несколько солдат. Здесь же, у коновязи, под седлами стояла пара буланых лошадей.

Из хибары вышел человек в шинели, с шашкой, маузером и папахе с красной лентой, за ним появилось еще двое. Начальник курсов, командиры рабочего отряда и батареи доложились.

– Построиться! – отдал приказ человек с шашкой.

– В шеренгу по четыре ста-ановись! – командиры разбежались к бойцам. – Р-равняйсь! Смирно!

Заложив руки за спину, встретивший с остальными прошли вдоль строя, вглядываясь в лица и вернулись к середине.

– Я командир сводного полка Варава! Там, – он выбросил руку в сторону, отуда доносился гул канонады, – сражаются и умирают ваши братья, отражая белогвардейские атаки! На нашем участке пока спокойно, но нет сплошной линии обороны. В кратчайший срок мы должны ее построить и держать до последнего дыхания! Все ясно?

– Ясно! – качнувшись, рявкнул строй.

Вслед за комполка выступил человек в кожане и такой же фуражке, назвавшийся комиссаром.

– Товарищи! Над рабоче-крестьянской республикой нависла небывалая угроза! – обвел глазами строй. – Юденич при поддержке англичан рвется к Петрограду! В случае взятия ему открыт путь на Москву и соединение с Деникиным!

В виду особой сложности положения обороной города руководит народный комиссар военных дел товарищ Троцкий, по приказу которого расстреляны командир 2-го Петроградского полка Гнеушев вместе с комиссаром Пантелеевым, а также каждый десятый красноармеец, бежавшие с поля боя!

Прошу это учесть и стоять до конца! – резко взмахнул рукой. Вдоль строя прошел шепоток и стих. Такое слышали впервые.

– А теперь всем разобрать инструмент и на позицию! – выступил вперед третий, оказавшийся начальником штаба.

Снова последовали команды, строй распался, телеги вскоре опустели.

Поросшие жухлой травой «позиции» на одной из высот, куда привели, оказались разрозненными, наспех вырытыми окопами, где сидели три десятка матросов со станковым пулеметом.

– Гляди, братва, какие красавцы́! – заорал при виде курсантов один, в синей робе под бушлатом и в рабочих ботинках. – Откуда вас пригнали?

– С курсов красных командиров, братишка, – встал на бровке Рогов, широко расставив ноги.

– Да ты никак из наших? – удивленно присвистнул второй.

– Четыре года огребал полундру[29] на эсминцах. Припухаете?

– Тут припухнешь, – буркнул набивавший патронную ленту, – всю ночь землю кайлили[30]. У вас пожрать ничего нету? С утра маковой росинки во рту не было.

Угостив моряков ржаными сухарями, стали возводить оборону. На правом фланге окапывались рабочие, в неглубокой ложбине позади, отцепив от упряжек, артиллеристы разворачивали два орудия. Это были видавшие виды трехдюймовки с несколькими ящиками снарядов.

– Шевелись, братцы! – командовал перетянутый ремнями здоровенный дядя с биноклем на груди.

Работа шла весь остаток дня и ночь. Канонада стихла. К утру свежевырытая траншея с бруствером и пулеметными «гнездами», а в ней на один накат землянки (подвезли несколько телег бревен и жердей), была закончена. Батарея была врыта в землю.

Из тыла, курясь дымком, прикатила полевая кухня, запряженная парой лошадей, с двумя красноармейцами на облучке.

– Получай довольствие! – заорал старший, спрыгнув вниз. Рядом мигом образовалась очередь.

Орудуя черпаком, повар плескал в подставленные котелки жидкую, из сечки[31] кашу, бурча: «Следующий», а помощник доставал из рогожного мешка и совал каждому по ломтю черняшки[32]. Устроившись кто где и достав ложки, быстро похлебали (добавки не было), задымили цигарками.

– Молчат, гады, – кивнул Рогов в сторону, откуда ожидались белые, – не нравится мне все это.

– Эт-то да, – откликнулся Янсонс, перематывая портянки, – когда стреляют, спокойнее.

– От шашки? – спросил Ковалев у сидящего напротив старшего из матросов с багровым шрамом через лоб и маузером на коленях, по фамилии Воронин.

– Ага, – чуть помолчал тот. – Полоснул казак на Дону, когда бились с Корниловым. Нас тогда было раз в пять больше, – взглянул на своих. – Это все, что остались. Прошли, как говорят, Крым, рым и медные трубы.

– А что там комиссар распинался про расстрелы? – затянулся дымом Рогов. – Не заливает?

– Нет, – сказал Воронин. – Так все и было. Сначала перед строем поставили тех, кого назвал, а потом отсчитали каждого десятого бойца, вывели, зачитали приказ и шлепнули.

– Это называется децимация, – сказал курсант Жариков, раньше учившийся в университете. – Применялась еще в Древней Греции и Риме. Некий консул Луций Апроний как-то казнил по жребию целую когорту из состава легиона, отступившего из боя.

– Негоже так, – сказал один из рабочих. – Без суда и следствия.

– А ты Троцкого видал? – снова спросил у матроса Рогов. – Какой он из себя? Видный?

– Я бы не сказал. Невысокого росточка, чернявый и по виду еврейского сословия.

– Эх, щас бы соснуть минут шестьсот, – широко зевнул молодой рабочий.

Но не пришлось. Далеко впереди глухо ударила артиллерия, в воздухе послышался свист, на поле перед окопами вспухли дымные разрывы, противно завоняло толом.

– По местам! – вскочили командиры, бойцы задробили к траншее, батарейцы к своим пушкам. Попрыгав вниз, красноармейцы разбежались по сторонам, рыжий бруствер ощетинился винтовками.

За первой серией принеслась вторая, грохнув позади. Кто-то хрипло закричал: «Берут в вилку, братва! Прячься!»

Очередной снаряд попала в кухню (вверх полетели кровавые ошметки с колесами), несколько снарядов разворотили бруствер, двоих убило. Начавшаяся по всей линии обороны канонада вскоре умолкла, наступило минутное затишье, потом вдали что-то заклубилось, всплескивая искрами, показалась конница. Сначала она шла плотной массой, а затем развернулась в лаву[33].

– …а-а-а! – накатывался многоголосый крик.

Ударила артиллерия красных – поле впереди вспучили разрывы, по траншее прокатилась команда «Приготовиться к отражению атаки! Без команды не стрелять!». Заклацали винтовочные затворы, расчеты приникли к пулеметам.

Когда до окопов оставалась метров восемьсот, последовала вторая команда «Огонь!», навстречу ударили залпы, длинно застрочили пулеметы.

Накатывавшая и вопящая, с вытянутыми вперед шашками масса стала редеть, всадники вылетали из седел или рушились вместе с конями, атака захлебнулась.

Остатки, развернувшись, в панике понеслись назад. Вслед захлебывались пулеметы, вразнобой били винтовки.

– Ну, што, Саша? Дали мы им мама не горюй! – блестя глазами, покосился Рогов на Ковалева, давшего очередной выстрел по убегавшим.

– Дали, – выщелкнув затвором гильзу, отложил тот винтовку в сторону, затем достал трубку, набил, пустил носом дым. В траншее тут и там тоже потянуло махоркой, бойцы отходили от боя. Позади тащили носилки, уводили в тыл раненых.

На поле повсюду лежали убитые, дымились воронки, припадая на ногу, бродил оседланный жеребец без всадника.

– Жалко, что разбили кухню, – сказал кто-то из курсантов. – Щас бы в самый раз пожрать.

Затишье длилось примерно час, за который ездовые подвезли десяток ящиков патронов, и расчет «максима» стал набивать ленты, остальные поправляли бруствер – ждали новой атаки, и она началась. Небо к тому времени прояснилось, из-за туч неярко проглянуло солнце, начало теплеть. А потом со стороны, куда отступила конница, раздался неясный гул, вскоре переросший в рокот. Из легкого тумана возникли две тени, обретшие непонятные очертания.

– Что они еще задумали? – прошелестело по траншее, все напряглись.

Тени между тем материализовались, превратившись в две химерные, похожие на утюги конструкции. Всё увеличиваясь в размерах и железно лязгая, в синих выхлопах они медленно ползли вперед.

– Это английские танки, – обернулся один курсант. – Видел один такой на Северном фронте под Архангельском. Жуть.

Бронированные чудовища меж тем разошлись по сторонам (один пошел в стык с соседями), а за ними возникли цепи пехоты.

– Одна, вторая, третья, – прищурившись, считал начальник курсов Сорокин.

– Да, гранатой такого не возьмешь, – перешептывались курсанты, вглядываясь в невиданную технику.

Затем обе машины ударили из бортовых пушек и пулеметов (над головами пронесся свинцовый смерч), из траншеи кто-то выскочил и, бросив винтовку, петляя, как заяц, побежал в тыл.

– Назад! – обернулся начальник курсов, а потом навскидку выстрелил из револьвера – беглец, сломавшись пополам, зарылся лицом в песок.

Позади рявкнули батарейные трехдюймовки, два снаряда вздыбили землю перед танком, а последний попал в нижнюю часть башни. Голиаф, взревев двигателем, развернулся бортом, дернулся и затих.

– Огонь по пехоте! – раздалась команда, вслед за ней ударил дружный залп, зачастил «льюис», к нему присоединился «максим». Набегавшие за танком цепи смешались и, отстреливаясь, стали отступать. Мигом позже из люков танка выскочили несколько человек в черной коже, пригнувшись, кинулись вслед.

– А, не нравится! – заорал кто-то из матросов. Всех срезала прицельная очередь.

Вторая машина, ползущая на соседей, огрызаясь пулеметами, тоже попятилась назад, за отступавшей пехотой.

Когда все растворилось вдали и стрельба стихла, в траншее послышались возбужденные голоса, матерки и даже смех – ну мы им и дали, братцы!

– Молодцы, канониры! – высунулся кто-то из окопа.

– Учитесь, пехтура! – басовито откликнулись за орудиями.

По траншее передали – взводных к командиру. Александр, придерживая на боку кобуру, поспешил вдоль траншеи. Переступил бойца, которому второй бинтовал голову, потом переступил убитого с распоротым осколком животом. За поворотом, в одной из пулеметных ниш, оборудованных под наблюдательный пункт, уже стояли два комвзвода – Лемешев и Приходько, а начальник курсов в бинокль рассматривал подбитую машину, до которой было саженей[34] полтораста.

– Что по этому поводу мыслите? – обернувшись, опустил бинокль начальник курсов.

– Гарно сработали пушкари, – тряхнул мосластым кулаком Приходько.

– Влепили по первое число, – поддержал Лемешев.

– Хорошая огневая точка, – сказал последним Александр.

– Вот это правильно, – кивнул начальник. – Я бы сказал, стратегическая. Так что, Ковалев, бери четырех курсантов и по-пластунски туда. При новой атаке нас поддержите.

– Есть, – козырнул взводный и поспешил обратно.

Вернувшись к своим, Ковалев сказал им:

– Значит так. Приказано использовать английский танк под огневую точку. Я старший, нужны еще пять.

– Я пойду, – отозвался Рогов.

– Мы тоже, – добавили Янсонс с Жариковым и матрос из отряда Сорокина, пояснив, что в прошлом комендор[35].

Оставив за себя Савицкого (из бывших юнкеров), Ковалев с группой, захватив винтовки, перевалили через бруствер. Прячась в воронках за трупами лошадей и убитыми белогвардейцами, через полчаса подползли к великанской громаде танка.

Даже сейчас, неподвижно застыв, он вызывал оторопь. На зеленой, в пулевых отметинах броне рядами шли плоские заклепки, холодно блестели траки широких гусениц, по бортам торчали две куцых пушки, вверху пулеметы.

– Вон та-ам вход, – просипел Янсон.

Бойцы подобрались к открытой броневой двери сбоку, через порожек поочередно влезли внутрь.

– Ну прям как на корабле, – почмокал губами Рогов.

– Ага, – подтвердил комендор, остальные завертели головами. Сверху лился электрический свет, в центре, под кожухом тускло блестел двигатель, в поворотных башнях виднелись замки орудий, впереди, уронив разбитую голову на штурвал, застыл на сидении офицер в кожанке с золотыми погонами.

– Знакомая система, – прильнув к прицелу пушки, завертел поворотный механизм комендор, назвавшийся Костей.

– И снарядов навалом, – ткнул грязным пальцем Жариков в похожие на соты кокоры[36], остальные проверили четыре пулемета «Гочкис» с заправленными в них кассетами.

– Жаль, огонь можно вести только с одного борта, – пощелкал затвором Ковалев.

Рогов в это время прошел узким проходом к офицеру, вытащил того с сидения и обернулся к Жарикову:

– Серега, выкинь отсюда его благородие.

Серега, уцепив за плечи, проволок офицера к двери, вытолкнул наружу и задраил изнутри клинкет.

– Хлопцы, тут и жратва есть! – радостно заорал отделенный, вытащив откуда-то ящик консервов и упаковку галет. – Там еще коробка сахара и цибики с чаем.

Получив по банке, вскрыли ножами (внутри оказалась свинина в желе), подкрепились, хрустя поджаристыми хлебцами, затем похрустели рафинадом, запивая водой из фляги.

– Да, так можно воев-вать, – сытно икнув, прислонился к холодной броне Янсонс.

Оставшись у одного из пулеметов наблюдать, взводный приказал всем остальным отдыхать. От еды бойцы осоловели, глаза слипались, на землю опускались сумерки, моросил мелкий дождь. Спустя час Ковалева сменил Рогов.

– Видать, атаки сегодня не будет, – широко зевнув, задымил цигаркойбывший матрос. – Так что Саша, припухай пока.

Завернувшись в шинель и опустив клапана буденовки, Ковалев провалился в сон.

Разбудил всех железный стук в дверь и глухой голос снаружи:

– Вы там живые?

– Кто? – взвел курок взводный, остальные тихо передернули затворы.

– Это я, Воробьев, притащил вам шамовки[37]. Открывайте!

Ковалев молча кивнул, Рогов провернул клинкет, внутрь залез тяжело сопевший мокрый курсант с вещмешков на спине.

– Вот вареная конина, начальник с комиссаром прислали, – курсант Воробьев опустил на пол вещмешок.

Сидевшие в танке переглянулись, взводный раздернул горловину, и сидор набили под завязку консервами и рафинадом с чаем. А когда гонец умял банку тушенки, его отправили обратно. Рогова сменил Костя, в машине снова раздался храп.

Под утро ударил морозец, поле заблестело инеем, все до костей промерзли. Фонари на подволоке едва теплились, не иначе сели батареи.

– Начинали бы уже скорей, – пробубнил Рогов. – Тут точно дуба дашь.

Словно в ответ на пожелание, со стороны белых в небе прошелестел снаряд и разорвался в глубине красной обороны, по всему фронта началась канонада.

– По местам! – встал за пулемет взводный, Рогов за второй, Костя шагнул к орудию, Янсонса с Жариковым определили на подноску снарядов.

Теперь в наступление шли пять цепей, конницы не наблюдалось.

– Огонь по моей команде, – передернул затвор «гочкиса» Ковалев, Костя вогнал в ствол снаряд, поданный латышом, Жариков встал со вторым рядом.

Когда цепи подошли ближе, первая оказалась офицерской – в табачного цвета шинелях с погонами, сине-красными шевронами на рукавах, начищенных сапогах и лихо заломленных фуражках.

– Хорошо иду-ут, – оценил Янсонс. – Как на параде.

– Щас мы им устроим парад, – злорадно сказал Костя.

Вскоре стали хорошо видны лица, ветерок донес слова команд, а когда цепи перешли на бег и над полем загремело «ура!», из окопов и траншеи позади ударили залпы.

– Не пора, командир? – обернулся от борта Рогов.

– Пусть подойдут ближе.

Огонь открыли, почти в упор, прямо в орущие рты – крики перешли в истошный вой. Первую цепь выкосили всю, остальные заметались по полю, ряды редели. Машина наполнилась дымом пороховых газов, то и дело рявкало орудие.

Затем тишина – впереди никого не было. От края и до края валялись трупы, среди которых стонали раненые.

– Вот и всё, – утер грязный пот с лица Рогов, а Ковалев, глядя в смотровую щель воспаленными глазами, прохрипел: – Страшно, когда русские убивают русских.

Остальные, привалившись к броне, молчали, зевая от недостатка воздуха.

Наступление в очередной раз провалилось, наступило затишье.

За этот бой всем пятерым, комполка объявил перед строем благодарность, взводного наградил серебряными часами.

Рабочие Путиловского отряда занялись ремонтом танка (повреждения оказались незначительными), а на борту вместо надписи «Белый солдат» начертали суриком новую – «Красный пролетарий».

Наступило короткое затишье, во время которого дивизию посетил член Реввоенсовета Западного фронта Сталин, возглавлявший оборону Петрограда. Заехал он и в полк, который выстроили для встречи. Миновав питерских рабочих с матросами, остановился перед красными курсантами, где сопровождавший его командир полка наклонился и о чем-то коротко доложил. Затем группа подошла к стоявшему на правом фланге Ковалеву, и Сталин, глядя снизу вверх, спросил:

– Так это вы организовали в танке огневую точку?

– Я! – вздернул взводный подбородок.

– Как зовут и откуда?

– Александр Ковалев. Из Белоруссии.

– Наградили товарища? – обернулся к сопровождающим Сталин.

– Не успели, – ответил комиссар.

Сталин помолчал, вынул из кармана шинели трубку, протянул курсанту:

– Держи, Ковалев, на память.

Что перед ним сподвижник Ленина и член ЦК партии, Александр знал из политинформаций и газет, но видел впервые. Самым же крупным из начальников, которых встречал, был командир дивизии. Рослый и видный человек с громогласным голосом. В отличие от него, Сталин был среднего роста, худощавый, с оспинами на лице и густыми усами. Говорил негромко и с акцентом. Особенными были глаза под буденовкой. Карие, чуть прищуренные и внимательные.

Когда начальство уехало и строй распустили, курсанты столпились вокруг, – покажи трубку. Александр раскрыл ладонь.

– Настоящая пенковая,[38] – сказал со знанием дела Савицкий.

Через неделю началось контрнаступление Красной армии. Войска Юденича без боя оставили Гатчину, их выбили из Волосово и Лигово, наступление успешно развивалось по всему Западному фронту. К середине ноября дивизия, куда входили красные курсанты, громя врага, при поддержке бронепоезда «Черноморец» освободила Ямбург.

Это был небольшой городок со старинным собором и ратушей, застроенный кирпичными домами. Через Лугу дыбился фермами взорванный мост.

После короткой передышки начались боевые действия на границе с Эстонией, получившие название «Нарвская операция», с жестокими боями в заболоченной местности, где дороги заменяли наводимые бойцами гати. Наступил декабрь. В одном из таких боев, при атаке на укрепления врага Александра тяжело ранило. Снарядный осколок разворотил левое бедро, повредив мышцы и сосуды. Истекающего кровью взводного, наскоро перевязав, отправили в тыловой лазарет, где сделали операцию, а затем – в один из госпиталей Петрограда, там началась гангрена. Сделали вторую, не помогло, хотели отнять ногу.

– Только попробуйте, – горячечно заблестел глазами Ковалев. – Первого, кто тронет, убью. Несите обратно в палату.

Посовещавшись, решили лечить, предупредив о последствиях. И свершилось чудо. Что помогло – неизвестно. То ли крепкий организм с железной волей, а может, искусство врачей. Скорее всего, то и другое.

В январе начал вставать с койки, потом с костылем под мышкой ковылять по палате, дальше по коридору. А когда наступил апрель и в старом госпитальном парке набухли почки, стал, хромая, гулять с палочкой по дорожкам. Часто присаживался на скамейки, исхудалый, в больничном халате, посасывал свою трубку.

Затем состоялась военно-медицинская комиссия, признавшая Ковалева Александра негодным к дальнейшей службе. Оформили документы на увольнение в запас и выписку. Из ворот госпиталя Александр вышел в буденовке и бекеше, с тощим вещевым мешком на плечах и револьвером в кобуре, чуть приволакивая ногу.

На полученное денежное довольствие за истекший год он купил на барахолке подарки родне и Алесе, с Детскосельского вокзала[39] выехал на родину.

Обстановка в Белоруссии к весне 1920-го оставалась напряженной. Польские войска начали военные действия на Полесье, захватили Мозырь, Калинковичи и Речицу. В мае планировали взять Жлобин и Могилев.

До родных мест Александр добирался неделю: сначала пассажирским, затем товарняком, а последние версты на перекладных. Страна лежала в разрухе, кругом царили голод и нищета, свирепствовал тиф – войне не было конца и края.

Уже на подъезде к городу, когда полулежа на тряской телеге ехал по лесной дороге, из-за деревьев вышли двое с обрезами. Первый со словами «тпру» ухватил лошадь под уздцы, бородатый напарник передернул затвор: «Слезай, краснопузый!»

В ответ грянули два выстрела. Дед на передке стал мелко креститься. Александр сунул в кобуру наган, морщась, спрыгнул в траву и, забрав у убитых оружие, вернулся.

– Едем дальше, отец, трогай.

– А можно, сынок, я зняму боты[40] у того што с бородой, – обернулся старик, – чаго им марно прападаць?

– Снимай, мне не жалко.

Возница быстро слез с телеги, стянул с ног убитого добротные сапоги и, вернувшись, спрятал под солому.

– Гэта ж кольки этих бандитов развелось, – дернул вожжами, – под городом кажен день грабят.

– Ничего, – ответил Александр, уложив обрезы в мешок и затянув лямку. – Теперь на двоих меньше.

Чериков, в котором не был почти три года, изменился. Дома обветшали, все три завода не работали, мельницы тоже, на улицах встречались редкие прохожие. В центре, возле каменной церкви на мощеной площади он расплатился с возницей, вскинул на плечо «сидор» и похромал дальше. Миновав череду домов, вышел к реке, застроенной по берегу хибарами, остановился у одной, неказистой и вросшей в землю. Пустые окна крест-накрест забиты досками, двор порос репейником и осотом.

– Да, дела, – утер буденовкой лицо бывший взводный.

– Кого шукаешь, солдатик? – позади стояла женщина закутанная в платок и с кошелкой. – Да никак Ляксандр? А казали, тебя забили.

– Здравствуй, тетка Лукерья, брешут. Где мои?

– Так уже года два как вернулись к себе в деревню. Работы тут нема, люди с голоду пухнут.

– А там, что, легче?

– Того не знаю.

– Ну, бывай здорова, – надел на голову буденовку и направился назад.

– Вот радости-то Антону, – покачала вслед головой соседка.

Деревня, где раньше жили и куда вернулись родители, звалась Ольховка, находилась в трех верстах от города. Когда Ковалев вернулся к церкви, дед все еще стоял на площади, возясь с упряжью.

– Послушай, отец, – помог затянуть супонь, – довези до Ольховки, моих тут нету.

– Отчего ж не довезти, – сразу согласился тот. – Ты мне, почитай, жизнь спас. Мазурики[41] непременно бы забили.

Красноармеец снова влез в телегу, дед, взгромоздившись на седелку, чмокнул «Но, милая!», повозка загремела колесами. Оставив позади центр, спустились к реке, переехали ее по старому мосту, оттуда поднялись на пригорок, за которым открылось широкое, поросшее сорняками поле, с уходящей вдаль колдобистой дорогой.

Селение, куда въехали к полудню, было в три десятка дворов, за ним светлела речка с песчаным берегом, позади которой темнел бор.

– Давай вон к той избе, – дернул кадыком Александр, указав на одну, у которой прозрачно зеленели две высоких березы. Изба была старой, но еще крепкой, огорожена жердяной оградой, из трубы на стрехе.

– Тпру! – подъехав к усадьбе, натянул старик вожжи.

Прибывший неловко выбрался из телеги (та развернулась обратно), остановился у прохода, глубоко вздохнул и направился во двор. Открыл дверь в избу, из сеней – вторую, ниже, вошел внутрь.

У печи постаревшая мать ставила в угол рогач[42], за столом у окна, сидя вполоборота, отец чинил хомут. Оба обернулись, потом мать, плача кинулась к нему на грудь: «Саша, сынок!»

– Ну, будет, будет, я ж вернулся, – погладив по спине, обнялся с вставшим навстречу отцом.

– Мы уж тебя было похоронили, – стряхнул тот слезу с сивых усов. – А ты вона, как живой.

– Живой, батька, живой, – рассмеялся сын. – А где браты с сестричками?

– Левка щас должен быть, поехал на хутора прикупить сена, а девки пошли на речку за водой.

В сенях дважды бухнуло, открылась дверь, появились две худенькие босоногие девочки лет семи, с интересом уставились на незнакомца.

– Ну, здравствуйте! – сгреб их в охапку. – Я ваш брат Саша.

Девочки застенчиво отворачивались, не узнали. Ковалев, опустив, развязал стоявший на полу мешок, раздернул горловину и принялся вручать всем подарки: отцу – яловые сапоги, матери – пуховый платок, сестричкам – цветные ленты и по жестянке монпасье.

– А как Алеся? – спросил у матери. – Жива, здорова?

– Слава богу, – вздохнула та. – Но ты, сынок к ней не ходи. Вышла замуж.

– Как?! – побледнел сын. – Когда?

– В прошлом годе, – нахмурился отец. – Прошел слух, что тебя убили, она и вышла за сына Маневича – Пашку. Уже и немовля[43] народилось.

Александр сел на лавку, опустил коротко стриженую голову. Мать опять вздохнула, а сестрички умолкли.

Потом во двор въехала телега, послышалось «тпру», в сенях заскрипели половицы, и в открывшую дверь, пригнувшись, ступил кряжистый Левка.

– Братка! – выпучил он глаза. Гость встал, братья крепко обнялись.

– Ну, ты и вымахал, – сказал старший, отстранившись, – меня догоняешь.

– Стараюсь, – рассмеялся Александр, – но это вряд ли.

Чуть позже все сидели за накрытым столом в другой половине дома, Левка разливал из четверти по стопкам дымчатый первак.

– Ну, со встречей, – поднял свою стопку отец. В нее звякнули еще три, выпили, стали закусывать вареной бульбой, квашеной капустой и черствым хлебом, два кирпича которого привез сын.

– Так, а где ж Яник? – спросил Александр, когда отец налил по второй.

У того дрогнула рука, мать всхлипнула, Левка тяжело уставился в стол, а двойняшки испугано замолчали.

– Забили его с двумя хлопцами тамошние мужики прошлой осенью в Коморовичах, – сказал отец. – Ночью залезли в церкву.

– Это же самосуд! – побледнел Александр.

– Тамошний поп сказал «святотатство», ну и забили, – вздохнула мать. – Так что схоронили Яника.

Все надолго замолчали, а девчушки, потихоньку выбравшись из-за стола, шмыгнули на улицу.

– Ну да бог им судья, – поднял стопку отец, – помянем.

Выпили не чокаясь (мать пригубила), братья, насупившись, задымили махоркой.

– Знаешь тех мужиков? – покосился на Левку Александр.

– Четырех забрали милицейские и посадили. А один куда-то пропал, – блеснул глазами старший.

Мать принялась убирать со стола, остальные вышли на двор, уселись рядком на призьбе[44].

– Отсеялись? – поинтересовался Александр, глядя на гнездо аиста на соседней хате.

– А нечем, – вздохнул отец. – Зимой наехал продотряд, выгреб у всех ржицу подчистую и увез. Такое вот, сынка, дело.

– Называется продразверстка, мать их так, – заплевал цигарку Левка и пошел выпрягать щипавшую осот лошадь.

– Я смотрю, купили коня?

– Какой купили, – махнул рукой отец, – оставил тем годом какой-то обоз, раненного. Мы понемногу выходили.

Старший брат меж тем увел буланого в крытый камышом бревенчатый сарай и, прикрыв дверь, вернулся.

– У тебя случайно винтовочных патронов нема? – Левка снова присел рядом. – Я с германской принес винторез, только три осталось.

– Черт, совсем забыл, – встал с призьбы Александр и прохромал в хату. Вскоре вернулся и протянул брату новенькую офицерскую папаху: – Тебе! – а из кармана галифе достал горсть патронов: – Больше нету.

– Теперь живем, – пересыпал патроны в свой карман Левка. – А то в уезде банды шалят, на дальних хуторах вырезали семью и увели скотину.

С улицы во двор вбежали сестрички с берестянкой[45], чинно подошли к сидевшим и вручили Александру:

– Причастуйсь, дядя.

Внутри был холодный, чуть сладковатый березовый сок.

– Смачна, – выпив половину, утер губы и вернул. – А чего вы такие бледненькие? – погладил по головкам.

– Им бы молока, да коровы няма, – снова вздохнул отец. – На всю деревню три застались.

На ночь Левка с братом, прихватив старый тулуп, отправились спать в сарай. В стойле пофыркивал конь Солдат. Улеглись на прошлогоднем сене.

– Летом пахнет, – выдернул Александр пук.

– Это да, – закинул за голову руки Левка. – А вот скажи мне, на хрена нам эта советская власть? При царе еще можно было жить, а сейчас? Который год война, голод, тиф. Народу положили тьма, кругом нищета и разруха.

– Разобьем белых, устроим новую жизнь. Без капиталистов и помещиков.

– А продразверстка? Разве можно отбирать у крестьян последнее?

– Последнее нельзя. Но это временно.

– А я через неделю подамся на шахты в Луганск, – повернулся к брату. – На днях были вербовщики оттуда, дал согласие. Заработаю на корову с лошадью и вернусь. Обновим хозяйство.

– Батьки знают?

– Ага. Тем паче ты вернулся.

– Ну, тогда езжай, – сказал средний и уснул. В стрехе прошуршала мышь, всхрапнул конь и все стихло.

Утром Александр все-таки сходил к Маневичам. Кроме Алеси дома никого не было, встреча была грустной.

– Ты прости меня, Саня, – уставилась фиалковыми глазами. – Так вышло.

– Понимаю, – отвел свои. – А это тебе на память, – вынув из кармана, протянул золотое колечко с камешком. Та, взяв, заплакала, он развернулся и ушел.

А в памяти возникли плывущие высоко в синем небе аисты, они вместе на луговой копне и слова песни, что пела Алеся: «Ты ж мая, ты ж мая перепелка…» Тогда они были счастливы и поклялись всю жизнь быть вместе. Не вышло.

Когда вернулся, мать нажарила драников, попили чаю на смородиновом листе, и Левка повез брата в город. Надо было стать на партийный учет в укоме[46].

Партийный комитет находился на той же площади, что и церковь, в кирпичном купеческом доме, у входа стоял часовой с винтовкой.

– Ну, ты пока решай свои дела, а я заеду на мельницу, глядишь, раздобуду жмыха, – остановил телегу напротив Левка.

– Хорошо, – одернул гимнастерку Александр и направился к часовому. Предъявил алую книжечку, и его пропустили внутрь.

Председатель укома по фамилии Ракитин оказался лет сорока, худощавым человеком, с болезненным лицом и бородкой клинышком. Над столом висел портрет Ленина, сбоку стоял продавленный диван, а в углу сейф и вешалка с фуражкой.

– Где воевали, товарищ? – Ракитин просмотрел партийный билет Ковалева со справкой об увольнении в запас.

– Сначала на Польском, а потом Северо-Западном фронтах.

– Как со здоровьем? Гляжу, вы хромаете.

– Нормально.

– Значит так, – вернул документы. – Обстановка у нас сложная. Голод, бескормица и тиф, в лесах банды. Коммунистов на уезд всего семнадцать, предлагаю вам работу в укоме.

– Я не особо с ней знаком, – пожал плечами Александр.

– Ничего, не боги горшки обжигают. Стаж у вас с семнадцатого, бывший красный командир, справитесь. Когда приехали и где живете?

– Вчера. У родителей в Ольховке.

– Пару дней отдохните, и жду вас у себя, – протянул председатель сухую руку.

Выйдя из укома (брата еще не было), Александр сел на скамейку рядом с храмом, задумался. Работа была ответственная, отказаться невозможно.

– Ничего, прорвемся, – шевельнул губами. – Бывало и хуже.

Вскоре подъехал довольный Левка на телеге, с мешком подсолнечного жмыха.

– Однополчанин помог, работает там механиком, подкормим Солдата, да и самим можно пожевать. А у тебя как дела?

– Предлагают работать в укоме. Через два дня выходить на службу.

– Вот это да, – присвистнул брат. – Станешь большим начальником.

– Ладно, давай заедем на базар, – влез на седелку Александр. – Он в Черикове как, еще имеется?

– Сегодня воскресенье, должен быть. Но, служивый! – дернул ременными вожжами. Буланый зацокал копытами.

Базар раскинулся на западной окраине, недалеко от ратуши.

На утоптанном пространстве стояли длинные навесы с прилавками, где торговали подержанными вещами, самоварами, мутным самогоном из-под полы, требухой и подозрительного вида пирожками.

С нескольких телег селяне продавали прошлогоднюю картошку, соленую, в бочонках капусту с огурцами, тетки предлагали сушеные грибы и сливы. Из живности имелись десяток ощипанных синюшных кур, теленок, меланхолично жевавший жвачку, и понурая кляча, которую расхваливал оборванный, с серьгой в ухе цыган. Среди покупателей с продавцами шныряли беспризорники, крича: «Дай хлеба, дядя!»

В одном месте безногий солдат играл на гармошке «Прощание славянки», в другом что-то хрипло пела шарманка.

– Да, небогато, – сказал Александр, когда они с братом потолкались по базару.

– А что ищешь? – пощупал тот у хмурого дядьки выделанную овчину.

– Хотел купить сестренкам козу.

– Ну, так бы и сказал, чудак. Айда за мной, видал я тут одного человека.

Прошли в дальний конец базара, где за одним из лотков сидел пожилой еврей в шляпе и с пейсами, торговавший рассыпными папиросами.

– Здорово, Абрам, – остановился рядом Левка.

– Наше вам, – солидно кивнул тот. – Чего шукаем?

– Да вот, хотели с братом купить козу, а тут их нету.

– Какие имеете дензнаки? Царские или керенки?

– У меня вот, – достал из кармана Александр серебряные часы на цепочке, снятые с убитого офицера.

– «Мозер», – взял тот в руку и почмокал губами, – цимусная[47] вещь.

– Ну, так что? – спросил Левка.

– Давид! – из толпы выскочил лет семи мальчишка. – Беги к маме, доставь сюда самую лучшую козу из стада.

– Ага, – утер тот нос и замелькал пятками.

Вечером Олеся с Машей пили парное молоко.

На следующее утро, встав пораньше, братья запрягли Солдата, прихватили двуручную пилу с топором, мать сунула им узелок с едой, и телега загремела по улице. Спустившись к неширокой речке, переехали ее вброд и направились по песчаной дороге в сторону лесного бора.

Бор встретил полумраком, утренней прохладой и дробным стуком дятла где-то в глубине. Проехав с километр, Левка свернул с колеи на старую вырубку рядом с небольшим озерцом, остановил телегу, оба спрыгнули.

– Берем вон те три, – показал рукой на крайние сосны с рыжими стволами. – На зиму в самый раз хватит.

Выпрягши коня, оставили пастись на травянистом берегу, а сами, прихватив инструмент, направились к деревьям. До обеда спилили все три, обрубили сучья, раскряжевали на бревна, после чего искупались в озерце и перекусили.

– А работать, я смотрю, ты не разучился, хоть и командир, – сказал Левка, сворачивая козью ножку[48].

– В Красной Армии командиры работают вместе с бойцами, не как в царской.

Перекурив, до вечера перевезли бревна в деревню, на следующий день распилили на козлах, перекололи и сложили в поленницу.

Наступила осень, по небу, курлыкая, потянулись к югу журавли. «Ты ж мая, ты ж мая перепелка», – всплыло в памяти.

Александр шестой месяц работал в укоме. Сначала инструктором, а потом заведующим отделом труда. Жил в городе, получив комнату неподалеку, воскресеньями навещал Ольховку, помогая родителям по хозяйству. Вместе с отцом перекрыл сарай, вывез на поле навоз, помог выкопать картошку.

Левка, как и обещал, отправился в Донбасс, работал там на шахте в местечке Кадиевка, иногда присылая немного денег. Перед отъездом они крепко повздорили. Старший брат в очередной раз выразил недовольство властью, завязался спор, оба схватились за грудки, батька едва растянул в стороны.

– Контра ты, – сказал средний. – Я таких ставил к стенке!

– Попробуй, – сжал кулаки старший. На том и разошлись, каждый оставшись при своем мнении.

Целыми днями Александр был в делах: мотался верхом на казенной лошади по уезду, организовывал коммуны по совместной обработке земли, участвовал в ее размежевании и создавал в волостях партийные ячейки. Дважды в него стреляли (из лесу и дома в окно), банд в уезде по-прежнему хватало.

А по ночам Ковалев занимался самообразованием: штудировал материалы недавно прошедшего в Москве всероссийского съезда РКПб о хозяйственном строительстве и борьбе с разрухой, вникал в работу Ленина «Великий почин» и даже почитывал «Капитал» Маркса, но мало чего понял.

В октябре Ракитин свалился с чахоткой и был отправлен в больницу, Александра назначили на его место. Там он проработал до зимы, а сразу после Нового года вызвали в губернский комитет партии, председатель которого сообщил:

– Есть указание, товарищ Ковалев, направить тебя в Гомельскую Губчека. Республика в опасности, возражения не принимаются.

Положение дел к тому времени снова серьезно обострилось. Бежавшие за границу контрреволюционеры при активной поддержке Франции, Польши и Великобритании развернули широкую антисоветскую деятельность.

В борьбе против рабоче-крестьянского государства, и в частности Белоруссии, особо выделялся «Русский политический комитет», переименованный в «Народный союз защиты родины и свободы» во главе с эсером Савинковым. Совместно с ним действовали Белорусский политический комитет, крестьянская партия «Зеленый дуб» и другие организации белорусских националистов.

Для усиления «союза» в его распоряжение с согласия польских властей перешли интернированные за рубежом 3-я русская армия генерала Перемыкина, дивизия казачьего полковника Гнилорыбова, бригада есаула Яковлева.

Кроме того, под командованием Савинкова и главарей белорусских националистов находились части так называемой Белорусской повстанческой армии генерала Булак-Балаховича. С началом года на территорию республики начали интенсивно забрасываться их эмиссары и вооруженные до зубов банды. По замыслу своих хозяев они должны были поднять антисоветское восстание, в связи с чем развернули активную подрывную деятельность: убивали партийно-советский актив, нападали на красноармейские отряды, жгли продовольственные склады, школы, больницы и дома, расстреливали сочувствующих. А поскольку основной формой борьбы с контрреволюцией явились войсковые операции, Ковалев оказался в родной стихии. Вместе с ротой бойцов, приданной губернской ЧК, он в первую же неделю уничтожил крупную банду, действовавшую в Речицком уезде, а спустя месяц, организовав засаду, расстрелял из пулеметов группу конников в пятьдесят сабель, совершавшую рейд по деревням, захватив ее командира. На допросе тот дал весьма ценные сведения о белом подполье в Мозыре, которое было арестовано через две ночи.

Познакомившись во время служебных поездок с крестьянами окрестных деревень, Александр имел некоторые сведения о действовавшей там более года банде некого Смоляка. Один из них, в прошлом красный партизан, как-то даже рассказал, что знает место в урочище Большой лес, откуда банда совершает налеты. Он ставил об этом в известность уездную милицию, но для уничтожения бандитов не имелось сил. Теперь же они были в наличии.

Свои соображения Ковалев доложил руководству и получил согласие на проведение операции. Для начала он выехал в уезд, где встретился с начальником тамошней милиции и ввел того в курс дела, а от него, переодевшись селянином и захватив берданку[49], на лыжах ушел в деревню. К ночи добрался туда (улица в сугробах была пустынной), постучал в крайнюю избу.

В одном из окошек затеплился огонек, внутри проскрипела дверь, из-за наружной двери хрипло спросили:

– Кто там?

– Дядька Игнат, открывай! Это я, Ковалев из Гомеля.

За дверью упал крюк, она приоткрылась.

Вскоре оба сидели за дощатой перегородкой у задернутого окна, на столе тускло светился каганец.

– Помнишь, ты рассказывал про банду Смоляка? – наклонился вперед гость.

– А як же.

– Она все еще на старом месте?

– Ну да, а чаго им баяцца?

– Хотим взять ее к ногтю, место покажешь?

– Отчего ж, банда в лесу, в старом панском фольварке[50]. Душ двадцать.

– Значит, слушай меня внимательно…

Спустя три дня, метельным вечером на околице деревни остановился санный обоз с бойцами в заснеженных шинелях. Из первых саней вылез человек в бекеше и заскрипел валенками к избе Игната. Оттуда вернулись вдвоем, розвальни тихо заскользили по лесной дороге. Из лошадиных ноздрей валил пар, тишину иногда нарушал далекий вой волка.

Проехали версты две, стали в кустах у длинного замерзшего озера. Метель кончилась, сквозь тучи проглянула желтая луна.

– Дальше пехом, тут рядом, – первым ступил на лед Игнат. Взвод, рассыпавшись цепью, с винтовками на изготовку (позади катили «максим») тихо двинулся следом. Сразу за озером на поляне, окруженной елями, светился окнами небольшой фольварк. Был он в два этажа, из кондовых бревен и с вычурный мезонином, сбоку темнел каретный сарай.

– доносили порывы ветра густой бас Шаляпина, сопровождаемый хором. Остановились, прячась за деревьями, окружили усадьбу, взводный подбежал к Ковалеву: «Готово».

– Пулемет сюда, – Александр показал на старый пень рядом. – Всех, кто будет выскакивать с тыла, брать живыми.

– Есть, – козырнул тот и растворился в темноте.

– Готово, – передернул затвор первый номер[51].

– Огонь! – приказал Александр.

Гулкая очередь разорвала песню, из окон полетели стекла, а от бревен – щепки, внутри кто-то пронзительно завизжал. Выпустив половину ленты, пулемет замолчал. Ковалев, приложив ладони ко рту громко закричал:

– Всем выходить без оружия! В противном случае подожгу фольварк!

На несколько секунд возникла звенящая тишина, потом дверь на крыльце отворилась. Подняв руки и затравлено озираясь, на свет луны вышла дюжина расхристанных бандитов.

– К стене! – выскочил из-за угла взводный с четырьмя красноармейцами.

Бандиты построились у фасада. К ним, толкая в спины прикладами, добавили еще троих, пойманных по другую сторону фольварка.

– Обыскать, – приказал Ковалев отделенному.

Тот обошел шеренгу, на снег полетели браунинг и два нагана.

В зале за проходным коридором с разбитым зеркалом, в центре стоял уставленный закусками и четвертями с самогоном длинный стол, валялись опрокинутые стулья, на затоптанном ковре подплывали кровью два трупа.

– Ото и есть Смоляк, – показал Игнат пальцем на одного в офицерском кителе без погон и зажатым в руке «манлихером»[52].

– Допрыгался, гад, – сунул в кобуру револьвер взводный.

На двух диванах сбоку были навалены шинели с полушубками, в разных местах валялось брошенное оружие.

– Осмотрите весь дом, – сказал Ковалев, и они с Игнатом вышли наружу.

– Так что в сарае двое саней, семь лошадок и фураж, – доложил один из бойцов в солдатской папахе. И еще во, – кивнул назад, там стояли двое с подбитыми глазами, икая и пошатываясь, – в стельку пьяные.

– Тоже туда, – кивнул чекист на понуро стоявших у стены бандитов.

Спустя пару часов обоз выехал из лесу. К нему добавились груженые награбленным добром и трупами сани, позади вели захваченных «смоляковцев».

Под утро въехали в местечко и сдали всё и всех в уездную милицию, а на следующее из Гомеля прибыл военный трибунал. В полдень всех бандитов расстреляли на базарной площади при большом стечении народа.

– Собакам собачья смерть! – выкрикнули из толпы, а какая-то баба заголосила…

Лето. Июль. За окном цвели липы. Ковалев сидел в кабинете председателя губернской ЧК Леонюка. Кроме него там находились еще двое: сам начальник и приехавший из Минска человек. Среднего роста, лет двадцати пяти, худощавый, с русыми, зачесанными назад волосами. Это был Председатель ЧК Белоруссии Ян Каликстович Ольский.

По национальности поляк и член РСДРП[53] с семнадцатого года, он имел богатый опыт работы в подполье, в Гражданскую являлся одним из руководителей Особого отдела ВЧК Западного фронта. Близкий друг Дзержинского.

Разговор шел по службе. Ковалев (он был уже заместителем Леонюка), докладывал Ольскому о результатах работы на своем участке, а именно – борьбе с националистическим подпольем.

– Неплохо, очень неплохо, – внимательно выслушав, сказал Ольский. – Давно служите у нас?

– Второй год.

– А до этого?

– Был на фронте, командовал взводом, ротой.

– Образование?

– Учительская семинария, не закончил, и курсы красных командиров.

– Для чекиста, я бы сказал, высшее, – улыбнулся Ян Каликстович. – Удачи в работе, – пожал через стол руку.

– Разрешите идти? – встал со стула Александр.

– М-да, перспективный сотрудник, – сказал Ольский, когда Ковалев вышел. – Возьму себе на заметку.

– Никак думаете забрать? – насторожился Леонюк.

– Пока нет, а там посмотрим.

Спустившись к себе, Ковалев пригласил одного из начальников отдела Радкевича.

– Александр Петрович, что нового по разработке?

Уже месяц они искали в Гомеле подпольную типографию, где печатались, а ночами расклеивались листовки, призывающие к свержению советской власти, террору и саботажу. Банд в губернии поубавилось, но подполье существовало. И теперь чекисты вышли на след, приведший в один из костелов. Там в подвале и находился печатный станок, на котором трудились трое. Их пока не брали, отрабатывая связи.

– Все по плану, – уселся напротив Радкевич. – Имеем адреса всех «почтальонов» и двух явок. На одной зафиксирован некий Фурман, в прошлом царский офицер, служит в земельном комитете.

– А вторая?

– Кроме содержателя, там пока никого не наблюдаем.

– Хорошо, активизируйте работу, – отпустил его Ковалев.

Часов в десять вечера, он убрал в сейф дела, запер кабинет и, кивнув дежурному, вышел из здания. На город опускались лиловые сумерки, изредка встречались редкие прохожие, где-то по булыжнику прогрохотала телега.

Миновав два квартала, вошел во двор одного из домов с цветущим кустом сирени, поднялся по лестнице на второй этаж, отпер ключом дверь, щелкнул выключателем. Лампочка под потолком осветила комнату, где у одной стены стояла заправленная по-армейски койка с тумбочкой и стулом, у другой – старый шифоньер. Положив на него фуражку, Александр прошел во вторую комнату, поменьше, с умывальником, приспособленную под кухню. Вымыв руки, вскипятил на керосинке жестяной чайник и поужинал ломтем черняшки, намазав комбижиром, и двумя вареными картошками.

Вернувшись в комнату, снял портупею, сунул под подушку револьвер, стянул сапоги, обмотав голенища портянками. Взял с тумбочки учебник Гросса по следственной тактике, улегся на жесткую койку и принялся читать.

На следующее утро (было воскресенье) встал, как обычно, в шесть, заправил койку, натянул галифе и прошел на кухню, где, умывшись холодной водой, побрился и причесался перед осколком зеркала. Через полчаса снова сидел в своем кабинете, работая с секретными документами.

Примерно в одиннадцать закончил, сдал дежурному ключи и вышел на улицу. Перекусил в наркомпросовской столовой, сел на конку и проехал до железнодорожного вокзала. За ним находились казармы, где размещалась кавалерийская бригада 15-й конной армии Гая[54], сражавшаяся под Варшавой.

Там у Ковалева имелся приятель, командовавший эскадроном. Они познакомились еще на Польском фронте и теперь встретились вновь. Звали эскадронного Семен Вишняков, родом был с Дона.

Помимо прочих кавалерийских качеств он был виртуозом рубки, за что на Империалистической получил два «Георгия» и теперь в свободное время обучал Александра этому искусству, к чему имелись причины. На одной операции, при ликвидации конной банды зеленых[55] того едва не зарубил главарь – спас случай. Шашка полоснула по накладке винтовки и сломалась. Теперь друзяк[56] (так звал приятеля Семен) сам неплохо ей владел, а сегодня предстоял урок по освоению «баклановского» удара[57]. Таким можно было развалить противника от плеча до пояса, что могли немногие. Вишняков умел и передавал опыт Ковалеву.

Занятие по счету было третьим и проходило на специально оборудованной полосе за частью. Там под присмотром эскадронного, посылая лошадь в намет, Александр для разогрева рубил лозу, затем – ее же, но уже с надетой поверх фуражкой, а в заключение – прикопанные в землю березки толщиной с руку.

– М-да, – поигрывая плеткой, рассматривал косые срезы Вишняков. – Уже лучше, из трех развалил две. Токмо не напрягай кисть, держи рукоять нежно, как бабу за сиську, и руби с потягом на себя. Уразумел?

– Уразумел, – кивал потный ученик и повторял в очередной раз.

– Здоровый, черт, – глядя вслед, качал чубатой головой Семен.

Потом они рубились шашками по-пластунски на земле, а в завершение устроили конный поединок.

– Ну што, неплохо, – сказал, отдуваясь, после завершения комэск. – Казака в бою свалишь, хотя и не всякого.

Дав жеребцам остыть, они купались с ними в прохладной реке и загорали. Семен рассказывал про Тихий Дон, Александр, прикрыв веки, слушал. Где-то на окраине загудел фабричный гудок.

– А давай к нам на обед? – перевернулся на спину комэск. – Сегодня обещали борщ с мясом.

– Нам вчера выдали жалованье, – улыбнулся Александр, – лучше пошли в город, я угощаю.

– Отчего ж, айда, – стал тот натягивать галифе с леями. Вернув лошадей в конюшню, Вишняков предупредил дежурного, что отлучится на час, оба вышли за ворота.

– Куда двинем? – одернул гимнастерку.

– Есть тут у вокзала одно место, хорошо кормят.

По весне Совнарком объявил в стране НЭП[58], и в городе открылись множество частных заведений, в том числе в системе общепита. Миновав запруженный людьми вокзал, оба пересекли площадь перед ним и вошли в зеленый сквер. Там имелись всяческие ларьки, торговавшие снедью, а еще заведение с вывеской «Пролетарский трактир».

Внутри было немноголюдно, сели за столик со скатеркой у окна, тут же подбежал малый в красной рубахе и с полотенцем на руке:

– Чего товарищи желают?

– А что есть? – поинтересовался Ковалев.

Тот, загибая пальцы, начал перечислять, потом заговорщицки наклонился:

– А к сему хлебный самогон.

– Значит так, – сказал Александр, – тащи свекольник, по куску мяса, хлеба само собой и бутылку.

– Да смотри, чтобы не конина, – постучал пальцем Семен по эфесу шашки.

– Не извольте беспокоиться, – заверил малый и умчался.

Через несколько минут вернулся с тарелками на подносе, двумя стаканами и заварным, в цветочках, чайником.

– А это што за хрень? – вскинул брови комэск.

– Так что подаем в чайниках, пакольки заборонено. Не сумневайцесь.

Александр разлил «чай» по стаканам, звякнув ими, выпили.

– Первач, – крякнул казак, занюхав хлебом. Приступили к обеду. Свекольник был с грибами и сметаной, отбивная поджарена с картофелем – всё на уровне. Когда всё съели и выпили, рядом снова возник официант и предложил на десерт кофе-глясе.

– Неси, попробуем, – согласился Ковалев.

Спустя минуту перед ними стояли бокалы, наполненные сверху чем-то белым, а внизу коричневым.

– Духмяно пахнет, – отхлебнул из своего комэск.

– Это да, – сделал то же Александр.

– А вот когда взяли Перекоп[59], у меня в эскадроне был случай, – продолжил Семен. – Сидим с ребятами в барском особняке у моря, отмечаем победу и пьем шустовский коньяк. Тут помощник и гутарит, мол, это што, у меня есть получше. Англицкий.

– Давай, говорю, попробуем. Выходит наружу, приносит черную бутылку с наклейкой, ставит на стол, откупоривает, наливает в кружку. «Ты первый», – предлагаю. Он залпом выпивает, глаза по пятаку и выскакивает наружу. «Сразу видно, вещь», – наливает себе взводный Ракита, повторяет и выскакивает еще хутче. Тут в дверь заходит полковой ветеринар из бывших и интересуется, што случилось с помощником и Ракитой. Их во дворе наизнанку выворачивает. «Да вот, – показываем на бутылку, – выпили англицкого коньяка». Тот берет ее, читает наклейку и гутарит, мол, это жидкость от клопов, – закончил свой рассказ комэск, и оба весело рассмеялись.

Потом Ковалев расплатился с официантом, друзья вышли на улицу. В пыли, чирикая, купались воробьи, ярко светило солнце.

– Ну, брат, бывай, – тряхнул ему руку Семен. – Пошел нести службу.

Ковалев тоже вернулся к себе, час поспал, а затем, сняв гимнастерку, вынул из шкафа пиджак с кепкой, захватил удостоверение с наганом и опять вышел на улицу.

Через полчаса он сидел на явочной квартире, беседуя с осведомителем. Тот в свое время был жандармским ротмистром и помимо сведений, которые предоставлял, обучал чекиста сыскному делу: подбору, формам и методам вербовки агентов, правилам наружного наблюдения, конспиративной связи. Александр внимательно слушал, задавал вопросы и порой делал записи в прихваченном с собой блокноте.

Назад он возвращался в сумерках. Город спал, изредка проходил, блестя штыками, ночной патруль.

К августу разработка белогвардейского подполья завершилась.

В городе и его окрестностях губернская ЧК арестовала несколько десятков активных участников (из офицеров и левых эсеров), а еще обнаружила тайный склад с оружием и взрывчаткой.

Седьмого ноября отмечали очередную годовщину Октябрьской революции. Центр города украсился кумачовыми флагами с транспарантами, на главной площади установили трибуну, состоялся торжественный митинг. На нем выступили партийно-советские руководители, после чего состоялось торжественное прохождение войск гарнизона.

– разнесся в воздухе молодой чистый голос

– подхватил его размерено шагавший с винтовками на плечах стрелковый полк с гарцующим впереди на коне усатым командиром. За красноармейцами, урча, катили в синеватых выхлопах три броневика, а за ними под алым, с кистями знаменем цокала копытами по брусчатке кавалерийская бригада.

– Ура! – бежала позади босоногая стайка мальчишек.

После митинга и торжественного прохождения Ковалев в числе многих отправился на вокзал. Там стоял длинный состав теплушек под парами, куда грузилась кавалерийская бригада. Она в полном составе перебрасывалась на Туркестанский фронт, где шли упорные бои с басмачами.

Вишнякова он нашел в середине состава, где тот командовал погрузкой эскадрона.

– Ну, вот и пришло время расставаться, Ляксандр, – развел руками казак. – Так что не поминай лихом.

Друзья, крепко обнявшись, расцеловались.

– Будешь в наших местах, непременно заезжай, – отстранился Семен. – Станица Еланская, там меня каждая собака знает.

– По ваго-онам! – прокатилась вдоль перрона команда.

Паровоз дал длинный гудок, вдоль состава прошел лязг сцепок, капельмейстер военного оркестра взмахнул палочкой – грянул походный марш. Все убыстряясь, завертелись колеса, теплушки поплыли мимо, стоявшие на перроне люди замахали фуражками и руками.

Александр долго смотрел вслед, пока последний вагон не скрылся в голубом тумане. Слишком часто приходилось терять боевых друзей. Одни полегли в боях, как весельчак Осмачко и многие другие, где-то на фронтах затерялся отчаянный матрос Рогов, а вот теперь на войну с басмачеством уехал Вишняков.

Он вздохнул и пошагал назад. С деревьев, кружась, осыпались листья.

В феврале Леонюк сообщил Ковалеву, что того отзывают в распоряжение республиканской Чрезвычайной Комиссии.

Попрощались. Александр собрал нехитрые пожитки (все поместились в фанерный чемодан), поездом добрался до Минска. Там, взяв извозчика, доехал до улицы Советской. Там вошел в центральный подъезд высокого серого здания с портиком и колоннами. На входе предъявил удостоверение, сообщив, что вызван из Гомеля.

– Минуту, – снял дежурный трубку. – Ясно, есть. Вам, товарищ, на второй этаж. В приемную Председателя.

Оставив в дежурке чемодан, Александр поднялся по ступеням широкой лестницы с перилами, ступил в длинный сводчатый коридор. Миновав десяток выходивших туда дверей, остановился перед двухстворчатой в конце, с табличкой «Приемная». Постучав, вошел внутрь, представился.

– Ян Каликстович ждет, – встав из-за стола, открыла обитую кожей дверь начальственного кабинета пожилая, в длинной юбке секретарша.

– Здравия желаю, – шагнул Ковалев через порог. – Явился по вызову.

– Проходи, Александр Антонович, присаживайся, – встал навстречу из-за заваленного бумагами стола Ольский. – Как добрался?

– Спасибо, хорошо, – присел на стул у приставного столика.

– Значит так, – негромко начал Председатель, положив на стол локти. – Я отозвал тебя из Гомеля, чтобы поручить весьма ответственное дело.

– Весь внимание, – ответил приглашенный.

– Как тебе известно, в мае восемнадцатого Совнарком издал декрет о создании пограничной охраны (Ковалев молча кивнул). Через год ее преобразовали в пограничные войска, введя в состав действующей Красной Армии. Ну а теперь, с учетом окончания войны, переподчинили Всероссийской ЧК. Я на днях вернулся из Москвы, где у товарища Дзержинского по этому вопросу прошло специальное совещание. Феликс Эдмундович считает укрепление советских границ первостепенной задачей и приказал направить в погранвойска наших лучших товарищей. Считаю тебя одним из таких у нас. Вопросы?

– За доверие спасибо, – ответил Ковалев. – Но мне это дело незнакомо.

– Ничего, освоишь. Боевой опыт у тебя есть, оперативный тоже и голова дай бог каждому. С сегодняшнего дня назначаешься начальником 16-го погранотряда Западного пограничного округа. Отряд дислоцируется в Житковичах и находится в стадии комплектования, так что придется активно поработать.

– Работы я не боюсь, – повел плечами Александр. – Каковы будут полномочия в части набора личного состава?

– Достаточно широкие. На этот счет командование РККА получило особую директиву Совнаркома о направлении в погранвойска наиболее подготовленных и политически грамотных красноармейцев. Необходимые указания имеют и партийно-советские органы на местах.

Беседа длилась час, а на следующее утро, получив в кадрах приказ о назначении и новое удостоверение, Ковалев выехал к месту назначения.

Теперь он был в новой форме, полученной на складе: фуражке (синий околыш, зеленый верх), с красными звездами и тремя кубарями на рукавах серой шинели.

Житковичи оказались небольшим захолустным городком в паре сотен верст от Минска, на берегу одноименной реки. Расположенный в самом центре Полесья, окруженный дремучими лесами с болотами, он имел железнодорожную станцию, православный храм и десяток каменных домов в центре (остальные были деревянные), в которых проживали две тысячи обывателей: православных, евреев и католиков.

Сойдя с поезда на дощатую платформу, Ковалев направился к маячившему у кассы милиционеру:

– Товарищ, где находится штаб погранотряда?

– Так что прямо по улице, за церквой, справа три купеческих дома. Штаб в последнем, – козырнул тот.

– Спасибо, – кивнул Александр и сошел по ступеням с платформы.

Штаб был в два этажа с черепичной крышей, перед ним высились три старых липы, при входе стоял часовой в тулупе и с винтовкой.

Предъявив удостоверение, зашел внутрь, где был встречен вставшим из-за стола дежурным, перетянутым ремнями.

– Вы к кому, товарищ командир?

– К себе, будем знакомы. Начальник погранотряда Ковалев.

– Дежурный по штабу Гудзь! – вытянулся тот. – Разрешите проводить к заместителю?

– Давай, – чуть улыбнулся Александр. Поднялись по крутой лестнице наверх.

Заместитель оказался лет на пять старше Ковалева, с косым шрамом на лице и широкими вислыми плечами. Отпустив дежурного сели, познакомились ближе. Василий Дараган (так его звали), был родом из Полтавы, командовал взводом в РККА, а год назад перевели в отряд. Сначала начальником заставы, теперь повысили.

– А где ваш прежний начальник? – поинтересовался Александр, расстегнув ворот шинели.

– Убили весной. При ликвидации прорвавшейся со стороны Польши банды.

– И часто переходят?

– Случается.

От Дарагана Ковалев узнал, что отряд, насчитывающий триста двенадцать бойцов личного состава, охраняет участок границы, проходящий по территории Житковичского, Туровского и Лельчицкого уездов Белоруссии. Заставы размещаются по западному берегу рек Случь и Припять, где на юге соседствуют с 20-м отрядом Украинского погранокруга.

– Для начала вполне достаточно, – внимательно выслушал Ковалев. – Теперь покажите мой кабинет.

– Прошу за мной, – достал из ящика стола ключи заместитель. Выйдя в коридор, прошли к соседней двери.

Помещение было чуть больше первого, с казенной мебелью, чисто вымытым окном, в углу несгораемый сейф. Рядом, на длинном ремешке висел маузер в лакированной колодке.

– Остался от начальника, теперь ваш, – перехватил Дараган взгляд Ковалева. – Кстати, имеется и жилье. Начальник снимал неподалеку, у местной учительницы.

Прихватив вещи, Александр запер кабинет, оба спустились вниз и, выйдя наружу, пошли по заснеженной улице. Остановились у рубленого пятистенка с пристройкой, вошли в калитку.

– Мария Ивановна! – постучал согнутым пальцем заместитель в окно с розовой геранью за стеклом.

Через минуту дверь отворилась, выглянула женщина в платке и безрукавке. Лет пятидесяти, сухонькая и аккуратная.

– Вот привел вам нового жильца, вместо Сергея Петровича.

– Милости прошу, – отступила в сторону.

Пошоркав сапогами по половичку в сенях, прошли оттуда внутрь дома.

Он был просторный, с двумя печами, окна комнаты, которая сдавалась, выходили в заснеженный, с голыми кустами сад. Коротко познакомившись с хозяйкой, Ковалев оставил чемодан, оба, перекусив в чайной, вернулись назад. Дальнейшее знакомство с обстановкой продолжилось в его кабинете.

Кроме прочего Варава сообщил: отряд укомплектован едва наполовину, не хватает станковых пулеметов, обмундирования, конной тяги. Да и с продовольствием неважно, в РККА нормы выше. Всем этим предстояло заняться.

– При штабе лошади имеются? – поинтересовался Александр.

– Имеются, для начальствующего состава.

– Завтра в шесть соберите всех у меня, а в семь с вами выедем на заставы.

Отпустив заместителя, новый начальник отпер сейф и стал просматривать имевшиеся там документы: карту участка охраняемой границы с расположением застав, списки командного и личного состава, донесения и оперативные сводки. Делая отметки в записной книжке, просидел до первых звезд.

Когда вернулся на квартиру, почаевничали с хозяйкой, та рассказала, что живет одна, мужа (директора школы) расстреляли белополяки в восемнадцатом, продолжает учить детей.

– А у вас есть семья? – поинтересовалась Мария Ивановна.

– Нет. Пока не завел.

– У Сережи была, в Пскове. Собирался привезти, да видно, не судьба.

Затем поблагодарив хозяйку за чай, постоялец ушел в свою комнату. Там зажег стоявшую на этажерке лампу, стянул сапоги, разделся и, аккуратно повесив форму в шкаф, разобрал постель. Задул тонкий огонек и улегся. От камина печи шло сухое тепло, где-то тихо пел сверчок – под это пение провалился в сон. Спокойный и глубокий.

Утром Ковалев знакомился со своим штабом.

В нем, помимо Дарагана, состояли пятеро: комиссар, два помощника (один по хозчасти), начальники оперативного отдела и канцелярии. Четверо – участники Гражданской войны, а у комиссара, лет сорока, по фамилии Сулевич, на гимнастерке алел орден Красного Знамени.

– За разгром Деникина, – перехватил он взгляд начальника.

Спустя час, оставив за себя помощника, Ковалев вместе с Дараганом на заседланных лошадях отправился знакомиться с заставами. Такие, в составе двух комендатур, имелись в семи деревнях, а одна находилась в лесной пуще.

В первый день побывали на трех, где несли службу от двадцати до тридцати пограничников. Личный состав был здоров, обмундирование с питанием по норме, а вот вооружение желало лучшего. Оно состояло из винтовок и гранат, на двух заставах отсутствовали пулеметы. Не хватало лошадей, а те, что имелись, были выбракованы из армии. При этом начальники комендатур доложили Ковалеву, что на сопредельной стороне находится польская экспозитура «Двуйки»[60], предпринимающая неоднократные попытки заброски на советскую территорию шпионов с диверсантами, а также бандитских групп.

– Есть ли у вас осведомители на той стороне? – поинтересовался Александр.

– Откуда? – развели оба руками.

Вернувшись через двое суток в отряд, новый начальник провел первое заседание штаба, поставив следующую задачу: немедленно заняться доукомплектованием застав, изысканием автоматического оружия, а также организацией разведки.

Для этого поручил комиссару установить тесную связь с уездными военкомами, на предмет направления в отряд призывной молодежи, а заместителю с помощниками – вплотную заняться вооружением.

– Ну а теперь перейдем к разведке, – взглянул на начальника оперативного отдела. – Насколько понимаю, в этих местах при царском режиме имелась пограничная стража.

– Была такая, – согласно кивнул тот. – После революции разогнали.

– Ну так вот, бывших ее офицеров разыскать и представить мне. Срок вам одна неделя. Вопросы имеются, товарищи? – обвел всех глазами.

– У меня информация, – скрипнул ремнями Дараган. – Со времени создания отряда все захваченное у нарушителей границы оружие мы по акту сдаем в губернскую ЧК. У них там имеется целый склад. Мы с бывшим начальником как-то обращались, но получили отказ.

– Основания?

– Мол, разные ведомства. Необходимо согласование в верхах.

– Хорошо, – чуть подумал Ковалев, – займемся этим вместе.

Затем, отпустив всех кроме заместителя, повертел рукоятку «Эриксона» и снял трубку:

– Алло, барышня, соедините меня с Гомелем. Гомель? Прошу номер 1-85. Фома Акимович? Здравствуйте. Ковалев. Тоже рад. Хочу завтра к вам заехать. В десять утра? Ясно.

Завтра в шесть выезжаем в губернскую ЧК, – развернулся к заместителю.

– Вас понял, – кивнул тот.

Леонюк встретил бывшего коллегу радушно, тот представил Дарагана, уселись напротив за стол.

– С чем пожаловал, Александр Антонович? Рассказывай, – прищурился председатель.

Начальник отряда коротко изложил суть дела, добавив:

– Теперь погранвойска входят в состав ВЧК. Полагаю, нам следует пойти навстречу.

Председатель задумался, побарабанил по столу пальцами и спросил:

– Что нужно конкретно?

– Вот, – вынув из полевой сумки, положил перед ним отпечатанную заявку Дараган.

Леонюк внимательно прочел, хмыкнул и учинил на ней синим карандашом резолюцию «Выдать в порядке взаимодействия». Размашисто подписав, сунул в лежавшую на столе папку.

– Завтра можете получить все на складе. Только транспорт и охрана ваши. Кстати, – откинулся на стуле, – поздравляю с новым начальником. Ян Каликстович на днях переведен в Москву, где назначен начальником Отдела погранохраны СССР.

– Хорошая новость, – переглянулись собеседники.

Еще через сутки во двор штаба въехал охраняемый обоз, доставивший станковые и ручные пулеметы с боезапасом. А в первых числах мая на заставы пришли служить полторы сотни молодых ребят, призванных уездными военными комиссарами.

Налаживали в отряде и разведку. Начальник оперчасти Стеблов выполнил приказ и нашел в Мозыре служившего здесь в пограничной страже некого поручика Бужинского. Тот оказался одних лет с Ковалевым, работал школьным учителем, характеризовался положительно.

В первой же беседе выяснилось, что бывший поручик хорошо знал свое дело и имел в свое время закордонную агентуру.

– Как думаете, она сохранилась? – поинтересовался Ковалев.

– Полагаю, да. В основном это были контрабандисты, а они редко меняют профессию.

– Что скажете, если предложу вернуться на службу?

– Так я же из шляхты[61]. Мелкопоместной, правда, но чуждый класс.

– Это не помешает. Так как?

Немного подумав, Бужинский дал согласие.

Узнав о его приеме на службу, да еще в оперативный отдел, Сулевич возмутился.

– Это ж бывший дворянин! Как можно?

– Ленин с Дзержинским тоже из них, – парировал Ковалев. – Вопросы?

Комиссар закашлялся, что ответить не нашел, пришлось согласиться.

Бужинский между тем оказался весьма ценным сотрудником. Он восстановил связь с двумя бывшими осведомителями (контрабанда, не смотря на все прилагаемые усилия, процветала), оперативный отдел стал получать с сопредельной стороны нужную информацию. А спустя два месяца его человек завербовал в польской экспозитуре агента. Им стала работавшая машинисткой женщина по имени Данута. Она за пенендзы[62] согласилась передавать сведения о работе секретного учреждения.

Как и следовало ожидать, все это сказалось на результатах деятельности отряда. Увеличилось число задержаний нарушителей государственной границы, изъятие и конфискация перемещаемых через нее контрабандных товаров, а по весне на одной из застав ликвидировали прорвавшуюся с сопредельной стороны банду, захватили главаря. Им оказался средних лет человек с военной выправкой.

Прибывший на заставу Ковалев допросил его лично.

– Ваша фамилия и воинское звание?

Ответом было молчание.

– Кем сюда направлены и с какой целью? – главарь, демонстративно закинув ногу на ногу, отвернулся.

– Ну что же, отвечать отказываетесь, – повертел в пальцах карандаш Ковалев. – В таком случае мы вас вынуждены расстрелять. Товарищ Буев! – покосился на присутствующего начальника заставы.

– Вставай, контра, – вынул тот из кобуры наган. – Вперед! – толкнул к двери.

Задержанный побледнел:

– Я всё скажу. Только сохраните жизнь.

Буев взглянул на начальника – тот молча кивнул, допрос возобновился. Главарь оказался бывшим корниловским офицером из числа бежавших после разгрома в Польшу, сотрудничавшим с «Двуйкой». Задачей группы было установление связи с ее резидентурой в Новозыбкове для совместного проведения диверсий и уничтожения советского актива.

– И кто резидент? – задал очередной вопрос Ковалев.

– Настоятель Вонифатьевской церкви отец Амвросий.

– Да, чудны дела господни, – переглянулись пограничники.

С участием губернской ЧК резидентуру локализовали, проведя в соседних уездах ряд арестов. При этом изъяли оружие и взрывчатку, красноармейскую форму и советские дензнаки.

Дома Александр практически не бывал – выезжал в комендатуры и на заставы, разрабатывал операции, в которых нередко принимал личное участие. Вместе с помощником по снабжению и комиссаром занимался улучшением быта бойцов. При комендатурах создали подсобное хозяйство, срубили клуб с баней, организовали спортзал.

Через год, летом с проверкой округа приехал из Москвы Ольский в сопровождении адъютанта. Побывал и в 16-м погранотряде. Встреча была дружеской и теплой.

– Ну, давай, показывай свое хозяйство, – после знакомства со штабом и обстоятельного доклада сказал начальник Погранслужбы.

Побывали в обеих комендатурах и на нескольких заставах, где Ольский изучил режим охраны и пообщался с личным составом, а на третий день, перед отъездом Ковалев предложил начальнику утиную охоту на лесном озере.

– Есть такое недалеко от города, посидим на зорьке, потом сварим шурпу.

– Принимается, – рассмеялся Ольский. – А набьем?

– Можете не сомневаться.

Ранним утром, втроем на лошадях (прихватили помощника по тылу) отправились к месту охоты. Окруженное еловым бором озеро находилось в полутора верстах к югу, над водой стелился густой туман, иногда всплескивала рыба. Спешились у небольшой сторожки, из двери которой вышел старик в домотканой свитке[63].

– Знакомьтесь, Ян Каликстович, наш местный лесник.

– Архип, – протянул старик мозолистую ладонь. – Будем знаемыя.

– Значит так, – взглянул на помощника Ковалев. – Вы остаетесь на хозяйстве, а мы за дичью.

Сняв с седел карабины, росистой травой пошли к озеру. Туман стал реже, за лесами на востоке разлилась заря, небо стало выше.

– Вот ту хорошее место, – показал Ольскому напарник сухую кочку в камышах, – а я отойду на сотню метров вправо.

Заняли места, затаились.

С первыми лучами солнца в воздухе зашумели крылья, у берега опустилась стая.

Один за одним грянули три выстрела, на воде остались три птицы, которых прибило к берегу. Через полчаса на место первой села вторая, прибавилась еще пара. К девяти утра набили десяток, лет прекратился.

Пока московский начальник собирал прибитых к береговой кромке птиц, отрядный, раздевшись до кальсон, сплавал за двумя застрявшими в камышах.

– Селезни, – выйдя из воды, бросил к остальным.

– Ну и здоров же ты, – покачал головой напарник.

– Я что, – утерся рубахой Александр. – Видели бы вы моего брата Левку. Подковы руками ломает.

Сложив добычу в имевшийся рюкзак, довольные вернулись к сторожке. Перед ней потрескивал костер, в котле, висевшем на рожнах, закипала вода.

Дед споро ощипал селезня и двух уток, вымыл, разрезал ножом на части и опустил в котел. Туда же добавил горсть пшена, несколько чищенных луковиц, присолил.

Спустя час, приняв по чарке спирта, все с аппетитом хлебали деревянными ложками на расстеленном брезенте наваристую шурпу.

– Никогда подобного не ел, – сказал Ольский, когда перешли к мясу. – Удивительно вкусно.

– Ну, дак, – свернул цигарку из самосада Архип, а Ковалев набил трубку.

Потом пили чай, заваренный на смородиновом листе с сахаром вприкуску, беседовали о разном. А еще лесник рассказал бывальщину про озеро, где охотились. Мол, в давние времена, еще при Радзивиллах, на нем был остров, где стоял костел с серебряными колоколами. В одно из татарских нашествий степняки попытались их снять. Но остров вместе с храмом и захватчиками ушел под воду. И теперь в ночь на Ивана Купалу[64] из глубины слышен колокольный звон.

– Интересная сказка – чуть улыбнулся Ковалев.

– И ниякая не казка, – обиделся старик.

– Сам той звон как-то слышал, – перекрестился.

Все немного помолчали, а затем помощник спросил:

– Товарищ Ольский, а вам приходилось видеть Ленина?

– Приходилось.

– Какой он?

– Ну как сказать? Самый обычный. В общении доступный и простой.

– Ясно.

На следующее утро Ковалев вместе с комиссаром и заместителем провожали Ольского на вокзале.

– Отойдем чуть в сторонку, – предложил он Александру. Отошли, стали у пульмановского вагона.

– Проделанную в отряде работу оцениваю сугубо положительно, – сказал начальник пограничной службы. – Умеешь все поставить и организовать. Хочу назначить тебя на более ответственный участок, – взглянул в глаза.

– Куда если не секрет?

– Не секрет. Это 15-й пограничный отряд в Заславле. Он более крупный, прикрывает Минск и нуждается именно в таком начальнике. Там тоже предстоит многое сделать. Кстати, на днях Совнарком принял директиву, согласно которой все суммы, получаемые от реализации контрабанды, задержанной погранохраной, будут передаваться ей на улучшение всех видов довольствия.

– Очень верное решение, – оценил Ковалев.

– Ну, так как с назначением?

– Я согласен.

– В таком случае жди вызова в Москву.

Они вернулись к беседующим о чем-то комиссару с заместителем, Ольский пожал всем на прощанье руки и поднялся в вагон.

Паровоз дал длинный гудок, зашипел пар, шатуны медленно стали вращать колеса.

Поскольку Ковалев знал, что его ждет на новом месте, он обратился к командованию округа с рапортом и получил недельный отпуск.

Он решил навестить родителей.

Через сутки добрался до Черикова, а оттуда в Ольховку. Деревня мало изменилось, разве появились несколько новых изб на околице.

– Братик, братик приехал! – выскочила из калитки Маша, кормившая во дворе гусей.

Александр опустил наземь чемодан и расцеловал сестричку:

– Подросла! Почти невеста, а где батька с мамой и Олеся?

– Полюць бульбу на поле, а я по хозяйству. Щас позову, – замелькала пятками.

Отпускник оглядел усадьбу. Всё как было раньше. Только в центре двора подновлен колодезный сруб, а под стеной хаты вкопаны в землю стол и две лавки.

Подойдя к колодцу, снял фуражку с гимнастеркой, вытащил ведро воды и, крякая от удовольствия, по пояс умылся. Когда, одевшись, затягивал портупею, из калитки появились родители с дочками.

– Витаю сы́нка, – первым обнял его отец, а затем мама с Олесей. – Надолго да нас?

– Дали отпуск на неделю, вот решил заехать.

– А мы уж цябе заждались, – утерла глаза кончиком платка мать.

– Так, быбы, хутка накрывайте стол. Человек с дороги!

– Минуту, – взял сын в руку чемодан и прошел к лавке. Положив, открыл, как в прошлый раз, вручил всем подарки: отцу – новенькую комсоставскую шинель, маме – отрез на платье, а сестренкам – по паре кожаных сандалий.

Вскоре все сидели за накрытым столом у хаты, отмечая приезд сына. Сегодня стол был богаче – в центре домашний, нарезанный крупными ломтями хлеб, на тарелках розоватое сало, разваристая картошка, зелень с огорода и глечик простокваши.

– Ну, за твой приезд, – поднял батька чарку с самогоном. Взрослые, чокнувшись, выпили, все с аппетитом стали есть.

– Ды няужо Ляксандр?! – послышалось за калиткой, во двор вошел пожилой мужик в рубахе навыпуск и полотняных штанах.

– Он самый, – поднялся отпускник, – здорово, дядька Грыгор.

Расцеловались.

– Сядай, сядай, кум, – наложила мать в тарелку картофеля с салом, а батька снова наполнил чарки.

– За все хорошее! – поднял свою кум, в нее звякнули остальные, обед продолжился.

– А вот скажи, хрэсник, в яком ты цапер чине? – схрупав огурец, ткнул Григор пальцем в нарукавные нашивки Александра.

– Что-то вроде подполковника старой армии, – улыбнулся тот.

– Гэта ж нада, – покачал седой головой, – налявай, кум, по трэцяй.

Спустя час, распрощавшись, Григор ушел, мать с девчатами стали убирать со стола, а отец с сыном присели на призьбу.

– Ну а Левка как, пишет? – достав кисет, набил Александр трубку.

– Рэдка, – вздохнул старик. – Он таперь отрезанный ломоть, оженился и наурад вярнецца. Правда, деньгами памагае.

Отпуск пролетел быстро. Сын помог отцу перекрыть гонтом крышу, вместе накосили сена корове на зиму и привезли из леса дров, а еще несколько раз сходил на охоту. Побродил с ружьем по перелескам и полям, навестил пущу, где настрелял в болоте десяток уток.

В последний день, когда прощались, достал из бумажника пачку новеньких червонцев, протянул отцу. Они с матерью стали было отказываться, но он настоял.

– Меня всем обеспечивает государство, так что тратить особо не на что. Берите, в хозяйстве пригодятся.

Отец с кумом на телеге отвезли его в Чертков, оттуда Александр добрался на перекладных до Могилева.

В стране к тому времени начались революционные изменения. После смерти вождя мирового пролетариата страну возглавил Сталин, объявив построение социализма в отдельно взятой стране. Началось восстановление экономики и другие преобразования, в том числе в органах ЧК. Ее реорганизовали в ГПУ, снова во главе с Дзержинским. Поставили и задачи:

– подавление открытых контрреволюционных выступлений, в том числе бандитизма;

– принятие мер охраны и борьбы со шпионажем;

– охрана железнодорожных и водных путей сообщения;

– политическая охрана границ РСФСР;

– борьба с контрабандой и переходом границ республики без соответствующих разрешений;

– выполнение специальных поручений Президиума ВЦИК или СНК по охране революционного порядка.

Когда Александр вернулся в отряд, тот работал в прежнем режиме. Штаб организовывал управление, погранкомендатуры руководили заставами, те несли охранную службу.

Заменявший его на время отпуска Дараган доложил о задержании очередной партии контрабанды, двух фактах попыток переходов границы и боестолкновении.

– О нем подробнее, – сказал начальник.

– Двое суток назад, ночью, на участке пятой заставы трое с той стороны перешли границу по болоту. Когда вышли на берег, старший наряда приказал: «Стоять!». В ответ, открыв огонь, нарушители попытались скрыться, в результате были убиты. С нашей стороны потерь нет.

– Что имели при себе?

– Оружие, взрывчатку и антисоветские листовки. Один оказался местным жителем.

– Кто ведет дознание?

– Уездное ЧК вместе с нашим разведотделом.

– Добро, – сказал Ковалев, приказал оседлать коня и вместе с Бужинским, ставшим заместителем Стеблова, выехал в комендатуры. Бывший поручик помимо прочего дал целый ряд дельных советов по техническому обустройству пограничной линии: созданию кордонов, установке наблюдательных вышек, сооружению КСП[65] и проволочных заграждений.

В комендатурах выслушали доклады начальников застав о проводимых мероприятиях, а также возникшие в связи с этим вопросы. Главным был недостаток рабочих рук, поскольку работы совмещались с основной деятельностью. Было принято решение привлечь к ним местное население, которое восприняло все с пониманием. И это было понятным. Чем крепче граница – тем меньше прорывов банд, поджогов деревень, терроризма и вредительства, спокойней крестьянам.

В трудах и заботах завершался год. Когда наступил декабрь, Ковалева вызвали телеграфом в Москву к Ольскому. Теперь столица выглядела иначе. Площади с проспектами словно помолодели и были очищены от снега, в городе ходили трамваи, появились автомобили, открылось множество лавок с магазинами.

Доехав на извозчике до Лубянки, Александр, расплатился, сошел и, поправив на голове буденовку, зацокал подковками по брусчатке. Когда подошел к дому одиннадцать, стрелки часов на фронтоне последнего этажа показывали без пяти десять. Кивнул часовым с винтовками у центрального входа, потянул на себя высокую дверь. Войдя, осмотрелся, прошел к дежурному за окошком, достал и предъявил удостоверение:

– Я к товарищу Ольскому.

– Левое крыло второго этажа, кабинет семнадцатый, – внимательно изучив, дежурный вернул удостоверение.

Поднялся гранитными ступенями, свернул влево, направился по высокому коридору с начищенным паркетом вдоль длинного ряда номерных дверей. Остановился у нужной, вошел в приемную.

– Вам, товарищ, назначено? – обернулась от стола печатавшая на «ремингтоне» какую-то бумагу секретарша.

– Да, – вынул из-за обшлага телеграмму Ковалев.

– Снимайте верхнюю одежду и пока присядьте, – женщина скрылась за обитой кожей дверью.

Когда повесив шинель с буденовкой на вешалку, перетянулся портупеей, секретарша вернулась:

– Проходите.

– Ну, здравствуй, Александр Антонович, – радушно встретил хозяин кабинета. Пожал руку. – Располагайся. Как добрался?

– Нормально, Ян Каликстович, – Ковалев присел тот за приставной стол.

– Тогда сразу к делу, – открыл руководитель погранслужбы папку на своем. – Вот ознакомься, – протянул бумагу. Это был приказ о назначении Ковалева начальником 15-го пограничного отряда в Заславле. – Подпиши, что ознакомился, – макнув в чернила, протянул ручку.

– Ну а теперь, как говорят, ближе к делу, – Ольский, взяв приказ обратно, положил его в папку. – Что и как делать на новом месте, не мне тебя учить, опыт имеется. Однако хочу сообщить о важном нюансе. Что тебе говорит имя Борис Савинков?

– Насколько знаю из полученных директив и допроса одного захваченного на моем участке нарушителей – террорист и инициатор враждебной деятельности против СССР с территории Польши.

– Все так, – кивнул Ольский. – А теперь слушай меня внимательно. Это не только ярый враг советской власти, но и отличный тактик, имеющий поддержку у английской и польской разведок. Еще в восемнадцатом он создал в Москве подпольную организацию из бывших офицеров «Народный союз защиты Родины и свободы», преследуя цель свержения большевиков. Мы ее раскрыли, арестовав более восьмисот участников, но Савинкову удалось бежать в Варшаву.

Там, уже в двадцатом, продолжая контрреволюционную деятельность, он организовал новую из числа эмигрантов и принял участие в формировании 3-й русской армии и антисоветских военных отрядов под командованием Булак-Балаховича. Когда же на границе разбили и их, реанимировал остатки своего «Союза» в России, решив единолично заняться организацией восстаний и терактов.

– Идейный гад, – нахмурился Ковалев. – Не доводилось встречать такого.

– Теперь возможно доведется, – сказал хозяин кабинета. – В настоящее время контрразведывательный отдел ГПУ активно занимается разработкой по выводу Савинкова из Польши на нашу территорию с последующим арестом. Планируется же это сделать на участке границы Заславльского погранотряда.

– Вот как? Интересно, – подался вперед Ковалев.

– А сейчас мы встретимся с товарищем Менжинским, он возглавляет разработку и введет тебя в курс дела более подробно, – начальник снял трубку. – Алло, Вячеслав Рудольфович? Ольский. Ковалев у меня. Ясно.

Опустив на рычаг, встал и пригласил Александра следовать за собой. Выйдя в коридор, оба поднялись этажом выше, миновали несколько переходов, вошли в такую же, как у Ольского, приемную с секретарем и адъютантом, а оттуда в кабинет, где за столом зеленого сукна, листая какие-то бумаги, сидел лет сорока, усатый человек в военном френче.

Начальник представил Ковалева, зампредседателя ОГПУ[66] предложил сесть.

– Вы ознакомили товарища с делом? – Менжинский взглянул на Ольского.

– Да, в общих чертах.

– В таком случае, перейдем к конкретике. Итак, товарищ Ковалев, что вам надлежит сделать, – положил локти на стол. – Для начала, определите на участке Заславльского отряда место, в котором организуйте «окно» для перехода границы в Польшу и обратно.

– Ясно, – сказал Александр.

– Начальником заставы, где будет «окно», назначите нашего человека. Я вас сейчас познакомлю, – нажал на столе кнопку.

Спустя несколько минут из тамбура двери появился мужчина. Чуть старше Ковалева, в форме ОГПУ, с русыми, зачесанными назад волосами.

– Ян Петрович Крикман, – представил их друг другу. – Теперь идем дальше. По легенде Ян Петрович закончил пограничные курсы в Москве и распределен в Заславльский отряд, куда прибудет через неделю после вашего отъезда. Далее будете действовать вместе, согласно инструкциям, полученным товарищем Крикманом. Все понятно?

– Так точно, – кивнули оба.

– В таком случае больше не задерживаю, удачи, – пожал руки.

Когда Ольский с Ковалевым вернулись обратно, начальник что-то тихо сказал секретарше, оба прошли в кабинет.

– Ну как тебе встреча? – сели друг против друга.

– Интересная. Узнал много нового.

– Постарайся оправдать доверие. Это дело на контроле ЦК.

– Сделаю все, что возможно.

– Разрешите, Ян Каликстович? – возникла на пороге секретарша.

– Да.

Женщина прошла к столу, положила на него два бланка с синими печатями, вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

– Держи, – вручил их подчиненному начальник. – Требования на поселение в гостинцу и место на вечерний поезд в Минск. Гостиница в здании рядом с нашим. А теперь, Саша, сходим на обед.

Спустились в служебную столовую на первом этаже, где им по талонам принесли винегрет, щи из кислой капусты, гречку и компот.

Затем Ольский проводил Ковалева до внутреннего поста охраны, сказав на прощание «Береги себя». Александр, прихватив небольшой саквояж, вышел наружу. На небе проглянуло солнце, скрипя сапогами по снегу, направился в соседнее здание. Там, предъявив требование, получил небольшую комнату с кроватью, стулом и шкафом, определил туда вещи. Взглянул на «траншейные» часы[67] на руке – стрелки показывали без четверти два. А поскольку поезд уходил с Белорусско-Балтийского вокзала в шесть, решил прогуляться по Красной площади.

Выйдя из гостиницы, направился в сторону Кремля и от Арсенальной башни, заложив руки за спину, пошагал к Спасской, с интересом рассматривая зубчатую стену и верхние торговые ряды напротив, в которых недавно открылся ГУМ.

Миновав его, хотел вернуться назад, и в эту минуту из ворот башни выехал черный лакированный «Паккард». Двигался он неспешно, а затем, притормозив, остановился в паре метрах от Александра. Открылась задняя дверь, на брусчатку ступила нога в хромовом сапоге, из салона вышел человек в военной фуражке со звездой и длинной шинели.

– Ну, здравствуй, красный курсант, – чуть улыбнулся глазами.

– Здравия желаю, товарищ Сталин! – бросил руку к буденовке Александр. «Неужели запомнил?» – мелькнуло в голове.

– Да ты, как погляжу, пограничный командир, – Сталин оглядел рослую фигуру Ковалева. – Где и кем служишь?

– Начальник Заславльского погранотряда.

– А здесь как?

– В служебной командировке, товарищ Сталин. Сегодня уезжаю.

– Ну, удачи тебе, Ковалев. Даст бог, еще свидимся. – Пожав руку, сел в автомобиль, и тот скрылся, оставив позади синий выхлоп.

Александр еще немного постоял, осмысливая встречу, затем, развернувшись, пошагал обратно. Вернувшись в гостиницу, прилег на койку, где почитал прихваченного с собой «Овода» Войнич и немного вздремнул.

Приехав вечером на вокзал, по требованию взял билет в мягкий вагон, вскоре поезд, дав длинный гудок, тронулся, Москва скрылась в морозном тумане. В купе оказался один, пассажиров было мало.

Чуть позже проводник, вскипятив титан, начал разносить чай. Ковалев заказал два стакана, открыл пакет с купленными на вокзале пирожками, поужинал и лег спать, сунув под подушку револьвер. Сказывалась давняя привычка.

Несколько лет назад, когда работал в губчека, его, сонного, едва не зарезали на лесном хуторе бандиты, связанные с хозяином. Спас имевшийся в головах наган, из которого успел застрелить обоих.

В Минск состав прибыл ранним утром, промозглым и холодным. Сойдя на пустынный перрон, Александр направился в здание вокзала. Там в кассе взял билет до Житковичей и спустя три часа был в отряде, где собрав штаб, сообщил о новом назначении.

– Так что будем расставаться, товарищи. И, как говорят, не поминайте лихом, – сказал в завершение.

– М-да, – первым нарушил молчание комиссар. – Жаль с тобой расставаться, Антоныч, дельный ты мужик, но ничего не попишешь, служба есть служба.

На лицах других радости тоже не наблюдалось.

– Ну, чего приуныли? – обвел всех взглядом Ковалев. – Округ у нас один, еще не раз встретимся.

– И то правда, – согласился Дараган. Обстановка разрядилась.

Далее состоялась передача дел, вечером все вместе посидели у Александра на квартире, где по такому случаю организовали прощальный ужин, а наутро, собрав вещи, он отправился к новому месту назначения.

Штаб Заславльского погранотряда находился в двадцати километрах от Минска и размещался в бывшем помещичьем фольварке. Городок был побольше Житковичей, с костелом, двумя церквями и железнодорожным вокзалом. Тихий и провинциальный.

Приняв у прежнего начальника дела (того переводили в Минск), Ковалев тут же принялся объезжать заставы, обращая особое внимание на выбор «окна» для желанных гостей, как было предписано Лубянкой. И нашел – на участке одной, близ сожженных в войну Радошковичей, в десятке километрах от города. Населенных пунктов здесь не было, кроме брошенной хаты путевого сторожа.

Спустя неделю прибыл «выпускник пограничных курсов» Ян Крикман, распределенный в отряд, вручил Ковалеву соответствующие бумаги. Начальника выбранной заставы Александр перевел к себе в штаб, назначив на его место Яна. Под предлогом ознакомления молодого командира с вверенным участком оба выехали на место, где Ковалев показал место конспиративной переправы, после чего оговорили все технические вопросы.

Ловушка была насторожена, стали ждать.

Первым в нее попал адъютант Савинкова – Леонид Шешеня, задержанный летом при переходе и доставленный под охраной на Лубянку, где им занялась контрразведка. Несколько позже в другом месте для конспиративной проверки Шешени границу перешел еще один сподвижник «объекта», некий Павловский. Убив при этом пограничника, он самостоятельно добрался до Москвы, где встретился на явочной квартире с уже перевербованным Шешеней. Результатом стал арест Павловского и помещение во внутреннюю тюрьму ГПУ. Там его тоже склонили к сотрудничеству (обещав заменить расстрел на тюрьму), и под контролем чекистов Павловский написал Савинкову заранее обусловленное письмо. В нем сообщалось, что они с Шешеней вышли на антисоветское подполье, оно готовит восстание и с нетерпением ждет вождя. А для подкрепления известия на встречу с ним Лубянка отправила якобы одного из руководителей подполья, в качестве которого выступил ее сотрудник Федоров.

Все это убедило многоопытного террориста в безопасности поездки, и в августе 1924-го Савинков вместе с еще тремя лицами, нелегально перейдя границу через то же «окно», благополучно добрался до Минска. Там на конспиративной квартире вся группа была арестована и препровождена в Москву.

Началась кропотливая работа, в результате которой выявили большую часть «савинковцев», ведущих подпольную работу на территории СССР. «Народный союз защиты Родины и свободы» окончательно разгромили, ликвидировав его ячейки в Смоленской, Брянской, Витебской и Гомельской губерниях, а также на территории Петроградского военного округа.

Кроме того уничтожили двадцать три подпольных резидентуры в Москве, Самаре, Саратове, Харькове, Киеве, Туле и Одессе.

Дело завершилось несколькими крупными судебными процессами с широким освещением в средствах массовой информации. Впоследствии операция «Синдикат-2» вошла в мировые каноны спецслужб как пример оперативного искусства. После ее завершения ряд участников были награждены орденами Красного Знамени», остальные получили благодарности правительства СССР.

После откомандирования Крикмана в Москву Ковалев продолжил использовать «окно» для поимки других нарушителей, а также обустраивать вверенный ему участок границы по примеру Житковского отряда.

Спустя еще год его заслуги оценили, и Александр был назначен заместителем начальника Управления погранохраны Белоруссии, получив очередное специальное звание.

В декабре двадцать пятого Ольского назначили заместителем начальника контрразведки ОГПУ, пограничную охрану возглавил Кац-нельсон. Выходец из еврейской купеческой семьи, имевший университетское образование, участник Гражданской войны (на штабных должностях), после нее – сотрудник центрального аппарата.

Зиновий Борисович ценил кадры подобные себе (в первую очередь по национальному составу), в связи с чем начал формировать свою команду, избавляясь от кадров предшественника. А когда знакомился с их личными делами, обратил внимание на заместителя начальника погранохраны Белоруссии. Очень уж бурный карьерный рост. Нет и тридцати, а занимает столь высокую должность.

Непорядок, решил Кацнельсон и издал приказ: «В целях укрепления советско-турецкой границы перевести Ковалева А. А. на Кавказ, назначив начальником 37-го Батумского погранотряда». По принципу – чтоб служба раем не казалась.

Александра приказ озадачил (со своими обязанностями справлялся), но, как говорил в свое время комиссар Сулевич, «служба есть служба», и он, в очередной раз сдав дела, выехал по назначению.

О стране гор Ковалев знал только из книг да стихотворений Лермонтова.

Сначала поездом доехал до Тифлиса[68], где находилось управление пограничной охраны Закавказского ГПУ, и там представился начальнику, сухощавому, с седыми висками, темпераментному грузину.

– За что понизили? – спросил тот. – Судя по личному делу, вы отлично служили?

– Руководству виднее, – пожал плечами Ковалев.

Далее начальник ознакомил его с оперативной обстановкой на границе, особенностями несения службы, а также с другими, касающимися ее вопросами.

– На этом все, – сказал в завершение. – Больше не задерживаю. Желаю удачи на новом месте.

Выйдя из кабинета, Александр спустился вниз, получил в гардеробе шинель с буденовкой и оставленный там чемодан, а заодно выяснил у дежурного, как добраться до Батуми.

Зима в Грузии не шла в сравнение с его родными местами: на улице стоял легкий морозец, снега не было, в небе блестело солнце. Поезд в Тифлис прибыл утром, дело шло к обеду, и Александр изрядно проголодался. Глядя по сторонам, заметил вывеску на подвальном этаже одного из зданий, где был намалеван усач в папахе, державший в руке коровий рог.

Спустился по истертым ступеням, потянул на себя дверь, мелодично звякнул колокольчик. В небольшом, с низким потолком помещении, слева темнела стойка, за которой сидел толстый грустный человек, за одним из пяти столиков, в углу – еще трое, в национальной одежде. Пили светлое вино, заедая козьим сыром. Александр, сняв буденовку, присел за свободный, определив рядом чемодан. Толстяк оживился, просеменил к нему:

– Что будем кушать, дарагой?

– А что есть?

– Шашлык из барашка, хинкали, разный травка и лаваш.

– Что за шашлык? Никогда не пробовал.

– Такой мясо на шампуре, пальчики оближишь, – чмокнул вытянутыми губами.

– А хинкали?

– Как русский пельмень, толька лучче.

– Давай.

– Их нада кушать с вином. Имеется цинандали.

– Можно и его, – согласился Александр.

Через несколько минут перед ним исходили паром на тарелке напоминающие крупные головки чеснока хинкали и стояла открытая бутылка светлого вина. Блюдо оказалось удивительно вкусным, цинандали приятным на вкус.

Между тем сидевшая в углу компания потребовала еще вина, а после затянула песню.

– разноголосо заполнила она пространство. Местного языка Александр не знал, но такого пения не слышал никогда. Потягивая из стакана, с удовольствием дослушал до конца. Подозвав хозяина, расплатился и поблагодарил.

– Загоди еще, дарагой, – прижал тот к груди руку.

– Постараюсь, – надел буденовку и, прихватив чемодан, поднялся наверх.

Выйдя наружу остановил проезжавший фаэтон[69], сел в него и вскоре был на вокзале. Дорога по горному серпантину в плацкарте старенького вагона заняла пять часов, во второй половине дня приехал в Батум. Здесь было еще теплей, будто весной. Город тянулся по побережью на несколько километров и имел торговый порт. Европейской архитектуры дома были каменными, улицы замощены булыжником.

Поскольку Александр никогда не видел моря, он прошел на набережную и несколько минут созерцал рябившую мелкими волнами даль, сливавшуюся с туманным горизонтом. Над водой носились и орали чайки, пахло йодом.

Штаб отряда находился в двух казармах на Аджарском шоссе, в паре километрах от центра. Каждая в два этажа, по периметру кирпичная ограда. Предъявив на КПП удостоверение, Ковалев миновал плац, направился к штабу, где на входе был встречен дежурным по части. Козырнув, тот отдал рапорт и сопроводил нового начальника в кабинет. Кабинет впечатлял отделкой, чувствовалось, что прежний его хозяин ценил комфорт.

Сняв шинель со шлемом, Александр определил их в платяной шкаф. Расправив складки гимнастерки, приказал собрать штаб.

Прошло минут десять, в наличии оказалась половина сотрудников.

– Где остальные? – поинтересовался у заместителя – горбоносого, с глазами на выкате рыжего грузина в шитом на заказ френче, широченных галифе и со шпорами на блестящих, с бутылочными голенищами сапогах.

– Не могу знать, – встав, сокрушенно развел тот руками.

– Плохо, садитесь. – Минуту помолчав, Ковалев сказал: – Совещание отменяется. Всем быть здесь через час. Заведующему секретной частью остаться.

Когда штабники, тихо перешептываясь, вышли, Александр приказал ему принести ключи от кабинета и сейфа.

– Уже, – вынул тот связку из кармана.

– А это от чего? – перебрав в руке два, показал третий: вычурный, из мельхиора.

– От служебного «Форда». На нем имеется шофер, но Соломон Григорьевич часто водил сам.

При назначении на новую должность Александру сообщили, что бывший председатель Закавказской ЧК (по совместительству начальник отряда) Могилевский вместе с заместителем председателя Совнаркома Мясниковым и заместителем наркома РКИ[70] Атарбековым трагически погибли в авиационной катастрофе около года назад, при вылете из Тифлиса в Сухум.

– Сейф после его смерти вскрывался?

– Не было приказа, – ответил начальник секретной части.

Через час штаб сидел перед Ковалевым в полном составе, настороженно глядя на нового начальника.

– Впредь на сбор даю десять минут, – жестко сказал он. – А теперь слушаю каждого о проделанной работе. Товарищ Куртадзе, вы первый, – Ковалев начал с заместителя (тот все это время исполнял обязанности начальника).

Куртадзе встал, одернул френч, худо-бедно доложил, на встречные вопросы ответил запинаясь.

– Садитесь, – нахмурился отрядный.

– Теперь вы, товарищ Хуцишвили, – обратился Ковалев к одному из трех помощников.

Выслушал всех, делая в блокноте пометки. Трое из семи штабных работников, начиная с заместителя, произвели негативное впечатление: службу понимали мало, в ответах путались и запинались. Порадовал начальник разведотдела – лет двадцати пяти, русоволосый и худощавый, по фамилии Малышев. Докладывал четко, толково и обстоятельно. Чувствовался профессионал.

Далее Ковалев сообщил, что с завтрашнего утра приступает к знакомству с комендатурами, заставами и контрольно-пропускными пунктами.

– Все свободны, – закрыл блокнот. – Начальников секретного и разведотдела прошу остаться. Значит так, – обратился к первому. – Сейчас все вместе вскроем сейф, проверим наличие в нем документов, числящихся за Могилевским.

– Понял, – вытянулся секретчик (фамилия его была Качарава), вышел из кабинета, спустя несколько минут вернулся с толстым прошнурованным журналом.

Отрядный снял с дверцы сейфа мастичную печать, отпер сейф и извлек несколько дел, папок и бумаг. Положив на стол, стал называть, а Качарава делать необходимые пометки.

Все было в наличии, остался незаклеенный пакет. Ковалев извлек оттуда написанный синими чернилами лист, в верхнем правом углу значилось «Первому секретарю Закавказского крайкома РКП(б) товарищу Орджоникидзе». Чуть ниже: «Как преданные делу Партии большевики считаем нужным поставить в известность о скрытом враге советской власти Лаврентии Берии, ныне занимающего пост заместителя начальника ГПУ Грузии.

По имеющимся у нас сведениям, еще в 1919 году, находясь в Баку, он совершил предательство, поступив на секретно-агентурную должность в контрразведку мусаватистского[71] правительства, действовавшую под контролем английской разведки. Вел активную борьбу с революционным рабочим движением в Азербайджане. В 1920-м, находясь в Грузии, вновь совершил изменнический акт, установив тайную связь с охранкой грузинского меньшевистского правительства, также являвшейся филиалом разведки Англии. На этот счет мы имеем неопровержимые доказательства, которые готовы представить при личной встрече».

И ниже подписи: Мясников, Могилевский, Артабеков.

Ковалев с минуту подумал, вложил письмо в пакет и приказал Качараве опечатать его здесь же, в кабинете. А когда тот принес сургуч и все сделал – велел напечатать сопроводительную: «Закавказский крайком РКП(б), товарищу Орджоникидзе. Направляю по принадлежности письмо, обнаруженное при приеме служебных документов бывшего начальника 37 погранотряда отряда Могилевского. Подпись: Ковалев».

– Немедленно отправьте фельдъегерем, – размашисто подписал.

– Слушаюсь, – взял пакет начальник секретной части и вышел, бесшумно прикрыв дверь.

Ковалев еще не знал, что сразу же после авиакатастрофы была создана правительственная комиссия по расследованию ее причин. Возглавлял работу командарм Кавказской армии Август Корк. Комиссия пришла к выводу, что катастрофа произошла не из-за неисправности аэроплана, а в результате пожара в пассажирском салоне.

Однако по Тифлису поползли слухи, что она была кем-то подстроена. Создали вторую комиссия под председательством того же Корка, подтвердившую прежние выводы. Слухи дошли до Москвы, и Сталин распорядился проверить всё максимально тщательно В Тифлис прибыл начальник оперативно-технического отдела ОГПУ Паукер, установивший, что в смерти республиканских руководителей виновны грузинские меньшевики. На этом в деле была поставлена точка.

– Спасибо, товарищ Малышев, вы тоже свободны, – Ковалев поднял глаза на начальника разведки.

Оставшись один, принялся изучать всё, что имелось в сейфе: для начала карту участка госграницы с грифом «секретно», на которой были отмечены комендатуры с заставами и посты, а затем литерное дело на объект со всеми имевшимися там оперативными материалами. Когда завершал знакомство с личными делами агентов, бывших на личной связи у начальника, стоявшие в углу напольные часы отбили десять ударов. В дверь тихо постучали.

– Можно? – возник на пороге помощник по тылу Гулиа, чем-то похожий на германского кайзера Вильгельма.

– Заходите.

– Для вас приготовлена служебная квартира, внизу ждет машина. Разрешите сопроводить?

– Вот как? – вскинул брови начальник. – А я уж собрался тут и заночевать.

Убрав документы в сейф, запер, оделся, прихватил чемодан. Вместе спустились вниз. На плацу, перед подъездом стоял новенький «Форд», за рулем – водитель в буденовке.

– На квартиру, – сказал помощник, когда оба сели, автомобиль тронулся к КПП. Часовой поднял шлагбаум, «Форд» выехал из части и, включив фары, урча мотором, покатил к центру. Минут через десять въехал в один из дворов меж двух зданий, остановился.

– Да здесь совсем рядом, – хмыкнул начальник отряда, выйдя из машины. – Можно и пешком.

– Вполне, – согласился помощник, первым войдя в подъезд. Вслед за ним Ковалев поднялся на второй этаж, Гулиа отпер ключом дверь, а когда вошли, щелкнул выключателем. Квартира была из двух комнат, с кухней, ванной и туалетом, обставлена добротной мебелью.

– Неплохо, – сказал начальник, поставив чемодан. – Так говорите, служебная?

– Да. Все вещи Могилевского отправили семье, сделали приборку, белье свежее, на кухне имеются продукты.

– Покажите.

Прошли на кухню.

– Вот, – открыл помощник кухонный шкаф стоявший рядом со столом, на котором блестел примус. Внутри, на полках стояли несколько банок тушенки, бутылка с подсолнечным маслом и картонная коробка.

– Откуда? – обернулся Александр.

– Ваш паек за текущий месяц, – отрапортовал помощник.

– Ясно, – закрыл дверцу.

– Тогда я поехал? – протянул ключ Гулиа.

– Спасибо, можете отдыхать. Машину утром присылать не надо. Доберусь пешком.

Заперев за Гулиа дверь, повесил шинель со шлемом на вешалку и прошел в спальню, где распаковал чемодан, а оттуда, сняв гимнастерку и прихватив полотенце с мылом, проследовал в ванную. Умывшись теплой водой (что удивило), причесал мокрые волосы перед небольшим зеркалом, направился на кухню. Там, перебрав продукты в ящике, достал кирпич хлеба, цибик чаю и кусок сахара, налил из-под крана воды в чайник, вскипятил на примусе, сыпнул заварки. Достав из кармана складной нож, отрезал ломоть черняшки, вскрыл банку тушенки и поужинал. Убрав со стола, выключил свет и отправился спать. В окно между штор заглядывала луна.

Утром, ровно в девять вместе с заместителем и начальником разведки Ковалев выехал на автомобиле в комендатуры. Таких имелось три. Одна на побережье, в черте города, две значительно дальше, в горах.

Береговая помимо морского участка границы обслуживала порт, который согласно реестру относился к 1-й категории, с грузооборотом более одного миллиона тонн грузов в год. Комендатура имела там посты, работая вместе с таможней, а также приданный ей сторожевой корабль Черноморского флота.

В то же время Ковалев обратил внимание, что при столь значительном грузообороте порта число выявленной контрабанды значительно ниже, чем в свое время у него на советско-польском участке. На этот счет начальник комендатуры пояснил, мол, всё дело в таможне, которая неохотно сотрудничает с пограничниками.

– Хорошо, я этим займусь, лично, – сказал начальник отряда.

У соседей дела шли лучше, хотя те находились в более сложных условиях. Горные и речные переходы с турецкой стороны перекрыты заставами и постами с секретами, регулярно задерживавшими нарушителей с тюками мануфактуры, мешками кофе, парфюмерией и табаком.

Всю следующую неделю Александр знакомился с заставами, куда пришлось выезжать верхом по горным тропам.

При этом выяснилось, что КСП и проволочных заграждений в тех местах, где возможно, не было, отсутствовали и оборонительные сооружения. Личным составом подразделения были укомплектованы полностью, но материально-техническое обеспечение оставалось слабым: не хватало средств визуального наблюдения и связи, служебно-розыскных собак и лошадей. Желало лучшего питание бойцов, а также обеспечение другими видами довольствия.

– Послушайте, Гиви Отарович, – поинтересовался Ковалев у заместителя на одной из застав, – а как у вас с суммами от реализации контрабанды?

– Мы их не получаем, – вздохнул тот. – Счет отряда пуст, всё оставляет себе таможня.

– Но ведь на этот счет имеется распоряжение Совнаркома! – возмутился Ковалев.

Заместитель отвел глаза и промолчал. Кстати, как оказалось, на заставах он практически не бывал, в отличие от Малышева, который навещал их регулярно.

«Да, генацвале[72], – подумал Ковалев. – Ты явно не на своем месте».

В течение недели он объездил все, а когда вернулся, заехал к начальнику Батумской таможни Мирзоеву – полному, в чесучевом френче и с выражением самодовольства на лице человеку. Представился, начался служебный разговор.

Когда же поинтересовался, куда перечисляются суммы от реализации изъятой пограничниками контрабанды, тот холодно блеснул глазами:

– Куда надо.

– А если конкретно?

– Я не обязан отвечать, – набычился Мирзоев.

– Насколько мне известно, они должны поступать на счет погранотряда (Мирзоев забегал глазами). Ну, так вот, шкура, – вкрадчиво произнес Ковалев. – Чтобы завтра всё было перечислено за всё прошлое время. Иначе расстреляю, – похлопал по кобуре.

– П-понял, – испуганно затряс собеседник бритой головой. – Всё сделаю.

– А теперь Игнатьев поедем на рынок, – выйдя из здания таможни и сев в машину, приказал водителю Ковалев.

– В городе их три, товарищ начальник, продовольственный, вещевой и рыбный. На какой именно?

– Поочередно на все.

Шофер воткнул скорость, и «Форд», окутавшись синеватым дымком, запрыгал по булыжнику в старую часть города. Рынки, именуемые здесь «базарами», впечатляли. Они были многолюдными, слышалась разноголосая речь, поражало обилие съестного и всяческих других товаров, завезенных явно нелегально. Практически открыто торговали турецким кофе с табаком, обувью, мануфактурой, коврами, пряностями и скобяными изделиями.

«Настоящий контрабандный рай», – подумал Александр, когда ехали обратно.

Через неделю на его имя в отряд пришла телефонограмма из Тифлиса о вызове к первому секретарю Закавказского крайкома РКП(б) Орджоникидзе. Поехал.

Секретарь оказался рослым, с породистым лицом, встретил доброжелательно. Поинтересовался, из каких мест, где воевал, как оценивает обстановку на границе. Внимательно выслушав, покивал, а затем сказал:

– Я вас пригласил в связи с пересланным письмом товарищей Мясникова, Могилевского и Артабекова. Не имелось ли к нему каких-либо документов?

– Нет, товарищ Орджоникидзе, только письмо.

– Кто присутствовал при этом?

– Начальники секретной части и разведотдела.

– Они знакомились с документом, – пристально взглянул в глаза.

– Нет. Я его лично законвертовал, приказал здесь же опечатать и отправить по назначению.

– Вы поступили правильно, товарищ Ковалев, мы с этим разберемся. Кстати, как обстоят в Батуми дела с контрабандой? По моим сведениям, она там процветает.

– Совершенно верно, буду принимать меры.

– И пожестче, – нахмурился секретарь. – Если потребуется помощь, обращайтесь. А пока до свидания, – приподнявшись, пожал руку.

Вернувшись в отряд, Ковалев пригласил к себе работников штаба и начальника морской комендатуры Дадиани. Поинтересовался, почему на городских рынках торгуют контрабандой.

– Так всегда было, – пожал плечами заместитель.

– Это да, – согласился один из помощников.

– Неправда, – жестко сказал Малышев. – Все началось с приходом в таможню Мирзоева.

– Совершенно верно, – поддержал его сидевший рядом Дадиани.

– Поясните.

– Мирзоев в прошлом сослуживец замначальника ГПУ Грузии Берии и пользуется его покровительством, – продолжил начальник разведки. – Вся изъятая нами контрабанда, передается в его ведомство, а потом часть появляется на базарах.

– Я скажу больше, – добавил Дадиани. – Материалы дознания по ее крупным партиям, которые направляем в городской отдел ГПУ, нередко остаются без внимания и уголовные дела по ним не возбуждаются.

– А что же бывший начальник?

– Товарищ Могилевский докладывал обо всем этом руководству округа, но вскоре погиб. Всё осталось как прежде.

– Как прежде не будет, – жестко оглядел всех Ковалев. – Я вам это обещаю. Все товарищи свободны, Малышев и Дадиани останьтесь.

Засидевшись с коротким перерывом на обед до глубокой ночи, втроем сверстали подробный план операции, определив силы и средства. Таможню к участию Ковалев дал указание не привлекать, а ГПУ поставить в известие на этапе реализации.

Начались встречи с агентурой и доверенными лицами, постановка им задач, сбор и анализ необходимой информации. Одновременно Ковалев снял с должности Куртадзе, назначив на его место Малышева, а разведку возглавил один из начальников застав.

Постепенно сложилась определенная картина и выявилась целая преступная сеть во главе с Мирзоевым. Тайные склады хранения контрабанды в городе, каналы поставки и реализации, а также нечистые на руку служащие таможни.

В это же время на счет отряда поступили значительные денежные средства от реализации конфискованной ранее контрабанды, они направлялись на обустройство застав, их техническое оснащение, улучшение довольствия личного состава.

А в конце апреля, ночью вместе с сотрудниками ГПУ (те были поставлены в известность за час) в городе и на его окраинах прошла совместная операция, в ходе которой выявили несколько складов контрабанды, перекрыли каналы ее поступления и сбыта, арестовали два десятка участников, в том числе Мирзоева.

Спустя еще месяц Ковалева вызвали в Аджарский областной комитет партии, где объявили выговор за ненадлежащее состояние борьбы с контрабандой на вверенном участке.

– Как это понимать? – задал он вопрос членам бюро.

– У вас под носом долгое время безнаказанно действовали вредители, – последовал ответ секретаря обкома Меладзе. – Впредь будьте более бдительным.

С партийным взысканием Александр не согласился и выехал в Тифлис в ЦК, где снова встретился с Орджоникидзе.

– Интересные дела, – сказал тот, когда начальник отряда изложил суть вопроса. – О вашей операции, Александр Антонович, мне известно. Блестяще организована и проведена. А вот за такую ее оценку парторганизацией Аджарии Меладзе поимеет крупные неприятности. Я вам это обещаю. И мне кажется, знаю с чьей это подачи, – сняв трубку, повертел рукоятку телефона.

– Лаврентий? Ты когда прекратишь строить свои козни? Сам знаешь какие. За что Меладзе объявил выговор Ковалеву? Ты здесь не при чем? Очень сомневаюсь. Еще раз повторится, сниму с должности, и пойдешь пасти баранов! – с раздражением брякнул трубку на рычаг.

Потом взглянул на собеседника:

– Выговор, товарищ Ковалев, с вас снимут, виновных накажу. Вы отлично справляетесь с порученной работой, все бы так. А в связи с этим хочу предложить более ответственный участок.

И обрисовал положение дел в Азербайджане.

Из всех республик Закавказья она была наиболее развитой, с крупнейшим железнодорожным узлом, выходом к Каспийскому морю и богатыми нефтью месторождениями, приносящими стране необходимую для индустриализации валюту.

– В то же время Азербайджан имеет весьма протяженную границу с Ираном, откуда регулярно к нам засылаются вооруженные банды, процветает контрабанда. Участок перекрывает Ленкоранский пограничный отряд, значительнее крупнее и оснащенней вашего. Но результаты работы меня не устраивают. Как вы смотрите на то, чтобы его возглавить?

– Я бы хотел подумать, – ответил Ковалев после минутного молчания.

– Подумайте, Александр Антонович. Я с вами не прощаюсь.

Прошел год. В Ленкорани цвели абрикосовые сады, вдали белели горные хребты, с юга под солнцем голубело море.

Ковалев в выцветшей полевой форме допрашивал в кабинете начальника высокогорной заставы «Пост-3» Ремезова, захваченного главаря банды. Начальник, сверля пленного взглядом, стоял у окна.

Бандит был лет тридцати пяти, в табачного цвета френче, галифе и мягких козловых сапогах. Сутки назад его банда в составе двенадцати человек и с тремя мулами, навьюченными ящиками с оружием, перейдя ночью границу с сопредельной стороны, двигалась по горным тропам вглубь советской территории.

В балке[73] Шандам-Калан нарушителей обнаружил отправленный с пакетом в комендатуру боец Петр Сайкин. Вооруженный винтовкой и двумя гранатами, пограничник вступил с ними в неравный бой, который продолжался до подхода тревожной группы[74]. Банду уничтожили, главаря взяли в плен, а тяжело раненный пограничник скончался по пути на заставу.

Сначала давать показания пленник отказывался, шипя и затравленно озираясь, но когда Ковалев приказал Ремезову вывести его во двор и расстрелять, тот, упав на колени, запросил пощады.

– Так-то лучше, – хмыкнул начальник отряда. – А теперь продолжим. Как зовут, кто послал и с каким заданием?

– Я Гусейн Али, а послан Мамед Эмином[75] для доставки оружия с боеприпасами мусаватистам в ущелье Белясувар.

– Их численность?

– Сорок сабель.

– Кто командир?

– Черный Ильяс.

Начальники переглянулись. Это был главарь одной из банд, длительно время действовавшей в приграничной территории и отличавшейся особой жестокостью и ярой ненавистью к советской власти. На ее счету были убийства актива, колхозников, разбои и грабежи. Допрос продолжался более часа, затем арестованного увели в камеру.

…Ранним утром следующего дня по дну ущелья Белясувар, затянутому легким туманом, двигался небольшой отряд. Впереди, на буланом жеребце в седле угрюмо покачивался Гусейн Али, рядом в башлыке[76], на вороном – Ковалев, за ними разномастно одетые аскеры[77] с винтовками (один нес на плече «Льюис»), позади цокали копытами три вьючных мула.

За очередным поворотом открылся падавший со скал в водяной пыли водопад (за ним просматривалась поляна), из кустов вышли три увешанных оружием бородача в папахах.

– Одно неверное движение – убью на месте, – тихо сказал спутнику Ковалев и взвел в широком рукаве халата курок нагана.

– Салам алейкум, Али, – гортанно произнес средний, судя по маузеру и богато украшенной шашке – старший.

– Алейкум ассалам, Ильяс, – бесцветно ответил тот.

– Что-то вы задержались.

– А теперь и вы! – вскинул наган Ковалев. – Сдавайтесь!

Главарь прыгнул в сторону, пытаясь выдернуть маузер – не успел. Отрядный свалил его выстрелом. В следующий миг сзади ударил пулемет, срезавший двух оставшихся.

– Вперед! – спрыгнул на землю Ковалев, пограничники, развернувшись в цепь, ринулись за начальником.

А на поляне творился хаос: к привязанным у деревьев и встающим на дыбы лошадям от горевшего в центре поляны костра наперегонки мчалась вопящая толпа, по которым со скал бил второй пулемет, выкашивая бегущих. Половине удалось вскочить в седла, они с гиканьем понеслись в нижнюю часть ущелья. Навстречу хлестнули винтовочные залпы – один, второй третий. Потом все стихло.

Немногих оставшихся в живых мусаватистов обыскали, согнали прикладами к догоравшему костру. Туда же подвели раненного в плечо и скрипевшего зубами Черного Ильяса. Пленных выстроили (оказалось двенадцать), Ремезов доложил Ковалеву о завершении операции.

Спустя еще час, собрав оружие с амуницией и навьючив все на трофейных лошадей, пограничники конвоировали остатки банды на заставу. Оттуда под конвоем их отправили в Ленкорань, а Ремезов предложил начальнику поужинать и заночевать на заставе.

– У Аршака, – кивнул на заместителя, – родители в соседнем селе. Приглашает на кебаб из молодого барашка.

– Очень приглашаю, – приложил руку к груди Аршак.

– Не откажусь, – ответил Ковалев. – Ужин мы заработали.

Село находилось в десяти минутах езды, в солнечной долине. Она тянулась на несколько километров меж горных отрогов, была возделана и непередаваемо красива.

Подъехали к одному из каменных домов с плоской крышей на берегу шумного потока, спешились, завели коней во двор. Навстречу поспешил седоголовый мужчина в чухе[78], за ним два молодых парня. Аршак представил начальника (Ремезова здесь знали), потом все прошли на деревянную с резными перилами террасу.

Пока хозяин с гостями, усевшись на расстеленный там ковер, пили принесенный женщинами чай, во дворе зарезали и освежевали барашка, из трубы летней кухни вверх завился голубой дымок, в воздухе дразняще запахло мясом.

Вскоре женщины принесли блюдо горячих кебабов на шампурах, стопку золотистых лепешек, сыр, зелень и запотевший кувшин вина. Хозяин доверху наполнил чаши и произнес тост.

– Высоко-высоко, в горах, там, где воздух чист и прозрачен настолько, что опьяняет, там, где до солнца чуть ближе, а луна и звезды сияют ярче, уважают гордость и справедливость. Так выпьем же этот напиток, подаренный нам природой и человеческой мудростью за то, чтобы наша гордость никогда не мешала справедливым решениям и поступкам!

– Да будет так! – подняли свои остальные.

Кебабы были сочные и вкусные, вино холодным и душистым, чувствовался кавказский колорит. Просидели час, а когда зарозовел закат, поблагодарили хозяев, распрощались и, заседлав коней, вернулись на заставу.

Утром хоронили Петра Сайкина. Место выбрали на пригорке за казармой, откуда открывался вид на долину. Начальник отряда произнес речь, выступили Ремезов с комсоргом. Когда обитый кумачом гроб опускали в могилу, пограничники дали три винтовочных залпа в небо, горы многократно повторили.

Затем Ковалев с ординарцем вернулись в отряд, где дежурный доложил, что ночь прошла без происшествий, а заместитель, положив на стол рапорт начальнику пограничного округа о ликвидации очередной банды сообщил, что его спрашивал первый секретарь горкома.

– Отправляйте, – Александр подписал бумагу. – Задержанных передали в ОГПУ?

– Так точно, под расписку. С ними работают дознаватели.

– Хорошо, можете быть свободны, – снял трубку. – Здравствуйте, Башир Нухович. Ковалев. Вы меня искали? Понял. Хорошо, выезжаю.

Через десять минут он сидел в кабинете первого секретаря Ленкораньского городского комитета ВКП(б) Сокурова, который с пониманием относился к пограничникам и всячески их поддерживал. К тому имелись веские причины.

С приходом нового начальника количество ликвидированных на границе банд, задержанных нарушителей и контрабандистов увеличилось, что благоприятно отражалось на укреплении советской власти, способствовало развитию экономики и сельского хозяйства. Более того, Ковалев сумел наладить тесные контакты с коллегами из ОГПУ, милицией и военным комиссариатом, а начальники его застав с председателями колхозов.

– У меня к вам, Александр Антонович, предложение, – сразу перешел секретарь к делу. – Как вы смотрите на то, чтобы войти в бюро горкома? Партийный стаж у вас с восемнадцатого, опыта и принципиальности хватает.

– Спасибо за доверие, постараюсь оправдать.

– Я в этом не сомневаюсь, до встречи, – крепко пожал руку.

Выйдя из горкома (солнце стояло в зените, с моря дул легкий бриз), Ковалев сел за руль служебного «Фиата» и направился через центр города в порт Ильич. Миновав старинную крепость, бывший ханский дворец и усыпальницу Пир-Хусейна, выехал к белому маяку на косе, прибавил скорость. Под колеса ложилась дорога, в лицо бил ветер.

Нынешнее его «хозяйство» состояло из трех комендатур, девятнадцати застав и организованной год назад морской пограничной базы. В ее состав входило сторожевое судно «Выдра» и трофейный английский катер фирмы «Торникрофт», переоборудованный из торпедного для несения охранной службы.

Порт был рыбный, заграничные суда туда не заходили, но контрабанда как таковая присутствовала и имела свои нюансы. Ее доставляли под покровом ночи из Ирана каботажные суда и лодки.

До прихода нового начальника база находилась в зачаточном состоянии – СКР[79] стоял в ремонте, катер из-за нехватки бензина выходил в море от случая к случаю. Проявив в очередной раз сметку и находчивость, Ковалев договорился с командиром базировавшегося за городом авиаполка о привлечении к ремонту «Выдры» двух механиков, а из Баку организовал доставку несколько тонн бензина. Теперь оба корабля исправно несли службу.

Увидев зеленый «Фиат» начальника, матрос на КПП поднял шлагбаум, автомобиль въехал на территорию. Она была размером в гектар, огорожена колючей проволокой на столбах, с домиком штаба, казармой в один этаж, смотровой вышкой и причалом, уходящим в море. Рядом с ним покачивался сторожевой корабль, у трапа стояла телега с лошадью, с которой несколько моряков в белых робах таскали мешки и ящики.

Остановив машину у невысокого крыльца, затененного цветущими акациями, начальник, хлопнув дверцей, поднялся по ступеням и вошел внутрь. Дежурный с револьверной кобурой висящей у бедра, приложив к фуражке с «крабом» руку, доложил обстановку.

– Добро, – кивнул начальник и прошел по коридору в кабинет командира. Тот был лет на пять старше, в синем кителе с тремя золотыми нашивками на обшлагах рукавов, загорелый и подтянутый.

– Ну как, готовишься, Виктор Петрович? – пожал крепкую ладонь.

– Практически все готово, Александр Антонович.

– Тогда давай обсудим все еще раз, – присел на стул начальник.

Командир отпер ключом дверцу стального сейфа, извлек оттуда морскую карту, развернул на столе и взял в руки тонко заточенный карандаш.

– Значит так, – уткнул острие в одну из многочисленных пометок. – Диспозиция является следующей…

В течение следующего часа оба оговаривали детали предстоящей операции. Ее в строгом секрете разработали месяц назад и теперь воплощали в действие. Суть заключалась в следующем.

Предстоящей ночью, используя сторожевой корабль и катер (тот сейчас, как обычно, патрулировал побережье), они планировали захватить в советских водах иранскую шхуну с контрабандой. Именовалась она «Ясми», занималась этим делом давно и считалась неуловимой. Информация о предстоящем рейсе, а также месте передачи товаров местным контрабандистам была получена накануне от агента разведки погранотряда. Он являлся персом, жил в иранском Бендер-Энзели[80], сам нелегально пересекал границу и был завербован при очередном вояже в Ленкорань.

Место, где предстояла встреча, находилось в территориальных водах СССР, у небольшого безымянного острова в тридцати пяти милях от базы. Время – ночная молитва «магриб».

– Все делают по заветам Аллаха, – рассмеялся, когда закончили, командир.

– И путь их во мраке, – добавил Ковалев, поднимаясь со стула. – Я буду у тебя за час до отхода. Пойду на катере.

Когда на землю опустилась ночь, а в куполе неба замерцали звезды, от причала, тихо постукивая моторами, отвалили сторожевик и катер и взяли курс в открытое море. Оно было тихим, чуть шумел прибой, к горизонту протянулась лунная дорожка. В миле от берега разошлись, погасили огни и легли на нужный курс.

– Не заблудимся, Литвинов? – обернулся Ковалев к стоящему рядом в рубке молодому, в темном реглане[81] командиру.

– Исключено, товарищ начальник, идем по счислению[82]. А это точная наука.

– Ну-ну, – сказал Ковалев и полез в карман за трубкой.

В море он бывал не раз, когда служил в Батуми, оно нравилось. Своим простором, свежим ветром в лицо и криком чаек. Вот только было коварным, с неожиданной сменой погоды, ураганными ветрами и жестокими штормами.

Небо меж тем затянули тучи, звезды с луной исчезли, только впереди светлел бурун.

– Да, хорошая погодка для мазуриков, – прогудел стоявший на руле боцман.

– И для нас тоже, – утер с лица брызги командир. Начальник стоял молча, попыхивая трубкой, с затянутым под подбородком ремешком фуражки.

Минут через сорок впереди проглянуло темное пятно.

– Самый малый, – нагнулся к переговорной трубе Литвинов, бурун впереди опал, катер сбавил ход.

– Руби моторы, – добавил через минуту. Вокруг возникла тишина, стал слышен плеск волн у борта. Ковалев взглянул на светящиеся стрелки наручных часов, удовлетворенно хмыкнул. С неба стал накрапывать дождь, все трое натянули на головы капюшоны, потянулась резина ожидания.

Александру припомнилось родное Полесье, где давно не был, аисты в высоком небе и та песня, что пела ему Алеся. «Ты ж мая, ты ж мая перепелка», – зазвучал в ушах тонкий голос. Потом он прервался, издалека чуть слышно донесся неясный звук.

– Идут, – повернул к начальнику голову командир. Тот молча кивнул, Литвинов снова приник к трубе: – Боевая тревога. Расчеты по местам.

В нижней части рубки беззвучно открылся люк, на палубу скользнули тени, заняв места у двух спаренных пулеметов. Звук между тем становился громче, перейдя в равномерный стук, на траверсе[83] возникла неясная тень, идущая курсовым на остров.

Литвинов взглянул на начальника, тот бросил: «Давай». Катер, взревев моторами и врубив прожектор, с ревом понесся к острову. Сильный луч высветил под скалами шхуну в окружении нескольких лодок, судно застопорило ход, и командир заорал в рупор:

– Всем оставаться на местах! Пограничная охрана!

Оттуда дважды пальнули, в ответ ударили обе спарки, на головы браконьеров полетели осколки гранита, кто-то испуганно завыл.

– Сдаемся! – прокричали со шхуны. – Во имя Аллаха, не стреляйте!

– Прекратить огонь! – дал команду расчетам командир. Пулеметы замолчали, а на пути возможного отхода нарушителей вспыхнул второй прожектор и возник абрис[84] сторожевого корабля. Оттуда спустили моторный баркас со смотровой группой, направившийся к качающимся на мелкой зыби судам.

В трюмах шхуны обнаружили десятки тонн всевозможных грузов: персидских ковров, тюков с шелком и табаком, мешков кофе, а еще три ящика новеньких английских карабинов. Задержанных, обыскав, доставили на «Выдру» (туда же перешел начальник отряда), небольшая флотилия тронулась обратно. Первым шел СКР, за ним шхуна с пятью лодками на буксире, чуть мористее переменными галсами волну резал катер. У далекого горизонта розовела заря. Когда ее сменили первые лучи солнца, отшвартовались у пограничного причала. Команду шхуны вместе с лодочниками заперли в пакгаузе за казармой, а капитана допросили в кабинете командира. Это был лет сорока, благообразный турок в феске и шелковом халате, невозмутимо перебиравший четки.

– Мы рады видеть вас у себя, Ибрагим-бей, – приступил к допросу Ковалев.

– О! Вам известно мое имя? – ответил по-русски капитан.

– Известно, – кивнул начальник. – Как и многое другое.

– Например?

– Помимо контрабанды вы доставляете оружие для мусаватистов, а за это у нас расстрел.

– Да, расстрел, – подтвердил сидевший сбоку командир. – Высшая мера социальной защиты.

Турок, побледнев, забегал глазами по сторонам.

– Но мы могли бы договориться, – продолжил Ковалев.

– Каким образом? – сглотнул слюну Ибрагим-бей.

– Вы соглашаетесь на сотрудничество с нами, а мы вас отпускаем.

Тот несколько минут молчал, а потом кивнул:

– Согласен.

– Ну, вот и отлично, – сказал начальник отряда. – Виктор Петрович, дайте бумагу и карандаш.

Командир достал из ящика стола чистый лист, из пенала – карандаш, подвинул турку.

– На русском писать умеете?

– Умею.

– Тогда пишите. «Я, Ибрагим-бей, изъявляю добровольное желание сотрудничать с органами погранохраны ОГПУ СССР, поставляя интересующую их информацию. В целях конспирации в работе избираю псевдоним «Дервиш». Внизу ваша подпись и дата, – добавил Ковалев, когда задержанный исполнил последнюю строку.

После этого Александр взял лист, внимательно прочел и аккуратно сложив, сунул в нагрудный карман гимнастерки.

– Сегодня ночью мы отправим вас обратно. А когда возникнет необходимость, выйдем на связь. И учтите, – наклонился к собеседнику. – В случае предательства подписка попадет в руки турецкой контрразведки.

– Можете мне верить, эфенди, – дрожащим голосом заверил новоиспеченный агент.

Этой же ночью катер доставил его на турецкое побережье, высадив в безлюдном месте.

Изъятую во время операции контрабанду, оприходовав, передали таможне, оружие поместили на склад, а шхуну, по согласованию с командованием, Ковалев передал в соседний рыболовецкий колхоз. Передача состоялась в торжественной обстановке, (приехали секретарь горкома и предрик[85]), блестя медью, играл духовой оркестр, произносились речи. Расчувствовавшиеся рыбаки взяли шефство над базой, обещая снабжать пограничников дарами моря…

– Вперед! – махнул красным флажком замбой[86] Расулов.

Начальник заставы Бугров, держа шашку на отлете и дав коню шпоры, вихрем понесся вперед. Копыта отбрасывали щебень, ветер пузырил гимнастерку. У первого столба с примотанной лозой, последовал резкий замах, тонкий свист, лоза вертикально уткнулась вниз. Через пятнадцать метров то же повторилось со второй, а затем был располовинен шар из глины на колу, в рост человека.

– Хорошо рубит, – обернулся Расулов к Ковалеву. Тот, в полевой форме и тоже с шашкой на боку, стоял рядом, у учебной полосы. Перед ней, держа в поводу коней, выстроились сорок бойцов. Год назад для усиления линейных застав[87] на случай боестолкновений при отрядах создали резервные. Шло очередное занятие одной такой по боевой подготовке.

Велось оно с учетом требований Уставов РККА[88], но выходило за их пределы. Ковалев обучал личный состав умению владеть шашкой, что было необходимым в долинах и горах при стычках с конными бандами и нарушителями границы. Такие же были организованы на всех линейных заставах. Так что уроки, данные Александру в свое время комэском Вишняковым, приносили свои плоды.

Спустя час занятие окончилось. Держа лошадей в поводу, вспотевшие бойцы построились, замбой подал команду «смирно!», они с отрядным прошлись вдоль шеренги и стали в центре.

– Благодарю за службу, товарищи красноармейцы! – взял Ковалев под козырек.

– Служим трудовому народу! – дружно рявкнули в ответ сорок глоток.

Одним летним днем, возвращаясь с комиссаром отряда Гусейновым из горкома, где проходило очередное совещание, Александр решил осмотреть Ленкоранскую крепость, где до этого ни разу не был. Построенная в восемнадцатом веке англичанами и взятая штурмом русскими войсками в 1812-м во время войны с Персией, она господствовала над местностью и отлично сохранилась.

Подъехали к главным воротам, остановились. Хлопнув дверцами, вышли из машины. На обширной внутренней территории, окруженной высокими зубчатыми стенами с остатками рвов и бастионов, было пустынно, по ней среди деревьев и кустов, щипая траву, бродили козы. Вошли под тяжелые своды одной из башен, поднялись на стену, с которой открывался живописный вид на море и синевшие вдали, с плывущими над ними облаками горы.

– Отличное место для обороны, – сказал, обозрев окрестности и прищурившись от солнца, Ковалев.

– Изначально здесь и собирались разместить отряд, – протер платком подкладку фуражки комиссар. – Но потом отказались, в кладке стен и в казематах множество скорпионов, да и змеи встречаются.

В этот момент за поворотом стены раздались шорохи, чьи-то голоса, и прямо на них выскочили трое мальчишек лет десяти, загорелых, худеньких, вихрастых, в выцветших сатиновых трусах.

– Вы откуда, пацанва? – вскинул брови начальник.

Они с интересом уставились на военных, старший почесал ногу о ногу и ткнул пальцем за стену:

– Вон из той халабуды, дядя. Мы детдомовцы.

Метрах в трехстах от крепости в сторону моря, на берегу впадавшей туда речки серело одноэтажное здание с двухскатной крышей, окруженное невысоким штакетником.

– А что здесь делаете?

– Мушмулу собираем, жрать очень хочется, – показал второй наполненную золотистыми плодами майку.

– Что, плохо кормят? – оглядел ребят Гусейнов.

– Ага, – кивнул третий, конопатый и с облупившимся носом. – Ячменным хлебом да кукурузной кашей.

Пограничники переглянулись, а затем Ковалев сказал:

– Поедемте к вам, ребята.

– Не к мильтонам? – недоверчиво уставились на них три пары глаз.

– Нет.

– Тогда можно, – согласился старший.

– Ух какой красивый! – восхитились детдомовцы, когда, спустившись вниз, подошли к блестящему «Фиату».

Ребят усадили позади, Ковалев завел двигатель, тронулись. Обогнув крепость, вырулили на колдобистую, ведущую к реке дорогу, переехали деревянный без перил мост и попылили в направлении стоявшего на взгорке дома. У покосившихся ворот остановились, все вышли из машины.

– Ведите, – одернул летнюю гимнастерку Ковалев.

Территория внутри поросла полынью, в дальнем конце двора виднелись несколько подсобных строений, рядом с одним стояла сломанная телега. Воспитанников в поле зрения не наблюдалось.

– А где другие? – поинтересовался комиссар.

– Купаются в речке, дерут раков и шакалят, как мы, – щербато улыбнулся старший, по имени Ленька. Внезапно из-за дома раздалась песня:

– с чувством выводил тонкий голос.

– М-да, – нахмурились гости, поднявшись на крыльцо, и в сопровождении новых знакомых прошли в дом. Справа имелись две спальни с рядами застеленных коек, слева коридор, куда выходили несколько дверей. На торцевой висела табличка «Директор».

– Ну, мы пошли, – сказал Ленька и пацаны исчезли.

Открыли дверь, вошли. Внутри небольшого, с книжным шкафом кабинета, сидели, беседуя, два человека. За столом – пожилой, с седым ежиком человек, на диване у стены – миловидная, лет тридцати женщина.

– Здравствуйте, товарищи, – поздоровались пограничники.

– Добрый день, – поднял голову седой, женщина молча кивнула.

– Вы директор? – спросил у него комиссар.

– Да, Степан Иванович Цаплин. Чем обязан? – показал на два венских стула у окна.

– Тут такое дело, – сказал, когда присели, Ковалев. – Случайно встретились с вашими воспитанниками, рассказывают, что голодают.

– Правильно говорят, – вступила в разговор женщина. – Мы как раз этот вопрос и обсуждаем.

– И в чем же он заключается? – задал вопрос Гусейнов.

– Как улучшить ребятам питание. Наш детдом переведен сюда год назад из Астрахани и снабжается абы как. Сначала местные детские учреждения, нам – что остается.

– Вы куда-нибудь обращались? – нахмурился Ковалев.

– Естественно, в наробраз, – вздохнул Цаплин. – Там сказали, вы у нас временные. Со своими бы разобраться.

– И сколько у вас детей?

– Сорок пять. Тридцать мальчиков, остальные девочки.

– Ну что, комиссар, поможем? – Ковалев взглянул на Гусейнова.

– Следует помочь, – решительно кивнул тот. – Непременно.

Поговорили еще и выяснили, что практически все дети – сироты. Родители одних погибли в Гражданскую войну, у других умерли в Поволжье во время голода.

– Их у нас было больше, – грустно сказала женщина, как оказалось, заведующая учебной частью. – Но зимой одна девочка умерла от тифа, а месяц назад сбежали три мальчика.

– М-да, – переглянулись пограничники, отводя глаза.

Вернувшись в отряд, вызвали помощника по тылу Охрименко. Тот отличался хозяйственной жилкой, был оборотистым и активным.

– Значит так, Степан Демьянович, – обрисовал картину начальник. – Утром доставь в детский дом тонну продуктов со склада. Муку, консервы, пшено, масло, сахар. Ну и взгляни там, что еще можно сделать для детей. После доложишь.

– Добрэ, – кивнул помощник и вышел из кабинета.

Оставшиеся помолчали, затем Ковалев сказал:

– Послушай, Рустам Алиевич, почему бы нам не взять шефство над этим детским домом? Тем более, насколько помню, на этот счет имеется соответствующий приказ ВЧК № 23, подписанный лично Дзержинским.

– Считаю, нужно взять, – поддержал начальника комиссар. – Эти ребята наше будущее.

В одиннадцать следующего дня к начальнику зашел Охрименко и доложил о выполнении приказа. А еще сообщил, что в детском доме желательно провести ремонт (течет крыша) и привести в порядок территорию с надворными постройками.

– Для этого можно использовать хозвзвод, кой-какие материалы у нас имеются.

– Лично этим займись, – одобрил Ковалев.

К осени объект было не узнать: крыша перекрыта шифером, дом побелен известкой, все помещения выкрашены масляной краской, подсобки приведены в порядок. За ними шефы разбили фруктовый сад, а еще подарили детдомовцам лошадь и две коровы. Привлекли к этому делу и городской отдел ГПУ, его сотрудники помогли ребятам обувью и зимней одеждой.

В конце года за высокие показатели в боевой и политической подготовке, Ленкоранский пограничный отряд получил грамоту ВЦИК[89] и Революционное Знамя от Совета Народных Комиссаров СССР. Его вручал первый секретарь Закавказского РКП(б) Орджоникидзе, поздравивший личный состав со столь высокой наградой.

Ковалев плавно нажал спуск карабина, и мчавшийся впереди с шашкой в руке басмач вылетел из седла. Передернув затвор, чуть повел стволом, приклад толкнул плечо – и второй басмач вместе с лошадью покатился по такыру[90]. Остальные, сбавив ход, развернулись и, гикая, скрылись за дюной.

– Так-то лучше, – выщелкнул дымную гильзу.

Месяц назад его вызвал в Москву начальник главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ Вележнев. И сообщил:

– Принято решение назначить вас полномочным представителем ОГПУ в Казахстане.

– Когда выезжать? – последовал вопрос.

– Три дня на сдачу дел и аллюр три креста. Там весьма напряженная обстановка.

– Моя задача?

– Координация действий и совместное проведение операций с частями Красной армии, ликвидация басмачества, восстановление советской власти.

Спустя неделю Александр в фуражке и в длинной, перепоясанной ремнями шинели, с небольшим баулом в руке шагнул со ступени пульмановского вагона на перрон вокзала Алма-Аты. Встретившие его чекисты доставили уполномоченного автомобилем в штаб, где состоялось знакомство с начальником управления погранохраны и войск ОГПУ республики. Тот обрисовал оперативную обстановку, которая серьезно осложнилась.

На обширной территории Актюбинского, Кустанайского и Кзыл-Ордынского округов начались восстания. Басмачи, называющие себя сарбазами[91], громили сельсоветы и казнили представителей власти, распускали колхозы и срывали продовольственные поставки. Всем заправлял хан Айжаркын Канаев, активный участник аналогичного восстания в 1916-м. Только тогда оно было против самодержавия, теперь – против советской власти.

При этом выяснилось, что наиболее сложная обстановка сложилась в Кзыл-Орде, куда выдвинулись восьмая Туркестанская кавалерийская бригада, дивизион войск ОГПУ и курсанты полковой школы. Ковалев принял решение немедленно отправиться туда с очередным воинским эшелоном. В нем следовал кавалерийский полк и три платформы с полевыми пушками.

Рассыпая снопы искр и изредка давая гудки, поезд шел по бескрайней степи всю ночь, а под утро встал. Впереди на сотню метров было разобрано полотно. Рельсы исчезли с насыпи, шпалы разбросаны по земле.

Ковалев вместе с комбригом и машинистом спустились на полотно, осмотрели всё.

– Как далеко до города? – спросил комбриг.

– Верст двадцать, – махнул машинист рукой вдаль. – Нужно вызывать летучку с ремонтной бригадой.

– А без нее никак?

– Нет, эта сволота даже рельсы утащила.

Посовещались и решили отправить за бригадой отделение бойцов. Александр захотел его возглавить.

Откатив дверь на одной из теплушек, установили трап, свели по нему лошадей, взнуздали. Командир одного из отделений (уйгур) знал эти места и взялся провести до города ближайшим путем.

– Добро, – Ковалев повесил за спину австрийский карабин и сунул в полевую сумку несколько обойм. – Рысью вперед марш-марш! – поднялся в седло. Группа на рысях унеслась в степь.

Когда прошли половину пути и копыта застучали по такыру, окаймленному с двух сторон поросшими саксаулом дюнами, из-за одной, вопя «алга!», вынесся отряд всадников с шашками наголо. Десятка три, в цветных халатах и круглых войлочных шапках.

– Будем прорываться! – обернулся Ковалев. Бойцы, выхватив клинки, наддали ходу. В ушах засвистел ветер, в груди знакомо похолодело.

Он выбрал старшего, в лисьем малахае и на соловом коне[92], опередившего других на три корпуса. Держа шашку на отлете, сблизился, отбил удар, а следующим рассек голову. Справа, оскалясь, налетел второй, Александр вышиб у него саблю и, приподнявшись на стременах, рубанул с потягом, развалив от плеча до пояса.

– Шайтан! – завопили басмачи. Несшийся рядом отделенный срубил бородача с пикой, четверо из бойцов прорвались.

Такыр кончился, начался подъем, банда, паля вслед, настигала. На самом верху в буланого Ковалева попала пуля, жеребец, заржав, стал валиться набок. В последнюю секунду Александр соскочил, бойцы начали разворачиваться.

– Вперед, – рванул с плеч карабин. – Приказываю, мать вашу! – заорал Ковалев, видя, что те колеблются. Тройка, дав шпоры, и пригнувшись к конским гривам, помчалась дальше…

Положив карабин на остывающий бок лошади, уполномоченный огляделся. Место для обороны было неплохое. Оно господствовало над местностью, атаковать можно было только в лоб, по такыру.

Расстегнув сумку, достал обоймы (их было четыре), дозарядил карабин, а заодно проверил маузер. Тот самый, что принадлежал когда-то погибшему начальнику Житковичского погранотряда. Десятизарядный, с запасной обоймой в кармашке.

– Еще повоюем, – хмыкнул и взглянул на наручные часы. Стрелки показывали без четверти двенадцать. Если оставшиеся бойцы доскачут, в чем он не сомневался, спустя час-другой должна прийти помощь. Краем глаза заметил слева шевеление, потянул к себе карабин. Прячась в песчаных складках, оттуда ползли двое. Ковалев тихо взвел затвор.

Когда один чуть приподнялся – грохнул выстрел. Басмач, взмахнув руками, ткнулся головой в песок. Ещё выстрел – мимо. Второй успел скрыться.

Снова тишина. Легкий свист ветра, шары перекати-поле на такыре да несколько застывших трупов. Ковалев стал замерзать, нашарил в кармане трубку, набил, чиркнул в ладонях спичкой и с удовольствием затянулся.

На втором часу ожидания позади раздался топот, в лаву разворачивался эскадрон.

Обтекая лежавшего за конем, вынесся на такыр и исчез в дюнах. Там зазвенели клинки, ударили выстрелы, началась рубка.

– Ну как, живы, товарищ начальник? – спрыгнул с коня отделенный командир.

– Жив, – поднявшись, отряхнул шинель.

Александр и крепко пожал ему руку, – благодарю за службу.

Легкой иноходью, с десятком связанных пленников позади эскадрон уходил в сторону Кзыл-Орды. Небо стало выше, проглянуло зимнее солнце, под ним кругами парил ястреб.

– грозно неслось над степью.

Спустя час показались неприглядные городские окраины, застроенные хибарами из самана[93], копыта застучали по дороге. Центр был более современным, с одно– и двухэтажными каменными домами, несколькими мечетями, базарной площадью с лавками и вокзалом.

Эскадрон прорысил в открывшиеся ворота казарменного городка, где по команде спешился. Уполномоченного сопроводили к командиру полка.

– Сашка, черт! – удивленно выпучил тот глаза. – Какими судьбами?!

Перед ним стоял Вишняков, собственной персоной.

Друзья радостно обнялись, похлопывая друг друга по плечам.

– Вот, Сема, прибыл к вам из Москвы, – довольно прогудел Ковалев.

– Так это ты уполномоченный представитель ОГПУ?

– Я. Эскадрон твой?

– Мой. Стоит в карауле на окраине, туда прискакали твои ребята.

– Спасибо. Ты мне жизнь спас.

– Да ладно, сочтемся, – рассмеялся комполка. Открылась дверь, в кабинет вошел худощавый человек в кожанке, с револьвером на боку и при шашке.

– Командир дивизиона войск ОГПУ Соколов, – бросил к виску руку. – Для вас приготовлено жилье в городе. Разрешите сопроводить?

– Потом, – протянул Ковалев свою. – Я тут встретил старого друга.

– Так что присоединяйся, Гриша, – подмигнул чекисту Вишняков. – Это дело надо, так сказать, спрыснуть.

Вызвал ординарца.

– Петруха, организуй нам по-быстрому выпить и закусить.

Чуть позже они втроем сидели в кабинете за столом, на котором стояла бутылка ханжи[94], а к ней закуска – жареная баранина, лепешки и овечий сыр.

– Ну, за встречу, – плеснул в стаканы комполка.

Выпили, закусили, после чего закурили. Ковалев – трубку, остальные – папиросы.

– Задачи в общих чертах мне в Москве довели, – почмокал чубуком. – У меня вопрос, почему здесь до сих пор война?

– Средневековье, темный народ, – окутался Соколов дымом.

– Э, нет, дорогой товарищ, – не согласился Вишняков. – Тут дело в другом.

– В чем? – взглянул на друга Ковалев.

– Как было в России? – подался вперед комполка. – Свершили революцию, правящий класс к ногтю, в Советы – рабочих и крестьян. А тут наоборот. Они сплошь из бывших мулл и баев. Это как понимать?

– Такова была политики партии в этих краях, – пожал плечами Соколов. – Восток, как известно, дело тонкое.

– А где тонко, там и рвется, – затушил окурок Вишняков. – Пока не добьем всю эту нечисть, толку не будет.

На следующее утро в штабе группировки проходило совещание. Участвовало командование бригады отдельного кавполка, дивизиона войск ОГПУ и полковой школы. Как представитель Центра руководил совещанием Ковалев, предварительно озвучив полученные в Москве инструкции. Поскольку от пленных удалось получить сведения о дислокации основных сил восставших в округе, руководимых ханом Айжаркыном, предложил немедленно разработать и провести войсковую операцию. Возражений не имелось.

Из показаний захваченных басмачей, входивших в разведывательный отряд, следовало, общее число восставших составляло более двух тысяч человек, вооруженных винтовками с шашками и пулеметами. Руководил всем хан со штабом из мулл и баев, отрядами командовали сардары[95], силы накапливались близ села Иргиз (бывшее укрепление Уральское).

До обеда сверстали план: сводные силы кавалерии и войск ОГПУ утром грузятся в железнодорожный состав и следуют до Аральска, где ночью выгружаются. Оттуда совершают конный рейд на Иргиз и с ходу вступают с басмачами в бой, принуждая сдаться. В случае отказа – уничтожают.

Командир полевой батареи на конной тяге высказался за участие ее в деле, но Александр не согласился.

– Рейд должен быть стремительным и как снег на голову для повстанцев. Иначе они уйдут в степи, а там ищи ветра в поле. Так что, товарищ Шабрин, вместе с милицией и отрядом ЧОНа[96] останетесь прикрывать город.

– Вас понял, – вздохнул тот и сел на место.

Ранним утром началась погрузка. Спустя час состав тронулся в путь. Застучали колеса на стыках, паровоз стал набирать скорость, уходя в туманную даль. Соблюдая режим хода, в Аральск эшелон пришел в полночь, встретивший его комендант доложил о выставленных на окраинах секретах.

– Добро, – выслушал его Ковалев, стоявший с несколькими командирами на перроне.

– Выгружаться!

Двери теплушек откатились, по трапам стали выводить коней, слышались тихие команды, иногда мат. Когда выгрузка закончилась, а подразделения вытянулись в походную колону, последовал приказ: «Рысью марш!»

По мерзлой земле глухо стучали копыта, над мордами лошадей клубился легкий пар, позади катились в пристяжках три пулеметные тачанки. Когда вышли на окраину, к колонне присоединились проводники, в степь веером унеслись кавалерийские разъезды.

Остаток ночи и день двигались с короткими остановками, поздним вечером остановились в обширной, с тихо журчащим ручьем низине. Лошадей напоили и задали фураж (каждый вез в саквах[97] по четыре гарнца[98] овса), личный состав перекусил сухпаем. Костров не разжигали, опасаясь быть раскрытыми.

Когда вернулся один из разъездов, спрыгнувший с коня отделенный доложил:

– Накрыли в степи басмаческую заставу. Трех зарубили, двух взяли живыми.

– Давайте их сюда, – приказал Ковалев.

Из темноты подтащили двух в ватных халатах и лохматых шапках, через переводчика допросили. Дрожа и кося глазами, те рассказали, что лагерь повстанцев в паре километров на берегу реки восточнее села. Там хан накапливает силы, готовясь ударить на Аральск.

– Спроси, как охраняется? – взглянул на переводчика комбриг.

Тот быстро залопотал – пленники в ответ.

– Несколькими сторожевыми постами со стороны степи, – доложил боец.

– Предлагаю снять, – блеснул глазами Вишняков. – У меня два отделения пластунов, все будет тихо.

– Дельная мысль, – согласился Ковалев. – Немедленно отправляй, а мы будем ждать сигнала.

Вскоре в ночь унеслись два десятка теней. Потянулись часы ожидания, с неба засеяла пороша, тоскливо выл ветер. Когда на востоке начало светлеть, одна вернулась обратно. Осадив рядом с командирами храпящую лошадь, пластун, наклонившись, просипел:

– Сделали, можно выдвигаться.

За этим послышались негромкие команды, темная масса зашевелилась, пришла в движение. Выехав шагом из низины, конница развернулась в лаву и стала набирать ход. На флангах рысили запряженные четверками тачанки, под копытами тревожно загудела степь.

Потом впереди заблестела извилистая река, перед которой раскинулся спящий обширный лагерь. Вперемешку стояли юрты, палатки и шалаши, над некоторыми вились кизячные дымки, у коновязей стояли лошади, вдали серели несколько отар.

– Шашки вон! – раскатились в воздухе команды.

Вылетевшие вперед тачанки, круто развернувшись, хлестнули по лагерю свинцом. Из жилищ, вопя, стали выскакивать полураздетые люди с оружием и без. Одни неслись к беснующимся у привязей скакунам, отвязывали и прыгали на их спины, другие в панике разбегались. Впрочем, ей поддались не все. Несколько сотен всадников развернулись в сторону катящейся из мглы лавы, сшиблись с ней, началась сеча.

– …р-ра! – неслось с одной стороны.

– Алла! – вопили с другой.

Сопротивление было недолгим, басмачей смяли, началось бегство к реке. Многие бросались в ледяную воду, лошади, храпя, выносили на тот берег и уносили всадников в степь, некоторые пытались отстреливаться.

Через полчаса все было кончено. В разных концах лагеря, меж целых и порушенных юрт валялись тела зарубленных повстанцев и стонали раненые, а у кромки берега с поднятыми руками угрюмо стояли две сотни пленных, окруженные эскадроном с шашками наголо.

– А ну-ка топай сюда! – ткнул комэск клинком в сторону одного, светловолосого в офицерском френче без погон и пустой кобурой на поясе. Тот протолкался вперед, зябко поводя плечами.

– Кто таков?

– Штабс-капитан Вышгородский.

– Все воюешь, ваше благородие? А ну давай со мной вон к той кибитке.

Отконвоировал к белой юрте в центре, где командование объединенного отряда принимало доклады.

– Так что офицера привел, – откинув полог, комэск втолкнул внутрь пленника. На того уставились четыре пары глаз.

– Кем были в отряде хана? – задал вопрос Ковалев.

– Военным советником, – хмуро ответил задержанный.

– А где он сам?

– Теперь полагаю, далеко. С первыми выстрелами ушел с охраной за реку.

– Сбежал, гад, – ощерился комбриг.

– Ничего, поймаем, – заверил Вишняков, – много не погуляет.

После этого Соколов увел офицера для дальнейшего допроса, а когда расцвело, отряд входил в село Иргиз. Позади гнали пленных, за которыми скрипели телеги с трофеями, в степи тут и там виднелись конные разъезды.

Село было довольно крупным: с двумя православными храмами и мечетью, школой, больницей и телеграфом в центре. На окраине имелся гостиный двор. Штаб разместился в одном из купеческих особняков, личный состав определили на постой к обывателям. Те принимали бойцов настороженно, но, видя, что грабить их не собираются, успокоились.

Утром у здания сельсовета на площади с вновь вывешенным красным флагом при большом стечении народа состоялся митинг.

– Товарищи! – первым выступил с импровизированной трибуны Ковалев. – Власть баев и мулл у вас закончилась навсегда. Вы можете возвращаться к мирному труду и жить спокойно!

За ним выступили Вишняков. Оставшиеся в живых активисты избрали новый сельсовет, заодно создали отряд самообороны, передав ему захваченное у басмачей оружие с лошадьми, а гурты овец раздали беднякам.

На заре следующего дня походная колонна ушла в степь – освобождать захваченные другими басмаческими отрядами населенные пункты Сулеймен, Асубай, Баеке и Куламыс. Везде они были частично уничтожены или рассеяны, остатки, прихватив семьи со скотом, ушли в пустыню Кара-Кум. К весне там вновь сорганизовались и подняли очередное восстание с числом участником порядка четырех тысяч сабель. Активизировались остатки басмачества в Кзылординском и Алма-Атинском округах под лозунгами «Воевать с большевиками до последней капли крови!», «Ни фунта хлеба государству!».

В походах и боях пролетело лето, наступила осень. Отцветал в степях тамариск, пожухли травы, на юг с тоскливыми криками, потянулись птичьи стаи.

Одним таким днем Ковалев вместе с Соколовым, загорелые до черноты и в выцветших на солнце гимнастерках, таясь в тени скифской бабы на поросшем серебристым ковылем кургане, наблюдали в бинокли ландшафт. Именовался он Семиречье, находился в предгорьях Джунгарского Алатау и граничил с Китаем.

Напротив темнело отрогами ущелье, к которому вела довольно широкая, поросшая кустарником долина со змеящейся по дну рекой. В небе над ней плыли легкие облака, в степи посвистывали табарганы[99].

По полученной от лазутчиков информации, через ущелье в приграничный Китай должен проследовать отряд бая Клычева, захвативший весь семенной фонд окрестных колхозов и хозяйств.

– Кажется, идут, – сказал Соколов, напряженно вглядываясь вдаль.

– Точно, – чуть довернул свой бинокль Ковалев.

В серебристом мерцании у горизонта появилась темная масса, впереди которой мелькали отдельные точки. Спустя час стала видна колонна всадников, впереди которой скакал разъезд, позади следовал обоз и пылили овечьи отары.

– Сабель шестьсот, – прикинул Ковалев.

– Не меньше, – откликнулся командир дивизиона.

– Теперь главное, чтобы тихо взяли разъезд.

– Ребята постараются.

Между тем разъезд впереди исчез среди рыжих скал, идущие в километре сзади встали, наблюдавшие за этим с кургана напряглись. На шестой минуте ожидания из ущелья вымахнул конник с насаженной на пику шапкой и призывно замахал.

Движение в долине возобновилось, наблюдатели облегченно вздохнули, Ковалев достал из сумки ракетницу, вложил патрон, сухо щелкнул курок. Всадник, развернувшись, ускакал, колонна стала приближаться и понемногу втягиваться в ущелье. Доносились конское ржание, скрип арб и рев верблюдов, блеяние овец.

Когда последний, подгоняемый пастухами гурт исчез в темном проходе, Александр поднял вверх руку, в небо с шипением унеслась белая ракета. Одновременно с этим по тыльному склону кургана четверо бойцов, сопя, втащили «Максим» и несколько коробок с лентами, заняли позицию на вершине.

А в ущелье уже гремел бой: один за другим, раскатываясь эхом, били ружейные залпы, трещали пулеметные очереди, гулко рвались гранаты. Через несколько минут, подстегивая лошадей камчами[100], из ущелья вырвался небольшой отряд.

– Огонь! – рубанул ладонью воздух Соколов.

– Та-та-та-та, – застучало рядом, передовых снес свинцовый ливень, уцелевшие завертелись на месте и бросились назад. Стрельба в ущелье понемногу стала гаснуть, отгремели последние выстрелы, наступила тишина.

Впрочем, продлилась она недолго. Из ущелья показалась окруженная верховыми с шашками наголо многочисленная толпа, – стали доноситься звуки команд и лошадиное ржание.

– Ну что же, пойдем принимать, – обернулся к Соколову Ковалев, и оба стали спускаться по обратному склону. Внизу стояли коноводы с лошадьми. Приняв от них поводья, командиры вскочили в седла.

Когда, подскакали вплотную, Вишняков поднял руку:

– Стой!

Пленных остановили.

– Так что половину порубили, а вот эти сложили оружие, – утер потный лоб.

– Добро, – тронул лошадь Ковалев, и они втроем объехали сарбазов. Одни угрюмо отводили глаза, другие опускали головы, все выглядели подавленными.

– Кто главарь?! – приподнялся на стременах Соколов.

Толпа, качнувшись, расступилась по сторонам, в центре стоял рослый, с вислыми усами казах в богатом халате и пустыми ножнами от шашки.

– Ты? – подъехали к нему командиры.

Ненавидяще уставившись на них, тот молча харкнул на песок.

Этим же вечером в Москву ушла телеграмма: «Банда Клычева захвачена, спасен семенной фонд – двадцать тысяч пудов зерна».

Последний бой войск ОГПУ с восставшими, численностью около тысячи сабель, состоялся в местности Чункур-Куль, где те предприняли попытку наступления. Однако были разбиты, отброшены в урочище Шахат-Купыр и сдались в плен. В степях наступил долгожданный мир, продолжились коллективизация и укрепление советской власти.

На имя же Ковалева из Москвы поступил приказ о назначении в Среднюю Азию заместителем начальника Управления погранохраны и войск ОГПУ Туркестана.

Под крылом двухместного «Юнкерса» тянулась бесплодная пустыня Кызылкум с рыжими, похожими на волны барханами, вдали белели снежные пики Гиссарского хребта, подсвеченные утренними лучами солнца.

Ковалев в кожаном реглане, летном шлеме и очках сидел позади пилота, с интересом все обозревая. На самолете он летел в первый раз, испытывая новые ощущения. Они были сродни плаванию на корабле, но с более широкими горизонтами. Впереди маячила голова пилота, нимб вращавшегося впереди пропеллера исправно влек машину вперед.

Ранним утром они поднялись с военного аэродрома под Алма-Атой, дозаправились в Бишкеке и теперь приближались к конечной цели – Ташкенту. Вскоре пустыня закончилась, возникла зеленая равнина с извилистой голубой рекой, окаймленная с востока отрогами Тянь-Шаня, на которой раскинулся один из древнейших городов Центральной Азии.

«Григорию добираться сюда не меньше недели», – подумал Ковалев. Получив приказ о своей новой должности, он добился второго приказа – назначить к нему помощником Соколова. Тот проявил себя не только грамотным командиром, но и отличным оперативником.

Прострекотав над городом, самолет стал снижаться и, заложив вираж, приземлился на полевом аэродроме на окраине, над которым колыхался ветроуказатель и стояли еще несколько машин. Докатив по взлетной полосе до одноэтажного здания, перед которым стоял «Форд», чихнув мотором, остановился.

Пассажир вместе с летчиком выбрались из кабины на крыло, откуда спрыгнули на землю и пошагали в сторону автомобилей. Там их встретил представитель командования, доставивший Ковалева в Управление погранохраны и сопроводивший к начальнику. Представившись, новый заместитель вынул из полевой сумки и вручил ему пакет с приказом о назначении, тот вскрыл, ознакомившись, кивнул:

– Присаживайтесь.

Состоялось короткое знакомство, поле чего Кузнецов (так звали хозяина кабинета), ввел Ковалева в курс дела. Войска округа охраняли участок границы от Красноводской области Туркмении до Нарынской области Киргизии, протяжённостью более пяти тысяч километров, в том числе с сопредельными Китаем, Афганистаном и Персией.

– Оперативная обстановка у нас намного сложнее, чем на любом другом участке государственной границы, – значительно сказал он. – По состоянию на сегодняшний день в состав войск округа входят Ашхабадский, Мервский и Керкинский погранотряды, а также Ошская, Нарынская и Каракольская отдельные комендатуры. Штат застав от десяти до двадцати бойцов. Общая численность погранвойск пять тысяч человек. Нам противостоят хорошо вооруженные и многочисленные басмаческие отряды, имеющие покровителей из узбекской и таджикской оппозиции за рубежом во главе с бывшим эмиром Бухары Сейид Алим-ханом. Их активно поддерживают правящие круги сопредельных государств в целях свержения советской власти.

– И кто же возглавляет басмачество в Средней Азии? – поинтересовался Ковалев.

– Некий Ибрагим-бек. До революции служил поручиком у Гиссарского хана. Начал борьбу с советской властью на территории Бухары еще в 1919-м. После бегства в Афганистан, получив там подкрепление, с отрядом в пятьсот сабель вернулся назад, организовав вторжение басмачей на нашу территорию. В результате был разбит, снова бежал в Афганистан, где организовал базу на реке Вахш, откуда регулярно проводит бандитские рейды.

– И какова численность его новых отрядов?

– Значительно возросла. От одной до полутора тысяч сабель, плюс отличное вооружение и экипировка.

– Ясно, – взглянул на начальника Ковалев. – Моя задача?

– Вплотную займитесь Ибрагим-беком. Это основное. А теперь я представлю вас сотрудникам управления, – нажал на крышке стола кнопку. В проеме тамбура открылась дверь, на пороге возник адъютант.

– Слушаю, товарищ начальник!

– Через пять минут весь штаб ко мне. Выполняйте.

– Есть! – козырнул тот и вышел.

Когда все собрались и уселись за отдельно стоявший длинный стол, Кузнецов зачитал приказ Москвы о назначении Ковалева, а затем представил ему присутствующих.

– Имеются ли у кого вопросы? – обвел глазами подчиненных.

– Вопросов нет, – сказал один, бритоголовый и с розеткой ордена «Красного Знамени» на гимнастерке.

– В таком случае все, кроме начальника оперативного отдела, свободны.

Штабники вышли, бритоголовый (фамилия его была Дорофеев) остался на месте.

– Присаживайтесь ближе, Степан Маркович, – кивнул на стул у приставной стола начальник. – Расскажите-ка нам, что есть нового в отношении Ибрагим-бека.

– В оперативном плане практически ничего, – уселся Дорофеев напротив Ковалева. – Разведотделы комендатур докладывают, пока все спокойно. На нашем берегу Вахша выставлены дополнительные секреты и посты, за той стороной ведется тщательное наблюдение.

– А как насчет его планов? – спросил Ковалев. – Имеются ли в окружении бека наши источники?

– К сожалению, нет. Но мы над этим работаем.

– Теперь будем работать вместе, – продолжил Ковалев, на что начальник согласно кивнул, – один ум хорошо, а два лучше.

На следующее утро, обустроившись, новый заместитель приступил к работе. Для начала изучил все имевшиеся в отделе документы о борьбе с басмачами в Средней Азии, вычленив все, что касалось отрядов Ибрагим-бека, свел их в отдельное литерное дело и вместе с Дорофеевым утвердил план ведения разработки. Он сочетал в себе оперативно-розыскные, агентурные, а также войсковые мероприятия.

Далее определил силы и средства, включив туда разведотделы погранотрядов с комендатурами, акцентировав внимание на выявление связей басмачей с гражданским населением для приобретения из числа таких лиц нужной агентуры. Все это обеспечивалось подразделениями войск ОГПУ республики, часть которых привлекалась к делу.

– Не слабо, – ознакомившись с представленным на утверждение планом, одобрительно прогудел начальник. – Серьезно ты его обкладываешь, – размашисто подписал.

И началась активная реализация. Верхом, на служебном «Форде», а порой и на самолете недавно приданного авиаотряда Ковалев сутками пропадал на границе. Питался из солдатского котла, спал урывками, в штабе округа появлялся только на время совещаний и докладов.

Вскоре к нему присоединился наконец-то добравшийся до Ташкента Соколов.

– Да, широка страна моя родная, – рассмеялся, обняв при встрече. – Думал, что никогда сюда не доеду. А это тебе подарок, держи, – вручил рукопись в кожаном переплете. На титульном листе, с ятями[101] значилось «Генерального штаба генерал-майор Батюшин». Ниже «Тайная военная разведка и борьба с ней».

– Где взял? – удивился Александр.

– Был в отпуске в Питере, купил на книжном развале. Тебе будет интересно.

Всю свою службу на границе Ковалев интересовался опытом ее охраны, деятельностью закордонных спецслужб и непрерывно пополнял свои знания.

Появление Соколова сразу же сказалось на работе. Активизировались оперчасти комендатур, стала поступать необходимая информация от территориалов[102], укреплялась и расширялась агентурная сеть.

Вскоре от одного из осведомителей поступил сигнал о тайном переходе советско-афганской границы бандой курбаши Шайтана численностью в двести пятьдесят сабель в районе колодца Джейнали-Уюк. На ее перехват тут же были направлены силы близлежащих погранзастав. Организовав преследование с участием эскадрона РККА, банду блокировали. Завязался бой, в ходе которого банду уничтожили. Нескольких пленных, в том числе курбаши, доставили в отряд.

Туда срочно прибыли Ковалев с Соколовым и, предметно всех допросив, установили точное место базирования Ибрагим-бека на афганском берегу Вахша. Более того, курбаши дал признательные показания о подготовке басмачами восстания в Северном Афганистане с целью создания там самостоятельного государства во главе с бывшим эмиром Бухары Сеид Алим-ханом.

Это был ярый враг советской власти, получивший военное образование в Санкт-Петербургском Николаевском кадетском корпусе, где учились дети высших чинов Российской империи. Дослужившись до флигель-адъютанта, вернулся в Бухару, став ее эмиром, в совершенстве знал русский, арабский, персидский и английский языки.

– Политически значимая информация, – тут же оценил полученные показания Ковалев. – И нам весьма на руку.

Информацию безотлагательно передали в Москву, а оттуда по дипломатическим каналам – советскому представительству в Афганистане, которое довело ее королю Надиршаху.

Король расценил действия Ибрагим-бека не только как попытку государственного переворота, но и как действия, направленные на дестабилизацию международных отношений. В результате оба, Ибрагим-бек и Сеид Алим-хан, были объявлены государственными преступниками, и в отношении басмаческих формирований на территории Афганистана началась крупномасштабная войсковая операция. Помимо афганских войск в ней приняли участие вошедшие туда по согласованию с властями подразделения РККА. В завязавшихся сражениях басмачей разгромили.

Их остатки сосредоточились в укрепленном лагере Чахаб, севернее Рустака, где имелась прошлого века крепость. Здесь, чувствуя безысходность положения, бек принял решение о вторжении своей бандитской группировки на территорию советского Таджикистана.

Весной 1931-го года около полутора тысяч басмачей, разделенных на три большие группировки, перейдя реку Пяндж, вторглись в приграничные районы Таджикистана на участке от Даштиджума до Шаартуза.

Для Ковалева, уже имевшего агентурные позиции в окружении Ибрагим-бека, это неожиданностью не стало, и пограничная охрана совместно с войсками ОГПУ при поддержке частей РККА приступила к их ликвидации.

Театр боевых действий охватывал районы горных хребтов Байсунтог, Актау и Бабатаг. Решающий бой состоялся летом у небольшого городка Дербенда, где специальное подразделение войск ОГПУ под командованием Мукума Султанова разгромило отряд Ибрагим-бека. Сам же главарь, бросив остатки отряда, скрылся в плавнях на берегу реки Кафирниган, где при попытке переправиться в Афганистан, был захвачен местными дехканами-краснопалочниками[103].

Пленника военно-транспортным самолетом «Юнкерс Ф-13» доставили в столицу Узбекистана, где он предстал перед судом и за содеянные преступления был приговорен к высшей мере социальной защиты – расстрелу. После разгрома Ибрагим-бека басмаческое движение перестало носить организованный характер, а оставшиеся мелкие отряды ликвидировались по всей Средней Азии…

В высоком небе над Ташкентом светило солнце, цвели абрикосовые сады, вдали синела излучина реки. На открытой террасе за беленым домом с журчащим под ней арыком, в тени старого платана сидели на ковре, скрестив ноги, Ковалев с Соколовым и лет пятидесяти представительный мужчина. Гренадерского роста, с лихо закрученными рыжими усами и серыми насмешливыми глазами. Звали хозяина Михаил Дмитриевич Поспелов.

На расстеленном дастархане[104] золотились узбекские лепешки, блестел каплями росы овечий сыр, на медном блюде была нарезана казы[105], а сбоку пофыркивал начищенными медалями самовар. Все трое прихлебывали из пиал зеленый чай и вели неспешную беседу.

С Поспеловым, командовавшим специальным отрядом погранвойск, Ковалев познакомился во время проведения одной из чекистских операций и теперь, по приглашению, заехал в гости.

Человек Михаил Дмитриевич был неординарный, хорошо известный в этих краях и уважаемый не только коллегами, но даже врагами. Родился он в 1884 году в Орле, получил домашнее образование. В юные годы отличался вольнодумством, за что с треском вылетел из реального училища. Однако этим не особо огорчился и решил попытать счастья в Тифлисском военном училище. Там желание молодого человека стать военным восприняли благосклонно: образован, смышлен, к тому же богатырской силы – на раз ломает подковы и гнет руками лом. Отличный будет офицер, а вольнодумство… ну кто не грешил этим в молодости?

Успешно закончив училище, Михаил получил назначение в Либавский пехотный полк. Потянув немного лямку гарнизонного офицера (тоска смертная), добился перевода в пограничную стражу на среднеазиатскую границу и прибыл в Асхабад[106].

В то время как офицеры стремились закрепиться в губернском или хотя бы уездном городе, поручик Поспелов выхлопотал себе должность начальника богом забытого в горах Копет-Дага Гермабского пограничного поста на самой границе с Персией. Счастливый, отбыл он к месту несения службы вместе с женой и двумя малолетними дочерьми.

Гермабский пограничный отряд контролировал участок в сотню верст. Через границу контрабандными тропами шли караваны – везли чай, сахар, ковры, ткани, перегоняли скот. Полудикие разбойничьи шайки нападали на туркменские поселения, разоряли их, уводили девушек и молодых женщин для продажи в гаремы.

Но все чаще на их пути как из-под земли появлялся «Красный шайтан Поспел» (такое прозвище получил Михаил за свои роскошные рыжие усы), который создал среди местного населения разветвленную агентурную сеть, простиравшуюся не только по эту, но и по ту сторону границы.

Под стать себе подбирал и воспитывал поручик и бойцов. Сам он прекрасно стрелял, был превосходным наездником, имел шесть императорских призов за стрельбу и вольтижировку[107], чему учил своих бойцов, добиваясь от них виртуозной джигитовки, владения шашкой и стрелковым оружием.

Пограничный пост он превратил в настоящий оазис: на территории росли яблони, грецкие орехи, абрикосы, вишни, груши и алыча. Имелся также рукотворный пруд, в котором плавали серебристые карпы, а по подворью, курлыча, разгуливали индюшки.

Революцию Поспелов встретил штабс-капитаном. Власть слабела, это чувствовали и контрабандисты, и члены всевозможных банд. Участились налеты на приграничные русские и туркменские поселения, все более кровавыми становились схватки пограничников с нарушителями границы.

Видя это, в марте 1917-го Поспелов уехал в Ашхабад и вернулся оттуда с пулеметом «льюис», ручными гранатами и невиданным доселе бомбометом[108]. Но главная опасность подстерегала его не со стороны контрабандистов. После октябрьских событий государственная машина развалилась вконец. Солдаты с вахмистрами[109] начали возвращаться домой, делить землю. Уходили и офицеры-пограничники: кто к Деникину, кто за кордон. Опустели казармы, на Гермабском посту остались лишь его начальник с семьей и один из переводчиков.

Михаил был единственным офицером 30-й Закаспийской бригады пограничной стражи, кто остался на границе.

Штабс-капитан перенес в дом все имевшееся на посту оружие, проверил, как жена стреляет из винтовки и револьвера, укрепил ставни с дверьми. А еще установил в окне пулемет, на крыше бомбомет и приготовился к обороне. Несколько раз к жилищу подходили банды, но штурмовать «крепость» не решился никто.

Сам «начальник гарнизона» глушил самогон и мрачно посылал представителей всевозможных «армий» и «республик», звавших его «послужить родине и отечеству». Не ушел он и в Персию, как предлагали некоторые. На вопросы, чего ждет, отвечал: «Границу охранять буду, когда время придет».

– А оно придет? – с ехидцей спрашивали «доброжелатели».

– Непременно, – уверенно отвечал Поспелов.

К середине девятнадцатого года в Туркестане наконец-то появилась настоящая власть: в июле Красная Армия взяла Ашхабад и начала наводить какой-никакой порядок. Поспелов воспрянул духом. Не дожидаясь пока она доберется до его медвежьего угла, поехал по окрестным аулам и селам, призывая добровольцев в пограничный отряд. Мол, хватит терпеть набеги разбойничьих шаек.

Набрав несколько десятков человек, командир обучил их владению оружием и азам несения пограничной службы. Кормил отряд за свой счет, продав для этого в Персии (уж ему-то не знать контрабандных троп!) купленные еще в царские времена дорогие, ручной работы ковры.

Когда весной из Ашхабада прибыл комиссар с целью восстановления Гермабской погранзаставы, его встретили блестящие чистотой казармы, стоящее в пирамидах оружие, а на плацу дымилась походная кухня с борщом.

Поспелов доложил, что застава несет охрану государственной границы, происшествий нет, и предоставил приемо-сдаточную ведомость, где было перечислено все имеющееся на посту оружие, а также имущество вплоть до последней подковы. Пораженный комиссар, решив ничего не менять, утвердил бывшего штабс-капитана ее начальником.

Спустя два года Михаил Дмитриевич стал командиром пограничного полка и отвечал уже за всю советско-персидскую границу.

На контрабандистов он теперь смотрел как на мелких хулиганов, главной задачей стала борьба с басмачами и недопущение прорыва из-за кордона на территорию РСФСР вооруженных банд. Поспелов принялся создавать летучие кавалерийские отряды, и теперь уже по всей линии персидско-советской границы бандиты взывали к Аллаху, чтобы тот покарал Красного шайтана и его джигитов-пограничников.

Затем Поспелова назначили начальником только что организованной пограничной школы в Ашхабаде, откуда перевели в Ташкент, где он продолжил службу.

Беседа прервалась появлением на террасе жены хозяина, стройной худощавой женщины, которая принесла блюдо янтарного плова с бараниной и, пожелав гостям приятного аппетита, удалилась. Под него выпили водки, охлаждавшейся в арыке, отдали дань восточному кушанью, а затем Ковалев попросил хозяина рассказать что-нибудь из своей богатой практики.

– Можно, – распушил тот рыжие усы. – Было это еще до революции. У меня имелся закордонный агент «Джинн», сообщивший на одной из встреч, что из приграничного Ширвана на нашу территорию отправляется караван с грузом шелка, специй и ковров, минуя таможню. Пойдет по ущелью Бабазо, а в целях безопасности впереди пустят несколько мелких контрабандистов. Охранять караван будет Хабир-бек с двадцатью джигитами, а на обратном пути планируется захват в ближайшем ауле молодых женщин и детей для продажи в рабство. Это был один из самых дерзких и неуловимых разбойников, за которым несколько лет охотилась пограничная стража Туркестана, за его голову наместником была назначена высокая награда.

На следующий день мы устроили в той долине засаду, разместив на гребне стрелков, а впереди и сзади перекрыв тропу двумя конными заслонами. Командовать стрелками я поручил помощнику, тыловой заслон возглавил сам.

Прождали день и ночь. Когда засерел рассвет, за поворотом на тропе возникли шорохи, появились тени. Три груженых мула, а между ними укутанные в башлыки люди. Даю голосом совы сигнал, пропускаем, усилив наблюдение.

Спустя полчаса из полумрака возникает караван. Впереди десяток всадников, за ними вьючные верблюды, в конце еще десяток. Пропустили и этих. А когда впереди тишину расколол залп и затрещали отдельные выстрелы, приказываю своим: «Наконь! Шашки к бою!» – рассказчик взмахнул рукой.

– Ждать долго не пришлось, – продолжил. – Со стороны куда ушел караван, появились, низко припавши к конским шеям, всадники, послышалась гортанная команда, блеснули выхваченные клинки. «Алла!» – врезались в нас, завязалась рубка. Скакавший впереди джигит с ходу свалил стражника рядом, я рубанул навстречу – тот уклонился и прорвался сквозь заслон, я следом. Но конь у него явно лучше, уходит. Перебрасываю шашку в другую руку, выхватываю револьвер, на пятом выстреле конь падает. Бандит перелетает через его голову и тут же вскакивает, прыгаю на него сверху, бью наганом по башке и вяжу руки.

Операция прошла удачно. Половину контрабандистов перебили, остальных захватили живыми, потеряв двух стражников. Караван оказался богатым – двадцать верблюдов с тюками индийского шелка, мешками специй и дорогими гератскими коврами. Плененный же мной джигит оказался Хабир-беком.

Спустя пару недель, по решению военно-полевого суда его прилюдно повесили в Ашхабаде, а подельников отправили на каторгу. Половина стоимости изъятых у контрабандистов товаров поступила на счет бригады, ну а мне за захват особо опасного бандита наместник выдал премию. Такие вот дела, – закончил свой рассказ Поспелов.

– А с Джунаид-ханом воевали? – поинтересовался Соколов.

– Как же, – поудобней устроился хозяин. – Я тогда командовал полком, и нам поручили уничтожать его отряды в Туркмении. Нападали они, как правило, из пустыни или предгорий Копет-Дага, а потом бесследно исчезали.

Для начала получили из оперативного отдела штаба фронта сведения о местах расположения всех объектов, на которые напали басмачи, и боестолкновений с ними, а также маршруты отхода в Каракумы. Все это нанесли на карту и сопоставили со второй, где имелись все известные в пустыне колодцы.

Наиболее часто пути отхода вели к двум, Як-Кули и Гарайман. Два эскадрона немедленно выступили туда. Первый спустя трое суток попал в пыльную бурю и вернулся, а вот второй задерживался. Когда на исходе недели решили предпринять с комиссаром поиски, к колодцу вышел и он. За кавалеристами плелись два десятка пленных и шагали несколько вьючных верблюдов. Выяснилось, что эскадрон тоже попал в бурю, но переждал и пошел дальше, обнаружив на маршруте полуживого человека. Тот оказался тамошним пастухом, у которого басмачи угнали стадо. Желая отомстить, он назвал место их укрытия в песках – древнее городище. Эскадрон скрытно подошел к нему, несколько бойцов взобрались на стены и закидали банду гранатами, а остальных зарубили в конной атаке.

В числе пленных оказался бывший белый офицер, и когда мы с комиссаром стали его допрашивать, он под условием сохранения жизни сообщил ценную информацию. Готовится нападение крупного басмаческого отряда на железнодорожную станцию в Моллакаре, где сосредоточены запасы зерна и хлеба. Расположили полк неподалеку у соленого озера, на станции устроили засаду и, выслав в окрестности разъезды, стали ждать. Спустя неделю на рассвете прискакал разведчик с донесением – из Каракумов идет отряд. На станцию дали сигнал, выдвинулись на исходные позиции.

Как только басмачи ворвались на станцию и там заработали пулеметы, шашку наголо и даю команду «В атаку, марш-марш!» Убитых с ранеными насчитали три сотни, еще одна сотня попыталась уйти в Каракумы, но была расстреляна с барханов пулеметным заслоном.

Имелись потери и в полку. Семнадцать бойцов погибли, сорок два получили ранения, но станцию и запасы хлеба мы сохранили.

– Да, боевая у вас биография, Михаил Дмитриевич. Есть что вспомнить, – переглянулись гости[110].

А когда закурили по предложенной Соколовым душистой папиросе, во двор дома на буланом жеребце въехала девушка. Ослепительной красоты, тонкая и загорелая. На наезднице была светлая кофточка, галифе и сапожки для верховой езды.

Спешившись, поднялась на террасу, где была представлена гостям. Она оказалась старшей дочерью хозяина, Верой. И в душе Александра возникла давно забытая песня: «Ты ж мая, ты ж мая перепелка». Знакомство вскоре переросло в дружбу, а затем в любовь, чему Михаил Дмитриевич не препятствовал.

Краском стал часто навещать Поспеловых, они с Верой ходили в кинематограф и нередко наперегонки скакали по бескрайней степи, над которой в высоком небе плыли молочные облака. Закончив педагогическое училище, девушка преподавала русский язык и литературу в одной из местных школ и нередко читала Александру стихи Пушкина, Лермонтова и Блока.

В начале 1933 года Президиум ЦИК наградил Ковалева только что учрежденным орденом Красной Звезды, в следующем – Красного Знамени, а коллегия ОГПУ – именным оружием, пистолетом «Браунинг», и посеребренной шашкой – «За самоотверженную работу по охране границы».

Спустя год последовал вызов в Москву, куда Александр убыл вместе с молодой женой, ставшей ему подругой жизни.

Александр с Верой стояли в коридоре «пульмана» с ковровой дорожкой на полу и глядели в приспущенное окно. За ним до горизонта расстилалась бескрайняя степь, где изредка возникали конские табуны с отарами, в выцветшем осеннем небе нежарко светило солнце. Порой вдали возникали селения, над которыми чередою плыли облака.

В пути они находились второй день, Средняя Азия осталась позади, состав, оставляя за собой черный дым, приближался к Оренбургу. Туда прибыли в полдень, стоянка была тридцать минут, по лесенке спустились на перрон, решив немного прогуляться.

На перроне тут и там стояли местные торговки, предлагая пассажирам всяческую снедь, сновали мальчишки – разносчики газет, грузчики катили багажные тележки. Подойдя к кирпичному зданию вокзала, выпили в буфете сельтерской[111] воды, Александр купил в киоске свежий номер «Правды» и «Крокодил», выйдя наружу, неспешно тронулись обратно. На рослого, с тремя шпалами в петлицах, подтянутого военного и его красивую спутницу многие обращали внимание.

– Товарищ командир! А не желаете ли уральских шанежек и молока? – певуче спросила возникшая у их вагона женщина в сарафане и цветной шали.

– Как, желаем? – взглянул на Веру Александр.

– Обязательно, – рассмеялась жена. – Никогда их не пробовала.

Чуть позже, когда состав тронулся, они, сидя друг против друга за откидным столиком, с удовольствием уплетали теплые, с золотистой корочкой шаньги, запивая их топленым молоком из стаканов.

Затем Ковалев развернул газету и углубился в чтение, а жена стала листать журнал. Перевернув очередную страницу, Вера рассмеялась серебристым смехом.

– Ты погляди, Саша!

Там в числе прочих была изображена карикатура: современный аэроплан с надписью «РСФСР» на крыльях и здоровенным кукишем вместо пропеллера. А под ней фраза «Наш ответ Чемберлену»[112].

– Не в бровь, а в глаз, – тоже рассмеялся муж. – Пускай знают.

Прохладным осенним утром поезд Ташкент – Москва втянулся под своды Казанского вокзала. Затем от головы в конец состава прошел лязг сцепок, поезд встал, пассажиров пригласили к выходу. Молодая чета с чемоданами в руках в числе прочих спустилась на платформу, через зал ожидания вышла к привокзальной стоянке. Александр нанял таксомотор, а Вера назвала адрес – Лучников переулок, дом три.

– Ясно, – кивнул водитель кожаной фуражкой, и «Форд» с шашечками на борту заурчал мотором.

В этом доме у Веры проживала тетка по линии матери, у которой решили для начала остановиться.

За время, пока Александр воевал на фронтах Гражданской войны и охранял границу, Москва разительно изменилась. В ней шла реконструкция, возводились новые дома и архитектурные ансамбли, началось строительство метро, работали фабрики и заводы. На улицах появились множество автомобилей, тротуары были людными, в магазинах шла бойкая торговля продуктами и мануфактурой.

Лучников переулок оказался тихим и уютным, въехали во двор одного из домов, под сень старых лип, остановились. Александр расплатился, прихватив вещи, вышли из машины и поднялись на второй этаж. Тетка, которой заранее отбили телеграмму, встретила гостей радушно, выделила одну из трех комнат и напоила чаем.

Потом него, оставив жену с родственницей (ту звали Марией Федоровной), Александр отправился на Лубянку, благо она была рядом. Там тоже имели место изменения, причем существенные: фасад главного корпуса оформили рустом[113] и облицевали черным лабрадором, над входом поместили герб СССР, а позади первого возвели второй корпус в форме буквы «Ш».

Получив необходимый пропуск, Александр вошел в уже знакомый подъезд, откуда после проверки документов направился в отдел кадров. Там его встретил начальник, после короткого разговора с которым оба поднялись в приемную начальника пограничной охраны.

Она располагалось на том же месте, но в главном кабинете сидел другой человек по фамилии Фриновский, с четырьмя малиновыми ромбами в петлицах коверкотовой гимнастерки, высокий и представительный.

Кадровик доложил о прибытии, начальник чуть кивнул – садитесь.

– Я ознакомился с вашим личным делом, товарищ Ковалев, – откинулся в кресле. – Вы боевой проверенный командир, успешно проявивший себя на всех порученных участках. Обладаете организаторскими способностями и оперативным мышлением. Есть мнение назначить вас руководителем командного отдела Главного управления пограничной и внутренней охраны НКВД. Как на это смотрите?

– Положительно, – ответил Александр. – Благодарю за доверие.

– В таком случае сейчас пройдем к наркому, я вас ему представлю.

Далее все трое поднялись этажом выше, прошли по ковровой дорожке мимо вытянувшегося охранника, и Фриновский первым вошел в высокую, обитую кожей дверь приемной.

– У себя? – спросил у поднявшегося навстречу адъютанта.

– Так точно.

– Доложи.

Адъютант скрылся за второй дверью и через минуту вернулся:

– Проходите.

Через полумрак тамбура вошли в кабинет наркома. Он был просторным, с тремя высокими окнами, выходящими на площадь, стены обшиты дубовыми панелями, вверху люстра из хрусталя, в глубине на стене портрет Сталина. Под ним, за большим двухтумбовым столом с небольшим бюстом Дзержинского из бронзы сидел лет за сорок худощавый человек в военном френче, со щеткой усов под носом и залысинами на лбу.

Ступив несколько шагов вперед, Фриновский доложил о новом назначенце, тот выслушал и задал Ковалеву несколько вопросов. Удовлетворившись ответом, кивнул:

– Готовьте приказ, я подпишу.

На этом аудиенция закончилась, оба покинули кабинет.

Так началась служба Александра в центральном аппарате НКВД.

Отдел, который он возглавил, находился в новом здании, на третьем этаже и состоял из девяти человек. На границе из них служили только три, остальные были штабистами. Главной задачей подразделения являлась организация боевой подготовки на местах, совершенствование ее форм и методов, а также внедрения таковых в практику.

Как и на всех предшествующих должностях, Александр тут же впрягся в работу. Уезжал на службу рано, возвращался домой затемно. Вместе с женой и Марией Федоровной ужинали на кухне, затем переходили в зал, где слушали граммофонные пластинки с песнями Вертинского, Юрьевой и других популярных исполнителей, беседовали о жизни, а потом расходились по своим комнатам и ложились отдыхать.

В это время в Наркомате шла очередная реорганизация. Согласно постановлению ЦИК СССР от 10 июля 1934 года, в его состав вошло Объединённое Государственное Политическое Управление, переименованное в Главное управление государственной безопасности, а основными задачами являлись обеспечение общественного порядка и государственной безопасности, охрана социалистической собственности, пограничная охрана, а также запись актов гражданского состояния.

Кроме того в сферу ответственности наркомата вошло коммунальное хозяйство и строительство, другие отрасли промышленности. Был увеличен и штат сотрудников центрального аппарата, составивший более восьми тысяч человек.

Теперь у Александра впервые появились выходные, которые они с Верой проводили вместе: ходили в театры и музеи, на художественные выставки, а еще в кино на вечерние сеансы. В один из таких выходных, узнав адрес и предварительно созвонившись, Ковалев навестил своего бывшего начальника Ольского.

Несколько лет назад, возглавляя Особые отделы ОГПУ СССР, тот пытался остановить на Украине дело «Весна», возбужденное против группы бывших офицеров царской армии, служивших военспецами в РККА, за что решением Политбюро был снят с должности и отправлен в отставку. Теперь сподвижник Дзержинского руководил управлением столовых, ресторанов и кафе «Союзнарпита».

Проживал он на улице Горького, рядом с Моссоветом, встреча была сердечной и теплой. Семья Яна Каликстовича гостила у родственников, посидели вдвоем, выпили, закусили, а потом закурили: хозяин – папиросу, гость – трубку.

– Еще та, сталинская? – кивнул на нее Ольский.

– Угу, – окутался Александр дымом.

– Ну и как тебе новое место службы?

– Вникаю понемногу.

– А нарком?

– Сложно сказать, я его всего раз видел.

– В таком случае запомни, гад из гадов, – подался вперед Ольский и, видя в глазах гостя удивление, продолжил: – Ни совести, ни принципов, ни чести. Служит по принципу «чего изволите». Так что будь с ним осторожнее.

– Спасибо, учту на будущее, – ответил Ковалев.

Засиделись допоздна, вспоминая былые годы, Гражданскую войну и общих знакомых. Это была последняя их встреча. Спустя три года Ян Каликстович Ольский был арестован и вскоре расстрелян «за участие в шпионской и террористической организации в интересах Польши».

Служба шла нормально, Александр стал привыкать к новой работе, однако задержаться на новом месте не пришлось. Зимой этого же года в Ленинграде был убит Киров. Первый секретарь обкома ВКП(б) и близкий друг Сталина. Его застрелил в Смольном проникнувший туда некий Николаев. За пару месяцев до этого он задерживался чекистами у дома своей жертвы, но после проверки документов был отпущен.

Против Николаева и его окружения возбудили уголовное дело по обвинению в участии в подпольной Зиновьевской организации, возглавляемой «ленинградским центром», по которому убийцу и еще тринадцать человек расстреляли, а в Ленинградском НКВД началась чистка. Главу местных чекистов Медведя и его заместителя Запорожца за утрату политической бдительности отправили на Колыму, ряд работников уволили в связи с утратой доверия.

В один из таких дней Ковалева вызвали к Ягоде, который сообщил о присвоении ему очередного специального звания – комбриг, а также назначении на новую должность – начальником Управления пограничных войск НКВД Ленинградского военного округа.

– Поздравляю, – сказал Ягода, пожав руку. – Кстати, назначение одобрено самим товарищем Сталиным. Насколько понимаю, вы знакомы? – заглянул в глаза.

– Встречались на Западном фронте, – бесцветно ответил Александр. – При обороне Петрограда.

– Ну-ну, – удовлетворился нарком. – В таком случае больше не задерживаю. Желаю удачи.

«Ты гляди, до сих пор помнит, – подумал Ковалев, выходя из кабинета. – Да, дела». И заскрипел сапогами по паркету. Вечером он сообщил домашним о своем новом назначении. Вера восприняла всё как должное, а вот Мария Федоровна непритворно расстроилась. Молодые скрасили ее одинокую жизнь, и вот теперь нужно было расставаться.

Спустя еще сутки Александр сдал дела, тетка проводила их на Ленинградский вокзал, там распрощались, и чета села в курьерский поезд «Красная стрела». Он был с новым мощным локомотивом и комфортабельными вагонами, которые страна теперь производила сама.

Морозным январским утром состав был на месте. Прихватив вещи, Ковалевы вышли на перрон, взяли на стоянке «мотор»[114] и доехали до дома № 4 на Литейном проспекте.

Он был построен два года назад по инициативе Кирова в стиле советского конструктивизма, внутри располагалось УНКВД по городу Ленинграду и Ленинградской области. Здание впечатляло монументальностью архитектуры, высокими пилонами и окнами, отделанным красным гранитом фасадом.

Расплатившись с таксистом, вышли из автомобиля и проследовали к главному входу. Там в вестибюле с колоннами Александр предъявил удостоверение дежурному, тот, внимательно изучив, вызвал помощника и приказал тому сопроводить прибывшего к руководству, а жена с вещами осталась ждать на диване в смежной комнате.

Кабинет начальника управления находился на третьем этаже длинного, высокого, с ковровой дорожкой на паркете коридора. Кабинет по размерам был не меньше, чем у наркома. Александр представился сидевшему за столом под портретом Вождя, средних лет плотному человеку с шапкой черных волос и четырьмя ромбами в малиновых петлицах.

– Присаживайтесь, как добрались? – кивнул тот.

– Спасибо, хорошо, – сел Александр за приставной стол сбоку.

– А ведь мы с вами, можно сказать, сослуживцы, – чуть помолчал начальник. – Я несколько лет руководил в Белоруссии Особым отделом округа, а потом наркоматом Внутренних Дел. Вы отлично наладили там охрану границы.

– Как сумел, – пожал плечами Ковалев. – Могло быть и лучше.

– Теперь этим нужно заняться у нас, – встал начальник со своего места и стал расхаживать по кабинету. – После убийства Сергея Мироновича в Ленинграде зашевелилась троцкистско-зиновьевская шваль, которую мы сейчас активно зачищаем, обострилась обстановка и на советско-финляндской границе, чем вам предстоит заняться.

– Займусь самым серьезным образом, – заверил Ковалев.

Они поговорили еще немного, далее Заковский вызвал молодого адъютанта и приказал отвезти Ковалева с женой в уже приготовленную для них квартиру.

– Слушаюсь, – козырнул тот, и оба покинули кабинет.

Во дворе Управления в ряд стояли несколько легковых автомобилей, подошли к крайнему, сели в кабину, машина выехала за откатившиеся ворота на Литейный. Проспект был оживленным, туда и обратно катили грузовики, гужевые повозки, искрили дугами проходящие трамваи.

Через несколько минут свернули на Невский, еще более оживленный, застроенный изысканной архитектуры зданиями и памятниками культуры, на середине свернули в переулок, въехали в арку одного из домов, а оттуда во двор. Там, прихватив вещи, вошли в гулкую парадную, поднялись по лестничному маршу на второй этаж.

Адъютант, вынув ключи, отпер двустворчатую дверь, щелкнул выключателем, вошли в квартиру. Она была трехкомнатной, с окнами на обе стороны и обставлена добротной мебелью.

– Кто здесь жил раньше? – поставил Александр на пол чемодан.

– Бывший начальник управления. Квартира служебная, прошу располагаться, – протянул ключи адъютант. – Машина придет за вами завтра в восемь, счастливо оставаться.

– Ну что, будем начинать службу на новом месте? – улыбнулся Вере Александр, когда за ним закрылась дверь.

– Будем, – задорно ответила жена, и они, сняв верхнюю одежду, принялись распаковывать вещи. Определив все по местам и осмотрев квартиру, решили познакомиться с городом. Оделись, заперли дверь и спустились вниз. Мороз на дворе спал, деревья стояли в инее, небо стало выше.

Выйдя на людный проспект, неспешно зашагали рядом по тротуару, с интересом рассматривая окружающее. В течение следующих двух часов они побывали на площади Восстания, полюбовались с Аничкова моста Фонтанкой, затем архитектурой Гостиного двора и завершили прогулку на Дворцовой площади.

– Дело к полудню, – взглянул на наручные часы Александр. – Давай, Вера, перекусим?

– Давай, – согласилась жена. – Я немного проголодалась.

– В таком случае предлагаю зайти в ресторан, гулять так гулять, – приобнял ее за плечи. Они снова вышли на проспект и рядом с Елисеевским магазином увидели вывеску «Ресторан Метрополь».

– Прошу, – потянул муж дверь за бронзовую рукоятку. Вошли в просторный холл с раздевалкой и представительным швейцаром. Сняв верхнюю одежду, передали её гардеробщику. Вера поправила у трюмо прическу, Александр одернул френч, направились в ярко освещенный, немноголюдный зал. Он впечатлял роскошным интерьером и отделкой, хрусталем люстр и настоящими пальмами в дубовых кадках.

– Никогда такого не видела, – ахнула Вера, – как в сказке.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! – продекламировал Александр слова известного марша и провел жену к одному из свободных столов с камчатной скатертью.

Как только уселись, рядом нарисовался официант в белой куртке с бабочкой, – почтительно изогнулся:

– Что будем заказывать?

– А что есть? – поинтересовался Александр.

– Получили копченую стерлядку – рекомендую, фирменная солянка по-ленинградски, телячьи отбивные и многое другое.

– Как? – взглянул на жену Александр.

– Рыбу, солянку и отбивные.

– Что будем пить? – одобрительно кивнул служитель. – Имеется водка, коньяк и крымская мадера.

Чета, посоветовавшись, остановилась на мадере.

– Я, кстати, в ресторане впервые, – сказал Александр, когда официант умчался выполнять заказ.

– Да и я тоже, – улыбнулась Вера.

Вскоре на столе появились блюда в фаянсовых тарелках, официант выдернул штопором пробку из бутылки, разлил по бокалам золотистое вино и со словами «Приятного аппетита» удалился.

– Для начала за нас, – поднял свой Александр, тихо звякнул хрусталь. Он выпил до дна, Вера половину, закусили рыбой, приступили к горячей солянке.

Когда, заканчивая обед, оба смаковали кофе с эклерами, на эстраде в дальнем конце зала появилась женщина в длинном золотистом платье, с нею трое музыкантов и в воздухе возникла песня:

– с чувством выводил мягкий контральто[115]. Стук ножей и звон бокалов вокруг затих, все повернули к эстраде головы, а голос продолжал:

Затем песня отзвучала, и в зале возникла тишина, сменившаяся бурными аплодисментами. Александр, подозвав официанта, расплатился, дав на чай, и тот расплылся в улыбке: «Заходите еще, будем рады».

На следующее утро за Ковалевым прибыл служебный автомобиль, доставивший в управление, началась служба на новом месте. В первый же день комбриг познакомился с личным составом управления, рассказав коротко о себе, а затем вникнул в оперативную обстановку. Она была тревожной.

После провозглашения независимости Финляндии, граница была закрыта и усилена. В 20-х, по результатам войны с молодой республикой Советов, в ходе переговоров она получила Печенгскую область, западную часть полуострова Рыбачий и большую часть полуострова Среднего. Демаркационная линия определялась Тартуским договором. Близость границы к Ленинграду, составлявшая порядка тридцати-сорока километров, определила особый режим в приграничной зоне, где с обеих сторон возводились мощные оборонительные сооружения. В СССР они именовались Карельским укрепрайоном, у финнов – линией Маннергейма.

Особенно заинтересовала Ковалева подготовленная для него в штабе управления справка о провокациях финнов в отношении советских пограничников. Из документа следовало, что за истекший год они неоднократно подвергались обстрелам из стрелкового, в том числе автоматического оружия с сопредельной стороны, аналогичные факты отмечались и в отношении гражданского населения, имелись жертвы.

Финнами регулярно нарушалась сухопутная и морская граница СССР, их самолеты вторгались в воздушное пространство.

Бывший финский президент Свинхувуд, при котором Советская Россия добровольно признала независимость своего северного соседа, говорил: «Любой враг России должен всегда быть другом Финляндии». В это же время нарком иностранных дел Литвинов в беседе с финляндским посланником заявил: «Ни в одной соседней стране не ведется такая открытая пропаганда за нападение на СССР и отторжение его территории, как в Финляндии».

По материалам оперативной части вырисовывалась картина все большей активизации забрасываемой на территорию Ленинградского военного округа финской агентуры, основной целью которой являлись сбор сведений военного характера, вредительство и диверсии.

На эту работу у него ушло два дня, а на третий вместе с заместителем и начальником штаба Ковалев отправился на места, что давно вошло в его правила. Размещенные на границе погранвойска они навещали на автомобилях, а при необходимости добирались туда на катерах и самолетах приданной авиации. Поездка длилась неделю и дала много полезной информации.

При этом комбриг установил, что на деле все обстоит еще более серьезно и требует его личного вмешательства. В погранвойсках округа имелся некомплект личного состава, в том числе командного, отмечался недостаток автоматического оружия, средств наблюдения и связи, а также автотранспорта. Отдельные участки были недостаточно прикрыты, агентурная работа в приграничных районах велась недостаточно.

Более того, отмечались факты использования пограничников для строительства оборонительных сооружений укрепрайона, конвоирования заключенных, а на одной из застав выявили пьянку личного состава с участием командиров. Последних Ковалев тут же арестовал и поместил на гауптвахту, а по возвращении в штаб округа тут же издал приказ об отдании под суд военного трибунала. Этим же приказом был снят с должности начальник отряда, его заместители подвергнуты дисциплинарным наказаниям, а также запрещалось выделение личного состава для выполнения несвойственных ему задач.

– Резко заворачиваешь, товарищ Ковалев, – сказал по этому поводу Заковский после доклада о результатах инспекторской поездки. – А ты не перегибаешь палку?

– Нет, и это далеко не все, – ответил Ковалев. После чего рассказал о некомплекте личного состава в войсках и других, касающихся усиления охраны границы вопросах.

– Где же я тебе возьму личный состав и новую технику? – поднял тот вверх брови. – Мне ты подчинен только номинально, так что обращайся в свое ведомство.

– В таком случае прошу разрешения выехать в Москву, в Главное Управление пограничной охраны.

– Не возражаю, – кивнул головой комиссар госбезопасности 2-го ранга.

Спустя еще сутки Ковалев сидел на Лубянке в кабинете Фриновского. Тот его внимательно выслушал и прочел заранее подготовленный рапорт с перечнем всего необходимого. Побарабанил по столу пальцами, что-то прикидывая, и размашисто наложил резолюцию «Удовлетворить по мере возможности».

– Держи, – протянул документ комбригу.

В течение недели Ковалев побывал у его заместителей по личному составу, вооружению и тылу, где, проявляя настойчивость, выбил все необходимое. Спустя месяц после возвращение из Москвы в пограничный округ прибыл воинский состав с бойцами и младшим командным составом, новым оружием и техникой. В том числе недавно принятыми на вооружение пистолетами-пулеметами Дегтярева, грузовиками ГАЗ-АА, несколькими аэросанями и колясочными мотоциклами.

Останавливаться на этом комбриг не стал и вплотную занялся командным составом управления, проведя ряд кадровых перестановок. Для этого затребовал из Москвы Соколова и назначил того начальником оперативного управления, сменил еще нескольких штабных работников, не отвечавших современным требованиям.

Как и на всех прежних местах службы, комбриг на месте не сидел. Постоянно выезжал в отряды и на заставы, изучая наиболее уязвимые участки, принимал меры к их укреплению, повышал боевую и специальную подготовку вверенных ему частей, организовывал и проводил учения.

Специфика охраны госграницы с Финляндией определялась ее близостью к Ленинграду и Мурманску, а также компактным проживанием в этих местах карелов, финнов и саамов с вепсами. Проживали они в лесистой местности и тундре по обе стороны, традиционно навещали друг друга. Это создавало благоприятные условия для проникновения финских спецслужб на территорию СССР, где те занимались сбором информации военного-политического и экономического характера.

Учитывая все это, Ковалев вместе с Соколовым приняли незамедлительные меры к активизации деятельности разведотдела округа по совершенствованию агентурной работы в приграничной зоне, что к лету (вместе с другими мероприятиями) стало приносить результаты. Были перекрыты тайные переходы, используемые нарушителями, увеличилось число задержаний, а в Петрозаводске выявлена и совместно с территориалами обезврежена финская резидентура.

Предметные допросы задержанных, анализ оперативных документов и сведения, получаемые с сопредельной стороны, позволили установить следующее: разведка финнов работала по всем стратегическим направлениям. На Ленинградском она курировалась из Выборга и Терийоки, в Карелии – из Йоэнсуу, Сортавалы и Каяани; на Мурманском направлении – из Рованиеми. Забрасываемая агентура вербовалась из лиц знающих условия жизни в указанных районах, родившихся и проживавших там, владеющих русским языком.

Для выполнения поставленных задач финские спецслужбы также привлекали к сотрудничеству бывших подданных Российской империи, бежавших в Финляндию после 1917-го года. Основной упор делался на лиц карельской национальности, финнов-ингерманландцев, а также эмигрантов, которые участвовали в военных действиях против советской власти или бежали из страны позже.

Все это вкупе с военными приготовлениями финнов в своей приграничной полосе свидетельствовало о подготовке ими к войне с СССР в целях возврата ранее отторгнутых территорий.

О данном факте Ковалев проинформировал Заковского, предложив подготовить докладную записку на имя наркома НКВД за его и своей подписью.

– Мне кажется, ты сгущаешь краски, – сказал тот, выслушав комбрига. – Я в этом участвовать не буду. Ягода может расценить подобное как паникерство.

Наученный горьким опытом своего предшественника, комиссар госбезопасности столь важных решений не принимал, предпочитая организовывать политические репрессии в Ленинграде по указаниям сверху и заседать в особой тройке[116].

– В таком случаю я подпишу сам, – сжал губы комбриг.

– Это твое право.

Спустя сутки подписанная Ковалевым докладная записка с приложением всех доказательных материалов была отправлена фельдъегерской связью в наркомат. Примерно в это же время оттуда поступила шифрограмма, предписывающая войскам НКВД округа обеспечить охрану соловецких тюрем, где содержались особо опасные политические преступники.

– Вот, ознакомься, – пригласив к себе, вручил ее Заковский Ковалеву.

– Это не свойственные пограничным войскам задачи, – прочтя, вернул тот шифрограмму. – А поэтому выполнять предписание отказываюсь.

– Да ты что несешь!? – вскочил со своего места комиссар государственной безопасности, разразившись площадной бранью.

– Прошу на меня не орать! – тоже встал комбриг. – Иначе за себя не ручаюсь, – расстегнул кобуру нагана.

Начальник, побледнев, сел, в кабинете возникла звенящая тишина.

– Так что нам отвечать? – первым нарушил ее Заковский.

– Я сделаю это сам, – взглянул на него Ковалев. – Выполнять несвойственные войскам задачи считаю нецелесообразным.

Он не рассказал начальнику, что, инспектируя Архангельскую пограничную морскую базу, навестил и Соловецкий монастырь, теперь именуемый СТОН[117], превращенный в место заключения тысяч политических заключенных. Те содержались в ужасных условиях, что вызвало у Ковалева негодование, однако сделать он ничего не мог. Места лишения свободы курировались Главным управлением лагерей.

Прошла неделя тревожного ожидания, Лубянка молчала, а одним ранним утром в кабинете Ковалева раздался зуммер «ВЧ». Звонил Фриновский. Он сообщил, что с его мнением согласны, докладная записка положительно оценена наркомом.

В трудах и заботах прошел еще год. Над Ленинградом и Невой серебром мерцали белые ночи, в стране начинался «Большой террор». Ягоду арестовали как предателя и изменника, на его место был назначен Ежов.

2 марта 1937 года в докладе на пленуме ЦК ВКП(б) Ежов выступил с резкой критикой подчинённых, указав на провалы в агентурной и следственной работе. Пленум одобрил доклад и поручил новому наркому навести порядок в органах НКВД. Тот с этим блестяще справился, зачистив в ведомстве две тысячи двести семьдесят три сотрудника, из них половину за контрреволюционные преступления, за что получил орден Ленина.

Аналогичное происходило в РККА, партийно-советских структурах и народном хозяйстве. Ковалев все это воспринимал болезненно, поскольку в число «врагов народа» попал и ряд его прежних сослуживцев и товарищей, которых он близко знал и которым верил. Что-то было не так, но что – он не понимал, беззаветно веря ленинским идеалам.

Одним таким днем (стоял июнь) комбриг на несколько дней выехал в командировку на Украину по приглашению Сталинского обкома партии. До этого область именовалась Донецкой, а в 32-м получила имя Вождя.

Спустя год после революции РСФСР принял декрет «Об обязательном обучении военному искусству», согласно которому мужчины и женщины в возрасте от восемнадцати до сорока лет должны обучаться военному делу по месту работы. Впоследствии на его основе и при участии РККА был создан «Осоавиахим»[118], а все регионы страны взяли шефство над воинскими частями.

И вот уже несколько лет дончане осуществляли его в отношении погранвойск округа. Во время осеннего призыва туда на службу направлялась лучшая молодежь, как правило, комсомольцы, спортсмены и ударники труда, да и сами шефы приезжали в гости, навещая погранзаставы. А теперь в лице первого секретаря обкома Саркисова пригласили к себе Ковалева на открытие самой крупной в стране ТЭЦ[119] в городе металлургов Краматорске.

В областной центр, тоже носивший имя Сталина, он прилетел утром, с оказией на военно-транспортном «Дугласе», на аэродроме был встречен порученцем Саркисова и препровожден в обком. Там уже присутствовала группа других приглашенных во главе с членом Политбюро ЦК ВКП(б) Орджоникидзе и Первым секретарем ЦК КПУ Косиором.

– Вот так встреча! – дружески пожал комбригу руку Орджоникидзе. – С товарищем Ковалевым мы вместе служили на Кавказе, – обернулся к присутствующим.

После короткого знакомства и легкого завтрака кавалькада из нескольких автомобилей выехала в Краматорск. Это был довольно крупный индустриальный центр Восточного Донбасса в часе езды от областного центра.

Мероприятие состоялось при большом стечении народа под кумачом транспарантов и знамен, с трибуны под открытым небом поочередно выступили хозяева и приглашенные, вслед за чем могуче заревел гудок ТЭЦ, а оркестр, сияя медью, исполнил «Интернационал».

Далее состоялась экскурсия по предприятию, обед в заводской столовой с руководством и ударниками труда. В областной центр вернулись на закате, полные впечатлений и уставшие. А поскольку срок командировки составлял три дня, Александр, согласовав вопрос с Саркисовым, решил навестить брата, с которым не виделся много лет. Как писали родители, Лев так и остался в Донбассе, где женился и имел четырех сыновей. Проживал он в поселке Брянка, работал забойщиком на шахте «Краснополье».

Следующим утром (было воскресенье) на обкомовской «эмке» с водителем отправились по назначению. А перед этим заехали в центральный универмаг, где Ковалев накупил родне подарков. Вскоре городские окраины остались позади, впереди открылся бескрайний Донецкий кряж с цветущей степью, плывущими в высоком небе облаками и синими терриконами по горизонту.

В дороге выяснилось, что водитель по имени Роман в прошлом служил на границе и был уроженцем тех мест, куда ехали. А они все больше впечатляли. Лазоревая степь сменилась обширными полями пшеницы, подсолнечника и кукурузы, у тенистых дубовых балок паслись коровьи стада, то и дело белели домами придорожные села и поселки.

Спустя три часа впереди возник раскинувшийся в низине город, над которым дымил трубами металлургический завод.

– Это мой родной Алчевск, а за ним, вон на той возвышенности, Брянка, – переключил скорость водитель.

Миновали Алчевск стороной (у подошвы плато открылся зеленый пригород), свернули с асфальтированной дороги на грунтовку. Она шла вдоль неширокой реки с длинной чередой утопающих в садах хат и каменной церковью на булыжной площади. Переехали через свайный мост на другую сторону, слева открылся дубовый лес, а справа, чуть вверху за балкой – поселок с высоким терриконом на окраине. По его более покатой стороне жуком ползла вагонетка, в самой высокой точке она остановилась, и по склонам закувыркались куски породы.

– Это и есть шахта «Краснополье», – сообщил водитель. – Одна из новейших на Луганщине, добывает для металлургов антрацит.

– И сколько в сутки? – поинтересовался комбриг.

– Полторы тысячи тонн.

– Серьезное предприятие, побольше бы таких.

– Закладываются и новые.

Миновав футбольное поле на окраине, где пацаны гоняли мяч, въехали в довольно большой поселок, покатили по центральной, обсаженной высокими тополями улице. Она была застроена длинными, наподобие казарм, одноэтажными домами с пристройками и палисадниками. В центре располагались клуб с почтой и несколько магазинов, рядом с лотков старушки торговали молодой зеленью и черешней.

– А ну-ка, Роман, останови, – сказал комбриг и, выйдя из машины, направился к клубу. Его белый фасад с лепным фронтоном украшал кумачовый транспарант, сбоку на стенде висели афиши с названиями фильмов, а на одной из садовых скамеек сидела группа парней, весело смеясь и переговариваясь.

– День добрый, хлопцы, – остановился перед ними. – Как мне найти дом Льва Антоновича Ковалева?

Смех тут же прекратился (все с интересом уставились на военного), а потом один встал:

– Я его сын Николай.

Был он лет семнадцати, мускулистый, с русым чубом и серыми глазами.

– Ну, здорово, племяш, – протянул руку. – Я твой дядя Александр. Вот заехал в гости, показывай дорогу.

– Здравствуйте, – крепко пожал ее тот. – Покажу, нет вопросов.

Оба вместе вернулись к машине, хлопнули дверцы, «эмка» тронулась.

– Ты смотри, ромбы в петлицах, – сказал, проводив ее взглядом, один из ребят.

– И фуражка зеленая, не иначе пограничник, – добавил другой.

– Теперь в этот переулок, – сказал через пару минут сидевший позади водителя племянник. Роман вывернул руль вправо, впереди открылись еще несколько двухэтажных зданий, за ними зеленый луг и тенистая улица, застроенная новыми частными домами.

– Вот этот наш, – указал Николай пальцем на один, в середине, с шатровыми воротами. Машина, подъехав к ним, остановилась, все вышли, из багажника извлекли туго набитый саквояж и картонную коробку, перевязанную шпагатом.

– Товарищ комбриг, – захлопнул багажник водитель, – разрешите заехать в Алчевск к родителям. Давно не был.

– Хорошо, Роман. Завтра в девять будь на месте.

– Буду как штык, – расплылся в улыбке тот. – Можете не сомневаться.

Захватив вещи, вместе с племянником вошли на просторный приусадебный двор. Справа высился на фундаменте беленый, с верандой дом, напротив длинный мазаный сарай, в дальнем конце из трубы летней кухни вился легкий дымок. В палисаднике с левой стороны прохаживалась индюки и гуси, с правой виднелся мурованный подвал, затененный вишенником. Из конуры у сарая вылез лохматый овчар, басовито загавкал на незнакомца.

– Цыц, Додик! – прикрикнул Николай, а из сада за летней кухней появился заматеревший Левка. Был он в рубахе навыпуск, широких штанах и босой. При виде гостя широко открыл рот: – Никак Ляксандр?! – заспешил навстречу.

Тот поставил на траву чемодан, братья обнялись и расцеловались.

– Какими судьбами? – чуть отстранился старший.

– По делам в ваших краях, решил заехать в гости.

– Хорошее дело, – улыбнулся тот, а на веранде открылась дверь и с крыльца сошла женщина. Была она высокой, с длинной русой косой, в легкой кофточке и длинной холщовой юбке.

– Знакомься, моя жена Варвара.

– Слышал у вас четыре сына, – пожал Александр мозолистую руку. – Вижу одного, а где остальные?

– Купаются на ставке, чертенята, – смущенно опустила та глаза.

– Никола, быстро доставь всех сюда, – пробасил Левка.

Вскоре тот вернулся с тремя загорелыми пацанами в выцветших сатиновых трусах, стриженных под ноль и с ногами в цыпках. Те назвались Алешкой, Вовкой и Василем, началась раздача подарков. Глава семьи получил новенькую «тулку», его жена отрез панбархата, Николаю дядя вручил свои наручные часы, а младшим по пакету шоколадных конфет, орехов и печенья.

– Хорошо живешь, брательник, – собрав ружье, полюбовался им Левка. – Богатые подарки.

– Да и ты не плохо, – рассмеялся Александр. – Вон какая славная усадьба.

– Три года как построились, – сказала Варвара. – А до этого жили в казарме.

Спустя еще час вся семья, принарядившись, сидела за длинным столом в молодом саду за домом, откуда открывался вид на степь и зеленевшую вдали балку.

На домотканой скатерти дымился в мисках горячий борщ, исходил паром запеченный гусь, в глиняной макитре[120] белели залитые сметаной вареники. К ним имелись доставленные гостем деликатесы – ветчина, копченый рыбец, сыр и две бутылки армянского коньяка.

Для начала взрослые выпили за встречу (пацанам налили узвару[121]), с аппетитом закусили и налегли на борщ.

– Никогда такого не пробовал, – сказал, опорожнив миску, Александр.

– Да, наш свекольник супротив не потянет, – вновь наполнил стопки Левка.

Довольная хозяйка зарумянилась и стала нарезать гуся, положив каждому по ломтю. Вторую подняли за родителей (отдали дань птице), и мальчишки, чинно сказав «Спасибо», отправились гулять на улицу, Николай остался.

– Так где ты теперь служишь? Помню батька писал, в Средней Азии, воюешь с басмачами, – поглядел Лев на брата.

– Уже нет, – отмахнулся Александр, – три года как в Ленинграде.

– И чин смотрю не малый, – кивнул на малиновые ромбы в петлицах.

– Комбриг.

– Серьезно, – уважительно кивнул головой старший брат.

– Как у Чапаева, – восхищенно протянул Колька.

– А семья у вас есть? – поинтересовалась Варвара.

– Жена, зовут Вера. Работает учительницей в школе.

– Детки?

– Пока не завел.

– Ничего, это дело наживное, – прогудел старший брат, и разговор потек дальше.

Засиделись до розового заката, а когда пришло время отдыхать, Александр захотел на свежем луговом сене в копне, что стояла в конце сада.

– Как в детстве? – хлопнул его по плечу Лев. – Тогда вместе. Колька, тащи рядно с подушками и кожух!

Под мерцание высоких звезд и треск сверчков проговорили до утра. Сначала о родных краях, где прошло детство, затем о жизни. Младшего она вполне устраивала, а вот старшего нет.

– И чего тебе не хватает? – поинтересовался Александр.

– Справедливости.

– Конкретней.

– Вы обещали отдать землю крестьянам, а фабрики и заводы – рабочим. Вместо того создали колхозы, а предприятия так и остались у государства. Это как понимать?

– Придет время, отдадим, – не желая спорить, ответил Александр.

– Ладно. А почему многих сажают? Вон у нас на шахте в прошлом месяце арестовали директора, а перед ним главного инженера. Говорят, вредители, но мы не верим. Это как понимать?

– Органы разберутся, – пробурчал младший, – давай спать.

– Ну, коли так, давай.

Проснулись на заре, а во время завтрака Александр предложил старшему из племянников, уже работавшему в шахте:

– Приезжай, Коля, ко мне, устрою в пограничное училище, будешь красным командиром.

У того радостно загорелись глаза, но отец нахмурился и сказал:

– Я, Ляксандр, вашей власти не служил, и он не будет. Такое мое слово.

За столом возникло тягостное молчание, а Николай вскочил и умчался через сад в степь, откуда показался край солнца. Потом за воротами просигналила машина, Александр распрощался с родней, оставив адрес, и автомобиль покатил по росистой дороге обратно.

«Да, Левка, так и остался ты чуждым элементом, – думал, покачиваясь на сидении младший брат. – Вроде и рабочий, а натура кулацкая».

После возвращения в Ленинград служба покатилась дальше, и на военных маневрах, в которых были задействованы погранвойска, комбриг познакомился с командующим Ленинградским военным округом командармом 1-го ранга Шапошниковым.

Последний высоко оценил его работу по укреплению госграницы и подготовке личного состава, познакомились ближе. Несколько раз встречались в штабе, а как-то даже вместе выезжали на рыбалку.

К этому времени семья Ковалевых увеличилась, родилась дочка – Инна. Миновал год, и в январе следующего Александра вызвали к наркому. Жена разволновалась (в стране шли повальные аресты и разоблачительные процессы), карательная машина набирала обороты.

– Ничего, Вера, бог не выдаст, свинья не съест, – успокоил ее Александр и, поцеловав лежавшую в кроватке малышку, спустился вниз, к ждавшему у парадного автомобилю. Тот, урча мотором, выехал со двора. По Невскому неслась поземка, над иглой Адмиралтейства низко висели свинцовые облака.

Всю дорогу в купе поезда комбриг не спал, на душе скребли кошки. Помимо чистки РККА, она шла и у чекистов, в том числе пограничников. Уже были расстреляны Ольский с Воронцовым и многие другие, находился под следствием Фриновский, а нынешнего начальника погранвойск комдива Кручинкина сняли с должности.

Задремал только под утро. Москва встретила легким морозцем, ярким солнцем в небе, гудками автомобилей и звоном трамваем. Перекусив в пельменной близ вокзала, доехал на такси до Лубянки и, получив на проходной пропуск, поднялся в приемную наркома. Там на мягких стульях вдоль стены уже ждал бритоголовый комдив с двумя орденами «Красного Знамени» на груди, знакомый начальник управления с папкой для доклада и известный в стране академик. Кивнув присутствующим, Ковалев занял место рядом.

Сидевший за уставленным телефонами столом холеный, перетянутый ремнями адъютант остановил на нем взгляд, встал, проскрипел сапогами по ковру и скрылся за глухой дверью. Через минуту вернулся:

– Прошу вас, товарищ Ковалев. Нарком ждет.

Комбриг, одернув гимнастерку, вошел, доложил о прибытии.

Ежов, говоривший с кем-то по ВЧ-связи, опустил трубку на аппарат с золотистым гербом и молча указал на стул за приставным столом. Был он невысок ростом, тощ и с глубоко посаженными глазами.

Когда Ковалев сел, Ежов с минуту рассматривал его, барабаня пальцами по сукну, а затем скрипуче произнес:

– Сегодня в шесть вечера поедете со мной к товарищу Сталину.

В груди комбрига возник холодок (такого не ожидал), ровным голосом ответил «Слушаюсь».

– А пока располагайтесь в нашей гостинице, отдохните и в назначенное время будьте здесь, – продолжил нарком. – Больше не задерживаю.

Озадаченный Александр вышел из кабинета, не понимая, для чего он понадобился вождю. Спустившись в вестибюль, оделся и, выйдя из подъезда на свежий воздух, закурил, переваривая услышанное. Он ожидал возможного начальственного разноса, постановки новой задачи или очередного перевода, но чтоб такое? Уму непостижимо.

Впрочем, мучиться раздумьями не привык и, сунув трубку в карман, зашагал к ведомственной гостинице. Там, получив ключи, поднялся в номер, где сняв шинель и портупею с кобурой, немного поспал, компенсируя ночь. Затем принял душ и тщательно побрился, после чего спустился в столовую, где пообедал. Допивая компот, решил навестить Марию Федоровну.

Спустя час, купив в ГУМе парфюмерный набор «Красная Москва» и торт, он вошел в знакомый двор Лучникова переулка. Та же тишина, заснеженные липы, прыгающие по ним красногрудые снегири.

Тетка жены гостю неслыханно обрадовалась, и вскоре они пили в гостиной чай с тортом, обмениваясь новостями. Узнав, что у молодой четы родилась дочь, старушка радостно всплеснула руками и со словами «Я сейчас» вышла в зал, вскоре вернулась и вручила Александру золотой крестик на цепочке:

– Подарок внучке от бабушки.

Посидев еще немного, Ковалев распрощался. Мария Федоровна проводила до двери, и он, спустившись вниз, скрылся в хитросплетении переулков. Смеркалось, зажглись первые фонари, в воздухе кружились пушистые хлопья снега.

В шестом часу по Калининскому проспекту в сторону Кунцево мчался, отсвечивая лаком, черный лимузин «ЗиС». За рулем сидел майор НКВД, на заднем сидении нарком вместе с Ковалевым. Под колесами гудел асфальт, все трое молчали.

Примерно через двадцать минут автомобиль, сбросив скорость, въехал на засаженную пушистыми соснами территорию тщательно охраняемого двухэтажного особняка и остановился перед входом. Прибывшие вышли из машины, хлопнули дверцы, оба проследовали в дом. Ежов впереди, Ковалев сзади.

Войдя внутрь, оба оказались в небольшом светлом тамбуре, из которого прошли в прихожую. На ее стенах, отсвечивая глянцем, висела большая географическая карта с обозначением наиболее важных строек в СССР. Здесь же в полукруглой нише имелась настенная вешалка, рассчитанная на пару десятков персон, несколько мягких стульев, высокое, матово отсвечивающее зеркало, а также набор щеток для чистки платья и обуви. На паркетном полу лежал ручной работы бухарский ковер с замысловатым узором.

– Ты пока обожди, – обернулся к комбригу нарком, вешая на крючок шинель с фуражкой. – А я к товарищу Сталину.

Ковалев сделал то же самое и присел на один из венских стульев, а Ежов, пригладив волосы, направился в дальнюю часть прихожей и осторожно постучал в первую слева дверь. Затем вошел, тихо прикрыв за собой дверь.

Переступив порог, нарком оказался в просторной уютной комнате с весело потрескивающими в камине поленьями и стоящим напротив затененных шторами окон диваном черной кожи. За большим широким столом сидел и делал какие-то пометки в бумагах человек в полувоенном костюме с рыжеватыми усами. У его локтя остывал чай в серебряном подстаканнике, лежала трубка, коробка папирос «Герцеговина Флор» и спички.

– Разрешите, товарищ Сталин? – нарушил тишину Ежов.

Человек продолжил писать, затем неспешно отложил в сторону острозаточенный карандаш с красным грифелем и поднял голову.

– Проходи, Николай Иванович. С чем пожаловал?

– Доставил Ковалева, как вы приказывали.

– Хорошо, я помню. Пусть заходит.

Ежов быстро вернулся назад и пригласил комбрига.

– Здравия желаю, товарищ Сталин! – пройдя вперед, вытянулся тот перед вождем.

Хозяин кабинета отложил карандаш в сторону, вышел из-за стола и, сделав пару шагов навстречу, протянув руку:

– Здравствуйте товарищ Ковалев. Давно не виделись.

– Давно, – глядя сверху вниз, осторожно пожал руку комбриг.

Вождь неспешно вернулся на свое место, кивнул обоим:

– Садитесь, – а когда те выполнили, взял из папки на столе машинописный, с грифом «секретно», текст. – Это ваша докладная записка о состоянии дел на советско-финской границе, с предложениями по ее укреплению. Помните такую?

– Да, я отправлял ее год назад на имя бывшего наркома.

– И каково решение?

– Его не было.

– А между тем это весьма серьезный документ. Он еще раз доказывает, что Финляндия активно готовится к войне с нами, что требует принятия ответных мер.

– Вы как всегда прозорливы, товарищ Сталин. У меня такое же мнение, – подался вперед Ежов.

Тот никак не отреагировал, потянулся за лежавшей на столе трубкой, сломав пару папирос, набил ее табаком и чиркнул спичкой.

– В этой связи я предлагаю вам, товарищ Ковалев, возглавить пограничные войска и войска по охране тыла НКВД, – окутался дымом. – Уверен, вы с этим справитесь.

– Спасибо за доверие, товарищ Сталин, – встал комбриг. – Приложу все усилия.

– Ну, вот и хорошо, – прищурил глаза вождь. – Николай Иванович, чтоб завтра был приказ о назначении и присвоении очередного звания – комдив.

– Будет исполнено, – тоже встал нарком.

– Садитесь, – чуть махнул рукой вождь, – а теперь давайте выпьем за ваше новое назначение и звание, – взглянул на Ковалева и нажал на столе кнопку. Через минуту дверь кабинета открылась, на пороге возник офицер НКВД.

– Организуйте в малой столовой ужин на троих.

– Слушаюсь, товарищ Сталин, – четко развернувшись, вышел.

Вскоре они сидели за богато сервированным столом, на котором помимо закусок стояли две темного стекла открытые бутылки.

– Мое любимое вино из центральной Грузии, рекомендую, – взял вождь одну бутылку и доверху наполнил хрустальные бокалы. – За новую должность, – поднял свой бокал в сторону Александра. Выпили, закусили пряным сыром и холодным мясом.

– Ну как? – промокнул губы салфеткой хозяин.

– Чудный напиток, – оценил нарком. – Как нектар.

– Да, отличный, – согласился Александр. – Никогда такого не пробовал.

– А ведь служил одно время в Закавказье, – улыбнулся в усы хозяин, наполняя бокалы вновь.

Когда повторив, перешли к заливной рыбе, вождь спросил как бы между прочим:

– Почему тебя так не любит Берия, а, товарищ Ковалев? При решении вопроса о твоем назначении он был против, хотя существенных доводов не привел.

– Это старая история, товарищ Сталин, – пожал плечами комбриг. – В двадцать шестом, в Грузии мне с его подачи объявили выговор по партийной линии за якобы ненадлежащую борьбу с контрабандой, с чем не согласился товарищ Орджоникидзе. Выговор сняли, возможно, Берия затаил обиду.

– Вон оно что, – хмыкнул вождь, – в таком случае приму к сведению.

После окончания ужина он пожелал комбригу успехов на новом месте, и гости, распрощавшись, покинули «ближнюю дачу»[122].

Когда выехали на пустую ночную трассу, Ежов взглянул на Ковалева и сказал:

– Он к тебе явно благоволит, цени. Это бывает редко.

– Вас понял, – ответил комбриг, слушая тихий шум мотора.

Пятнадцатого января 1938 года Ковалев подписал свой последний приказ по войскам НКВД Ленинградского округа следующего содержания: «В связи с назначением на новую должность, командование пограничными и внутренними войсками НКВД Ленинградского округа сего числа сдал заместителю начальника комбригу Ухову».

В заместителе был уверен, тот отлично знал дело, был решительным и принципиальным.

Затем все было как обычно: передача дел, прощание с сослуживцами и друзьями, переезд, теперь уже втроем, в столицу. Очередную квартиру получили в Милютинском переулке, на новоселье пригласили Марию Федоровну.

А дальше началась служба в новом качестве. Познакомившись с сотрудниками Главного управления, он провел ряд кадровых изменений, назначив своим заместителем Соколова, сменил нескольких начальников отделов, назначив на их места новых, которых знал и ценил по прежним местам службы. Изучив структуру, а также работу штаба и других подразделений, пришел к выводу, что они нуждаются в реформах.

Такие уже шли в масштабах РККА, мнение доложил наркому.

– Обоснуй, – выслушав, изрек Ежов.

– Численность пограничных войск и войск по охране тыла у нас непрерывно растет, задачи, возложенные на них, тоже. В рамках одного главка сложно одновременно управлять службой конвоирования заключенных и охраной важных предприятий оборонного значения, держать под контролем тысячекилометровые пограничные рубежи и осуществлять руководство деятельностью оперативных частей.

– Согласен. Твои предложения, – откинулся нарком в кресле.

– Главное управление ликвидировать и создать на его базе новые, с учетом специфики деятельности. Это будет на пользу дела.

Ежов задумался, что-то прикидывая, а потом решился:

– Изложи все подробно на бумаге, я доложу товарищу Сталину.

– Уже изложил, – открыл комдив лежавшую перед ним папку и протянул Ежову сброшюрованные страницы.

– Однако быстро ты запрягаешь, – взял их в руку нарком. – А не подведешь, справишься?

– Справлюсь товарищ генеральный комиссар государственной безопасности. Можете не сомневаться.

– Ну-ну, – чуть помолчал Ежов.

Прошло несколько дней, Ежов вызвал Ковалева и вернул докладную. «Согласен. К исполнению. Сталин» значилось на титульном листе.

– Теперь дело за тобой, завалишь работу, не обижайся, – постучал пальцем по столу.

– Разрешите выполнять? – вздернул подбородок комдив.

– Выполняйте, – последовал кивок.

С этого дня Главк заработал в усиленном режиме: начинали в семь утра, заканчивали поздно вечером, нередко прихватывая выходные. Сам начальник порой ночевал на диване в кабинете.

– Так нельзя, ты себя загонишь, – провожая мужа в предутренних сумерках на службу, не раз говорила жена. Она снова пошла работать в школу, а тетка переселилась к ним на время, пожелав ухаживать за внучкой.

– Ничего, Вера, я двужильный, – неизменно следовал ответ. Он спускался вниз, и со двора в свете фар выезжала служебная машина.

Помимо изучения, анализа и разработки всех необходимых документов, приходилось утрясать множество вопросов в наркомате, согласовывать их с Совнаркомом и курирующим отделом ЦК ВКП(б), определять штаты новых ведомств и решать еще множество задач. К ним добавились и общественные, Ковалева выдвинули в депутаты Верховного Совета СССР от трудящихся Ленинградской области.

Между тем серьезно обострилась обстановка на Дальнем Востоке. В начале 30-х Япония, оккупировав Маньчжурию, создала на ее территории марионеточное государство Маньчжоу-го, подвинувшись к границе СССР. Не успокоившись на этом, стала допускать там множественные провокации, выражавшиеся в обстрелах советских пограничников, заброске вражеской агентуры и диверсантов, а то и прямом вторжении небольших войсковых групп на территорию сопредельного государства. В общей сложности за указанный период времени японские и маньчжурские силы совершили более трехсот нарушений советской границы, в четырех десятках случаях они вылились в серьезные боестолкновения.

Получая оперативные сводки и тщательно изучая их, Ковалев принял решение укрепить это стратегическое направление, для чего, поручив Соколову продолжать активно продвигавшуюся работу, в апреле вместе с начальником оперативного отдела вылетел на служебном «Дугласе» в Дальневосточный пограничный округ.

Добирались почти сутки с дозаправкой в Новосибирске, утром приземлились на военном аэродроме под Иркутском. Там москвичей встретил командующий погранвойсками комбриг Федотов, подробно доложил обстановку. Из его доклада следовало, что наиболее активно японцы действуют на участке границы в районе озера Хасан и реки Туманная, считая их своими территориями, и не раз предпринимали попытки вторжения, отбиваемые заставами. А еще Федотов сообщил, что год назад начальник управления НКВД края, комиссар государственной безопасности 3-его ранга Люшков приказал ликвидировать шесть оперативных пунктов на границе, что отрицательно сказалось на ее охране и агентурной работе.

– Почему не доложили в Главк? – нахмурился Ковалев. – Налицо явный саботаж, если не больше.

– Я докладывал, но безрезультатно, – развел тот руками.

Ковалев с его участием тут же встретился в штабе округа с Люшковым:

– Почему вмешиваетесь в деятельность погранвойск?

– По линии НКВД я здесь высшее должностное лицо и не вам меня учить, – парировал комиссар.

– Значит так, Александр Николаевич, – обернулся к Федотову Ковалев. – Оперативные пункты немедленно восстановить, агентурную работу наладить. А о ваших действиях, товарищ Люшков, я сообщу наркому.

Тот отвел глаза в сторону и промолчал.

Вслед за этим комдив с начальником погранвойск и оперативного отдела выехал на место. Как оказалось, район озера Хасан с примыкавшими к нему сопками являлся ключевым на этом участке. С их склонов и вершин наша территория могла просматриваться на много километров, а при необходимости простреливаться огнем артиллерии и перекрывать озерное дефиле[123] для доступа советским пограничникам.

– Почему здесь нет поста охраны? – осмотрев в бинокль окрестности, спросил Федотова Ковалев.

– Он был, но Люшков приказал убрать, – последовал ответ.

– Немедленно развернуть, причем усиленный, с пулеметами.

– Будет сделано, – козырнул Федотов.

Инспекция этого участка границы длилась полторы недели, комдив побывал в отряде, комендатурах и на нескольких заставах. Несение службы и боевая подготовка оказались на высоте, но, как всегда, не хватало личного состава.

– С этим я помогу, – сказал Федотову комдив, – но впредь никаких указаний Люшкова не выполнять. За все, что касается границы, вы несете личную ответственность.

Помимо прочего, в штабе округа он изучил имевшуюся там оперативную информацию, касающуюся приграничной группировки японских войск. Она насчитывала три пехотные дивизии, кавалерийский полк, три пулемётных батальона, отдельные бронетанковые части (численностью до батальона), подразделения зенитной артиллерии, три бронепоезда и семьдесят самолётов. В устье реки Туманная было сосредоточено пятнадцать боевых кораблей (один крейсер и четырнадцать миноносцев), а также пятнадцать катеров. Кроме того японское командование располагало возможностями казачьих отрядов атамана Семенова, ушедших в Маньчжурию после разгрома их Красной Армией.

Тщательно изучив обстановку, Ковалев вернулся в Москву, где доложил Ежову все результаты, в том числе касаемо Люшкова.

– Так получается, это враг? – сразу же заинтересовался нарком.

– Я этого не утверждаю, но такие действия в создавшейся обстановке наводят на размышления.

– Хорошо, поручу контрразведке взять его в разработку. Что еще?

– Считаю целесообразным усилить Дальневосточную границы. Причем немедленно.

– Неужели все так серьезно?

– Более чем.

– А откуда возьмем силы и средства? – обеспокоился нарком. – К «хозяину» обращаться не буду.

– Сниму часть с других участков.

– Ну, если только под твою ответственность, – пожевал губами Ежов. – Обоснуй все письменно и не забудь про того засранца.

– Не забуду. Разрешите идти?

– Иди, – вяло махнул рукой.

Спустя месяц на Дальний Восток из Москвы отправились два литерных состава с пограничными войсками.

Ковалев оказался прав. Летом японское командование подтянуло к озеру Хасан значительную войсковую группировку. А за месяц до этого комиссар госбезопасности 3-го ранга Люшков, прихватив оперативные карты, нелегально перешел границу и сдался самураям.

Перед рассветом двадцать девятого июля усиленная японская рота с пулеметами «гочкис», пользуясь туманной погодой, скрытно сосредоточилась у склонов сопки Безымянная и атаковала отделение советских пограничников, находившихся в наряде. Потеряв треть личного состава, она заняла высоту и стала окапываться, но после прибытия к пограничникам подкрепления была выбита обратно. На следующий вечер вражеская артиллерия обстреляла сопки, а пехота вновь предприняла атаку, однако бойцы отразили и ее.

Нарком обороны маршал Ворошилов приказал привести в боевую готовность Приморскую армию и Тихоокеанский флот, командующий округом маршал Блюхер поднял войска по тревоге, к месту конфликта прибыл из Москвы заместитель наркома обороны армейский комиссар Мехлис.

В ходе продолжившихся боев японцам удалось захватить стратегические высоты и закрепиться на них, попытка выбить их оттуда успеха не имела.

Тогда Мехлис сообщил в Москву, что Блюхер не способен выполнить поставленную задачу, в результате чего тот был отстранён от командования войсками, а на его место назначен начальник штаба округа командарм Штерн. Это возымело эффект, к одиннадцатому августа японскую группировку разгромили, Япония запросила мира.

По итогам военного конфликта в Москве прошло заседание Главного Военного совета РККА, на котором были подведены итоги боевых действий у озера Хасан. Совет пришёл к выводу, что «События этих немногих дней обнаружили огромные недочёты в состоянии ДВ фронта… Обнаружено, что Дальневосточный к войне плохо подготовлен». По итогам заседания Управление Дальневосточного фронта было расформировано, а командующий фронтом Блюхер отстранён от должности. Вскоре он был арестован, объявлен японским шпионом и скончался во время следствия.

В это же время закончилась карьера Ежова. За серьезные просчеты в работе (в том числе бегство в Японию Люшкова) он был снят с должности, наркомат возглавил Берия. Многих заместителей Ежова постигла та же учесть, а на их места назначены люди нового наркома – Меркулов, Круглов, Кабулов и Шарий, началась очередная чистка.

Ковалев между тем завершал начатую работу по реформе пограничных войск, с чем справился успешно. Она завершилась принятием Совнаркомом СССР соответствующего постановления от 2 февраля 1939 года «О реорганизации управления пограничными и внутренними войсками». Согласно ему в НКВД вместо одного войскового главка создавалось шесть главных управлений: пограничных войск, конвойных войск, войск НКВД по охране железнодорожных сооружений, войск НКВД по охране особо важных предприятий промышленности, военного снабжения и военно-строительное управление. Их возглавили новые люди, кандидатуры которых утверждал лично Берия.

Ковалева в их числе не оказалось.

Более того, новый нарком, вызвав комдива к себе и холодно блеснув пенсне, сообщил, что отправляет его в отставку по причине невозможности использования из-за ухудшения здоровья. К тому времени из-за высоких нагрузок и частых выездов в войска у комдива открылась старая рана на ноге. Ложиться в госпиталь он отказался, лечился амбулаторно и приезжал на службу с палочкой.

– Я могу исполнять свои обязанности, – не согласился Ковалев. – Хромота делу не мешает.

– А вот медицина считает обратное, – взял из папки на столе Берия документ, оказавшийся медицинским заключением. Там значилось, что по медицинским показателям комдив нуждается в госпитализации с последующим курортно-санаторным лечением.

– Что скажешь на это? – зачитав, вернул обратно. Ковалев молчал.

– Так что ложись в наш госпиталь, дорогой, подлечись, а после на курорт. Когда вернешься и пройдешь медкомиссию, поговорим снова, – растянул в улыбке губы нарком.

– Я вас понял, – встал со стула Ковалев. – Разрешите быть свободным?

– Больше не задерживаю, – последовал кивок. – До новой встречи.

«Припомнил мне Закавказье, гад, – думал Александр хромая по длинному, с ковровой дорожкой коридору. – И как ловко все подвел, не подкопаешься».

Когда приехав вечером домой сообщил об отставке жене с Марией Федоровной, те восприняли все спокойно.

– Может, это и к лучшему, – сказала Вера. – Подлечишься, отдохнешь, а там будет видно.

– Да и время нынче окаянное, многих военных сажают, – перекрестилась старушка.

– Ладно, давайте ужинать, – взял из рук жены дочку Александр. – Здравствуй, малышка, – чмокнул в щечку.

В течение следующей недели он сдал дела, в кадрах оформили пенсию по выслуге лет, попрощался с коллективом и лег в центральный военный госпиталь в Лефортово. Там ему удалили старый осколок из бедра, назначив курс лечения. Через пару дней комдива, лежавшего в отдельной палате, навестил Соколов с гостинцами. Выглядел он несколько смущенно и сообщил, что Берия назначил его начальником главного управления погранвойск.

– Получается я тебя вроде как подсидел, Антонович, но этого и в мыслях не было, честное слово, – наклонился к подушке.

– Не бери, Гриша, в голову, – чуть улыбнулся Ковалев. – Ты достойная замена.

– Значит, ты не в обиде?

– Нет.

Поговорили еще немного, вслед за чем Соколов, распрощавшись, уехал исполнять свои новые обязанности. А Александр задумался. «Вот уж точно говорят: судьба – индейка. Не знаешь, где потеряешь, где найдешь».

Из госпиталя его выписали в мае, выдав направление на курортно-санаторное лечение в одну из здравниц Крыма сроком на месяц. Отправились туда всей семьей, не забыв Марию Федоровну.

Санаторий был ведомственным, носил имя Ворошилова и имел всю необходимую структуру. По утрам Александр уходил на процедуры, затем вся семья вместе завтракала в столовой на террасе и отправлялась на золотой пляж, тянущийся вдоль берега. Там, расположившись под тентом, принимала солнечные ванны, купалась в море и любовалась окружающими пейзажами. А еще отец учил дочку плавать, рассказывая, как это делать и придерживая руками. У девочки получалось, и она радостно визжала.

Ну а во второй половине дня, когда жара спадала, отправлялись на прогулки в обширный парк, засаженный субтропическими деревьями и всевозможными цветами, катались на фуникулере и угощались мороженым. По вечерам на летней эстраде слушали духовой оркестр и смотрели фильмы. Самым популярным был «Веселые ребята» с участием Утесова и Орловой, сопровождаемый неподражаемой музыкой Дунаевского.

Здоровье у комдива восстановилось полностью, перед отъездом он прошел медкомиссию, признавшую его годным к дальнейшей службе. В Москву семья возвращалась загоревшая и окрепшая, а Александр возвращался с надеждой восстановиться.

В столицу приехали утром, только что прошел дождь, над городом из конца в конец висела радуга. На такси добрались домой, прихватив вещи, поднялись в квартиру. Следующим утром, после завтрака, когда семья ушла на прогулку, Александр позвонил в приемную наркома и, представившись, записался на прием.

– О времени вас уведомят, – сказал адъютант на другом конце провода. В ожидании прошел один день, второй, на третий раздался звонок.

– Ковалев слушает, – снял комдив трубку.

– Добрый день, вам в приеме отказано, – ровно прозвучал казенный голос, и возникли длинные гудки.

Александр опустил трубку на рычаг и задумался. Все стало ясно. Назад хода нет. В висках тяжело застучала кровь, кулаки непроизвольно сжались.

«Может, обратиться к Сталину?» – возникла в голове мысль и тут же отпала. Жаловаться он не привык, а к тому же знал, вождь не терпел кляузы.

На следующий день он созвонился с Соколовым и договорился о встрече, выбрав местом парк культуры Горького. Она состоялась в следующее воскресенье во второй половине дня у центрального фонтана. По аллеям фланировала публика, работали аттракционы и играла музыка, по Москве-реке скользили речные трамваи.

– Отлично выглядишь, – пожал руку бывшему начальнику Соколов, одетый в летний полотняный костюм и шляпу. – Какие будут предложения?

Вскоре оба сидели в одном из летних кафе на набережной, заказав по кружке пива и беседовали. Александр рассказал приятелю о попытке попасть к Берии на прием и результатах. Тот, выслушав, нахмурился:

– Что теперь думаешь делать?

– Искать новую службу, – отхлебнул из кружки Ковалев.

– А чего ее искать? Ты депутат Верховного Совета, устраивайся туда в аппарат, уверен, возьмут с радостью.

– Это не мое, Григорий, ты же знаешь, я человек военный.

– Послушай, – чуть подумал Соколов. – А если тебе пойти на преподавательскую работу в наше пограничное училище имени Менжинского? Это в моей власти.

– Буду благодарен, – взглянул на него Александр.

– Ну, вот и отлично. Подавай на мое имя рапорт, я издам приказ, и первого сентября приступай к работе.

Посидели еще час, а затем, распрощавшись, отправились каждый по своим делам. Соколов в наркомат, Ковалев в Милютинский переулок.

Там он рассказал домашним о предложении Соколова.

– Гриша всегда был настоящий друг, – посветлела лицом Вера, а Мария Федоровна сказала:

– Вот всё и образовалось, слава Богу.

Ужин прошел весело и непринужденно. Взрослые оживленно беседовали, дочка Инна с удовольствием уплетала рисовую, с изюмом кашу.

Ночью Александр долго не спал, глядя в потолок и размышляя, почему жизнь столь несправедлива. Его за долгую и с полной отдачей службу до срока отправили в отставку, других, которых знал, и того хуже, загнали в лагеря или поставили к стенке. Сбоку тихо посапывала жена, за открытым окном мерцали звезды.

А наутро к всеобщей радости в гости нагрянул тесть. Загорелый, с буденновскими усами и дарами солнечного Узбекистана.

– Надо было отбить телеграмму, я бы встретил, – обнялся с ветераном Александр.

– Чего зря беспокоить, – расцеловал сестру с дочкой Михаил Дмитриевич. – Аллюр три креста и я на месте.

– А ну-ка иди к деду, – Поспелов взял на руки улыбавшуюся малышку. – Моя порода! – чмокнул в щечку.

Жена с теткой тут же организовали завтрак, за которым съели одну из привезенных дынь, после чего Вера ушла на работу, а бабушка с внучкой отправились прогуляться в парк.

Оставшись одни, мужчины выпили по рюмке коньяка, закурили.

– Так что тут у тебя случилось? Вера написала, отправили в отставку, – размяв папиросу, чиркнул спичкой тесть.

– Отправили, – пыхнул трубкой Александр. – Пришелся не ко двору новому наркому.

– Что думаешь делать?

– Осенью иду преподавать в пограничное училище.

– А до нее?

– Ну не знаю. Чем-нибудь займусь.

– Слушай, а поехали со мной в Ташкент? – наклонился к нему тесть. – На это время есть интересная работа.

– Что за работа? – вскинул брови Александр.

И Михаил Дмитриевич рассказал, что уже второй сезон ходит в экспедиции в пустыню Каракум. Руководит ими академик Ферсман, занимающийся по заданию правительства геологическими изысканиями, а он как знаток тех мест языка и обычаев обеспечивает безопасность.

– Ну и займешься этим вместе со мной, ты ведь тоже там бывал, заодно развеешься.

– Интересное предложение, – оживился зять.

– Ну дак, – распушил усы тесть, и они выпили еще по рюмке. Коньяк старый пограничник уважал. Вечером, когда вся семья была в сборе, мужчины озвучили свое решение, возражений не было.

Спустя еще сутки скорый поезд Москва – Ташкент увозил их к югу.

С тех пор, как Александр видел Ташкент в последний раз, город явно похорошел. Вокзал был отреставрирован и приведен в порядок, в центре появились новые учреждения и дома, улучшилась дорожная сесть, работали фабрики и заводы.

От вокзала на извозчике проехали к тестю домой, где их встретила жена, вручили ей подарки, позавтракали на террасе и отправились в узбекский филиал Академии наук СССР, созданный при участии Ферсмана.

Академик оказался рослым, лет шестидесяти мужчиной, принял их радушно и, узнав, что Ковалев профессиональный военный да к тому же воевавший в этих местах, тут же согласился зачислить его в штат, а Поспелов познакомил с другими участниками экспедиции. В их числе были известный минералог профессор Щербаков, два геолога и горный инженер.

Через сутки самолетом вылетели в Ашхабад, где находилась база экспедиции. Ее целью являлось отыскание новых месторождений серы и других полезных ископаемых, в которых все больше нуждалась страна. Первые две группы уходили в Каракумы на верблюдах и лошадях, эта на механизированной тяге. В качестве таковой выступали два повышенной проходимости грузовика ГАЗ-АА с брезентовыми тентами. Для проведения изысканий имелось все необходимое оборудование, запас воды и продуктов.

В Ашхабаде к группе добавился проводник по имени Тайча, ранее служивший у Поспелова, бывшие пограничники получили на базе оружие – два маузера и карабин.

Из города выехали ранним утром, взяв курс на север, где в двухстах километрах в пустыне находилось ранее открытое Ферсманом месторождение под названием Серные бугры. Теперь в них закладывался завод, а изыскания продолжались.

Пройдя десяток километров по ведущей туда дороге, свернули на восток и углубились в пространства барханов[124]. Вскоре из-за далекого горизонта поднялось солнце, залив ярким светом безжизненную пустыню, кое-где расцвеченную бледными красками саксаула да верблюжьей колючки. Барханы сменились такырами, стали встречаться солончаки[125], на которых изредка мелькали ящерицы.

К полудню, сверяясь по карте, добрались до небольшого оазиса с десятком корявых акаций и старым пастушьим колодцем. Там немного отдохнули и подкрепились, долив в радиаторы воды, тронулись дальше.

Ближе к вечеру, когда зной спал, а золотой диск клонился к западу, полуторки оказались у развалин старого городища. От него осталась часть глиняной стены да основание крепостной башни. В тени разбили бивак, а когда на пустыню опустилась ночь и в небе замерцали звезды, из собранного саксаула развели костер, поужинали и сварили кок-чай[126].

– Интересно, что это за развалины? – прихлебывая из пиалы, спросил Ферсмана Ковалев.

– Полагаю, древнее согдийское поселение, – ответил академик. – Далеких предков таджиков с узбеками и туркмен. Населяли эти места в девятом веке до нашей эры и вели войны с Персией, которая долгое время не могла их завоевать, а порой даже терпела поражения, о чем свидетельствуют исторические документы.

– Совершенно верно, Александр Евгеньевич, – вступил в разговор один из геологов – таджик. – На этот счет у нас даже имеется легенда о пастухе Шираке.

– Интересно послушать, – оживились остальные.

– В 530-м году до нашей эры войска персидского царя Кира были побеждены в сражении с саками-массагетами под предводительством царицы Томирис. Персы не простили кочевников за эти поражения, и их новый их царь Дарий совершил новый поход на саков, чтобы сломить сопротивление непокорных. По легенде, простой пастух Ширак одного местного племени предложил план, как завести врагов в безводную пустыню. Он изрезал лицо ножом и отправился к ним в лагерь. Когда пастуха привели к царю, тот спросил, почему он предает свой народ, на что Ширак ответил, что хочет отомстить за издевательства соплеменников над собой. Персы поверили пастуху и взяли проводником. Сак завёл их в безводную пустыню, многие персы погибали в пути от жажды и жары. Он же, обещая, что впереди оазисы с водой, уводил их все дальше. Когда же захватчики поняли, что попали в ловушку, они зарубили героя, но практически все трехсоттысячное войско, за исключением Дария и его охраны, погибло.

Когда геолог закончил свой рассказ, все долго молчали, в темное небо из костра улетали искры.

В течение месяца экспедиция активно вела поиски, заезжая на пастушьи стоянки и небольшие, затерянные в песках селения. Они увенчались успехом: было открыто и нанесено на карту еще одно серное месторождение, обнаружены запасы фосфоритов, мрамора и талька. Экспедиция прошла без эксцессов, хотя вблизи иранской границы ее обстреляла группа неизвестных на лошадях. Поспелов с Ковалевым и Тайча открыли ответный огонь, группа исчезла в барханах.

– Туги[127], – выщелкнул из карабина дымную гильзу проводник. – Разбойники пустыни.

– Или не добитые басмачи, – спрятал в колодку маузер Поспелов. – Ушли в двадцатых в Иран и порою наведываются чем-либо поживиться.

При возвращении назад экспедиция попала в песчаную бурю. Утром она выехала с очередной стоянки на берегу высохшей реки, а спустя два часа на горизонте появилось небольшое темное облако. Все более увеличиваясь, оно вскоре закрыло небо, затем налетел первый яростный порыв жаркого, колючего ветра. День тут же померк, тучи раскаленного песка секли по кабинам машин, пузыря тенты. В вое и свисте ветра пропали все остальные звуки. Буря длилась почти час, а потом унеслась дальше. Небо просветлело, воздух очистился, но колеса полуторок занесло до половины – пришлось откапываться.

Спустя двое суток добрались до Ашхабада, откуда улетели в Ташкент, где Ковалев, получив расчет, тепло попрощался с товарищами. На вокзале его провожали тесть с тещей, пригласив на следующий год в гости и изрядно загрузив подарками. В Москву вернулся загорелым и окрепшим, а в первых числах сентября приступил к работе на новом месте.

Училище находилось в поселке Лосиноостровск на окраине столицы, готовило офицеров погранвойск, руководил им комбриг Жебровский. Принял он бывшего начальника доброжелательно, оформил старшим преподавателем кафедры оперативно-розыскной деятельности. Сначала Ковалев читал лекции ранее разработанные на ней, а затем, посчитав устаревшими, по согласованию с руководством училища, занялся разработкой новых. С учетом наличной обстановки и своего опыта. Возвращаясь после занятий домой, ужинал и, пообщавшись с семьей, допоздна засиживался в рабочем кабинете, заполняя убористым почерком листы рабочей тетради.

Спустя три месяца курс лекций был готов, утвержден на кафедре и читался курсантам, а также приезжавшим на переподготовку начальникам застав. Останавливаться на достигнутом Александр Антонович не стал и занялся подготовкой руководства по организации управления пограничными войсками и войсками по охране тыла на особый период[128].

Оно являлось предельно актуальным.

События у озера Хасан, последующие бои на Халхин-Голе и война с Финляндией вскрыли множество недостатков в управлении войсками и проведении боевых операций. А несколько ранее как депутат Верховного Совета СССР комдив принял участие в работе его внеочередной сессии. На ней рассматривались проекты законов о всеобщей воинской обязанности и ратификации договора о ненападении между Советским Союзом и Германией.

В этот же период времени личное дело Ковалева из НКВД было направлено в ЦК ВКП(б), а в течение 1939-го и 1940-го годов его десять раз приглашал к себе Сталин, что скрупулезно отмечал в журнале приема личный секретарь вождя Поскребышев. О чем они беседовали, история умалчивает, но комдив на прежнюю должность не вернулся.

22 июня, в четыре утра фашистская Германия, нарушив договор о ненападении, вторглась на территорию СССР, началась Великая Отечественная война. К октябрю 41-го немецкая группа армий «Центр», прорвав оборону советских войск, вышла к Москве, начав подготовку к ее штурму.

Одним таким днем в кабинет военного комиссара Красногвардейского района столицы вошел лет сорока человек в штатском. Усталый, с воспаленными от бессонных ночей глазами, военком с досадой взглянул на посетителя: «Еще один доброволец… Сейчас будет проситься на фронт… Хотя для ополчения вполне пригоден…».

Внимательнее присмотревшись, майор с удовлетворением отметил, что под цивильной одеждой вошедшего угадывалась выправка военного и, судя по манере держаться, достаточно высокого ранга. Интуиция не подвела военкома.

– Комдив запаса Ковалев, – представился незнакомец, вслед за чем извлек из кармана и положил на стол рапорт. – Прошу отправить меня на фронт, в любом качестве.

Несколько опешивший майор предложил сесть, внимательно прочел бумагу и попросил оставить номер телефона.

– Вам позвонят, товарищ комдив. В самое ближайшее время.

– Буду ждать, – Ковалев, встав, вышел из кабинета.

На следующее утро по телефону Ковалева вызвали в Наркомат обороны, где спустя час его принял начальник Генерального штаба Шапошников.

Войдя в кабинет, комдив представился, маршал встал из-за стола с лежавшей на ней картой боевых действий, курвиметром[129] и цветными карандашами, сделал несколько шагов навстречу.

– Ну, здравствуй, Александр Антонович, не знал, что ты в отставке, – крепко пожал руку.

– Здравия желаю, Борис Михайлович. Так вышло.

– Чем занимаешься?

– Читаю лекции в пограничном училище.

– Так значит, просишься на фронт? – кивнул маршал на стул, сели друг против друга.

– Именно, – ответил Ковалев. – В такое время негоже сидеть дома.

– В таком случае примешь стрелковую дивизию. Опыта тебе не занимать. Как, не возражаешь?

– Ни в коем разе.

– Сейчас она формируется в Горьком. Нужно выехать туда, в кратчайшие сроки завершить все вопросы и ждать отправки на фронт.

– Вас понял, товарищ маршал.

После этого в кабинет был вызван начальник управления кадров, получивший соответствующие указания, и спустя час с приказом о новом назначении в кармане Ковалев вернулся домой. Жена восприняла новость внешне спокойно (к подобному была готова), Мария Федоровна чуть всплакнула, стали собирать в дорогу.

Этим же вечером в длинной шинели, перетянутой ремнями, и с небольшим чемоданом комдив выехал к месту назначения.

Дивизия дислоцировалась в летних лагерях за городом, насчитывала три четверти штатного состава и пополнялась прибывавшими с марша частями. Наскоро познакомившись со штабом, Ковалев тут же поставил задачу ускорить формирование, для чего отправил на пункты высадки часть старших офицеров, остальным поставил конкретные задачи на месте. Сам же вплотную занялся оснащением дивизии вооружением и техникой, которых явно не хватало. Пришлось выезжать на армейские склады, оружейные заводы, а также в наркомат в роли «вышибалы». Спал урывками в машине, ел из солдатского котла, время торопило…

Над ночной столицей темнели аэростаты, в рабочем кабинете Сталина в Кремле шло очередное заседание. За длинным, под зашторенными окнами столом сидели члены Государственного комитета обороны, у стены напротив – несколько приглашенных, в торце, под портретом Ленина – сам вождь.

Маршал Жуков, стоя с указкой у карты, докладывал обстановку на фронтах, она была тревожной. На Московском направлении после того, как в начале ноября ударили морозы и дороги стали более проходимыми, немцы начали второй этап операции «Тайфун». Замысел был прост – разбить с севера и юга фланговые части советских войск и окружить Москву. Главные удары наносились в направлении Клин-Рогачево и Тула-Кашира.

К этому же времени германская группа армий «Север», отказавшись от штурма Ленинграда, осуществляла совместно с финскими войсками планомерную блокаду северной столицы СССР. Все коммуникации города на Неве с Большой землей были перерезаны. У защитников города остался только путь сообщения по Ладожскому озеру, благо часть сухопутного побережья находилось у них в руках. Нацисты решили перерезать и эту тонкую «нить», перенеся боевые действия на восток Ленинградской области. Ожесточенные бои разгорелись на подступах к городам Волхову и Тихвину. Последний был захвачен 39-м немецким танковым корпусом.

Заслушав доклад, его предметно обсудили, вынеся решение о подготовке контрнаступления под Москвой, а когда принимали решение по Ленинградскому направлению, Ворошилов предложил снять с должности командующего 4-й армией генерала Яковлева, допустившего там серьезные просчеты. Ему на смену предложил генерала Мерецкова. Кандидатуру, обсудив, утвердили, после чего Сталин обратился к Берии:

– Лаврентий, а где у нас Ковалев? Нам нужен под Ленинградом опытный начальник войск НКВД по охране тыла фронта. Помнится, он там был начальником погранокруга, знает особенности местности. Надо его туда вновь назначить.

– Ковалев, к сожалению, уволился из наркомата по состоянию здоровья, – встал Берия. – Где он сейчас, я не знаю.

– Разыщи и представь к назначению на Ленинградское направление.

– Слушаюсь, товарищ Сталин…

Поезд Москва – Горький мчался сквозь ночь. На стыках морозно постукивали колеса, за окнами проносились темные поля с перелесками, изредка мелькали деревни без огней. Ковалев в очередной раз возвращался из наркомата, доложив о завершении формирования дивизии и получив приказ выдвигаться под город Клин.

Вагон был наполовину пуст, в купе он ехал один, задумчиво глядя в стекло.

Поезд между тем стал снижать скорость, а потом, лязгнув сцепками и окутавшись паром, стал на небольшой станции. Хлопнули двери вагонов, звякнули откидные площадки, внутрь поднялись немногочисленные пассажиры. В коридоре послышались шаги, дверь купе бесшумно открылась, в проеме возник мужчина в пальто, кашне и шапке, с небольшим саквояжем в руке.

– Я ваш сосед, – приветливо улыбнулся. – Не возражаете?

– Пожалуйста, – ответил Ковалев.

Тот, закрыв дверь, снял верхнюю одежду, повесил ее на крючок и присел на диван напротив. Представился врачом из Нижнего Новгорода, возвращавшимся из командировки. Немного поговорили, затем сосед достал из кармана пальто газету, развернул перед собой и принялся читать, а Ковалев встал, обернулся к нему спиной и потянулся к багажной полке, где лежал свернутый матрас.

За окном раздался длинный гудок, замелькали вагоны грузового состава. В тот же миг газета опустилась, в затылок грянул выстрел, комдив рухнул лицом вниз. Тело, спустя час, обнаружил в пустом купе разносивший чай проводник.

На следующей остановке, в Арзамасе, на место прибыла оперативно-следственная группа НКВД, обнаружившая на столике записку «Ухожу из жизни, как не оправдавший доверия ВКП(б)», а в руке убитого – пистолет «браунинг». Проверка была недолгой, с окончательным выводом о самоубийстве по политическим мотивам.

Через некоторое время Сталин вновь поинтересовался у Берии насчет комдива. Тот бесстрастно ответил:

– К сожалению, Ковалев умер. Он ведь, как известно, был очень болен.

Так закончилась жизнь пограничного комдива Александра Антоновича Ковалева. Он не попал на свой последний фронт. Но туда ушли три его племянника – сыновья брата.

Один, Владимир, погиб в январе 1945-го на подступах к Будапешту, а Николай с Алексеем закончили войну в Бреслау и Берлине.

Не забыто и его имя.

В Центральном музее пограничных войск ФСБ России в одном из залов, в числе других военачальников висит его портрет, а в фойе главного входа Пограничной академии установлен бюст.

Каждое утро он встречает молодых слушателей, продолжателей его дела по охране священных рубежей Родины.

ОМСДОН – отдельная мотострелковая дивизия особого назначения имени Ф. Э. Дзержинского.

Жовнеж – польский солдат.

«Матка боска» – матерь божья (польск.)

РКП(б) – Российская Коммунистическая партия большевиков.

Трехдюймовка – артиллерийской орудие.

Сидор – солдатский вещмешок (жарг.)

Пакгауз – закрытое складское помещение на железнодорожных станциях, в портах и на таможне.

Керенка – денежный знак Временного правительства.

Лярд – топленый свиной жир.

Пилсудский – глава Польши с 1926-го по 1928 годы.

Юзеф Халлер – генерал войска Польского.

«Уайт» – американский бронеавтомобиль.

Мандат – документ, удостоверяющий полномочия в годы Гражданской войны.

Аллюр три креста – особо быстрая доставка приказа в русской коннице.

Краском – красный командир.

Стодола – сарай, сельскохозяйственная постройка.

Гонт (или дранка) – кровельный материал в виде пластин из древесины.

Цибарка – ведро на казачьем диалекте.

Бульба – в данном случае картофель.

Каганец – светильник в виде плошки с фитилем, опущенным в сало или растительное масло.

Виндавский вокзал – ныне Рижский вокзал Москвы.

Совпартактив – представители советской власти.

Шинель «с разговорами» – длинная, с разрезом позади, шинель.

Угро – уголовный розыск.

Николаевский вокзал – старое название Ленинградского вокзала в Москве.

Застава – подвижный войсковой наряд, обычно конный.

«Балдуин» – серия американских паровозов, поставлявшихся в Россию.

Ямбург – город в Ленинградской области. Нынче – Кингисепп.

Огребать полундру – служить на флоте (жарг.)

Кайлить – рыхлить породу киркой.

Сечка – дробленая крупа.

Черняшка – черный хлеб (жарг.)

Лава – в данном случае боевое построение конницы.

Сажень – старая мера длины, составлявшая 2,133 метра.

Комендор – матрос-артиллерист в российском военно-морском флоте.

Кокор – устройство для хранения снарядов и подачи их в орудийный ствол.

Шамовка – еда (жарг.)

Пенковая трубка – курительная трубка высшего качества.

Детскосельский – прежнее название Царскосельского вокзала в Петербурге.

Боты – сапоги (бел.)

Мазурики – разбойники.

Рогач – ухват.

Немовля – младенец (укр.)

Призьба – фундамент в сельском доме.

Берестянка – посуда из коры.

Уком – уездный комитет.

Цимус – товар высшего качества (евр.)

Козья ножка – самокрутка из махорки.

Берданка – винтовка системы «Бердан».

Фольварк – панская усадьба.

Первый номер – боец пулеметного расчета.

«Манлихер» – модель германского пистолета.

РСДРП – Российская социал-демократическая партия.

Г. Д. Гай – советский военачальник, участник Гражданской войны.

Зеленые – в данном случае разновидность банд, сражавшихся против советской власти.

Друзяк – друг, товарищ (бел.)

Баклановский удар – особый удар шашкой у донских казаков.

НЭП – новая экономическая политика.

Перекоп – линия обороны Крыма у белогвардейцев.

Экспозитура «Двуйки» – отдел польской военной разведки.

Шляхта – польское дворянство.

Пенендзы – расхожее название денег у поляков.

Свитка – верхняя одежда белорусских крестьян.

Иван Купала – народный праздник восточных славян, посвященный летнему солнцестоянию.

КСП – контрольно-следовая полоса.

ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление.

Траншейные часы – наручные часы у офицеров Первой мировой войны.

Тифлис – прежнее название Тбилиси.

Фаэтон – в данном случае конная повозка с откидным верхом.

Рабоче-крестьянская инспекция (Рабкрин, РКИ) – система органов власти, занимавшаяся вопросами государственного контроля.

«Мусават» – азербайджанская националистическая партия.

Генацвале – друг (груз.)

Балка – поросший лесом овраг.

Тревожная группа – подразделение повышенной готовности на погранзаставе.

Мамед Эмин – председатель Национального Совета Азербайджана в 1918-м году.

Башлык – капюшон.

Аскер – турецкий солдат.

Чуха – горская верхняя одежда.

СКР – сторожевой корабль.

Бендер-Энзели – порт на севере Ирана.

Реглан – морская непромокаемая куртка.

Идти по счислению – разновидность определения курса корабля.

Траверс – направление, перпендикулярное курсу корабля.

Абрис – контур чего-либо.

Предрик – председатель рабочего исполнительного комитета.

Замбой – заместитель по боевой подготовке.

Линейная застава – разновидность пограничных застав.

РККА – Рабоче-крестьянская красная армия.

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет.

Такыр – форма рельефа, образуемая при высыхании засолённых почв в пустынях и полупустынях.

Сарбаз – иранский солдат.

Соловый конь – лошадь рыжей масти.

Саман – строительный материал из глины.

Ханжа – в данном случае ячменная водка.

Сардар – правитель в Средней Азии.

ЧОН – части особого назначения.

Саквы – седельные сумки.

Гарнец – мера овса, равная одной четверти ведра, т. е. 3 л.

Табарган – млекопитающее рода сурков.

Камча – ременная плетка.

Ять – буква исторической кириллицы и глаголицы, ныне употребляемая только в церковнославянском языке.

Территориал – сотрудник территориального органа ЧК.

Краснопалочники – среднеазиатские дехкане, сражавшиеся на стороне советской власти.

Дастархан – скатерть в Средней Азии, используемая для трапез.

Казы – вяленая конская колбаса.

Асхабад – старое название столицы Туркмении.

Вольтижировка – искусство верховой езды.

Бомбомет – тип артиллерийского орудия, миномет.

Вахмистр – унтер-офицер в русской кавалерии.

Полной удивительных приключений жизни М. Д. Поспелова посвящена книга В. Ковалева «Красный шайтан».

Сельтерская вода – газировка.

Чемберлен – английский премьер-министр, выступавший за экономическое удушение России.

Руст – рельефная кладка или облицовка стен камнями с грубо отесанной или выпуклой лицевой поверхностью.

Мотор – такси (жарг.)

Контральто – самый низкий женский певческий голос.

Особая тройка – орган административной (внесудебной) репрессии при республиканских, краевых и областных управлениях НКВД СССР.

СТОН – Соловецкая тюрьма особого назначения.

Осоавиахим – общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству.

ТЭЦ – теплоэлектроцентраль.

Макитра – глиняный кувшин.

Узвар – компот из сухофруктов.

Ближняя дача – резиденция Сталина под Москвой.

Дефиле – узкий проход в труднопроходимой местности.

Бархан – разновидность песчаных дюн.

Солончак – засоленная почва.

Кок-чай – зеленый листовой чай.

Туг – грабитель (тадж.)

Особый период – военные действия, война.

Курвиметр – прибор для определения расстояния на карте.