— Оля, нам надо поговорить.

Я всегда знала, что если мой Матвей начинает разговор так — жди беды.

Ну, беды, может, сильно сказано.

Но обычно он называл меня Лёлей, Лёкой, Лёшенькой, Лесей… И тон был мягче и нежнее. И вообще…

Вот это — «нам надо поговорить»…

Помню, когда нас отправили служить на Урал, к черту на кулички, в крохотный военный городок под Нижним Тагилом — Матвей именно так мне о переезде сообщил.

Только там обжились — опять. «Оля, нам надо поговорить».

И когда его послали учиться в Академию.

И когда первый раз отправили в горячую точку.

Мы тогда только поженились. Началась вторая Чеченская.

«Оля, нам надо поговорить…»

Тогда я думала, что просто умру, если с ним что-то случится.

Любила сильно. И он меня.

Я и сейчас люблю.

А Матвей…

Я чувствую, что что-то не так.

Чувствую.

А еще… мне сны снятся.

Всю жизнь снятся, только я никому о них не рассказывала раньше. Было страшновато. Это не видения, нет. Я никакая не Ванга. Но вот…

Когда в восьмом году началась кампания на юге, я во сне увидела цифру восемь. И еще увидела дом. Розовый дом, который взорвался.

Я знала, что Матвей там. Я ему позвонила. Попросила не входить в розовый дом. Серьезно попросила. И он не пошел. Никто не пошел.

Там должно было пройти совещание командования. Мой Сафонов отговорил от встречи, что-то там им наболтал, в последний момент все развернулись и уехали в другое место, а через три минуты розовый дом взорвали.

Была еще пара таких моментов.

Важных.

Матвей знал.

Он мне верил.

Сейчас… сейчас я видела во сне то, о чем ему точно не скажу.

И никому не смогу сказать.

Мой муж с другой женщиной.

Нет, не женщиной, девушкой, девочкой почти. Ей всего двадцать. Она лучшая подруга нашей дочери Вики.

Больно. Мне так больно думать о том, что он мог…

Нет, он не мог! Точно не мог! Только не Матвей! Он ведь любит меня! Так любит!

Но…

Я не могу не верить своему сну.

Слишком отчетливо.

Слишком явно.

Слишком ярко.

Ее горящие глаза, губы зацелованные, его улыбка.

Мамочки, почему так больно?

Словно грудь наживую режут. На полоски. На куски. На части.

Кислотой заливают.

Поджигают…

Я горю. Заживо горю.

Горло перехватывает. Ответить не могу.

Стою спиной к мужу, стараюсь сдержаться.

— Оля, ты слышишь меня?

Киваю.

Оля.

ОЛЯ!

Не Лёлька, не родная, не ласточка…

Оля…

— Оль, я хочу развод.

Ну вот и всё.

Не знаю, как у меня получается сделать вдох. Да и получается ли, потому что голова кружится и перед глазами черным-черно. Словно стая воронов кружит, затягивает в воронку пустоты.

В себя прихожу на кровати.

Матвей сидит рядом на корточках. Держит мои ладони.

— Оль, прости меня, дурака. Прости. Я… глупость сказал, ну что ты, Оль? Что ты…

Хочу ему ответить и не могу. Горло перехватывает. Немею как будто. Только рот открываю.

— Оль, это… это блажь, глупость. Ну… седина в бороду, как там говорят? Не было ничего. И нет. И не будет. Всё, слышишь? Только успокойся. Всё.

Всё.

И мне бы на самом деле успокоиться.

Поверить.

Мне бы немножко сыграть.

Изобразить немощную, больную. Я же почти доктор, я все симптомы знаю. Когда-то мечтала быть кардиологом — когда у папы случился инфаркт. Потом офтальмологом — когда у брата сильно зрение упало. Читала, надеялась, что смогу вылечить.

Поступила в медицинский, сама, без блата и протекции. Смогла!

Только вот с учебой не задалось.

Потому что однажды шла с занятий поздно вечером, район у нас был неспокойный, пьяная компания решила, что без меня им скучно. Я кричала, отбивалась, когда они тащили меня к парку. Услышала свист. Удар. Один, второй. Те, кто меня держал, разлетелись, как щепки от удара топора по чурбаку. Я упала не землю, меня подняли сильные руки.

— Жива? Цела?

Я кивала, ничего сказать не могла от ужаса.

— Кто ж тебя такую так поздно домой отпускает, горе ты луковое?

Он понес меня в сторону домов, прижимал к сильному телу, я слышала, как его сердце бьется.

— Меня Матвей зовут, а тебя?

— Лё… лёля…

— Лёля… Красивое имя. Где ты живешь, Лёля?

— На набережной…

— На какой?

Он улыбался, так обаятельно и мило, а я краснела.

— Пустите, я могу сама идти, вам тяжело.

— Ты легкая как пушинка, тебе лет-то сколько? Шестнадцать есть?

— Восемнадцать.

— Восемнадцать? Значит, замуж уже можно?

Матвей проводил меня до дома, передал матери с рук на руки. Папы тогда уже не было. Сказал, что придет на следующий день, и не пришел.

Я переживала. Плакала. Страдала.

Решила, что он из вежливости мне сказал, что такой красивой девушки никогда не видел и женился бы не задумываясь.

Матвей объявился через три недели. С охапкой алых роз.

Потом рассказывал, что сначала неделю был без увольнительных за драку — кто-то из тех, кто на меня напал, его сдал, сначала руководство не разобралось, его наказали. Потом всё-таки поняли, что к чему, и наказание сняли. А еще две недели он деньги зарабатывал, решил меня удивить.

— Лёля, я… в общем… Ты понимаешь, я в военном училище учусь, это ответственность. Быть женой военного в наше время это… это непросто. Я знаю, я из семьи военных и у нас династия, поэтому… Ты подумай хорошо.

— О чем подумать?

— Как о чем? О свадьбе. Черт… я всё не так сказал, да? Я понимаю, еще рано, но у меня серьезные намерения. Ты мне очень понравилась, и я тебя хочу. То есть… прости, я… Я хочу, чтобы ты моей стала. Моей женой.

Я тоже очень хотела стать его женой.

Свадьбу в декабре сыграли. А в июне он получил диплом, и его отправили на Дальний Восток. Ну, как его… нас.

Я надеялась перевестись в тамошний “мед”, но не задалось. Не получилось. Я решила, что возьму академический. А потом поняла, что жду ребенка.

Сначала родила сына. Потом дочь почти сразу.

Матвей радовался. Таким счастливым папашей был.

В общем, я окончила медучилище — хоть что-то.

Когда мы отметили десять лет свадьбы, Матвей как раз из очередной горячей точки вернулся. Спину от там надорвал, нужен был массаж. Я пошла на курсы, выучилась. Несколько разных техник изучила.

Сначала только Матвея массировала. Потом устроилась в детскую поликлинику. Занималась с малышами. Это оказалось и выгодно, и приятно. Маленьких я любила.

Своих вот, правда, только двоих смогла родить, хотя третьего мы очень хотели. Не вышло.

Матвею я не рассказывала о том, что у меня было два выкидыша — зачем ему знать? Это мне так его мама сказала. Мол, он и так весь на нервах, у него служба, полк, ответственность. Не вешай на него еще и свои болячки.

Мама Матвея сама была женой офицера.

Почему-то всё время считала, что я ее сына недостойна.

Конечно, он ведь из династии, потомственный военный, прадеды его еще в царской армии служили, потом в Красную перешли. А я… безотцовщина провинциальная, простушка без образования.

А то, что я ее сына любила, всю жизнь из-за него перекроила, детей родила, домашний уют создавала, то, что он сам меня любит — это, получалось, не важно…

Вся жизнь наша перед глазами проносится.

Все наши двадцать с лишним лет. Двадцать четыре, если быть точными.

Мне сорок два, Матвею сорок четыре.

Сыну, Алексею, двадцать два. Дочке Виктории, нашей победе, двадцать.

А ее подруге, Алине, двадцать один.

И она — любовница моего мужа.

Как мне это пережить? Как?

— Оль, прости меня. Я… Я останусь. С тобой буду. Забудь.

Забудь.

Разве это можно забыть?

И сон мой.

И то, что я видела…

Замечала.

Лицо его замечала, которое светится. Мечту в глазах. Фантазии.

Даже… Даже секс у нас стал другим.

Я сначала не поняла, думала, у него второе дыхание, что ли, открылось? Или гормоны стал принимать по совету доктора…

Потом догадалась.

Дура ты, Лёля. Он же занимается любовью с тобой, а представляет ее!

Милую девочку Алину, красивую, как конфетка.

Но я… я ведь тоже красивая?

Мне все говорят.

И на возраст свой я не выгляжу, больше тридцати пяти никто не дает.

Почему же? Почему он так со мной?

И откуда вообще взялась эта Алина?

Нет, я знаю откуда. Это же ее мать жаловалась, как им тяжело после потери кормильца, отца Алины, хотя они получили большие выплаты после того, как он погиб. Но как же не постонать, не надавить на больное?

Матвей помог девочке на работу устроиться. Устроил к себе в штаб, на свою голову.

То есть не на свою, на мою.

Это же мне теперь расхлебывать.

Смотрю на мужа, пытаюсь прочитать по лицу мысли.

Он бледный. Глаза запали, под ними круги темные. Скулы заострились.

Я вижу, как ему плохо. Чувствую.

Но ведь и мне плохо!

Мне тоже очень больно.

Я ведь его люблю!

Так сильно люблю…

Это ерунда, когда говорят, что любовь проходит.

Кто дает любви три года — просто никогда не любил.

Она не проходит. Она становится сильнее, крепче, она обрастает памятью, мелочами, узами, она становится глубже, откровеннее. Любовь зреет как плод на дереве. Становится сочной, терпкой, яркой.

Я всё время думала так о нашей любви.

Я знала, что мы любим друг друга по-настоящему!

С каждым годом всё крепче.

Мы на самом деле прорастали друг в друга, и я не представляла жизни без Матвея.

А он…

Он, оказывается, очень даже представлял.

Без меня.

С ней.

— Оль, может, тебе лекарство какое? Или врача?

Головой качаю.

Ничего мне не надо.

Лекарство не поможет.

Мне нужен мой муж и его любовь.

Наша семья.

Больше ничего.

Отворачиваюсь, губу закусываю, кулаком рот закрывая.

Не реветь!

Только не реветь, Лёля!

— Оль. Прости. Я останусь. Не думай. Там ничего еще не было и не будет. Я тебе верен.

Нет!

Хочется мне заорать. Нет!

Не верен!

Всё это ложь.

Ты уже меня предал. В мыслях, в мечтах.

Ты уже с ней.

Ты был с ней, и ты будешь.

А я не могу вот так…

— Оль, Оленька, всё хорошо будет.

Он говорит, но сам себе не верит.

Я знаю.

Я чувствую.

— Это всё блажь. Ерунда. Да и не было там ничего. Ты же сама понимаешь, я не смог бы.

Не смог бы.

Да.

Он бы не смог.

Слишком честный, товарищ генерал.

Слишком большое значение придает слову честь.

— Оль, давай я тебе чаю сделаю.

Касается моего плеча, а я дергаюсь как ошпаренная.

Не трогай.

Не смей.

Уйди.

Оставь меня.

В голове проносится внутренний монолог.

Но я молчу.

Ничего не могу сказать.

Ничего.

— Не волнуйся, Оль, тебе нельзя. Всё хорошо будет. Забудь, что я сказал.

Как это можно забыть?

Ночь проходит ужасно. Спать я не могу.

Чувствую рядом Матвея, который тоже не спит.

Его дыхание, его запах.

Стараюсь рыдания подавить, кулаком всё так же рот закрываю, как радистка Кэт в фильме про “Штирлица”, почему-то в кино мне это казалось неестественным, наигранным. Но сейчас я сама не играю.

Мне плохо.

Но встать и уйти я не могу. Просто нет сил.

Такое ощущение, что все их высосали, выпотрошили меня.

Не выдерживает Матвей.

Поднимается, с шумом выдыхает, чертыхается про себя. Не матерится.

Он вообще не позволяет себе бранных слов при женщине — такое вот у нас офицерское воспитание.

Его мать им гордится.

Я тоже горжусь.

Или, правильнее сказать — гордилась?

Муж выходит, закрывает дверь.

Только тогда могу немного расслабиться.

Расслабиться и понять, что мне дико страшно.

Страшно, потому что я понимаю — я теперь одна!

Одна во всем мире!

Да, у меня есть дети, да, жива мама, есть брат. Но всё это не то, другое.

У меня всегда был Матвей.

Всегда была опора, сила, плечо рядом. Даже когда он был далеко. Все его поездки по горячим точкам — он всё равно был близко.

Ближе, чем сейчас.

Если уезжал надолго — всегда поручал меня своим друзьям, которые должны были оберегать, охранять. Хоть и ревновал жутко.

Ох уж эта ревность! Не раз и не два Матвей из-за этого в переделки попадал, чуть не под трибунал однажды — но там реально была ситуация, когда он меня спасал.

Мы в новый гарнизон приехали, Матвей тогда еще только-только майора получил, рано звание присвоили, многие думали, что блатной он. Ну, да, конечно, блатной! Как получать квартиры и переезжать в столицу — так это другие блатные. Как получать назначение в самую тьмутаракань или на передовую — мой блатной.

Начальник его сразу невзлюбил, а вот на меня глаз положил, еще не зная, что я супруга майора Сафонова.

— Что это за кукла такая у нас красивая, а? Вот это я удачно зашел…

Я тогда устроилась на работу в офицерский госпиталь, медсестрой самой обычной, больше места не было, да я и понимала, что с моим образованием — только так. Заочно медицинский, те специальности, которые я хотела получить, было нельзя. Потом уже думала — надо было идти, хоть что-то. Но время уходило.

В общем, полковник Негодин начал меня обхаживать. Я тогда, зная характер мужа, пыталась это скрыть.

Негодин узнал, что Матвей — мой муж, стал цепляться к нему ещё сильнее по поводу и без, а мой не понимал, что происходит, а когда понял…

Полковник совсем страх потерял, попытался меня силой взять, я была в ужасе, но смогла дать отпор, Матвей узнал.

В общем, Негодину хорошо досталось, а моего Матвея хотели посадить. За него вступились тогда почти все офицеры полка. И жены офицеров. И бывшие сослуживцы его отца.

Братство офицерское — это дело серьезное.

Мы победили.

Помню, после этого случая я решила постараться не выделяться. И причесочку скромнее — волосы свои длинные, которые Матвей так любил, стала в косу заплетать, да в пучок. Мысль была — отрезать, но меня из парикмахерской погнали — с ума сошла, такую красоту портить. Одеваться тоже пыталась проще. И юбки длинные, и свитера объемные, что-то балахонистое, и такое, на тетенек сшитое.

Помню, Матвей сначала удивился, не понял — с чего это у его Лёльки вкус пропал? Пару раз даже замечания делал, мол, что это ты, моя жена, стала такой невзрачной.

А потом как понял!

Ну и скандал у нас вышел!

— Ты с ума сошла? То есть ты из-за меня из себя клушу стала строить? А ну-ка, давай, собирайся, поедем в областной центр, в магазин!

— Никуда я не поеду, Матвей, прекрати! Мне ничего не надо. Для кого мне тут разряжаться в лесу?

— Для меня!

Сказал — как отрезал.

А через пару недель его отправили в командировку в столицу.

Боже, чего он только мне оттуда не привез! Огромный чемодан вещей. Красивых, модных, дорогих. Все свои сбережения потратил — а он на машину тогда решил копить.

— Матвей, зачем? Что ты творишь?

— Затем. Люблю тебя. И моя любимая будет самой красивой. Всегда.

Я тогда верила в это всегда!

Так слепо верила…

Мама моя всё повторяла — слепая у тебя любовь, Оленька, ой, слепая! Ты же ничего вокруг не видишь, только его, а если…

Я ее каждый раз обрывала — никаких “если”.

Если моя любовь слепая — то и его тоже!

Он тоже меня вот так любил, без оглядки.

Я знала, что нам завидуют многие.

Нашему счастью. Тому, что живем душа в душу, без скандалов.

Помню, еще в одном гарнизоне была у нас жена командира. Взрослая, мудрая женщина. Я тогда еще совсем девчонка — только тридцать исполнилось.

И вот она, услышав, как кто-то завистливо про нас говорит, сказала:

— Вы не завидуйте, вы учитесь, дурочки. Любить учитесь. Это ведь так просто — любить. Просто ты хочешь, чтобы твой любимый был счастлив. И всё.

Да. Так просто.

Чтобы был счастлив.

Утром я встаю. Голова кружится. Умываюсь. Иду на кухню, чтобы приготовить мужу завтрак.

Всё привычно, рутинно.

Дети с нами уже не живут.

Сын у бабушки в Москве, учится в институте. Дочь решила поступить поближе, сюда в областной центр. Выбрала медицинский, пошла, можно сказать, по моим стопам.

Матвей выходит из гостиной, тоже невыспавшийся, круги под глазами.

— Доброе утро, Оля.

— Доброе утро, садись, омлет будешь?

— Оль… прости меня, я что-то вчера…

— Всё хорошо, Матвей, я понимаю. Давай не сейчас…

— Оль…

Меня его “Оль” режет как скальпель. Не “Лёля” — “Оля”. Как это пережить?

Очень просто.

Он уезжает на службу, а я достаю чемодан.

Собираюсь неспешно. У меня отгул, Матвей об этом не знает.

Вещи, конечно, беру не все, необходимые по сезону. На дворе уже осень, конечно, надо бы взять теплое, но тащить сейчас с собой пуховик и шубу не хочется.

Матвей вполне может отправить мне всё потом. Почтой. Или контейнером.

Руки трясутся.

Я уезжаю.

Всё решила.

Я не смогу остаться.

Не смогу видеть, как он страдает.

Любить — это значит хотеть видеть любимого счастливым.

Пусть он будет счастлив с ней, раз уж полюбил.

А я…

Я не думаю о том, что будет со мной.

Просто не хочу, и всё.

Куда ехать — тоже не представляю.

К маме?

Она, конечно, примет. Куда денется. Мать есть мать.

Я легко найду себе пристанище в ее квартире, комната лишняя есть, я всегда могу там остановиться. Так что жилищный вопрос не проблема.

Проблема в другом.

Мама же будет страдать вместе со мной. Она будет сидеть рядом и смотреть глазами, полными жалости, тоски и робкой надежды, что я… что я передумаю.

И вернусь к мужу.

Она будет убеждать, мягко, ненавязчиво, желая мне добра.

Думая, что так будет лучше. Ведь измены не было — скажет она.

Ведь надо сберечь семью — добавит.

Она посоветует мне быть мудрее, не рубить с плеча, напомнит про совместно прожитые годы. Про то, какой Матвей хороший муж, отец, да и человек тоже. Честный, благородный, порядочный.

Она скажет, что если любишь, то надо бороться, а не отдавать мужа другой.

А я… а я не буду знать, что ответить, потому что по фактам она права, но не ей жить с мужем, который мечтает о другой, который с тобой остался из долга и из жалости. Ты тогда сама становишься жалкой, а я не хочу!

Собираю вещи дальше, стараясь особенно не зацикливаться на каждой.

Но как? Как это возможно, когда они все с чем-то связаны. С памятной датой. С забавным случаем. Сижу, складываю вещи, вспоминаю, на лице печальная улыбка. Может, к черту? Купить всё новое? Чтобы ничего не напоминало о прошлом. Чтобы душу не травить?

Понимаю, что это будет просто бесполезная трата времени и денег.

Память она хоть и в вещах, но в душе ее гораздо больше.

А душу не поменяешь, на новую не заменишь. Не делают такие операции.

Живи, страдай, мучайся, делай вид, что всё в порядке, когда внутри всё раскурочено.

Смотрю на часы… Ох, три часа кряду уже вещи собираю. Совсем во времени потерялась, так и передумать недолго, но нет, я не передумаю.

Начинаю торопливо складывать вещи в чемодан, уже особо не разбирая, что и куда. И что это за влага на глазах? Черт…

Звонок в дверь застает меня врасплох. Он соловьем разливается по квартире, а я стою с чемоданом в руках в дверном проеме гостиной. Уже собралась на выход. Дурацкая мысль в голове — не открывать. Позвонят и уйдут.

Нет меня, всё, никого не хочу видеть.

А потом как обухом по голове — вдруг что с Матвеем случилось?

Вдруг новости какие дурные принесли?

Вот ведь какая у людей натура — всегда ждем чего-то плохого.

А я уж, в своем состоянии, тем более.

Снова звонок. Кто-то очень настойчивый. Плетусь открывать.

Не представляю, кто там, а там… она…

Алина, дочь подруги, юная прелестница с губками бантиком и глазами раненого олененка. Стоит напротив, ручки белые, холеные на сумочке сложила, и ресницами хлопает, смотрит с неким страхом и опаской, но меня ее невинный вид не обманет. Она разлучница, которая влезла в семью, а теперь посмела явиться в мой дом.

— Здравствуйте, тетя Оля, — лепечет, — мы можем поговорить?

Тетя Оля. Прекрасно, просто прекрасно. Как можно одним словом обидеть человека? Подчеркнуть разницу в возрасте. Ей удалось. Я же ее ребенком помню, девчонкой с косичками и худыми ногами. А теперь вот вымахала… газель.

— Здравствуй, Алина, — встречаю ее холодно, на порог не пускаю, молюсь, чтобы не увидела в проем чемодан. Нечего ей знать, что я уже сдалась и место освободила. — Что ты хотела?

— Впустите? Не на лестничной же клетке разговаривать.

Думаю о том, что я бы с ней вообще не хотела разговаривать. Но одолевает нездоровое любопытство. Хочется узнать, настолько ли она обнаглела, ведь я подозреваю о причине ее визита.

— Меня всё устраивает.

— Хотите, чтобы соседи слышали?

— Алина, я спешу. Что ты хотела?

— Понимаете… Я хотела бы… о вашем… о Матвее поговорить…

— Так говори. Что ж так несмело, Алин? Или тебе стыдно?

— Мне не стыдно. Любви не стыдятся, — выдает, и глаза ее наполняются злостью. Видимо, оттого, как я себя веду. Интересно, чего она ждала?

— Любви… Вот как. Значит, ты о любви поговорить пришла?

— Да. О любви. Мы полюбили друг друга, и нас за это нельзя судить.

Внутри меня будто кто-то жестокий сжимает сердце. Давит. Но я держусь.

— Нельзя? Кто это сказал? Ты забыла, что тот, с кем у тебя якобы любовь, женат?

— Не якобы, вовсе не якобы, — кипятится, ее запал набирает обороты, — Матвей меня любит, а я люблю его. А вы… должны отойти в сторону…

Чудесная незамутненность. И откуда берутся такие вот юные прелестницы, думают, что имеют право приходить к законной жене и бороться за свою “любовь”.

Черт, как же больно, будто кто-то еще и кочергу раскаленную к сердцу приставил. Жжет, опаленные края сердца кровоточат.

А я терплю. Мне нельзя показывать слабость перед этой малолетней сукой.

— Я должна? Кто это сказал? — приподнимаю бровь. — Зачем?

— Я думала, вы умная, и поймете — он остается с вами из жалости.

— Это ты так решила? А может, это с тобой он из жалости? Увидел, что ты в него влюблена, решил подыграть? Ты не думала об этом?

— Подыграть? Что ж… думайте как хотите, только у нас с Матвеем будет ребенок, это вам ясно?

— Ребенок?

К этому я не готова.

Это как отравленная стрела.

Выпущена, задела, вроде бы никакие важные органы не повредила, но ты умираешь медленно. И в муках.

Я умираю.

Женщина во мне умирает.

Которая была любимой.

Счастливой.

Теперь ее почти уже нет.

Она истаяла в воздухе, как облако.

— Что ж, ребенок, поздравляю.

— Тетя Оля, вы же понимаете, даже если он останется с вами — он будет со мной! С моим малышом!

Ох, надавать бы тебе пощечин! Или по заднице отшлепать, чтобы не повадно было к чужим мужикам лезть!

Что же за порода такая бабская, мерзкая, которая смолоду никаких человеческих законов не признает? Которая лезет своим поганым носом везде! Ищет, где плохо лежит. Да, даже если хорошо лежит! Всё равно, как воронье, на блестящее летит, с одной целью — отобрать, захапать, украсть. И радоваться, что сумела облапошить наивных, тех, кто верит в честность.

— А ты уверена, что ему нужен твой малыш?

— Да, уверена!

— Интересно. А может, у него спросим?

— Нет! — Она резко делает шаг, наступая, заставляя меня всё-таки двинуться в квартиру. — Я еще ему не сказала. Матвей не знает!

— Так узнает, сейчас я ему позвоню!

— Не смейте!

— Ты как со мной разговариваешь? Ты что вообще себе позволяешь? Ты хоть понимаешь, кто я и кто ты? — Обычно я себя так не веду, всегда была скромной, считала, что скромность — достоинство королев. Никогда не кичилась тем, что муж мой высокие должности занимает. Никогда не вела себя как “генеральша”. Но эта девчонка меня просто довела.

Дверь напротив открывается. Соседка выглядывает. Жена нашего начальника штаба дивизии. Противная баба. Но с таким соседством приходится мириться, ничего не поделаешь, эта квартира у нас до сих пор служебная. А по военной ипотеке мы купили трехкомнатную в подмосковной Балашихе.

— Оля, что за шум тут у вас?

— Всё в порядке, Нателла Игнатьевна, подруга дочери пришла узнать, где Вика.

— Подруга, да? Не та ли подруга, что к твоему Матвею в кабинет шастает? Ох, сколько у меня было таких “подруг”, спусти-ка ты ее с лестницы, пусть катится. А Матвею вечером прикрути одно место! Чтобы знал. Нечего их распускать, мужиков. Да и этим… ссыкухам малолетним, нечего давать шансы.

Да уж. Нателла и вправду опытная дама и жена.

Мне бы столько смелости и наглости.

— Слышь, ты, малолетка, давай иди отсюда! Нечего тут. И смотри, родители твои знают, чем ты занимаешься? Ты чья?

— Чья надо, не ваше дело! И не вмешивайтесь, куда вас не просят!

Ой, зря ты, Алина, это сказала, ой, зря!

— Ты на кого рот раскрыла, шавка? Я тебе не Оля Сафонова, милая жена генерала! Я не посмотрю, что твой отец геройски погиб, я тебе устрою! И матери твоей, за то, что шалаву воспитала! Вы там выплаты должны получить? Я вам устрою, выплаты! Получите шиш с маслом!

— Нателла, не нужно… — пытаюсь ее утихомирить, но всё напрасно.

— Нужно, Оля, нужно! И ты не веди себя как овца молчаливая. А то так и будут эти щучки малолетние наших мужиков окучивать. Почему-то по лейтенантам она не побежала, любви искать, ей генерала подавай! Да ты хоть знаешь, сколько лет Оля с ним? Что она с ним в огонь и в воду, Крым и рым прошла! Сколько ждала его с передовой, ночей не спала, моталась по самым дальним углам. Образование не смогла получить, потому что жена офицера.

— Слушайте, что вы меня лечите? Матвей меня любит и всё равно будет со мной, а вы… Вы за своим Славиком следите, как бы его секретарша Лиза не увела!

— Ах ты, дрянь! А ну… пошла отсюда!

Это уже переходит грань.

Нателла у нас дама корпулентная, она бросается на Алину, та почти кубарем катится по лестнице, соседка за ней, а я…

Я закрываю дверь и не могу сдержать смеха.

Хохот переходит в истерику.

Закрываю рот ладошкой, слезы градом катятся.

Всхлипываю, дышать не могу.

Матвей, за что это всё, за что?

Дверь с трудом открывается — мои ноги мешают.

Нателла заходит.

— Оль, это я, пустишь? Ты что это задумала?

**************************

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ, НЕСРАВНЕННАЯ ЭЛЕН БЛИО СТАРТОВАЛА С ПОТРЯСАЮЩЕЙ НОВИНКОЙ, КОТОРУЮ НЕЛЬЗЯ ПРОПУСТИТЬ!

Нателла видит чемодан.

Головой качает.

— Дура ты, Оля! Дура! Такого мужика решила какой-то малолетней простипоме оставить?

— А что я должна сделать? К кровати его наручниками приковать? — усмехаюсь горько.

Конечно, советы раздавать легко.

Как мама моя говорит: чужую беду — рукой разведу…

Понимаю, что у Нателлы опыт. Про бурную личную жизнь ее супруга в нашем гарнизоне не знает только ленивый.

Господи, как я от этого устала!

От гарнизонов.

От того, что в каждом обязательно сплетни, пересуды, что жизнь твою на молекулы разбирают, обсуждают, обсасывают!

Все всё про всех знают.

Бесит неимоверно.

Хотя я родом не из столицы, но у нас город был довольно большой. Конечно, тоже всякое бывало: и сплетничали, и наговаривали.

Но не в таких масштабах.

Да, конечно, мне не привыкать, но всё-таки…

Как же не хочется, чтобы здесь и сейчас обсуждали мое личное.

То, от чего болит.

То, от чего дышать не могу.

Матвей изменил.

Матвей полюбил другую.

Именно полюбил! Потому что, если бы не было у него чувства, он не стал бы… Я знаю, я в это верю.

Не стал бы играть.

Он не такой, мой Матвей.

Точнее, уже не мой.

— Оль, я не люблю советы непрошеные, но тут, прости, выскажусь, ладно?

Киваю молча. Чего уж там? Пусть говорит!

— Не уезжай. Не отпускай его! Просто… перетерпи! Не верю, что Матвей вот так вот серьезно решил от тебя уйти. Не верю! Если есть любовь на этой земле, то она у вас, понимаешь? Да я же всегда… — Она неожиданно всхлипывает, ладонью слезу со щеки смахивает. — Я же всегда смотрела на вас и завидовала, ну, знаешь, так, не по-черному — по-хорошему! Какие вы влюбленные. Как он смотрит на тебя! Как ты на него! Вы же за руки всё время держались, понимаешь? Я уже и не помню, когда меня мой Славка за руку держал, и вообще… Надо было, конечно, давно с ним развестись, к хренам собачьим, жизни нет всё равно. Но… иногда, знаешь, так обнимет, как раньше, как скажет: “Натулик мой, самая лучшая моя”. И так хорошо! Хоть и бесит… Самая лучшая! А я спрашиваю каждый раз, что, соревнование где-то было? Ох… Слушай, может, выпьем? У меня есть, я сейчас, мигом, и закусон, я икру баклажанную сварганила, знаешь, рецепт у меня теткин, она с Одессы…

Я не успеваю возразить, да и не хочу.

Неожиданно понимаю, что не могу сейчас одна.

Просто физически не могу!

Мне надо чтобы кто-то рядом.

Чтобы кто-то что-то говорил.

Надо отключить голову. Не думать.

Нателла возвращается через пять минут, под мышкой бутылка, в руке поднос.

— Давай, куда? На кухню или в зал?

— Давай в зал, там стол есть, я сейчас тоже…

Вспоминаю, что в холодильнике у меня немного красной икры, еще есть морс.

Быстро делаю бутерброды, соседка несет рюмочки, которые достала из серванта.

— Извини, похозяйничала, у меня настойка рябиновая, сама делала.

— Отлично, у меня вот морс клюквенный.

— На запивку — самое то.

Садимся за стол, она наливает.

— Давай, Оль, за нас, красивых, всё у нас будет хорошо, а эти идиоты… Ну их, к лешему!

Чокаемся, глотаю, чувствуя, как обжигает всё внутри, сжимаюсь, а потом расслабляюсь, ощущая тепло.

— Закуси вот. Икра отменная, тетя моя так делает, баклажан не отваривает, а запекает в духовке, потом трет его, туда же сырой помидорчик и лук, ну и чесночок, маслице подсолнечное, соль, перец. Просто “имба”, как моя дочь скажет.

Нателла намазывает икру на кусок домашнего хлеба, протягивает.

Кусаю, реально очень вкусно, сразу ощущаю себя на юге, у моря…

Кстати…

Почему бы не взять и не поехать к морю?

Просто дать себе неделю отдыха?

Нателла разливает еще.

— Давай, между первой и второй. Вздрогнули. Ты не смотри так, Оль, я не часто употребляю, но иногда просто…

— Иногда надо.

— Да, давай за то, чтобы нам не так часто было надо выпивать. А чаще бы наши мужики любили нас до одури.

Да уж… До одури…

Вспоминаю последний раз с Матвеем. Я ведь тогда уже заподозрила — что-то тут не так!

Нет, он в принципе меня любил и всегда у нас в постели всё было прекрасно…

Как же он мог?

Почему?

Нателла словно мысли мои читает.

Ставит рюмку и начинает рассуждать.

— Знаешь, о чем я всё время думаю, Лёль? Почему вообще это происходит? Почему мужчина считает, что имеет право смотреть налево? Или это что, какие-то у них предустановленные опции? Мол, нам можно? Женщина стареет, а мы хотим молодого тела?

Головой качаю, нет у меня ответа на этот вопрос, а она продолжает:

— Почему они вообще на других женщин смотрят? Ну, согласись, женщины, которые в браке, гораздо реже обращают внимание на мужчин! Да мы просто даже не смотрим на чужих мужиков, скажи? Вот ты замечаешь, что у нового майора, который у связистов, губы красивые? Или бицепсы? Почему тогда они замечают? У моего Славки часто мужики собираются, сидят на кухне, трындят, меня иной раз даже не замечают. Ну, начинается там о службе, потом — рыбалка, грибы, ну, а потом… “Видел, секретутка новая в штабе, там такие буфера! Свободная, не замужем. А эта, из лаборатории у вертолетчиков? Зачетная, правда, замужем, зараза…” Вот, понимаешь, Оль? Их разговоры. Сплетничают не хуже иных баб! И всё про баб! А тут…

Она наливает себе, мне, поднимает рюмку, я уже чувствую, как меня ведет немного, настойка с хорошим градусом.

— Давай, чтобы у нас всё было, а целлюлита не было! — Опрокидывает. — Тут ждешь его с этой службы, боишься, как бы не отправили куда, стараешься быт наладить, наготовить повкуснее. А ему, понимаешь, подавай пятый размер! А мне что с моим третьим делать?

Плечами пожимаю.

Не знаю. Мне казалось, что Матвей не сплетничает с мужиками и не смотрит ни на кого.

Я была уверена, что он любит.

А вот, оказывается, у него другая, и она ждет ребенка.

А я… Чего жду я?

Трель домашнего телефона заставляет вздрогнуть.

— Мамочка, привет, роднуля!

Бодрый голос дочери заставляет сердце сжаться.

Дети!

Я должна о них тоже думать.

Им ведь важна семья!

Мы всегда гордились тем, что семья у нас такая крепкая, дружная, любящая.

Я гордилась.

А Матвей взял и вот так всё перечеркнул!

Не понимаю только, зачем было врать о том, что у них ничего не было, если Алина беременна?

— Мам, ау? Ты там?

— Да, привет, моя хорошая, как ты?

— Я… я нормально, мам, всё хорошо. А ты как?

— Я… тоже нормально, малышка, всё… всё отлично.

— Мам… я хотела приехать. Ну, может, завтра… Ты как?

— Я…

Поворачиваюсь, смотрю на чемодан, на соседку, которая кивает.

Что делать? Что мне делать?

Я уехать хочу, реально, видеть Матвея просто тошно и больно.

Но если приедет дочь…

Я не хочу, чтобы она вот так узнала, от чужих людей или, не дай бог, от самой Алины.

Не хочу…

— Приезжай, конечно! Я всегда тебя жду! Ты утром, днем? У меня отгул сегодня, завтра с утра работаю, до обеда.

— Мам, тогда я после обеда, хорошо?

— Да, конечно.

— Как там папа? Нормально?

Почему-то вопросы дочери кажутся странными.

Может, я просто слишком напряжена сейчас, везде жду подвоха.

— Папа, как всегда, служит Российской Армии.

— Ясно. Мам, тогда до завтра.

— До завтра, малышка.

Кладу трубку, выдыхаю.

Поворачиваюсь к соседке.

Она словно продолжает мою мысль.

— Дети, опять же, да, Олюшка? Во-от! Дети! Ради них и живем. Ради детей. А потом… потом скажет тебе дите это, как мне моя сказала. Типа, мать, а чего ты терпела? Я тебя не просила терпеть, ушла бы от отца, выгнала кобеля и жила бы одна в свое удовольствие. Понимаешь, Оль? Вот так мне дочурка сказала. Вот так…

Пожимаю плечами, не могу представить, что мне моя Вика такое скажет.

Скорее, будет поддерживать, хотя…

Алина ведь ее подруга! Изначально они подружились, потом уже мама Алины, Римма, стала ко мне в подружки набиваться. Я особо не привечала, но и не закрывалась, так, общались о детях, о готовке, о работе. Не особенно близко.

Интересно, как сейчас поведет себя Римма?

Представляю, как она приходит ко мне, просит, чтобы я мужа ее дочке отдала.

Бред…

— В общем, еще раз говорю, непрошеных советов не люблю давать, но давай-ка ты, Оля, разбирай чемодан. Нечего. Такими мужиками, как твой генерал, не разбрасываются! Давай еще по одной, да пойду. Обед готовить надо и ужин.

Отказываюсь от очередной рюмки, и так, кажется, уже хмельная.

А Нателла выпивает.

— За твое здоровье, дорогая! И давай это… покажи этой малолетней сучке…

Покажи.

Легко сказать.

Не хочу я ничего показывать.

Я на самом деле хочу уехать далеко-далеко. На океан.

Никого не видеть. Не слышать.

Просто выключить всё.

У меня жизнь закончилась.

Я не знаю, что мне делать.

С этими мыслями закатываю чемодан в кладовку.

Разбирать не буду, воспользуюсь всё-таки. Но не сегодня точно. Хотя можно было бы мужа проучить. Сделать вид, что я ушла.

Интересно, как бы он себя вел? Что делал?

Может, обрадовался бы — сама ушла, сама сделала свой выбор.

Хочу приготовить что-то к приезду дочери, но у меня всё из рук валится. Ничего не получается.

Иду в спальню, ложусь.

Мне кажется, что всё вокруг пахнет им, моим Матвеем, всюду его запах, такой родной, терпкий. Как я буду без него?

Вообще не понимаю, что буду делать.

Остаться, как советовала Нателла? Заставить его бросить любовницу?

Закрыть глаза на измену?

Я не смогу.

Я просто не смогу.

Закрываю глаза, проваливаюсь в сон.

Будят меня нежные прикосновения. Кто-то гладит по голове, по спине. Сначала хочется вытянуться, замурлыкать, как кошка, потереться о руку, дающую ласку, а потом… Потом дергаюсь, отшатываясь, понимая, кто рядом.

— Лёля…

— Не трогай, Матвей, не смей…

— Лёль…

— Ты… как ты мог, скажи? Как?

— Лёля, пожалуйста…

— Не называй меня так. Вчера я была Оля.

— Лёль… прости меня…

— Что? Простить? Вот так взять и простить? А что именно? То, что ты на молоденькую девочку засмотрелся просто? Захотел ее, да? Страсть проснулась? Но ты кремень, ты же боевой генерал, да, Матвей?

— Оля…

— Ах, снова Оля! Ты уж определись! Так что? За что простить? За то, что ты не смог с чувствами справиться? Захотел молодую?

— Оль…

— Или за то, что она беременна?

— Что?

Матвей отшатывается, и я вижу в его глазах шок.

— Что? А ты не знаешь? Твоя малолетка приходила сюда, скандал устроила, на лестнице прямо, орала, что беременна. Скоро весь гарнизон узнает, потому что ее Нателла с лестницы спустила!

— Оля, ты с ума сошла?

— Я?

Вот это меня больше всего из себя выводит.

Я сошла с ума, значит?

Его беременная лялька сюда приходит права качать, а я сошла с ума?

— Знаешь что, Сафонов, катись-ка ты отсюда сам! Я думала — уеду, поступлю благородно, раз уж он влюбился! Но, нет, извини! Никуда я уезжать не собиралась и не планирую! А вот ты — делай что хочешь!

— Оля, я же сказал тебе, у нас с ней ничего не было!

— Значит, она залетела от кого-то другого, а на тебя собралась спиногрыза повесить.

— Оль, ты серьезно, ты…

— Я, я, Матвей, сорок с гаком лет — я. Вот такая. Какая есть. Новой не выросло. А ты… Ты, прости меня, просто слабак и трепло. Если уж решился уйти из семьи, так делай это нормально! Не будь бабой!

— Оля… я никуда не хотел уходить, я…

— Не хотел, нечего было на прелести молодой девки пялиться! Да так, что весь городок в курсе, что у тебя там в кабинете делается.

— Да уж… не думал я, что ты… что ты вот так…

— Ну, извини, если не оправдала надежд и ожиданий.

Встаю с кровати, понимаю, что рядом с ним не могу, задыхаюсь.

— Да, кстати, завтра Вика приезжает. Что-то мне подсказывает, что она уже знает о твоих делах с ее подружкой. Ты уж, пожалуйста, поговори с ней сам. Ясно?

— У меня нет никаких дел с ее подружкой, и если она беременна, то не от меня.

— Знаешь, Матвей, мне уже как-то всё равно.

Говорю и выхожу, чтобы спрятаться в ванной комнате, потому что мне совсем не всё равно.

А потом слышу, как хлопает входная дверь…

Он ушел.

Просто ушел. Куда? К ней?

Почему так болит сердце?

Всё болит. Мне очень тяжело сейчас.

Тяжело еще и потому, что я оказалась совершенно не готова к этой ситуации. Ни физически, ни морально.

Я не знаю, что делать, как себя вести. Как сохранить женскую мудрость и стоит ли ее сохранять вообще?

Сейчас мне кажется, что я сама, своими словами, своими действиями оттолкнула мужа.

Но разве я могла иначе?

Что я должна была сказать? Иди, любимый, и будь счастлив?

Нет, я так и хотела… И сделала бы, если бы эта малолетняя зараза не пришла права качать.

А теперь…

И его вранье.

Или… ее вранье?

Если Матвей сказал, что у них еще ничего не было?

Но она говорит, что ждет ребенка.

Кому верить?

Головой понимаю, что верить надо не девке, которая пытается мужа увести, а мужу, с которым жизнь прожила.

Но как же тяжело!

И зачем он ушел?

Прокручиваю в голове наш разговор с ним.

Его негодование.

Но ведь он сам просил развод! Значит…

Значит, он хочет с ней, Оля, а ты… ты отработанный материал.

Старая жена, которая никому не нужна.

Я не думала, что это меня коснется. Не думала, что в моей жизни будет такая драма.

Но… Мы часто считаем, что что-то пройдет мимо нас, а получается… Получается, как получается.

Не могу уснуть.

Ворочаюсь. Вспоминаю нашу жизнь. Вспоминаю, как меня любил Матвей, как дорожил мной, ревновал…

Почему он так поступил?

И куда ушел сейчас?

На сердце неспокойно. Если он ушел к ней? Если с ней сейчас? Получается, я сама его оттолкнула?

Нет, Лёля, не сама… Вздыхаю, слезы вытирая.

Я не должна винить себя. Это так не работает.

Это он виноват. Он посчитал, что имеет право смотреть на другую. Думать о ней. Представлять.

Я не сделала ничего такого, чтобы оттолкнуть его. Я была хорошей женой. Верной, честной, правильной.

И я любила…

Утро не приносит облегчения. Опять те же мысли. Та же боль.

Еще и на работу приходится выйти. А там…

Вижу сочувственные взгляды, слышу пересуды за спиной.

Да, увы, что поделать, люди у нас такие, любят поговорить “за чужую жизнь”. Да что греха таить, я и сама порой обсуждала чужие отношения, чужие беды и горести.

— Оля, ты как? — вопрос задает медсестра из нашего отделения, она не массажистка, как я, просто сестра при педиатре, но мы часто общаемся.

Я плечами пожимаю.

— Нормально, пораньше бы домой, дочка приедет.

— Да у тебя запись последняя на час, потом никого, иди, заведующая отпустит, наверное.

— Я надеюсь, Маш…

— Вообще, не понимаю, зачем ты работаешь…

— Никто не понимает. Генеральши должны сидеть дома, на золотом унитазе, да? — усмехаюсь горько.

— Извини, не хотела обидеть.

— Да, я понимаю, Машуль… Неправильная я генеральша получаюсь, ну, видимо, мне недолго осталось…

— Оль… это правда, да? По отделению с утра слухи…

— Ну, если слухи с утра, видимо, правда…

— Говорят, твой совсем… ночевал в кабинете, а утром она из кабинета выскочила, такая счастливая… Сука.

Молчу.

Сердце остановилось.

Не могу говорить.

Значит…

Глаза закрываю, а слезы катятся.

— Оль… господи… прости меня, дуру! Я… прости… водички принести? Или… у нас там коньяк…

— Какой коньяк? У меня два массажа еще, груднички.

— Поняла. Коньяк потом. Знаешь, Оль, что я тебе скажу… Он еще кровавыми слезами умоется, локти будет кусать! Он… просто… идиот! Такую женщину променял на какую-то…

— Не надо, Маш… пусть… Пусть будет счастлив.

Я действительно так думаю.

Пусть будет.

Механически доделываю работу.

Малыши нежные, милые, гладить их одно удовольствие. Немного отхожу.

Потом пишу начальнице, отпускает без вопросов.

В магазин заскакиваю, тортик дочкин любимый покупаю и мороженое.

Еще всё к салатику с авокадо — она любит.

Поневоле в голове воспоминания.

Как я узнала о беременности. Сначала испугалась. Сыну год с небольшим, моя учеба снова откладывается, кому нужен будет врач, который только в тридцать лет ординатуру окончил? Потом ругала себя — это же такое счастье — ребенок!

Вспоминала мамину подругу, которая всю жизнь хотела детей, так и не получилось, а муж ее не хотел усыновлять. А потом муж ушел к другой, с детьми, а тетя Валя осталась одна. А потом… ей уже за сорок было, поехала в Абхазию на бархатный сезон и вернулась… в положении! Такая счастливая была! Мама всё спрашивала, мол, кто отец, а тетя Валя говорила — да какая разница, кто, главное — ребенок!

Матвею я тогда сначала даже боялась сказать. Но он сразу понял, что со мной что-то не так. Сел, мои ладони взял в свои — рассказывай, Лёль, что не так?

Ну я сказала, реву, объясняю, что Лешка еще маленький, куда нам второго?

А Матвей такой счастливый, меня на руки хватает, кружит!

— Лёля моя, любимая, счастье мое! Да ты что? Это же такой подарок! Малыш или малышка! Ты не думай, — говорил, — я помогать буду во всем.

Он и правда здорово помогал, любую свободную минуту тратил на меня и детей.

Вот только свободных минут становилось всё меньше. Должности, служба, горячие точки…

Но Матвей всё равно всегда ставил нас на первое место.

Хотел от генеральской должности отказаться.

Вообще уже готов был на пенсию уйти.

Но…

“Любимая, счастье мое…” Неужели эти слова он теперь другой говорит?

Как в это поверить?

Домой захожу, слышу музыку.

Значит, дочь уже там.

Прохожу, туфли скидывая. Сразу на кухню, чтобы разгрузить сумку.

Вика выходит из гостиной.

— Мам, это правда, про папу?

— Хватит, Стас!

— Что, хватит, Алёнушка?

— Хватит, это значит, что я подаю на развод!

— Никаких разводов. У меня выборы на носу!

Хуже измен мужа могут быть только измены нелюбимого мужа, который считает, что имеет надо мной власть.

Но его власть быстро кончается там, где начинается власть другого человека.

Боевой генерал, мужчина, который когда-то в юности причинил мне боль, предал, поверив наговорам. Теперь он вернулся и намерен вернуть и меня.

— Я помогу тебе с разводом, Алёна, но ты же понимаешь, что я потребую взамен?

— Мам, это правда, про папу?

Цепенею. Вот оно. Вот он тот момент, которого я боялась.

Ведь подозревала, что дочь в курсе. Интересно, кто уже донес?

— Что ты слышала? — спрашиваю ровно, за своей стойкостью пряча дрожь.

Спокойно разбираю продукты под внимательным взором дочки.

— Мама… перестань. Давай поговорим.

— Хорошо, давай.

— Мам… мамочка, ты как?

Как я? Что ей сказать? Что тут вообще надо говорить?

— Викуль…

— Мама! — Она подходит, берет меня за руки. — Надо что-то делать.

— Что ты слышала?

— Мам, тебе не надо знать…

— А думаешь, я не знаю? Тогда как она сама… она…

— Что?

— Она сама сюда приходила, — говорю, сглотнув.

У дочки глаза расширяются, она резко отпускает мои руки и начинает по кухне ходить, руку ко лбу прикладывает и сквозь зубы ругает ту девку на все лады.

— Паскуда… тварь… Откуда только такие берутся? Дрянь…

— Вик…

Прикрываю глаза. Мне тяжело это слышать. Тяжело наблюдать, как ребенок проходит вместе со мной уже пройденные круги ада. Страдает вместе со мной. Потому что кому-то захотелось тепленького местечка, а кому-то — молодого, красивого, сочного тела…

— Мам! Надо что-то делать! В конце концов, пойти к руководству. Пусть они проведут с папой беседу, пусть…

Слезы наворачиваются — и у меня, и у нее, раскрываю дочке объятия, а она в них падает, как в детстве, ее плечи начинают содрогаться, а мое намокает от влаги. Мы плачем обе, чувствуя, как рушится наш мир, разлетается на осколки.

И все эти меры, о которых говорит Вика, в сущности, бесполезны.

Простое сотрясание воздуха.

Да! Конечно, мне хочется, чтобы Матвею голову поставили на место!

Да только я понимаю, что ничем это не поможет.

Разве что он в семью вернется, ради сохранения приличий, а на деле будет мечтать о своей юной прелестнице. Не хочу я этого, не хочу. Это меня унизит. Пусть будет с ней… прежнего отношения, доверия всё равно уже не вернуть.

Чувства не выключить, как кран с водой. Не перекрыть их. Не уничтожить.

И что мне делать с моими, я не знаю, не имею ни малейшего понятия.

— Мамочка, прости…

Дочка отстраняется, шмыгая носом, вытирает слезы, опухшая, губы дрожат.

— Я пришла не за этим, мама. Я хочу сказать, что нам надо бороться.

— Не надо, Вик, — говорю твердо, — я не буду унижать себя этой, как ты говоришь, борьбой. Пусть… пусть они будут счастливы.

— Что ты такое говоришь? Как счастливы? А не жирно ей будет, сучке малолетней? Надо ее проучить, чтобы знала свое место!

— И папу проучишь?

— Проучу. Перестану с ним общаться. Скажу, что он для меня умер.

Ее слова ударяют в грудь тараном. Я не думала, что это будет так больно.

В своем горе не осознала, что рушится не только наша пара с Матвеем. Вся семья рушится. Все связи рвутся. Дочь, которая обожала отца, которая всегда ему доверяла, любила, теперь готова встать на мою сторону и отказаться от него.

Готова ли я принять ее дар? Или это жертва?

— Вик… не надо…

— Что, не надо? Пожалеть его? Пусть видит, к чему приводят его действия. Он думал, просто так уйдет к ней — и ничего ему не будет?

— Речь не о том, чтобы его пожалеть, речь о тебе. Ты готова отречься от отца?

— А зачем мне такой отец? Для меня он будто Родину предал, мама. Это как госизмена. Он преступник, и должен быть наказан!

Смотрю на дочь.

Боевая она у меня, истинная дочь своего отца, сильная, стойкая.

И она готова стоять за меня горой.

И в какой-то степени я с ней согласна: человек с таким званием должен оправдывать честь своего мундира. Выполнять свои задачи — да. Но и блюсти честь и достоинство. А не унижать свою семью гульками налево. У всех на виду. Позоря жену и дочь. Заставляя нас стыдливо опускать глаза, ведь его измена и нас запачкала. А мы ни в чем не виноваты!

— Вик, я не знаю, что тебе сказать.

— Мамочка, а ты не говори, давай приготовим салат, ты же купила авокадо?

— Да, моя хорошая, я всё купила.

Продукты разгружаем, моем овощи, я достаю праздничную салатницу, вместе режем салат, готовим мясо.

Дочь включает колонку, играет что-то современное, зажигательное, она подтанцовывает, и я с ней вместе. Аромат креветок и говядины наполняет кухню. Сразу становится уютнее, теплее, что ли…

Настроение улучшается — как хорошо, что дочь рядом!

Вот бы представить, что всё как прежде.

Не было измены, не было предательства, не было молодой наглой девки, которая хвасталась своим будущим ребенком и требовала меня освободить ей место…

Моя злость направлена на нее, и тут же саму обуревает негодование: почему в случае измены всегда обвиняют любовницу?

Да, она влезает в чужую семью, заведомо зная, что заходит на чужую территорию. Но ведь у нее нет никаких обязательств, она свободна и вправе делать что угодно. А вот тот человек, который связан узами брака, он должен пресечь любые поползновения в свою сторону, на корню задавить зарождающиеся отношения, чтобы ничего не случилось.

А Матвей… он этого не сделал… он позволил…

Виноват больше он, чем она, но я всё равно не могу на нее не злиться.

— Мама, я всё же поговорю с ней, — выдает Вика, доедая салат, — сделаю ей внушение. И… к матери ее пойду. Если она еще ничего не знает, то пусть от меня узнает, что из себя представляет ее дочь. Может… может, она ее увезет куда-то, и всё будет снова нормально…

— Не надо никуда ходить, Вика.

— Мам… я не могу это так оставить! Я ее на весь городок ославлю, шалаву! Пусть ее увольняют. И нигде она работу не найдет, и вообще…

Поворачиваюсь к Вике, догадка меня осеняет…

— Подожди… так ты не знаешь?

— Что не знаю?

— Вик, она же… она ребенка ждет.

Лучше бы я не говорила.

Дочь замкнулась в себе. Наш прекрасный обед пошел насмарку.

Я вижу, как слезы катятся по ее лицу, и ничего не могу сделать.

И самое обидное, что я себя чувствую виноватой! Себя!

Это я не смогла мужа удержать!

Я не смогла сделать так, чтобы у него даже мысли не возникло идти налево!

Я оказалась той женой, от которой гуляют.

Невыносимо.

Понимаю, что не должна винить себя, но виню.

— Мам… за что он так с тобой, а?

Плечами пожимаю.

— Дочь, так бывает.

— Не бывает, мам! Ну, не бывает! Не у такой пары, как ваша! Вы же… вы примером для нас с братом были всегда! Ваша любовь, ваша верность! Сколько вы пережили…

— Всё когда-то заканчивается…

— Мам, ну что ты такое говоришь? Ну, мам? Я не знаю… я убью ее, просто вот возьму и…

— Вик… а что ее-то? Ну, понятно, она хвостом перед отцом крутила, тело молодое выставляла напоказ, но так ведь она-то клятв никаких не давала?

— Мам, ну что ты говоришь?

— То. Она могла хоть голой перед ним выступать. Он должен был держаться, понимаешь, он!

Не успеваю договорить, слышу шум отворяющейся двери.

Сердце ходуном ходит.

Голова кружится.

Сейчас вот совсем не время ему с дочкой видеться.

Но… что поделать?

Хорошо еще сын в Москве… Не представляю, что было бы с Алексеем, он вообще мой мальчик, всегда был больше мамин, чем папин, хотя никакой “маминой корзиночкой” его называть нельзя. Но всё-таки.

Смотрю на дочь, которая губу закусывает, злые слезы вытирает.

— Не надо, Вик, пожалуйста.

— Нет уж, мам…

— Вика, я прошу, ради меня!

— Мам!

— О… девочки… как вкусно пахнет у вас.

— А что, там, откуда ты пришел, не так вкусно пахнет, товарищ генерал? — Дочь встает за стул, смотрит с вызовом.

— Вика…

— Я, пап, двадцать лет Вика! Ну, хорошо, что Алиной не назвал.

— Всё ясно… — голову опускает, а я…

Мне почему-то так жалко его!

Дурак!

Ой, дурак!

Натворил делов… Как теперь расхлебывать?

Я-то… я, может, прощу и отпущу, катись на четыре стороны. А дети?

— Мне пройти хоть в свой пока еще дом можно?

— Почему пока еще? Дом твой, это нас, небось, твоя молодуха попросит на выход. Квартира-то служебная…

— Дочь, не надо так…

— А как надо, пап? Как надо? Как ты мог, ты…

Она не выдерживает. Слезы градом, на лице гримаса отчаяния.

— Я же так тебя любила, пап! Я же… боготворила тебя! Ты образец был, всего! Чести, достоинства, мудрости, силы… Я мужа себе такого же искала, хотела… Выбирала, выбирала, а с тобой никто и рядом не стоял!

— Вика… — Голос у Матвея хриплый, севший, и сам он… таким помятым выглядит… Что ж… ночевки в кабинете, видать, не слишком удобные? Что у них там было? Потрахушки на диване? Если видели, как Алина ненаглядная из его кабинета выпорхнула?

Выпорхнула… Значит… было?

Ой, дура ты, Лёля, дура! Наивно верила в то, что ничего не было, да?

А все говорят, что было.

Все знают.

А ты…

А мне всё равно.

Пусть было, пусть.

Пусть уходит. Пусть катится. Пусть будет счастлив!

Я проживу как-нибудь.

Ничего… что тут мне уже осталось? Скоро сорок пять, баба ягодка опять, там внуки пойдут, буду нянчить.

Проживу без мужика.

Без любви…

Без мужика-то бы я, быть может, и не осталась бы.

Вот только…

Не могу я так.

Как наши девчонки в отделении говорят, те, кто помоложе, мол, для себя, “для здоровья”. Разве это может быть просто “для здоровья”?

Нет… Никак…

— Ладно, мам, я пойду.

— Ты не поела ничего.

— Кусок в горло не лезет.

— С собой забери.

— Не надо…

— Забери, я положу.

— Ну, хорошо…

— Вика… — Матвей снова обращается к дочери, но она его игнорирует, обнимает меня. Шепчет на ухо:

— Я мамочка, тебя очень люблю! Держись! Помни, что я у тебя есть!

— Спасибо, родная, спасибо…

Нахожу контейнеры для еды, у меня их всегда с запасом, и Матвею с собой часто готовлю, и сама иногда беру, и дети, когда приезжают — им тоже с собой что-то передаешь. Накладываю салат, мясо.

Обидно, что почти не посидели с дочкой.

Я же и о ее жизни хотела поговорить, вроде бы у нее там парень наметился какой-то, обещала рассказать, и вот…

Вика уходит, дверь закрываю.

Накрывает меня опять.

Боль такая по всему телу. Словно я растворяюсь, рассыпаюсь, как замок из песка, меня словно по жизни развеивает, как по ветру.

В никуда…

В пустоту.

Неожиданно на плечи ложатся знакомые сильные руки.

Захватывают, прижимая к груди, пытаюсь вырваться, но тщетно.

— Лёля… Лёлька… прости меня, старого дурака, прости… не было там ничего и нет. И не будет! Так, блажь, дурь… не знаю… Седина, мать ее ети, в бороду!

— Пусти, пусти, Матвей, не надо!

— Надо… Надо, Лёля… если бы ты знала, как мне надо! Я… я же всё… я всё решил! Простишь меня или нет, но я только твоим буду. Не готов по-другому, понимаешь? Не хочу!

— Она ребенка ждет!

— Она тебя обманула, не было у нас ничего!

— Она сегодня из твоего кабинета вышла, Сафонов, ее видели, уже весь городок знает.

— Лёль… ничего не было, клянусь, я тебя… только с тобой, понимаешь! Напился я, всю ночь в бреду — ты, ты, ты… Ну прости меня, сдурковал, с кем не бывает…

— С верными, Матвей, не бывает. С настоящими.

— А я тебе не настоящий?

Он резко меня разворачивает, глаза яростью горят, решимостью, дергает меня на себя, сильнее прижимая, голову опускает.

Он высокий у меня, почти на голову выше, мне всегда нравилось, что он такой большой, я по сравнению с ним кроха, и широкий в плечах, раскачанный, в зал постоянно ходит, форму держит. Вот и клюют всякие на эту форму.

— Пусти… — говорю осипшим голосом, а он… в губы впивается, хватает меня, тащит на кровать. Я вырываюсь. Царапаю его, кусать пытаюсь, не представляю, что сейчас будет.

Страшно мне, страшно, что он может взять вот так… силой!

Но тело… тело плавится от знакомых рук, от аромата, телу всё равно, что он там вычудил, тело любви его хочет, оно к любви привычно, ему надо. Оно словно в агонии бьется, требуя у меня — возьми, возьми от него всё, пусть в последний раз, но сделай это! Пожалуйста, сделай, пожалуйста, Матвей, боже…

Не понимаю, что сама, как в бреду, повторяю эти слова, еще и еще, прошу, хочу, горю…

Чувствую его везде. Так привычно и так по-новому! Жадно, с какой-то сумасшедшей потребностью друг в друге. Точно чувствуя, что это в последний раз! Что, как сегодня, больше не будет никогда. Дико, по-животному страстно, остро, цепляясь друг за друга в каком-то безумии оргазменной агонии.

Никогда, кажется, он не был таким неистовым. И я ему под стать.

Я тоже такой не была. Жданой, жаждущей, берущей свое, дикой, как тигрица. Страстной, открытой, принимающей всё то, что он мне дает.

Любящей!

Из последних сил любящей…

Понимающей где-то на окраине сознания, что это всё. Финал.

Моя лебединая песня.

Гимн любви…

Я помню, как слушала с нашей преподавательницей по английскому и французскому в школе пластинку Эдит Пиаф… Как давно это было, но я помню…

Le ciel bleu sur nous peut s'effrondrer

Et la terre peut bien s'écrouler

Peu m'importe si tu m'aimes

Je me fous du monde entier

Tant que l'amour inondera mes matins

Tant que mon corps frémira sous tes mains

Peu m'importent les problèmes

Mon amour, puisque tu m'aimes…

Я жду ребенка.

Это…

Я даже не могу описать весь спектр моих эмоций.

Это нереальное чудо для меня.

Подарок судьбы. Волшебство. Благословение божие!

Когда узнала — первым делом пошла в храм, встала на колени перед Богородицей и плакала, плакала, умоляла помочь мне, дать сил, дать мудрости.

Мудрость и силы мне были нужны.

Я ведь не просто так собрала вещи и уехала в то утро.

Я получила сообщение. От подруги дочери. Фото, видео. Она и мой Матвей, мой генерал, в его кабинете.

Она голая на нем скачет, а он… он очень даже не против.

Увидела это, побежала в ванную, живот скручивало спазмами, выплеснула всю мою боль и отвращение.

Он был с ней! Он!

В кабинете!

А потом ничтоже сумняшеся ко мне пришел.

И со мной…

Господи, как это омерзительно, гнусно, подло.

Никогда не думала, что Матвей станет таким, сможет вот так.

Седина в бороду?

Да нет. Это что-то другое.

Распущенность, вседозволенность, разврат, похоть, низость.

По нарастающей.

Если бы не это фото и видео — я бы не ушла.

Я бы нашла в себе силы его выслушать. Понять, простить.

Да, да, именно простить.

Потому что, по моему мнению, прощения заслуживает каждый человек.

Я понимаю, что Матвей мог оступиться.

Всё понимаю.

И реально я могла бы понять его, принять.

Особенно после этой ночи.

Ночи, когда я чувствовала его любовь, его потребность во мне, его страсть.

Он снова и снова боготворил мое тело.

Любил меня!

Жаждал! Был готов на всё.

Я это чувствовала и знала.

А утром открыла телефон.

Возможно, надо было всё удалить не глядя. Не обращать внимания.

Возможно, надо было разбудить Матвея, ткнуть ему в лицо это, надавать по мордасам и… И оставить себе.

Пусть бы эта молодая сучка подавилась бы. Да?

Нателла мне говорила, что так и надо.

А я не смогла.

Поэтому тихо уехала.

Телефон выключила.

Просто старалась как-то жить.

А потом…

Малыш!

В моем возрасте!

После всего, что я пережила!

Надо было что-то решать.

Сообщить Сафонову? А заслуживает ли Матвей после всего эту информацию? Достоин ли знать, что у меня будет ребенок?

Понимаю, что не хочу, чтобы он знал. По крайней мере пока. Пока я не буду убеждена, что моему малышу ничего не угрожает.

Пока я не буду спокойна за своего ребенка.

Мне нужно поменять свою жизнь. Всё поменять.

Списываюсь со знакомыми, мне находят вакансию в военном санатории, массажист нужен взрослый, опыт у меня есть, поэтому я с радостью соглашаюсь.

Санаторий находится в нашем же военном округе, но на приличном расстоянии от городка, в котором я жила с Матвеем.

Значит, пересекаться со знакомыми не буду, а дочка приезжать сможет, может, не так часто, но всё-таки.

Собираюсь с силами и пишу Матвею. Мне нужен развод.

От него сообщение получаю довольно сухое — подавай.

Вот так просто заканчивается наш брак.

Я не плачу. Мне нельзя.

Только положительные эмоции.

Устраиваюсь в городе, совсем рядом от санатория. Снимаю небольшую квартиру. Обещают дать служебное жилье, но пока нужно подождать. А мне хорошо и так, снимаю у пожилой дамы, которая переехала к дочери. Квартира чистая, уютная, мебель добротная, я только покупаю свой текстиль — шторы, полотенца на кухню и в ванную, постельное белье, подушки, коврики.

Деньги у меня, к счастью, имеются.

Конечно, думаю о том, что нужна финансовая подушка.

К тому времени, когда я не смогу работать.

Но о том, чтобы обратиться к Матвею, рассказать ему — не может быть и речи.

Я знаю, что его Алина и в самом деле беременна.

Это шок.

Просто двойной шок.

И то, что он обманывал. И то, что она, оказывается, сказала правду.

Мне больно.

Но я стараюсь не думать об этом.

Просто вычеркнула всё это из своей жизни.

Да, совсем удалить не получится. Всё-таки было много хорошего, и у нас с Матвеем двое детей…

Кстати, ни дочь, ни сын не встали на сторону отца.

Они со мной.

Хотя я прошу их не прекращать с ним общение.

В конце концов, он просто оказался слабаком, что его за это, убивать?

Нет, просто убирать из своей жизни предателей.

Разведут нас, по всем прикидкам, быстро, правда, мне всё-таки приходится вернуться, приехать за вещами.

Общаться с Матвеем желания нет, но вещи забрать из квартиры я должна.

Желательно зайти тогда, когда квартира будет пуста.

Пишу ему, сообщаю о визите, благо, живот еще не заметен, его в принципе нет.

Матвей предлагает встретить меня на вокзале.

Я отказываюсь — это ни к чему.

Жалею, что в свое время отказалась от личного автомобиля, водить я умею, но как-то особенно некуда было ездить, городки военные, как правило, не слишком большие, всё пешком, для дальних поездок был служебный автомобиль мужа или его личный. А вот сейчас бы мне машина не помешала.

Ну, может, стоит присмотреться и взять кредит — подумаю.

На вокзале только хочу договориться с таксистом, как меня окликает знакомый голос.

— Лёля?

Зачем приехал! Просила же!

— Лёля, привет.

— Я не просила приезжать. Ты нарушаешь мое личное пространство.

— Что? Ты серьезно?

— Вполне. Я хочу забрать вещи. На суде, если нет претензий, я ведь могу не присутствовать?

— А если у меня есть претензии? — Его взгляд такой… Такой из прошлого времени, манкий, жадный, чувственный.

А мне это не надо.

Спаси и сохрани!

— Ты серьезно? Какие? — спрашиваю с вызовом.

— Я не хочу развода, Лёля. Я люблю тебя.

Смотрю на него. Мне сложно понять, что у Матвея в голове, о чем он думает.

Как он может говорить о любви после всего?

— А когда малолетку в своем кабинете трахал, тоже думал о любви ко мне?

— Лёль… я был пьян. Я думал, что это ты пришла. Я… я имя твое повторял.

— И это тебя оправдывает?

— Нет.

— А теперь она ждет ребенка, да?

— Лёль…

— Ответь, генерал! Будь ты мужиком!

Опускает голову. Кивает.

Господи…

Я знала это, знала, и всё равно… так дико больно слышать!

— Поздравляю, Матвей. Станешь папой. Ты же так хотел…

— Лёля, давай поговорим нормально, не так, не на вокзале, пожалуйста!

Головой качаю.

— Нет, Матвей. Не о чем говорить. У тебя любовница беременна, а я… — Губу закусываю, выдыхаю, понимая, что от следующих слов зависит мое будущее… — Я встретила мужчину, Матвей, прости… У нас тоже всё серьезно.

— Мужчину? Ты… ты с ума сошла? Ты моя жена!

— Однако тебе это не помешало, да? Вот и мне тоже…

— Лёля… это правда? — Вижу, как он в лице меняется, сразу как-то бледнеет, даже, скорее, становится серым, складки у носа углубляются. Глаза словно теряют блеск, выключаются. Словно разом потухли.

Что сказать?

Что это неправда? Что я ни с кем не была?

И что это изменит?

Он с другой!

Он! Сам! С другой!

А я одна.

— Надеюсь, твоя Алина не у нас в квартире? Я смогу собрать вещи спокойно?

— Алина не живет со мной.

— Интересно, почему?

— Потому.

Пожимаю плечами.

— Дело ваше.

— Лёля!

Он хватает меня за локоть, дергает на себя.

— Лёля…

— Пусти меня, генерал. Просто отпусти.

— Лёля, хочешь, на колени встану? Перед всеми буду тебя умолять!

— Не нужно. Ты знаешь, я этого не люблю. Показуха.

— Лёль…

— Не нужно, Матвей, правда. Давай поедем домой, у меня не так много времени, хочу собрать всё по максимуму.

Зубами скрипит, но открывает дверь машины.

Едем. У меня в горле ком. Всё как раньше. Я. Он. Машина…

Раньше мы часто ездили вдвоем, могли остановиться в лесу и…

Не успеваю договорить, он сворачивает с трассы в узкую колею, видимо, грибниками накатанную, сердце ухает в пятки.

— Что ты делаешь? Прекрати! Матвей!

Тормозит, глушит двигатель, срывает с себя ремень, с меня, обнимает порывисто, на себя тащит, а я упираюсь.

— Пусти, пусти, идиот, не трогай!

— Лёля, ты моя, моя, понимаешь? Моя! Хочу тебя, до одури, до сумасшествия, хочу, люблю! Одну тебя. Только тебя! Прости меня, дурака старого! Прости! Вернись! Умоляю. Без тебя ничего не хочу, не могу, я…

Чувствую его руки на теле, как он подбирается к самому сокровенному, пытаясь стащить с меня спортивные брюки, в которых я приехала. В ужасе представляю, что сейчас может быть и… не выдерживаю.

— Пусти, мне нельзя! Я… я ребенка жду!

— Что?.. — мгновенно выпускает. — От него?

Я за язык не тянула, он сам сказал.

Просто тихо киваю.

Он возвращает меня на место, сам садится. Дышит тяжело.

Потом заводит машину, выезжает на трассу.

Молча.

Тормозит у подъезда, дверь мне открывает, выхожу из машины, игнорируя его руку.

К квартире поднимаемся, и тут нас ждет сюрприз.

— Доброе утро, товарищ генерал, что же вы это будущую тещу заставляете ждать?

Сафонов

Будущую тещу…

Фраза, которая выносит за грань.

Когда же ты, Сафонов, успел так продолбаться?

Когда? Как? Зачем?

А главное — за что?

Жил-был товарищ генерал. Счастливо жил. Фартовым себя считал. Еще бы!

Сухим практически из всех схваток выходил, когда казалось бы — всё, край! Сейчас боевики группу найдут, шквальным накроют, все полягут, к такой-то бога душу матери… А они — мимо! Мимо прошли! И группа наша словно заговоренная. И все на меня смотрели, как на боженьку, потому что про меня слухи ходили, что это на мне заговОр.

Не знаю, был ли он, не был. Только…

Меня ведь Лёлька ждала!

Я не мог не вернуться!

Ждала…

Как в том стихотворении старом, главном.

“Жди меня, и я вернусь…”

Она ведь именно так ждала!

“Жди, когда снега метут, жди, когда жара, жди, когда других не ждут, позабыв вчера…”

Я не мог не вернуться!

Не мог.

Всем смертям назло должен был. Обязан.

К ней. К моей Лёле, Лёльке… Лёлюшке…

У меня же до сих пор перед глазами та перепуганная девчонка, к которой какие-то подонки пристали.

Ее глазищи бездонные, и мысль — моя! Она моя! Женюсь на ней.

В училище, в казарме парни ржали, ну как ржали… Те, кто не боялся без зубов остаться. По факту — самые близкие, с кем вместе в огонь и в воду. Зимин, Зверев… Братья, по сути.

— Разве так бывает, Сафоныч, чтобы взгляд?

— Бывает, — отвечал серьезно, строго.

Потому что именно взгляд.

Нет, потом и всё остальное. Голосок нежный, золото волос, фигурка ладная, всё на месте. И характер, настырный и нежный. Вся она нежная, ранимая.

Моя.

Столько лет моя.

Рядом. И в горе, и в радости.

Мать моя кочевряжилась. Не ко двору ей Лёля пришлась.

Сказал раз, как отрезал — она моя женщина. И всё. Можешь ее не принимать, дело твое. Но лучше бы принять.

Скрепя сердце приняла. Внуков обожает. А Лёльку…

Да, знал я, знал, что Лёле с матерью моей всё равно тяжко.

Аристократка она у меня, блин, мать. Та, которая из голодранцев. Из грязи в князи. Всю жизнь доказывала, что настоящая генеральша.

А Лёля… никогда не доказывала. Просто была. Жила.

Старалась во всех вверенных мне частях и гарнизонах хранить покой и порядок. Молодых жен учила — это я сам слышал, как говорила им.

— Девочки, мы с вами — тыл! Мы — самое главное. Им тяжело, мужчинам нашим, на них ответственность. Они стоят на страже нашего с вами покоя. А мы должны стоять на страже их покоя. Ждать. Любить. Обеспечить уют и быт. Трудно? Да, бывает трудно. У нас бывало, что мы в ледяных бараках сидели. Ничего, печку топить научилась, теплых пледов накупила, навязала, красиво всё задекорировала, чтобы льда не видно было, и села ждать.

Лёля…

Всегда ждала.

Всегда встречала. Глаза как звезды горели.

А я…

А я считал, что так и должно быть, что так всегда будет. Она рядом.

Никуда не денется.

Нет, я не смотрел ни на кого.

В командировках, в горячих точках, частенько бывали моменты…

Боевые подруги, которые были не против роли ППЖ — это с войны еще осталось. Походно-полевая жена. Ни на что особо не претендующая.

Была такая каста дам в армии. Не все. Далеко не все. Больше честных. Серьезно. Намного больше.

Мужиков, как раз честных и праведных, меньше в разы. Но мужики всегда считали, что ничего в этом такого нет. Дома жена настоящая, тут армейская. Подумаешь!

Я не допускал такого.

Для себя не допускал.

И не допустил бы…

Алина… Я ж ее сначала как ребенка воспринимал! Шутка ли, мне сорок с гаком, а ей двадцать один! Младше сына моего!

Застал как-то — рыдает. В чем дело, спросил. Стала, всхлипывая, объяснять, что к ней лейтенант пристает, прохода не дает.

Как-то раз застал его — он чуть не под юбку к ней. Вышвырнул как котенка.

Ее потом в кабинете кагором отпаивал.

Прижалась ко мне, я же реально думал — как дите…

А она голову подняла… Глаза такие, и губы, мягкие, податливые, и запах…

Ссадил с себя, коньяку маханул, отправил к хренам.

А потом… Снова защищать ее пришлось. И еще раз. Рыцарем себя ощутил. Она и смотрела как на рыцаря. И я…

Я тоже по-другому стал смотреть.

Заметил всё.

Не только глаза и губы.

Ноги от ушей, попка как орех, талия тонкая, грудочки…

Черт…

Сам не знаю, как эта отрава в меня проникла.

Тонкой струйкой вливалась, ядовитым туманом окутывала.

Мне бы, дураку старому, сразу пресечь. Отправить Алину эту хоть куда… Подальше. Пусть бы писарем в части, а не при мне в штабе. Всё проще.

С глаз долой…

Дома Лёля, ни о чем не подозревающая. Всё такая же. Моя. Родная.

До боли знакомая.

Изученная досконально.

Не скучная, нет, не в этом дело.

Привычная.

А Алина…

Запах ее, голосок, тело молодое.

Гибкое, стройное, упругое.

Я не трогал. Просто представлял.

Один раз опомнился с женой в постели. Понял, что не с Лёлей любовью занимаюсь, я же Алину вот только что, в мыслях, и так, и эдак…

Черт возьми.

А потом у нас с ней разговор вышел по душам.

— Матвей Алексеевич, я вас люблю. Так люблю… не могу ничего с собой сделать, с ума схожу… Помогите мне!

— Как я тебе помогу? — спросил, а у самого в голове колокол низкий гудел, разрываясь — беда, Матвей, беда, беги от нее, беги…

— Отправьте меня куда-нибудь. Сделайте так, чтобы я вас не видела. Не могу больше. Не могу…

Говорила, а сама ближе двигалась, ближе… на колени ко мне упала, целовала мое лицо, слезами заливаясь…

— Дурочка, какая же ты…

Не удержался. Впился поцелуем в ее губы.

А в голове уже в набат бьют — остановись, Сафонов! Тормози! Всё потеряешь!

— Матвей, любимый мой… хочу тебя, так хочу… твоей быть хочу, ничего больше не надо, возьми меня, сделай это, я девочка, хочу, чтобы ты первый, потом — будь что будет, не важно, но сейчас…

— Нет…

— Что?

— Нет…

Голос глухим был, сиплым. Это помню. Еле сдержался. Яйца в кулак сжав.

— Почему?

— Я женат, потому что…

— Это не важно, Матвей, мне не важно! Я не претендую, я…

— Это важно мне. Если я… если я буду свободен, будешь со мной?

— Что? Как? Ты… ты бросишь ее? Но… так нельзя…

Это она так сладко пела.

Нельзя.

Я и сам знал, что нельзя…

Вот только…

Только решился самую большую ошибку в жизни совершить.

Кретин.

— Оля, я хочу развод.

И глаза моей Лёльки, потухшие, мертвые.

И осознание — это я ее убил… я…

Сафонов

— Оль, я хочу развод.

Произнес, и тут же мысль — что я творю?

Что я, мать вашу растак, творю?

Зачем?

Лёлькины глаза пустые, больные, глаза, из которых жизнь ушла, звезды ушли! Мои звёзды! Что я творю? Старый я дурак!

И тут же в голове голос…

— Я люблю вас, Матвей Алексеевич. Только вас, хочу, чтобы первым были вы…

И все внутренности узлом, скручивает, скручивает…

Бабка моя так в деревне белье крутила, отжимала, силища была в ее руках женских такая, что почти досуха. Она и деда на себе с фронта вынесла, выходила и потом всю жизнь его на себе таскала. Только он генералом стал, а она так и осталась простой бабой, которая в деревне белье отжимает. Хотя могла и одеться, и выйти… как королева. Но… любила по-простому, без прикрас, без пафоса.

Представил, как бы меня сейчас моя бабуля прутом ивовым хорошо по заднице отходила.

За дурь мою.

За блажь…

Захотел тела молодого. Рыцарем себя почувствовать…

Всё это в голове — какие-то мгновения, а потом я вижу, как у Лёльки глаза закатываются.

Черт…

Подхватываю на руки, тащу на кровать.

Что делать? Нашатыря у нас нет вроде. Чем в чувство привести?

Сижу как дурак, смотрю… В голову приходит только ладони растереть. Не знаю, сколько времени проходит, пара минут, дольше. Этого мне хватает.

Хватает, чтобы осознать собственную подлость.

Не ошибку.

Увы, нет.

Подлость.

Тяга к Алине не исчезает, я по-прежнему понимаю, что хочу ее, хочу окунуться в чувства этой юной девочки, попробовать. Отравиться этим ядом молодости, красоты, чистоты.

Испить из этого источника.

Познать ее.

Хочу. Очень хочу.

Но Лёля…

Лёля не заслуживает такого обмана, такого предательства.

И я могу держать себя в руках.

Я могу!

Я должен.

Мужик я, в конце концов, или не мужик?

Поэтому… усмехаюсь внутренне своей тупости, глупости, слабости.

И когда Лёля глаза открывает, говорю просто.

— Оль, прости меня. Я… Я останусь. С тобой буду. Забудь.

А она…

Не верит она.

Не верит. В глазах та же боль и пустота.

Забудь… Я могу забыть. Наверное. Но вот она? Забудет ли? Сможет?

По глазам ее вижу — нет.

НЕТ!

Поздно… поздно, батенька, ты уже выпустил джинна из бутылки, ты открыл ящик Пандоры. Всё. Прости.

Отмотать назад не получится.

Ты сказал те самые слова, после которых не может быть просто — проехали.

Или может?

Ну же, Лёля? Это же ты! Моя Лёля! Та, которая ждала!

Та, ради которой я возвращался!

И сейчас вот… подожди! Чуть-чуть подожди! И я вернусь!

Господи… о чем я? О чем я, идиот?

Это же не с войны ждать!

Не с передовой.

Не с фронта…

Это ждать, пока у мужика блажь из башки выветрится, пока он натешит свое эго, наиграется, настрадается.

Просто край.

Никогда так себя не чувствовал.

Да я никогда и не был таким.

Пустым.

Лживым.

Думающим одним местом.

Ведь… ведь это именно так!

Похоть это и блажь.

Больше ничего.

Я ведь не думал о том, как я с Алиной жить буду! Не думал, как с ней время проводить, как вместе завтракать, обедать, ужинать, говорить о чем? Как детей воспитывать. Как отдыхать. Что у нас общего?

Не думал.

Думал только о том, как ее…

Черт… паскудно как. Мерзко. Низко.

Трахать я ее хотел.

Банально трахать.

Попробовать на старости лет свежего, молодого тела.

Как будто у моей Лёли оно не такое…

Смотрю на жену, которая лежит, безразлично глядя в пустоту.

Красивая моя.

Нежная.

Верная.

Настоящая!

Которая не виновата, что мужик ее такой скотиной оказался.

Свежего мяса захотел?

А вот хрен тебе, Сафонов, а не свежее мясо!

Теперь точно не получишь.

И будешь перед Лёлькой всю оставшуюся жизнь свой грех замаливать.

Кобель недоделанный.

Казанова, блин.

Дон Жуан!

Всю жизнь замаливать.

Ночь тяжело проходит. Чувствую, что Оля может просто взять и уйти.

Боюсь этого.

Днем порываюсь домой сбежать, когда в кабинет Алина заходит.

Потерянная.

Во мне два чувства борются.

Мне хочется отправить ее вон, просто четкий приказ отдать — вышла, дверь закрыла, с глаз долой, из сердца вон.

Но в то же время вижу этот взгляд испуганный, губки дрожащие. И опять во мне рыцарь, на белом, мать его коне, рыцарь! Который должен защитить. Спасти принцессу от дракона.

Вот только знать бы, кто дракон!

— Алина, что случилось?

— Матвей Алексеевич, я… я… я не нарочно, я…

— Что, Алина?

— Ничего, просто… я случайно была у вас в доме, я не специально ходила, у меня там подруга живет, и я зашла и наткнулась на вашу жену. Вы… вы ей всё рассказали?

— Так… что ты сказала Лёле?

— Я? — Взгляд затравленный, дышит тяжело. — Я ничего ей не говорила. Она… она просто.

— Что она? Алина? Не мямли!

— Ничего… Простите, Матвей Алексеевич. Ничего… Я говорила вам, что мне ничего не нужно, только вы? Правда. Не нужно, я…

— Ничего не будет, Алина. Прости.

— Что?

— Я люблю жену.

Опускает голову. Маленькая такая. Невинная, нежная. Вижу, как плечики дрожат. Вся она дрожит, сотрясается в судороге.

— Я поняла. Я ничего. Я… простите, я пойду.

— Иди…

Она уходит. Я остаюсь.

Ненавижу себя.

За всё.

И… ее тоже ненавижу. Отраву мелкую, которая вот так меня завернула круто.

Домой прихожу — там Лёля, кажется, тоже с катушек съехавшая. Говорит про какую-то беременность Алины. А мне уже дурно от всего.

Заварил кашу, генерал!

Горшочек, блин, не вари!

Так охота хорошенько наедрениться! И не с кем.

Звоню начштаба — занят, заму своему звоню — семья, дети.

Молодцы просто. Отличники боевой и строевой подготовки!

Один я…

Как говно в проруби!

Дома сил нет оставаться.

В кабинете в себя прихожу, хороший коньяк у меня всегда наготове — как без этого?

Лимончик тоже. Нарезаю. Чуть сахаром присыпаю.

Шоколад горький ломаю.

Сибарит, твою ж…

Первые пятьдесят грамм идут тяжко, вторые — легче.

Сам себя ненавижу.

Не терплю вот так. Знаю, что хреново это, но…

Эйфория в какой-то момент накатывает.

Чувствую нежные пальчики на шее.

— Матвей… Матвеюшка мой…

— Лёля… Лёлька!

Она, сказка моя! Только она меня Матвеюшкой называла!

И запах ее! Точно ее! Духи любимые, я ей привозил…

— Девочка моя нежная, сладкая моя, жизнь моя…

— Матвей, люблю тебя, люблю…

Чувствую всё. Руки ее, губы, язык… чувствую, какая она узкая, горячая. Насаживаю, врываюсь, слышу стон, всхлип.

Вспоминаю наш первый раз. Оба неопытные, зеленые… Нет, у меня-то было уже, не совсем салага неумелый, а Лёлька — девочка, чистая…

И Алина сейчас тоже чистая… И пусть у нее будет другой, Другой опыт. Не я…

А у меня Лёля…

— Лёля, Лёлька моя, единственная моя!

Увы.

Утром понимаю — не единственная, когда вижу в кабинете растрепанную Алину. И пятна крови на брюках.

Твою ж…

— Извините, Матвей Алексеевич. Я сама хотела. Мне от вас ничего не надо.

Да уж.

Ей не надо.

А вот мамаше ее — очень даже надо.

Смотрю на мать Алины, Катерина Семёновна, кажется, ее зовут. Мне не важно. Мне обращаться к ней не нужно.

Я прохожу мимо и своим ключом открываю дверь пока еще моей квартиры.

Вопрос раздела имущества я уже изучила.

Я могу рассчитывать на часть квартиры в Подмосковье, часть дома там же.

Мой муж — бывший уже почти — молодец, во всем, что касается обеспечения семьи. Всегда понимал, что это нужно. Что можно промотаться по гарнизонам и остаться на старости лет с военной ипотекой и кучей долгов, поэтому все свои возможные денежные премии, ту же ипотеку военную, уже заранее вложил.

Я понимаю, что глупо вставать в позу и говорить — ничего мне не надо.

Надо!

У меня двое детей.

Пока двое.

И я заслужила.

Но о себе как раз я думаю не в первую очередь. Мне надо, чтобы на улице не остались дочь и сын. Поэтому я связалась с военным юристом, объяснила ситуацию. Оказалось, что я далеко не единственная офицерская жена, которая после долгих лет хождения по мукам остается за бортом.

Да уж… Мужчины, мужчины… Как же вы измельчали! Что же такое у вас в голове творится, что вы можете вот так легко отказаться от всех прожитых лет! От того, что женщина для вас сделала!

Понимаю, вопрос риторический.

Да и…

Это всегда было и, наверное, всегда будет.

Везет тем женщинам, которые могут удержать мужа от подобного шага в сторону.

Или закрыть глаза.

Я не смогла.

И не могу.

Больно.

Я даже не слышу, о чем за спиной сейчас говорят мой Матвей и его так называемая “будущая теща”. Да он и не мой уже.

— Я просил не приходить, — а вот это не могу не услышать, голос повышает.

— Ты, товарищ генерал, на голос не дави, я пуганая. Я могу тебе устроить разбор полетов, так что…

— Катерина, — не оборачиваясь, повышаю голос уже я. — Отвали, а?

— Что? Что ты сказала? Ты…

Поворачиваюсь, смотрю на нее.

Сама не знаю, что находит на меня, обычно я не такая.

— Пошла вон отсюда! Это мой дом. Поняла? И будет моим! Пока ты со своей шалавой малолетней тут еще никто! И если не хочешь, чтобы я тебя с лестницы спустила и на весь гарнизон ославила — рот закрой!

— Ты…

— Я! Еще есть вопросы? Ты знаешь, защищать вас тут никто не будет! Скажи спасибо, если камнями не побьют за ваше “лядство”!

— Ты… как… ты…

— Могу! Еще как могу! Прекрасно знаешь, никто тут таких, как твоя Алина, не любит. Никто вас защищать не станет! Мне стоит только рот открыть, как вас отсюда выпрут за милую душу. Поняла меня? Пока еще тут хозяйка я. А вы… Прочь с моих глаз!

— Алина беременна! И твой муж будет отвечать!

— Это еще надо посмотреть, от кого беременна. Это раз. И потом… Мне плевать и на твою Алину, и на тебя, и на него, — киваю в сторону охреневшего от моего выступления генерала. — Я пришла за своими вещами. И знай, я его обдеру как липку! Я все заберу, что мне причитается! Тебе тут не останется ничего.

— Ты…

— Вон пошла, я сказала!

На голоса, естественно, выкатывается Нателла. Соседка сверху выглядывает.

Ну что, кино бесплатное. Я всё понимаю.

Никогда такого не устраивала.

Но всё когда-то бывает в первый раз.

Прохожу в квартиру, чувствую, как сердце колотится дико. На кухню иду.

Воду открываю, пью, прямо из крана, вода у нас чистая. потом лицо умываю, благо косметики на мне нет. В конце опускаю руки в воду.

Выдыхаю.

— Лёля… я тебе и так всё отдам. Не нужно нервничать.

— А кто сказал, что я нервничаю, Сафонов? Просто не терплю, когда всякая шваль под ногами мешается.

— Лёль…

— Не подходи. Не надо.

— Я не хочу развода. Прости меня.

— А как же Алина беременная?

— Я… я не знаю. Я… это было один раз, правда, в кабинете. Я был… я был не в себе. Я говорил уже.

— Говорил, Матвей, я помню.

— Если ты… если твой ребенок от него, я… Я как своего воспитаю.

— Зачем? Он тоже воспитает. Своего. А ты своего воспитывай. Понял? И думай в следующий раз.

— Лёль… я понимаю. Моя вина полностью, признаю. Только… скажи, есть ли у меня шанс? Через год, два, десять лет вымолить прощение? Я буду ждать и молить, сколько надо.

— Нет, Сафонов. Прости. Надо отвечать за свои поступки.

Молчит. Хмуро исподлобья смотрит. И это молчание между нами как живое. Напряженное. Ругаю себя за то, что жду. Жду с трепетом, что он скажет. Будто есть какой-то способ всё отменить, исправить, переиначить. Знаю, что нет его, этого способа, тогда почему мое сердце удар пропускает?

— И ты готова… — говорит, а голос срывается, но в глазах жажда, тяга ко мне, которую невозможно игнорировать. — Готова перечеркнуть все двадцать с гаком лет? Всю нашу жизнь?

— Готова ли я? А ты… Матвей? Ты взял и перечеркнул все эти годы из-за какой-то…

Зажмуривается, кулак сжимает, будто сами мысли ему боль причиняют, его лоб прорезают две продольные морщины. И мне нестерпимо хочется поднять руку, пальцами провести по его лбу, разгладить эти линии. И я себя ругаю за то, что во мне это желание борется с обидой, болью, отчаянием, скорбью по погибшему браку. Этот ядреный коктейль меня измучил, душу иссушил. Я вынуждена жить с ним, в нем вариться. Терпеть.

— Оль… один раз…! Один чертов раз, и то я был уверен, что это ты. Имя шептал…

— Замолчи! — сиплю, мышцы на лице натягиваются.

Зачем он снова меня мучает? Зачем повторяет из раза в раз, напоминая о той жуткой ночи в кабинете?

— Не могу. Не могу замолчать! Потому что это даже не измена в полном смысле слова! Я же думал, что это ты!

— Интересно… И часто я к тебе вот так в кабинет шастала, что тебе такая мысль в голову пришла? — иронизирую, а у самой горечь оседает на языке.

— Оля…

— Да, Матвей, скажи, часто ли я вот так, как шалава, к тебе в кабинет захаживала?

Морщится. Голову опускает.

— У меня в голове помутилось. Ты была в мыслях, только ты… а потом этот запах…

— Какой еще запах?

Зачем спрашиваю? Зачем себя мучаю? Но вопрос задан, и на него будет дан ответ.

— Духами твоими от нее пахло, мне голову сразу вскружило, думал, ты вернулась…

— Хватит. Всё. Ничего не хочу слышать. Могу только находчивости твоей девочки поаплодировать. Сама придумала или мать, не суть, умеют на чужом горбу да в рай.

— Не будет ничего, Оль, если ребенок мой… я возьму ответственность… — выдает со скорбным видом, как великомученик, — но ее рядом не будет.

— А это зачем? Она тебя хотела, пусть забирает, мне твоя жертва уже не нужна, Матвей. Я просто хочу покоя. Меня в покое оставь и встреч не ищи. Живи с последствиями своих поступков.

— А если я не могу… если без тебя жить не могу?!

— Не надо громких слов, Матвей. Я у тебя была, но ты дал слабину, генерал. Так бывает. Даже у самых сильных есть Ахиллесова пята. Вот и у тебя нашлась.

— И ты сможешь без меня? Лёль, правда сможешь? Сказка моя, душа моя, — ко мне двигается, руки тянет, — ты дай нам время, остынь, рана свежа, но потом станет легче. Это как шрам, как ранение…

Рубашку на себе расстегивает, кладет мою руку на грудь себе, на шрам возле груди, почти у самого сердца, я пытаюсь руку вырвать, но в Матвее всегда силища была недюжинная. Держит крепко, взгляды наши сцепляются, дыхание из него рвется толчками, а сердце под моей ладонью гулко бьется.

— Помнишь, как я вернулся? Как ты обнимала меня? Я ж думал, всё, конец мне, но ты меня ждала, и я ради тебя с того света выбрался. Неужели какая-то… ошибка… сильнее этого? Да быть не может! Не верю! Я же люблю тебя… Да черт… Это такое слабое слово. Ничего оно не значит. Не выражает. Я тобой живу, дышу. Я без тебя сдохну. Не убивай, Лёль, прошу, не надо… давай вместе… мы справимся!

— Не… нет!

Аккуратно руку отнимаю, сжимаю в кулак, до боли, до хруста костей.

Держусь.

Матвея люблю и ненавижу.

За предательство ненавижу и за то, что не могу разлюбить. За то, что позволяю с собой разговаривать. И просить, и умолять. Будто даю нам шанс.

Но нет. Никаких шансов. Всё. И хоть вижу по его взгляду, что он землю для меня перевернуть готов, увы, это уже не поможет. Нас уже ничего не спасет.

— Я буду вещи собирать. Не надо, Матвей, ничего больше не надо. Не унижай нас больше этими разговорами. Будь счастлив с кем-то бы то ни было и мне просто дай быть счастливой.

— Мамуль, а ты хорошо тут устроилась.

— Да, нормально, не жалуюсь, — улыбаюсь дочке, подкладывая ей еще пельменей, домашних, как она любит.

Сыну тоже добавляю, тарелка уже пустая.

Смотрю на аккуратные кругляшки, вспоминаю, как раньше мы лепили их все вместе.

Дети были маленькие. Но пельмени домашние любили все. С куриным фаршем, или с говядиной и свининой, или то и то, и еще с курицей.

Пельменницу алюминиевую мне мама подарила — она копеечная, но в хозяйстве сгодится — так мама сказала.

Матвей раскатывал тесто, чтобы тонкое, укладывал его на пельменницу, пока он катал вторую часть, мы наполняли тесто фаршем. Всё по схеме — чуть пальчиком проткнуть, чтобы тесто натянулось, положить комочек фарша. Проткнуть не сильно, не до дыры, конечно. У малышей не всегда получалось, приходилось мне “лечить” тесто.

Обычно мы устраивали пельменный вечер раз в месяц, в субботу, собирались на кухне, включали музыку, или какой-то фильм, или просто в тишине лепили, рассказывая друг другу, что произошло за неделю.

Дети хвастались перед отцом оценками. Про свои занятия вне школы говорили, про друзей, про планы.

Матвей всегда слушал внимательно, поощрял, советы давал, помогал.

Он хорошим отцом был. И мужем.

Был.

— Мам, а это ты… от кого?

— Лёх, ты че такие вопросы-то задаешь? — Вика за меня вступается.

— Обычные вопросы. Отец знает?

Живот у меня крохотный, но походка изменилась, это заметно. Я и не скрываю — смысл?

Всё равно Матвей знает.

Знает и…

Я же сама сказала — от проезжего молодца? Вернее, не так сказала, не важно.

Четко дала понять, что это не его дело.

И ребенок не его.

— Отец знает, — отвечаю только на один из вопросов.

Как на второй ответить — понятия не имею.

Нет, конечно, я могу сказать детям, чтобы они хранили мой секрет, вот только уверена — в запале, в аффекте, они же всё выложат Сафонову! А он…

— Знает, и не прибежал до сих пор? — Алексей головой качает.

— Ему тут делать нечего. Мой ребенок не его забота. У него… у него там свой.

Сажусь. В одну точку смотрю.

Беременность Алины оказалась настоящей.

Матвей тоже станет отцом.

Что ж. Всё закономерно.

Пусть так и будет.

Мы официально разведены.

И он… та-дам — женат!

Вот так вот.

Разговоры о любви оказались разговорами. Нет, он еще появлялся.

Всё искал того, с кем я…

Смешно, приревновал меня к нашему главному — Сан Санычу.

Сан Саныч Санин. Наш местный герой-любовник. Ходок еще тот — меткую характеристику дала ему Лида. Но обаятельный.

Подкатывал к ней серьезно, потом переключился на Альбину из кардиологии, уже думали, что всё у них на мази, но тут… то ли черная кошка пробежала, то ли молодой майор с ранением. В общем, Альбина упорхнула.

Я, разумеется, ухаживания Санина всерьез не воспринимала.

Ловелас он и в Африке ловелас. Да и мне зачем?

Я ребенка жду.

Но Сан Саныч повадился меня домой подвозить. Ну и как-то раз пригласила я его на вечерний чай с шарлоткой.

И просидели мы с ним за этой шарлоткой до утра.

Он рассказывал про свою жизнь, я про свою.

Не плакала почти. Но мне нужно было выговориться. Всё рассказать чужому человеку. Мужчине.

Его мысли послушать.

За эти мысли мне Сан Саныча убить хотелось. Не потому, что он моего Сафонова стал защищать.

Нет. Он его костерил не хуже любой бабы, которая изменника готова распять.

Но меня тоже ругал.

— Прости, Солнце моё, Ольга Викторовна, но ты дура. Дура как есть.

— Спасибо на добром слове.

— Не за что. Зря ты такого мужика отдала какой-то…

— Я отдала? Как будто у меня кто-то спрашивал…

— Он не хотел уходить, и ее не хотел.

— Неужели? Что, может, он и сексом с ней занимался из-под палки?

— Он же тебе сказал, что был не в себе?

Головой покачала смеясь. Всё это, конечно, было бы весело, если бы не было так грустно.

— И дите от него зря скрываешь.

— А я не скрываю. Он знает.

— Но не знает, что от него. Зря я с тобой тут, еще подумает, что от меня!

Сан Саныч захихикал.

А утром выяснилось — как в воду глядел.

Сафонов всю ночь в машине караулил, когда он от меня уйдет.

Вышли мы утром вместе, прошли до машины Санина. Он мне еще предложил за руль сесть, попробовать свои силы.

Села я, и чуть в столб не въехала — увидела знакомый силуэт.

Матвей ничего не сказал.

Сел в машину и уехал.

Точку поставил.

— Что вы за люди такие? — сокрушался Сан Саныч. — Ведь любите друг друга! А ведете себя как… Была бы у меня такая любовь, да мне бы ничего больше не надо было.

— У вас, Сан Саныч, в каждом нашем отделении любовь.

— Глупая ты женщина, Ольга Викторовна, глупая. Разве ж это любовь? Это спортивные упражнения, для здоровья полезно. Врачи говорят.

Он посмеялся над своей любимой фразой про врачей.

А я…

Я решила, что всё к лучшему.

— Мам, может, тебе в Москву перебраться? Ко мне поближе? — спрашивает сын.

Плечами пожимаю — зачем?

Тут хороший городок. Военные все. Мне привычно.

Сын и дочь уезжают, провожаю до вокзала, прощаемся тепло.

Дочка думает, может, перевестись в другой институт, ко мне поближе. Но я рукой машу.

— Учись уже, что ты? Я справляюсь. У меня всё хорошо.

Решила вопрос с квартирой.

Ту, в которой мы жили, служебную, как я знаю Матвей сдал — она служебной была. Отдал ее новому заму с тремя детьми. Себе взял поменьше. Двушку.

Катерина, мать Алины, орала на весь городок про то, что генерала его честность до цугундера доведет.

Всё это мне передавала Нателла, соседка. Я сначала не хотела ее слушать, даже трубку перестала брать, она звонила с номера мужа. Прощения просила. Говорила, что не будет моему бывшему кости мыть. Но всё равно нет-нет да проскакивало.

Дом в Подмосковье остался детям.

Квартира тоже.

Моим детям.

А еще мне Матвей дал денег, чтобы я купила себе квартирку тут, в этом городке, рядом с санаторием.

Я нашла милую уютную двушку, детский сад прямо под окнами, поликлиника детская близко. Школа тоже. До санатория на машине десять минут.

Я, правда, пока без машины.

Пару раз садилась за руль — Сан Саныч заставлял, но с животом мне как-то неудобно. Страшновато. Решила, что уже после родов буду осваивать транспорт.

Тем более покупка пока не то чтобы светит.

Массаж уже не делаю, занимаюсь документацией, Лидия Романовна поспособствовала. И, конечно, Сан Саныч.

Мне, главное, до декретного доработать.

У меня все мысли в моем будущем с моим малышом.

А прошлое…

Прошлое пытается догнать.

Я знаю, что Матвей ходатайствовал о переводе в этот город. Поближе. Вел дело генерала Миронова, мужа Лиды. Вернее, мужем он уже потом стал.

Я вообще не совсем поняла, каким боком тут был мой Сафонов. Боевой генерал и военная прокуратура. Потом узнала, что его, оказывается, назначили в чрезвычайную комиссию по надзору, как раз вот за такими делами.

Увы, участились в нашей армии случаи хищений. Столько головушек в последнее время полетело — все армейские удивлялись. В основном — все за дело. Когда армия постоянно нуждается и в приличных кадрах, и в ресурсах воровать — последнее дело.

Но Миронов был чист.

Тогда мне пришлось по работе столкнуться с бывшим.

Харитону Миронову необходим был массаж, он инвалид, без ноги, со спиной проблемы. Я готова была с ним заниматься. Но в камеру вроде как не положено.

Матвей добился, чтобы меня пускали. Харитону это очень помогло продержаться.

На свадьбе у него погуляла.

Не хотела идти, совсем не хотела. Потому что знала — Матвей будет. Мне Лида сказала. И она же убедила идти.

Я знала, что Матвей будет с ней. С молодой женой.

Что ж…

Сан Саныч от меня весь вечер не отходил.

А Матвей, кажется, и не замечал.

Алина его улыбалась всем, животик демонстрируя, совсем еще крохотный. А я…

Я просто старалась пережить этот день.

Сан Саныч приглашал на танцы, говорил комплименты.

Но неприятности избежать не удалось.

Ближе к ночи, когда молодые только-только уехали, я тоже собиралась домой, но отошла в дамскую комнату. Новая жена моего мужа этого, видимо, только и ждала.

— Значит, вот вы какая, генеральша бывшая? Строила из себя приличную, а туда же, по чужим койкам скачешь!

Говорить с ней я не стала. Просто вышла. Алина пошла за мной.

— Постой, подожди! Отпусти генерала, слышишь? Отпусти! Развелись уже. Оставь его, дай ему жить спокойно!

Я остановилась, повернулась. Просто даже не знала, что ей ответить.

— Я его не держу. Он мне не нужен. У меня давно своя жизнь. Оставь меня в покое.

— В покое? Это ты меня оставь! Нас оставь! Хватит уже!

— Еще раз говорю, я его не держу. Если ты удержать не можешь — это не мои проблемы.

— Ты… ты… старая сука! Ненавижу! Всё из-за тебя, из-за тебя! Ты…

Мне хотелось закрыть уши руками.

— Он ведь постоянно о тебе думает. Всё время! Имя твое ночами повторяет, Лёля, Лёля… Ненавижу! Заколдовала его, старая ведьма, отпусти.

Мне так дико было слышать всё это из уст молодой девочки.

Мы стояли довольно далеко от лестницы, почему-то я словно почувствовала, что мне не нужно туда идти.

Развернулась, решила пройти через служебный вход.

Уже входя в дверь, услышала крик и звук падения…

***************

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

А У МЕНЯ ДЛЯ ВАС СЮРПРИЗ!

Классная, жизнеутверждающая, а главное — полностью завершенная книга!

Не упустите шанс прочитать шикарную историю!)

Сафонов

— Увы, плод сохранить не удалось, товарищ генерал.

Сухие слова доктора гинеколога меня не трогают совсем.

Сам удивлен, что вот такая реакция.

Что стал таким.

За такой короткий срок совсем лишился чувств и эмоций.

Чувств.

Чувства есть.

Только вот сыграла со мной судьба злую шутку. Или я сам с ней сыграл.

Сам с собой сыграл.

В русскую рулетку.

И проиграл.

Пуля прошла навылет, но задела все самые важные части мозга. Жив остался. Снаружи. А внутри мертв.

Просто манекен ходячий.

Главное, сам себя спрашиваю, ты, генерал, боевой генерал, как ты вообще мог вот так вот поступить?

Как ты мог жизнь свою в унитаз спустить?

Женщину единственную, достойную, любившую тебя, променять на…

Девочка Алина… Глаза мои быстро раскрылись на всё.

Может, и была девочка, да только вся вышла.

В той особи, которая сейчас живет рядом, ничего нежного, хрупкого, такого, что я видел раньше, нет и в помине.

Ну, то есть первое время она еще пыталась как-то соответствовать заявленному образу.

Плакала. Говорила, что ребенок будет только ее, что она сама виновата, что ей ничего от меня не надо.

Зато матери ее надо было всё.

— Я сказал, что я женюсь, что еще?

— Что нам от той женитьбы? Я знаю, что ты, гад, всё Ольке отписал…

— Не сметь говорить про мою жену в таком тоне!

— Что?

— Я ясно сказал. Не сметь. Иначе я за себя не отвечаю!

— А я за себя не отвечаю, генерал! Под трибунал захотел, старый козел? Девочку, значит, пьяный, снасильничал, и думаешь, свадьбой обойдешься?

Это был какой-то лютый ад.

То, что говорила эта баба!

А Алина тихо слушала.

Протеста никакого в ней не было.

Они же, по сути, меня на понт взяли.

Пытались напугать, что впаяют мне… надругательство. Слово еще какое тещенька выискала!

Да я сам, собственно, к тому моменту уже и не собирался бороться. Не за что было.

Оля…

Оля ушла жить свою лучшую жизнь.

И я очень быстро понял, что одна она не останется.

Этот ее, главный по санаторию, Сан Саныч, тут же подсуетился. Я на него досье собрал, кобелина тот еще. Ну, что ж… если это ее выбор.

Особого счастья я в глазах бывшей не видел.

Хотя и видел-то я ее не так часто.

Пару раз караулил у дома. Хотел подойти.

Просто поговорить.

Просто посмотреть.

Просто понять, есть ли шанс.

Просрал я все шансы.

Это понял, когда просидел под ее окнами всю ночь.

А этот… Сан Саныч… он просидел с ней.

Чай пили. Наверное.

Не важно.

Четыре утра, как говорят в народе — час быка. Время страшное.

Вышел из машины, хотел подняться, схватить этого… Саныча, вытащить из ее постели и… пусть бы посадили меня, плевать.

Только не дошел. Свернул за угол. Кулаком в стену пробил, до хруста костяшек. Боли не чувствовал.

Вся боль осталась в другом месте.

До утра досидел.

Нужно было посмотреть, как они выйдут.

Не были они похожи на любовников, от слова совсем.

Нет.

Просто два человека, которые проговорили всю ночь.

Но это было не важно. То, что не любовники.

Она говорила с ним.

С ним говорила.

А со мной…

Я не заслуживал того, чтобы она говорила со мной.

Никак.

Всё.

Стало как-то всё равно. Безразлично.

Развод прошел.

Свадьба.

Да, женился я… женился.

Опустился…

Дети со мной перестали разговаривать.

Дочь еще как-то пыталась образумить. Сын…

Сын просто ухмыльнулся, когда я его встретил — знал, что он к Ольге приехал. Головой покачал.

Да и мне тоже сказать было нечего.

Они ведь все знают больше меня!

И понимают.

Это я, дурачок, на старости лет вляпался в дерьмо.

Я и сам это понимал, но…

Хотел поближе к Ольге быть сначала. Готов был перевод оформить с потерей должности. Пусть не под мое звание. Хоть куда-то.

А тут комиссия эта. Сказали мне, что помощь нужна.

— Тебе, Сафонов, и образование позволяет, и звание, да и честь… сохранил.

Да уж, сохранил.

Отказываться я, конечно, не стал.

Тем более копали под Миронова, под Халка, мы одно время служили вместе, я его хорошо знал, и кулак мой его знал, приревновал однажды к Лёльке, припечатал дурака…

А теперь он меня припечатывал словами…

— Как ты мог, Матвей? Лёльку свою на какую-то… променять.

— Не суди, Харитон, да не судим будешь, — отвечаю, у самого ком в горле.

— Куда уж мне судить? Только… знаешь, Сафонов, Ольга твоя — женщина. Настоящая, с большой буквы женщина. Офицерская жена. А ты…

А я… Я всё понимаю, от этого тошно и горько.

— Хватит.

— Нет уж, прости, договорю. Мизинца ты ее не стоишь, Матвей. Мизинца. И я уверен, Лёля будет счастлива, очень, а ты… локти искусаешь.

Ничего я не ответил.

Что тут ответишь?

Что сам знаю?

Знаю…

Поговорить бы с ней еще. Хоть немного.

Но нет.

Словно что-то меня к ней не подпускает.

Сила какая-то.

Знаю, что малыша ждет.

Что нельзя волноваться ей.

А я — это стресс. Для нее стресс.

Мать моя тоже, подлила масла.

Сказала, что рада за меня, что в моем возрасте и положении уже пора молодую, красивую жену иметь.

— И очень хорошо, что она тебя родит! Лёлька твоя вон…

— Мам, замолчи. У нас с Лёлей двое детей.

— Могла бы больше, да не смогла! Не сохранила…

С ужасом узнаю, что, оказывается, у Лёли были выкидыши, она от меня скрывала. Я тогда как раз мотался по горячим точкам, а она ждала.

Ждала!

Ограждала меня от всех бед.

А я…

С Алиной живем как соседи. Я вообще не хотел, чтобы вместе. Но она напросилась. Плакала, мол, мать ее тогда со свету сживет.

Как с чужим человеком жить?

Старался больше времени на работе проводить, в кабинете.

Командировки помогали.

После дела Миронова дали мне еще одно, потом еще. Там как-то всё быстрее раскрутилось.

Дома молодая жена вошла во вкус генеральской жизни. Накупила всякого, техники, мебель поменяла, себе две шубы, вещей гору.

Я спросил — куда, ты же беременная? Ты это носить не сможешь через пару месяцев?

Обиделась.

Ночью пыталась ко мне в постель залезть.

— А что такого? Ты мой муж, я твоя жена, у нас уже было. Какая теперь разница?

— Большая…

Как ей объяснишь, что разница есть, и что тот, самый первый раз, он был… Не с ней он был.

Но винить ее я не могу, конечно.

Надо было дома ночевать.

Или не пить.

Или кабинет закрыть.

Рапорт подал, чтобы меня подальше отправили. Где погорячее.

Лучше так.

Лучше пусть как героя вспоминают, чем как дерьмо.

Руководство против выступило.

— У тебя жена молодая, в положении, пусть родит. Потом… да и потом… Ты с ума сошел, Сафонов?

— Других же отправляют? И с детьми, и многодетных?

— Не генералов же? Вы нам, Матвей Алексеевич, нужны здесь. Скоро у комиссии вашей появится новое дело, серьезное. Так что… Готовьтесь.

Готовился я.

К очередному разводу готовился.

Решил, смысл вот так жить?

Зачем?

Ее я обеспечу, ребенка тоже.

Тем более… сомнения взяли. А мой ли вообще малыш? А была ли моя Алина такой уж чистой и непорочной?

Не были ли те ее игры с лейтенантом просто играми?

Пока думал об этом — Миронов пригласил на свадьбу.

Что ж.

Алина увидела приглашения, загорелась.

А я… мог бы не брать ее с собой, конечно, но… как-то даже жаль ее стало, видел и слышал, как ее мать прессует. Понимал что, скорее всего, не по своей воле она оказалась в моем кабинете, на моих коленях.

Стыдно самому было за то, что вот так вот… повелся. И позволил себя обмануть.

Знал, что на свадьбе Ольга будет.

Думал, сможем поговорить.

Алина к свадьбе готовится как к собственной. Кучу нарядом перемерила, туфель.

— Ты же в положении, куда такой каблук?

— На один вечер можно, и потом, ты же меня поддержишь, товарищ генерал?

Шутить пытается, а мне тошно.

Представляю, как я буду с ней, а Ольга…

Не могу ее теперь Лёлей называть. Словно права не имею.

Вижу, как танцует, сам не решаюсь пригласить.

И подойти тоже.

А вот Сан Саныч ко мне подходит.

— Нельзя ей волноваться, товарищ генерал, вы уж… поаккуратнее. Лучше не трогайте сейчас. И жене своей скажите.

Жена моя танцует с молодыми людьми, улыбается, всем видом показывая счастье.

Гости начинают расходиться. А у меня как раз важный разговор с генералом Зиминым, он курирует мою комиссию из столицы, обсуждаем мы возможные командировки туда.

Договариваем, его супруга забирает, я ищу свою Алину — нет ее.

Выхожу на улицу и вижу ее уже лежащей на тротуаре под лестницей.

“Скорая”, больница.

— Это всё твоя Оля! Из-за нее! Она мне сказала, что…

— Замолчи.

— Ненавижу ее. И тебя ненавижу! Думала, уведу, буду жить счастливо, а ты…

— Успокойся…

— Ненавижу…

А теперь я сижу перед доктором, которая смотрит на меня как-то странно.

— Товарищ генерал, у меня для вас не слишком приятные новости.

— Мам, Алина потеряла ребенка.

Я это знаю.

Честно? Мне не жаль. Ни ее, ни его.

Может быть, это неправильно чисто по-человечески, по-христиански.

Плевать мне.

Не хочу быть правильной.

Они оба отняли у меня пол моей жизни.

Она — когда решила залезть на женатого.

Он — когда вот так просто взял и ей это разрешил.

Он виноват больше.

Потому что он давал мне клятву. Он клялся мне в любви. Он обещал быть со мной и в горе, и в радости.

Не хочу думать об этом. Не могу и не хочу.

Моя беременность протекает хорошо, и слава богу.

Посещаю доктора регулярно.

Во время одного из визитов, пока готовлюсь, чтобы доктор меня осмотрела, слышу тихий разговор акушерки и врача.

— Да, представляете, специально, как оказалось, принимала препараты, чтобы от малыша избавиться. Когда упала, вроде как спровоцировала выкидыш. Но мне доктор из клиники сказала, что это не от падения. Она сама. Если бы не принимала препараты — ничего бы не было.

— А что генерал?

— А что генерал… Ничего. Ему рассказали. А там уж… пусть сам с женой разбирается.

Я знаю, о ком речь.

Интересно, а акушерка знает, что говорит про моего мужа?

Фамилия у меня теперь другая, вернула девичью. Данилова. Может, они и не знают.

Впрочем — не плевать ли мне?

Если Алина что-то принимала, значит, хотела спровоцировать выкидыш? Интересно, зачем?

Хотя, опять же — мне какая разница? Меня это не волнует.

Независимо от того, почему это произошло.

Я живу дальше. И всё.

Но всё-таки не выдерживаю. В конце приема спрашиваю у доктора:

— Галина Константиновна, я ваш разговор слышала… про девушку, у которой выкидыш.

— Ну, девушкой ее сложно назвать, — усмехается доктор. — Вообще, странное выражение — беременная девушка.

— Извините. — Хочется встать и уйти, почему-то слова врача меня коробят.

— Сядь, Оля, успокойся. Я же всё понимаю. Знаю, что это твоего бывшего… краля. Акушерка вот моя не в курсе была, а я не успела ей вовремя… на роток платок накинуть.

— Значит, Алина сама…

— У Светы нашей, акушерки, там сестра работает. Так вот она сказала, что доктор поняла, что дело нечисто. Уж больно странно себя вела девица. Она ей и сказала, мол, если что-то принимала, признавайся лучше, потому что тебе надо срочное лечение, иначе вообще родить не сможешь и по-женски будут постоянные проблемы. Ну, сама знаешь, Оль, у нас тут… по-простому. Никто не церемонится. Эта коза и созналась, мол, только сделайте, чтобы дети были, а то генерал со мной без детей разведется. Ну еще и оказалось, что со сроками она мудрила. Генералу твоему одно сказала, а на самом деле…

— Он не мой, генерал, он ее… — говорю, а у самой от стыда щеки печет.

Бывает такое.

Напакостили другие, а стыдно тебе.

За генерала мне стыдно.

Как он мог?

Не дурак ведь?

Совсем не дурак.

А может, и права была Нателла, соседка моя гарнизонная?

Может, надо было спустить эту шлюху и ее мамашу с лестницы?

А генералу просто надавать по мордасам, чтобы знал, куда свои блядские глаза класть не следует?

Думаю об этом по дороге домой.

Могла ли я простить?

Простить что?

Измену?

Измену, которой по факту и не было?

Не было, или была?

То, что он захотел ее… он ведь не просто так захотел? Не с бухты-барахты?

Получается, он смотрел. Думал.

Мечтал…

Господи, как же больно.

Для меня ведь всегда он один был! Только он!

Я ведь даже не думала ни о ком!

А ведь были моменты, были… желающие. И какие!

Сафонов мой не всем успевал морды-то бить.

Да и не обо всех знал.

Матвей тогда как раз был в Африке. Что уж там происходило, за что воевали, не знаю, вроде и не воевали, охраняли какого-то очень важного человека. защищали страну от переворота. В газетах о таком не пишут. По телевизору не говорят. Даже в интернете тишина. Никому не интересно. Но мы полезли, было нужно. Там добывали редкоземельные металлы, так нужные нам.

Я с детьми осталась в гарнизоне, в военном городке, работала в госпитале.

И вот к нам доставили красавца генерала, с аппендицитом.

Матвей тогда был только подполковником.

Генерала я знала заочно, на слуху был, дамский угодник. На самом деле красавец мужчина, и дамы к его ногам штабелями падали: и незамужние и несвободные. Любые.

А генералу Стоянову нужна была я. И всё тут. Заклинило.

Как он за мной ухаживал! Цветы каждый день. Корзины с фруктами экзотическими. Шампанское, сладости. Икра и крабы!

Просила его прекратить эти поставки. Домой ничего не несла, ну так, пару раз вкусненькое, детей побаловать, с финансами, если уж честно, в то время было туговато.

Боялась, что дети отцу скажут, что у мамы тут деликатесы.

Стоянов в ногах валялся.

— Ольга, не могу, оторваться не могу. Пожалей меня, дурака. Хоть раз.

— Роман Евгеньевич, у меня муж офицер, он сейчас на службе. Вы тоже офицер, старше его по званию. Как вы себе это представляете?

— Хочешь, верну его? Помогу ему? Через звание до генерала доскачет.

— За какие такие заслуги, Роман Евгеньевич?

— За тебя. Моей будешь.

— Идите вы, товарищ генерал!

Он пошел, но на меня. Обнял, прижал. Влепила пару затрещин, рука у меня легкая, как у массажиста, а вот, как у женщины, видимо, крепкая.

— Отойди, кричать буду! Всю больницу на уши поставлю!

Ушел.

Но подарки еще долго присылал.

И сигналил.

У него машина была служебная, и сигнал клаксона такой, необычный.

Вот он и сигналил, проезжая мимо госпиталя или мимо моего дома.

Матвей, к счастью, ничего не узнал.

Подарки я первое время так же скрывала или говорила, что от пациентов.

Потом они пропали.

Вроде как Стоянов женился.

Но клаксон я еще не раз слышала.

Даже когда мы в другой гарнизон переехали. Внезапно!

Оказалось — Стоянов, уже генерал-лейтенант, приехал к нам с проверкой.

Мужу моему, кстати, пару званий дали досрочно.

Я всё думала — неужели Роман Евгеньевич подсуетился?

Мужчина был видный, красивый, все говорили тогда, что на актера похож, который играл в фильме “Джейн Эйр”, старом. Потом еще был Джеймсом Бондом. Тимоти Далтон, да. Красавец, с ямочкой на подбородке.

И у Стоянова была ямочка.

Волевой был мужик. Сильный. Яркий.

Но я ни разу… НИ РАЗУ! Не подумала о нем как о мужчине!

Я представить себе не могла.

Для меня существовал только мой Матвей.

Поэтому и больно было.

Даже не из-за самой измены.

Из-за того, что посмотрел на другую.

Подумал о другой.

Одно это я уже как измену приняла.

Скажете, не права? Дурочка?

Возможно.

Живот поддерживаю. Толкается моя красота. Футболистка.

Главное, сильнее толкается, когда я о ее отце думаю, вспоминаю.

А я вспоминаю.

Фотографии иногда смотрю.

Сначала порыв был всё порвать, уничтожить. Потом подумала — нет. Это моя память. Моя и детей. Пусть даже они не хотят общаться с ним. Хотя я и ругаю их за это.

Считаю, что неправильно.

Он отец.

Это не изменить.

Сан Саныч мой опять переключился на новый объект. А я и рада.

Понял, что только дружить могу, по крайней мере пока.

Сижу в декретном. Хожу гулять. Хотела к маме поехать, у нее рожать, она звала, но передумала. Я же специально себе такой уютный уголок устроила.

Матвея не видела давно.

Слишком давно.

И не интересуюсь.

Смысл?

Хотя…

Последние дни мучительно хочется, чтобы он приехал.

Просто приехал, и всё.

Чтобы был со мной. Чтобы повинился, в ногах валялся, прощение вымаливал.

Чтобы положил мне руку на живот.

В какой-то день не выдерживаю.

Набираю номер.

Свой я поменяла, моего нового он не знает.

Трубку поднимает.

— Алло…

Молчу. Горло перехватывает. Бросить хочу и не могу. Слезы градом льются.

Зачем же ты так со мной, Матвей?

Почему?

Что я сделала?

Я ведь хотела быть лучшей. Я была, я старалась!

А ты…

— Алина. Не звони мне больше. Я сказал, что всё кончено. Квартира твоя. Мебель, всё остальное. Денег я тебе тоже оставил прилично. Что еще тебе от меня надо? Ты ведь только этого хотела? Остальное — извини. Если со мной что-то случится — деньги получат мои дети. Поняла?

Не поняла.

Горло сжимается.

Что случится? И почему он так говорит?

Трубку бросил.

А потом…

Звонок. С его номера.

Трясущимися руками провожу по зеленой стрелке. Но молчу.

И не дышу.

— Оля… это ты?

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу…

— Я люблю тебя, Лёля, береги себя, любимая. Я очень сильно тебя люблю.

И тишина.

Отключился.

Больше я звонить не стала.

Нет… набрала еще раз.

Когда дочь родила.

Не знаю зачем. Был порыв.

Она так на него похожа! Просто невероятно!

Но…

Абонент не абонент.

Дочь сказала, что он там.

Вслух мы не говорим где. ТАМ.

И всё.

Детям пишет редко. Деньги присылает. Много. Пишет сухо. Всё хорошо. Жив. Берегите маму.

Берегите!

Почему же ты сам не берег?

Как ты мог?

А потом…

— Генерала к нам привезли. Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп. Всё зовет какую-то Лёлю…

— Лёлю?

— Не волнуйся, Оль, иди себе спокойно, развейся. Я за Надюшкой присмотрю. Она чудесная малютка. Тихая такая, ангелочек!

Киваю. И доверяю соседке, которая обещала за ребенком присмотреть, когда я решилась впервые после родов выйти из дома. Сходить на праздник.

День рождения у Сан Саныча.

Он настаивал, мол, ты должна быть, и точка. И не волнует! Так и сказал.

Не имеешь права пропустить.

День рождения не простой — юбилей.

Так что я понимала, что пойти придется. И с одной стороны, развеяться бы не помешало — я не планировала становиться отшельницей и затворницей после рождения Надюшки.

А с другой…

С другой, так мне хорошо, так уютно было в том мирке, который мы вместе с ней создали. Столько новых, ярких, незабываемых эмоций подарила мне эта крошка. Я же каждым мигом, каждой чудесной минутой наслаждалась, хоть и оказалось, что выносить и родить ребенка в моем возрасте ой какая непростая задача.

Но я справилась. Акушерки и врач меня даже похвалили.

Сказали, что держалась достойно и не пикнула.

Восстанавливалась я в целом легко, и молоко пришло быстро.

Вот только ощущения были странные: двоих детей родила, вынянчила, вырастила — а руки, которые, как говорят, “помнить” должны…

Эти руки будто бы всё забыли.

Я всё понять не могла, да что же я такая неуклюжая!

Неловкая, даже боязливая какая-то, будто опасаюсь, что я не то что-то сделаю, ребенку вред причиню.

Глупые, глупые… неестественные вроде мысли для матери двух детей, для женщины моей профессии. Опыт-то он есть, а вот…

А вот рядом нет того… кто был рядом в первые два раза.

Нет моего Матвея рядом, с которым бы могла разделить опыт материнства. Эту радость, это счастье, это безмерное количество эмоций, которое наполняло, как сосуд, доверху, а не выливалось.

Что ж, когда я это поняла, стало легче.

Рассердилась сама на себя: ну право слово, Оля, ты мать-одиночка, смирись! Но зато какое счастье, какой ты божий дар получила!

Радуйся! Забудь.

И будь счастлива!

Я и была. И есть. И буду. Это я точно знаю.

Сейчас мне, кроме радости от возни с малышкой, больше ничего и не надо. Я радуюсь своей жизни, я в ней нашла счастье. Да!

Вздрагиваю, осознав, что задумалась, провалилась в свои мысли.

Часто со мной такое стало происходить.

Одиночество диктует собственные правила. Пожалуй, и правда не помешает выйти из зоны комфорта, людей увидеть.

Платье поправляю. Вроде неплохо сидит. Грудь налилась, а вот живот быстро ушел. Я думала, будет сложнее, но мне повезло. Чувствую себя если не на все сто, то хотя бы на девяносто процентов.

— Хороша! — цокает языком Тамара, оглядывая меня, глаза ее от восторга расширяются. — И не скажешь, что мать троих детей, а недавно вообще родила!

— Спасибо, Том, — улыбаюсь от ее комплимента, волосы поправляю.

Мысль пробегает, что то, как я сейчас выгляжу — в этом приталенном темно-зеленом платье, с прической, на каблуках — может ко мне мужское внимание привлечь. А мне совсем не хочется ни с кем общаться.

Думаю, вдруг на танец пригласят? Я не хочу сближаться. Ни с кем.

— От женихов отбоя не будет! — не унимается бойкая Тамара, у которой самой поклонников хватает, хоть она и глубоко замужем и мужа любит. Но есть в ней некое кокетство, которого не отнять, и склонность к флирту.

Так что нечего удивляться, что она и мне приписывает желание познакомиться с кем-то, едва выпорхну из дома.

— Каких женихов? Скажешь тоже, Том. Много ли желающих взять мамочку с младенцем? Как там говорят, разведенка с прицепом?

— Хах! Да пусть говорят. Ерунда это всё. Если мужчина полюбит женщину, то он и ребенка ее полюбит. Ну, это если мужчина настоящий, конечно, — отпускает единственное дельное замечание, с которым я могла бы согласиться.

Мне хочется сказать, что я знала настоящего.

Знала, любила, жила с ним.

Но не помогла эта его настоящесть от похоти. От предательства.

Никак не помогла.

Так что я не верю уже в мужские достоинства. И мужчинам не верю.

Я просто хочу доченьку свою любить, нянчить, баловать.

И больше ничего.

Прощаюсь с Томой, малышку нежу в руках, целую в щечки.

Ухожу.

На празднике, организованном в санатории, многолюдно, все нарядные, красивые, речи толкают, но Сан Саныч меня примечает, как только захожу, ко мне летит, оставляет свою барышню, которую только что прижимал за пышную талию, растерянно хлопать глазами.

— Оль, как я рад тебя видеть, — распахивает объятия.

Я сторонюсь.

— Сан Саныч, нехорошо обижать вашу даму.

— Мою да… — оборачивается. — А пойдем, я вас познакомлю.

Подходим к румяной, пухлой, но симпатичной женщине. Она бросает на меня взволнованный взгляд, и мне ее настороженность понятна.

— Это моя Марина, а это наша гордость! Наша Ольга!

— Очень приятно, — улыбается Марина, в ожидании смотрит на своего кавалера, мол, что он будет делать?

А Сан Саныч, как истинный джентльмен, начинает за нами обеими ухаживать.

И как-то так получается, что быстро дает понять, кто есть кто.

Я просто друг. А она — его новая женщина, муза, пассия, свет его очей.

Он так сыплет комплиментами, что подозрительность ее сходит на нет. Мы начинаем болтать и вообще прекрасно проводим время.

— Как ты, Оль? — Сан Саныч вглядывается в лицо. Взгляд пытливый, но я чувствую в его тоне искреннюю заботу.

— Всё хорошо. Я с ребенком в основном, вот.

— И как твоя принцесса?

— Да растет, — улыбаюсь, сердце щемит от нежности, а грудь немного стягивает от прилива молока. Надо бы поторопиться. К следующему кормлению. Вернее, через одно — молоко-то я заблаговременно сцедила, чтобы Тамара могла малышку покормить.

— А ты… а как… — Сан Саныч осекается, и я понимаю, что спросить хочет, но ничего в итоге не спрашивает. Уважает мое нежелание обсуждать прошлое.

Да и что бы он мог спросить? И что бы я ответила?

Всё по-прежнему. Живу как живу. Жизнь продолжается.

Мне кажется, он хочет что-то сказать. Но не решается.

А я не собираюсь спрашивать, в чем дело.

Не говорит — значит, не так и важно.

Понимаю, возможно, про Матвея.

Я про него давно уже ничего не слышала.

Щемит, конечно. Болит еще. Но я не хочу бередить.

Не хочу!

Продолжаем еще какое-то время общаться. Тем уйма. Не наговориться нам.

Потом я их оставляю, иду поболтать и с другими коллегами, по всем соскучилась, всем есть что сказать.

Да и они спрашивают про малышку, все за меня рады, поздравляют.

Тему отца ребенка игнорируют из вежливости, никто про него ничего не спрашивает. И хорошо.

Только всё равно упоминание о нем я слышу, такое, какого совсем не ожидала.

— Генерала к нам привезли. Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп. Всё зовет какую-то Лёлю…

Слышу, как обсуждают пациента, и меня обдает морозом.

Сердце сжимается в груди, будто в кулак его взяли, смяли, и разжимать не хотят. Больно: в груди, в сердце, в легких. Дышать я не могу, кислорода не хватает, и не знаю, как сделать новый вдох.

Только сиплю:

— Лёлю?

Выхожу из зала на ватных ногах. К стене прислоняюсь.

“Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп… Лёлю”...

Хватаюсь за сердце, меня немного отпускает, отмираю.

Это же про него? Про Матвея? Но как же…

Вспоминаю, что Сан Саныч хотел что-то сказать и не сказал.

Неужели?

Иду медленно, сначала сама не понимаю куда.

Прихожу в себя уже в отделении.

Реабилитация.

Есть у нас и такое.

Мы не госпиталь, конечно. К нам везут уже тех, кому в госпитале помогли чем смогли.

Получается… Матвей здесь?

Иду в ординаторскую, знаю, что кто-то должен дежурить.

Мне нужно узнать.

Но, проходя мимо одной из палат, слышу тихое, тяжелое…

— Лёля… Лёля… Прости меня, Лёля…

Сафонов

Лёля, Лёля, Лёля… Прости меня, Лёля… Повторяю как мантру, как молитву. Еще, еще, еще, каждый день, каждую минуту, секунду.

Мне кажется, это единственная ниточка, которая еще держит.

Лёля.

Лёля, которую я потерял.

Лёля, которую я убил.

Нет, она выжила.

Я не выжил.

Тот сильный генерал, который был с ней, тот Матвей Сафонов погиб. Не смертью храбрых, увы.

Превратился в труса.

Был уничтожен.

Убит наповал сам собой.

Всё это лирика.

А если серьезно, просрал я свою жизнь. Ни за что просрал.

Была бы хоть любовь, еще можно было бы понять.

Но у кого она есть, любовь та?

Какая нормальная молодая девка будет старика любить?

Именно его, а не бабло и статус?

Не погоны генеральские?

Да, да, встречал я мужиков с такой же историей. Когда старую жену в утиль, а себе молодуху сочную. И что?

У всех одно.

Он ее трахает, а она думает о том, как успеть с него стрясти побольше, а потом его самого за женой в утиль.

Нет там любви.

Похоть с одной стороны, расчет с другой.

Сколько бы меня кто ни убеждал.

Нет.

— Ты не понимаешь, Сафонов, моя Ритуля меня любит.

— Не понимаю, да, зачем тогда твоя Ритуля передо мной жопой крутит, может, ты скажешь?

— Что? Да ты…

Да я! Вот так. Честный. Тебя бы, дурака, проучить, взять твою молодую красавицу, да наставить тебе рога выше крыши, чтобы понимал! Чтобы испытал хоть часть боли, которую жене своей принес. Да только не стоит у меня на этих молодух. Никак. Никакого желания. Да и кто я такой, чтобы других учить, когда сам так же продолбался? Санитар леса, хренов. Одинокий волк.

Да, одинокий.

Не задалась жизнь семейная.

Да и не стоило.

Женился только из-за ребенка.

Не потому, что меня теща на слабо взяла, припугнув, что заявление состряпает. Она орала, возмущалась, грозила.

Грозила, мразота, жизнь испортить сыну и дочери.

Но тут я взял ее за горло, сказав, пусть только попробует рот свой поганый раскрыть.

Вопила, что от меня никакой помощи, поддержки.

Она всё выплаты ждала на мужа погибшего, да только выяснилось, что погиб он совсем не геройски, и история была весьма грязная. Нажрался он и чуть своих товарищей под смерть не подвел. Так что жаль его не было. Что-то она получила, конечно, но минимум. Тут еще Нателла постаралась, соседка наша бывшая.

Сказала мне:

— Ты не обессудь, Матвей, но твою тещу я закопаю, и не пытайся ей помочь.

А я и не пытался.

А когда выяснилось про ребенка…

Поехал я в родной свой город. Пришел на могилу отца. Просто сидел. Прощения у него просил. Что стал не таким, каким он мечтал меня видеть.

А потом поехал в столицу.

— Я хочу служить.

— Так ты и служишь, Матвей, ты чего?

Зимин меня не понял.

— Отправляй меня куда-нибудь, туда, где погорячее.

— Хорошо подумал?

— Хорошо.

— У тебя двое детей, жена…

— Дети выросли, всё, что было, я им оставил. Жена… той, которая нужна, уже нет и не будет, а та, которая… с той развожусь.

— Матвей, подумай.

— Я думал, Олег, думал. Много…

— Не могу я тебя отправить, понимаешь? Ты же смерти ищешь! Себя подведешь под удар — ладно. А других? Ты генерал, ты сам в атаку не пойдешь…

— Что мне, погоны снять?

— Не ты их себе надевал, не тебе и снимать.

— Зимин, дай мне дело. Нет сил. Не могу я тут.

— У тебя есть дело. И ты его делаешь. Сколько посадил мразей, которые воруют? И скольких спас? Один Халк чего стоит!

— Это не мое. Я не следак, не ищейка, не адвокат.

Зимин вздохнул тяжело.

— Езжай пока, я что-нибудь придумаю.

Вызов приходит далеко не сразу.

И я помню последние слова Зимина:

— Думай о мальчишках, за чьими спинами ты стоишь.

И я думаю. Каждый, мать его, раз думаю.

О парнях, которым надо жить, которых ждут.

О Ванечке, нашем самом маленьком, хотя по размеру он тот еще детина, но признается в том, что дома девчонка любимая, а он ей еще не сказал, и вообще… Про “вообще” все всё понимают. Не было еще у Ванечки. Ни разу! Ему уже двадцать два, а он… Ничего, поедет Ванечка в отпуск, и всё будет. Только Ванечке до отпуска дожить надо, а я должен сделать всё, чтобы он дожил.

И чтобы суровый Пименов дожил, у которого жена и две дочери, а ему нужен сын.

— Дурак ты, Пименов, девки круче. Девкам воевать не надо.

— Угу, как же, — это наши “глаза”, Маруся, оператор БПЛА, любимица. Все ее охраняют. И только посмел бы кто тронуть.

— Девки у меня уже есть, Евсеев, мне бы парня.

— А у меня вот два пацана, и я так девочку хочу.

Усмехаюсь. Девочку… Девочку — это хорошо.

— А у вас, товарищ генерал, кто?

Я тут свой, не штабная крыса. Да, командую, но команда у меня есть своя, близкая. Вот эти вот пацаны и девочка. И я за них отвечаю головой и всеми остальными частями тела.

— Сын и дочь.

Кого родила моя Лёля, я не знаю.

Ничего о ней не знаю. Долго никаких вестей не получал. Одичал совсем.

— Хорошо вам. Полный комплект.

— Это точно.

— А жена? — это Маруся спрашивает. Осторожно. — Вы никому не пишете, не звоните…

— А жена у меня самая лучшая, Лёля…

Маруся передает ароматный чай. Обжигаю губы. И меня прорывает. Говорю, говорю, говорю… всё вспоминаю, с того самого первого раза в парке, когда я ее от идиотов спасал.

Все слушают замерев откровения генерала Сафонова.

Я свой. Я за званием и погонами не прячусь.

У меня тут свои задачи, и я их выполняю.

Да, я не бегаю с автоматом наперевес, хотя если надо — побегу и так.

Но я должен быть с ними. Должен пройти вот это всё сам.

После второй кружки чаю выхожу.

Небо вызвездило. Красиво.

— Товарищ генерал, а ваша Лёля, она… жива?

— Она жива. Я умер…

Это правда.

Для нее — да.

Это я тогда еще на свадьбе у генерала Миронова увидел.

Всё у нее хорошо.

Только меня нет.

И не будет уже.

Не примет.

Да и я не приду, наверное.

Зачем бередить?

Лучше…

Лучше как-нибудь так. Смертью храбрых.

Но так не получается.

Всё равно в голове строчки Симоновские.

“Жди меня, и я вернусь, не желай добра, всем, кто знает наизусть, что забыть пора… пусть поверят сын и мать в то, что нет меня, пусть друзья устанут ждать, сядут у огня…”

Заговоренный наш генерал!

Так про меня говорят.

Я и сам чувствую — заговоренный.

И совсем не думаю о том, что что-то может случиться в столице. В Москве.

Но и тут… заговор работает.

Взрывное устройство под днищем моего авто срабатывает на стоянке.

Это мне потом рассказывает Зимин.

Меня волной выбрасывает на парковку, и это мне жизнь спасает.

Только зачем мне такая жизнь?

Контузия. Компрессионный перелом позвоночника. Черепно-мозговая. Переломы рук, ног.

Я не овощ. Не труп.

Мне надо как-то с этим жить.

Никому я не нужен.

Детям просил не сообщать. Жене…

— Нет у меня жены, Зимин.

— А Лёля? Ольга?

— Нет. мы в разводе. У нее ребенок грудной. Зачем я ей?

— Матвей…

— Не смей, Зимин. Не смей ей сообщать. Ты же знаешь, что она примчится. Взвалит на себя этот груз. Будет ухаживать, пытаться меня поднять. Зачем? Пусть живет своей жизнью. Счастливо.

Я не хочу быть обузой ей.

Не имею права.

— И в санаторий к ней меня не отправляйте. Пожалуйста.

Меня везут в другое место.

Реабилитация, которая мне не нужна, но отказаться не могу.

Заставляют. Зимин, Зверев, Миронов.

Сговорились.

Врачи говорят, шансы есть, надо лечить, работать. Даже зрение можно вернуть.

Но я не хочу.

Я умереть хочу.

Только… только перед концом я хочу увидеть… нет, почувствовать ее.

Лёлю.

Услышать, что она меня простила…

— Лёля… Лёля…

Говорят, у слепых чуткий слух. Но это у тех, кто слеп от рождения. У меня пока еще не сильно лучше стал. И всё-таки я слышу, как открывается дверь.

— Кто здесь?

Я молчу. Просто смотрю. Стараясь не дышать даже.

Я не хочу, чтобы он узнал.

Почему-то я знаю, что будет, если он поймет.

Он…

Он прогонит меня. Делаю шаг, еще…

Застываю.

— Кто здесь?

За спиной шум, дверь я не закрыла, поворачиваюсь, вижу входящую медсестру с капельницей, она смотрит на меня удивленно, а я поднимаю руку к губам, смотрю, умоляя молчать.

Она кивает, понимающе…

— Я тут, товарищ генерал, я. Ваша медсестра. Капельницу будем ставить.

— Зачем?

— Витаминчики, вы же знаете? У нас только витаминчики. Реабилитация.

— Зачем мне она?

— А вот затем… Чтобы эта ваша Лёля, которую вы всё зовете, пришла, увидела, какой вы красавчик у нас, да?

Она поворачивается, смотрит на меня, мы узнаем друг друга. Всё-таки я проработала до декрета долго, почти со всем персоналом санатория успела познакомиться, пусть и шапочно. Ну, конечно, имя мое могли знать. А вот историю мою… Я не афишировала, да и Сан Саныч сплетни не приветствовал, так что… Но по глазам медицинской сестры я понимаю — она догадалась.

Может, соединила в голове имя Ольга и Лёля… Может, что-то другое.

Кивает мне еще раз, но продолжает работать.

— Давайте, товарищ генерал, руку вашу.

— Может, не надо?

— Опять капризничаете? Доктора позову.

— Доктор сегодня отмечает.

— Есть такое дело. Все отмечают.

— Совсем все?

— Ну, не совсем, я же с вами вот… И не выпить.

— Иди, сестра, выпей, что ты со мной возишься? Я… отработанный материал.

Слушаю его, а у самой сердце сжимается.

Что с ним произошло? Как? Когда?

Я же ничего не знаю!

Ничего!

Вспоминаю, как раньше сны свои вещие видела.

Роюсь в памяти…

Нет. Не было ничего.

Не было.

Словно отрезало.

Возможно, и так.

Отрезал меня Матвей от себя. А меня от него. И всё…

Заговоренный мой.

Как же это так с ним случилось? Почему?

Стою, пошатываюсь, с ноги на ногу переминаюсь, еле дышу.

— Сестра.

— Что?

— Ты тут одна?

— Одна, а что?

— Дверь открыта?

— Открыта. Сквозняк? Я закрою.

— Нет, мне показалось.

— Что показалось, Матвей Алексеевич?

— Кто-то есть тут.

— Нет никого.

— Если есть, скажи, чтобы ушла. Не надо ей тут.

— Да кому? Нет никого!

— Нет. Вот и ладно, если нет. Жалеть меня не стоит. Всё, что хотел — получил. Сам виноват.

— Не надо так говорить, милок, не надо. Жизнь — она такая… Сначала ударит, а потом по головке погладит.

— Она меня долго гладила. А я… не ценил ни хрена, поэтому… Всё заслуженно.

— Ну, а если заслуженно, значит, терпи, неси свой крест и веруй…

Матвей молчит.

А я чувствую, что щеки мокрые.

Заслуженно…

Нет, я не считаю, что это заслуженно.

Никто не заслуживает такой боли.

Вижу обожженные руки. Шрамы на лице. Глаза открыты, но он не видит.

И так у меня сжимается сердце, так мне больно, что не могу я это выдержать…

Выхожу из палаты тихо, стараясь не шуметь.

Рот кулаком закрываю.

Иду по коридору, сама не знаю куда, заворачиваю за угол в самом конце, там закуток небольшой, перед бельевой комнатой.

Прислоняюсь к стене и вою. Вою…

Слезы градом. Ноги не держат. По стене вниз падаю.

— Матвей… господи… Матвей! Что же это… Господи…

Руками лицо закрываю. Кулак закусываю, чтобы не громко. Чтобы, не дай бог, не услышал он. Не понял. Хоть я и далеко, но… слух у него сейчас обострен.

Господи, господи, господи…

Что же это?

Почему?

Почему я ничего не знаю?

Почему мне никто ничего не сказал?

Почему детям не сообщили? Как же так? Как же?

Не знаю, сколько я там сижу. Понимаю, что нужно выйти.

Мне надо найти Сан Саныча, надо всё узнать.

Но у него праздник…

Кто еще может помочь? Лида уже давно не работает. Альбина… Это не ее отделение, и вряд ли она в курсе.

Кто?

— Ольга… вы же Ольга? — слышу голос той самой сестры. — Давайте я вам помогу… А я всё гадала, что же за Лёля такая. Пойдем… Пойдем, накапаю тебе валерьяночки, пойдем… Ты что, не знала?

Этот вопрос она задает мне уже в сестринской.

В этом отделении реабилитации почти как в госпитале всё.

Сижу на диванчике, сжимаю в руке чашку.

— Выпей, выпей… это безобидное.

— Я… ребенка кормлю, грудью…

— Ох… его ребенок-то?

Киваю.

Почему-то так просто признаться.

А ведь я не особенно распространялась, кто отец.

— Ой, лышенько… Да как же… А почему он говорит, что нет жены? Я думала… Ох, да что и думать.

— Мы в разводе.

— Давно?

Плечами пожимаю. Есть уже год, наверное, даже больше.

Я уже и родила, и малышке моей уже три месяца.

Давно это или недавно?

Не настолько давно, чтобы всё забылось.

И так давно, чтобы бывшая уже не знала о том, что происходит в жизни когда-то так близкого мужчины.

Почему я не знаю?

Почему не знают дети?

Это он так хотел? Он?

— Расскажите о нем. Как это произошло? Там?

Сестра плечами пожимает.

— Я же точно не знаю. В карте не написано. Говорят, подорвался. Вам бы с доктором поговорить.

— Я… поговорю… конечно… да… Спасибо вам. И…

— Вы приходите, Лёля. Пожалуйста… Вы же сами медик, вы понимаете? Что там между вами, я не знаю, но… Мучается он так! Не от ран, понимаете. Не от ран. Хотя раны серьезные и не встает он. Но это не от ран…

Я знаю от чего.

Знаю.

Только вот… разве всё это сейчас имеет значение?

— У него… у него вторая жена… молодая, — шепчу, хотя знаю, давно у него нет никакой жены. Тогда по телефону сам сказал, да и дочь говорила.

Я просто не хотела слышать и слушать.

Я хотела жить дальше.

Не ворошить.

Чтобы не болело.

Но только… теперь как быть?

Как жить?

Встаю. Сестра мне салфетку дает, лицо протереть. В зеркало смотрюсь, на стене висящее — тушь поплыла. Надо себя в порядок привести. Где-то там в зале сумку я свою бросила. Там телефон. Тамара могла звонить, как там моя Надежда.

Надежда…

Прощаюсь с сестрой, быстро иду по коридору. Боюсь услышать снова его голос.

Иду в зал, где праздник, сумку хватаю, нет пропущенных. Тома пишет — всё хорошо, малышка поела и спит.

От сердца отлегло. Теперь надо думать, что дальше.

Сан Саныч с Мариной своей танцует. Подхожу к ним.

— Можно? Извините.

— Ольга? Ты…

— Почему ты мне не сказал?

Санин сразу всё понимает.

— Пойдем в кабинет, Оль… Разговор сложный.

— Почему мне никто ничего не сказал?

— Тихо, тихо, Оль… спокойно. Не надо. Тебе бы выпить, да ты кормящая у нас.

Пойдем…

Он подхватывает меня за талию, ноги не слушаются, слезы снова глаза застилают. До кабинета далеко, главный меня почти на себе тащит.

А я повторяю как пластинка заезженная, почему, почему, почему…

— Оль, это он так хотел. Он ведь даже не знает, что это наш санаторий, понимаешь? Ему не сказали. Его Зимин сюда определил, потому что тут лучшая реабилитация, и строго-настрого мне сказал не говорить место. Для твоего Матвея это ведомственный, военный санаторий “Дубрава”, который, чтоб ты понимала, километрах в пятистах от нас.

— Почему?

— Оль, вы разведены. У тебя ребенок. Он разведен, у него никого…

— У него двое старших, между прочим.

— Да, это я знаю, я о другом.

— Всё это не важно. Что с ним? Какие прогнозы?

— Его машину подорвали. В Подмосковье. Следствие идет. След ведет сама знаешь куда. Он там последние девять месяцев провел.

Всхлипываю, закрываю рот рукой.

Сан Саныч платок подает.

— Когда? — один вопрос задаю.

— Да вот… месяца три как.

— Три? — потрясенно смотрю на Сан Саныча. — Как три? Когда точно? Дату скажи?

Замираю, застываю в шоке, потому что Санин называет дату. Число.

День рождения моей дочери Надежды.

— Двадцать пятого апреля.

— Мама, мамочка… как же это…

Вика плачет.

Сын сидит с каменным лицом.

Дочь приехала, с сыном связались по видеозвонку — ему вырваться из столицы, где он учится и работает, гораздо сложнее и физически, и финансово.

— Мам, что делать?

Если бы я знала.

Если бы я только знала!

Нет, я знаю.

Буду помогать. Буду выхаживать. Поставлю на ноги.

Не потому, что я такая благородная, хорошая, честная.

Нет.

Потому что это отец моих детей.

Это близкий мне человек, несмотря на то, что он сотворил с нами.

Потому что…

Люблю потому что. Несмотря ни на что люблю.

Люблю его того, прежнего. Каким он был раньше.

Моего Матвея люблю.

Честного, прямого, настоящего.

Он ведь… он ведь и признался мне во всем, потому что честный слишком.

Другой бы… другой бы, может, и полюбился бы на стороне втихушку, попробовал своей малины сладкой, да и всё. Не уходил бы никуда. Просто жил бы на две стороны. Разве это лучше?

Разве лучше было бы, если бы Матвей трахал молодуху, а я бы не знала?

А ведь у него на самом деле ничего с ней не было.

Была та ночь.

Дикая, пьяная, о которой он рассказал.

И я знаю, что это правда. И в браке этом скоропалительном тоже ничего не было. И ребенка она ждала не от него.

Мать ее, дура, язык за зубами держать не умеет. А мне Нателла до сих пор звонит и всё рассказывает.

Ох, Матвей, дурак ты, дурак…

Да и я тоже… хороша.

Гордая.

Благородная.

Другая надавала бы по щам, и мужичку, который решил на свежее мясцо позариться, и шалаве этой малолетней, которая удумала чужого мужа уводить.

Устроила бы разбор полетов.

Кто бы меня осудил?

Да и не плевать ли? В каждой избушке свои погремушки.

Что, другим не изменяют? Еще как изменяют. И что?

И ничего. Все живут как-то. Справляются.

Разводятся, если совсем клин.

А у нас что?

Просто глупость.

Просто юная девочка грамотно сыграла на слабостях мужчины. Как по ноткам всё расписала. “Лыцарем” себя почувствовал. Защитником.

Цену ему подняла, его мужественности.

Да, да, всё это тот же пресловутый бес в ребро.

У всех он есть, девочки, увы, у всех.

Только у всех по-разному.

Кто-то просто “на посмотреть”. Кто-то с катушек срывается.

Мой сглупил.

И я…

Тоже сглупила.

Гордость, обида женская, непонимание — за что?

Да ни за что.

Просто обработали моего мужика грамотно. Я сама его в ее рученьки отпустила.

Только вот… Хорошими мужьями не разбрасываются. Могла бы хоть побороться.

Очень много я думала по этому поводу, уже потом.

Многое читала.

Да что там, с той же Нателлой обсуждала.

Да и с Лидушкой. Ее тоже жизнь ударила неслабо: когда она в горячей точке зарабатывала деньги сыну на операцию, ее благоверный в супружескую постель всяких “лядей” таскал. Потом еще деньги Лидой заработанные делил. А как инвалидом стал — приехал: “Прости, любимая”.

Ей повезло встретить настоящего мужчину. Халка. Миронова. *

Того, кому я массаж делала, просила у Матвея разрешения в СИЗО приходить, массировать спину пациенту.

Тогда я думала, может, и мне повезет? Найдется и мне настоящий?

Не сразу поняла. Не нужен мне настоящий. Мне нужен мой.

Мой!

Матвей нужен.

Чтобы пришел и сказал — любимая, не могу больше, прости меня, буду вымаливать всю жизнь прощение, только прими.

И я бы приняла.

А теперь…

Чтобы он пришел и сказал, мне надо его самой на ноги поставить. И зрение вернуть.

И я это сделаю.

Осуждайте меня. Клеймите. Позорьте.

Мне плевать.

Это моя жизнь.

Мои чувства.

Мой мужчина.

— Простишь его, мам? — сын задает самый главный вопрос.

— Лёш, ну что ты… — тихо пытается урезонить его дочь.

А я отвечаю спокойно.

— Я не знаю, что будет, сынок. Не знаю, как дальше. Но бросить его я не могу. И… уверена, он бы меня не бросил. И никого из вас бы не бросил.

Сын челюсти сжимает.

Брови хмурит.

Знаю, о чем думает.

О том, что ведь бросил же? Бросил всё-таки. Предал.

Да. Это так.

Но…

Я не хочу быть предателем. И мне плевать на мнение других.

Я хочу остаться собой.

Быть верной себе.

А я, та Лёля, которую любил генерал, никогда бы не бросила его в беде.

Что бы ни случилось.

Вот только…

Только помощь от меня он не примет.

И тут нужно что-то решить.

Вообще многое нужно решить.

Под каким предлогом я у него появлюсь?

С кем буду оставлять Надюшку?

Что я вообще буду делать? Массаж? Да, массаж важен, и ему должны были назначить.

Еще мне нужно собрать консилиум врачей.

— Мамуль, если помощь нужна, я могу пока к тебе переехать.

— Нет, Вик, тебе же учиться надо!

— Мам, ну у меня пока каникулы же.

— Ну, если можешь, пока оставайся. Будешь тут с Надей. Потом надо искать няню.

— Мам, деньги тебе нужны? — это сын спрашивает, меня слова трогают до слез. Ему непросто. Он категорически отказался жить в доме, который оставил отец, и в квартире тоже. Но квартиру мы решили сдать, оплату я делю поровну сыну и дочке. С домом сложнее, он стоит, но нужны деньги, чтобы за всем там ухаживать. Возможно, лучше будет его продать.

— Сынок, у меня пока есть, всё нормально.

— Ты говори. Я готов помогать.

— Хорошо.

В тот же день иду к Сан Санычу.

— Значит, по делу твоего супруга, Ольга.

— Он мне не супруг же.

— Да. И тут могут быть проблемы, но я их решу.

— Какие проблемы?

— Ну, ты же знаешь, родственники могут решать какие-то вопросы, касающиеся назначения лечения и прочего.

— Но Матвей сам в состоянии решать.

— И он решает. Ему ничего не надо. А ведь ему, по сути, даже из госпиталя выехать некуда.

— Как так?

— А вот так. Всю недвижимость он… Часть вам оставил. Этой своей тоже. Купил он что-то там вроде, или было какое-то фондовое жилье. Я не знаю. Но за ним сейчас даже служебной площади не числится.

— У него есть дом. Он нам его отдал, но…

— Ему уход нужен. Ну, в санатории мы его подержим, конечно. Никто в таком состоянии боевого генерала на улицу не выбросит.

— Я решу эти вопросы. Дом стоит. Я пока о другом хочу. Нужен консилиум. Я должна понимать, какая работа предстоит и… я… я хочу поднять его на ноги.

— Святая ты женщина, Ольга…

— Я обычная женщина, Саш. Обычная, русская женщина.

************************

А ПОТРЯСАЮЩАЯ ИСТОРИЯ ЛИДУШКИ И ХАЛКА ЖДЕТ ВАС!

ЗАВЕРШЕННАЯ И ШИКАРНАЯ! ПРОПУСТИТЬ ПРОСТО НЕЛЬЗЯ!

ОЧЕНЬ СОВЕТУЮ!

Сказать — легко, а вот сделать…

Нет, сделать тоже легко, прийти и делать. Казалось бы.

Только вот я понимаю, что мой генерал не захочет, чтобы я для него что-то делала. А если он не захочет — всё бессмысленно, всё ни к черту.

Это как пытаться вылечить алкоголика, если он не хочет лечиться.

Мой генерал — когда он еще был моим — характер имел твердый.

Сейчас он явно уперся рогом.

Что его может сподвигнуть на то, чтобы он захотел встать?

Дочь?

Кроха Надежда, о которой он не знает?

На самом деле меня удивляет, как он быстро и просто поверил в то, что я могла ему изменить.

А может, и не поверил? Может, понял? И это стало ударом, то, что я готова выдумывать о себе небылицы, чуть ли не падшей женщиной казаться, лишь бы не дать ему возможность быть рядом с ребенком?

Сложно всё.

А я, как оказалось, не самый лучший психолог.

Но сейчас мне не нужна психология.

Мне нужна конкретика.

Генерала надо ставить на ноги. И делать это буду я.

Зачем? Потом поймем.

Главное, чтобы он не понял, что я в этом участвую.

По крайней мере пока.

Сан Саныч обещает помочь. Впрягается.

Ему тоже, как он говорит, не хочется держать на балансе безнадежного пациента.

— Портит нам, понимаешь, статистику!

— Сан Саныч!

Это он говорит мне.

— А что, я не прав? С меня ведь отчеты требуют по восстановлению генерала!

А это уже непосредственно пациенту. И не Сан Саныч. А главный врач госпиталя, который сотрудничает с нашим санаторием и которого я тоже подключила. Генерал Богданов, Богдан Александрович.

— Ты у нас, Матвей Алексеевич, между прочим, не списан, не отправлен в отставку. Ты у нас действующий. Вот мне и надо, чтобы ты действовал. Поэтому будем работать.

— Богдан… Александрович, кажется? Вы не много на себя берете? — голос у Матвея тихий, слабый, но жесткий.

— Не переживайте, Матвей Алексеевич, вывезу. Значит так, с этого дня у нас серия обязательных процедур. И наблюдение врачей.

Он перечисляет.

Тренажеры, тренажеры, разные физиотерапевтические техники, магниты, лазеры… Офтальмология тоже.

— И массаж.

— Массаж?

Я улавливаю, как чуть садится голос Матвея.

— Можно без массажа? Я… я ненавижу, когда ко мне прикасаются.

— Ну, тут вы вряд ли будете страдать, у нашего специалиста руки золотые.

— У специалиста?

— Да, Лариса Михайловна. — Тут Богдан подмигивает мне, заговорщицки. — Отличный специалист со стажем.

— Лариса Михайловна? — слышу разочарование в голосе бывшего мужа, но стараюсь не обольщаться. — Можно без нее? Или… мужика, что ли, дайте.

— Извини, генерал, мужиков не хватает. Да и зачем тебе мужик? Не хочется, что ли, чтобы тебя касались нежные женские ручки?

— А если не хочется? — тут Матвей явно почти срывается на грубость.

— Ничего не поделаешь. Надо.

— Мне не надо.

— Тише, тише, товарищ генерал, не пыли. И план нам не срывай. Если что, все жалобы отправляй сразу в Министерство Обороны. Там разберутся. А пока они будут разбираться, мы будем работать, да, товарищи?

Богданов подмигивает мне, Сан Санычу и всем докторам, собравшимся в палате Матвея на консилиум.

Все выходят. Мне хочется задержаться, но я боюсь себя выдать.

— Лёля…

Тихий шепот заставляет вздрогнуть…

— Лёля…

И всё. Тишина.

Первая процедура у нас завтра. Бегу домой, чтобы сменить дочь. Занялась поиском няни. Как ни странно, у нас в городке это не так просто. Женщин много, но все либо работают, либо сидят дома и не хотят возиться с чужими детьми.

Надюшка капризничает. Ей тяжело дается расставание со мной, да и мне тоже.

Вика делает мне чай с молоком, раньше говорили, что он помогает лактации, сейчас говорят, что нет. Многое поменялось, но мне проще следовать старым рекомендациям.

— Мам… как он?

— Плохо.

— Совсем?

— Как тебе сказать. Ему нужно захотеть жить, понимаешь?

— А если…

— Что?

— Если ты ему про Надюшку скажешь? Он ведь захочет ее увидеть?

Это я понимаю.

— Я скажу, дочь, обязательно, только чуть позже.

Скажу, и покажу, надеюсь, он сможет увидеть.

Задумчиво пью чай, смотрю в окно. Август вступил в права. А почему-то уже пахнет осенью. Может, потому, что внутри меня осень?

Кто знал, что наша жизнь вот так перевернется?

Кто знал?

И как мне быть завтра? Как не выдать себя?

Настает “час икс”, я его так про себя обозвала.

Знаю, что с утра Матвея обследовал доктор, с его глазами всё не так критично, есть шансы. Врач считает, что, помимо травмы, имеет место так называемая истерическая слепота. То есть больше психологии.

Думаю о том, что когда-то мечтала быть офтальмологом!

Вот такая ирония судьбы.

И даже помню то, о чем говорит доктор.

Конечно, истерическая слепота — это проблема, больше связанная с проблемами с психикой. Чаще возникает, когда человек пережил сильный стресс, психологическую травму.

Но… разве у Матвея этого было мало?

Я знаю, где он провел последние месяцы. Он был на передовой. Там, где не просто горячо, жарко, огненно. Я понимаю, что он мог там терять близких ему людей, ставших близкими. Знаю, что могло быть много такого, о чем мужчины никогда потом не рассказывают. Даже за чаркой в мирной беседе после.

Сколько раз я слышала о том, что ветераны Великой Отечественной не любили вспоминать то, что было там. Это было их сокровенное. Сакральное. Слишком много было боли.

Так и здесь.

Еще слишком болит.

Но эту боль можно лечить. Душевную боль.

Так же как и физическую.

Моя подруга Лида, военный врач, тоже прошла через ужасы передовой. Сирия, Алеппо. Она тоже мало рассказывала. Только раз как-то, мы отмечали какой-то праздник, она вспомнила историю девчонок, пострадавших в плену.

Она говорила им, что нельзя сдаваться.

Нельзя поддаваться унынию. Иначе получится, что те, кто были против нас — победили. А победить должны мы.

Я хочу, чтобы Матвей победил.

Несмотря ни на что.

Да, он меня предал.

Да, он причинил мне боль.

Но… об этом я подумаю в другой раз.

Или не подумаю.

Мне нужно думать о том, как поставить его на ноги.

И я это сделаю.

— Матвей Алексеевич, массажистка пришла, — это говорит медсестра, та самая, которая делала ему капельницу, когда я зашла.

— Не нужен мне массаж.

— А доктор сказал нужен. Значит, будем делать.

— Массажистка. Напомните, как вас зовут?

— Ла… Лариса, — хриплю, стараясь изменить голос. Вроде получается.

— Лариса. Что ж, Лариса. Начинайте.

Подхожу. Вижу, что он готов — сестра постаралась. На нем только плавки-боксеры.

Мы с доктором обговорили всё, что я должна делать. Массаж в данном случае необходим. Нужно улучшить кровообращение и лимфоотток, убрать спазм мышц. Я знаю, что массажисты уже работали с Матвеем, но недостаточно.

Грею масло в ладонях.

Кладу руки на его спину, и в этот момент меня словно молнией бьет.

Молния. Разряд. Удар.

Голова кружится.

Я должна сейчас сделать массаж.

Просто сделать массаж.

Произвести привычные манипуляции так, словно сейчас передо мной лежит обычный пациент.

Посторонний мужчина.

Не мой. Не родной. Не близкий.

Но это же Матвей!

Мой!

И уже не мой. Я уже даже не знаю, чей он.

Не знаю, зачем пришла. Как осмелилась.

С чего вдруг решила, что смогу справиться.

Выдать себя за другую.

Как?

Как это сделать, когда меня холодный пот прошибает, и одновременно жар по коже, и кончики пальцев горят, и душа наизнанку, и сердце грохочет, и вдобавок — слезы.

Беззвучные слезы на моих ресницах, непрошеные предатели, что грозят скатиться по щекам и упасть на кожу спины Матвея.

Кожу, исполосованную уродливыми узорами ожогов.

Больно ему.

И было, и сейчас больно.

И мне больно тогда, когда я представляю, какую он боль испытал и как ему плохо было.

Губу закусываю. Нельзя раскисать.

Не имею права!

Я должна!

Делаю вдох глубокий и приступаю к массажу.

Мысли на паузе, себя заставляю быть безучастной, а руки — работать профессионально.

Руки — они помнят.

Ты можешь улететь куда-то мыслями, но будешь делать то, что надо.

Вот и я делаю. Надо помочь Матвею.

Пусть он даже не узнает, кто ему помогает, зато я буду знать, что сделала всё, что от меня зависит, для близкого человека, не смогла в беде оставить.

Наверное, я не смогла бы спокойно жить, осознавая, что ничего не предприняла…

Несколько движений по позвоночнику, не сильно, помня про травмы. Разогреваю кожу, поглаживаю, а потом мну.

Мну, словно тесто вымешиваю, стараюсь снять спазм.

Нахожу точки, нажимаю. Триггерные точки, которые помогут расслабить мышцу, тонус ослабить.

Работаю, уже не обращая внимания на слезы, текущие по щекам.

— Что же вы, Лариса, плачете? — тихий хрип разрывает тишину палаты.

Не успеваю подумать, как он догадался, как узнал про слезы.

Не успеваю понять, почему мой Матвей меня Ларисой зовет, только растираю влагу между пальцами.

Неужели всё-таки упала? Слеза моя упала на его кожу, а он… почувствовал?

Или по дыханию моему понял?

Спрашивает, почему я плачу. Рот открываю, но ответа не находится.

Да и как я заговорю?

Опасаюсь, что голос он мой узнает.

Но, если молчать, еще подозрительнее будет. Вряд ли он поверит, что массажистка немая.

И снова додумать не успеваю, потому что Матвей такую странную вещь говорит и такую жуткую:

— Неужели я такое страшное зрелище?

И смешок издает тихий, вроде как смягчает унизительную для себя, горькую фразу.

А я…

А я, замерев, веки прикрываю, набираю в грудь воздуха.

Он хочет, чтобы я ответила, он решил со специалисткой разговор завести.

И это даже в какой-то степени хорошо, когда пациент на контакт идет и из своего панциря выбирается.

Мы же все для Матвея этого хотели.

И чтобы тяга к жизни появилась, и чтобы он себя оценивать начал, и, может, осознал, что пора бодриться как-то, на ноги вставать, воля к жизни важна, как ни крути.

Но, но, но… Как я ему отвечу?! Господи…

Голос понижаю, стараюсь интонацию переменить, Богу молюсь, чтобы он не узнал меня, хоть бы не узнал, хриплю:

— Вы… вы на моего мужа похожи… на покойного…

Вот. Сказала. И молчу. Жду. И Матвей подо мной деревенеет, и мои руки тоже не двигаются. Мы оба чего-то ждем, а потом он бормочет:

— Простите… я не хотел.

— Ничего… — шепчу и возобновляю массаж под его тихое, размеренное дыхание.

Он меня не узнал. И хорошо. Так лучше.

Значит, мы будем дальше работать.

Закончив массаж, тихо прощаюсь, опять же Матвей меня не узнает, я выхожу из палаты, зная, что о нем позаботятся, решаю к Сан Санычу заглянуть.

— О, Оль, заходи-заходи, — радостно приветствует он меня, взгляд светлеет, улыбка с лица не сходит. Лоснится аж весь.

“Довольный какой, — думаю, — вот что нужная женщина с мужчиной делает”.

— Как у нас дела? — спрашиваю, сев напротив него на стул.

Он прекрасно знает, у кого это “у нас”. Долго ждать не заставляет.

— У нас прогнозы нормальные, можно Матвея на ноги поставить, но, Оль, может, тебе ему открыться? Нужны тебе эти игры, а?

— Сан Саныч…

— Что, Сан Саныч? Ну он же всё равно узнает, будет как-то нехорошо.

— А если узнает и прогонит? Откажется от массажа? Не надо, рано еще…

— Резонно.

Он вздыхает, серьезно на меня смотрит, снова вздыхает.

— Как же всё сложно, Оль, совсем запуталось.

— И не говорите…

— А дочка-то как? — оживляется. — Мне тут Марина кое-что передала…

Тянется к столу, достает упаковку какую-то, а в ней — прорезыватели для зубов в виде дельфинчиков.

— Держи. Она сказала, что скоро понадобится.

Не удержавшись, прыскаю, спрятав нужную в самом деле вещь в сумку.

— Что? Не надо? — Сан Саныч брови поднимает, я укоризненно, но с улыбкой, качаю головой.

— Вот вроде вы умный мужчина, Сан Саныч, а намеков не понимаете.

— Каких таких намеков? — подбирается.

— Ну каких? Ваша Марина очень хорошо в детях разбирается.

— И?

— Ну думайте, а я пойду, привет Марине.

Оставляю коллегу мучаться догадками, сама же домой отправляюсь.

Дома с доченькой вожусь, а саму мысли не отпускают. О Матвее, о своей реакции, о нашем будущем. Всё перемешалось. Но главное сейчас на повестке — расследование по делу, и я знаю, у кого я могу расспросить о нем. Звоню Лиде, она рада моему звонку, обсуждаем немного, как у кого дела, наконец до сути доходим.

— Я, конечно, Оль, не имею права детали следствия разглашать. Рано или поздно ты всё узнаешь, но одно могу сказать точно — все следы ведут сама знаешь куда. Так что надо быть осторожнее.

Трубку кладу. Сердце обмирает. Доченьку к себе прижимаю, молю ее беззвучно:

— Ты береги папу, Наденька, береги…

Один раз, в свой день рождения, она его уже спасла, светлая наша девочка.

И я в это верю, пусть это дар свыше, мистика или что еще.

Главное, что Матвей уцелел и, дай Бог, выздоровеет и всё у него будет хорошо.

В следующие разы я веду себя уже более профессионально.

Три сеанса массажа провела. Не плакала. Ну, почти. И почти не разговаривала с ним. Так, дежурные фразы хриплым голосом. Просто выполняла работу. Да и Матвей заговорить не пытался. Просто выполнял то, что я говорю.

Сан Саныч с каждым разом меня радует, да всё приговаривает, что чудо это — то, как быстро Матвей восстанавливается.

— У тебя, Оля, руки золотые! — нахваливает.

Но я-то знаю, что дело не только в массаже, но и в других процедурах.

И в том так же, что у Матвея проснулась воля к жизни.

Хорошо. Это хорошо.

А в один день, придя к нему в палату, убеждаюсь, что оживает мой Матвей семимильными шагами, потому что…

Потому что у него в палате застаю молодую посетительницу.

— Вот так, Матвей Алексеевич, так и живем, а вы… вы поправляйтесь, я к вам теперь каждый день приходить буду, можно?

— Конечно, Маруська, приходи… Кто ж тебя остановит, ты же у нас как танк.

— Обижаете, товарищ генерал! Я как К-17, “Бумеранг” новенький, бронетранспортер, со мной не пропадешь. Ой…

Она поворачивается и видит меня.

Видит и застывает.

— Ой…

— Что? Кто-то пришел, Марусь? Это, наверное, мучительница моя, Лариса Михайловна.

Мучительница, значит… хм..

— Лариса? — Маруся явно удивлена, услышав это имя. Неужели она знает, кто я?

Интересно, а кто она?

— Да, это я… — говорю глухо. С некоторых пор стала носить маску, поняв, что она чуть-чуть меняет голос. — Пора работать.

— Ну вот, не даете мне ни сна, ни отдыха. Ко мне, между прочим, Лариса Михайловна, красивая девушка пришла. А вы…

Молчу.

Внутри всё дрожит. Сердце колотится.

Хочется развернуться и убежать.

Красивая девушка, значит. Очередная, да?

Одной ему, кобелю, было мало?

Я, значит, из кожи вон лезу, чтобы его вытащить, а он…

— Я могу уйти, Матвей Алексеевич. Скажу главному, что вы отказываетесь от массажа. — Понимаю, что это звучит глупо, по-детски. Так нельзя. Обида на пациента! Где это видано?

Но у меня не просто обида.

Дикая ревность.

Сносит меня. Хочется рвать и метать.

И малолетнюю звезду эту отсюда за космы вытащить, и объяснить, что нехрен к старым генералам мотаться, вертеть перед ними хвостом.

И генералу своему хорошенько зарядить, чтобы “женилка” навсегда в узел завязалась!

Только понимаю — поздно.

С его “женилкой” мне тогда надо было завязываться. Когда на Алину стал заглядываться, когда я почувствовала. Когда интуиция моя мне кричала, что что-то не так!

Вот тогда надо было играть в сильную бабу, которая своего хрен отдаст. А сейчас…

— Нет уж, Лариса Михайловна. Я вас не отпущу. Должны же вы меня на ноги поставить? Для того, чтобы красивые девушки ко мне не просто так пожалеть приходили?

— Матвей Алексеевич, — мямлит его посетительница, с меня глаз не сводя. — Я не пожалеть… вы что? Я… я поддержать же. Вы же знаете, как я вас…

— Знаю, Маруська, как родного отца. Ну, иди, иди, а то моя Лариса Михайловна не любит задерживаться. Всё время спешит куда-то. Наверное, у других пациентов ей медом намазано. Не поговорит со мной никогда. Не подержит за руку. Я, конечно, понимаю, что я старый, страшный, обгоревший трухлявый пень… Но чисто из сострадания… могла бы.

Молчу. Вот же… Еле сдерживаюсь. И смешно. И обидно.

Если бы он знал, КУДА я спешу!

Уже месяц мы с ним ковыряемся! Месяц! Викуля уехала, у нее учеба началась. Я с трудом нашла няню, всего на несколько часов в день. Иногда приходится малую сюда привозить. Вот как сегодня. Пока я делаю Матвею массаж, с моей лялькой невеста Сан Саныча гуляет. Всё не знает, как уж ему намекнуть, что пора-пора самому лялькой обзаводиться. Но Санин, как мне кажется, уже дозревает. Вот-вот сообразит, что к чему.

Сглатываю.

Не ответить не могу.

А что отвечать?

— Я не знала, Матвей Алексеевич, что вам не хватает общения. Мне казалось, вы, наоборот, хотите, чтобы я поскорее ушла.

— Это когда вы больно делаете.

— Я не причиняю вам боли. Я помогаю вашим мышцам, вашему телу. Вы уже делаете успехи.

Успехи колоссальные. Матвей уже смог сесть. Даже встать! Конечно, не сам, на специальном тренажере, но это уже огромный прогресс.

Пока остаются только глаза.

Доктор говорит, что лечение проходит успешно, атрофии зрительного нерва нет, еще каких-то необратимых процессов — тоже. Да, была обожжена роговица, но с этим справились. И он склоняется к тому, что проблема в психосоматике.

— Ваш Матвей пока просто не хочет видеть этот мир. Надо сделать так, чтобы захотел.

Надо, я понимаю. Но как?

В голове моей давно зреет идея. Если я всё-таки откроюсь ему? Если я расскажу о дочери? Может ли это стать толчком?

— Лариса Михайловна, так мы приступим? Я готов.

— Да, сейчас. — Смотрю на Марусю.

— Да, да… Я ухожу. Всего вам хорошего, товарищ генерал.

— Приходи еще, Маруся. Ты как глоток свежего воздуха.

Еле сдерживаюсь. Выдыхаю.

Девица уходит. Подхожу к койке Матвея.

Здесь в палате всё оборудовано, всё подходит для массажа, мне не нужно его никуда перекладывать. Только снять с него футболку.

Сегодня он делает это сам.

— Видите, Лариса Михайловна, уже могу.

— Я рада.

— Вы неразговорчивая. Не любите говорить за работой.

— Да.

“Особенно не люблю, потому что боюсь, что вы узнаете мой голос, товарищ генерал”, — хочется ответить так, но я, конечно, молчу.

— Жаль. У меня сегодня настроение поболтать.

Угу, не наговорился с этой… малышкой!

Снова зубы стискиваю. Злюсь.

Да что ж такое? Почему вот так?

Понимаю, мой Матвей — мужик видный. Даже слепой и лежачий, даже весь в шрамах от ожогов! Видный! И при должности еще. И при бабках.

Я же общалась с Зиминым. Он мне сказал, какой у Матвея оклад был, наградные, сколько он за это время там получил. Эти деньги сейчас у Матвея на счету. Думаю, охотниц немало.

Интересно, эта Маруся, кто она?

— Вы опять молчите, Лариса… Можно я просто по имени? А вот думаете громко. Про Маруську думаете. Ничего у меня нет с этой девчоночкой. И не было.

— Я вам не судья.

— Неужели?

Я только готовлюсь к массажу, когда он внезапно ловит мою руку.

— Подожди… те… Лариса… Одну минуту, можно?

Замираю, стараясь не дышать.

— Только минуту. Вечность не держал женщину за руку. Вот так просто. За руку. Женщину.

Молчу. Нечего сказать. А в груди ломит. Щемит. Болит.

Остро так. Надрывно.

Снова!

Кто же тебе виноват, Матвей, что ты… что у нас вот так? Кто виноват?

Я читала, все пишут, что всегда в измене виноваты двое.

Да, я виновата!

Очень виновата!

Тем, что надо было сразу огреть тебя сковородкой! Да накормить слабительным или… Гормонами женскими, чтобы никакого желания на чужую бабу взгромоздиться не было!

И девку эту, простипому, оттаскать за волосенки, чтобы неповадно было к женатикам лезть! Чтобы навсегда отбить охоту к чужим мужикам в штаны заглядывать.

Да только что уж…

Поздно теперь говорить.

Поздно. Поздно…

Думаю так, а в голове у меня слова мужа подруги моей, Лиды, Харитона Миронова. Тоже генерала.

— Никогда не поздно всё исправить, Ольга. Пока человек жив — не поздно. Поздно, если над ним два метра земли, а всё остальное…

Да, Харитон, да… Прав ты. Во всем прав.

Не поздно.

Только вот как?

— Лариса…

— Извините, Матвей Алексеевич. Мне нужно работать. Меня ждут.

— Кто ждет? Мужчина?

— Нет. Дочь…

— Дочь? Взрослая.

— Нет, малышка совсем.

— Малышка…

— Да. Ее зовут Надежда…

Выхожу из палаты, чувствуя, как всё дрожит внутри.

Я назвала имя дочери. Нашей дочери.

Сказала — Надежда, а он… Он улыбнулся, ответил, что имя очень красивое. И всё.

Почему-то я думала, что он сразу поймет. Узнает.

А он…

Матвей молчал до конца процедуры. Только зубы стискивал иногда, когда мне приходилось давить на точки, и я знала, что ему больно.

В конце попрощался обычно.

— До свидания, Лариса, спасибо.

— До свидания, Матвей Алексеевич.

— Когда же вы уже по имени меня звать будете?

— Не положено по имени, товарищ генерал.

Иду по коридору в своих мыслях.

Наверное, прав Сан Саныч, пора раскрывать карты. Дольше скрываться просто глупо.

— Ольга? Вы… вы ведь Ольга, не Лариса?

Смотрю на девушку, которая была в палате Матвея. Симпатичная, милая, какая-то… простая, своя. Маруся… Что связывает ее с моим генералом? Они были вместе там? Но как? Почему? Кем она была? Помощницей, как Алина тут? И… много чем помогала?

Ругаю себя за пошлые и подлые мысли. Но спокойной оставаться не получается.

— Ольга… я узнала вас.

— Узнали? — удивленно бровь поднимаю. Откуда она меня могла знать?

— Фотография. У генерала всегда была ваша фотография. Он смотрел на вас. Разговаривал. Письма даже писал. Только… не отправлял. Складывал у себя.

Не отправлял, значит…

Интересно.

Зачем писать жене, которую бросил?

— Извините, мне надо идти. Меня ждут.

— Вы его любите?

— Кого? — Странный вопрос, да и ответ тоже странный. Всё же ясно.

— Матвея… Алексеевича.

— Простите, а вам какое дело?

— Мне есть дело. Потому что я…

— Вы его любите, да? Молодая, горячая, страстная. У вас всё впереди, вы можете ему всю свою жизнь посвятить? А я кто? Бывшая жена, к тому же брошенная бывшая.

— Вы не понимаете…

— И не пойму. Никогда не пойму, зачем цепляться к чужим мужикам? Свободных нет? Или просто нравится забирать чужое?

— Я не… не забираю…

— А что вы делаете? Зачем приехали? Зачем пришли? Почему сейчас, когда стало ясно, что Сафонов на ноги встанет? И даже сможет видеть, скорее всего? Сейчас пришли! Не месяц назад. Не два. Не три. Сейчас. А знаете что… А я вам его не отдам! Ясно? Хватит! Разбросалась уже один раз. Теперь — баста. Пусть травмированный, больной, зато мой! Сама на ноги поставлю, сама буду пользоваться. А для вас… пожалуйста, выбирайте. Контингент у нас в санатории разный. Мужчины есть на любой вкус. От лейтенантов до генералов. И холостых прилично. Не обязательно мордой в грязь падать.

— Значит, вы его любите…

— Я себя люблю, ясно? Себя. И своих детей! И это мой мужчина! Мой! Наш! И… да, его я люблю тоже, слышите! Люблю! Люблю! Люблю!

Губы дрожат, сердце сбоит, трясусь вся, глаза застилают слезы, а она…

Она поступает совершенно неожиданно.

Кидается ко мне, обнимает, и ревет, навзрыд ревет!

— Лёля! Дорогая, Лёля! Любите его, пожалуста! Любите, слышите? Вы не представляете, как я рада! Как мы все будем рады! Все наши ребята! Пацаны! Ванька… он тоже ранен, но выкарабкается, и Пименов, дядя Саша, и Евсеев Вовка, и Санчо, и Толик Вайшнер, и Рус, и Петька Савченко, всё, много, всех не назову. Вся наша банда, то есть… бригада, наше отделение, которое с ним, понимаете? Бойцы все простые, и с ним, вернее, он с нами, он же… Матвей Алексеич, он же нам как батя был, понимаете? Отец! Даже тем, кто по возрасту не сильно ушел. Он нас спасал, всегда, говорил, что заговоренный. Что его Лёля его любимая, вы то есть… вы заговорили. И с ним ничего не случится. Значит, и с нами. Мы все за него, понимаете, все… И я… Мы не могли раньше приехать, мы же там! И кто отпустит? А я, после ранения тоже. Попросилась, чтобы меня сюда… Чтобы увидеть. Потому что мы все… мы молились все. Мы всё время о нем думали, помнили. И… то, что вы тут с ним…

Господи…

Слушаю ее, обнимаю, и сама реву… Тоже реву, остановиться не могу.

и слушать всё это и больно и… такая гордость за моего мужа! Да, за мужа, чтобы там ни было! За то, что вот так его уважают, и любят… Его товарищи. Его бойцы.

— Лёля, он про вас рассказывал. Знаете… всё-всё… какая вы… И про то, что предал вас. Это тоже. Потом. Он очень сильно переживал. И он любит вас. Только вас любит.

Как же мне хочется ответить, что я знаю!

Но…

— Простите меня, Лёля… я… задерживаю вас.

— Нет, что вы… я… Мне просто нужно к дочке.

— К дочке?

Маруся отстраняется, смотрит неуверенно, а я улыбаюсь.

— А пойдем со мной? Есть время?

— Есть я… в отделении сказала, что на прогулку, меня отпустили.

— Пойдем тогда.

Мы спускаемся вниз, я забегаю в гардероб служебный, набрасываю плащ, Маруся курточку свою накидывает, которую в руках держала.

Выходим, и я сразу вижу Марину с коляской, которая уже направляется к корпусу. И Сан Саныч с ней. Иду к ним, чувствуя спинным мозгом напряжение боевой подруги Матвея.

— А вот и мамочка наша, да? С папочкой там позанималась, массажик поделала и к нам пришла! — Марина улыбается. — А мы уже готовы! Кушать хотим! Кормить нас будешь, мамочка?

— Буду, буду, конечно. Как она?

Слышу, как моя малышка покряхтывает недовольно.

— Спала всю дорогу, последние минут пять только проснулась, занервничала. Голодная.

— Пойдем, в нашей ординаторской тут покормлю, давай ее сюда.

— Оль, да я занесу коляску-то, вместе с малышкой, что ты ее тут будешь доставать. — Сан Саныч подхватывает нашу модную колесницу, легко затаскивает по лестнице. Дальше я уже сама везу коляску по отделению. Маруся за мной.

Заходим в ординаторскую, там никого. Сан Саныч с Мариной по своим делам отправились.

Руки споласкиваю быстро, достаю нашу принцессу, она видит меня, улыбается широко, такая сладкая зайка, мой подарок судьбы, любимая куколка.

Воркую, на мгновение забываю, что не одна.

— Малышка какая… это… ваша? — Маруся говорит тихо, и голос такой…

Поворачиваюсь к ней, прижимая к себе дочь.

— Наша.

— Ваша? — девушка переспрашивает недоверчиво.

— Наша, наша… Надеждой зовут.

— Надежда… Но… Матвей Алексеевич ничего не говорил. Он…

Сажусь, халат расстегиваю, платье.

— Ты извини, мне покормить надо быстро, а то сейчас начнется концерт по заявкам.

— Он не знает, да?

Сафонов

Руки… Ее нежные руки.

Она боится, что причиняет мне боль руками.

Нет.

Совсем не руками, дорогая моя Лариса Михайловна.

Совсем нет.

Вы причиняете мне боль иначе.

Чувствую, как руки скользят по моему телу, расслабляя мышцы, проминая их, растягивая. Сильные руки. Умелые.

Руки, которые не одного пациента на ноги подняли.

Руки, которые дают столько любви.

Руки, которые я бы хранил как драгоценность.

Фантомные воспоминания о ее прикосновениях заставляют сердце сжиматься.

Лариса Михайловна.

Женщина мечта.

Тихая. Спокойная. Уверенная. С чуть сиплым, надтреснутым голосом. Строгая. Сухая. Деловая…

Отчитывает меня как пацана.

Недовольна, когда узнает, что я недостаточно выложился на тренировках.

Не любит, когда я начинаю болтать о службе.

— Вам что, так не нравится меня слушать, Лариса Михайловна?

— Я отвлекаюсь.

— То есть вы так деликатно просите меня заткнуться?

— Не деликатно. Прямо. Прошу.

— Вам неинтересна жизнь болевого генерала?

— Вот поставлю вас на ноги, пригласите меня в ресторан, угостите черной икрой и расскажете обо всем.

— А вы пойдете со мной в ресторан?

— А почему бы и нет?

— Черную икру любите?

— Давно не ела. Забыла вкус. Но раз вы угощаете.

— Заметано, Лариса Михайловна. Я запомнил.

— Я тоже…

Она дальше массировала. А я вспоминал…

Лёлю свою вспоминал.

Как она хотела врачом стать. Как плакала, когда ее из института выперли, а я тогда ничем не смог помочь, просто утешал. Ну и говорил, что всё получится, что она закончит институт, только позже.

А позже у нас родился сын, потом дочь, переезды, сборы, новые места.

Я строил карьеру упорно, пер в гору, поставив цель.

Я деду своему обещал, что буду генералом. Не хотел посрамить честь офицерскую. И династию прервать.

А Лёля была рядом.

Не просто рядом. Спина к спине, грудь к груди. Вместе были, спаяны. Тылом моим была, самым настоящим.

Офицерская жена.

Офицерская жена — это не просто словосочетание. Не просто слова.

За ними целая философия.

Может, кто-то скажет — громко сказано? Но мы, мужчины, офицеры, мужья этих жен ответим — нет. Не громко.

Справедливо.

Это наши девочки, юные, тонкие, звонкие едут за нами в глухие леса, в холодные, нетопленные бараки, в крохотные городки, где нет никаких развлечений, и один магазин на всё про всё.

Это наши девочки могут приготовить самый вкусный ужин из простой картошки и тушенки, да еще и десерт со сгущенкой, такой, что пальчики оближешь.

Это наши девчонки рожают нам детей, занимаются ими, пока мы защищаем Родину, или просто отдыхаем на плацу или в казарме, травим анекдоты или играем в шахматы или карты.

Они нам верны. Они готовы за нами куда угодно.

И что это, если не любовь и верность?

Меркантильности тут ноль. Заработки у офицеров всегда были неплохие, да. Но всё равно это не про меркантильность.

Это не про достаток и удобство.

Девочки, которые выходят за лейтенантов не потому, что уверены — они станут генералами. Нет.

Они просто нас любят.

А мы любим их.

Стараемся. Как можем.

Я тоже старался.

Но моя программа дала сбой.

Глупость.

Гнусность.

Подлость совершил.

Сейчас, когда прошло пусть немного времени, но прошло, я не могу себя понять.

Что я натворил?

Чем таким меня одурманили, что я пошел на это?

И сам же себе отвечаю. Да, ничем.

Сам во всем виноват. Кого же еще винить?

Девицу молодую, которая на твои, старый ты дурак, генеральские погоны повелась? Конечно, ей хотелось жить красиво. Вырваться из того болота, в котором она росла. Алина же прекрасно знала, что у меня есть дом в подмосковной Балашихе. И квартира там же. А еще — зарплата приличная, командирская, наградные, за выслугу лет, за горячие точки. Получал я хорошо. Ведомости бухгалтерские она вполне могла видеть. Да и без ведомостей ясно, что я не какой-то прыщавый, сопливый лейтенантик, который и ухаживать-то толком не будет.

Девочка хотела красивой жизни.

А чего хотел я?

Неужели не думал о том, что теряю?

Думал. Но страсть оказалась сильнее. Или глупость?

Помню же, как меня распирало от гордости, что я помог такой красивой девочке, спас ее, что смотрит она на меня как на царя и на бога.

И на мужчину.

Я же таких взглядов давно не ловил. Или не так. Не замечал.

Просто не замечал.

Сколько в командировках было с нами всегда девиц? Были, были. И на передовой, в горячих точках тоже. И медички, и связисточки, и бойцы — снайперы. Были женщины рядом всегда. Только для меня они всегда же были боевыми товарищами, не больше. Даже если они пытались обратить на себя мое внимание.

У меня была Лёля.

Только ее одну видел.

Только о ней думал.

Как у нас было, когда я возвращался! Черт… Всё как в первый раз!

Помню, как-то даже вызвал ее в город, снял номер на три дня. Детей она на подругу оставила, попросила присмотреть.

Три дня из постели не вылезали. До мозолей всё ей там стер, реально. Остановиться не мог.

Смотрел и спрашивал — чем меня заколдовала? Чем? Что только на нее могу смотреть. Только ее хочу. Как одержимый!

Каждый стон ее помню, каждый хрип, каждое признание в любви, каждую просьбу продолжать, еще, еще, еще…

— Матвей… как же я тебя люблю… Господи, как же…

Любила.

Всю жизнь свою под меня перекроила.

Все мечты похоронила.

Медицина? Ничего, можно и без “вышки”, окончила училище, потом на массаж отучилась. Пошла работать.

Могла ведь дома сидеть, детьми заниматься, я достаточно денег приносил.

— Нет, Матвей, мне нужно в коллективе, дома я совсем зачахну.

— Мужиков будешь лапать?

— Моть, не лапать, а массировать. И не мужиков, а пациентов.

— А можно это будут пациенты женского пола?

— А ты в свои командировки ездишь только с бойцами мужского пола?

— Лёль, не сравнивай, это служба.

— У меня тоже служба! И когда твоему бойцу спину защемит и он ко мне придет, что я должна сказать? Товарищ командир мне не разрешает мужчин трогать?

Это потом она с детками стала заниматься. Но и взрослым помогала.

Все знали, у нашей командирши руки золотые.

Золотые руки.

Руки, которые я, Лариса Михайловна, из тысячи узнаю.

И руки.

И аромат.

И тепло.

И даже голос.

Но я принимаю правила твоей игры.

Потому что ты даешь мне надежду.

Надежду!

Которую я так хочу увидеть.

Дорогие мои! Спасибо вам за поддержку! Мы её очень ценим! И за ваш отклик! Вы невероятные!

Сегодня мы вас хотим позвать в шикарный роман Элен Блио

РАЗВОД. Я КАЛЕНДАРЬ ПЕРЕВЕРНУ

История закончена, два дня с самой большой скидкой

И снова третье сентября…

Кабинет. Стол. Женские ноги, грудь, стоны, крики, рычание Макара, пошлости, которыми он сопровождает свои действия.

В ресторане гробовая тишина.

Гости в шоке, мой муж тоже. Смотрит на экран раскрыв рот, как будто никогда не видел себя со стороны.

Не так красиво, как хотелось бы, да?

Что ж.

Развод — это еще более некрасиво. Но выхода у тебя нет, любимый. Ведь у меня будет служебный роман с твоим адвокатом.

Я календарь переверну.

Глава 28

— Такая кроха, такая хорошенькая! Ой, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!

Взгляд у Маруси восторженный, ласковый, как у любой нормальной девушки или женщины, которая видит малыша.

Малыши, наверное, единственное в мире, на что почти никто не может смотреть равнодушно.

Маленькие дети всегда вызывают умиление, бурю эмоций.

Нужно быть нереально черствым, сухим, бесчувственным, чтобы относиться к деткам бесстрастно.

Помню, когда мои старшие были малышами, мы поехали на море, я тогда была выездной, а вот Матвей — нет. Но он решил отправить нас за границу, на теплое Средиземное море. Мы полетели на Кипр.

Боже, мои дети там везде производили такой фурор! Светленькие, голубоглазые, белокожие. Им столько внимания все оказывали. Потом я увидела, что киприоты в принципе любят детей. Вообще, мне кажется, все южные народы такие. Мы, северяне, что ли, более суровые?

Лёшка с Викой так привыкли к вниманию и обожанию, что дома долго не могли привыкнуть к тому, что на них не обращают внимания.

Улыбаюсь, сама глядя, как моя принцесса с усердием дует молоко.

Серьезная такая, сосредоточенная.

— На папку похожа. Ой… простите, Лёля…

— Чего прощать? Если на самом деле похожа. Копия папочка.

— Вы же ему скажете?

Молчу.

— Скажете, правда?

— Конечно, скажу. Только… нужно еще немного времени.

Теперь уже Маруся молчит, насупилась, только крылья носа слегка раздуваются. Вижу, что она сдерживается, но страсть как хочет что-то сказать, но, видимо, всё-таки чувствует, что есть рамки приличия. Всё же вмешиваться в чужие дела воспитанный человек не будет.

— Ты скажи, что думаешь, — побуждаю с мягкой улыбкой, — я не обижусь.

— Я просто… просто вспомнила кое-что… Знаете, Лёля, Матвей Алексеевич же ни с детьми не виделся, ни с матерью. Не хотел. Думаю, он себя так наказывал.

— И мать тоже? — Удивленно смотрю на Марусю.

Эта информация для меня новая. Что с детьми не виделся, я знаю. Они бы не стали от меня встречи с отцом скрывать. Но мать… родная мать…

— Как же так?

— Вот так, она даже не знает, что с ним случилось, — Маруся вздыхает, я вместе с ней, и об ее посыле думаю.

Значит, Матвей вот так решил себя наказать?

Пойти на передовую один, без поддержки, и чтобы никого за спиной.

Это всё заставляет задуматься, но слов я больше на нахожу. К счастью, и Маруся этой темы больше не касается.

Через пару дней решаю зайти к Сан Санычу. Измучилась вся, хочу с ним посоветоваться, как дальше быть, как поступить с Матвеем. Ответ на самом деле очевиден — ну невозможно уже больше прятаться.

Вся эта игра в прятки… не по-взрослому это, пора это всё заканчивать.

А я не могу. Не могу, и всё тут. Не представляю, как мне признаться.

Сказать прямо, мол, это я, Матвей, твоя Лёля…

И тут же о мысль спотыкаюсь — твоя? Да какая твоя?

“Я выдавала себя за Ларису, чтобы…”

Чтобы что? Рядом быть? Помочь ему восстановиться?

Если всё так очевидно, почему сразу не призналась?

Не сказала как есть, что просто не могу оставаться в стороне.

Решила время потянуть, поиграть, притвориться другим человеком.

Всё запутала… Накрутила!

— Оль, ну ты сама всё знаешь, — тяжело вздыхает Сан Саныч, пальцы переплетает, смотрит с пониманием в серьезном взгляде, — люди все взрослые, пора правде в глаза посмотреть. Обсудить вам всё надо, так что не тяни. Откройся ему. Чего еще ждать? Иди прямо сейчас.

Легко сказать.

Но встаю. Собираюсь с духом и иду в палату Матвея.

Сердце мое не на месте. Глаза закрываю, руки сжимаю, но не могу успокоиться. Ничего не помогает. Кажется, никогда я так в жизни не волновалась.

Господи, ну и встряска.

Сердце-то — оно живое. Больно даже, как сильно колотится.

Но вместе с тем проходит прежнее онемение, которое сковало тело на долгие месяцы.

Что-то новое внутри появляется. Что-то робкое. Но сильное.

Может, это возрожденная, не погибшая любовь?

Может быть…

Ведь я никогда не переставала любить Матвея.

И да, я скажу ему. Признаюсь. Как-нибудь.

Говорят, надо всё упрощать. Выбор — ускорять.

Пока ты выбираешь, мечешься, жизнь мимо проходит.

А надо просто взять и сделать. Позволить себе выбор.

И не усложнять.

Вот так просто и скажу:

— Здравствуй, Матвей, это я, Лёля…

Только вот, когда захожу в палату, там никого.

Столбенею. Размечталась, что с порога признание свое выпалю, даже рот открыла. Теперь закрываю его и палату оглядываю, будто Матвей мог спрятаться за тумбочкой или под кроватью. Очевидно же, что нет его.

И где же он? Волнение охватывает, поджилки трясутся.

В последнее время я жутко не люблю сюрпризы, а в предсказуемости нахожу уверенность. Мне важно сейчас быть уверенной во всем, а тут такое.

И где же он?

Вдруг что-то случилось?

Надо пойти, спросить, узнать.

Обернуться не успеваю…

Меня ловят чьи-то руки. Обнимают. Притягивают к горячему телу.

Руки знакомые. Слишком знакомые.

Не может быть.

— Матвей?

********

Дорогие читатели, порадуйте себя яркой завершенной историей!

ПОСЛЕ РАЗВОДА. ЛУЧШИЙ ДРУГ МОЕГО МУЖА

Сафонов

— Ну, здравствуйте, Лариса Михайловна… — не могу сдержаться, не могу не сказать вот так.

Моя обманщица, моя хитрая лиса. Думала, что сможет провести своего генерала!

Что ж… Почти провела.

Почти…

Нет, я сразу почувствовал. От первого прикосновения ток был по всему телу. Мурашки. И боль…

Боль не физическая.

Душевная боль.

Не призналась.

Тайком пришла.

Не захотела открыто прийти, бросить мне в лицо, что я подлец, негодяй, предатель, а она всё равно мне поможет.

Потому что она настоящая.

Настоящая женщина.

Настоящая офицерская жена.

Мать настоящая.

Своей матери я не решился правду сказать. Попросил Халка, Миронова, к ней съездить, сказать, что я на учениях. Она злилась на меня за то, что я не приезжаю. А я не мог. Еще когда мог физически — не мог морально. После того, что она про Лёлю говорила. Халк похлопотал, отвели мать в санаторий хороший. Месяц пробыла в Кисловодске, пока я… Пока я медленно умирал в клинике.

Да, жить не хотел. Ничего не хотел.

А потом…

Руки ее почувствовал.

Простила?

Нет.

Не простила.

Если бы простила — пришла бы открыто.

Или…

Жалела меня?

Нет. И не жалела.

Не было в ней жалости.

Любовь была.

Такая… вселенская любовь. Неистребимая.

Это мы, мужики, не сразу понимаем.

Нам для этого не хватает мозгов.

Они у нас под другое совсем заточены.

А девочки… девочки знают.

Это дар свыше.

И он выше всего.

Выше измен. Выше подлости.

Есть такой дар.

Любить.

Она потому не сказала, что боялась.

Боялась, что я ее прогоню. Не потому, что не захочу любви. Потому что не захочу жалости.

Такая вот девочка Лёля.

Женщина. Мать…

Смешно было. Такая конспирация! Вселенская!

И санаторий-то пытались от меня скрыть. И доктора-то из госпиталя привезли. Богданов мужик идейный, сильный. Он тоже был там. Он тоже знает цену жизни. И любви тоже.

Я знал, что от него жена молодая любимая сбежала. Так тоже бывает.

Выходила замуж за блестящего военврача, который в Москве, в госпитале Бурденко, заведующий отделением был. Красавец. Ловелас. Из хорошей династии. Не бедный, помимо врачебной практики еще какие-то способы лечения запатентовал, отчисления имел большие.

А потом что-то у него случилось и он поехал с нами на передовую. Захотел посмотреть, откуда к нему в госпиталь такое “мясо” поставляют. Что происходит. Почему нельзя сразу, в военном госпитале, сделать то, что он уже не в силах сделать в Москве, когда упущено время.

А жена решила, что он сошел с ума. И как раз вовремя подсуетился кто-то из коллег, подсидел Богданова и жену увел.

Это он мне всё сам рассказал. Когда я лежал у него на руках, обгоревший, слепой, мертвый почти. Мне повезло, что в то время, когда меня подорвали, Богдан как раз был в столице и я попал к нему.

Нет, тогда я думал, что ни хрена мне не повезло. Потому что я знал — Богдан на ноги поставит. А я не хотел.

Жить не хотел.

А когда почувствовал руки…

Значит, Богданов решил ее к моему выздоровлению подключить?

Это потом я узнал — ни фига.

Это она!

Лёля!

Лёлька моя всё сделала.

Узнала, что я лежу, услышала, пришла. И собрала всех. Консилиум собрала.

Всю эту конспирацию придумала.

Только вот…

Врачи, сестры, физиотерапевты, лаборанты и моя прекрасная массажистка сохраняли тайну.

А вот техничке, которая приходила убирать мою палату, видимо, об этом доложить забыли.

А она меня жалела, думала, что я сплю, и, пока терла пол, про себя рассказывала, всё рассказывала. И про то, какие у меня успехи.

И про то, какая у моей массажистки дочь.

Надя. Наденька. Надюшка.

Надежда.

Первый раз услышал — сердце кольнуло. Дочь!

Это же моя дочь! Моя!

Вспоминал ту нашу ночь. Жадную. Жаркую. Горячую. То, как Лёля мне отдавалась. И как я брал.

Почему я поверил, что с другим была?

Сам не знаю.

Наверное, потому, что смог с другой.

Пусть вот так, нелепо…

Помню, как рассказывал о той ночи. Это мы с пацанами после очередной нашей хулиганской выходки, когда появились у врага в тылу и спутали ему все карты, решили отметить. Хорошо так отметили, душевно. Ну и… под это дело, как водится, разговоры. И у меня, у генерала, язык развязался.

А мне Евсеев и говорит — лукавишь ты, мол, генерал, лукавишь! Нельзя бабу спутать. Даже сильно выпимши если — это он так говорил — “выпимши”. Мол, всё равно ты узнаешь, с кем ты. А я ему ответил — да просто я же хотел быть-то с ней! С Лёлей хотел! Это в подсознании, на подкорке. Если ты ее хочешь. Ты ее и имеешь. Ты внутренним взглядом смотришь. Вот так.

Мистика — не мистика.

Но это было.

И ни себе, ни ей я не соврал.

Но по итогу-то всё равно с другой было. С другой!

Вот.

Мне казалось тогда, что, если я поверю, что Лёля тоже смогла с другим, мне легче будет.

Обман. Ложь.

Не было легче.

Не стало.

Себя обмануть не получилось.

Любимая была мне верна. Вот горькая правда.

И грязью себя облепила, чтобы мне боль причинить. Или наоборот. Чтобы я не чувствовал себя таким уж конченым.

Надежда.

Надя.

Наденька.

Дочь.

Малышка, которую я мечтаю увидеть.

Нет, я и старших хочу увидеть. Именно увидеть.

И доктор мне сказал, что у меня всё хорошо.

Хорошо.

Утром открыл глаза — светло так в комнате, ясно. И потолок белый. А жалюзи голубые на окнах.

А потом я взял и сел.

Руками себя подтянул.

На занятиях-то я давно уже мог и сесть, и даже встать с поддержкой.

И тут… встал.

Опираясь на кровать.

Встал.

Шаг сделал, держась за край койки. Второй.

Потом увидел костыль, схватил. Опора есть. Еще пару шагов бы до уборной, а там ширмочка стоит у двери.

Услышал шаги и встал за ширмочку.

Знал, что это она идет.

Она, моя массажистка. Лариса, черт побери, Михайловна!

Испугалась, что меня нет. Собралась бежать меня искать.

А я тут…

— Здравствуй…

— Матвей…

— Пусти, Матвей.

— Нет, Лёля… подожди…

— Пусти.

— Дай мне минуту. Одну минуту. Просто подышать тобой.

— Матвей…

— Просто почувствовать твой аромат. Какая ты…

— Прекрати…

— Минуту, любимая. Я обещаю, потом сделаю всё, что ты скажешь… Всё, что захочешь, родная…

— Не надо, Матвей, пожалуйста…

— Лёля…

Дергаюсь, стараюсь аккуратно, я не врач, но я знаю цену тому, что он сделал.

Он встал на ноги!

Это не подвиг, конечно, но это колоссальная работа над собой. И я знаю, что этот результат еще очень зыбкий, эфемерный, что можно одним движением всё сломать, откатить на месяцы назад, снова получить практически неподвижное тело. Только на этот раз восстанавливаться будет еще сложнее.

Я не могу ему навредить.

Не хочу.

Не для этого я столько времени провела в его палате, не для этого я организовала всё это, собрала консилиум, придумала эту несчастную конспирацию.

Он должен встать на ноги, должен быть здоровым.

Он нужен здоровым!

Не мне…

В принципе.

Нашим детям.

Возможно… стране.

Пусть это так пафосно звучит, но он ее защитник, и здоровый, сильный, даже сидя в кабинете, может сделать для армии много.

— Матвей…

— Лёлька, господи… как же хорошо, что это ты! Знаешь, я ведь сначала… я думал — с ума сошел. Просто сошел с ума. Я же твой запах почувствовал, еще когда вы тут все с Богдановым распинались, расписывали красиво, как генерал Сафонов должен на ноги встать! А я не хотел на ноги. Без тебя не хотел. Ничего. Я ведь, дурак, тогда сначала реально поверил! Поверил, что ты могла с кем-то…

— А если могла? — Почему-то его слова задевают. Ему, значит, можно, а мне?

Понимаю, что глупо, что он не то имеет в виду, но…

— Не могла ты, Лёля, не могла. И я не должен был. Не должен.

Он вздыхает, чувствую, как по его телу судорога проходит.

— Мне нет прощения, Лёля… и я его не жду. Правда. Я сам себя не прощу никогда.

— Матвей… не надо.

— Надо… понимаешь? Надо, Лёль. Для тебя. Для меня. Надо. Выслушай, прошу. Мне очень нужно, чтобы ты меня послушала. Очень.

Молчу. Сказать ничего не могу.

Чувствую его везде.

Запах его мужской, такой острый. Не больницей пахнет, не медикаментами, собой пахнет. Этот его аромат я хорошо помню. Очень хорошо.

Узнала бы я его с закрытыми глазами?

Конечно, узнала бы.

Получается… и он меня?

— Тогда, когда все доктора в палату зашли, мне показалось, я какую-то ауру вижу, золотую ауру. Что-то странное почудилось, словно ангел залетел. Грешным делом подумал, они меня спасать решили, а я вот-вот коньки отброшу. Не дышал от ужаса, что реально сейчас всё.

По его телу снова дрожь пробегает. И мурашки. И такое чувство у меня, что его мурашки с его кожи на мою перескакивают и уже по моей дальше бегут.

Словно мы с ним опять одно целое.

Одно…

— Первый вдох тогда, и вдруг я понял, что тобой дышу. Тобой, понимаешь? Словно ты рядом. Как тогда… в самый наш первый раз, помнишь? Как я надышаться тобой не мог. И потом. Всегда.

— Всегда… — повторяю за ним машинально, чувствуя, как слезы прожигают себе русла на щеках. Капают вниз…

— Что ты, Лёля? Ты плачешь? Не плачь, любимая, не надо. Ты… ты не должна плакать. Ты должна самой счастливой быть. Ты… ты самая лучшая, самая красивая. У тебя такие чудесные дети! Алёшка, Вика и… Надежда. Ты же девочку Надеждой назвала, да?

— Да… — еле сиплю в ответ.

— Надежда… красивое имя такое. Очень красивое. Такое… настоящее. Как ты. Как всё, что с тобой связано.

— Матвей, тебе лечь надо, у нас… у нас сеанс, у меня потом еще пациенты…

Вру, никого у меня нет. Но мне к Надюшке нужно. Сегодня она дома осталась с соседкой, и это меня беспокоит немного.

— Ложись.

— Погоди, Надь, я… я что сказать хотел. Ты… ты не должна быть одна, слышишь? Не должна.

— Я не одна, Матвей. У меня дети. Дочка кроха. Работа. Я не одна. И всё у меня хорошо.

— Тебе мужчина нужен, ты не думай, я не навязываюсь, я… Я жениха тебе нашел.

— Что?

От этих слов я словно в какой-то коматоз впадаю. Он серьезно? Или, может, зря мы его лечим? Может, он умом тронулся совсем?

— Лёль, я серьезно. Хороший мужик. Генерал. Одинокий. Работает в Москве, в Министерстве обороны.

— Сафонов, я знала, что ты идиот, но чтобы такой…

— Лёль… я же серьезно! Он твои фото видел, сказал, что ты красавица настоящая и что он…

— Заткнись, Сафонов, слышишь? Просто заткнись!

Отстраняюсь уже резко, но пациента своего придерживаю. Подталкиваю его к койке, злая почему-то как черт просто!

— Ложись! Ишь… свахой он заделался! Совсем ума нет? Ума нет, считай, калека!

Ругаюсь, не особенно осознавая, что именно с калекой и разговариваю.

— Ишь какой, а? Выискался тут. Сводник! Роза, блин, Сябитова!

— Лёль, да подожди ты…

— Подожду! Заждалась уже! Когда одному генералу мозги довезут, которые при взрыве на воздух взлетели. Лежи! Не двигайся!

Ору почти и с ходу зажимаю самые болезненные точки на спине, так, что генерал почти встает на дыбы и еле вопли сдерживает.

— Давай, давай, Лёль, не держи в себе. Покажи мне, подлецу, что я потерял!

— И покажу! Покажу! А то ты сам не видишь! Всё ты потерял! Просто всё!

Сеанс сокращаю, но боли причиняю достаточно — любой массажист это знает и умеет, а даже иногда практикует.

Выскакиваю из клиники, в машину прыгаю, доезжаю до дома. Несколько шагов не успеваю до подъезда дойти.

— Тетя Лёля… подождите минуту…

Алина…

Разумеется, у меня нет ни сил, ни желания говорить с этой мелкой гадиной.

Усмехаюсь про себя — раньше я не была такой жесткой и категоричной.

Раньше я всегда старалась дать людям второй шанс.

Раньше.

До предательства.

До того, как мой любимый муж уничтожил нас.

Уничтожил из-за этой мелкой, глуповатой, пошлой дряни, которой пришло в голову стать генеральшей.

Внутренний голос задает мне вопрос — “разве ты не простила его, Лёля?”

Отвечаю — нет, не простила.

Того генерала, блеющего о страсти к малолетке — не простила.

Тот для меня давно умер. Его нет. Сгинул, пропал, исчез.

“А разве сейчас он другой” — проносится в голове.

Да, другой.

Для меня другой.

Сейчас для меня он тот, кто прошел путь. Путь к осознанию своих ошибок. Путь к исправлению.

Может, конечно, я наивная.

Но это не значит, что я готова всё забыть и вернуться к нему. Даже к новому.

Особенно к этому новому идиоту, который меня к кому-то сватать решил!

Нет, придет же в голову!

Ну, генерал!

Ну… дурачина ты, простофиля!

— Тетя Лёля…

— Какая я тебе тетя? Или что, хвост прижало? Как хорошо всё, так можно у хорошей, доброй тети дядю отнять? А как плохо — снова прибежала как сиротинка?

Сама не знаю, почему вот так с ней разговариваю.

Это просто меня мой муж довел.

Бывший муж.

До цугундера.

— Тетя Оля, простите, мне просто реально больше не к кому обратиться, я… у меня проблемы.

— И что? Найди себе нового генерала, целого, ходячего, не слепого. Пусть решают.

— Нету генералов.

— Неужели? Все закончились?

— Я… я с одним майором…

— Что ж ты так низко пала, деточка! Майор! Это ведь даже не полковник.

— Смейтесь, смейтесь… только… Только помогите!

Меня убивает эта незамутненность.

Она разбила мою семью. Влезла в нее. Лишила стабильности и уверенности моих детей, а теперь просит помочь?

— Я боюсь, что они к вам придут.

— Кто, они?

— Коллекторы.

Так.

Это слово знают все. Интересно, во что такое вляпалась эта дурында?

— С какого перепугу ко мне?

— Ну, не совсем к вам, к… к Матвею Алексеевичу…

Глаза закатываю. Боже! К Матвею Алексеевичу! А когда ты в кабинете на нем скакала, ты его тоже по имени-отчеству величала?

— Кто к нему придет? Ты в своем уме? Он в таком состоянии. К нему, вообще-то, не пускают.

— Этих пустят. Вы их не знаете. Им… им плевать на состояние. И на генеральские погоны. Они… они отморозки совсем.

— Отморозки, говоришь? И чего ты связалась с отморозками?

— Это не я, это мама. Она… Она…

Алина ежится, а я чувствую, как грудь распирает от молока, мне кормить пора, моя зайка, наверное, уже концерты у соседки устраивает.

Бросать разговор на полпути нельзя.

Пусть эту змею в дом — тем более.

Нам моя Надежда. А я не готова знакомить дочь с бывшей женой ее папочки.

Мало ли что этой бывшей жене в голову взбредет? Она явно не в адеквате.

— Так, слушай меня, дорогуша. Сейчас ты разворачиваешься и идешь во-он в то кафе. Вывеску видишь? “Ватрушка” — тебе туда.

— Я… у меня денег нет на кафе.

Черт, неужели настолько?

Качаю головой, лезу в сумку, достаю красивый красный итальянский кошелек, мне его сын подарил, вынимаю тысячу рублей.

— Закажи себе что хочешь, кофе, чай, пирожные, цены там адекватные. Я приду примерно через полчаса, тогда и поговорим.

Разворачиваюсь, иду к подъезду.

— Тетя Лёля, спасибо вам.

Спасибо.

Тетя Лёля дура!

Ей надо было тебя взять за шкирку, как крысеныша нагадившего, и выкинуть подальше!

Но тетя Лёля любит грабли, видимо.

Поднимаюсь домой, забираю у соседки улыбающуюся малышку.

— Вела себя прекрасно, она у тебя вообще молодчина, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

— Не сглазишь, это у меня подарок от Бога, за то, что первые два были бесенятами, мне вот ангелочка отправили. Ладно, шучу, конечно, и первые у меня ангелы, но жару давали. А Надюшка чудо.

— Да, правда, божий дар. То, что еще в такой день родилась!

Конечно, я рассказала Тамаре о том, какое удивительное совпадение произошло в нашей жизни. Родиться в тот день, когда отец чуть не погиб! Стать для него настоящей Надеждой!

Я ведь знаю, что он живет тем днем, когда сможет увидеть нашу малышку!

Нашу…

Совсем недавно я говорила — моя, и всё.

Наша…

Соседка уходит, я быстро раздеваюсь, обмываюсь, сажусь кормить мою ласточку, она так набрасывается на грудь, сама себе удивляется, хохочет, потом присасывается, дует так сосредоточенно, покряхтывает. Какое же счастье и удовольствие за ней наблюдать! Смотреть на нее.

Видеть…

Боже… Про зрение моего генерала я забыла спросить. Он был в повязке, собственно, на моих сеансах массажа в последнее время он в повязке.

А вдруг он не только встал и пошел, пусть с трудом, пусть с опорой, но пошел, вдруг он еще и видеть начал?

Надо это уточнить. Узнать.

Обязательно.

Надя отваливается от груди, чуть приоткрыв ротик. Засыпает.

Я всё равно держу ее столбиком, поглаживаю по животику, жду, когда срыгнет.

После укладываю в переноску и опять иду к соседке.

— Ох, смотри, Лёль… — качает головой Тамара, когда я объясняю, куда намылилась.

— Да я смотрю… хочется узнать, не придумали ли эти змеи чего такого… Не хочу, чтобы навредили Матвею.

— О себе думай, о ребенке. У генерала твоего защитников — всё министерство! А ты одна.

— Да уж…

Я не чувствую себя одинокой и беззащитной, но всё же…

Набираю Нателлу, пока спускаюсь по лестнице, игнорируя лифт.

— Расскажи, что там у этих…

— О, дорогая, да тут цирк с конями! Молодуха ваша гадалкой заделалась. Карты таро. Ты в курсе? Сейчас, оказывается, куда ни плюнь, все гадают. Так вот, пришла к ней одна тут у нас, майорша. Хорошая баба, только дура дурой. Захотела узнать, когда ее майору подполковника дадут. А наша краля, твоя то есть, стала выяснять, что за майор такой.

Слушаю бывшую соседу и ушам своим не верю. Оказывается, Алина задумала увести майора из семьи. Ну и стала она жене втирать, через карты, мол, это не твой мужчина, ты должна его оставить, иначе умрешь, и дети твои умрут. Майорша — ну, реально, видимо, не великого ума — собрала манатки и свалила от майора к маме, детей увезла. Бедный майор не при делах, что случилось? Почему ушла жена? А тут красавица Алина нарисовалась, не сотрешь, мол, давай, касатик, погадаю. и нагадала она ему, что она, дескать, его судьба!

— А майорша узнала, всё поняла, ну, люди добрые помогли, объяснили.

Понимаю, что “люди добрые” — это моя Нателла.

— Ну и, ничтоже сумняшеся, подала она на Алину в суд. Короче, ей реально срок грозит.

— Срок? — Это меня удивляет. — Погоди, а откуда тогда коллекторы?

— О, тут тоже история. Мамаша ее, еще когда они с генералом типа брак оформили, ты ж понимаешь, там всё было фиктивно, так вот, мамаша набрала микрозаймов и кредитов, надеялась, что зятек всё оплатит.

— Так он… он ведь им квартиру оставил?

— Так ее уже за долги-то и забрали! И этого мало, представляешь? На широкую ногу тут жили, красавицы. Теперь имущество арестовано. Вопрос, что этой звезде от тебя надо? Ты бы одна-то к ней навстречу не ходила, Лёль…

Да, одной мне ходить явно не стоило, потому что в кафе Алина как раз не одна, с ней три здоровых бугая.

Я стою у витрины кафе, наблюдая, как группа захвата вламывается внутрь, пакует бандитов, которые даже сопротивления почти не оказывают.

Алину тоже выводят.

Она видит меня, бросается ко мне, ревет. Ее тоже собираются везти в отделение на допрос.

— Тетя Лёля, я не виновата, я не хотела, правда, это не я их навела сюда, на вас.

Не я навела! Знает, как это называется. Ой, дура…

Головой качаю. Жалко мне ее? По большому счету нет. Человек всё-таки должен отвечать за свои поступки.

— Тетя Лёля… помогите! Скажите, что я не виновата!

— Алин, за всё надо платить, понимаешь? И я сейчас не кредиты имею в виду. Вам с мамой хотелось богатства? Поэтому твой отец уехал туда, куда уехал, да? Думали, будете получать хорошие деньги, а не сложилось. Поэтому надо было найти мужичка побогаче.

— Да, а что в этом такого? Все хотят жить хорошо, богато, сыто! Что в этом преступного?

— То, что ты решила забрать чужое, понимаешь? Чужое.

— Я не хотела! Ваш Матвей, он сам! Сам ко мне полез! Сам! Вот этими своими руками! Козел старый, лапал меня, ртом своим слюнявил.

Раз! Рука сама поднимается, и эта зараза получает по морде.

— Сука ты. Какая же ты сука.

— А вы? Вы? Сами вы кто?

— Ольга Викторовна, уводить? — спрашивает полицейский, стоящий в дверях кафе.

— Да.

— Попробуйте меня посадить! Я… я тогда на вас в суд подам, и на вашего мужа, за… за то, что он ко мне сам на работе приставал, сам… А вы… вы дура набитая! Дура! Потому что вы сами его выгнали, ясно?

Полицейский спокойно берет ее за локоть, держит с силой, уводит, она пытается вырываться, кричит:

— Ты сама его выгнала! Сама его мне отдала! Сама виновата!

Я не слушаю.

Вздыхаю, делаю шаг к кафе.

Да уж…

Хорошо, что я действительно не додумалась потащиться к Алине одна!

Набрала Санина, он тут же сориентировался, позвонил начальнику гарнизона, тот поднял городские власти, полицию.

Молодец Нателла, тоже мне мозг на место поставила. Да я вроде и не собиралась подставляться.

Хватит.

Наворотила глупостей уже.

Ведь Алина-то права.

Я сама его выгнала.

Сама и виновата?

Наверное.

Не знаю.

Мне кажется, если бы я тогда поступила иначе, то не смогла бы жить. Простила бы его? Допустим, простила.

Но внутри меня всё время жило бы это чувство, ощущение предательства. Мысль о том, что мне предпочли другую, что рядом со мной думали о другой.

Пусть это была ошибка.

Пусть это был соблазн.

Пусть бес попутал, да…

Но ведь он поддался этому?

Сколько мужчин поддается соблазну? Многие.

Увы, очень многие.

Но ведь многие и держатся, да?

Не падают.

Не предают.

Не унижают себя в первую очередь. Свои чувства, когда-то такие сильные, настоящие.

Сколько есть мужчин, которые остались в браке с той самой, первой, единственной?

Я представляю такого мужчину.

Зрелого. Мудрого. Сильного.

Что с этим мужчиной не так? Неужели не хочется ему молодого тела? Новой страсти? Огня? Чего-то незнакомого?

Возможно, и хочется.

Но он знает цену СВОИМ чувствам!

Это он много лет назад выбрал себе женщину. Спутницу. Пару.

Он отвечает за свой выбор.

Своей честью.

Своим сердцем.

Разумом.

Вспоминаю, как давно, еще в молодости, наверное в самом первом нашем гарнизоне, мы чествовали пару одного из командиров полка, они с женой на тот момент были вместе тридцать лет.

Тогда шутили, что его армия не пускает в запас потому, что слишком жене верен, значит, верен и Родине.

Кто-то спросил его — неужели ему за всё это время ни разу не хотелось? И сейчас не хочется?

Он в свои пятьдесят мужик был видный, харизматичный.

Так вот он тогда смеялся и говорил — дураки вы, молодые. Цените ту, что с вами. В горе и в радости. Женщина как вино, или коньяк, с годами только лучше становится, если ее правильно хранить. Она не превратится в уксус, она станет еще благороднее, еще слаще.

А еще он так говорил — ну, двадцатилетнюю я уже пробовал, тридцатилетнюю тоже, а вот пятидесятилетняя у меня в первый раз, и это офигеть как ярко и страстно.

Жаль, что мой Матвей в свое время не вспомнил слова этого полковника.

Жаль.

Полицейский подходит ко мне. Нужно подписать протокол. Пробегаю глазами, подписываю, отдаю папку, поворачиваюсь, чтобы пойти к дому, и в этот момент вижу, как открывается дверь служебного “Патриота”. До боли знакомая фигура показывается.

Высокий, крепкий в плечах, с палочкой, в черных очках.

Матвей?

Но… как?

Он ведь только-только встал?

Ему нельзя! И он… Он же не видит!

Или…

Санин выпрыгивает следом, поддерживает, Матвей чуть дергается, сбрасывая руку доктора, идет ко мне, целенаправленно, безошибочно.

Неужели реально видит?

— Лёля… как ты?

— Матвей… зачем ты встал? Зачем ты… Это… это опасно…

— Нормально всё, Ольга Викторовна, ваш пациент в прекрасной форме, на ноги встал, воля к жизни и к победе есть, — смеется Сан Саныч.

— Вы… вы просто с ума сошли, — говорю обоим, и я действительно именно так и думаю! — Зачем эти подвиги? Чтобы он завтра снова слег и больше не встал?

— Встану, Лёля, я встану. Я теперь что угодно сделаю.

— Зачем? Ну, всё и так нормально разрешилось. Полиция начеку, я…

— Лёля, может, пригласишь на чашку чая, просто, по старой памяти?

Голос у Матвея хриплый, словно сорванный. Но в нем столько надежды…

Надежды…

Сан Саныч хмыкает куда-то в сторону.

— Ну вы тут… это… а я… мне в госпиталь, там совещание, и… Машину я потом за тобой отправлю тогда, да?

— Подожди, Сан Саныч, мне еще пока дама не ответила.

— А… ну да… ну да…

— На чашку чая, значит? Ну, что ж… пойдем. Зайдем. На чашку чая.

Вздыхаю судорожно, чувствую, как начинают трястись руки. Пальцы в замок складываю. — Тебе помочь? Ты… ты понимаешь, куда идти?

— Если возьмешь под руку, в обиде не буду. Пока еще… шатает.

Шатает!

Меня возмущает его ответ.

Его шатает!

А если он упадет? Я же не удержу! А если… да мало ли что? Вчера еще был лежачий! Или не был? Или они тоже против меня задружились? Тайны какие-то себе придумали?

Головой качаю, беру Матвея под руку.

— Ну, пойдем, раз такое дело.

Медленно двигаемся в сторону моего подъезда.

Санин не уезжает, ждет.

— Всё нормально, Лёль? Я вроде как напросился.

— Напросился, да.

— Может, тебе неудобно? Или ты не одна? — В голосе столько эмоций, они тихие, скрытые, но считываются на раз.

— Нормально, говорю же. И я одна.

— Совсем одна?

— Не совсем.

— Значит… кто-то есть всё-таки?

— А как же, товарищ генерал? Такие женщины, как я, на дороге не валяются.

— Я знаю… — совсем хрипит, словно в горле ком.

— Ну, если знаешь, чего спрашиваешь? Сватать только мне никого не надо, Сафонов, сваха из тебя такая себе.

— Не буду. Если только…

— Что?

— Ничего.

Заходим в подъезд, в лифт. Пространство такое мизерное, когда он рядом. И дышать трудно. Легкие горят огнем от его аромата, такого знакомого и такого нового.

У квартиры застываю. Ключи достаю, приглашаю в прихожую. Он заходит и почти сразу приваливается к стене, дышит тяжело.

— Сейчас… дай мне минуту.

— Доигрался? Зачем встал? Вскочил! Месяцы работы — всё насмарку.

— Нет я… со мной нормально всё, я уже неделю хожу, Лёль, просто… она же здесь?

— Кто?

— Дочь…

— Здесь. У соседки…

— Но ты же… ты же покажешь мне ее?

— А если нет? Не заслужил, товарищ генерал.

Он медленно поднимает руку, снимает очки, и я вижу его глаза. Такие родные глаза, по которым скучала! Без которых, кажется, не жила.

— Я заслужу, Лёль… заслужу…

Дорогие наши дамы! Спасибо за ваш отклик! То, как вы ругаете нашу милую Лёлю — дорогого стоит! Ну, иногда и нам хочется стукнуть её. Или Генерала. Кстати, уже совсем скоро будет новый генерал. Шикарный военный врач Богдан Богданов и... не менее прекрасная женщина, его судьба. Мактуб!

А пока приглашаем вас в милую историю о девочке, которая очень хотела папу

ДАШКА-ПОТЕРЯШКА ДЛЯ ПАПЫ ОЛИГАРХА. ТЫ МОЙ ПАПА, ОТВЕЧАЙ?

— Папа, пливет, тебе помощь нужна?

Отказаться от помощи рыжего солнышка я не могу, но вот засада — детей-то у меня нет! А эта малышка уверенно утверждает, что я ее папа!

— Тебя плосто злая ведьма заколдовала, но я знаю способ, как тебя ласколдовать!

— И как?

— Ты должен поцеловать мою маму!

Нет, вообще тема мне нравится, пока я не узнаю, кто мама этой потеряшки.

И складываю пазл.

— Это моя дочь?

Он выставил меня на улицу, я не смогла сообщить о беременности, а теперь, спустя пять лет, он врывается в нашу жизнь и хочет отобрать самое ценное, что у меня есть.

— Она моя дочь, и я ее забираю!

Сафонов

Заслужу…

Сказать это легко.

А сделать…

Особенно после всего. После того, как видел боль в ее глазах. После того, как видел ее разочарование.

Но самым страшным было даже не это.

Страшнее всего была пустота.

Когда она смотрела на меня, а в глазах — ничего.

Я стал никем. Ничем. Пустым местом.

Я для нее умер.

Помню, как Миронов тогда на меня вызверился. Мол, совсем ты, Матвей, охренел? Такую женщину променял на…

Резал меня на куски своими словами. А больнее всего ударил, когда свой разговор пересказал с моей Лёлей. Она ему сказала, что я умер. Для нее умер.

Вот так.

И я с этим жил.

Понимал, что она во всем права!

Чертовски права.

Умер я.

Тот настоящий. Который любил и был верен.

Умер.

И воскрес.

Воскрес, когда, лежа почти в забытьи, мечтая о смерти, я почувствовал ее рядом. А еще… еще в тот момент, когда думал, что мне конец, когда горел у машины, я слышал детский плач. И почему-то знал, что это плач ее ребенка. Нашего ребенка.

Я не знал тогда, родила ли она уже или нет. Знал только, что на сносях, что должна вот-вот. Думал еще, что доделаю это дело в столице и рвану к ней. На коленях буду стоять. Умолять даже не о прощении. О том, чтобы позволила мне быть рядом. Позволила ребенка воспитать.

Моего ребенка.

Пусть даже тогда я не совсем уверен был, что мой. То есть я думал так — даже если не мой малыш — для меня нет разницы. Если это ее — значит, мой!

И вот теперь я здесь.

С ней.

Рядом.

Живой.

Другой.

Воскресший.

Любящий.

Смотрю в ее глаза.

Жду…

— Лёля…

— Сейчас. Ты… снимай обувь, проходи в комнату. Да, руки помой только сначала с мылом. Я сейчас вернусь.

— Ты куда?

— К соседке. Там… Дочка у нее. Только спит, наверное.

Лёля вышла, словно сбежала.

А я чувствовал, как голова кружится. Как в висках пульсирует.

И стоять еще так долго не привык, и ходить. А тут еще…

Ее квартира.

Квартира, где пахнет ею. Моей Лёлей. Она всегда умела создавать уют. Настоящий дом. Где угодно.

Помню, как-то мне дали путевку в санаторий, на всю семью, аттракцион неслыханной щедрости от командования на тот момент, потому что в те времена было туговато, а я как раз из горячей точки вернулся, тот самый памятный две тысячи восьмой год.

Приехали в санаторий, нас поселили в домик. Боже, домик был, ну… как сказать… убитый еще в прошлом веке. Я репу почесал, хотел пойти ругаться, Лёля остановила, сказала, идите погуляйте пару часиков. Когда мы вернулись, в домике было чисто, висели новые шторы, белье было свежим, чистым, на столе скатерть. Вика тогда сказала: наша мама — волшебница. Лёля сияла от счастья, потому что ей удалось сделать нам хорошо. Я потом спросил — откуда. Она плечами пожала — офицерская жена из любой дыры может сделать дворец.

Она и делала. Для меня. Для нас.

Чтобы я приходил в теплый, уютный дом, где меня ждал горячий, вкусный ужин, счастливые дети, любящая жена.

Недостоин.

Пульсирует в голове.

Ты ее недостоин, генерал.

Ты должен дать ей свободу, жизнь…

Реально познакомить ее с генералом Соболем — настоящий мужик, не чета мне. И тоже со своей драмой.

Иногда мне кажется, что мужики в моем окружении в последнее время все как заколдованные. Все с драмой. Но все счастье находят.

Вон какое Халку обломилось! Как его Лида весь Генштаб на ноги подняла, всё Министерство обороны! Таран! Торпеда! Тополь, с ядерной, ударной боеголовкой.

А у Зимина какая жена красавица! И тоже боевая.

И у Фрола, и у Булатова.

Осталось нам еще Зверева пристроить и Соболя.

Ну, еще медицину.

Богданов тоже один. Только он сейчас как раз отправляется туда, откуда я вернулся. Новые полевые госпиталя инспектировать. Создавать грамотные команды военврачей. Это Богдан умеет.

Слышу шум в коридоре.

Руки я давно помыл, у окна стою, смотрю вдаль, на кромку леса.

Дом подмосковный сын категорически брать отказывается, а вот Лёле бы туда с малышкой — хорошо.

Поворачиваюсь и вижу ее, стоящую в дверях.

И глаза застилает поволокой.

Она как мадонна с младенцем, моя Лёля.

Невозможно красивая.

Такая… нереальная.

Она светится вся. Словно нимб над головой.

Сглатываю ком в горле, моргаю, прогоняя непрошеную слезу.

Говорят, что мужчины не плачут, но иногда… Иногда нам, мужикам, не грех и поплакать.

— Знакомься, Надюша, это… это твой папа.

Лёля говорит тихо, голос у нее дрожит.

Но эти ее слова для меня сейчас громче любой артиллерийской канонады.

Папа!

Это твой папа!

Она… она сказала!

Сама!

Делаю шаг, второй, замираю на расстоянии вытянутой руки. Во все глаза смотрю на малышку, насмотреться не могу. Такая… такая моя!

И она тоже смотрит. Сначала чуть насупленно, удивленно, строго так. Словно сканирует. Проверяет в базе — свой-чужой.

А потом…

Потом вдруг так широко улыбается! Беззубо! Счастливо! И даже подсмеивается как будто, а потом, застеснявшись, прячет личико у мамы на груди, и снова на меня косится с улыбкой.

Такая красивая!

Такая живая, славная, девчушка!

Надежда…

— На… на тебя похожа… — говорю, не слыша своего голоса.

— Да где там, на меня! Рассказывай, генерал. Твоя копия, я просто ксероксом поработала. Сделала себе такой вот подарочек.

— Лёля…

Руки у меня зудят, так хочется кроху взять, подержать, но я понимаю, что малышка может испугаться.

— Сядь пока, я ее покормлю, потом дам, а то сейчас может взреветь, как истребитель на взлете.

— Она? Такая маленькая? Взреветь?

— А то ты не помнишь, как у нас Викуся орала на весь гарнизон, как командирша прибежала, полицию собиралась вызывать, думала, мы дите бьем.

— А дите просто соску уронило и к папе на ручки хотело. Помню.

Конечно помню.

Всё помню.

Сейчас еще более отчетливо, потому что, пока лежал я бревном — вся жизнь перед глазами проплыла. Каждый день, кажется, вспоминал тогда, в голове прокручивал. Каждый год жизни. Все самые главные моменты.

Лёля садится на диван, устраивает на своих руках дочку, расстегивает кофточку, а у меня внутри всё сводит.

Это не просто банальное мужское желание. Нет.

Это другое.

Почти сакральное.

Божественное.

Желание видеть, как твой женщина кормит твое дитя.

Желание быть рядом.

Постоянно.

Если бы я мог!

Смотрю на них, на моих девочек, и понимаю — я смогу.

Черт возьми, я смогу! И я никуда не уйду теперь.

Никуда не денусь из их жизни. Сделаю всё, чтобы остаться рядом навсегда.

Малышка с таким упорством сосет молоко, немного бровки хмурит, сначала очень сосредоточена, потом, видимо утолив первый голод, начинает отвлекаться, косится на меня и даже ручку ко мне тянет.

И я тянусь, даю ей палец, который она тут же хватает, выпускает сосок, смеется, потом снова возвращается к еде.

Это так удивительно — наблюдать за ней, понимать, что этому крохотному человечку ты дал жизнь! И готов свою жизнь отдать за нее.

Девочка моя, моя малышка!

Как я хочу видеть ее каждый день! Носить на руках, укачивать, гулять с ней, купать… Я же всё это помогал делать с нашими старшими. Старался, несмотря на насыщенные армейские будни!

И теперь тоже готов.

Вот только…

Готова ли Лёля впустить меня в этот их маленький, но такой счастливый мир!

Кормление окончено, Лёля поднимает Надю, держит ее вертикально, я знаю, что это необходимо, у меня руки чешутся, так хочется ее взять. Но я почему-то боюсь просить.

— Хочешь? — жена предлагает сама, протягивая мне нашу дочь.

— Я… осторожно.

— Лучше сядь вот сюда. — Лёля двигается, пуская меня. — Вот так.

Надюшка улыбается, рассматривает меня, потом срыгивает — Лёля успевает положить пеленку, вытирает дочке ротик. Она так близко сейчас, моя жена, моя женщина. Я чувствую ее аромат, жар кожи.

Действую на инстинктах, одной рукой держу крепко дочь, второй — обнимаю и притягиваю к себе жену.

Ничего не говорю, молчим. Лёля не вырывается, но я вижу, как меняется ее взгляд. В нем растерянность.

— Лёля…

— С ней бы погулять выйти, она сегодня на улице мало была, Тамара только ненадолго выходила.

— Пойдем, погуляем.

— Тебе нельзя еще много ходить.

— Я справлюсь, нужно же заниматься.

— Давай только вокруг дома.

— Хорошо. Помочь тебе?

— Подержи ее, я переоденусь.

— Да, конечно.

Лёля уходит в соседнюю комнату, я остаюсь с малышкой. Она разглядывает меня, смеется, потом тянется к игрушкам, которые лежат на диване, беру какую-то из них, с висюльками, начинаем играть, минут через десять выходит Лёля, посвежевшая, улыбающаяся, в красивом спортивном костюме, идеальном для прогулки.

— Ты, может, чаю хочешь, Матвей? Перекусить?

— Я не голоден, пойдем?

— Да, хорошо, давай мне ее.

— Не тяжелая она для тебя, ты вон какая… Тоненькая…

— Какая? Такая же как и была, — усмехается Лёля.

— А сколько ей? Я даже не спросил. Три месяца? Четыре? Когда она родилась?

Лёля как-то странно на меня смотрит, потом отворачивается, говорит тихо, еле слышно, но я понимаю. И осознание бьет наотмашь.

— Двадцать пятого, Матвей. В тот самый день, когда тебя…

Делаю шаг, сгребая в объятия их обеих. Понимаю.

Я ведь должен был умереть. По всем канонам должен. Но что-то пошло не так, и я выжил.

Вот что пошло не так! Они! Это они меня спасли. Они не дали мне уйти. Они перед высшими силами за меня заступились. Вымолили жизнь для меня. Дочка вымолила своим появлением на свет.

— Лёля… Лёлька… как же я тебя люблю…

Любит…

Я знаю.

Только…

Горечь разливается внутри.

Что же это за любовь такая, когда…

— Не надо, Матвей…

Тихо говорю, еле слышно.

Не надо.

Не могу.

Больно очень.

Смотрю на него и… Нет сил.

Думала, смогу. Думала, справлюсь.

Ведь я же всё для него делала!

С того момента, как услышала на празднике про слепого парализованного, который Лёлю зовет!

Всё для него!

Почему?

Потому что любила?

Люблю?

Не могу.

Смотрю на него, а перед глазами его девица, мне в лицо смеющаяся, его мать, гарнизонные кумушки, которые всю нашу жизнь на молекулы и атомы разложили.

И я.

Та, которая была уверена в своем мужчине, в его любви, в своей семье.

Которая жила, думая, что за стеной. За каменной. За мужем. Именно за!

Под надежной охраной его любви.

А вот она любовь… Рассыпалась. Как лепестки засохших роз осыпаются вниз унылыми, желтыми монетками.

— Лёля… Лёлечка…

— Не надо… — выдыхаю, чувствуя, как всё сжимается внутри. Как подкатывает к горлу, глаза наполняются слезами.

Не хочу плакать.

При нем не хочу.

И не буду.

Отстраняюсь, голову встряхивая, смеюсь.

— Пошли гулять, генерал, дите ждет!

Меняю настроение.

Меняю ритм.

Не надо.

Не надо ко мне с нежностями.

Не надо думать, что я так просто всё простила и забыла. Нет, генерал, нет.

Извини.

Я тебя на ноги поставила. Воскресила, можно сказать, а дальше…

Дальше давай сам.

Рули своей жизнью.

С малышкой видеться я разрешу.

Даже запишу отцом, если захочет.

Пока-то у меня в свидетельстве прочерк стоит.

Нет отца у нас. Нет.

Молчит Сафонов.

Понимает. Да.

Пусть понимает.

Выходим на улицу. Матвей так на коляску смотрит.

— На, вези. Только аккуратно.

— Я аккуратно, Лёль, я же помню, как надо.

— Я не об этом. Ты сам аккуратно. Тебе кажется, что ты герой, на ноги встал и побежал, а тут дело такое.

— Я стараюсь, Лёль…

— Давай палочку. Коляска будет как опора. Вокруг дома пойдем, еще можно в сквер, тут рядом, там дорога прямая.

— Давай в сквер, как скажешь, Лёля.

Это его “Лёля” каждый раз ножом по сердцу.

Я ведь очень хорошо помню то его ледяное — Оля…

Когда развод просил.

Стоп, нет. Не буду вспоминать.

Не хочу.

Идем молча. Надюшка сначала немного капризничает, но Матвею удается ее быстро укачать.

— Помнишь, как у нас Вика не засыпала?

— И ты катал ее на машине, потому что по-другому она не спала… Конечно помню.

Ему пришлось тогда больше месяца колесить по полночи по городку, иначе дочь вообще не засыпала.

— Потом днем меня вырубало, один раз на построении стоя уснул. Начальник штаба что-то спрашивает, а я храплю…

Мы смеемся, хотя тогда было не смешно от слова совсем.

Повезло, что командир полка у Матвея тогда был тоже молодой отец, дал ему трое суток отгула, типа увольнения, сказал — иди проспись нормально.

Он днем спал, а ночью всё равно возить! Узнали об этом сослуживцы, решили дежурство установить. Неделю у нас были разные водители.

А потом Вика как-то раз — и стала спать сама.

Просто вырубилась в автолюльке, не успели мы ее вынести. Поставили люльку у открытого балкона, она полночи там продрыхла, а мы… мы лежали обнявшись, целовались, ласкали друг друга… изголодавшиеся за это время. Нет бы спать!

Воспоминания не остановить, одно цепляет другое, потом третье, пятое, десятое… С детьми так всегда, тебе кажется, ты уже все истории перебрала, а он говорит — а ты помнишь? И вспоминается что-то новое.

Проходит примерно час. Замечаю, что дышит Матвей тяжело.

— Домой пора. Ты… ты бы вызвал машину.

— Машину?

— В санаторий.

Он мрачнеет.

— Я думал тебе помочь, искупать, спать уложить.

— Ты устал.

— Я не устал, Лёль.

— Я вижу, еле на ногах стоишь, сейчас сама Сан Санычу наберу.

— Не надо. Я уеду. Только…

— Что?

— Разрешишь мне вернуться? Завтра?

— Я не буду запрещать видеть дочь, Матвей. Да и другие дети, уверена, захотят тебя увидеть. И матери твоей сообщить надо, она же считает, что ты в Москве, Вика ей звонила.

— Я знаю… Лёль…

— У нас с утра массаж, товарищ генерал, так что… отдыхайте.

— Хорошо. Давай я хоть с коляской тебе в подъезде помогу.

— Не стоит, я справлюсь.

— Лёль, я не совсем уж инвалид, правда.

— Уже не совсем, Матвей. Но в твоем случае уже и еще очень близко, понимаешь? Тебе активности такие пока не на пользу. Давай ты встанешь на ноги получше. А там уже будем смотреть, что и как.

— Есть, товарищ генерал.

Усмехается он, а я вспоминаю, как раньше я отвечала, что я не товарищ генерал, а товарищ жена генерала.

Теперь так ответить я не могу.

— Вызывай машину, я подожду.

— Ты устала уже, иди домой, я один постою.

Пожимаю плечами.

— Я подожду лучше. Мне так спокойнее.

— Боишься, что меня украдут, Лёль?

Он шутит и тут же становится серьезным, поняв, что шутка не в масть.

— Извини.

— Маруся эта ваша такая забавная. — Почему-то вспоминаю. — Я думала, она в тебя влюблена.

— Неужели? С чего бы это? Молоденькая, красивая…

И снова он закусывает губу, ухмыляется, головой качая.

— Знаешь, я раньше думал, вот будут у меня генеральские погоны, буду я взрослым, седым, умудренным опытом. Будет всё в жизни стабильно. Правильно. Семья. Армия. Ты… Я понимаю, что ты меня не простишь, Лёль… Но если бы ты знала, как я сам себя не прощаю! Если бы знала…

Мне нечего ответить.

Он сам всё понимает.

Я молчу.

Подъезжает служебная машина из санатория. Из нее внезапно выходит сам Богданов, главный врач госпиталя, тот самый, что был на консилиуме.

— Сафонов! Ну ты даешь, конечно, товарищ генерал.

— Да я помаленьку, Богдан Александрович.

— Помаленьку! Молодец! Я только, понимаешь, отвернулся, а ты… И куда только персонал санатория смотрит. — Он смеется, смотрит на меня.

А я даже улыбнуться не могу.

Мне не до смеха.

Не до улыбок.

Я снова в статусе брошенной жены.

Преданной.

Прощаюсь сухо. Захожу в подъезд. Коляску с трудом поднимаю, руки не слушаются, по щекам слезы.

Я ведь могла сказать ему — останься. И он бы остался. С радостью, с удовольствием.

Счастлив бы был, что остается!

И был бы у меня снова муж — генерал.

И дом — полная чаша.

И любовь.

И всё как раньше.

Только…

Только я всё время боялась бы того, что однажды он опять скажет мне…

— Оль, я хочу развод.

Люблю золотую осень. Кружащиеся листья. Голубое небо, которое кажется таким низким, но при этом таким глубоким. Летающую в воздухе паутинку. Аромат прелой травы. Тыквы, которые, кажется, повсюду. Антоновку, которую вкусно есть с солью. Так меня когда-то научил Матвей.

Матвей.

Он уехал.

Вылечился, встал на ноги, с глазами еще не всё было до конца хорошо, пришлось заказывать специальные очки даже. Но доктора сказали, что даже в его возрасте это еще поправимо.

Его вызвали в министерство.

Он хотел, чтобы я поехала с ним.

— Куда?

— В Москву, Лёль…

— Что я там не видела?

— Лёль, ну… ты пойми, для малышки это перспективы.

— Когда у тебя были старшие дети и тебе предлагали преподавать в Академии, ты отказался. А ведь это тоже были перспективы.

Он промолчал. Губы поджал.

— Извини.

— Обращайся.

— Если меня опять отправят туда…

— Матвей, это твоя жизнь. Твоя работа.

— А ты моя…

Он осекся. Его кто? Бывшая жена? Мать его детей? Да, это верно, но…

Но я всего лишь мать детей.

Ей и останусь.

— Скажи, что я тебе нужен. Скажи, что ты… через три года, пять, десять…

— Матвей, ты же знаешь, что я не могу ничего тебе сказать.

— Лёля…

— Я не хочу врать ни тебе, ни себе, Матвей. Себе в меньшей степени.

— Я понял. Просто знай, что я тебя люблю.

И снова мне нечего сказать.

Люблю…

— Что ж ты так мужика мучаешь? Да что ты жилы-то из него тянешь? Ох, Ольга, какая же ты… — Нателла приехала в гости в сентябре. Матвей еще был в санатории.

— Да, вот такая.

— Он же… Он же не живет, понимаешь? Он дышит тобой! А ты…

— А я нет, понимаешь?

— Врешь ты всё! Сама извелась! Небось, ревешь в подушку! Молодая же баба! Тебе мужик нужен. Секс! В нашем возрасте… Это дети сопливые двадцатилетние думают, что после сорока секса нет, а после сорока секс только начинается! Ты знаешь, мой… Ревнивый стал! Я ж это… почти закрутила с одним майором. Представляешь? Он меня на пятнадцать лет моложе! Он на меня смотрел как на богиню! Что творил!

— Нателла, уволь… не хочу…

— Ладно тебе! Мы, милфы, в самой поре сейчас! На нас знаешь какой спрос! Или… Или ты знаешь, Лёль? Ох…

Я усмехнулась.

Мне ли не знать!

Как будто вокруг меня майоры не вьются. Еще как. Только… в санатории-то они ж почти все “холостые”, в кавычках. И не понимают, что след от кольца массажистка не только видит, но и чувствует.

А причиной семейных скандалов и адюльтеров я точно не хочу становиться. Да и вообще.

Смотреть ни на кого не могу.

Не надо мне это.

Не надо и всё!

И Матвея тоже не надо.

Не могу я.

Точка.

Не хочу.

Тема закрыта.

Уехал он в октябре. В самом начале.

Бабье лето пришло рано и радовало нас долго.

Словно пыталось нам что-то сказать.

Что-то важное.

Может, то, что жить надо сегодняшним днем, здесь и сейчас? Не тратить время на пустяки и глупости?

Эти слова мне говорит мать Матвея.

Она приезжает, когда он еще тут, последние дни. Всё еще надеется убедить меня поехать с ним.

— Лёль… ты позволишь маме прийти? Она хотела увидеть Надю.

— Да, конечно. Скажи когда, я что-нибудь приготовлю, она любила наши пельмени.

Любила, да, критиковала вечно, но трескала так, что за ушами трещало.

— Можем вместе приготовить, как раньше, — говорит он тихо.

— Не стоит, — спокойно отвечаю я.

Постоянно думаю — что, если он сорвется? Не выдержит? Заорет на меня, скажет, что невозможно так жить? И что?

Значит, пусть живет по-другому, а меня всё устраивает.

Его никто не держит.

Но Матвей не кричит.

Терпит.

Смотрит…

Его мать приезжает. Прощения просит. Мне, если честно, до ее прощения как… Плевать мне, в общем. Но я слушаю.

— И его прости. Мучается ведь.

Усмехаюсь, конечно, страдает, как же…

— Пойми, Ольга, время идет. Сколько его осталось? Думай. Он один раз чуть не ушел. Насовсем. А если опять? Потом ведь будешь локти кусать. Не трать время зря. Люби, пока любится.

Хочу ответить — мои локти, захочу и искусаю, а про любовь…

Поздно про нее.

Поздно.

Хотя бывают моменты — хоть волком вой.

Наверное, я давно бы не выдержала, если бы не те болезненные воспоминания.

И сны.

Мне снова стали сниться сны.

Только не вещие.

Сны о прошлом.

Сны о том, как мой муж меня предает.

И его смеющаяся красавица Алина.

Ее, кстати, всё-таки посадили за мошенничество! Жена того майора постаралась. Молодец. Защищала свою семью, свое счастье.

Мать Алины, Катерина Семёновна тоже сидит. Проворовалась в магазине, куда устроилась работать. Решила, что так кредиты закроет. А закрыли ее. Квартиру, которую им Матвей сдуру оставил, они тоже профукали.

Довольная Нателла удовлетворенно резюмировала — бог, он всё видит!

— Я всегда говорила, справедливость есть! И две эти “ляди” свое получат. Вот и получили.

Получили, да.

Только вот… если честно… Счастья мне это не вернуло.

Не могу я через себя переступить. Никак.

На ноябрьские к нам с Надюшкой приезжает Вика. Какая-то очень загадочная.

— Мам… а я, кажется, замуж выхожу.

— Кажется? Это как?

— Ой, мам… он мне предложение сделал. А я… в общем, я сказала “да”, но только вот когда свадьба — не знаю.

— Погоди, кто предложение сделал? И как это — не знаешь?

— Ой… мамуль…

Оказывается, моя красавица уже пару месяцев встречается с сыном ректора!

— Ничего себе. Золотая молодежь?

— Мам, ну я, вообще-то, тоже… Золотая. Папа — генерал! Мама…

— Мама — массажистка, ты хоть не говори никому сразу!

— А я не стыжусь! И вообще… Ты не просто массажистка, ты заведующая отделением физиотерапевтических процедур.

О, да… Должность мне выбил товарищ генерал. Два генерала. Мой и Богданов.

То есть… не мой. Матвей. Сан Саныч был не против, наоборот, двумя руками “за”. Он побаивался Матвея, как оказалось. Матвей его за меня еще несколько раз прессовал! А я и не знала.

Ревнивый. Только вот… Поздно всё. Поздно.

— Мам, мой Тимур сказал, что надо немного подождать со свадьбой, но…

— Но спать с тобой он начал уже сейчас, да?

Вика густо краснеет.

— Нет, мам, я пока… в общем, я сказала пока нет и решила с тобой посоветоваться. Как бы ты поступила?

— Я бы нафиг его послала. Раз жениться не может, значит женилка еще не выросла. Вот и всё.

— Мам, но я его люблю и… вокруг него столько девиц!

— А вокруг тебя столько парней! Цени себя.

— Мам… а если я сама хочу, понимаешь? Хочу! Вот ты… ты ценишь себя, да? Отца прогнала. Правильно вроде, заслужил. Но ты себя со стороны видела? У тебя взгляд… Прости, мам, как у собаки побитой, понимаешь? Ты раньше горела! Цвела! Жила! А сейчас…

— Я и сейчас горю и живу и цвету.

— Мам, ну ты же любишь отца!

— А если не люблю?

— Что?

Вика садится резко, смотрит, глазами хлопает.

— Как, мам?

— Так.

Опускаю голову, глаза закрываю.

— Перегорело всё, знаешь. Не хочу ничего. Мне казалось, я всё отдам, лишь бы он на ноги встал, лишь бы выжил. Он выжил, встал. Увидел. А я… У меня постоянно перед глазами тот наш разговор. Те его слова — Оля, я хочу развод.

И всё… Всё опускается. Да и… Мне сейчас сорок три, совсем скоро сорок четыре. Жить мне есть где. Машину вот купила. Надюшка растет, ей тут хорошо, свежий воздух, и климат тут у нас мягкий. Речка, озеро, лес… Ягоды летом. Может, дачку потом прикуплю. Буду в огороде копаться.

— Мам… ты что? Ты… ты же хоронишь себя заживо? Ну… хорошо, если не папа, ну вокруг мужчин много, ты красавица у меня, ты же… ты как модель выглядишь! Знаешь, сейчас модно, когда модели ну…

— Старые?

— Мам, ну какая ты старая, ты что?

— Ладно, дочь, не старая. Молодость, говорят, продлили? Так что… Кто его знает, может… пару лет пройдет, встречу какого залетного прЫнца…

— Мамуля… я же только рада буду! Кстати! У Тимура отец холостяк, между прочим, очень интересный мужчина!

— Смотри, не переключись на папочку!

— Ой, мам, скажешь!

— Вообще, думай, девочка моя, это твоя жизнь. Думай.

— Спасибо тебе, мам.

— За что?

— За то, что ты у меня такая… Настоящая. Лёшка-то, братец, звонит? Приехал бы!

— Звонит каждый день. Всё хорошо. Учится, работает. Всё по плану, как говорит. С отцом даже виделся и не поругался.

— Это прогресс.

— Точно.

Заканчиваем разговор. Укладываемся спать.

Вика в гостиной, я с Надюшей в нашей спальне.

Уснуть не могу долго.

А потом… То ли сон, то ли явь… Как будто кто-то под окнами ходит. Только вот у меня тут этаж не маленький. А вроде как первый. Шебуршатся. И говорят не по-нашему как будто.

Я хочу закричать, спугнуть, но словно меня кто-то за горло держит. Сжимает. Крика нет, только сип.

Застываю. Вижу фигуру, высокую, широкоплечую, знакомую до боли.

Матвей?

Он. В каком-то кабинете. На стене портрет президента. Кабинет такой основательный, богатый. Я его могу рассмотреть в деталях. Одна деталь запоминается. Число на календаре, который на пресс-папье стоит. Восемь одиннадцать.

Восемь одиннадцать. Восьмое ноября? А сегодня только пятое…

Снова сказать ему что-то хочу и не могу!

И вдруг слышу, как Надюша кричит, так громко, резко! Матвей поворачивается, делает шаг, и в этот момент в комнату что-то влетает. А дальше — огонь. Всё в огне! Полыхает… И он в огне. Весь…

И тут уже я крик сдержать не могу.

Просыпаюсь от своего крика, рядом рыдает Надя, Вика влетает к нам.

— Мамочка, что? Что случилось?

А я понимаю, что случилось.

Вещий сон.

И мне нужно сообщить Матвею.

Его телефон молчит.

И я не могу придумать ничего лучше.

— Я поеду туда. К нему.

— Мам, а как же? Надя… работа? А я…

— Хочешь, поехали вместе. Надюшку я возьму.

— Мам, у меня учеба же.

— Прости, дочь. Я должна, понимаешь?

— Да, мам, конечно. тебе надо поехать! Обязательно надо!

И я еду. Утренним поездом до Москвы. В столицу он прибывает вечером. Беру такси. Адрес я знаю.

Телефон Матвея оживает, когда до его дома остается минут пятнадцать пути.

— Лёля? Ты чего так поздно?

— Ты дома?

— Да.

— Тогда встречай нас, товарищ генерал.

— Что? Как? Вы где?

— В такси. По МКАДу едем, так что если ты там не один, то…

— Я один. Один.

Он стоит на пороге дома. Непонимающе смотрит.

Таксист достает из багажника коляску, Матвей кидается помогать.

Смотрит на меня.

— Лёля…

— Пойдем в дом, холодно, и мы устали, надо Надю искупать, покормить, уложить, она в дороге капризничала.

Надюша забывает о капризах, тянет ручонки, агукает так счастливо.

— Узнала, папку, узнала…

Проходим в дом, я вижу, что Матвей всё еще не в себе, не верит в то, что мы рядом.

— Лёль… вы… вы надолго?

— А что, даже чаем не угостишь? — усмехаюсь, вспоминая “бородатый” анекдот про тещу.

— Скорее, запру в подвале и не выпущу.

— Не надо в подвале.

— Лёль, я серьезно.

— Я тоже, Матвей. Сон я видела. Сон…

Рассказываю сбивчиво, после того как устроила Надюшку — искупала, покормила, уложила.

Как она радовалась отцу! Узнала, сразу ручки потянула и не хотела отпускать. Поэтому он был с нами. И в ванной, и в спальне, пока я кормила.

Я думала, пока ехала, как ее устроить, решила, что с ней буду спать на кровати, подушками обложу, а Матвей нас почти с порога привел в детскую.

Просторную, светлую, с розовой кроваткой принцессы, с отдельной ванной, в которой и маленькая ванночка тоже была.

У меня сердце сжалось.

Значит, готовился к тому, что мы…

— Нравится? — спросил тихо, я кивнула.

— Да, очень красиво, спасибо.

— Тебе спасибо.

— За что?

— За нее. За меня. За всё, Лёль…

Спасибо говорит, а у меня в голове столько всего.

И сон этот.

И слова…

Слова, которые все вокруг говорят.

Любишь же ты его… любишь…

Смотрю сейчас и понимаю — люблю.

Не могу, больно так, словно кислотой мое сердце заливают!

Больно.

Горько.

Обидно.

Страшно.

Но я люблю его, черт возьми, люблю!

Почему я должна из-за какой-то… из-за какой-то малолетней шалавы, возомнившей себя роковой разлучницей, страдать всю оставшуюся жизнь?

Да плевать мне!

Плевать!

Захочет еще раз на кого-то посмотреть?

Пусть попробует!

Я ему глазищи эти его синие выцарапаю!

Или нет, не буду я руки марать. Не стоит оно того. Если опять, то… Значит, судьба мне такая быть преданной.

— Лёля… Лёль… Я больше никогда. Я… не смогу никого, кроме тебя.

— Один раз смог.

— Знаю. Мне этого раза на сотню жизней вперед хватило. Ты моя, слышишь? Только ты моя. И всё. Единственная. Неповторимая. Что бы ни было. Даже если ты скажешь мне, что никогда… я всё равно твой.

— А если не скажу?

Надюшка спит счастливая в новой кроватке, во сне улыбается.

А мы сидим рядом, прямо на полу, на пушистом ковре.

— Лёля…

Смотрю на него, и вспоминаю свой сон.

Как в огне он горит. Как я смотрю на это и умираю от боли.

Не хочу больше умирать.

Жить хочу.

Жить и любить.

И будь что будет.

Поэтому я тянусь к нему сама.

Обнимаю, прижимаюсь к его телу, сильному телу, которое я так хорошо знаю и помню. Каждую клеточку, каждую мышцу, каждый мускул…

— Лёля…

— Поцелуй меня, генерал, поцелуй… как раньше…

— Лёлька…

И он целует. Жадно. Голодно так. А у меня слезы на глазах.

Мой он.

Мой!

Весь мой!

И мне плевать на прошлое, на всё плевать.

Мы заслужили быть счастливыми.

И он, и я.

И пусть он оступился, да, пусть… пусть предал. Это тоже бывает.

И это тоже надо пройти.

И Господь любит и прощает не только праведников, но и грешников. А если уж Бог прощает, то как могу я не простить…

Люблю его. Сильно люблю.

И мне так хорошо!

Отрываюсь от его губ и смеюсь тихонько…

— Ты что?

— Это от счастья…

— Ласточка моя… Любимая моя… Моя…

— Тут малышка же…

— Он спит…

— Проснется…

— Не проснется, ты же покормила? И потом, кровать закрыта, она не увидит…

Уговаривает меня. А сам уже раздевает.

— Или, хочешь, пойдем в мою спальню.

— Нет, не хочу никуда идти, здесь хочу, скорее… Тебя хочу…

И мы любим друг друга прямо на полу, на ковре.

Остро, одержимо, страстно, сладко…

Очень быстро, потому что так скучали наши тела!

И наши души…

И потом сразу…

— Подожди ты… без защиты… Опять…

— Думаешь, второй раз в ту же воронку снаряд?

— Матвей, смотри…

— Я смотрю. Парня мне еще родишь.

— Сумасшедший.

— Люблю тебя просто очень сильно, слышишь?

— Чувствую… Так сразу? Так бывает?

— С тобой у меня всё бывает. Всё. Любимая моя, единственная моя.

Любимая, единственная, родная, нежная, ласточка, счастье мое, любовь моя…

Он шепчет, а я таю.

Слушаю.

Верю…

Люблю.

Сгораю вместе с ним и воскресаю…

Сгораю.

Нет! Стоп, я должна…

— Матвей, сон…

— Сейчас, малышка, сейчас… потом, потом твой сон, всё потом. Сейчас хочу тебя. Любить хочу. За все эти годы… Не налюблюсь, наверное, никогда. Любимая моя. Лёля… Лёлечка… Лёлюшка моя…

Это правда очень долго.

Очень нежно.

Потом снова быстро, одержимо, как в первый раз, ненасытно, до боли.

И уже потом, когда мы лежим потные, горячие, счастливые, он спрашивает:

— Что за сон-то был, Лёль?

Сон был страшный, такой страшный, что я прижимаюсь к нему, оторваться не могу, сердце как сумасшедшее колотится.

Опять вижу его в огне!

Да как же? Он же горел уже, неужели мало?

Не хочу опять.

Не отдам его. Никому не отдам!

Ни девицам алчным малолетним, ни костлявой, ни черту, ни дьяволу. Никому.

Рассказываю сон, Матвей хмурится, слушает внимательно.

Он мне верит.

Всегда верил.

И знал, что если я говорю — надо послушать.

— Говоришь, восьмое число там было?

— Восьмое.

— И кабинет помнишь?

— Смутно. Вроде низкий этаж, портрет президента. Пресс-папье малахитовое.

— Малахитовое, говоришь… Так… Сейчас… Надю можно будет оставить?

— Как? С кем?

— С надежным человеком.

— Ее же кормить?

— Ну, часа за три управимся? Не хочу ее тащить никуда.

— Я не знаю… Что за человек надежный?

— Маруся, ты видела ее…

Маруся… Вспоминаю трогательную девочку, которая меня просила любить генерала.

— Наверное, можно, молоко я сцежу, и прикорм есть.

— Хорошо, Маруське как раз полезно.

— Полезно?

— Угу, замуж выскочила и малыша ждет, вроде второй месяц пока только.

— Хорошо.

— Хорошо будет, когда у их папки контракт закончится и он вернется. А еще лучше, когда всё там закончится и вернутся все. С победой.

— Вернутся, обязательно.

Утром мы заходим в кабинет Зимина. И я сразу головой качаю.

— Нет, Матвей, не здесь.

Надюшка с Марусей, а мы на служебной генеральской машине едем в закрытое место.

Зимин слушает мой рассказ.

— Да уж… Везет тебе, Сафонов. И всем нам. Значит, говорите, портрет и малахитовый набор на столе? Пойдемте.

Мы выходим, недолго петляем по коридорам, Зимин останавливается перед одной из дверей, открывает, я захожу, и сразу по глазам бьет вспышка — как будто взрыв, и я понимаю, что это должно быть здесь.

— Да. Это… это…

— Спокойно, Ольга Викторовна. Мы теперь знаем место и время. Только…

— Что?

— Только непонятно, откуда это узнали те, кто готовит это… Мероприятие. Что ж… Теперь нам всем надо крепко подумать. И молчать. Для всех — ничего не изменилось. Как там в кино было?

— Время и место операции изменить нельзя, товарищ генерал, — мрачно произносит мой Матвей.

— Верно, товарищ генерал. Значит, будем думать. А вы… езжайте домой, к малышке вашей. Отдыхайте. И… Может, вечером к нам? Эвелина моя как раз хотела сделать пельмени, вот и повод. С малышкой приходите, соседи же.

— Хорошо, Олег, будем стараться.

Вечером мы действительно идем в гости к Зиминым, а Марусю с собой берем, а там уже собирается целый набор генералов.

— Как флеш-рояль — шутит Маруся.

— Нет, флеш-рояль — это разные карты, от туза до десятки, а тут одни тузы. Это каре, — отвечает ей Матвей.

Зимин, Фролов, Булатов, Миронов и мой Матвей. Больше чем каре.

— А Сафонов у нас, получается, джокер. Никто ведь не знает, что у него жена — Ванга.

— Я не Ванга, — смущаюсь, не очень довольна сравнением, — но мои сны…

— Сбываются, мы знаем, Ольга. Не только твой Матвей был там в две тысячи восьмом.

Мужчины уходят в кабинет хозяина дома. Мы собираемся в гостиной.

С детьми все: и Эва Зимина, и Лена Фролова, и Геля Булатова, у Лидушки близнецы. Опытом делимся и между собой, и с Марусей.

Потом ко мне подсаживается Лида, обнимаемся.

— Я рада за тебя.

— Рада?

— Светишься вся. Оль, скажи… всё же хорошо у вас? А то… Мой Халк говорит, на Матвея смотреть страшно, почернел весь.

— Ничего, теперь краснеть будет.

— Краснеть?

— Ну да, теперь же все ваши его будут стебать бессонными ночами.

— А они будут, ночи бессонные? — спрашивает Лида.

— Да куда ж от них денешься!

Мы смеемся, я смахиваю слезу. Это от счастья.

Теперь бы еще сделать так, чтобы мой сон… чтобы он не сбылся.

Но это уже не в моих руках.

На календаре восьмое.

С утра сердце не на месте.

Матвей собирается на службу.

— Не ходи, останься дома, прошу.

— Не могу, Лёль. Я вернусь. Не бойся. Вот… сделаем всё как надо, поймаем этих мразей, и я вернусь.

Он не солгал.

Он возвращается.

Они все возвращаются, когда их очень, очень ждешь.

Поэтому… надо ждать, девочки, ждать и верить.

“Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой,

— Просто ты умела ждать,

Как никто другой”...

***************************************************************

На этом бы и закончить историю генерала Сафонова и его Лёли, но…

Вы же ждёте ещё и эпилог?

Эпилог не за горами. Будет. Только не сегодня. Сегодня у меня, Элен Блио день рождения и новый старт

Приглашаю вас в историю

КАВКАЗСКИЙ БРАК. НЕЛЮБИМАЯ

Держите её, чтобы не дёргалась.

— Тётя, неужели ты сделаешь это?

— Отойди прочь, если боишься. А вы, держите ей руки и ноги…

Я пыталась сбежать из дома, где меня унижали, он мужа, который меня ненавидит, увы, попытка оказалась неудачной, меня поймали и решили наказать. По законам гор.

Только вот я знаю, что нет таких законов, по которым человека, женщину, можно изуродовать и избить до полусмерти.

— Что здесь происходит?

Слышу голос мужчины, моего мужа, в которого когда-то влюбилась, надеялась на счастливую жизнь с ним, а теперь…

— Что, маленькая? Что?

— Убей меня… пожалуйста…

Я не хочу жить, зная, что обречена на ненависть. Но то, что он говорит хуже смерти.

— Ты беременна, Алия, Ты родишь мне сына…

— Что еще сказать? Даже и не знаю, слова все сказаны, и пожелания тоже, только вот… Пью я это вино, и почему-то оно горькое, да? Горько мне, дорогие молодожены, ох как горько!

— Горько!

— Горько, горько!

Я смотрю, как поднимается смущенная невеста, а мой сын, наш сын бережно ее обнимает, притягивая и целует.

А гости дружно начинают считать, и мы с Матвеем тоже.

— Раз, два, три, четыре.

Матвей тоже меня обнимает, притягивает, шепчет на ухо:

— Помнишь, не так давно и нам вот так кричали.

— Помню…

— А ты не хотела свадьбу…

Не хотела, да. Казалось, это глупо — второй раз жениться. Зачем? У нас уже всё вроде было: и платье, и признания, и даже голубей мы выпускали, хотя свадьба у нас, студентов, конечно, была скромной.

Я предложила просто зарегистрировать отношения, тихо, без помпы, без пафоса. Матвей же хотел устроить большое мероприятие.

— Я хочу, чтобы весь мир знал, что ты моя.

— Мне кажется, что всему миру всё равно.

— Мне не всё равно, Лёль, мне. Я… я хочу, чтобы все наши друзья были. Хочу собрать всех. И при всех сказать, как сильно я тебя люблю.

— Почему это надо говорить при всех? Мне скажи. Просто скажи мне…

Он меня обнимал так неистово, как в последний раз, сжимал в объятиях.

— Я говорю, слышишь, постоянно говорю, и буду. Даже когда меня рядом не будет, ты всегда будешь это слышать и знать.

— Почему тебя не будет рядом, Матвей?

— Служба, Лёль… Ну, в самое пекло я, конечно, не полезу теперь, но… Там очень много молодых ребят. Им нужна поддержка. Их надо научить, понимаешь? Многие ведь там, они… для них это игра. Компьютерная игра. Стрелялка. Только в компьютере у тебя двадцать жизней и возможность перезагрузить, а там нет. Там всё по-взрослому. Это им надо понять. Объяснить. Объяснить и то, что рядом с тобой не просто товарищ — твоя защита, твоя жизнь. Ты спасаешь его, он спасает тебя. Вы — плечо, спина, щит и меч.

— Матвей…

— Лёля, я обещаю, это не будет надолго. Короткие командировки. И потом… у меня же есть вы, ты и наша Надежда. Мои вещуньи. Я верю в вас.

Он верит.

И другие тоже.

После того как была обезврежена группа террористов, планировавших серию терактов, в том числе — подрыв здания, в котором должно было пройти совещание с участием нескольких высших военных чинов.

Если бы бандитам удалось добиться своего, это могло сильно подорвать не только кадры нашей армии, но и имидж. Да, спецслужбы уже разрабатывали эту группировку, велись очень серьезные работы, но мой сон, моя информация очень помогла, так как место и время проведения операции не было известно, да и планировалось задержание не только исполнителей, но и тех, кто руководил этими марионетками.

Я помню тот день буквально по минутам. Не могла есть, не могла пить, не могла на месте сидеть. Надя тоже была взволнованной, она не плакала, нет, но не спала, смотрела на меня, хлопая длиннющими ресничками, словно спрашивала — где же наш папа, где он?

Я ждала. Нет, мы ждали. Ждали самого родного, самого любимого.

Матвей вернулся в одиннадцатом часу.

Мы встречали его вдвоем, я и Надя. Малышка сразу потянула руки, радостно заулыбалась, не хотела его отпускать. Даже когда я ее кормила — потребовала, чтобы папа был рядом, держала его за руку.

Мы уложили ее, смотрели на спящее чудо. У меня по щекам текли слезы.

— Что ты, Лёля… Ну, что ты…

Он повернул меня к себе, взял мое лицо в ладони, стер большими пальцами слезы, потом опустился на одно колено.

— Я помню, что в первый раз сделал всё неправильно…

— Почему? Ты принес цветы.

— Сейчас нет цветов, а кольцо…

Он достает из нагрудного кармана кителя железное колечко, немного странное.

— Наша группа была на задании, кто-то зацепил мину, но она не взорвалась. Парни ее обезвредили, раскурочили частично и вот, разобрали на талисманы. Я взял себе. У меня был кусок с собой в тот день. В день рождения нашей Надежды. Приличный кусок я в нагрудном кармане таскал, и в него еще один осколок влетел. Хорошо, что в него, если бы сразу в грудь, то… В общем, хочу, чтобы ты взяла это кольцо. Как талисман и… Я готов подарить тебе все бриллианты мира, Лёля, и подарю. Только… жди меня всё время, пожалуйста. Стань снова моей женой. Моей Лёлей.

И как ему сказать, что всё это время я и была… была его женой. Несмотря ни на что. Всё равно чувствовала себя его.

Свадьбу мы сыграли.

Как он хотел. Позвали всех генералов. И даже того Соболя, за которого он меня сватал. Соболь сказал тогда, что найти такую жену, как я, — на это стоит всю жизнь положить.

— Вот я ищу, Оленька. Всю жизнь ищу. Одну потерял в молодости. Глупо все вышло. Не уберег. И вот теперь… А вы живите, и дай Бог вам счастья. И детей еще можно, вы здорово справляетесь.

Мы старались, конечно. Справлялись. Но чтобы еще?

— Мы уж, наверное, внуков будем ждать, спасибо вам, товарищ генерал.

— Категоричны вы, Оленька, внуков! Сами еще ого-го! — это подошел генерал Богданов, военный врач.

— Богдан Александрович, не накаркайте!

Он шумно рассмеялся и подмигнул.

— У вас, Ольга Викторовна, сны вещие, а у меня глаз алмаз! Месяцев через восемь ожидайте!

— Нет, вы что? Не может быть!

— Может, Лёль, может… — это мне шептал на ухо мой любимый генерал Сафонов.

А сейчас я на свадьбе сына и на шестом месяце.

Да, я замечаю неодобрительные взгляды некоторых дам, которые помоложе и считают, что я сошла с ума на старости лет.

А я считаю, что судьба и Бог дают нам с Матвеем второй шанс, и грех им не воспользоваться. Вот мы и пользуемся на всю катушку.

Пока есть силы.

Пока есть возможности.

И любовь, и вера, и наша Надежда, которая с нами всегда.

Дорогие наши читатели, спасибо огромное, что весь этот путь вы прошли с нами, что вы так переживали за судьбу Лёли и генерала. Так не хотели прощать нашего запутавшегося героя, и всё-таки мы считаем, что любовь должна побеждать и прощения наш Матвей заслужил! К кому же была та самая слепая любовь? Конечно же, к Лёле. Слепая — потому, наверное, что после своего поступка он не захотел больше ни с кем связывать жизнь и готов был до конца любить Лёлю, даже если она не будет с ним. А мы вас приглашаем в следующую историю, которая будет не менее драматичной и яркой.