Оглавление
Повесть
Наталья Бахтина На краю Галактики (окончание)
Рассказы
Дмитрий Раскин Постоялый двор
Ольга Сажина Чужого не надо
Давид Азоф Две весны
Дэн Шорин Пластинка для звезд
Евгений Добрушин Позвони мне, позвони!
Миниатюры
Леонид Ашкинази Покойник просит цветов не приносить
Пауль Госсен Босоногая девушка в хищной траве
Елена Ермакова Уходи
Григорий Неделько Письмо к создателю
Переводы
Фред Хойл Жюри из пяти человек
Эссе
Дмитрий Аникин Аристофан. Смех без слез
Кирилл Берендеев Пролетарский процесс
Элизабета Левин Магический реализм и практическая метафизика
Наука на просторах Интернета
Шимон Давиденко От Гёделя до Азимова
Стихи
Уистен Оден
1.0 — created by Mezinskiy
В конференц-зал народу набилось видимо-невидимо. Все с нетерпением ожидали приезда иностранной гостьи. На самом видном месте в холле красовался большой плакат: "17 апреля 1982 года в конференц-зале ИРА-2 состоится лекция первооткрывательницы пульсаров Сьюзен Джоселин Белл Бернелл. Начало в 17 часов". Роман вошёл одним из первых, вместе с ответственным за конференц-зал, и уселся в кресло в первом ряду.
До начала лекции оставалось пять минут, а докладчицы всё не было. Наконец без двух минут пять в зал стремительно вошла широко улыбающаяся дама с роскошной рыжей шевелюрой, в очках в чёрной роговой оправе и очень скромно одетая: чёрный пиджачок, из-под которого выглядывала кофточка пурпурного цвета с оттенком маджента, чёрные брюки в серую полоску и светло-серые полукеды на толстой подошве - она целый день провела в экскурсиях по Москве и одежду поэтому выбрала лёгкую и походную. Вытащив из сумки, висевшей на плече, кипу прозрачных плёнок, передала их Саше Рублёву, который отвечал за оверхед-проектор и всегда помогал лекторам с демонстрацией их результатов.
Поднявшись на сцену, Джоселин обернулась к залу, одёрнула пиджачок и поздоровалась. Затем она подошла к знаменитой доске и, беспомощно оглянувшись по сторонам в поисках мела, зачем-то покрутила ручку сбоку от доски. Переводчица - которой оказалась Леночка Фролова, хорошо знавшая английский язык и иногда помогавшая с письменными переводами сотрудникам института, - подошла к Джоселин и что-то тихо сказала ей. Та оглянулась и, увидев большой кусок мела на краю стола, благодарно улыбнулась Лене.
Уверенно написав на доске формулу, Джоселин повернулась к аудитории и задала вопрос:
- Do you know this formula?{2}
Перевода вопроса не потребовалось. Публика в тот день подобралась осведомлённая, формулу эту знающая и сломавшая не один десяток копий в дебатах по поводу оной. Шелест голосов всколыхнулся в зале одновременно в нескольких местах: "Формула Дрейка!" Джоселин удовлетворённо улыбнулась и начала рассказывать о том, что уравнение Дрейка содержит слишком много допущений и, строго говоря, не является научным. Поэтому весь проект SETI - это скорее религия, а не наука. Основные допущения нельзя ни доказать, ни опровергнуть, точно так же, как нельзя доказать или опровергнуть существование Бога.
Сама Джоселин тоже увлекалась SETI, поэтому в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году, когда впервые зарегистрировала таинственный пульсирующий радиосигнал из космоса, прежде всего подумала о "зелёных человечках". Она так и назвала объект, посылающий сигналы из космоса: LGM-1 (Little Green Man). Джоселин под руководством Энтони Хьюиша искала тогда квазары с помощью радиотелескопа, но вновь открытый сигнал имел чёткую периодичность и не был похож на сигналы от квазаров.
Коллеги над Джоселин вначале откровенно потешались: она была всего лишь аспиранткой, к тому же женщиной. "А ты правильно включила телескоп?" - это был первый вопрос, который ей задавал каждый, кому она рассказывала об открытии. Но Джоселин привыкла к скептицизму с их стороны и старалась не обращать на него внимания, хотя научные сотрудники в Кембридже вели себя высокомерно и всячески подчёркивали своё превосходство над скромной девушкой из провинциальной Северной Ирландии.
Примерно через месяц сигнал появился снова. Он повторялся регулярно через одну и три десятых секунды. Теперь уже и научному руководителю Джоселин пришлось поверить в реальность сигнала. Потом открыли другой сигнал, а через несколько недель - третий и четвёртый. В 1968 году в журнале "Нэйчур" была опубликована совместная статья Джоселин Белл с Энтони Хьюишем, её научным руководителем, о наблюдениях быстро пульсирующего внеземного радиоисточника. Сообщение стало научной сенсацией. Посыпались различные гипотезы, пытающиеся объяснить происхождение сигналов. Один советский астроном предположил даже, что радиопульсары - это "маяки" внеземных цивилизаций. Но вскоре учёные сошлись на том, что открытые пульсары - это сверхплотные вращающиеся нейтронные звёзды, рождённые во взрывах сверхновых. Теоретически эти звёзды были предсказаны ещё тридцать лет назад.
Настоящее потрясение Джоселин испытала в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году, когда её научному руководителю, имя которого стояло первым в знаменитой статье о пульсарах, присудили Нобелевскую премию за открытие первого пульсара, а её не включили в число соискателей. Когда Джоселин на интервью спрашивали, что она думает по этому поводу, она отвечала, что всё нормально, ведь Хьюиш - её научный руководитель... Но в душе, конечно, сильно тогда переживала.
Обо всём этом Джоселин рассказывала теперь совершенно спокойно. Видно было, что она пережила эту ситуацию и давно простила людей, вольно или невольно обидевших её. Роман спросил себя, а как бы он поступил на месте Хьюиша? Стал ли бы он настаивать на том, чтобы его аспирантку включили в число соискателей премии?
Наверное, стал бы. Или отказался бы от премии, если бы в комитете сказали, что аспирантам её не присваивают. Чтобы всю оставшуюся жизнь не мучила совесть за присвоенное открытие, сделанное другим человеком.
Лена переводила хорошо и усердно, в некоторых местах переспрашивала докладчицу и та с готовностью повторяла и разъясняла непонятные места. Когда докладчица кончила и предложила задавать вопросы, в аудитории поднялся лес рук. Вопросы были самые разные: и о том, чем Джоселин занимается в настоящее время, верит ли она по-прежнему в зелёных человечков, и о том, каковы перспективы поиска внеземных цивилизаций, и что на западе делается в этом отношении. Наконец слово дали Емельяну Афанасьевичу Переплюйкину. Зал дружно вздохнул и приготовился к аттракциону.
По большому счёту, Емелю надо было проигнорировать и слова ему не давать. Все знали его как каверзного и дотошного сослуживца, пытающегося при всяком возможном случае уличить собеседника во всевозможных отклонениях от истины. Но в этот день ходом заседания руководил представитель первого отдела из смежного института. Он не был посвящён в такие нюансы и кивком головы разрешил Емеле задавать свой вопрос, когда тот подался вперёд и даже толкнул Романа, пробираясь между креслами к сцене.
- После опубликования вашей статьи в "Нэйчур" в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году у вас стали брать многочисленные интервью. Журналистов больше всего интересовал размер вашей груди, талии и бедёр. Тогда вы сказали, что не в курсе, что вас это не интересует. А сейчас вы уже знаете эти свои размеры? - И, обратившись к переводчице, Емеля потребовал: - Переведите.
Лена покраснела до кончиков своих белокурых кудрей. Ведущий опешил и в изумлении воззрился на Емелю, по-видимому, на какое-то время потеряв дар речи. Емеля победоносно обвёл взглядом аудиторию, с удовольствием отметив скабрезные усмешки на некоторых лицах. Но таких было меньшинство. Большинство же присутствующих выразило своё негодование недовольным ропотом; секретарь парткома института, сделав грозное и устрашающее лицо, попытался урезонить Емелю сдерживающими жестами, но тот демонстративно не смотрел в его сторону. К Емеле подскочил председатель профкома и взял его за локоть, но Переплюйкин тут же выдернул свою руку из цепких пальцев главы профсоюзного бюро и снова обратился к Елене:
- Ну что же вы молчите? Переводите вопрос.
Ведущий наконец оправился от шока и что-то тихо сказал сидящему на приставном стульчике у окна гражданину в сером костюме. Тот поспешно вскочил со своего места и, подойдя вплотную к Емельяну Афанасьевичу, дружески положил руку ему на плечо. От этого невинного жеста Емеля как-то весь сразу скукожился, затрепетал и побледнел. Смена выражений на его лице была так разительна, что её заметила даже докладчица. Она с интересом посмотрела на Лену и спросила:
- What's the matter?{3}
Лена к этому моменту уже пришла в себя и ответила в том духе, что на научном семинаре не принято задавать вопросы личного характера и поэтому человеку, задавшему подобный вопрос, следует покинуть аудиторию. Таковы правила. Емеля под руку с серым костюмом покинули аудиторию под заинтересованные взгляды присутствующих. Надо было спасать положение, так как молчание слишком затянулось. Никто не рисковал вызывать огонь на себя.
Роман привстал со своего места:
- Можно мне?..
Ведущий цепким взглядом мгновенно оценил степень лояльности спрашивающего. Видимо, результат осмотра его удовлетворил, потому что он утвердительно мотнул головой. Роман не стал затруднять Лену переводом и спросил по-английски:
- Do you think whether the life may exist on these dying stars?{4}
Лена с опаской посмотрела на ведущего. Тот сказал, видимо, не поняв вопроса:
- Переведите.
Лена послушно перевела вопрос Романа на язык, понятный большинству присутствующих, и Роман отметил про себя, что зря он выпендривался, всё равно его благой порыв не сработал. Между тем Джоселин, явно заинтересовавшись вопросом Романа и что-то тихо проговаривая про себя, начала рыться в своих записях. Наконец нашла тоненькую брошюрку - препринт новой статьи, пояснила она - и что-то на ней написала. Вслух она сказала:
- Yes, I do believe it may be so. And I'm looking for the people who are sharing my point of view.{5}
Подошла к Роману - благо он сидел в первом ряду - и вручила ему свою статью. После этого семинар сам собой подошёл к концу, докладчицу поблагодарили и всех присутствующих пригласили на небольшой фуршет в кабинете директора.
Роман рассмотрел подаренный препринт. На внутренней странице обложки красовалась дарственная надпись Джоселин.
Позже, в кабинете директора, Роман увидел, что Емеля сумел-таки подобраться к Джоселин с бокалом шампанского, подозвал к себе Леночку и начал атаковать гостью своими вопросами. Лена смущалась, но переводила. Джоселин, однако, отреагировала неожиданным образом: расхохоталась и начала что-то горячо рассказывать; Лена едва поспевала за ней. Роман передвинулся поближе к компании в надежде, что Джоселин заметит его - он хотел пообщаться с ней на интересующую его тему. Успел мельком просмотреть препринт, который его очень заинтересовал.
Старания Романа увенчались успехом. Джоселин что-то сказала Лене, та кивнула и, повернувшись к Роману, призывно помахала ему рукой. Емеля скорчил недовольное лицо, но - делать нечего! - ему пришлось отойти в сторону.
- Doctor Pokrovskii, - представился Роман. - If you don't mind, I would like to clear out some points .{6}
- Вы сами справитесь, Роман Анатольевич? Я могу идти?
- Да, конечно, Леночка. Спасибо.
Роман рассказал Джоселин, чем он занимается в институте и что именно его заинтересовало в подаренной ею статье. Насколько он понял при беглом знакомстве с препринтом, речь там шла о совершенно иной форме жизни, чем та, которую ожидают обнаружить искатели в рамках программы SETI. И критерии поиска предлагаются необычные: не обшаривать небо в надежде наткнуться на сигналы искусственного происхождения, а пытаться найти источники, которые самим своим существованием нарушают второе начало термодинамики. Роман не понял: как это? Джоселин объяснила.
Если оставить всё как есть, природа стремится перейти от состояний менее вероятных к состояниям более вероятным. Например, если собрать кучу валежника и оставить в таком положении на зиму, он постепенно сгниёт под действием дождей, снега и ветра. И уж во всяком случае, не превратится самостоятельно в шалаш. Но если вдруг на месте кучи появится нечто, противоречащее теории вероятности, - надо искать разумного нарушителя второго начала термодинамики.
Или ещё пример. Возьмём неприметную звёздочку V838 Единорога. Находится на расстоянии двадцать тысяч световых лет от Солнца. В какой-то момент блеск её начал расти. Так бывает со звёздами на пороге гибели, когда они в последний момент взрываются и разбрасывают вещество перед тем, как потухнуть окончательно или погаснуть до еле заметного тления. У этой звезды блеск тоже начал уменьшаться после взрыва, но вдруг она снова увеличила свою яркость. И так несколько раз. Учёные стали ломать головы над необычным поведением этой звезды: оно не вписывалось ни в какие теории.
А если предположить, что на звезде произошёл спровоцированный термоядерный взрыв? И не один, а несколько? Если мы уже сейчас можем уничтожить всю Землю в пламени термоядерной войны, то почему не предположить, что обитатели звёзд достигли гораздо большего могущества и могут стереть в пыль целые светила? Расчищают пространство, так сказать, под себя. Тогда всё становится на свои места: первый удар достиг своей цели, но не полностью; второй и третий вчистую доконали звезду, а вместе с ней и всё обитаемое и необитаемое пространство вокруг на расстоянии нескольких астрономических единиц.
Так же действуют пахари и сеятели, обрабатывая плугом обычное земное поле: разрыхляют пласты почвы, перемалывая сорняки и уничтожая кротовьи норы, а затем раскидывают зёрна, с нетерпением ожидая всходов будущего урожая. Звезда, умирая, разбрасывает вокруг себя химические элементы - основу будущей жизни. В молодых звёздах нет ни железа, который так нужен для образования гемоглобина, ни кислорода и углерода с азотом, входящих в состав аминокислот. И только пройдя весь свой жизненный путь до конца, массивная звезда обогащается широким набором химических элементов для зарождения новой жизни и может служить удобрением для взращивания в космосе новых цивилизаций.
Но не каждая звезда подходит для такого космического "инкубатора". Наше солнце ожидает гораздо более спокойный конец: разбухание до красного гиганта сменится съёживанием до размеров белого карлика, который выгорит постепенно дотла и превратится в ничем не примечательного чёрного карлика. Зато и время жизни у нашего солнца гораздо больше, чем у массивной звезды, рядом с которой за несколько миллионов лет просто не успеет развиться мало-мальски разумная жизнь.
Но вот наступила катастрофа и звезда взорвалась. Смертельные потоки радиации и звёздной плазмы разлетелись во всех направлениях, по близким и далёким космическим закоулочкам. Что останется на месте взрыва? Пшик? Вовсе нет. Останется та самая нейтронная звезда-пульсар наподобие того, что наблюдала Джоселин. На звёздном осколке, масса которого всего-то в полтора раза больше солнечной, жизни в нашем понимании, конечно, быть не может. Но Сеятели наверняка оставят смотрителя на маяке, чтобы звёздные корабли не заблудились в пространстве. Мигающий свет пульсаров будет озарять путь Жнецам, которые прибудут сюда через несколько сотен миллионов лет, чтобы собрать урожай. И вот такие смотрители звёздных маяков, по мнению Джоселин, обитают на пульсарах.
Роман выразил восхищение фантазией первооткрывательницы. На его вопрос о том, как отнеслись в редакциях журналов к необычной гипотезе, Джоселин смущённо ответила, что ни в одно издательство статью так и не приняли, но она издала препринт за свой счёт. Роман посоветовал ей напечатать статью как научно-фантастический рассказ и сказал, что в этом случае она соберёт более обширную аудиторию, ведь фантастику читает гораздо больше людей, чем научную литературу. Джоселин смутилась ещё больше и рассказала, что она пробовала, но в журналах фантастики её статью тоже не берут - говорят, что она написана слишком сухим научным языком. Тогда Роман осмелел и предложил ей свою помощь в качестве соавтора. Он к тому времени уже напечатал несколько рассказов в разных журналах и, как говорил его друг детства, не лишён был литературного таланта. Ну и что же, сказал Роман, что английский не его родной язык, зато он постарается придумать завлекательную фабулу, а уж Джоселин подберёт нужные эпитеты и сочные метафоры.
Пройдёт не меньше десяти лет, прежде чем в России появятся зачатки интернета. Железный занавес начнёт рассыпаться только с конца восьмидесятых, а до тех пор почтовые сообщения, и без того не отличающиеся стремительностью, будут ползти между странами со скоростью черепахи. Несмотря на это, дуэт Джоселин и Романа окажется удачным. Их рассказ будет опубликован в американском журнале "Фэнтези энд Сайенс Фикшн" и понравится любителям научной фантастики. Но не будем забегать вперёд и вернёмся к дням сегодняшним.
В магазин завезли торты с Черёмушкинского хлебокомбината. Глеб отложил несколько коробок "Полёта" в холодильник для персонала, а остальные, обычные - бисквитно-кремовые, "Сказки", "Ленинградские", "Чародейки", "Москвички" - носил в торговый зал. В зале по этому случаю толпилось народу больше, чем обычно, поэтому он не сразу обратил внимание на человека, скромно стоявшего у прилавка, хотя тот на целую голову возвышался над остальными. Человек ничего не покупал, он просто с любопытством, в котором сквозил оттенок печали, озирался по сторонам. Проходящая мимо бабуля толкнула его. Он извинился, огласив магазин глубоким басом. В этот момент Глеб занёс в зал очередную порцию тортов.
- Роман Сергеевич!
- Да, я, - отозвался человек знакомым голосом, который знатоки называют профундо. - Мы с вами знакомы?
- Кто же вас не знает! - обрадовался Глеб и процитировал ставшую знаменитой фразу из "Бриллиантовой руки": - "Будете у нас на Колыме - милости просим!"
- Уж лучше вы к нам, - с готовностью подхватил актёр Филиппов, и оба засмеялись.
Судя по внешнему виду Романа Сергеевича, накануне он хорошо и плодотворно посидел с друзьями. А сегодня ему явно требовалось подлечиться. У Глеба на кухне после вчерашнего дня рождения осталась заначка в виде непочатой бутылки хорошего коньяка, и он решительно предложил:
- Роман Сергеевич, а пойдёмте к нам, посидим, поговорим... У меня кое-что осталось, могу вас угостить.
Филиппов заулыбался и с радостью принял предложение. Глеб откинул доску прилавка и по-хозяйски провёл артиста "за кулисы". Мимоходом он прихватил с прилавка горстку мармелада "Балтика" по рубль десять. По коридору они прошли в кухню - святая святых магазина: здесь отдыхал персонал в обеденный час, отмечались дни рождения и собирались коллективом, чтобы отметить государственные праздники и не только, и здесь же Глеб сиживал за кружечкой пивка или кой-чего покрепче в свободное от своих прямых обязанностей время.
- Садитесь, Роман Сергеевич, я мигом. - Глеб достал из своего закутка бутылку грузинского коньяка "Варцихе", выставил на стол чистые стаканы, не забыв дунуть в них для порядка. Плеснул на четверть драгоценного напитка каждому.
- За личное знакомство!
- А вас как называть, дорогой человек, спаситель мой?
- Глебом.
Выпили, закусили шоколадом. За каждую разгрузку Глебу полагалась плитка шоколада. Их у него накапливалось к концу недели несколько штук.
- Ко мне вчера приходил знакомый кинооператор, - весело прогудел Филиппов, - так мы с ним три бутылки французского распечатали. Мне он много интересного рассказал, как за границей кино снимают. У него друзей немерено, ездят, общаются. Вот вы, например, Глеб, знаете что-нибудь про съёмки программы "Аполлон"?
- Не-а, - беспечно отозвался Глеб. - Какой такой Аполлон?
- Ну как же! Помните, в шестьдесят девятом году американцы на Луну летали?
- А, ну да, ну да. У нас не так уж много об этом говорили. Напечатали пару раз в газете, и всё. По телевизору вообще не показывали.
- Так и показывать нечего было. Фантастический фильм американцы отсняли и весь мир на уши поставили. Не были они на Луне.
- Как?!
- А вот так. Всё в Голливуде отсняли, в павильоне, а выдали за реальные съёмки на Луне.
- Вы это точно знаете? А как же весь мир поверил?
Дверь в кухню приоткрылась. На пороге возник Роман.
- Извините, я не хотел мешать... Я тут забыл вчера кое-что... Книжку одну.
- О, это мой напарник! Ты не помешаешь, заходи, присоединяйся. Познакомьтесь, Роман Сергеевич. Ваш тёзка, Роман, по профессии астроном. Он нас сейчас просветит, были американцы на Луне или нет.
- А что, у кого-то есть сомнения? - Роман заинтересовался.
- Ещё какие! Вот тут данные почти из первых рук, - Глеб кивнул на Филиппова, - что их полёты на Луну - чистейшая мистификация. Съёмки в павильоне. А ты как думаешь?
Роман помедлил с ответом.
- Знаете, меня всегда удивлял тот факт, что на панорамных снимках с Луны, сделанных американскими астронавтами, не видно звёзд. Абсолютно чёрное небо. На всех снимках! Говорили о том, что звёзды не видны якобы из-за большой освещённости солнцем лунной поверхности. Как в городе ночью из-за обильной иллюминации. Но ведь можно было снять небо, стоя в тени! Через три недели после "Аполлона-11" вокруг Луны облетел советский "Зонд-7". Так вот на нём, на освещённой стороне Луны, прекрасно видны целых четыре звезды. Цветное фото. Кроме того, есть и другие несостыковки...
- Всё, всё заснято в павильоне, - пробасил Филиппов. - У них тени на снимках от предметов направлены в разные стороны, а такого быть не может, если источник света - солнце - далеко. Прожектор забыли передвинуть.
- Ну, пока они передвигают прожекторы, мы с вами накатим ещё по одной, - сказал Глеб, переводя бутылку в вертикальное положение горлышком вниз. Коньяк призывной струйкой забулькал по стенкам стаканов. Левой рукой Глеб выдвинул на середину стола блюдечко с "Балтикой". Очередная порция "Варцихе" благополучно достигла цели.
- Вкусный, - одобрил Филиппов, с удовольствием закусывая мармеладом. - Когда снимали "Бриллиантовую руку", нас таким не потчевали. Да и в рюмках у нас в "...лакучей иве" была не водка, а минералка.
- Увы, дичь предложить не могу, - пошутил Глеб.
- Да не помню я там никакой дичи! Наверное, до меня всё съели. И вообще эта дичь смахивает на "Аполлон". Чистая бутафория. Типа того, как у них флаг на лунном ветру трепыхается.
- Да-да, я видел это фото, - подхватил Роман. - Тоже совершенно чёрное небо, Базз Олдрин стоит спокойно в Море Спокойствия, смотрит на флаг, а тот колышется, как будто под ветром. Потом Олдрин говорил, что при взлёте с поверхности флаг сдуло мощным потоком из сопла ракеты и он упал. Флагшток плохо воткнули в лунный грунт. Но при этом на снимках, якобы сделанных из модуля во время старта, никаких реактивных струй, ударяющих о поверхность Луны, не видно.
- Но они же не один раз летали, насколько я помню? - Глеб задумчиво потягивал остатки коньяка из своего стакана. - Пять или шесть раз?
- Шесть. Первый раз в июле шестьдесят девятого, а последний - в декабре семьдесят второго. И все экспедиции ставили флаги. - Роман повернулся к Филиппову. - А вы, Роман Сергеевич, почему этим интересуетесь? Увлекаетесь астрономией?
- Враньё не люблю, - добродушно пророкотал артист. - И вот чего я не могу понять: неужели никто из тех, кто в этом участвовал, так и не проговорился? Ведь в таком большом деле невозможно сохранить полную секретность!
- А ведь первые американские астронавты после полёта "Аполлона-11" очень старательно избегали встреч с журналистами и с общественностью. Все астронавты отказались поклясться на библии, что они были на Луне!
- А ты откуда знаешь? - Глеб с интересом посмотрел на Романа.
- Читал. Я английский знаю. Американец Билл Кейсинг написал книгу "Мы никогда не были на Луне". Мне товарищ привёз, который на конференции был в Штатах. Этот Кейсинг семь лет работал в фирме, которая строила главные двигатели для "Аполлона", и ушёл из неё в шестьдесят третьем году. В это время там разрабатывался ракетный двигатель для лунной ракеты "Сатурн". Но когда он увидел первые кадры с Луны, понял, что это мистификация для болванов. В этой книге он задаёт много вопросов. Например: как случилось, что восемь астронавтов погибли в несчастных случаях? Почему Вернер фон Браун уволен из НАСА?
- А кто это? - поинтересовался Филиппов.
- Это главный конструктор американских ракет. В прошлом штурмбаннфюрер СС. Даже его пришлось уволить, чтобы не разгласил тайну. Опять же, лунные камни почему-то попали в Швейцарию сразу после приземления. Нет ни одного кадра высадки астронавтов из возвращаемых капсул. Да и вообще - как они могли создать такие мощные ракетные двигатели для полёта на Луну, когда до этого целых десять лет имели проблемы с двигателями для маломощных ракет "Атлас"?
- М-да, - глубокомысленно изрёк Глеб. - Дело ясное, что дело тёмное. И что, неужели наши даже не догадывались, что это подтасовка?
- Думаю, догадывались. Более того - знали почти наверняка.
- И почему же молчали? И до сих пор молчат...
- Не знаю. Есть кое-какие предположения, но не хотелось бы о них пока говорить.
- Всё тайное когда-нибудь становится явным. Подождём - увидим. А пока... - Глеб плеснул остатки коньяка в стаканы. - За то, чтобы всегда мы были первыми!
- Ребятки, я ещё вот о чём подумал: помните, наш Юрий Алексеевич был небольшого роста? Всего сто шестьдесят пять сантиметров. И вес соответствующий. Не помню точно, но уж в любом случае ненамного больше семидесяти килограммов. А теперь посмотрите на меня, дылду. - Глеб и Роман посмотрели на Филиппова. - Пролез бы я в люк лунного модуля?
- Вы, наверное, нет, но...
- И они тоже нет. Потому что все эти астронавты ихние как на подбор - стройные, высокие, статные парни. Рост сто восемьдесят сантиметров, и это при том, что каждый килограмм требовал дополнительного топлива. Что-то не верится мне в это... - Филиппов с сомнением пожевал последнюю мармеладину.
- Правда ваша, - Роман лихорадочно обдумывал ещё одно, только что пришедшее ему в голову соображение. - Я вот что ещё хочу сказать. У нас не так уж много показывали и рассказывали про все эти лунные программы, но одно я запомнил чётко: в последней американской экспедиции, "Аполлон-17", астронавт делает пробежку по поверхности Луны и еле отрывает ноги от песка. Высота его прыжков от силы десять сантиметров; ну, в крайнем случае, пятнадцать. Не может этого быть! Каждый школьник знает, что сила тяжести на Луне в шесть раз меньше, чем на Земле. Даже если учесть, что скафандр и ранец за спиной тяжёлый, всё равно они должны были прыгать как минимум на метр в высоту. И ещё. Глеб, вот ты специалист по грузам. Скажи: если бы ты нёс на спине мешок с картошкой, ну, скажем, от шестидесяти до девяноста килограммов, - именно такие были ранцы жизнеобеспечения у астронавтов - мог бы ты стоять и ходить вертикально?
- Нет, конечно. Я бы наклонялся вперёд.
- Естественно. Потому что иначе ранец опрокинул бы тебя назад. Но на видео, которые сняты на Луне, мы не видим, чтобы астронавты наклонялись вперёд! Они там везде перемещаются в вертикальном положении. - И тут Роман вспомнил, что его всегда беспокоило, когда он рассматривал кадры Земли, снятые с Луны. - И наконец ещё один аргумент, совершенно убийственный: не могли астронавты снять Землю над лунным горизонтом в том положении, как у них на снимках. Там, где сел "Аполлон-11" - это было в Море Спокойствия, не слишком далеко от центра видимой стороны Луны, - Земля для астронавтов была высоко над лунным горизонтом. Чтобы она попала в кадр, надо было сильно отклонить объектив камеры вверх; лунная поверхность при этом в кадр не попала бы!
- Мастера съёмки до этого не докумекали, а к учёным обращаться не хотели: чем меньше народу было посвящено в эту авантюру, тем больше шансов, что никто не выдаст. Но думающие люди намёки кое-какие сделали, - Филиппов взмахнул рукой и продолжал: - Вы, наверное, видели американский фильм "Козерог-1", его два года назад пустили у нас в прокат. Нет? Посмотрите, интересно. Там речь о том, что астронавты якобы полетели на Марс; на самом деле замышляется и осуществляется грандиозный обман. Весь так называемый "полёт" снимается в павильоне. Астронавты, которых мучает совесть, хотят раскрыть подлог, а за ними начинает охотиться ФБР.
- Фактически получилось разоблачение лунной программы. Теперь понятно, почему восемь американских астронавтов, участников лунной программы, погибли якобы от несчастных случаев. Честными слишком оказались.
- Ну что ж, ребятки, интересно с вами, но пора домой. - Филиппов грузно поднялся со стула и сделал широкий приглашающий жест руками: - Ну, будете у нас на Колыме - милости просим!
- Уж лучше вы к нам, Роман Сергеевич!
Все дружно рассмеялись.
Леночка Фролова заинтересовалась предложением, которое передал ей Покровский от имени Глеба. Она очень хотела собаку. Не очень маленькую. Лучше всего золотистого ретривера. Но и помесь ретривера с лабрадором тоже сойдёт. Цвет... В конце концов, цвет тоже не имел большого значения. Пусть будет чёрный. Главное, чтобы пёс был хороший. Поэтому она с удовольствием согласилась поехать с Романом в посёлок Кратово, куда, как сказал Глеб, хозяева отвезли ощенившуюся суку вместе с детёнышами.
Накануне, когда Роман забежал в магазин и стал невольным участником дискуссии, развернувшейся вокруг лунного заговора, они договорились с Глебом, что будут с Леной ждать его на станции метро "Октябрьская" в субботу.
- Значит, у голубой двери? - уточнил Роман.
- У какой двери? - не понял Глеб. - На "Октябрьской" кольцевой один выход. А мы встречаемся напротив выхода, в тупике, у арки.
- Ну да, я и говорю - у голубой двери. У этой арки верх голубой; как будто её откроешь - и появится путь прямиком в небо.
- А-а, - улыбнулся Глеб. - Ну ты и романтик! Не зря говорят, что астрономы - самые большие мечтатели.
И вот сегодня, ожидая Лену в восемь утра на станции метро "Кропоткинская" - она жила недалеко, на Метростроевской, - Роман ещё и ещё раз перебирал в памяти вчерашний разговор в магазине. Ему подумалось: да, все астрономы живут с мечтой о небе; наверное, поэтому так легко поверилось в полёты на Луну, что этого ждали, этого хотели. Пусть не мы, пусть американцы, но ведь полетели же! И зависти не было никакой... Гордость за могущество человека, за то, что дерзновенные мечты становятся былью - вот что было.
Лена появилась внезапно. Он увидел её, только когда она подошла совсем близко.
- Здравствуйте, Роман.
- Здравствуйте, Лена. Извините, задумался, не сразу вас заметил. Вам помочь? Я вижу - у вас сумка большая.
- Да нет, спасибо. Она пустая. Там переноска для щенка. И немного корма. Вы не знаете, он большой?
- Точно не знаю, Глеб говорил, что недавно вроде бы ощенилась.
- Будем надеяться, что поместится.
Подошёл поезд на "Парк Культуры", и молодые люди с трудом протиснулись в заполненный вагон. Нарядные, весёлые граждане с цветами, флажками, детьми и разноцветными шарами создавали праздничную атмосферу. Многие были с красными бантами. В вагоне царило приподнятое настроение. У одного мужчины оказался в руках аккордеон, и он начал играть хорошо известную мелодию. Вскоре подпевал весь вагон:
"Утро красит нежным цветом
Стены древнего Кремля..."
- Я тоже хотела на первомайскую демонстрацию пойти, - сказала вдруг Леночка. - Подошла к нашему секретарю парторганизации, а он говорит, что списки уже составлены и поздно что-либо менять.
Роман внимательно посмотрел на Лену. Вот кто действительно романтик!
- Ничего, мы с вами тоже хорошо проведём время. Природа, зелень, всё цветёт. С новыми людьми познакомитесь.
На "Парке Культуры" народу было ещё больше.
- Может, надо было в другой день договориться? - смущённо спросила Лена. - Празднуют сегодня все, а мы заявимся...
- Глеб сказал, что хозяева сами этот день предложили. Им виднее.
У "голубой двери" стояло много народа. Видно, не только у Романа это было любимым местом встречи. Близко подходить не стали, чтобы не смешиваться с толпой. Постояли, огляделись по сторонам. Глеб первым их заметил и помахал издали рукой.
- Здравствуйте. Лена, вы в Кратово когда-нибудь бывали?
- Не приходилось.
- А ты, Рома?
- Я тоже нет. Слышал только, что там красивые места и дача для сотрудников ЦК.
- Да. Мы с родителями, когда я был маленький, каждый год там летом отдыхали.
- У вас родители в ЦК работают? - заинтересовалась Лена.
- Отец. Работал. Но он уже давно на пенсии. Цековский посёлок на станции "42-й километр". А мы сейчас едем к моим знакомым, у которых я три года назад снимал осенью дачу. Мы с тех пор подружились.
- Осторожно, двери закрываются! Следующая станция "Таганская", переход на Ждановско-Краснопресненскую линию, - раздался женский голос из динамиков вагона.
Глеб улыбнулся и произнёс:
- Mind the doors. The next stop is "Taganskaya". Помните Олимпиаду? Тогда я тоже в Кратово жил, но только летом. И у другой хозяйки. Очень люблю эти места. Надеюсь, вам они понравятся.
На "Таганской" народу было не так много. Все ехали в центр, а из центра поток был меньше - возвращаться с гуляний пока никто не спешил. На Ждановско-Краснопресненской линии, между "Волгоградским проспектом" и "Текстильщиками", поезд выполз наружу. Погода радовала глаз: пара облачков на голубом небе, деревья в лёгкой зеленоватой дымке. Перед "Текстильщиками" опять вползли в тоннель, а перед конечной станцией снова оказались на поверхности.
- Станция "Ждановская"! Поезд дальше не пойдёт. Просьба освободить вагоны.
- Everybody out of train please, end of the line, - прокомментировал Глеб, указывая на раздвинувшиеся створки.
Вышли на мрачноватый конструктивистский перрон, спустились по лестнице и пошли по длинному подземному переходу.
- Так, вроде нам сюда, - кивком указал Глеб на лестницу, ведущую на перрон.
На перроне первым делом отправились к кассам. Очереди практически не было - жители Подмосковья дружно заполняли первомайскую Москву. Поэтому билеты взяли легко. До Кратово билет стоил двадцать копеек. С рубля, который Глеб подал в кассу, сдали сорок копеек. Вскоре показалась электричка с надписью "47 км" на головном вагоне.
- О, как раз наша, - сказал Глеб.
Зашли и уселись в полупустом вагоне.
- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция "Косино", - голос из динамиков был на удивление разборчивым.
- А если бы Виноградовская электричка, первая остановка была бы уже в Люберцах. Ну ничего, доедем быстро.
И тут из репродукторов вагона прозвучала очень любопытная фраза, крайне заинтересовавшая Лену и Романа:
- Будьте внимательны! По Казанской железной дороге левопутное движение поездов.
- Как-как? - переспросила Лена. - Левопутное?
- Да-да, именно левопутное. Дорогу-то эту Казанскую строил немец фон Мекк. Он и ввёл левостороннее движение по этому направлению. С той поры так всё прижилось и осталось.
Станции за окном мелькали одна за другой. "Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Малаховка", - прозвучало в динамиках.
- Вот она, Малаховка, знаменитая, - возвестил Глеб. - Самый популярный подмосковный посёлок. В каких только книгах и фильмах его не вспоминают! "Да он угол в Малаховке снимает", - процитировал он популярный фильм "Взрослые дети".
- Ага. А в детективах, если какой таксист или официант чаевые берёт, то обязательно дачу в Малаховке покупает, - добавил Роман.
После Малаховки время потекло ещё быстрее. Вот уже и знаменитый аэропорт Быково остался позади. А от Быково и до "Отдыха" рукой подать.
- "Отдых" - это у него только название такое, - разъяснил Глеб. - А на самом деле здесь самая что ни на есть работа кипит. Ведь это же знаменитый Жуковский, ЦАГИ, авиация. Тут то и дело истребители самые современные летают. Может, и нам повезёт - увидим.
- "Отдых", следующая "Кратово".
- Ну что, встаём? Пошли на выход! - Глеб первым поднялся со скамьи. - Поскольку движение у нас левопутное, идём к правым дверям.
За спинами наших путешественников захлопнулись двери вагона, и электричка покатила в сторону конечной станции "47 километр".
- Ну что, друзья, давайте немножко подкрепимся после дальней дороги. У нас здесь замечательное кафе, которое народ называет "У тёти Клавы". Пиво у тёти Клавы просто великолепное. И бутербродики всегда свежие. А по дороге покажу вам местные достопримечательности.
- А это надолго? - засомневалась Лена. - Может, пойдём прямо к хозяевам собачки?
- Да мы быстро. Заодно заглянем в места общего пользования при кафе. Там всё очень прилично.
Лену это убедило. Молодые люди перешли железнодорожные пути и вышли на пристанционную площадь посёлка Кратово.
- Вот тут у нас магазин, - пояснил Глеб, указывая на зелёное небольшое одноэтажное деревянное строение с крыльцом. - Снабжение в нём - московское. Тут и колбаса часто бывает, и сосиски, и сардельки, и сыр, и свежая рыба, и даже мясо. А с той стороны дороги - Глеб указал рукой на двухэтажный большой каменный дом - тоже магазин, но снабжение в нём местное, Раменское. Колбаски с сыром тут не купишь... Но зато с вином и с водкой хорошо и тут, и там. А пива в Кратове - хоть залейся. Помимо тёти Клавы ещё целых два заведения. Павильоны такие со столиками под зонтами. Закуска - бутерброды с колбаской и с килькой. Можно и портвешку на розлив попросить. А пиво везде первый сорт. Пальчики оближешь!
За этим разговором незаметно подошли к лестнице кафе.
- Девочки налево, мальчики направо. Встречаемся перед входом в зал!
За стойкой во всей своей могущественной красе возвышалась тётя Клава - женщина средних лет и величественных достоинств. Губы её пламенели подобно летнему закату. Помады она не жалела не только для губ, но и для щёк. Прямо на глазах ребят она мазнула тюбиком помады по щеке и лёгким движением руки растёрла яркую краску по коже лица, которое засияло всеми возможными оттенками.
- С Праздником вас, тётя Клава. С Первомаем! - Глеб вежливо наклонил голову.
- Что желают молодые люди? - низким грудным голосом вопросила хозяйка стойки.
- Нам по кружечке пивка и по бутербродику с сыром и с копчёной колбаской. - Глеб обратился к спутникам: - Чур, я угощаю!
Возражений не последовало. Глеб выложил на стойку трёшку и произнёс сакраментальное:
- Сорок и сорок - рупь сорок. "Беломор" мы не брали, с нас, следовательно, два двадцать!
- С вас, молодые люди, рубль сорок одна, - отвечала Клавдия, но сдачу, тем не менее, выложила рублём и полтинником.
Ребята взяли кружки, тарелки и уселись за столик. Отхлебнули пива. Глеб посмотрел на Лену и понял: пиво ей понравилось, но щенок волновал её сейчас гораздо больше.
Пивные кружки, к удовольствию Лены, быстро опустели, так же как и тарелки с бутербродами. И перед ребятами легла длинная улица Горького - местный "Бродвей". Им предстояло пройти почти два километра.
- Тут у нас живут сплошные старые большевики. Даже санаторий так называется. И дачи поэтому такие - двухэтажные, с верандами и мезонинами. Участки под полгектара.
- Да, неплохо устроился местный народ, - заметил Роман, обозревая солидные постройки за деревянными заборами.
Все участки поросли стройными и высокими корабельными соснами.
- Ну, прямо сосновое царство, - заметила Лена. - Для лёгочников хорошо.
- А для сердечников, говорят, не очень, - подхватил Глеб.
Пересекли шоссе, соединяющее Кратово с Раменским.
- Вот если пойти сюда, - показал Глеб направо, - то через километр дойдём до моего детства. Дачного посёлка ЦК КПСС Кратово. У нас там был финский домик на четыре семьи. В нашем распоряжении была комната с верандой и с электричеством. И всё. Удобства - во дворе метров за сто пятьдесят, вода в колонке, колонка метров за двести. Газовая плита в кухне, а кухня метров за триста. Правда, обед можно было брать в столовой и нести домой в судках.
Свернули на улицу Яблочкова и дошагали до улицы Попова.
- Вот и прибыли, - сказал Глеб, нажимая на кнопку звонка.
На ступеньках лестницы, ведущей на веранду, показался невысокий полноватый человек с круглым лицом, на котором сияла широкая добрая улыбка.
- Глеб, дорогой, добрый день!
- Добрый, добрый, дорогой Эдуард! С Праздником! Друзья, представляю вам моего хозяина и друга - Эдуарда. Прошу любить и очень жаловать.
Эдуард открыл калитку и широким жестом пригласил всех на участок. По тропинке подошли к крыльцу и поднялись на застеклённую веранду. Удобно расположились на венских стульях.
- Я сейчас принесу щеночка, минуточку. - Эдуард снова улыбнулся и удалился в глубь дома.
Лена и Роман с любопытством осмотрелись. Посреди веранды стоял круглый стол, а вдоль стен расположились старинные, явно довоенные диваны.
- Где-то я всё это видел. Наверное, в кино, - задумчиво проговорил Роман.
- Да-да, знакомый антураж, - добавила Лена.
- Ну конечно! Эта обстановка один в один похожа на дачу доктора Иркутова из нашего детективного фильма "Дело No 306". Помню, смотрел его в пионерском лагере ещё в шестьдесят пятом году. Может, всё это и снимали здесь, в Кратово, - Глеб прошёлся по веранде, глядя в окна на кратовские сосны.
Из-за двери послышались торопливые звуки шагов Эдуарда и негромкое потявкивание.
- Какое очаровательное создание! - Леночка вскочила со стула. Она взяла щенка на руки, и он прижался к ней своим мягким тельцем.
- Нравится? - Эдуард лучился доброжелательностью.
- Очень! Спасибо большое. Расскажете, чем его нужно кормить?
- Да, конечно. Я тут вам подробную инструкцию приготовил, - Эдуард передал Лене несколько листов из школьной тетрадки в клетку, исписанных крупным разборчивым почерком.
Лена осторожно переложила щенка в переносную корзинку.
- А сыр ему можно?
- Можно, только немного и несолёный. Специи нюх у собак раздражают.
Лена достала из своей сумочки половину бутерброда с сыром, который не доела в кафе, и просунула сквозь прутья щенку. Тот смахнул сыр и благодарно завилял хвостом. Хлеб не тронул, видно, был не голодный. А сыр воспринял как негаданное лакомство.
С Эдуардом простились, как со старым знакомым. Он проводил молодых людей до калитки и даже помахал на прощание рукой. Обратный путь пролегал мимо того же кафе.
- Давайте отметим ваше приобретение. - Глеб вопросительно посмотрел на Лену. - Не возражаете? Всё-таки не часто такое случается, как покупка собаки.
Лена согласно кивнула. Роман также не возражал. В кафе Глеб повторил тёте Клаве свой утренний заказ, вернув ей те полтора рубля, которые получил от неё на сдачу. Опять расположились за столиком и с удовольствием отдали должное напитку. Щенок спокойно почивал в переноске, стоящей рядом со столиком.
- Глеб, вы, наверное, в вашем посёлке были знакомы с кем-то из большого начальства? - поинтересовалась Лена.
- Да, не без этого. У нас в соседях был дядя Костя Черненко. Тоже жил в таком же финском домике, как и мы. Его дочка дружила с моей сестрой. А у меня в друзьях был Алёша Крючков. Были мы с ним не разлей вода. Вместе в овраге курили сухую крапиву, тайком от дяди Володи катались на великах на сорок второй километр, покупали там на станции в бакалее соевые батончики "Рот Фронт". А однажды залезли в кусты за спортплощадкой и наткнулись на осиное гнездо. Так эти осы за пару минут превратили наши физиономии в воздушные шары. И бедная моя мама, которая работала в посёлке детским врачом, вылила на наши боевые шрамы целый пузырёк зелёнки!
- Вот как интересно получается: вы из такой семьи, а работаете грузчиком в магазине, - сказала Лена. - Вам не обидно?
- Тут всё дело в том, какой магазин, - отвечал Глеб. - У отца в цековском пайке подчас не было таких конфет, как у нас бывают. Шутка, конечно. Но я ещё в детстве понял, что карьера, тем более партийная или международная, не для меня. Мне и в магазине хорошо. Нас и в нём неплохо кормят. А что, вы меня осуждаете?
- Жизнь, с её взлётами и падениями, это волновая функция времени, - задумчиво сказала Лена. - И мы каждый день решаем уравнение: пойти на работу или остаться дома, встретиться с тем-то человеком или махнуть рукой, навестить родителей на выходные или посидеть с друзьями и расписать пулю.
- Вы любите преферанс? - удивлённо спросил Глеб.
- Люблю, - тряхнула белокурыми кудряшками Лена, - только расписывать не умею.
Все рассмеялись.
- И что же? Как вы предлагаете решать это уравнение? Ведь у вас есть какая-то идея?
- Я вот что думаю. Мы из своего прошлого помним не так уж много. Столько всего произошло с нами за всю жизнь, а остались в памяти отдельные яркие моменты. А я предлагаю заполнять эти пробелы как кому захочется.
- Как это? - воскликнули оба молодых человека.
- Очень просто. К примеру, двадцать пятого января прошлого года был пасмурный день. Вы же не помните, что было в этот день?
- Почему же, - оживился Глеб, - очень хорошо помню: я вышел из дому, поскользнулся на тротуаре и упал. Три дня потом лежал с растяжением.
- Значит, возьмите другой день, когда не помните, - не смутилась Лена. - Например, первое февраля.
- Допустим. И что дальше?
- А дальше вот что: вообразите, что в этот день вы вышли из дома, солнце выглянуло из-за тучи, запахло весной, и в этот момент вам улыбнулась незнакомая красивая девушка. Вы от неожиданности улыбнулись ей в ответ и сказали: "Какая прекрасная погода! Вы любите "Лакомку" за двадцать восемь?" Девушка ответила: "Люблю, но не в это время года". А вы ей: "Тогда позвольте в этот холодный прекрасный день угостить вас горячим кофе с пирожным "картошка". Я знаю прекрасное кафе за углом, там в это время бывает совсем мало народа". Она рассмеялась и приняла ваше предложение. Как вам такое решение прошедшего забытого дня?
Молодые люди помолчали, обдумывая. "Мне нравится", - подумал Роман.
- Мне нравится, - сказал Глеб. - Но это значит - нафантазировать, напридумывать то, чего никогда не было.
- Не было, так будет! - упрямо тряхнула головкой Леночка. - Лучше бежать по гребням волн, чем скатываться в депрессию вместе с тянущими вас на дно мутными потоками неприятностей. Помните, как у Грина? Его бегущая по волнам всегда меня волновала, простите за каламбур. А сам Грин бедствовал, ему не хватало на жизнь. И при этом сочинял такие удивительные, красивые истории!
- Молодые люди, скоро закрываемся. Мы сегодня до часу. Нам тоже отдохнуть хочется, - донёсся из-за стойки добродушный басок тёти Клавы. - Пойдите погуляйте лучше, чем в помещении сидеть. Вон солнце выглянуло из-за тучи, настоящая весна!
- Ну что ж, будем считать - хорошо посидели. Не зря же говорят, что истина в вине, - подвёл итог Роман, отодвигая стул.
- В данном случае - в пиве, - рассмеялся Глеб. - В нём тоже, выходит, правда жизни содержится.
- Кстати, "пива" на санскрите значит "вода". Очень древний архетипический символ.
- Вот это да! - Глеб с интересом посмотрел на Леночку. - Вы ещё и санскрит знаете?
- Так, изучала немного. Пришла в греко-латинский кружок записаться на курсы латыни, а там говорят: на латынь набор окончен. Есть санскрит. Хотите? Так и попала. Нас там всего три человека обучалось. Учительница очень добрая и спокойная у нас была, Наталья Владимировна. Говорила, что русский язык - это изменённая форма санскрита.
Обратный путь пролетел быстро. Глеб галантно пропустил Лену в вагоне к окошку и сам сел рядом. Роман сидел напротив и думал о том, что вот как всё хорошо устроилось: Лена довольна щенком и новым знакомством, Глебу тоже, кажется, девушка понравилась. Между ними завязался оживлённый разговор; Роман не принимал в нём участия. Он думал о том, что завтра опять поедет в Пущино. Для него праздников нет. Там дежурный сотрудник принял странный радиосигнал и просит его, Романа, помочь в расшифровке. Матери ещё надо позвонить, поздравить с праздником. Отчим, наверное, опять напился. Ему и повод не нужен. Как она там? Не допёк её ещё этот алкоголик?
Но вот уже и "Ждановская", надо выходить. Глеб предложил Лене свою помощь:
- Лена, наверное, вы устали? Давайте я помогу вам донести щенка до Метростроевской. Всё-таки он довольно тяжёлый.
- Спасибо, от вашей помощи не откажусь, - ответила девушка.
До "Кропоткинской" доехали вместе, а там пути разошлись. Глеб с Леной пересекли площадь и пошли по левой стороне Метростроевской улицы. Роман с лёгкой улыбкой смотрел им вслед: хорошо, конечно, если они подружатся; а у него на личном фронте пока не очень-то ладится.
Роман направился вверх по Гоголевскому бульвару. На скамейках старички-пенсионеры играли в шахматы, мамаши с колясками наслаждались по-настоящему весенней погодой. Роман шёл к себе в Чистый переулок и думал, что в Пущино весной хорошо. Говорят, там раздают участки научным сотрудникам. Можно построить домик, выезжать на природу.
Мысли его перекинулись на Кратово. Ему очень понравились тамошние сосны на ровно подстриженных газонах и культурные профессорские домики с верандами и мезонинами. Вот бы пожить в таком доме! М-да, губа не дура. А что, если попросить у Глеба взаймы на покупку дома? У него, судя по всему, деньжата водятся. А потом постепенно отдавать. "Пожалуй, спрошу у Глеба. Ну, не профессорский, но хотя бы одноэтажный деревянный домик из тех, что видел по соседству с дачей Эдуарда, вполне по силам купить с таким заработком, как у Глеба. Надо будет поговорить с ним. Может, и правда даст... Интересно, сколько в Кратово стоит небольшой дом? Тысяч пять? Восемь? Десять?"
А Глеб, дойдя до Савельевского переулка, собрался с духом и предложил:
- Лена, хоть и не февраль сейчас, а май, но всё-таки первое число. Зато сегодня не просто пахнет весной, а самая настоящая весна. Помните, как у вас в предсказании? - Глеб улыбнулся и процитировал её слова, которые врезались в память: - "Я знаю прекрасное кафе за углом, там в это время бывает совсем мало народа". Можно предложить вам пойти со мной завтра вечером в кафе "Метелица"? Там очень вкусное мороженое подают в вазочках. Можем и кофе выпить, если захотите. Или ещё что-нибудь...
- Я согласна, - ответила Лена и зарделась от смущения.
Усадьба Пущино на Оке не пользовалась широкой известностью. Возможно, потому, что от Москвы до неё довольно далеко, целых сто километров. Увидеть её не так-то просто, хотя стоит она на высоком берегу Оки, имеет довольно внушительные размеры и находится почти на окраине города Пущино: имение скрыто среди леса и диких зарослей когда-то прекрасного парка, принадлежавшего к усадьбе. Вниз к Оке от усадебного дома проложены лестницы, которые ведут через парк и его центральную аллею к прудам; от дома и от прудов открывается прекрасная панорама на реку и заречные дали.
На фронтоне дома сохранились барельефы, изображающие батальные сцены и мифологических героев; лапы львов, украшавших парадный вход, до сих пор можно обнаружить в зарослях хмеля, клёнов и осин, которые первыми почему-то начинают овладевать вначале возделанными, но впоследствии заброшенными земельными участками. Деревья, окружающие здание со всех сторон, нашли себе приют даже на его крыше. Всюду кипит жизнь. Да, это так, но сама усадьба находится в плачевном состоянии. Это не помешало Никите Михалкову снять на живописном берегу Оки, в окрестности усадьбы, два фильма: "Обломов" и "Неоконченная пьеса для механического пианино". Когда-то этой музыкальной усадьбой владела дочь композитора Римского-Корсакова; здесь жил и творил её второй супруг, композитор Алябьев. Последним дореволюционным хозяином, пытавшимся перестроить поместье, стал помещик Каштанов. Теперь памятник архитектуры находится под охраной государства. Но - одно дело охранять, иногда чисто символически, а другое - восстанавливать дом, чистить пруды, приводить в порядок парк. На это требуются, помимо желания, материальные средства, и немалые; таких средств, очевидно, не нашлось, а жаль, ведь на этом месте можно было бы создать исключительно красивую и живописную композицию, не уступающую лучшим западным образцам садово-паркового искусства. Но - на западе, как известно, каждый гектар на счету, а у нас земли немерено...
Добравшись до Пущино, Роман решил пройтись по тропе вдоль берега реки и прогуляться в старом парке усадьбы. Путь пролегал мимо родника рядом с небольшим, но очень красивым водопадом. Роман любил этот родник: вода в нём была прозрачная и очень вкусная. Старинные тополя вдоль аллеи, ведущей к усадьбе, как будто только что вышли из русских сказок, подбоченились, да так и застыли, с недоумением глядя на выросшие за неполные тридцать лет здания современного наукограда.
Подойдя к проходной, Роман вспомнил, что забыл дома пропуск. Широко улыбнувшись охраннику, спокойно крутанул вертушку, чтобы пройти на территорию обсерватории, но вахтёр его остановил:
- Ваш пропуск!
Роман начал демонстративно рыться в карманах куртки, поочерёдно выкладывая на стойку перед охранником ключи, билет на автобус, мелочь в виде десятикопеечных монет. Не найдя пропуска, картинно развёл руками и виновато сказал:
- Забыл дома... Я - Роман Покровский, меня ждут в отделе радиометрии.
Мужчина строго посмотрел на Романа и спросил:
- К кому идёте?
Роман назвал фамилию сотрудника, дежурившего на отражателе. Охранник сверился со списком у себя под стеклом и позвонил по местному номеру.
- Тут к вам Покровский пожаловал. Пропуска при себе не имеет. Пропустить?
Получив положительный ответ, охранник выписал Роману временный пропуск - благо паспорт у него при себе оказался - и милостиво разрешил пройти через вертушку.
Параболический рефлектор с диаметром зеркала двадцать два метра позволял принимать радиосигналы на коротких волнах и исследовать компактные источники в сантиметровом и даже миллиметровом диапазонах. Именно в миллиметровом диапазоне и зафиксировал Андрей, дежуривший последние сутки на радиотелескопе, необычный сигнал из созвездия Девы. Просмотрев записи самописца, Роман обратил внимание на пики с длинами волн около одного миллиметра.
- Эта комбинация импульсов повторялась вчера шесть раз через каждые два часа, а потом пропала, - пояснил Андрей. - Совершенно одинаковая картина. Вот, смотри, - сотрудник передал Роману вчерашние записи. - Странно, ведь обычно поглощение в воздухе на этих волнах очень велико. И такое излучение до нас просто не доходит. Рассеивается на неоднородностях в атмосфере. А тут - такие ясные сигналы, как будто кто-то специально настроил для нас окно прозрачности!
Рассматривая записи, Роман заметил необычную закономерность в чередовании главных пиков и следующих за ними сигналов.
- Демодулятор не пробовал применить? - Картина чередования импульсов и их интенсивность навели Романа на мысль, что они были специально промодулированы, причём применён метод не только амплитудной, но и частотной модуляции.
Он вспомнил, что говорила Джоселин на лекции, рассказывая о том, как она в первый раз приняла сигнал от пульсара: "Если это было сообщение от инопланетного разума, они пользовались чертовски глупыми техническими приёмами. Сигнал был амплитудно-модулированным. Но амплитуда сигнала часто модулируется от природных, естественных причин. Если посылать сигнал на несколько световых лет, лучше пользоваться частотной модуляцией - это сделает более очевидным его искусственное происхождение".
- Нет. Ты думаешь, что?..
- Давай-ка сначала прогоним запись через конвертер частоты. Так, чтобы на выходе получить звуковой диапазон.
Андрей с удивлением посмотрел на Романа, но ничего не сказал и занялся приготовлениями.
- Готово!
Роман надел наушники и приготовился к прослушиванию...
Сколько времени они здесь висели? Никакой посторонний наблюдатель не мог бы в точности сказать. Время для них не имело никакого значения. Вернее, у каждого из них было свое время. Измерялось оно не секундами, годами или миллионолетиями, а идеями, замыслами и творениями. Некоторые шары висели здесь с момента Большого взрыва...
Но вот шары заволновались, почувствовав гравитационную рябь от приближающегося снаряда. Наконец-то! Сейчас они станут наблюдаемыми объектами и смогут воплотиться в новом мире. Сколько времени прошло, пока они ждали этого момента! Так скучно существовать, когда на тебя никто не смотрит. То ли дело - в присутствии кого-то, кто за тобой наблюдает. Можно взлететь в небеса, или рассыпаться на кучу мелких брызг, или растянуться в узкую нить, или... да мало ли что придёт в голову наблюдателю! Каждый из них волен поступить со своей хрустальной мечтой... то есть со своим мечтальным хрустом, как ему заблагорассудится.
Корабль с треском прорвался сквозь ткань пространства-времени в виртуальную среду, в которой шары, как новогодние игрушки, плавали на границе между явью и навью. Переливающиеся всеми цветами радуги сферы стали ментально прощупывать пришельцев, заключённых внутри летательного аппарата. Невидимые лучи проникали внутрь странников, сканировали их органы чувств и восприятия. Следовало составить полную картину предпочтений наблюдателя, определить количество акцепторов в рабочем состоянии, выяснить, с каким из наблюдателей удастся установить наилучший ментальный, визуальный или чувственный контакт. Дальнейшее - дело техники. Шары знали, как воздействовать на наблюдателя, чтобы стимулировать его активность и фантазию. А когда начинает работать воображение, остаётся только расслабиться и ждать, когда включится обратная связь. Все места в космолёте заполнены, значит, каждому шару полагается свой наблюдатель, со своим воображением, со своим миром фантазии. И что самое замечательное - среди гостей были совсем юные особи, а они так любят выдумывать!
- Ух ты! Какая красивая блестящая игрушка! - один из молодых наблюдателей как зачарованный глядел на шар, склонившийся к окну обозрения. - Чур это мой!
Шар вспыхнул от радости и потянулся к восторженному почитателю всеми своими импульсами и невидимыми лучами. Восхищённый отрок оказался внутри светлого сияния и замер там, как в коконе. Внутри шара стали происходить удивительные метаморфозы: возникали и рушились высокие башни, рыбы лазали на деревья, над океаном летали слоны и гиппопотамы, молнии били в вершины гор, из которых потом начинали струиться горячие фонтаны кипящей лавы. Обитаемые планеты, бесплодные миры, взрывающиеся сверхновые и оставшиеся после них нейтронные звёзды и чёрные дыры - плоды воображения молодого Странника были неисчерпаемы. Он не заботился о том, чтобы дать имена всем этим объектам. Разве это было важно? Главное - от симбиоза шара и детского творчества рождалось всё многообразие новой вселенной.
Но всё это было только для них двоих - для шара, выбравшего себе созерцателя, и для наблюдателя, выбравшего шар своим мечтальным хрустом. Кто из них кого выбрал первый? Как это можно было узнать? Да и надо ли? Они понравились друг другу, и теперь созерцатель творил свою вселенную, а хруст с удовольствием подчинялся ему.
Остальные хрусты тоже нашли своих наблюдателей и объединились с ними. Но, пожалуй, самые феерические преображения происходили с шаром, которого выбрал юный Странник. Фантазия его была безграничной. В какой-то момент она выплеснулась через край: шар вспыхнул и взорвался причудливым сочетанием символов и красок, затем вновь собрался воедино и устремился прочь из родильной камеры - виртуального пространства, в котором он висел испокон веков и дожидался своей очереди на воплощение с начала времён и даже раньше. Это произошло внезапно, никто ничего не понял и не успел рассмотреть, только оставшиеся шары печально захрустели и зазвенели от дуновения космического сквозняка. Рождение вселенной состоялось. Где-то в ней со временем появятся галактики, а в некоторых из них - даже возникнет разумная жизнь. Если ей повезёт, и она не уничтожит себя в самоубийственном экстазе в младенческом возрасте, то сможет дорасти до цивилизации третьего типа и тоже будет посылать своих наблюдателей-творцов в Странствие для рождения новых вселенных.
Роман медленно снял наушники и повернулся к Андрею.
- Ну что? Что-нибудь удалось разобрать?
- Я как будто заснул... Сколько я проспал?
- Да ты что?! Минуты не прошло, как ты надел наушники. Ты, правда, закрывал глаза, но я подумал - чтобы лучше сосредоточиться.
- Я видел удивительный сон. Как будто присутствую при начале творения вселенной. И не одной, а нескольких. И был одновременно и среди творцов, и сторонним наблюдателем.
- Вот это да! Мне дашь послушать?
- Конечно.
По тому, как разочарованно напарник снимал наушники, Роман понял, что Андрей ничего не увидел и не услышал. "Всё это смахивает на глубокий гипнотический сон, - решил Роман. - Не высыпаюсь последнее время, вот и заснул от монотонных звуков".
- Ничего не услышал?
- Не-а... Выходит, ты действительно заснул на минутку. Знаешь, учёные выяснили, что за несколько минут можно увидеть сновидение, в котором столько всего происходит! Целое приключение разворачивается. А ты за минуту посмотрел свой сон. Бывает.
- Я всё-таки возьму копию этой записи, покумекаю над ней немного. Сигналы-то необычные.
- Конечно, бери. Начальство сказало - оказывать вашей группе всяческое содействие и данными наблюдений делиться.
Глеб с Леной договорились встретиться у арки надвратной церкви Зачатьевского монастыря, рядом с Метростроевской улицей и бензозаправкой. Когда Лена появилась на условленном месте, Глеб уже ждал её. Молодые люди приветливо улыбнулись друг другу и поздоровались. Стоял прекрасный майский день.
- Погода нам сегодня благоприятствует, - заметил Глеб, с удовольствием оглядев почти безоблачное небо. Лёгкие белые облачка парили в синеве свежей лазури. - Роман говорил мне, что вы живёте у тёти. А где живут ваши родители?
- Они работают в Пулковской обсерватории под Ленинградом. Там же и живут. Очень удобно. А я вот захотела учиться в МГУ, хотя мама агитировала меня поступать в Ленинградский университет. Теперь, после МГУ, работаю в институте ИРА-2 вместе с Романом.
- Значит, у вас есть тётя? Прямо как в песне из нашего новогоднего фильма.
- Да-да, она меня и приютила. Собака у нас только что появилась благодаря вам, а до этого жил кот Касьян. К счастью, он против щенка не возражал, наоборот, взял над ним шефство.
- Коту мой поклон. А для вас - немного об этом монастыре. Он очень необычный. Фёдор Иоаннович, сын Грозного, был женат на Ирине Годуновой. А детей у них не было. И тогда Фёдор очень помог восстановлению монастыря после пожара, главным храмом которого была церковь Зачатия святой Анны. Они с женой надеялись, что у них родится наследник престола. Но получилось немного по-другому, как в фильме "Иван Васильевич меняет профессию".
Лене было приятно слушать голос Глеба. Нравился и сам Глеб - за словом в карман не лезет, привлекательная внешность, густые волосы и пышные по моде усы. Чем-то напоминает солиста ансамбля "Песняры".
Молодые люди вышли на Метростроевскую и свернули в Лопухинский переулок. Проходя мимо музея имени Толстого, Глеб предложил заглянуть сюда как-нибудь, но не сегодня. Лена с удовольствием согласилась. Вышли на Кропоткинскую.
- Дом Учёных, - указал Глеб на старинный особняк за красивым забором с каменными вазами. - Здесь такой роскошный буфет! - И быстро взглянув на Лену, добавил: - Не в смысле закусок, а в смысле оформления. Хотя закуски готовят отменные. И особенно кофе.
Пересекли Кропоткинскую и углубились в переулок Николая Островского.
- Этот переулок, можно сказать, исторический - он описан в одной очень интересной истории. Его бывшее название - Мёртвый. Вы Чехова любите?
- Признаться, не очень. Пессимистичный он слишком...
- Да уж, пессимизма в этой истории хватает. Сейчас мы с вами выйдем к церкви Успения на Могильцах, что в Мёртвом переулке, и подойдём к дому купца Черепова. Именно здесь жил герой одного из рассказов Антон Палыча. История эта грустная, её пересказывать не буду. Зато около этой же церкви произошло гораздо более весёлое и праздничное событие. Церковь со всех сторон окружена переулочками, вокруг неё можно спокойно описывать круги. И вот однажды Сергей Есенин собрался в гости к своей возлюбленной Айседоре Дункан. Она жила на тогдашней Пречистенке, недалеко от теперешнего Дома Учёных. Вместе они поехали к ней домой после званого вечера у друзей в арбатских переулках. Молодые люди уселись в пролётку. Ямщик тронул, и лошадка застучала копытами по булыжной мостовой. И всё было бы хорошо, знай возчик эти места получше. А он, доехав до церкви Успения, заблудился в хитросплетениях местных переулочков и принялся кружить вокруг храма. Айседора и Сергей, увлечённые друг другом, не сразу заметили, что вальсируют на одном месте. И лишь через пяток кругов Айседора поняла, что они не приближаются к Пречистенке, и постучала по спине извозчика: "Дружок, ты нас куда-то не туда везёшь!" Впоследствии она вспоминала, что своим кружением вокруг престола храма тот извозчик фактически обвенчал их с Есениным.
Лена с большим интересом выслушала эту историю. К этому моменту свернули направо, в Большой Власьевский. А тут и до Сивцева Вражка рукой подать.
- Лена, я здесь возвращаюсь в своё детство, - выйдя на Сивцев Вражек, взволнованно сказал Глеб. - Вот дом, - он указал рукой на большой каменный дом с высокими колоннами, увенчанный куполом. - Это Первая поликлиника Четвёртого Главного Управления Минздрава СССР. Вот здесь и прошло моё детство.
- Как это? - удивилась Лена. - Вы что, жили в поликлинике?
- Здесь работала моя мама. Она была врачом-педиатром. Принимала и в самом здании поликлиники, и ездила по домашним вызовам. А когда в моём детском саду был карантин - и позже, уже в школьные годы, после уроков - она присылала за мной машину к садику или к школе, чтобы я не болтался дома один и не объедался мандаринами. Так что накатался я на наших "ЗИМах". До сих пор помню, с каким удовольствием, сидя на заднем сиденье, крутил стекло, отделяющее водителя от пассажиров.
Лена во все глаза глядела на громаду здания, колонны и высокий забор.
- Да, в моём детстве в Пулково такого не было.
- Ну, а теперь пойдём в Калошин переулок. В нём, кстати, живёт Вицын - наш дорогой "Трус" из знаменитой троицы.
Пересекли Арбат, по которому, шурша шинами, в сторону Арбатской площади прокатил тридцать девятый троллейбус, и мимо театра Вахтангова углубились в улицу его же имени. А там уже и Калининский проспект с его бесчисленными кафе, магазинами, ресторанами и потоком машин. Свернули налево и вышли к цели своего путешествия - кафе "Метелица".
- Леночка, давайте перед мороженым выпьем по бокалу коктейля, - предложил Глеб и повёл её не к столику, а к стойке бара.
Здесь они расположились на высоких стульях, и Глеб заказал у бармена два коктейля: себе "Привет", с коньяком и водкой, за рубль десять, а Лене - пунш за девяносто копеек. Молодые люди помешали соломинками свои напитки и с удовольствием принялись отпивать приятную освежающую жидкость. После коктейлей уселись за столик и заказали по две порции мороженого - шоколадного и пломбира. Пир был увенчан бутылкой шампанского, советского полусладкого.
Праздник удался на славу. Лена после двух бокалов шампанского была в приподнятом, слегка возбуждённом настроении.
- Скажите, Глеб, как получилось, что вы не пошли, как отец, по партийной линии? Я думаю, у вас хорошо получилось бы, есть все данные для этого. Кончили бы институт...
- А я окончил. Педагогический институт имени Ленина, исторический факультет. Отец настоял. На лекции и семинары, правда, почти не ходил - "автоматом" ставили и зачёты, и экзамены. Но понял я, ещё в детстве, что карьера эта мне не нужна. После пятого класса был в пионерлагере от маминой работы, и там меня избрали председателем совета отряда. Мне даже понравилось. Придя в шестой класс, уже сам развёл среди одноклассников бурную агитацию за свою кандидатуру. Удачную. Был избран на собрании в шестом классе единогласно на эту же должность - председателем совета отряда. После этого понял: если захочу - смогу идти дальше вверх, и никто меня не остановит. Но мне стало так скучно... На "ЗИСах" и "ЗИМах" в детстве накатался, квартира на Кутузовском большая, дача служебная в Кратово... Все блага.
- И что было дальше?
- Дальше? Две-три недели спустя - я ничего не предпринимал всё это время - ко мне подошла одноклассница и сказала: "Глеб, ты всё равно ничего не делаешь, давай тебя переизберём. Ребята хотят выбрать меня". Так и сделали её председателем, даже собрания не стали проводить. Кстати, эта девочка, Ира, родилась в тот же день, что и я. Наши мамы лежали в одной палате родильного дома на улице Веснина.
- После пединститута вы не захотели пойти работать в школу?
- Упаси бог! Хоть я детей всегда любил, но в школу мне идти совсем не хотелось Лучше дворником или грузчиком. Гораздо интереснее и веселее. Особенно дворником - полчасика в день метлой отмахал и свободен. А зарплата не намного меньше. Ну а грузчиком, вот как сейчас - и среди людей, и при конфетах.
- И что же, вас больше ничего не интересует?
- Почему же? Я, кстати, люблю астрономию, зачитывался "Детской энциклопедией", одно время даже мечтал поступить на физический факультет. Помните фильм "Гиперболоид инженера Гарина" с Евстигнеевым в главной роли? Нас, мальчишек, это всё так впечатлило! Я соорудил дома из фонарика гиперболоид, принёс в школу и всех на уроках пугал. Но на физфак не пошёл: понял, что не смогу быть научным сотрудником и сидеть всю жизнь в пыльных кабинетах.
- Ну, не все же кабинетные учёные. Вот Роман, например, - экспериментатор, часто ездит на наблюдения в Пущино и в другие обсерватории. Мне говорил, что летом собирается в Кацивели, на ЮБК. Там такой же телескоп, как в Пущино, только менее загруженный. Хочет проверить одну идею...
- Какую идею? - заинтересовался Глеб.
Лена смутилась.
- Я точно не знаю. Что-то насчёт сигнала от внеземных цивилизаций... Вы лучше у него сами спросите. Я только краем уха слышала, я же не у них в группе работаю.
Глеб задумался о чём-то, и Лене показалось, что он мыслями унёсся куда-то далеко-далеко.
- Уже поздно, - неуверенно произнесла она. - Пожалуй, мне пора. Спасибо вам большое за приятную познавательную прогулку и за угощение. Всё было очень вкусно.
Глеб медленным жестом положил свою руку на её пальчики, которыми она теребила белую сервировочную салфетку. Она вздрогнула от прикосновения, но руку не убрала.
- Вам спасибо, - проговорил Глеб необычно низким голосом, в котором сквозило неподдельное волнение. - Я очень рад познакомиться с вами. Вы мне дадите свой телефон? Можно я буду вам звонить?
- Дам, конечно, - Лена достала из сумочки маленькую записную книжку, вырвала из неё листок, достала ручку и написала телефон. - Только не звоните, пожалуйста, после десяти. Телефон стоит в гостиной, там спит тётя, а она рано ложится спать.
- Спасибо. А вот мой телефон, - Глеб порылся в карманах своей куртки, висевшей на соседнем стуле, и нашёл бумажку с номером телефона. - Я заранее написал для вас. Возьмите, мне будет очень приятно, если позвоните. Не хочу потерять с вами связь, я такую девушку первый раз в жизни встречаю.
Лена вспыхнула, но ничего не сказала. Вышли на свежий воздух. Глеб согнул руку в локте и вопросительно посмотрел на Лену. Она с благодарностью взяла его под руку. К вечеру людей на улицах стало больше, даже в тихих и безлюдных арбатских переулках появились прохожие. Некоторые из них шли быстрым шагом - очевидно, по делам. Другие вышли просто погулять.
- Меня всегда трогают такие старенькие люди, которые через годы сохранили верность друг другу, - Лена указала на старичка со старушкой, которые шли, взявшись за руки, и о чём-то тихо беседовали. - Они такие милые. Кажется, что время над ними не властно. Я думаю, они поняли, в чём смысл жизни.
- И в чём же, по-вашему?
- Не знаю, я-то пока не дожила до их возраста.
Оба рассмеялись, но Лена не услышала веселья в смехе Глеба. Скорее наоборот: в нём послышалась ей печаль; какая-то нездешняя грусть, от которой вдруг защемило сердце. За оставшийся путь они не проронили ни слова. Между ними установилась та особая близость, которая красноречивее слов; виновато было лёгкое прикосновение друг к другу, от которого волнуется сердце и делается тревожно на душе - одновременно и радостно, и немножко больно.
Доведя Лену до дома, Глеб неохотно отпустил её руку. Она невольно отстранилась и быстро посмотрела на него, а он приобнял её за плечи правой рукой и тихо сказал, глядя в глаза:
- Я позвоню завтра, хорошо?
- Хорошо.
В среду пятого мая профессор Кардашевский вошёл в конференц-зал, в котором уже собралась вся его группа. Роман до сих не мог решить, говорить ему о своих ощущениях от прослушивания сигнала или нет. С одной стороны, рассказать надо бы - нехорошо утаивать информацию от своих сподвижников; с другой - вполне могут поднять на смех. Ведь Андрей ничего не увидел и не услышал, да и сам Роман при повторном прослушивании записи тоже ничего, похожего на первоначальные ощущения, не испытал. Остаётся признать, что это было случайное помутнение. "Что-то с памятью моей стало... Какие только фантасмагорические картины не привидятся в изменённом состоянии сознания! Стоп. А почему, собственно, сознание было изменено? - думал Роман. - Уж не потому ли, что я в то самое утро вспомнил о письме, которое мне Глеб передал? О спецпосланнике с планеты Росс из созвездия Девы? Я-то серьёзно к этому письму никогда не относился. Прочёл и забыл. Ну да, научно-фантастический рассказ, который мне передали по ошибке. А в то утро вдруг вспомнил. Ерунда, конечно... Но что, если это воспоминание было как пароль? Который открыл мне доступ к информации, содержащейся в послании. Причём одноразовый доступ. Поэтому в следующий раз, когда слушал запись, я ничего и не увидел..."
- Друзья, хочу рассказать вам о моей поездке в Париж, - Павел Григорьевич уютно расположился на сцене и поставил на стол кружку с кофе, которую принёс с собой. - Кто-нибудь из вас бывал в Париже? - Увидев дружное пожимание плечами и слегка саркастические улыбки присутствующих, добавил: - Да, понимаю, специальное приглашение, рекомендация треугольника, собеседование в парткоме... Не у всех получается через это пройти. Однако не переживайте, будет и на вашей улице праздник. Я тоже долгое время был не выездной.
- Павел Григорьевич, вы на Эйфелевой башне были?
- А как же, дорогой мой, первым делом туда пошёл. Поднялся на верхний ярус, обозреть, так сказать, Париж с высоты птичьего полёта.
- А Нотр-Дам, а Сорбонну видели? - посыпались вопросы.
- Нотр-Дам-де-Пари я не заметил, пока не подошёл к нему близко-близко. Соседние дома закрывают обозрение. А вот Сорбонна меня, честно говоря, вообще разочаровала.
- Как же так?
- Сам удивляюсь. Старейшее высшее учебное заведение Франции, один из крупнейших и древнейших университетов Европы, богатые и славные традиции. Но если честно, и рядом не стоит с нашим московским университетом. В Лувре был, конечно, полюбовался на Мону Лизу, на шедевры живописи и скульптуры. Белоснежный Сакре Кёр была мечта увидеть воочию - посетил, там молодые люди играли на гитарах, расположились прямо на ступеньках. Ну и, конечно, улочки, кафе, музеи, сады, парки... Но главная цель моей поездки заключалась не в этом. - Павел Григорьевич обвёл присутствующих внимательным взглядом. - В Париже есть центр Помпиду, а в нём - публичная библиотека. И вот именно туда я и стремился попасть. Я неплохо знаю французский, и мне разрешили поработать в читальном зале с книгой, которую давно искал. Эта книга называется Une misterie d'albigeois{7} .
У Романа появился холодок внутри, как перед прыжком с трамплина в глубокую воду. Он весь обратился в слух.
- Книга малоизвестная, я сам о ней узнал случайно, когда просматривал статьи в научных журналах, посвящённые проблеме SETI. Начало этого проекта, как вы, наверное, знаете, было положено работой Коккони и Мориссона "Поиски межзвёздных сообщений". Эта статья опубликована в пятьдесят девятом году в научном журнале "Нэйчур". Я стал читать другие статьи этих учёных, просто из интереса. Хотелось понять, что авторов навело на эту мысль. И в одной более ранней работе нашёл ссылку на рассказ о странном событии в Провансе на рубеже двенадцатого и тринадцатого веков. Сам автор книги ссылается на трактат святого Доминика, сыгравшего немалую роль в искоренении катарской ереси по приказу римской католической церкви. Катары - они же альбигойцы - пытались основать своё "справедливое царство божие" в одной отдельно взятой французской провинции. Но им это не удалось. Католики их разгромили. Специально для этого инквизицию придумали. Святая инквизиция, она такая святая...
Павел Григорьевич дотянулся до кружки, отпил из неё остывший кофе и продолжал:
- Так вот, трактат Доминика посвящён материалам инквизиционных допросов магов и колдунов, как он называет катаров. Кстати, в переводе с греческого "катары" означает "посвящённые". За несколько лет католики истребили или сгноили в подвалах инквизиции почти всех альбигойцев, последним их оплотом оставался замок Монсегюр в глубине Пиренейских гор. С осадой этого замка связана сплошная мистика. Он держался долго, но в конце концов и его пришлось сдать. В самый последний момент четырём осаждённым удалось сбежать из замка; они прихватили с собой некий тайный предмет поклонения. Что это была за реликвия - никто не знает; считается, что по своему значению она равна святому Граалю или ковчегу завета. Как им удалось покинуть замок, тоже непонятно, потому что все подходы к нему были блокированы осаждающими.
Все слушали профессора, затаив дыхание. Роман знал историю замка Монсегюр, но ему было интересно познакомиться с трактовкой Кардашевского. Оказывается, не он один интересовался историей альбигойцев. Павел Григорьевич допил остатки кофе и продолжал:
- Таков краткий экскурс во французскую историю средних веков. Надо сказать, что Аквитания, Лангедок и Прованс в то время были очагами просвещения и изысканной культуры, самыми цветущими областями Европы, резко выделявшимися на фоне всеобщего фанатизма и невежества. Осада замка Монсегюр крестоносцами продолжалась одиннадцать месяцев, это была практически неприступная крепость. Катары могли бы удерживать её и дольше, но среди доверенных людей из местных жителей, доставлявших им воду и еду по тайным тропам, оказался предатель. За большое вознаграждение он провёл крестоносцев к самым подступам к замку.
- А что сталось с теми, кто сбежал из крепости и унёс святыню? - это спросил Михаил.
- Неизвестно. Следы их затерялись. А что касается спасённой ими реликвии, в этом и заключается суть истории, ради которой я поехал в Париж.
Кардашевский умел держать паузу. Если бы он не был учёным, наверное, стал бы артистом. И сейчас, заинтриговав всех своих сотрудников, обвёл их торжествующим взглядом; потом встал, прошёлся по сцене и завершил свой рассказ неожиданным финалом:
- То самое доверенное лицо, оказавшееся впоследствии предателем, в своём доносе упоминало некий предмет сферической формы, из которого появлялись бестелесные ангелы и вели беседы с посвящёнными. Суть разговоров он не понял, так как они велись на незнакомом языке. Запомнил только слова Virgo constellatio{8} и слово, похожее на "Росс". Что скажете, друзья?
На минуту в зале повисло напряжённое молчание, а потом все заговорили наперебой:
- Инопланетяне из созвездия Девы!
- Аппарат, передающий голограммы!
- Пришельцы с землянами установили мгновенную связь!
- Ну-ну, фантазия у вас буйная, и это хорошо. Мне именно такие сотрудники нужны. А вы что скажете, Роман? Вы один молчите, как воды в рот набрали; такое впечатление, что о чём-то знаете, но боитесь сказать.
При этих словах Роман вздрогнул, как будто вышел из транса; слабо улыбнулся и кивнул.
- Да, у меня есть что сказать. Три дня назад я был в Пущино. Со мной связался сотрудник, который сообщил о необычном сигнале в миллиметровом диапазоне.
- Откуда пришёл сигнал? - быстро спросил профессор.
- От одиночной звезды в созвездии Девы. Расстояние одиннадцать световых лет от Солнца, тусклый красный карлик, масса в шесть раз меньше солнечной. Относится к классу вспыхивающих звёзд. Средний интервал между вспышками несколько суток.
- На планете вокруг такой звезды - если даже там есть планета - жизни быть не может, особенно разумной, - уверенно заявил Николай. - Я, как биолог, могу сказать, что для возникновения, а тем более развития и поддержания жизни нужны стабильные условия. Если только альтернативная биохимия... Но это уже надо обращаться скорее к фантастам, а не к учёным.
- Подождите, Николай. Мы ещё не выяснили, что за сигнал, - профессор встал и подошёл к Роману. - У вас есть с собой запись?
- Да, конечно. Вот она, - Роман достал из "дипломата" регистрограмму и подал Кардашевскому. - Мы отконвертировали сигнал по частоте и прослушали в звуковом диапазоне.
- И?..
Роман помедлил.
- И ничего интересного. Если хотите послушать, мы записали звук, - Роман извлёк из чемоданчика аудиокассету "Филипс". - Андрей, дежурный сотрудник на антенне, ничего не услышал. - Подумал и добавил: - Тоже.
- М-да, - Кардашевский с интересом посмотрел на Романа. - Давайте послушаем. А вдруг? Четыре уха хорошо, а четырнадцать - лучше. Виктор, а вы что скажете? Как можно ещё обработать сигнал?
- Можно сделать частотно-амплитудный анализ. А потом конвертировать по частоте в видимый диапазон. Но мне понадобится помощь Михаила.
- Вы хотите сказать, что мы сможем "увидеть" глазами этот сигнал?
- Почему нет? Любой диапазон энергии можно конвертировать вверх или вниз по частоте. Можно даже в инфракрасный диапазон преобразовать, и вам будет тепло или холодно при прослушивании.
- Логично, конечно, - Михаил с увлечением присоединился к идее. - Я с удовольствием помогу Виктору.
- Сколько вам понадобится времени?
- За неделю, думаю, управимся.
- Тогда на сегодня всё. А вас, Покровский, я попрошу остаться, - Кардашевский пристально посмотрел на Романа.
Когда все остальные разошлись, профессор обратился к молодому человеку:
- Рассказывайте, Роман, всё, что вы услышали и увидели.
Роман вздохнул и рассказал. Павел Григорьевич слушал внимательно, ни разу не перебивал, наводящих вопросов не задавал и только в конце спросил:
- Вы упомянули про какое-то письмо? Оно у вас с собой?
- Дома. Если хотите, принесу и покажу.
- Принесите, пожалуйста. Всё, что вы рассказали, очень любопытно. На первый взгляд складывается такая картина: с вами действительно пытаются установить связь каким-то неизвестным земной науке способом. С какой целью? Это вопрос. И почему именно с вами? А не со мной, например? Сплошные вопросы. То, что вы не рассказали об этом при всех, - правильно. Пока рано. Будем ждать и наблюдать. Не пропускайте знаки. Я думаю, они не заставят себя ждать.
- Павел Григорьевич, а как вы поняли, что я не всё рассказал?
- Увлекался актёрской деятельностью, даже служил одно время в молодости в захудалом театрике. Язык жестов, знаете ли, он о многом способен рассказать, даже если человек что-то намеренно умалчивает. Особенно если намеренно. Вы поправили на носу очки, а потом провели пальцами под нижней губой - неосознанный сигнал, что всю информацию раскрывать не собираетесь.
- Так просто?
- Кроме того, раздумывали чуть дольше, чем обычно, прежде чем ответить. В первый момент все остальные искренне заинтересовались и возбудились, а вы вели себя так, как будто вас это не удивляет. Всё просто, если уметь наблюдать. Качество немаловажное для экспериментатора.
Профессор прошёлся по сцене из конца в конец и изрёк:
- Выходит, не зря я пригласил вас в нашу группу. Возможно, через вас с нами пытается связаться внеземная цивилизация.
- С кем - с нами?
- Ну, с учёными, с жителями планеты Земля... Не исключено, что это представители того же мира, который установил в своё время контакт с альбигойцами.
- Вы верите в это? Что с ними был контакт?
- Всё указывает на это! Расцвет науки и искусства - раз; наверняка катарам оказывали помощь при сопротивлении - два; хрустальная сфера, очень похожая на шар из вашего рассказа - три; наконец, содействие в побеге - четыре. А пуще всего остального, интуиция! Я вообще считаю, что вначале приходит озарение, а потом учёный долго пытается доказать, что дело обстоит именно так, как его "озарило": пишет уравнения, придумывает теории, обосновывает так и эдак... Так что, дорогой мой, ждём и работаем, работаем и наблюдаем.
Глеб, как и обещал, позвонил Лене на следующий день.
- Лена, мне очень хочется погулять с вами по моим любимым местам. Какие у вас планы на субботу?
- Восьмого мая?
- Точно, восьмого.
- Я свободна. Пока никаких дел нет.
- Отлично. Тогда давайте так: вы выходите на Арбат, садитесь на тридцать девятый троллейбус в сторону Киевского вокзала и доезжаете до остановки "Улица Дунаевского". Это уже на Кутузовском проспекте. Справа от вас будет магазин "Овощи - фрукты", потом арка, а потом художественный салон. Так что не ошибётесь. На этой остановке я буду вас ждать в одиннадцать утра. Ну как, договорились?
- Договорились. Тогда до встречи в субботу?
- Да. Буду ждать субботы.
И вот наступило восьмое мая. Погода с самого утра задалась: тепло, на небе почти безоблачно. Глеб проснулся рано, побрился. Почистил ботинки, что случалось с ним нечасто. Аппетита не было, выпил только стакан молока. Время тянулось медленно, стрелки старых настенных часов с маятником как будто заснули на циферблате. Родители занимались своими обычными делами: отец раскладывал пасьянсы, а мама вязала спицами свитер для сына. Но вот наконец маленькая стрелка заползла за цифру десять, а большая дотянулась до шестёрки. Половина одиннадцатого. Глеб накинул пиджак и обратился к родителям:
- Пойду прогуляюсь часок-другой. Зайду в магазин, куплю чего-нибудь сладенького к чаю.
- К обеду не опаздывай, - отозвалась из кухни мама.
Спустившись по лестнице с третьего этажа, Глеб вышел во двор. У соседнего подъезда уже стояла чёрная служебная "Волга" бывшего коменданта Кремля генерала Веденина. На радиаторе машины гордо красовался "МОС-овский" номер. Генерал, как всегда по субботам, собирался поехать на дачу. Проходя мимо машины, Глеб кивнул водителю. Дальнейший его путь лежал мимо родной двадцать седьмой школы. К остановке он подошёл без десяти одиннадцать. По случаю выходного дня народу на остановке не было. Чтобы скрасить ожидание, Глеб принялся расхаживать перед витринами овощного магазина. Через окна было видно, что покупателей в нём было мало, только у прилавка, где продавали картошку, стояла небольшая очередь из четырёх-пяти человек. Из полуоткрытой двери магазина сочился весьма аппетитный запах квашеной капусты.
Наконец со стороны Большой Дорогомиловской улицы важно выплыл тридцать девятый троллейбус. В проёме сложившейся гармошкой передней двери появилось улыбающееся лицо Лены. Глеб кинулся ей навстречу.
- Леночка, милая, как я рад!
Лена протянула руку, и он помог ей выйти из троллейбуса.
- Видите: вот овощной, вот арка, а вон там и художественный салон. Всё правильно! Как вы доехали?
- Хорошо, троллейбус подошёл быстро. Полюбовалась Бородинским мостом, родным МГУ. Красивые места! И Кутузовский, конечно, очень благоустроенный. Здесь я в первый раз.
- Ну вот, теперь и погуляем. Давайте начнём с первой моей школы, она как раз за этой аркой. Туда я пошёл в первый класс. Сдавал, между прочим, вступительный экзамен: читал стихотворение Михалкова "В воскресный день с сестрой моей мы вышли со двора, я поведу тебя в музей, сказала мне сестра..."
- Вот через площадь мы идём и входим, наконец, - поддержала Лена.
- В большой красивый красный дом, похожий на дворец, - вместе закончили молодые люди и рассмеялись.
- Вот она, моя семьсот одиннадцатая школа, - указал Глеб на пятиэтажное красное здание в глубине двора. - Такие школы строили в Москве вскоре после войны. Я в ней учился всего один год. Там в классах были старинные парты с откидными досками, мы писали перьевыми ручками, макая их в чернильницы-непроливайки. На моей форме были металлические пуговицы, я носил ремень и фуражку. А рядом с нашим тридцатым домом в это время строили мою будущую школу, двадцать седьмую. Туда я пошёл уже во второй класс. И без всяких экзаменов, потому что жил с ней рядом. Но о ней позже, а сейчас вернёмся в ещё более далекое детство - конец пятидесятых годов. Для этого свернём направо, а теперь налево - в арку. И мы во дворе дома двадцать шесть. Дом этот - не что-нибудь как: сюда я ходил в ясли, а потом в детский сад. Сейчас мы увидим эти исторические окна, а пока пройдём мимо подъезда номер Один всего Советского Союза. Здесь живёт наш Генеральный, дядя Лёня. Я его так называю, потому что они с моим отцом знакомы ещё с конца пятидесятых годов, когда Леонид Ильич был Председателем Верховного Совета СССР. Тогда они вместе встречали иностранных гостей на аэродромах: дядя Лёня со стороны советской власти, а отец - со стороны партийной. Здесь же живёт Председатель нашего Комитета Глубокого Бурения, дядя Юра. Папа с ним тоже знаком с конца пятидесятых годов - Андропов был его начальником в Международном отделе ЦК. Ну, и глава славного Министерства Внутренних Дел, товарищ Щёлоков, тоже живёт в этом подъезде.
Лена с интересом слушала рассказ Глеба и внимательно обозревала окрестности.
- А вот и первые ступени по длинной образовательной лестнице, - Глеб показал на неказистое деревянное крыльцо. - Это вход в мои ясли. Смотрите, этот лозунг появился здесь тоже в конце пятидесятых годов.
Лена увидела на стене дома фразу, аляповато написанную кем-то масляной краской большими белыми буквами: "МИРУ - МИР!"
- Она уже здесь почти двадцать лет, и никто не счищает, - улыбнулся Глеб. - Ни у кого рука не поднимается. И никто команду не даёт замазать. Любим мы мир во всём мире!
- Вот здесь вход в старшую группу детского сада. Ничего здесь с тех пор не изменилось, даже соседний подъезд остался таким же. Между прочим, в нём жил Аджубей, зять Хрущёва. Я в этом детском саду начал учить английский язык и доучился до того, что принимал участие в спектакле, который записали на международном радио и транслировали потом за границу. Играл сапожника и громко стучал молотком по деревяшке, иногда вставляя отдельные английские слова.
Лена с интересом посмотрела на Глеба.
- Do you speak English?
- Yes, I do, - с удовольствием ответил Глеб. - А уж в школе - это была спецшкола - мне этим английским всю плешь проели. Как говорил знаменитый Копьетрясец: Two beer or not two beer, that is the question {9}.
Лена понимающе улыбнулась:
- Да, это актуально - насчёт пива.
- Мы сейчас от пива отвлечёмся и напоследок посмотрим на вход в Дом Пионеров. Именно здесь голосует Леонид Ильич. Когда берёт бюллетень в руки и идёт к урне для голосования, всегда говорит: "Я - ЗА".
Молодые люди прошли сквозь калитку металлического забора и вышли со двора дома номер двадцать шесть.
- Моя альма-матер, - Глеб подвёл Лену к невысокому непритязательному трёхэтажному строению из двух корпусов, соединённых переходом. - Там, за этими дверями, было совсем неплохо. Мы даже географию на английском учили. Этот предмет у нас вела молодая девушка, наверное, сразу после института. Мальчишки полюбили её после рассказа о Чехословакии. Точнее, о чешском пиве. Она дала ему очень высокую оценку и сказала буквально следующее: "And men, - подчеркнула слово "men" и продолжила, - like it very much"{10} .
- Видно, она сама была большой любительницей этого пива. А я никогда его и не пробовала, - с сожалением заметила Лена.
- У нас ещё всё впереди, - подхватил Глеб. - А сейчас, Леночка, я очень хочу пригласить вас домой. У меня дома папа и мама, они будут рады с вами познакомиться.
По внешнему виду Лены он понял, что она смущена.
- А будет ли это удобно? - тихо спросила она.
- Я знаю, что они вам будут рады. Давайте зайдём в наш "Гастроном", купим торт. Вы "Сказку" любите?
Видно было, что этот вопрос для Лены не самый главный, но она всё-таки ответила:
- Люблю...
- Тогда пошли за "Сказкой".
Молодые люди прошли мимо большой афиши кинотеатра "Киев", оставили по левую руку киоск "Мороженое" - в котором одно время работал продавцом молодой человек, знаменитый по фразе "А что это вы здесь делаете?" из фильма "Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещён" - и вошли в торцевую дверь "Гастронома". К удовольствию Глеба, на витрине стояла "Сказка", а народу было мало. Как-никак суббота. Поэтому в кассу очереди не было.
Минут через пятнадцать, пройдя по двору, они уже открывали двери подъезда. Глеб решил прокатить Лену на лифте, который быстро довёз их до третьего этажа. Молодой человек открыл дверь квартиры своим ключом.
- Мама, папа, принимайте гостей, - громко сказал он с порога.
Из глубины коридора показалась удивлённая мама.
- Мама, знакомься: это Лена, выпускница Московского Государственного Университета, молодой астроном, кандидат физико-математических наук.
Лена зарделась от смущения:
- Здравствуйте.
Мамино удивление сменилось тёплой улыбкой.
- Здравствуйте, очень приятно. Проходите, пожалуйста. Нет-нет, разуваться не надо, - добавила она, увидев попытку Лены снять обувь.
- О, Глеб, ты торт купил? "Сказку"? Прекрасно. Давай его мне, а ты приглашай Лену к себе в комнату. А вот и наш папа идёт.
В коридоре появился отец.
- Кажется, у нас гости? Весьма, весьма рад. Вас зовут Лена, насколько я слышал? А я Семён Николаевич. С удовольствием попью чаю с вами и с любимой "Сказкой".
- Ждём вас на кухне минут через пятнадцать, - добавила мама.
Глеб открыл застеклённую дверь. Лена увидела в комнате пианино, стоявшее по диагонали между двумя стенками. Слева от него двери с большими окнами вели на балкон. Лена подошла к окну и выглянула наружу.
- Можно выйти на балкон?
- Конечно. - Глеб распахнул створки. - Не удивляйтесь одеколонному аромату. У нас на первом этаже парикмахерская. Кстати, прекрасный дамский зал.
- Какой чудесный вид на Москву-реку! А что там, на другой стороне?
- У-у-у, там у нас "Камешки". Деревня не деревня, но что-то в этом роде. Прислушайтесь: может быть, нам повезёт.
И правда, с того берега как по заказу донёсся громкий крик петуха: "А-а-ааа-ааа!"
- Вот под это пение и прошло всё моё детство. Правильный петух. По азбуке Морзе выпевает букву "ю". Наверное, поэтому я и полюбил музыку и радиодело.
Налюбовавшись видом, молодые люди вернулись в комнату.
- Глеб, вы играете на фортепиано?
- Есть немного. Хотя и не учился в музыкальной школе. Хотите, сыграю вам первую часть "Лунной сонаты"?
- Хочу.
Глеб уселся на круглый вращающийся табурет и опустил руки на клавиатуру. Зазвучали первые аккорды до-диез-минорной сонаты. Лена опустилась в кресло. Глеб играл с душой, звуки лились плавно и нежно.
- Кажется, отведённые нам пятнадцать минут уже прошли, - заметил Глеб, закрывая крышку пианино. - Пойдём на кухню, нас там ждут.
Было заметно, что Лене понравилась "Лунная соната" в исполнении Глеба. Глаза у неё стали большими и задумчивыми.
- Да-да, конечно, пошли на кухню, - словно очнулась она.
На кухне вовсю пыхтел электрический самовар. На столе красовался порезанный на куски торт и стояла тарелка с бутербродами. В красивом блюде лежала целая горка мандаринов.
- Садитесь, Леночка, - сказала мама, пододвигая ей стул.
Папа, на правах старшего, разливал по чашкам кипяток из самовара. В чашках уже плескалась заварка.
- Ну, чаем не чокаются, - объявил папа. - Поэтому - просто так, за знакомство, Леночка!
- Значит, Лена, вы учились в МГУ? На физико-математическом? - спросила мама, опуская чашку на блюдце.
- Да. На физическом.
- А у нас там и учился, и сейчас работает мой племянник, двоюродный брат Глеба. Кажется, он уже защитил докторскую. Так что к МГУ в нашей семье отношение самое-самое положительное.
По лицу Лены было видно, что всё происходящее ей нравится. Она с удовольствием съела бутерброд с красной икрой из кремлёвского заказа, полученного ко Дню Победы, и принялась за кусок торта.
- А где вы живёте, Леночка? - поинтересовалась мама.
- На Метростроевской, у тёти.
- А ваши родители? Кто они?
- Родители у меня астрономы, работают и живут в Пулковской обсерватории. В Ленинграде я и родилась. А учиться приехала в Москву. Здесь окончила аспирантуру, защитилась. Здесь и работаю в Институте Радиоастрономии, сокращённо ИРА. Мы зовём его "Ирочкой".
- Надо же, как интересно, - вступил в разговор отец. - Глеб у нас тоже увлекался астрономией, да только потом перестал. История его заинтересовала. Только история эта его завлекла в сладкое место - кондитерский магазин...
- Папа! - укоризненно вставил Глеб. - Лена знает, где я работаю. И понимает, что не всем быть учёными. Твой папа - мой дедушка - тоже академий не кончал. И ничего, прожил достойно.
Папа не стал педалировать столь щекотливую тему и целиком погрузился в чаепитие.
Простились очень тепло. Родители Глеба вышли в коридор и поочерёдно поцеловали девушку в разные щёки.
- Заходите, будем очень рады вас видеть, - дружно говорили они.
Молодые люди не стали вызывать лифт и спустились на первый этаж пешком.
- Лена, давай поедем на метро, до "Кропоткинской"? Ничего, что я на "ты"?
Лена взяла Глеба под руку и по тому, как прижалась к нему, он почувствовал, что она согласна.
Арка двора тридцатого дома вывела их на прямую дорогу к метро "Кутузовская".
- Смотри, Лена, в этом овраге совсем недавно ещё была самая настоящая деревня. Вот тут была водяная колонка, а вот там стояли сараи, в которых жили поросята. И, конечно, пели петухи. Словом, вырос я в деревне, хоть и на Кутузовском проспекте.
Лена ласково взглянула на Глеба. "Деревенский ты мой", - казалось, излучали её глаза.
Расстались у подъезда Лены в Савельевском переулке. Завтрашний день - День Победы - тоже решили провести вместе.
Прошло несколько дней. Однажды вечером, возвращаясь домой, уже издали Роман увидел, что на скамейке во дворе его дожидается Глеб.
- Ты как здесь?
- Разговор есть. Пригласишь? - Глеб искоса глянул на Романа и тут же отвёл глаза.
- Конечно, заходи. Что-нибудь случилось?
- Расскажу, не торопи.
В комнате Глеб достал из "дипломата" бутылку коньяка КВ "Варцихе" за восемнадцать двадцать и поставил на стол.
- У тебя стаканы есть?
- Найдутся. - Роман пошёл в кухню за стаканами и заодно прихватил из холодильника кусок ветчины, оставшийся от завтрака, и полбатона белого хлеба.
- Лимона у меня нет, - сказал он, ставя стаканы перед Глебом.
- Ничего, обойдёмся. И вообще, это профанация - закусывать коньяк, тем более лимоном. От лимона вкус пропадает. Ты ешь, если хочешь, а я не буду. Мне просто расслабиться надо.
Глеб плеснул золотистый напиток в оба стакана. Роман только пригубил, а Глеб свой коньяк выпил залпом.
- Раз ты такой знаток, должен знать, что коньяк залпом не пьют, а смакуют, - попытался пошутить Роман, чтобы разрядить обстановку.
- Не до условностей мне, - отмахнулся Глеб и неожиданно спросил: - Лену сегодня видел?
- Видел в буфете. А что?
- Как она?
- Нормально. Жизнерадостная такая, рассказала мне анекдот про воздухоплавателей на воздушном шаре.
- Какой?
- Летят два человека на воздушном шаре. Вдруг подул сильный ветер и унёс их в неизвестном направлении. Потом шар стал снижаться, и путешественники увидели под деревом пастуха со стадом коз. Они его спрашивают: "Где мы находимся?" Тот посмотрел вверх, подумал минутку и говорит: "На воздушном шаре". Снова подул ветер, и шар полетел дальше. Один из унесённых ветром спрашивает своего спутника: "Интересно, кто этот пастух?" - "Я думаю, математик". - "Почему ты так считаешь?" - "По трём причинам. Во-первых, он подумал, прежде чем ответить; во-вторых, он дал совершенно точный ответ; и в-третьих, его ответ был совершенно бесполезен".
Глеб невесело рассмеялся.
- Хороший анекдот. И как раз в тему. Про шар и дальние странствия. - Глеб встал, подошёл к окну, выглянул во двор: - Хорошо тут у тебя. Тихо, спокойно... - Повернулся к Роману и глухо сказал: - Мне тут надо будет отъехать... на неопределённое время. Хочу машину тебе оставить. Пользуйся.
- Куда отъехать? Зачем? - Роман не мог скрыть своего удивления. - Глеб, ты можешь толком объяснить, что происходит?
- Да, для этого и пришёл. Ну, в общем... Рома, ты помнишь, я передавал тебе письмо в коричневом конверте? Сказал, что курьер для тебя оставил?
- Помню, конечно. Странное письмо. Сначала я подумал - чья-то глупая шутка. Про спецпосланника внеземной цивилизации, который предлагал мне на них работать.
Глеб собрался с духом и выпалил:
- Так вот, это письмо от меня.
- Ну да, ты же мне его передал.
- Ты не понял. Это письмо написал я.
- Ты написал? Зачем?!
- Чтобы оценить твою реакцию. А ты никак не прореагировал, только спросил, играю ли я в нарды, и всё.
- Зачем оценивать мою реакцию? Что я, кролик подопытный, что ли?
- Не сердись. Сейчас объясню всё по порядку. Трудно мне так, понимаешь, с бухты-барахты... - Глеб поднял на Романа затравленные, покрасневшие глаза; Роман подумал, что его друг вряд ли спал сегодня ночью.
История, рассказанная Глебом, оказалась совершенно невероятной. Его рассказ выглядел настолько фантастическим, что изумление Романа вначале сменилось резким недоверием, а потом и неприятием. Судите сами.
В палате элитного родильного дома Четвёртого Главного Управления Минздрава СССР на улице Веснина, что рядом с Сивцевым Вражком, где рожали жёны высокопоставленных партийных и государственных руководителей, был обычный день. Только что родился мальчик, не большой и не маленький, а самых средних габаритов: и по весу, и по росту. Всё было в норме, и через неделю его маму выписали с младенцем домой, под наблюдение патронажной сестры. Папа собственноручно отнёс сына в только что полученную комнату в коммунальной квартире в центре, благо идти было пешком совсем недалеко: по улице Веснина до Кропоткинской, потом направо, а там до дома совсем два шага. Вскоре отцу дали большую отдельную квартиру в недавно построенном сталинском доме на Кутузовском проспекте, прямо на берегу Москвы-реки. Мальчик с детства имел всё, что ему полагалось: ходил в ясли, потом в детский сад и в элитную спецшколу; ездил с родителями в дома отдыха в Гагру и в Сочи; отдыхал на даче в Кратово, где бок о бок с ним обитали высокопоставленные партийные и советские деятели с детьми - там он познакомился с Алёшей Крючковым, и они вместе катались на велосипедах. Ездил с родителями на служебных "ЗИСах" и "ЗИМах", которые отцу полагались по рангу. После школы не стал увиливать от армии, а отслужил положенные два года на Севере, во внутренних войсках. Сначала был там радистом, поскольку с детства имел влечение к радиоделу, но потом, проштрафившись из-за любви к частым самовольным отлучкам, был сослан стоять на вышке при тридцатиградусном морозе и охранять "жуликов", как сослуживцы называли заключённых.
Отслужив в армии и вернувшись в Москву, был устроен отцом на исторический факультет в пединститут имени Ленина, что на Малой Пироговке, - надо же иметь диплом о высшем образовании. Но особой склонности к наукам не обнаружил, хотя с удовольствием побывал на археологических раскопках в Ростовской области - в качестве практики после первого курса была экспедиция на курганы скифов и сарматов.
Всё это время жил в своё удовольствие, не задумываясь о цели и смысле жизни. Любил выпить с друзьями, был всегда щедр. Деньги у него водились.
Необычные события начались, когда он поступил работать грузчиком в кондитерский магазин на Кутузовском проспекте. Однажды поздно вечером по дороге домой испытал странное головокружение и вынужден был присесть на скамейку, чтобы не упасть. Закрыл глаза. Потом открыл их. И увидел рядом с собой на скамейке светящийся изнутри опаловым мерцанием шар, размером в пару раз меньше футбольного мяча. Шар вступил с ним в Контакт. Мысли рождались прямо в голове у Глеба. Ему объяснили, что он вовсе не обычный человек, каким полагал себя до сих пор, а посланный на планету Земля представитель внеземной цивилизации. Сознание его было подменено в роддоме, сразу после рождения. Но до поры до времени об этом он даже и не должен был догадываться. На него была возложена особая миссия - стать своим человеком в верхних эшелонах власти, заслужить доверие руководителей государства, чтобы в перспективе занять один из высших руководящих постов и тем повлиять на развитие страны в целом. Ему объяснили, что целью инопланетного сообщества является построение во вселенной цивилизации Разума и Справедливости, в том числе и на планете, где родился Глеб. Это космическое сообщество уже давно наблюдает за событиями, происходящими на Земле. Прежние попытки воздействия на землян не увенчались успехом. Теперь тактика поменялась: инопланетяне поняли, что наиболее полно их концепции развития вселенной соответствует земная страна, которая называется Советский Союз. Ибо она тоже стремится создать общество, основанное на разуме и справедливости. И возможно, эта цель будет достигнута скорее, если во главе государства встанет посланник этого внеземного разума.
Голова у Глеба пошла кругом. Сначала он не поверил, решил, что это галлюцинация. Пройдёт. К врачу обращаться не стал - постеснялся. Контакты, тем не менее, продолжались. Сопротивление Глеба было столь велико, что в конце концов ему сказали, что он не оправдал оказанного доверия и его переводят в ранг простого наблюдателя. Поручили найти человека из научной среды, которого можно было бы использовать для влияния на учёных. И тут как нельзя кстати Глеб заходит в КПЗ и встречает там Романа. Вот вам, пожалуйста, и учёный! На ловца и зверь бежит. Да ещё в придачу и астроном, интересующийся внеземными делами.
- Так что уж денег на пиво и на креветки я для тебя не жалел! Если хочешь, считай это авансом, - невесело усмехнулся Глеб.
- Да-а-а, - протянул Роман. - Ну ёлы-палы, дела! Обалдеть! Слушай, Глеб, так быстро я тебе ничего сказать не могу. А что, радиосигнал, который я слышал, тоже оттуда?
- Ну да. Это они с тобой проводят ликбез. Первая передача - рассказ о том, как возникла их цивилизация. Если ты согласишься на сотрудничество, такие передачи будут продолжаться. Поговорить они любят...
- Слушай, но мои шансы занять высокие командные посты равны нулю или около того.
- На это у них, скорее всего, надежды и нет. Будет вполне достаточно, если ты защитишь докторскую, потом пойдёшь в корреспонденты, естественно, в члены - они в этом смогут помочь, - там, глядишь, и до действительного члена дорастёшь. А оттуда и до Президента Академии Наук рукой подать. А это тоже не ус моржовый! Кстати, об усах. Неплохо бы сейчас креветочками закусить. Пойдём, прогуляемся до угла.
- До какого угла?
- До "Жигулей" на Калининском. На местном жаргоне переулок Калининского проспекта и Арбатского переулка называется "углом". Не знал? Обмоем это дело. А то "Варцихе" что-то не берёт, хотя почти двадцать рублей истратил.
- "Жигули", говоришь? Дело неплохое. Давно там не был.
По пути, когда проходили Арбатским переулком мимо писчебумажного магазина, Глеб обратился к Роману:
- Когда был маленький, с мамой как-то зашли в этот магазин. Я шёл первым. Открываю дверь - а навстречу мне сам Сергей Михалков. С большой связкой из пачек писчей бумаги. Я аж рот открыл от удивления. Михалкова хорошо знал по фотографиям, очень любил его стихи. А тут сам, да ещё живой! Мама говорит: "Вот, купил бумагу, теперь будет писать новые стихи".
Дошли до входа в "Жигули". Очереди не было - все, кто хотел, уже сидели внутри. Гардероб по случаю весны был закрыт, да и сдавать туда было нечего. Сразу прошли вглубь и сели за столик. Мерный гул зала, как ни странно, не отвлекал, а способствовал серьёзному разговору.
- Ромка, я тебе ещё самого главного не сказал. То, что для меня самое главное.
Но сказать самое главное не получилось - подошёл официант. Положил на стол папку с меню.
- У вас всё как всегда? - осведомился Глеб.
- Да, всё в рамках обычной программы.
- Ага, тогда так. Нам два кувшинчика пивка, по порции креветок и по рыбному ассорти, - заказал Глеб, выказывая недюжинное знакомство с "Жигулёвским" ассортиментом.
- Сделаем!
Глеб задумался и приумолк. Роману пришлось напомнить:
- Ты хотел рассказать. Что-то важное.
- Да-да. Вот тут какие дела, дружище: отзывают меня. Совсем. Хотят, чтобы навсегда вернулся. Толку от меня почти никакого, про кондитерский магазин и соседнюю "Берёзку" с "Русским сувениром" уже наслышаны, "Дом игрушки" их не интересует, шампанское из гастронома гостиницы "Украина" они не пьют, а моё содержание здесь им слишком дорого обходится. Они снабдили меня многочисленными талантами и способностями, а я не оправдал их надежд.
Официант принёс и поставил на столик два кувшина пива и две тарелки с рыбным ассорти.
- Ну, будем! - Глеб поднял кружку. Друзья отхлебнули жигулёвского из "Жигулей".
- Это, слава богу, не КПЗ, - заметил Роман, ставя кружку на стол.
- Да, вполне приличное пиво, хотя, конечно, почти в три раза дороже, - кивнул Глеб. - Но давай к моим баранам. Под икорку. Раньше я, может, и не возражал бы вернуться - там, по их словам, ты сам выбираешь себе климат, даже погоду на каждый день с точностью до одного градуса, окружающий ландшафт подстраиваешь под себя. Хочешь - ёлки, хочешь - сосны или берёзы; а хочешь - пальмы с магнолиями. Архитектуру выбираешь: хочешь - сталинский ампир, а хочешь - хрущёвский конструктивизм. Уж о напитках с закусками и говорить не приходится. Но... с Леной у нас всё по серьёзному. Любим мы друг друга. Взять её с собой никак не получится. А жизни без неё я уже себе не представляю. Такие, брат, дела.
Запахло креветками: появился официант с двумя тарелками, усыпанными розовыми тушками моллюсков. От них струился аппетитный пар. Но по виду Глеба было очевидно, что не радуют его креветки.
- А почему эти твои кураторы проявляют именно о нас такую заботу?
- Да не только о нас. Земля для них, по большому счёту, так себе, ноль без палочки. Они считают, что мы на задворках галактики, где-то на углу вселенной.
- Ах, вот как? На углу, значит?
- Да, именно. На углу. Вселенной. А я скажу им так, - с решимостью продолжил Глеб и хлопнул ладонью по столу: - полный отчёт о пребывании на Земле я вам напишу. А потом Христом Богом попрошу: отпустите вы меня обратно. Сознание мне ваше не нужно, хочу быть просто человеком. И жить с любимой земной женщиной. Я знаю, что они добрые и никому зла не желают. И на Землю они своих посылают только с одной целью: предотвратить на планете появление агрессивной цивилизации, которая могла бы нанести урон Содружеству. К сожалению, такое уже случалось. Некоторые планеты, овладев управляемым термоядерным синтезом, возомнили себя хозяевами вселенной и стали взрывать звёзды. Чтобы такого не произошло, Содружество старается поддерживать такие страны, которые во главу угла ставят социальную справедливость, а не извлечение сверхдоходов. Как у нас в СССР.
Произнеся эту тираду, Глеб подвинул к себе тарелку с креветками.
- А как у вас с Леной? - сочувственно спросил Роман.
- Лена была у нас дома. Родителям очень понравилась. На День Победы гуляли с ней в парке Горького. На речном трамвайчике катались, ели мороженое. Словом, я с ней объяснился. И чувство наше взаимно.
- Она знает, что ты внеземной?
- Что ты! Как о таком скажешь любимой девушке? Я-то был всегда уверен, что проживу на Земле всю свою жизнь. А тут такое... Отзывают. А если не отпустят обратно, гады? Да нет, вроде не гады они. Делать нечего - придётся лететь. Предположим, меня там неделю промаринуют. А Лене я скажу так: мой приятель по археологическим раскопкам очень просил меня покопать на Дону. Какой-то интересный курган попался, смесь скифов с бронзой. А если за неделю не получится... Эх, будь что будет!
Роман вспомнил последний семинар у профессора Кардашевского, его рассказ про альбигойцев, и спросил наобум:
- Ты знаешь название своего солнца?
- Знаю. Росс. Почти что Россия. - Глеб быстро посмотрел на Романа и спросил: - Ну, что ты решил? Будешь с ними работать?
- Не знаю ещё. Надо подумать.
Помолчали. Допили пиво. Доели икру из ассорти.
- Завтра после работы договорился встретиться с Леной. Вот и скажу ей про "экспедицию". А это ведь почти правда.
Вышли из бара и пожали друг другу руки.
- Не прощаемся, - Глеб отвернулся и направился к подземному переходу, но тут же вернулся: - Да, чуть не забыл. Просили передать на словах: теперь они делают ставку на учёных, в политиках разочаровались. У них большие возможности, но нужно и встречное желание. У меня его, как видишь, не оказалось.
Глеб под землёй пересёк Калининский проспект и сел на второй троллейбус, а Роман арбатскими переулками отправился к себе в Чистый.
Прошёл ещё день. Утром Роман ждал Лену у института. Она вышла из троллейбуса, увидела Романа и направилась в его сторону. По лицу её Роман понял, что она провела бессонную ночь.
- Здравствуй, Лена! Ты видела Глеба?
- Да, - Лена подняла заплаканные глаза.
- Как он?
- Улетел. Но обещал вернуться.
Роман непроизвольно посмотрел на небо. Хотя от Земли до маленькой неприметной звёздочки Росс всего одиннадцать световых лет, экзопланету вокруг этой звезды астрономы откроют только через тридцать пять земных лет. Гораздо раньше, через неполных десять лет, в стране начнутся события, которые поставят под сомнение не только исследования космоса и поиски внеземной жизни, но и само существование государства. Но обо всём этом герои нашего романа ещё не знают. Они живут, любят, работают, растят детей, надеются на лучшее будущее и верят в счастье, как и большинство граждан нашей маленькой планеты Земля.
У этой экзопланеты есть и имя, и номер, зафиксированные в каталоге, но все называют ее не иначе как "Постоялый двор". Да, да, это база. Корабли любой конструкции и любого поколения найдут здесь пристанище. Особенно если им нужен более-менее серьезный ремонт - его, конечно же, лучше делать на базе, а не в открытом космосе. Здесь также можно пополнить запасы воды. Да и астронавты получат возможность выйти из замкнутого пространства, походить по грунту, по настоящей, да что там - живой почве, подышать воздухом для профилактики депрессии и невроза. Какие только корабли не приземлялись здесь - и возвращающиеся на Землю, и уходящие в дальний космос, в том числе и те, на чьем борту астронавты с билетом в один конец, и беспилотные аппараты, что вернутся, когда меня давно уже не будет в живых. Да и самой базы, наверное, не будет - она, устаревшая безнадежно и ненужная, останется погребенной под слоями песка, которого так много на этой довольно безвидной планетке.
Я, Том Робинсон, получается, что содержатель постоялого двора (в штатном расписании НАСА моя должность называется иначе). Под моим началом два десятка андроидов, множество всяческих роботов и автоматов для ремонта звездолетов и старенький кот Странник. Последний, кстати, меня своим боссом, в общем-то, не считает. Жизнь моя размеренная, монотонная, ведь космические корабли не автобусы где-нибудь в Бостоне или же Лондоне. В смысле, они приходят редко, три-четыре в год, и всё. Заодно доставляют мне новую технику и кое-какие продукты, ведь мой синтезатор еды производит, увы, не всё. А бывают годы, когда вообще нет ни одного звездолета. Операторы НАСА во время наших сеансов связи мне сочувствуют - я же один, напрочь лишен "тепла и общения". А мне и не надо. Точнее сказать, я привык, и с Землей меня, если честно, не так уж и многое связывает. За те двадцать лет, что я живу здесь, на Земле прошло почти что три века. Все, кто мне были дороги там, давно умерли, пейзажи, что были родными для меня, изменились до неузнаваемости, не говоря уже о нравах и покроях пиджаков. Нет, я не предаюсь кисло-сладким радостям мизантропии, не воображаю о себе, добросовестно тяну свою лямку, благодаря средствам связи более-менее представляю, что происходит на Земле, так ли иначе сопереживаю - этого достаточно. Единственная моя страсть - "павильон". В нем я могу воссоздать пляжи Майями, например, или же Эйфелеву башню, и небо над башней, и птичку на башне. Что угодно по желанию направляющихся ко мне астронавтов. И с каким угодно смысловым содержанием. В зависимости от того, для чего это нужно им - для ностальгии ли, лирики или, напротив, чтоб убедиться, будто "ничего уж такого особенного" и они правильно сделали выбор в пользу жизни в космическом путешествии, чья длительность превосходит их век. Сейчас к моей базе приближается корабль "Новая эра" (уже через месяц будет здесь) со ста астронавтами на борту. Их конечная цель экзопланета Глизе 667 Сс. Ну да, та самая, в созвездии Скорпиона. Они станут колонистами там. Что же, человечество отныне будет космическим. Дети этих астронавтов окажутся первым поколением, рожденным не на Земле. Так вот, я предложил этим астронавтам услуги своего "павильона". Они заказали мне "старую добрую Англию". Тогда они еще были в начале своей одиссеи и заказали мне просто так, из любопытства. Может, даже из вежливости. Я же предлагал так настойчиво. Они не очень понимали, зачем это. Теперь, прожив в корабле годы, поняли.
Разрешение на посадку просит туристический корабль. О, это что-то новенькое. Космические туристы сюда никогда еще не добирались. А тут, оказывается, не туристы, а турист. Билл Смит. Путешествующий в одиночку? По-моему, это впервые. И какой неоправданный риск. Хотя... может, я все же не уследил за всеми новшествами на Земле. Вдруг там такие дальние и одиночные перелеты дилетантов уже норма. Новая норма?
Заходящий на посадку звездолет Смита звездолетом можно назвать условно. В принципе эта посудина могла просто не долететь до моей планеты. Видимо, Смит тот еще авантюрист. Везучий авантюрист. Во всяком случае, пока везучий. А вот уже и сам мистер Смит, большой, седой, бородатый. И с каким-то совсем уже допотопным портфелем.
- Очень рад, дорогой мистер Робинсон, - Смит надолго завладел моей правой кистью. Какая же у него громадная и мягкая ладонь. - Очень и очень!
- А это Глория, моя секретарша.
- Как поживаете, Глория? - Смит пожимает ей руку и говорит с нею так, будто она настоящая, живая, а не андроид. Он пресек ее попытку взять у него портфель. Как-то это всё демонстративно у него выходит, можно сказать, церемонно.
- Сейчас, мистер Смит, автоматика займется вашим кораблем.
- Да, да, я знаю ваш регламент, - не дослушал Смит.
- Номер в нашем мотеле для вас уже приготовлен, но прежде прошу в мой офис.
В кабинете, на крышке моего стола, разлегся Странник - по самому центру, как раз на моих бумагах. Как обычно, в общем. Глория высказала свое возмущение, я умилился, Смит погладил кота и начал чесать ему за ухом. Странник реагировал на его ласку в точности так же, как он всегда реагирует на прикосновения Глории - брезгливо подчиняется неизбежному (сил на сопротивление по причине преклонного возраста уже нет). Мне это как-то даже показалось подозрительным, я же всегда говорил, что Странник - это такой индикатор, позволяющий отличить живое от самого утонченного, самого что ни на есть искусно изготовленного неживого.
- Говорят, животные безошибочно чувствуют хорошего человека, - смеется Смит, уверен, что доставляет коту несравненное удовольствие. А вот Глория, между прочим, всегда понимает чувства кота при соприкосновении с нею.
- В условиях нашей планеты коты живут значительно дольше, - тоном гида-экскурсовода провозгласила Глория.
- Надеюсь, хозяин кота последует его примеру, - улыбнулся мне Смит.
- Итак, мистер Смит, - я сажусь с краю своего стола (и все равно задеваю локтем Странника), надо же занести данные постояльца в компьютер, - цель вашего приезда?
- Ознакомительная, - как бы даже извиняется Смит.
- Предполагаемое время пребывания на планете?
- Месяц. - Увидев мое недоумение: - Не беспокойтесь, мистер Робинсон, мое присутствие ничуть не помешает вашей напряженной и чрезвычайно ответственной работе.
Мне даже показалось, что в этом его замечании насчет "напряженной работы" была доля иронии. Если он действительно знаком с регламентом "постоялого двора", то знает: работа моя очень даже необременительная и вряд ли слишком ответственная. Впрочем, этот добряк, скорее всего, сказал просто так. Сказал и не заметил моей реакции на сорвавшуюся колкость, точно так же как и реакцию моего кота на его ласку.
С формальностями покончено. Я приглашаю Смита в маленькую гостиную: уютные кресла, журнальный столик. Глория подает нам кофе.
- Вот, надеюсь вас удивить. - Смит достает из портфеля... я не сразу понял, что это. Так это ж коньяк.
- Неужто человечество еще не отказалось, - иронизирую я, - и не усовершенствовало технологию изготовления?
- Тот редкий случай, когда прогресс может только подпортить и навредить. Видите, полвека выдержки. Будьте добры, бокалы.
Сколько мы уже сидим с ним? Он рассказывает мне о своих космических турах, затем начинает о Земле. Мне сейчас важно даже не что он говорит, а как. Эта его задушевность и легкая его самоирония, сама сочность его рассказов, словесные его экспромты, возникающие по ходу повествования. Оказывается, что именно такого вот собеседника мне и не хватало все эти годы. А я-то, с подачи Странника, чуть было не заподозрил, что Смит биоробот. Видно, совсем одичал на своем постоялом дворе, в одиночестве на планете.
Он говорит о том, что было, случилось на Земле за время, пока я здесь. Пересказывает мне время? историю? преодоление истории? Я, в принципе, всё и сам знаю, но все эти откровения, поиски, иллюзии, заблуждения, победы, открытия, борьба идей и самомнение этих идей - оказалось, я всего лишь знал это, а вот пережить... неужели это начинается у меня лишь сейчас, так вот, под впечатлением нашего с ним, в общем-то, праздного разговора?
- Послушай, Билл, - мы с ним теперь называем друг друга по имени, - люди стали счастливее, да. И живут теперь гораздо дольше. И многое из того, что казалось недостижимым, достигнуто. И непреодолимое преодолено. Всё так. Всё так и должно, конечно же, но...
- Насколько я понимаю, ты сейчас начнешь о смысле?
- Да не о нем даже. Смысл так ли иначе есть, ну, или же может быть, а вот то, что за смыслом или поглубже смыслов и смысла?
- Да никак ты поэт, Томми, - может быть, он даже и прав в этой своей иронии.
Мы гуляем с ним по окрестностям базы. Надо же показать ему пейзажи и ландшафтные достопримечательности планеты (коих, кстати, немного), он же как-никак турист. Только он как-то рассеян и восхищается больше из вежливости. Странно, да? Его мысли будто бы заняты чем-то другим. Или же мне просто кажется. Сейчас покажу ему озеро, оно действительно потрясающее. К тому же он сможет набрать воды, привезет ее домой и будет хвастаться: "Смотрите, внеземная вода". Или же выдаст экспромтом еще что-нибудь в этом духе.
- Как быстро у вас стемнело, - сказал он.
Действительно, уже ночь со всеми своими звездами. И мы замолчали. И долго шли так. Какие могут быть слова, когда звезды, бездны и звезды. Для меня давно уже свои, для него - завораживающие красотой чужого и непохожего на всё, что видел он с Земли. И оба мы ощутили сейчас правоту того, что за смыслами... даже если его и нет.
Вдруг я понял - он не турист. И все его словеса о турах по галактике, так, камуфляж. Только прикидывается праздношатающимся от планеты к планете рантье. И прилетел сюда он с какой-то чрезвычайно важной для него целью. Может, даже с всепоглощающей целью. Пять лет потратил, чтоб долететь. А в космосе множество куда как более интересных миров, до которых можно добраться без лишних хлопот и не тратя на это целый кусок своей жизни. И что, под впечатлением минуты он вдруг размяк, усомнился в этой своей цели? В любом случае я пойму, постараюсь. Найду для него слова, если ему вдруг нужны слова... лишь бы он смог. Что вот только? Быть честным с самим собой? Перерасти свое сокровенное? У меня ж это в свое время так и не получилось. Только, скорее всего, я накручиваю сейчас, сочиняю, делаю выводы из несуществующих предпосылок, из ничего. Под впечатлением минуты, наверное.
- Я действительно не тот, кем представляюсь, - он угадал мою мысль. Мы еще прошли сколько-то в полном молчании.
- Может, все же продолжите, Смит, - я прервал его затянувшуюся паузу.
- Через месяц у вас приземлится корабль, самый грандиозный из всех звездолетов, какие только были в истории. В нем сто человек - пятьдесят мужчин, пятьдесят женщин. Летят они, как вы знаете, осваивать огромную экзопланету. Это будет первая колония, человечество на наших глазах перестает быть земным человечеством, понимаете?
- Вы, Смит, - почему-то мы опять обращаемся друг к другу по фамилии, - говорите об этом с тоской и болью. Странно.
- У них на борту инкубатор с человеческими эмбрионами, и Глизе 667 Сс будет быстро заселена, станет какой-нибудь Землей-2 или же новой Землей, неважно. Потом вырастут новые поселения, у нас же нет недостатка в экзопланетах, правда? Потом уже сами колонисты начнут создавать колонии в новых мирах, понимаете, Робинсон?
- Пока не очень, - на самом деле, кажется, понимаю.
- Два, три века, может быть, полтысячелетия, и человечество перестанет быть не только земным, но и единым!
- Ну почему же, Смит? Общность культуры, истории, религии, наконец, да и языки... Общность того, что и делает нас людьми.
- Да, конечно, - перебивает он меня, - они взяли с собой в эту новую жизнь уйму земных артефактов. В команде есть и философы, и художники. Священники и поэты. На новой своей Земле они построят и Реймсский собор, и Миланский, и Метрополитен-оперу, и что угодно, но, - он сбивается, - под другими небесами, под совсем другими солнцами... в совершенно немыслимой для нас повседневности, где этим людям предстоит решать совсем другие, трудно представимые для земного человека проблемы, - Смиту не хватает воздуха. Этот добряк стал вдруг настолько истовым: - Они же теперь демиурги, боги, создают новый мир, с чистоты листа... от станций, синтезирующих пищу, до экосистемы планеты. Им решать: подхлестнуть местную эволюцию или же отменить ее вообще. А тут еще такая, не сдерживаемая земным законодательством возможность генетической модификации человеческих эмбрионов.
- Да те же самые будут проблемы, - перебиваю я, - свободы, выбора, добра, творчества, любви, озарения, ограниченности, догматизма, ответственности. Просто другой масштаб.
- Именно!
- Вы боитесь, Смит, что человек не выдержит масштаба?
- Не выдержит ни своей победы, ни своей неудачи.
- И дегуманизируется?
- Необязательно. Просто останется равным самому себе.
- И вас это не устраивает? - язвлю я.
- Да нет, почему же? - пожимает плесами Смит. - Вполне приемлемо.
- Так с чего же тогда у вас столько гнева и страсти?! - И тут же, меняя тон: - А что, если у них получится?! И они смогут стать лучше самих себя, лучше нас с вами. Они же, насколько я читал, хотят оставить на Земле всё косное, недоброе, бездарное, что в нас есть.
Смит демонстративно рассмеялся.
- Я понимаю ваш скепсис, Смит, и даже отчасти разделяю его, но сама идея избавиться от инерции нашей цивилизации. Избавиться за ради того сущностного, главного, что есть в цивилизации. Они вполне смогут обойтись без земной нашей бюрократии, например. В их новом мире не будет места преступности, опять-таки, например. Социальное их устройство будет демократичнее и в конечном счете справедливее нашего. Почему бы и нет? Думаю, это вполне реально. Они же не рай летят строить, а мир, несовершенный, да? но лучший по сравнению с нашим. И, значит, не будет надрыва, соблазнов и разочарований, неизбежных для строителей рая.
- Я с вами согласен, Робинсон... - Добавил: - Том. Так вот, Том, согласен полностью.
- Так в чем же тогда...
- В единстве. Человечество распадется на совокупность экзопланет. Единой человеческой цивилизации не станет. А ткань цивилизации тонкая - треснет, распадется при таком расширении. И это намного важнее того, что на каких-то из этих планет жизнь действительно будет счастливее и чище нашей. - Он начинает частить: - Коммуникации между Землей и экзопланетами, конечно же, будут, но они несовершенны, к тому же все эти миры разнесены не только в пространстве, но и во времени. А планеты настолько разные, и вызовы, стоящие перед колонистами, настолько разнятся. Пионеры, первопроходцы, они лучшие и летят создавать новую Землю, лучшую, безусловно, но их дети, дети детей поймут себя как глизян, а земляне станут для них другими.
- То есть человек человеку инопланетянин?
- А соборы, симфонии, холсты и тексты, - не слушает меня Смит, - этого хватит лишь на время. Потом они станут средством самообмана, помогут глизянам не заметить, что они уже не земляне. Потом обретут на этой экзопланете какие-то новые смыслы или же станут мертвыми... мертвый звук, мертвый смысл.
- Вы правы, Билл, - останавливаюсь, беру его за руку, чуть выше локтя. - Совершенно правы. Единство исчезнет, пусть и не сразу, но неизбежно. Но главное, чтобы эти отдельные человеческие цивилизации остались именно человеческими. Сохранили свою человечность. И они сохранят, и, как знать, даже умножат ее. И потому ваша правота здесь частичная, Билл. Точнее, у нее есть предел.
- Да нет у нее никакого предела! - вырывает руку Смит. - Я надеялся найти в вас единомышленника, а нарвался на абстрактные разглагольствования. Спасибо!
- В любом случае мы с вами не можем ничего изменить, - сам не понял, почему у меня настолько умиротворяющий тон, наверное, под впечатлением этих своих "разглагольствований".
- Да как раз кое-что и можем, Том. Еще как можем! - хватает, трясет меня Смит.
- Вот как! - он одержимый. И уж не свихнулся ли он на почве этой своей одержимости? Слава богу, что он меня уже отпустил.
- Вы вполне можете перепрограммировать вашу ремонтную автоматику, и она вместо профилактического осмотра корабля нанесет ему небольшой урон. Не фатальный, разумеется, но такой, что не позволит нашим первопроходцам продолжить полет к планете Глизе. Устранив с вашей помощью неисправности, они отправятся в обратный путь. Так сказать, тихим ходом вернутся на Землю.
- Получается, вы предлагаете мне, если прибегнуть к старинным аналогиям, открутить пару гаек от рельсов?
- Получается, да, - кивнул Смит.
- Но, наверное, из нашего нынешнего разговора вы уже поняли, что я этого не сделаю? Да если б и сделал. Что это изменит? Через сколько-то лет будет новый корабль, и только.
- Эти "сколько-то лет" могут изменить всё. На Земле маятник вполне способен качнуться в другую сторону.
- Неужто в сторону отказа от космической колонизации?
- Вполне. Тем более, что на нашей планете еще столько своих нерешенных проблем.
- Но колонизация все равно неизбежна, - говорю я. - Тут и перенаселенность, и... -обрываю свое начавшееся было перечисление, - ни прогресс, ни стремление человеческое за свой предел не остановить, да и Солнце наше в конце концов не вечно.
- Колонизация в случае неудачи нынешней экспедиции, вполне вероятно, начнется совсем в другие сроки, когда Земля мировоззренчески и технически будет готова переселиться разом, "всем домом" на одну планету, не распадаясь на локальные человеческие цивилизации.
- Фантастика, - говорю я, - причем не слишком научная.
- Когда я вернусь, то докажу им, - перебивает Смит, - у меня есть аргументы. Их не хотели слушать, но теперь, когда будет явственна неудача всей этой затеи с колонизацией Глизе...
И тут я вспомнил, что видел когда-то статьи некоего доктора Смита, требующего отказа от освоения экзопланет. Видел, но не вникал, ограничился заголовком. А мне и в голову не пришло, что на мою базу явился как раз тот самый Смит. Слишком уж распространенная фамилия.
- Я уже говорил вам, доктор Смит, о вашей правоте. Но вы неправы, считая ее тотальной и окончательной. А уж в выбранном вами методе вы неправы абсолютно.
- Но позвольте...
- Давайте не будем теоретизировать. Просто нет ни малейшего смысла. Я же все равно не буду "откручивать гайки от рельсов".
- Я уже понял это. - Смит успокоился вдруг и даже как-то смягчился. Открывает свой портфель.
- Послушайте, Билл, если вы хотите, видимо, в знак примирения достать еще одну бутылку коньяка, предупреждаю, я вряд ли справлюсь.
Смит достает из недр портфеля никелированный револьвер и упирается его длинным дулом мне в лоб.
- Ах вот оно как! Но я в любом случае не смогу перепрограммировать мою автоматику на нанесение ущерба кораблю. Изменения будут заблокированы немедленно. Помните, первый закон робототехники?
- Не врите, Том, тем более так неуклюже и топорно. Хотя в вашем положении вполне простительно. И не вздумайте меня надуть, имитируя перепрограммирование. Моей квалификации более чем достаточно, дабы распознать обман.
Этот отвратный запах ствола, оружия. Запах даже не столько смерти, как обезличивания.
- Пойдемте, Том, в ваш ангар. Ремонтные роботы уже заждались.
- Нет, Смит. - Я даже попытался сострить: - Как-нибудь в другой раз.
- Что? Вы действительно готовы сейчас умереть?
- Не готов, Смит. Но умру.
Сколько раз видел в старых фильмах - человек выхватывает направленный на него пистолет, но понимаю, мне не успеть.
- Подумайте, Том. Тем более, что ваша правота тоже частичная и тоже в своем пределе. А за частичное не умирают.
- Так и не стреляйте.
- У вас сейчас есть шанс спасти человечество. Пусть даже не человечество, а его универсальность. Но вы, на его беду, оказались мужественным.
- Я не мужественен. Даже не могу понять сейчас, обмочился или нет.
- Пойдемте в ангар! Прокрутите в мозгу все мои доказательства и поймите. Прошу вас.
- То есть вы хотите, чтобы я признал вашу правоту, а не просто подчинился силе оружия? Тогда ваша совесть станет спокойной.
- Совести моей попрошу не касаться, - заорал Смит. - В ангар, живо. Ну!
- У вас безвыходная ситуация, доктор Смит. Вам не убедить меня, и я не перепрограммирую своих роботов. А если вы меня убьете, тоже не перепрограммирую.
- Но получу моральное удовлетворение, вышибив тебе мозги.
Он взвел курок. Я закрыл глаза.
- А-а! - Смит отшвырнул револьвер (никогда не забуду звук падения револьвера в воду) и расплакался.
Раннее утро. Я провожаю Смита до космодрома. Вот мы уже возле люка его корабля, у самого трапа.
- У вас так холодно, - говорит Смит.
- А через час уже будет жара. Климат здесь довольно-таки немилосердный.
- Я не сразу на Землю, у меня есть еще кое-какие дела на Плутоне.
- Да, да, конечно, - киваю я.
- Хорошо, когда есть дела.
- Надо выдержать, Билл, пережить, - вряд ли нужны сейчас эти слова. - Свобода - и не столько от твоей идеи даже - от самого себя, попытайся.
- Да какое там, - машет рукой Смит. Ставит ногу на ступеньку трапа. - Мне пора.
Команда корабля "Новая эра" уже три дня как расположилась на моем постоялом дворе. Сам корабль превзошел все мои ожидания, без всякого преувеличения это новая эра в истории человечества: сотни лабораторий на борту, что будут служить на новой планете веками, а двигатель корабля обеспечит колонистов энергией тысячелетия. Новый принцип перемещения корабля в пространстве позволил сделать такой дальний перелет реальным и без погружения астронавтов в анабиоз. Сами же астронавты - обаяние молодости, творчества, дерзости, свободы. И это их предвкушение будущего. Будущее уже началось. И все бесконечные их споры о том, что предстоит им на новой нашей Земле, о смысле, сути, красках и ароматах мира, который им предстоит создать. За этими спорами они почти что не замечают меня. Я для них действительно содержатель постоялого двора, и только, а они заняты будущим. Ладно, я всё понимаю. Пускай. Лишь бы будущее сбылось. Лишь бы все эти ребята не надломились, не разочаровались, не возомнили себя всесильными, не встали бы над добром и злом, не сочли бы вдруг то главное, ради чего и задумано освоение планеты Глизе, лишь словами и абстракциями, лишь бы не... да тут много еще всяческих "не".
Вся команда не смогла уместиться в мотеле. Никак не рассчитан он на сто человек. А кто мог тогда, при строительстве базы, представить, что будут возможны такие космические экспедиции? Мне пришлось поселить ребят и в подсобных помещениях, и в своем офисе. Я убедил их не оставаться на корабле. Они не верили, что могут устать от замечательного своего звездолета, но все же со мной согласились. Отдал им гостиную и спальню, а сам устроился на кушетке в своем кабинете. Стенка, отделяющая кабинет от гостиной, тоненькая, и потому слышно всё. Получается, я могу подслушивать на совершенно законном основании. За стеной у меня Джон Браун, главный генетик проекта, и Лесли Браун, биохимик. Атлет Браун и стройная, хрупкая Лесли, невероятно большие глаза и копна золотистых волос.
- Не знаю, правильно ли мы поступаем, осваивая планету, на которой уже есть жизнь? - басит Джон.
- Боишься наступить тяжелой своей подошвой на чужую эволюцию? А что, если все эти одноклеточные организмы так и останутся на миллионы лет одноклеточными? - звонкий голосок Лесли. - Тамошние амебы вряд ли брали на себя обязательство непременно эволюционировать в какого-нибудь своего местного генного инженера Джона Брауна.
- Наверное, нужны законодательные ограничения, - продолжает свое Джон, - например, человечество не вправе осваивать планету, на которой уже есть многоклеточные организмы.
- Но мы же вполне можем не подавлять, не отменять чужую эволюцию, а, наоборот, помогать ей. Разумеется, так, чтобы она не вступила в противоречие с нашими планами по обустройству новой планеты. Ты же у нас вроде как гений. Так вот и встрой чужую эволюцию в общий наш замысел.
- Это всё слова, Лесли, - вздыхает Джон, - слова, и только.
- А я надеялась, что они хоть как-то успокоят твою научную и человеческую совесть, - смеется Лесли. Далее тишина, скорее всего, они начали целоваться.
Сегодня они улетят, продолжат свой путь. Все системы корабля в полной исправности, тестирование оборудования завершено, их больше здесь ничего не держит. А моя жизнь войдет в обычную, рутинную свою колею. Что же, буду сидеть у камина и читать старые книги, двадцатого ли века, девятнадцатого.
Ко мне подошла группка астронавтов. Оказывается, они еще не видели мой "павильон". А это мое детище превзошло всё, что я мастерил до того. (Я так старался, что пара строительных роботов вышла из строя.) Павильон представляет собой прямоугольник пятьсот метров в длину и сто двадцать в ширину, и в нем я построил "старую добрую Англию". Воссоздал провинциальный городок. Ну как воссоздал, викторианская Англия у меня получилась концентрированнее, романтичнее и добрее, нежели она была в действительности. Улочки, дома под черепичной крышей, на первых этажах магазины, мастерские, лавочки. Солидные продавцы за своими прилавками, дамы в кринолине делают покупки, прогуливаются по улице, экипаж, лошадка (андроиды и биоробот). А какие детали! Вот дама с брюзгливым выражением лица, вот леди с сентиментальным, мальчик, торгующий пирожками с лотка (кстати, пирожки настоящие). Вряд ли мои гости вникают в эти нюансы. Ничего, это я для себя. Крошечные палисадники, ароматы булочной, шпиль церквушки. И в каждый дом можно зайти, посидеть в креслах, пробежаться пальцами по клавишам пианино (что и сделал Джон Браун), попробовать поработать за старинным компьютером.
На выходе все говорят слова благодарности. Я счастлив, чего еще надо.
- Как вам, миссис Браун? - спрашиваю я Лесли. Она выходит последней.
- Хорошо, - кивнула она и разрыдалась.
- Что такое? - испугался Джон Браун. Обнял ее за плечи.
Лесли прижалась к нему, и рыдания ее стали горше, и плечи вздрагивают.
- Что ты? Что ты? - повторял сбитый с толку Браун.
Я в растерянности, то ли надо отойти из такта, то ли дать ей что-нибудь успокоительное или же просто воды. Да и нет у меня успокоительного.
- Я не могу, не могу, - наконец сумела выговорить Лесли.
- Чего не можешь, моя дорогая? - Джон целует ее в макушку.
- Бросить всё это, - Лесли кивает на мою "старую Англию", - вот так, безвозвратно.
- Лесли, это пройдет. Это минутное, это... пойдем, - берет ее за талию, и нежно так направляет на дорожку, что должна привести к кораблю. - Пойдем, моя дорогая.
- Я не могу, - отстраняется Лесли. - Пойми, Джон. И прости, попытайся простить.
- То есть ты хочешь сказать, что...
- Да, - кивает Лесли.
- Ну, это же просто смешно! - взрывается Джон. - Через час ты и сама будешь смеяться над этой своей, над этим своим, - Джон не находит слова. - Пойдем-пойдем-пойдем, - он снова берет ее за талию и теперь уже держит крепко.
- Джон! - взмолилась Лесли. - Я вдруг поняла.
- Да ничего ты не поняла, - обрывает ее Джон. - На Глизе мы построим тебе всё это, и даже в большем масштабе, в каком угодно масштабе. - Обращаясь ко мне: - Робинсон, можно попросить у вас чертежи?
- Безусловно. Но, с вашего разрешения, я хотел бы кое-что разъяснить миссис Лесли. - И сразу же: - Лесли, поймите, это всё бутафория, имитация, причем сделанная с множеством исторических ляпов. Такой Англии просто-напросто не было.
- Она вообще-то родилась и всю жизнь жила в Штатах, - ввернул Джон.
- Лесли, я конструировал всё это как шарж на Британию, пародировал наши штампы на тему викторианства, - это не так, я строил совсем с другой целью, но сейчас вдруг увидел, что это действительно шарж, в том числе шарж.
- Я понимаю, - сглатывает слезы Лесли, - но не могу всё это вот так потерять. А там, понимаете, там будут три солнца.
- Так ты же сама радовалась, что их три, - негодует Джон. - Хватит уже! - Берет ее за локоть. - На вот, прими, - дает ей таблетки. Лесли глотает две большие оранжевые пилюли. Я протягиваю ей бутылочку воды, чтобы было чем запить.
- Мистер Робинсон, я поняла, что не могу, не хочу становиться человеком планеты Глизе.
Джон хватает ее за плечи и поворачивает к себе, чтобы она смотрела только на него:
- Лесли! А как же наши планы? Все наши проекты, всё, о чем мы мечтали?
Лесли снова заплакала, давится слезами.
- Ну вот, - Джон вновь стал нежен и мягок, гладит ее по щеке, - пойдем, любимая. Всё наладится, станет на свои места, сама увидишь. Пойдем.
- Это ужасно, Джон, - Лесли осталась на месте. - Мне не по силам такой выбор. Но я его сделала, и он меня уничтожил.
- Я тебе помогу, - дрогнувший голос Джона. - Мы вместе, и всё получится. Верь мне.
- Мы не вместе, Джон. Теперь не вместе.
- Что?! То есть как? А любовь? Ты хочешь сказать, что ставишь меня перед таким выбором?!
- Нет, Джон. Где уж мне. Да и нет у тебя выбора. Я понимаю, для тебя важнее всего твоя наука, твои планы, твоя миссия... И ты прав, как мне ни больно, но прав.
- Вот и вся твоя любовь, - у Джона получилось зло.
- Прости, мой хороший.
- Ты любишь искренне, но неглубоко, - залепетал Джон. - Ты не виновата, нет... просто это твой предел, твоя мерка.
- Наверное, - кивнула Лесли. - Но я люблю.
- Может, стоит взять тайм-аут, успокоиться, - я сам не ожидал, что вмешаюсь. - До отлета корабля еще половина дня. Так что можно всё взвесить.
- Идите вы к черту, Робинсон, вместе с этой вашей пасторальной деревней и с постоялым вашим двором, - у него получилось устало, опустошенности было больше, чем злости.
- Когда здесь будет корабль? - спросила меня Лесли.
- Возвращающийся на Землю? Через год.
- Лесли, ты же будешь жалеть об этом всю жизнь. Что, я тебя не знаю?! - взмолился Джон. - Мы не увидимся никогда больше, неужели не понимаешь? Слышишь ты, ни-ког-да.
- Я буду с тобой на связи, - пытается Лесли.
- Не обманывай саму себя! - кричит Джон. - Может, еще скажешь, что, соскучившись, прилетишь следующим рейсом?! Только следующий рейс будет этак лет через сто, если будет вообще.
- Пощадите ее, - вырвалось у меня.
- Да не лезьте вы! - рявкнул Джон. И не глядя на Лесли: - У нас действительно есть еще половина дня.
В двадцать два часа по местному времени корабль "Новая эра" покинул мою планету. Его старт представлял собой совершенно фантастическое зрелище. Что же, постоялый двор опустел, то есть вернулся во всегдашнее свое состояние. Автоматика уже начала уборку территории. Андроиды, участвовавшие в сценках в моей "пасторальной деревне", уходят в свой ангар: леди с сентиментальным выражением лица теперь идет с выражением самоуглубленной отрешенности, биоробот, что был лошадкой, идет на задних ногах. Я возвращаюсь к себе в офис.
- Чай? Кофе? - улыбается мне Глория.
- Виски, - съязвил я.
- Я поняла ваш сарказм, босс. Но мне не ясна причина.
- Сарказм сарказмом, но рюмку все-таки принеси.
Я сел писать отчет для НАСА. Стандартный отчет, не надо, чтобы им было слишком уж интересно. А то, что интересно мне, я опишу в своем дневнике, когда будет желание, да и силы.
- Босс, я могу идти?
- Да, Глория, конечно.
- Доброй ночи.
По инструкции я должен всякий раз ее выключать на ночь. Но не хочу, чтобы она стояла тут у меня этаким чучелом-мумией. У нее есть своя комната. В НАСА это не одобряют. Называют "неправомерным очеловечиванием". Себя бы самого очеловечить, отшучиваюсь я. Да! строительных роботов надо будет починить, пусть я и вряд ли буду еще хоть что-нибудь строить. Андроида No 8 не забыть бы отправить на профилактику. В принципе, это надо было сделать раньше. Завтра проверю габаритные огни на космодроме, вдруг стартовавший сегодня звездолет чего-нибудь повредил. Габаритные огни космодрома, на который еще целый год никто не приземлится, м-да. Стук в дверь.
- Глория, ну что там у тебя еще?
На пороге Лесли.
- Вы? - Я встаю из-за стола.
- Вам нужен биохимик?
- Теперь нужен. - Я не сообразил предложить ей сесть. Она поняла эту мою растерянность.
Я заварил чай.
- Скоро наступит осень. - Разливаю по чашкам: - Вам с сахаром? А осень на этой планете намного безнадежнее и беспросветнее, нежели на Земле.
Мокрые пальцы не слушались, ключ не хотел попадать в гнездо домофона. Назойливая дождевая взвесь была повсюду: просачивалась за воротник куртки, холодила уши, собиралась в щекотавшие нос капли. - Как у Дойля, у Кона-а-ана, - на манер частушки выводил Николай заплетающимся языком, то тыча ключом в дверь, то пытаясь вытереть ладонью лицо. Другой рукой он придерживал выскальзывающий из-под мышки портфель. - Ваш, дескать, брат, Ватсон, расцарапал ключом все часы, как баба ногтями мужнину харю, а потом спился и умер. Братец спился, спился, да, ну и что такого? Как настоящий английский дж... джентльмен!
Николай воровато захихикал, по привычке прикрывая ладонью рот - радуясь собственному праву равняться с настоящим английским джентльменом вечером в пятницу. Тяжелый портфель упал с мокрым шлепком, перетягивающая его веревка лопнула, и книги веером скользнули в лужу. "Закон Архимеда для всех" скрылся в грязном месиве.
- Опаньки! - театрально развел руками Николай и выронил и ключ. Освободившимися руками с чувством протер глаза и огляделся. Отражения уличных фонарей беспорядочно множились в мокром асфальте, в трепещущих листьях темного парка, на крышах одинаково блестящих машин; дождь рисовал окраину ночного города на свой вкус, только черным и золотым.
Дверь подъезда открылась.
- Ой, здравствуй, Аленька!
В одной руке девочка держала зонтик, а в другой - пуделя в комбинезончике.
- Я сейчас помогу, дядя Николай. - Аля юркнула назад в подъезд, ловко заклинила дверь кусочком деревяшки, быстро привязала собачку к перилам, повесила на них зонтик и бросилась собирать рассыпавшиеся книги.
- Да не надо, маленькая, дядька сам справится, простудишься!
Николай, присев на корточки, шарил руками по грязи в поисках ключа и утонувшего "Архимеда". Старенькие брюки с треском разъехались сзади по шву. Не прислушиваясь к бормотанию Николая, девочка сложила книги в портфель, втащила в подъезд. Деловито спросила:
- Сами до квартиры дойдете?
- Дядька справится, Аленька, спасибо тебе, хорошая ты девочка!
Потрепав по голове Алиного пуделька, Николай зашаркал по ступенькам на пятый - последний - этаж. Поджав губки, девочка проводила взглядом его сутулую спину и немужественную цыплячью шею, торчащую из оттопыренного воротника тяжелой кожаной куртки. Перед квартирой стояло блюдце, на котором возвышалась горка чего-то поблескивающего. Николай зацепился за блюдце ногой, разметав по давно не стираной тряпке несколько темно-зеленых стекляшек, и нагнулся взглянуть, близоруко щурясь.
- А ну эй! - грозно гаркнул он. - Это кто тут бутылки бьет, а?
- Тишину нарушало только потрескивание тусклой лампочки под потолком. - Эй! - крикнул он еще раз. Николай качнулся ниже и поднял одну стекляшку, моргнул слезящимися глазами - круглая, размером примерно с ядрышко каштана, приятно гладкая с одного бока и немного ребристая с другого.
- Абажур кокнули, - подумав, заключил Николай. - Билли, как убавить свет? Паф! Паф! - Кое-как сгреб стекляшки в обе ладони и поплелся к соседней квартире. Неуверенно потоптался, что-то бормоча себе под нос, и постучал в дверь носком ботинка.
- Да, Николай? - Александра Иннокентьевна словно ожидала позднего вторжения, приоткрыла дверь наполовину, опираясь на косяк мощной обнаженной рукой. Туго облегающий кружевной фартук пестрел тропическими джунглями. Из ее квартиры буйно пахнуло жареным мясом и восхитительной домашней выпечкой. Она поджала пухлые губы, и эта гримаса придала ей удивительное сходство с ее дочерью Алей.
- А-александра И-и... - Он часто спотыкался на ее имени, она же всегда угнетающе долго молчала, выжидательно выпятив по-мужски тяжелый подбородок, - ... ик-кентьевна! Это не от вашего а-абажура?
- Какого абажура?
- Который вы хотели тут, перед квартирами повесить. Ну на потолке, где лампа, голая... - Николай отчего-то покраснел и прикрыл рот ладонью.
- Как все три жильца нашего подъезда сдадут деньги, так куплю абажур. - Она сделала многозначительное ударение на слово "все".
- Значит, э-это не ваше, не а-абажур?
- Нет.
- Вот, у-у меня под дверью лежало.
- Мне чужого не надо.
Взгляд Александры Иннокентьевны выражал вежливое презрение - не поздним вторжением Николая, но всей его пьяненькой персоной нищего библиотекаря.
- Что же мне с э-этим делать?
- Не имею понятия. Спросите профессора. - Она снова поджала губы, выражая презрение теперь уже в адрес профессора: далеко не нищий, но тоже запойный - другим пойлом, под названием "наука".
- Спасибо. И-извините, что я поздно. - Николай набрал в грудь побольше воздуха и выпалил на одном дыхании: - Доброй ночи, Александра Иннокентьевна!
- Доброй ночи, Николай.
Пьяно одержимый идеей дознаться правды, Николай героически потащил заплетающиеся ноги на два этажа вниз, к Родгеру Александровичу.
- Вот баба! Своего не дам, а чужого не надо! Бабы они и есть бабы, вот то ли дело мы, мужики... - бормотал он, досадуя, что сразу не догадался пойти к профессору.
Родгер Александрович занимал три этажа, то есть целых шесть квартир. Одно время Николай любил заходить к профессору, рассуждать о своих любимых звездах и фантастике. Все пламенные идеи Николая о революционном устройстве Вселенной, почерпнутые им из художественной литературы и доведенные до нелогичного завершения его собственной николаевской фантазией, Родгер Александрович всегда уверенно опровергал. Эти разговоры постепенно вводили Николая в крайнее уныние - и однажды увлекательная и романтическая наука о космосе предстала перед ним обычной сухой рутиной.
Открыв дверь, профессор не без труда сфокусировал на позднем госте большие бесцветные глаза, а тот, в свою очередь, пытался не забыть, зачем пришел. Так они неподвижно постояли некоторое время: Николай, в своей мокрой неопрятной куртке, и Родгер Александрович, в строгом костюме и накинутом поверх белом халате. За спиной профессора, в просторном зеркальном холле, едва заметно покачивалась разноцветная люстра. Наконец Родгер, вырвав себя из размышлений, хрипло бросил:
- Кофе?
- Не, - удивился Николай.
- Тогда что?
- Это ваше. - Николай протянул ему стекляшки.
Родгер взял одну, осторожно, двумя длинными узкими пальцами, и молча скользнул куда-то вглубь и вниз своей необъятной квартиры. На его лысой, как бильярдный шар, голове сверкнули и погасли разноцветные блики. Он довольно скоро вернулся и не без интереса спросил:
- Откуда это?
- Под своей дверью, на тряпке, на блюдце нашел. Сегодня, как с работы пришел, - выдал Николай заготовленную фразу. - На тряпке на блюдце.
- Интересно. Нет, это не мое, но я с удовольствием купил бы это. Их все.
- Как не ваше?
- Не мое.
- У вас ж таких полно!
- Не мое. Так продадите?
- А что это?
- Изумруд.
- Чего?
- Это изумруд.
- Опаньки... Да господь с вами, откуда?
- Видимо, с тряпки с блюдца, нет?
- Да! Но откуда?
- Я констатирую факты, а не ищу их причины. Искать причины, - Родгер неопределенно пошевелил пальцами в воздухе, - имеет смысл, когда связанных между событий достаточно много.
- Чего, п-простите?
Дома у Николая стояла книга на немецком, одна из многих списанных книг, которые начальник позволял ему забирать себе. Почти не знающий немецкого Николай читал ее название как "Шверкрафт фюр думмиес" - книга была о законах Ньютона, объясненная, что называется на пальцах, для... неискушенных читателей. И вот теперь во взгляде Родгера отчетливо виделось это "фюр думмиес".
Родгер посмотрел на Николая внимательнее, разочарованно пошевелил пальцами.
- Вы сейчас не поймете.
- А, надо много изумрудов? Чтобы... чтобы искать... причины, да? - напрягая мыслительный процесс до предела, спросил Николай, как-то по-новому рассматривая лежащие на ладони "стекляшки".
- Нет. Надо, чтобы изумруды много раз появлялись на тряпке на блюдце.
- Не понял...
- Надо, чтобы они много раз появлялись на тряпке на блюдце. Тогда можно будет анализировать это событие статистическими методами.
Услышав знакомое слово, потерявший было нить рассуждения Николай снова оживился.
- Погодите... Какими еще статистическими? Просто кто-то пришел и положил их туда. Как у Буратино, помните? Некто взял два яблока...
- Возможно. Но вряд ли. Есть факт, а его причина, во-первых, сложна, поскольку касается прихотливых человеческих мотиваций, а во-вторых, в данном случае, еще и довольно абсурдна. Представьте, приходит некто и аккуратно ставит под вашей дверью блюдце с изумрудами.
Николай некоторое время помолчал, тихонько покачиваясь в такт люстре профессора.
- Но не из воздуха ж они появились, а? - уныло спросил он, несколько даже трезвея.
- Вот вы опять пытаетесь искать причину, - мягко укорил его Родгер.
- А как же...
- Продайте мне их.
- Зачем?
- Это уж мое дело.
- Сколько же они стоят?
Родгер назвал сумму.
- Ой... - У Николая вдруг заломило затылок. - Да вы что? Куда ж мне столько! Все, пойду хозяев искать!
Николай пошаркал наверх, кривя лицо от нарастающей головной боли - зря он просто не оставил это все лежать, где лежало. Проходя мимо единственной жилой квартиры на четвертом этаже, он все-таки заставил себя нажать кнопку звонка.
- Заходи, Коленька, - приветливо распахнула дверь Нина Никифоровна. - А я как раз чай заварила.
Он вздохнул - да этот день просто не желал окончиться! Старушка усадила Николая на маленькой уютной кухне, налила большую кружку крепкого травяного чая, пододвинула вазочку с вишневым вареньем, поставила карамельки. На стене - календарь с фотографией: какое-то кладбище, монахи... Николай тяжело сидел, опустив плечи. Страшно хотелось лечь, но не желая обидеть старушку, он все-таки взялся за кружку.
- Как Валя?
- Нормально, - буркнул он, поспешно отхлебнул, обжегся. Валя была студентка-художница, такая, из тихих отличниц. Часто брала книги и подолгу сидела в читальном зале. В прошлую пятницу она сидела так долго, что дождалась, пока Николай не закончит работу. Он проводил ее до дома. Он вдохновенно и смешно рассказывал ей про мумми-тролллей и почти совсем не заикался. У нее такие удивительные фиалковые глаза... С тех пор монументальная Александра Иннокентьевна в фартуке с джунглями почти перестала сниться Николаю по ночам.
- Позвал бы ее в гости как-нибудь.
- Зачем? - покраснел Николай и отчего-то разозлился.
- Да поглядела бы я, - тихо ответила старушка, ласково смотря на Николая, - все ж мы с твоей мамой-покойницей подругами детства были.
- Еще не хватало! И вообще, захочу, так сам у нее останусь! - развязано заявил он, не вспоминая, что таким же точно тоном разговаривал когда-то со своей матерью. И не видя, как жалко это прозвучало.
Старушка опустила глаза. Николай, ожидая упреков, демонстративно выскреб последнее варенье из вазочки. От чая боль немного успокоилась, и в голове прояснилось.
- Да, - засобирался Николай, вытянул руку, разжал ладонь, - не вы потеряли?
- Нет, - покачала головой старушка, глядя на мокрые от пота камешки. - Ты, Коленька, пил бы поменьше, а? Ботинки купил бы новые.
- Да ладно уж, не учите!
- И разобрался бы, хоть сам для себя, чего же ты хочешь, Коленька...
Он приостановился:
- В смысле?
- Чего ты от жизни хочешь?
- Ой, теть Нин, а? Спать я хочу, вот чего!
Спал он в эту ночь плохо. Под утро приснилось, что пришла в читальный зал женщина, просила у него какую-то книгу и все выкладывала и выкладывала на столик перед Николаем то какие-то ложки, то бублики, то будильник. "Мне нужен только ваш читательский билет!" - повторял Николай. "У меня его нет", - едва слышно сказала женщина. "Тогда чего пришла?!" - грубо гаркнул он. Женщина положила перед ним горсть мокрой жирной земли, а он вдруг увидел, что эта женщина - его мама...
И проснулся.
Долго сидел на пыльном подоконнике, разглядывал необъятные шкафы с книгами, тщательно думал, какой он счастливый: есть трехкомнатная квартира, есть постоянная тихая работа. Простукал и смолк первый утренний трамвай: "То-тэ-та-тэн, то-тэ-та-тен..."{11}
Николай включил телевизор - ему все казалось, что в тишине он различает дыхание родителей.
Следующая неделя промчалась стремительно, измотав Николая непривычным изобилием событий. Один камень он отдал на изучение знакомому-ювелиру - тот как услышал историю о странной находке, так не отставал, пока не заполучил экземпляр. Второй камень Николай вынужден был продать Родгеру Александровичу, очень уж его уговаривал профессор. Денег хватило на операцию библиотечной Нюше буфетчице; все сотрудники несколько дней убеждали растерявшуюся женщину, потом провожали ее в больницу, потом Николай бегал ей за каким-то особым кефиром...
Налетела пятница, завертелось чаепитие с дорогим коньяком и роскошным тортом. На оставшиеся последние две тысячи рублей Николай купил Нине Никифоровне коробку французских конфет и ушел с работы за полночь. Недалеко от дома на него внезапно наскочили, сильно ударили по голове, обыскали, и ничего не найдя, кроме измятой коробки, швырнули ее в грязь и скрылись так же внезапно, как и появились.
Снова, как и в прошлую пятницу, шел дождь. С трудом добредя до своей квартиры, Николай стянул липшую к телу рубашку и долго стоял в ванной, промывая кровоточащую ссадину на лбу. Тошнота подкатывала к горлу, сильно кружилась голова. Тишину нарушал шелест дождя и одинокое тиканье часов. Мучительно терзала обида - старушка так любила шоколад, а такого, французского, дорогого, никогда не могла даже попробовать.
Он вдруг представил себе ее неизменные вазочки с вареньем, простенькие карамельки, и его лицо исказила болезненная гримаса. Еще он думал, что было бы, принеси он эту коробку Александре Иннокентьевне: она, наверное, сказала бы: "Мне чужого не надо", - и неприступно поджала бы губы.
Впрочем, нет, ни за что - этой брутальной женщине не только коробку конфет, а просто цветочек к Восьмому марта подарить страшно. Вот и живет поэтому без мужа, вдвоем с дочерью... Валя же совсем не любит шоколад, она любит маленькие сахарные плюшки из кондитерской, что около остановки трамвая. Завтра - теперь уже сегодня - они договорились встретиться пораньше. Валя уезжает на практику, она хотела сказать Николаю что-то очень важное...
Раздался звонок в дверь.
- Аленька! - открыв дверь, машинально затянул Николай сладко гнусавым тоном, каким, по его мнению, следовало разговаривать с детьми. - Здравствуй! Дядька тут вот, маленько... - Он стыдливо отступил во мрак квартиры.
Девочка протянула Николаю что-то живое, пищащее, закутанное в одеяло. Аккуратно зевнула.
- Мать передать просила.
- Ночью-то?
Николай машинально взял протянутый кулечек, заглянул. И долго смотрел на маленького щенка с длинной и почему-то влажной шерстью, а щенок смотрел на Николая.
- Почему он мокрый?
- Мать его помыла. Он в краске перепачканный был.
- В краске?
- Ну да, фиолетовой. Очень плохо отмывается.
Николай помолчал.
- Ваша Вьюшка ощенилась?
Аля чуть усмехнулась. В полумраке лестничной клетки Николай, кажется, успел поймать на ее лице любимое выражение профессора. "Фюр думмиес". Он вообще часто видел такое выражение на лицах, быть может, потому что всегда его ждал.
- Нет, у нас же пудель, дядя Николай.
Девочка отступила, споткнулась обо что-то.
- Не вы забыли?
Николай проследил за ее взглядом - и увидел под дверью пару ботинок.
- Нет, - мрачно отчеканил он. - Так откуда щеночек, говоришь?
- Мать вчера под вашей дверью нашла, - вздрогнула от непривычного тона Аля, - а нам чужого не надо.
Безымянный щеночек тявкнул и сунул мокрый нос в ледяные ладони Николая.
- У нас тут совсем дурка?! Я сам вполне могу себе позволить купить новые ботинки, если сочту нужным! - страшно орал Николай спустя каких-то полчаса. Разбуженная Нина Никифоровна только причитала вполголоса, щурилась на свет.
- Коленька, как ж ты так...
- Вы мне ботинки на коврик положили, спрашиваю? Вы! Больше некому! А собака? Зачем мне чертова собака?
- Не я, Коленька. Твоя голова...
- Все с ней в порядке, с моей головой! Идите вы к черту с вашей благотворительностью!
Новые ботинки сочного апельсинного цвета отправились в мусорный бак. А Николай, заперев в своей квартире скулящего фиолетового щенка, решительно отправился к Родгеру, положив в карман все оставшиеся зеленые камни.
- Решили остальные мне продать? - с радостной ноткой поинтересовался профессор, отпирая дверь. Похоже, он вообще никогда не спал. На Родгере был темно-малиновый халат и тапочки на босу ногу. - А что у вас с головой?
- Что продать?
- Изумруды.
- Ах, это... - Николай небрежно потрогал повязку. - Да так, обычное дело, мужики кошелек попросили, ну я не дал, да так и пошло вот. Обычное дело! Я тоже в долгу не остался, у меня удар левой...
- Так продадите?
- Что?
- Изумруды, - терпеливо повторил профессор.
- Нет!
- Неужели хозяева нашлись?
- Да нет же!
- Тогда что?
- Ботинки, ботинки мне подкинули! И собаку! Вы что-то там говорили про статистику - вот вам статистика! Три раза - и все под мою дверь! А?
Родгер как-то судорожно дернул щекой. На его обычно невозмутимом лице появилось странное выражение - смесь удивления, радости и настороженности. Впрочем, Николай этого не заметил.
- Не кричите. - Родгер посторонился, жестом приглашая Николая войти. Квартира профессора всегда напоминала Николаю новогодний праздник, но какой-то абсурдный, навечно затянувшийся, как чаепитие мартовского зайца. И в жару, и в мороз, и днем, и ночью эта квартира была одинаковой. Комнаты с задернутыми плотными шторами освещались только узкими ленточками подсветки книжных полок, и этот свет искрился в разноцветных стеклянных шариках, как попало лежащих на книгах, а иногда и просто небрежно рассыпанных на широких чертежных столах и раскидистых креслах. О назначении шариков Родгер никогда не распространялся, а Николай и не спрашивал, полагая их чем-то вроде чудаковатых предметов интерьера. Шарики эти занимали странную, но исключительно важную нишу в жизни Родгера Александровича - иногда профессор мог прервать разговор на полуслове, внезапно сорваться с места, схватить какой-то шарик и долго молчать, просто держа его в руке, точно череп бедного Йорика.
Спустившись вслед за профессором по внутренней лесенке вниз, Николай оказался в большой зале без окон, в центре которой на низкой бетонной плите покоился гигантский куб - больше пяти метров по ребру. В нем в мутных разводах сновали рои разноцветных шариков. Вдоль стен тянулись полки с наполненными шариками кубическими сосудами поменьше. Роджер взял один куб, потряс. Крохотные блестящие шарики, как снежинки в новогодней игрушке, закружились в бесцветной жидкости и опали.
- Здесь доминирует только один закон - закон Ньютона, и поэтому все шарики ведут себя одинаково, - без всякого вступления сообщил он Николаю.
Николай тоскливо вздохнул. Никакой лекции сейчас не хотелось.
Родгер взял еще куб, с зеленой полосой жидкости внутри. На этот раз осела только часть шариков, а некоторые зависли в полосе.
- Часть шариков сделана из вещества, которое взаимодействует с этой вот зеленой жидкостью.
- И что? - рискнул поторопить профессора Николай.
- Это простейшая имитация понятия "цель". Для части шариков цель стала другой - остаться в зеленой полосе.
- Ага...
Родгер подвел Николая к центральному гигантскому кубу. Профессор заметно волновался, все время облизывал тонкие губы.
- Здесь множество жидкостей, которые взаимодействуют и которые не взаимодействуют друг с другом. Здесь множество шариков из разнообразных веществ...
Николай смотрел непонимающе. От пестрого движения шариков рябило глаза.
- Это имитация целей для самой сложной живой системы - для человеческого общества.
- А при чем тут мои изумруды, ботинки, щенок? - Оглядываясь по сторонам, он заметил большой люк в полу.
- Я сам выбираю состав шариков и жидкостей, и поэтому, казалось бы, я всегда могу совершенно точно сказать, как и куда будет двигаться каждый шарик. Казалось бы... но нет. Изредка происходит иначе. Иногда моя система ведет себя так, как если бы в моем кубе были еще шарики... которых на самом деле там нет. Как будто эти несуществующие на самом деле шарики как-то двигаются, как-то искажают пути других, подчиняются каким-то своим целям, понимаете?
- Пока не очень, - промямлил Николай, подмечая, наконец, нездоровый блеск в глазах профессора.
- Просто замените шарики людьми! Каждый из нас постоянно взаимодействует с огромным количеством других людей - посредством личного общения, книг, телевизора... Все наши цели, стремления, желания есть результат этого сложнейшего взаимодействия. Изумруды, собака, ботинки - да что угодно! - появились, как если бы их кто-то принес, хотя на самом деле никого не было, понимаете? Это первое реальное подтверждение моей теории! Вы не представляете... - Голос Роджера сорвался.
- Как может что-то быть принесено... никем? Сказка про Алису? - Николаю как-то не по себе было видеть профессора в таком волнении.
- А как могут звезды и галактики двигаться под влиянием невидимой темной материи?
- Не, ерунда какая-то, извините. И ваша темная материя - тоже. Зачем так сложно объяснять то, что можно объяснить проще?
- Да нельзя проще, нельзя! Тут все изначально сложно! Есть очень много шариков и очень много связей между ними - это очень сложная система, понимаете? Сложная система - это не просто сумма своих составляющих. Сложная система сама порождает нечто новое. Возникновение мира, невидимого, но влияющего на наш реальный мир - это следствие возрастающей сложности системы...
- "Так и есть, как ты говоришь..." - тихонько пробурчал Николай.
- Чем больше шариков в кубе, тем чаще происходят такие вот непредсказуемые, не укладывающиеся в начальные параметры аномалии. Человеческое общество - это очень сложная система, не так ли?
- Люди - не шарики.
- Да, людей значительно больше. Особенно мертвых.
- Что? - вздрогнул Николай.
- Достоевский, Лем...
- Книги, да, я понял.
- Так вот, людей больше, а значит, с людьми такое должно случаться еще чаще. Чаще - это означает, что статистическими методами можно легко построить закон распределения этой аномалии, - вдохновенно подытожил Родгер, посверкивая глазами. - Как только я пойму законы этой аномалии, которую пока для краткости обозначим господь бог, я смогу однозначно предсказывать поведение любого человека.
Люк в полу вдруг показался Николаю дверью в еще более обширный зал, пол которого был точно гигантский аквариум, заполненный миллиардами миллиардов шариков, с дном, уходящим куда-то в невообразимую глубь планеты. Под фундаментом его тихой пятиэтажки помещался некий Абсолютный Оракул, рассчитывающий все колебания каждой человеческой души, все поступки, все желания...
- А что у вас там? - ткнул пальцем в люк Николай.
- Банки с компотом, - упал с высоты научных рассуждений профессор. - Послушайте, Николай, если позволите, я очень хочу быть в курсе, если еще что-нибудь такое с вами произойдет. Хорошо? А еще лучше - вы все записывайте, записывайте подробнейшим образом. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о ваших наблюдениях некоторым моим знакомым. И подумайте о ваших изумрудах - мне очень нужны такие, для новых шариков. Понимаете, их свойства...
Николай устало кивал. Он получил ответ на свой вопрос, но тот не удовлетворил его. Николай только понял, что ничего иного от профессора все равно не получит. С другой стороны, чем не ответ? Чем он плох? Тем, что не укладывается в рамки обыденного мировоззрения? В свое время теория относительности тоже не укладывалась. Да и потом, разве Родгер мог так уж сильно ошибиться в своей теории? Все-таки ведь профессор.
Родгер проводил его до двери. Суетливо замешкался у входа и смахнул с полки рукавом халата блюдце с горкой шариков. Они звонко разлетелись на осколки, упав на плитку прихожей.
Николай наклонился и поднял кусочек зеленой стекляшки. Поднял и упавшее блюдце, точно такое, как нашел у себя под дверью.
- Опаньки.
Они постояли некоторое время: Николай, хмуря брови, и Родгер Александрович, переминаясь с ноги на ногу.
- Хотели, значит, доказать свои теории, господин профессор? Обидно всю жизнь работать, а результатов иметь нуль, да? У меня, вы знаете, нет ни высшего образования, ни степени, ни званий, ни титулов, но я не и-идиот, господин профессор. Я не идиот! Да, ваши ботинки я, у увы, не смогу вам вернуть, а вашу шавку сегодня же выкину на улицу. А стекляшечки - нате! Бесплатно! - Он с силой швырнул "изумруды" под ноги профессору, они покатились в разные стороны.
До крайности изумленный Родгер не успел произнести ни слова, как Николай вылетел вон, шарахнув обитой дорогой красной кожей профессорской дверью. "И деньги ведь, деньги еще дал мне, подлец! Как возвращать-то ему теперь..."
Часы показывали четыре утра. Безымянный щенок встретил Николая радостным визгом и большой лужей на полу. Николай зло отпихнул его ногой, с грохотом захлопнул и запер дверь. От головной боли сводило челюсти и дергало затылок. Раздался телефонный звонок.
- Николай? Я про тот зеленый камень, что ты мне давал. - Приятель-ювелир тяжело дышал в трубку.
- Да какой еще камень, - процедил Николай, - плюнь и забудь. Это тут один решил со мной поиграться, сволочь интеллигентская.
- Этот камень...
- Оставь, а!
- Это изумруд.
- Да ну?
- Да послушай же! Дело не в том, что это изумруд, дело в огранке.
Следующие десять минут измученный Николай силился представить себе длинную полоску, "склеенную" из многоугольных ячеек, каждая из которых была меньше предыдущей. Полоску же затем следовало скрутить таким образом, чтобы получилась сфера без зазоров...
- А шел бы ты, а! - не выдержав, взревел разъяренный библиотекарь.
- Апельсин, апельсин ты чистил, не отрывая ножа?
- Да и-иди к черту со своим а-апельсином!
- Ячейки уменьшаются, до размеров кристаллической решетки, а возможно и дальше...
- Дальше? До многоугольных электронов, что ли? Перестаньте вы все делать из меня идиота!
- Послушай, я у физиков консультировался, они сказали...
- Боже, вот только избавь меня от терминов!
- Коротко говоря, такое невозможно, Николай! - выпалил ювелир.
- В смысле?
- Такую огранку невозможно сделать. Ну нет таких технологий. Нет теорий, нет инструментов. Послушай, а откуда ты этот изумруд взя...
Николай положил трубку. В его мозгу вся громоздкая конструкция теорий Родгера, точно тяжело нагруженная баржа, уйдя было за горизонт, начала вдруг разворачиваться назад. Каждое слово, сказанное профессором, теперь надо было вспоминать и интерпретировать иначе. У Николая не было на это сил.
Щенок ласково ткнулся было в щиколотку Николая, тихонечко заскулил.
- Пшел вон!
Достав с книжной полки бутылку водки и стакан, он налил и выпил. Потом еще раз налил и выпил. Дошел до подоконника и сел в любимой позе, подтянув колени к животу. Когда он был маленький, то часто прятался так от мамы.
- То-тэ-та-тэн, то-тэ-та-тен, то-тэ-та-тен, - проехал внизу трамвай.
В голове делалось пусто и приятно. Появившиеся вскоре мысли унесли Николая совсем в иную плоскость, подальше от сложных систем и многоугольных электронов.
- Вот взять ангелов-хранителей, так? - сказал он трещинке на оконной раме. - Люди верят, что они существуют. Когда происходит что-то особенно хорошее, то люди говорят, что это их ангел-хранитель постарался. Избежал человек аварии - значит, ангел-хранитель помог. Гмм... А если человеку нужны ботинки, то может ли ангел-хранитель доставить их ему к дверям квартиры? - Николай озабоченно нахмурился, такое поведение не вязалось с его представлениями об ангеле-хранителе, которые он время от времени получал от набожной Нины Никифоровны вместе с карамельками.
Он вылил в стакан остатки из бутылки.
- Тогда сам всемогущий... Господь Бог! - Он попробовал на вкус эти слова, но не ощутил ничего кроме горечи и тошноты. - Но не тот бог, который сидит невидимкой в родгеровых аквариумах и тихонько подпихивает разноцветные шарики.
Он снова потерял нить рассуждений и решил начать сначала:
- А как все началось? Изумруды, или что там это такое на самом деле, - в пятницу, потом щенок и ботинки - тоже в пятницу. В пятницу! О, никак Господь подает по пятницам? - Николай захихикал, поерзал. - Так, а в позапрошлую пятницу не подавали ли мне чего?
И замер. В позапрошлую пятницу он первый раз в жизни провожал до дома девушку. Валю. Николай надолго замолчал, напряженно смотря невидящим взглядом в окно на светлеющие силуэты деревьев. К черту родгеровы теории. Хотя бы потому к черту, что нельзя назвать случайными изумруды, ботинки, щенка. Тут налицо система, нацеленная лично на него, на Николая! Кто-то... то есть некто... Проклятье! Одним словом, тот, кто это все принес, знал о Николае достаточно много - знал, например, что ему нужны новые ботинки. Он, Николай, не смог воспользоваться ценностью - изумрудами - чтобы обратить их в деньги для собственной пользы, и тогда этот некто принес ему вещи первой необходимости... в натуре.
И собаку, собаку принес - для души, что ли, когда понял, что ему, Николаю, нет дела даже до вещей первой необходимости - ну как же, ведь он, Николай, даже дыру в брюках на заднице зашить не сподобился. Логичные рассуждения? Да уж не хуже, чем у профессора!
Валя... Что, неужели Валя - это предмет первой необходимости, подсунутый ему, Николаю, неким всемогущим добреньким созданьицем, темной материей человеческого общества, внеземным мастером по огранке изумрудов...
- Все, значит, можешь, - зло забормотал вдруг Николай, - все можешь, все знаешь, знаешь, чего хочу, да?! Тогда слушай, ты, пусть здесь и сейчас будут мои родители, а еще пусть я буду снова маленьким, снова будет тот Новый год, когда мне подарили первые санки, пусть будет шоколадный торт, пусть будут мои друзья... Нет! Не смей! Я не хочу этого! Я не хочу, чтобы они увидели, во что я превратился. Хотя пусть! Пусть видят! Но нет, не надо, слышишь, не надо их сюда, слышишь... Валенька... а что Валя? Все равно она ведь скоро узнает, какое я ничтожество, и уйдет, и бросит меня. Так что зря ты старался, кто ты там ни на есть, слышишь? И не нужно мне твое сочувствие и вспомоществование. Мне ничего от тебя не нужно!
Последние слова он проорал в голос - и вдруг вспомнил, что приятель-ювелир знаком с Родгером: он, Николай, сам их как-то и познакомил. Ай да профессор! Подумать только, какая сложная игра. И почти ведь добился, что Николай поверил во весь этот гадкий розыгрыш...
Скрежет поворачиваемого ключа заставили кровь прилить к голове. На мгновение Николаю стало трудно дышать от какого-то липкого ужаса. Входная дверь открылась и захлопнулась. Николай кубарем слетел с подоконника. Выбежав на лестничную клетку, он увидел промелькнувшего щенка, услышал дробный топоток маленьких лапок и, едва не полетев вниз головой с лестницы, побежал следом.
Холодный воздух ударил в лицо, когда Николай распахнул дверь на улицу. Ошалело огляделся, щуря близорукие глаза. Щенок был уже далеко. Только это уже был не щенок. Большой, выше Николая, ком чего-то пестрого быстро катился по безлюдной улице вдоль ограды парка и через мгновение исчез за поворотом.
Не в силах вымолвить ни слова, Николай обхватил виски ладонями и медленно поплелся домой. На полу перед квартирой Александры Иннокентьевны стоял огромный букет нежных фиолетовых ирисов.
В ночь с субботы на воскресенье зима попыталась вернуться в город. Воспользовавшись наступившей темнотой, она минусовой температурой и изморозью на асфальте прокралась в город и самодовольно обложила его тяжелыми свинцовыми тучами, готовыми пролиться дождем, а может, и мокрым снегом. Проснувшиеся утром горожане выглянули в окно, разочарованно вздохнули и разбрелись по своим воскресным делам. Казалось, весна, давеча порадовавшая город несколькими солнечными днями подряд, проигнорировала выпад зимы. Однако ближе к полудню подул ветер. Сначала тихо, робко, а потом все сильнее и сильнее. Хоть ветер и дул с юга и был не теплым, некоторые горожане все же смогли уловить в нем намеки на забытые за долгую зиму запахи, и сердце у них радостно ёкнуло от приятных предчувствий. Непонятно, что было в этом ветре. Может, это был запах пыльных среднеазиатских дорог? А может, горожанам почудилось, что ветер принес с собой терпкий запах африканской саванны? Так или иначе, ветер дул все сильнее и сильнее. Весна пыталась оттеснить Зиму дальше на север. Но Зима не хотела сдаваться. На город полился холодный дождь. Пытаясь удержать себя над городом, тучи, как медузы, вытянули вниз на город щупальца дождя и пытались ухватиться ими за дома и деревья. На протяжении нескольких часов Зима поливала город дождем, а Весна ветром пыталась отогнать от города тяжелые тучи. Около шести вечера терпение у обеих дам закончилось. Высоко в темном небе они схлестнулись над городом так яростно, с таким грохотом, что вниз полетели искры. Противостояние за город длилось всю ночь. Сверкали молнии, гремел гром и лил дождь. Только под утро Зима сдалась и отступила. Наступила тишина, от которой я на несколько минут проснулся. А может, я проснулся оттого, что мне приснилась юная стройная дева с венком из полевых цветов на голове? У нее были голубые смеющиеся глаза, веснушки и золотистые волосы до пояса. Наверное, это была Весна. Она улыбалась. Она победила Зиму. А я, кажется, влюбился. Во сне. В принцессу Весну. Я лежал в темноте, пытаясь вспомнить и удержать в памяти ее ускользающий образ, и все же незаметно для себя заснул.
А наутро был понедельник. Яркий, весенний, без единого облачка. Вымытый с ног до головы ночной бурей город сверкал в золотистых лучах утреннего солнца. Воздух был прозрачен и пах мокрой землей. Он был такой вкусный, что его хотелось есть ложечкой. Я сделал глубокий вдох перед тем, как нырнуть в метро, спустился на эскалаторе на перрон и стал ждать поезда. Часы над тоннелем показывали 8:35. Табло, показывающее время, оставшееся до прибытия поезда, высвечивало 1:05. Из тоннеля подул теплый пахучий ветер.
Несколько месяцев назад я устроился на работу в проектный институт и на работу каждое утро ездил в метро. От дома до работы ехать четыре остановки, на пятой я схожу, прохожу пару кварталов и попадаю в свой проектный институт - девятиэтажное здание на проспекте. Седьмой этаж, комната 720. Там я провожу примерно девять часов своей жизни, участвуя, как могу, в проектировании морских месторождений нефти и газа. После работы я опять ныряю в метро и еду домой. В будние дни все это повторяется изо дня в день. Когда каждый день едешь в одно и то же время, по одному и тому же маршруту, в одном и том же вагоне метро, то через какое-то время начинаешь замечать завсегдатаев. Некоторые из них уже стояли на перроне. Некоторые будут в вагоне, а другие зайдут на следующих станциях. Рядом со мной стоял один из таких "знакомцев", который даже и не подозревал о моем существовании. Это был солидного вида мужчина лет пятидесяти, в шляпе, с дипломатом в руке. Одет он был в плащ, из-под которого был виден костюм и галстук. Вот сейчас придет наш поезд, он сядет в него, вытащит из дипломата книжку и будет читать. Я сойду раньше, и куда он поедет дальше и зачем - мне неведомо. Наверное, это какой-нибудь чиновник, у которого все в этой жизни хорошо и размеренно. Жена, дом, дети. Может, уже внуки. Каким я буду в его возрасте? Кто знает? Ну, да ладно, будет это ещё не скоро.
Прибыл поезд, с шипением открылись двери вагона. К счастью, эта ветка метро не очень сильно нагружена, в вагонах нет давки, и большинство пассажиров почти всегда удобно располагается в вагонах. Можно было бы сесть, но я по привычке устроился сбоку от противоположной двери, прислонившись к боковине пассажирского дивана. Мой знакомый господин в шляпе зашёл следом, удобно расположился на сиденье, достал из дипломата книжку и стал читать. Как все предсказуемо!
На следующей станции двери вагона открывались уже с той стороны, где стоял я. На этот раз в вагон вошла необычно большая группа людей. Пожилая пара, несколько молодых людей, по виду студентов, большая группа спортсменов в спортивных костюмах и с большими сумками через плечо. Все вошедшие пассажиры разошлись по вагону, только напротив меня осталась стоять высокая, почти с меня ростом, девушка. Была она одета в джинсовую куртку-"варенку" с поднятым воротником. У нее не было веснушек и венка на голове, а золотистые волосы, похоже, были собраны на затылке. Но в остальном это была принцесса Весна, которую я видел прошлой ночью во сне.
Я думал, что, зайдя в нашу комнату на седьмом этаже, я поздороваюсь с коллегами и, перекинувшись с ними парой обыденных, ничего не значащих фраз, уткнусь в свой чертеж. Меньше всего мне сейчас хотелось с кем-то разговаривать. Хотелось побыть одному. Чтобы никто меня не дёргал. Мои мозги сейчас были заняты другим.
Принцесса Весна сошла на той же станции, что и я, и так получилось, что примерно половину пути к своему институту я невольно шел за ней. Потом она свернула налево, а я пошел своей дорогой. "Неужели я сейчас наяву видел человека, приснившегося мне всего несколько часов тому назад? Как? Хотя ничего мистического в этом нет. Наверное, видел ее на перроне или в вагоне, в толпе. Подсознание ее запомнило, а потом нарисовало мне ее во сне. Наверное". Мои размышления прервал телефонный звонок. Звонил начальник отдела, попросил меня зайти. Как некстати...
- Можно? - спросил я, заглядывая в полуоткрытую дверь в кабинет шефа.
- Да, заходи. Садись.
Я сел. Начальник затушил сигарету в переполненной пепельнице и сказал:
- На четверг планы есть? Намечается небольшая поездка в море. Сможешь?
- Да, не проблема.
- Ну хорошо. Начинай собираться тогда.
- А на сколько дней?
- День, может, два.
- По какому проекту? На какую платформу?
Начальник назвал платформу и проект.
- Ясно, - сказал я, хотя ясного было немного. - Что взять?
- Ну, как всегда, ты уже в море был пару раз, знаешь. Еды желательно такой, чтобы пару дней не портилась, водки бутылку. Литр. Я тоже возьму. Вечера коротать. Черновой бумаги побольше бери, эскизы делать. Оденься потеплее. Не смотри, что в городе солнце светит. Море ещё холодное. Вчера видел, что творилось?
Я кивнул.
- А на чем пойдем? На вертолете или...
На месторождении, которое назвал начальник, я ещё не был. Да и немудрено. Месторождений разных, которыми занимался наш институт, было довольно много, а я только пару месяцев как начал работать в этой проектной организации и побывать или ознакомиться даже поверхностно со всеми объектами не успел.
- На то месторождение вертолеты не летают. Обычно. Поэтому на кораблике.
- Ясно...
В командировке в море до этого я был всего пару раз. Первый раз до платформы добирались на вертолете, второй раз - на "кораблике", как говорит начальник. И если честно, вертолет мне понравился больше. Вертолет - это мощь! Когда начинается посадка, подходишь к нему, он яростно жужжит рулевым винтом, крутит лопастями, и звук такой: тью!-тью!-тью!-тью!-тью!-тью! И чувствуется, что рвется в небо, видно, что пилот с трудом удерживает его на земле. И кажется, оказавшись рядом с этой мощью, сам заражаешься ею. Мне тогда даже захотелось закричать от охватывавшего меня возбуждения. Все равно никто не услышал бы моего крика. В общем, вертолет - это супер! Крутая вещь! Да и садится сразу на платформу, так что никаких проблем с высадкой.
На кораблике тоже неплохо, но высадка может быть немного рискованной. И укачало меня в прошлый раз немного. Погода была, самая что ни на есть, дурацкая. Ветер с дождем. Кораблик наш кидало с волны на волну. Волны были небольшие, правда. Но меня все равно с непривычки замутило. Хорошо сообразил, что мне лучше встать, а не сидеть. На ногах качка никак на меня не влияла. Но стоило сесть, как в желудке начинало крутить. Уж не знаю почему. Может, со временем привыкну?
Мне действительно нравилось ходить в море. Где ещё можно так забесплатно покататься на вертолете или на кораблике? Да и приключение своего рода. В прошлый раз пришлось высаживаться на эстакаду при качке. После нескольких часов несильной, впрочем, болтанки наш кораблик подошёл к эстакаде, развернулся кормой и стал подходить на тихом ходу к причальной площадке. Мы уже стояли на корме, готовые высадиться. Мы - это я, инженер из нефтегазодобывающего управления и один из экипажа кораблика. Моторист? Механик? Не знаю. Он первым шагнул на причал и приготовился подстраховывать нас. Корма кораблика то поднималась на волнах выше уровня причальной площадки, то опускалась ниже, и чтобы высадиться, надо было поймать тот короткий момент, когда корма окажется на одном уровне с причалом, и сделать шаг. Или это называется прыгнуть?
- Не боишься, молодой? - спросил меня инженер, стоящий рядом.
- Нет, - я мотнул головой.
А в голове мелькнула мысль: "А ведь нам в институте не говорили, что по работе придется делать такие акробатические трюки".
- Смотри, это несложно. Самое главное - шагай на платформу тогда, когда корма идёт вниз, а не поднимается вверх. Только не мешкай, - сказал инженер.
Я кивнул. Он встал совсем у края на корме и в подходящий момент просто сделал шаг. Совершенно спокойно. Он сразу же повернулся ко мне и жестом пригласил повторить его действия. "Хорошо бы не опозориться и сделать все правильно", - подумал тогда я. Я встал ближе к краю, волна подняла корму над площадкой, потом стала опускаться; в нужный момент я шагнул правой ногой на причал, инженер и матрос подхватили меня за руки, и сразу же корма кораблика ушла из-под моей левой ноги. Получилось! Не осрамился! О том, что я мог бы запросто свалиться в холодную воду или нога моя могла бы застрять между кормой и причалом, я не думал. Мы стояли на насквозь ржавой, мокрой площадке. Дул холодный осенний ветер. Моросил дождь. Инженер махнул рукой, и кораблик с вернувшимся на него матросом отошёл от причала на безопасное расстояние.
- Ты самое главное смотри под ноги. Видишь, здесь все прогнило. Настил может провалиться под ногой.
- Хорошо, - ответил я и осмотрелся.
Вокруг, куда ни глянь, - море. На небе свинцовые тучи. На горизонте вышки. Но их из-за тумана почти не видно. Темное море, не переставая облизывает со всех сторон облепленные водорослями и ракушками сваи, на которых стоит кажущаяся бесконечной ржавая эстакада. От осознания того, где я нахожусь, у меня даже голова закружилась. Или это от того, что больше нет качки?
- Ну что, молодой, знаешь, что будешь делать, и зачем приехал? - спросил инженер.
"Молодой"... Понятно было, что для него я был неопытным юнцом, только окончившим институт и нуждающимся в постоянной опеке. Да и вообще, для всех, связанных с моей работой, я был "молодой". Сокращённо от "молодой специалист".
- Да, - сказал я, хотя полной уверенности не было.
- Ну, пошли тогда.
И он поднялся по ржавой лестнице на уровень самой эстакады. Там, где непосредственно лежали трубы. Все, что мне тогда нужно было сделать, - это замерить расстояние между трубами, их диаметр и расстояние до опор под ними. И из-за этого мне пришлось переться из города час на автобусе сначала на полуостров, где находилось нефтегазодобывающее управление, а потом часа два или три на кораблике только в одну сторону с полуострова до эстакады. Все для того, чтобы потратить минут сорок на ржавой эстакаде посреди осеннего сурового моря.
- Надо тебе набираться опыта, - сказал начальник, вытаскивая меня из воспоминаний, в которые я провалился. - Видишь, в отдел по блату набрали девиц, в море пойти некому.
- Да я с удовольствием. Мне интересно, - ответил я.
- Отлично, - похвалил меня начальник и вдруг засмеялся. - До того, как ты пришел к нам, мне пришлось поехать на месторождение с Анной. Знаешь ее?
- Да, - сказал я.
Анна была женщиной средних лет из соседней комнаты. Я ее, как и многих других, часто видел в коридоре во время перерыва. Больше ничего я о ней не знал.
- Представляешь, эта дура умудрилась надеть юбку! Для поездки в море!
- Н-да... - протянул я.
Я решил не комментировать поступок Анны. Сам даже не знаю почему. Хотя, конечно, понимаю, что юбка не очень подходит для того, чтобы ездить на морские месторождения.
- Хорошо, не надела туфли на каблуке, - проворчал начальник. - Вообще-то нам положена спецодежда для поездок по объектам. Каска там, сапоги, комбез... Но, сам понимаешь, все разваливается и строится заново...
Я кивнул. Несколько минут начальник сидел в задумчивости, потом продолжил:
- Н-да... Хотя пока только разваливается... Мы тогда прибыли на платформу на вертолете, - начал рассказывать начальник.
Он сделал паузу, чтобы сделать последнюю сильную затяжку, задержал дыхание, затушил сигарету в переполненной пепельнице и, выпустив струйку к потолку, продолжил:
- А когда наступило время возвращаться, оказалось, что вертолета нам не дадут. Оказалось, пока мы осматривали оборудование, к платформе подошло крановое судно и стало демонтировать проржавевшую причальную площадку. Чтобы поставить новую. Стрела крана теперь возвышалась рядом с крышей жилблока, там, где вертолетная площадка. И поэтому вертолет там уже не мог сесть, чтобы нас забрать.
- И вы решили остаться? - предположил я.
- Не-е... Как я останусь? Мы планировали однодневный визит.
Начальник встал, включил в розетку самодельную электроплитку, на которой стоял старый, видавший виды, когда-то электрический алюминиевый чайник. Снял крышку, налил из трёхлитровой банки в чайник воды, сел за стол, закурил очередную сигарету и продолжил:
- Я, конечно, стал выяснять, какие у нас варианты. Тут мне механик платформы говорит, мол, им по плану положено провести испытание спасательных шлюпок. Их все равно надо будет спускать на воду. Так вот, они нас на спасательной шлюпке отвезут на соседнюю платформу, и уже оттуда нас заберёт вертолет. Ну, я согласился, конечно. Лето, погода - полный штиль. Никакого риска я не видел. В общем, спасательную шлюпку в подвешенном состоянии завели, чтобы убедиться, что двигатель работает, и опустили на воду. Мы с Анной в сопровождении главного механика спустились к причальной площадке - не ту, которую демонтировали, а другую, что с противоположной стороны. Там нас уже ждала спущенная на воду шлюпка, и тут...
В дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, открыли.
- Можно? В дверном проёме стояли ГИПы - главные инженеры проектов. Сейчас должно было начаться совещание.
- Я пойду? - спросил я, вставая.
- Да, в общем, как договорились. Готовься к поездке в четверг. И уже обращаясь к ГИПам:
- Проходите, товарищи... Проходите, господа. Садитесь.
Каждое утро двух последующих дней перед поездкой в море, то есть во вторник и среду, я видел Принцессу Весну в вагоне метро. Каждое утро она входила в вагон на следующей станции и становилась напротив меня. За эти два дня мы ни разу не встретились глазами, и мне казалось, она не подозревает о моем существовании. Боясь, что она перехватит мой взгляд, я старался на нее не смотреть. Только косился на ее отражение в темных окнах вагона. У нее были правильные черты лица ожившей эллинской статуи и ещё что-то от лебедя. Трудно сказать что. Не знаю. Так или иначе, все эти дни в моей груди горело пламя, мешавшее мне дышать. Каждое утро она выходила из вагона на нашей станции, а я, замешкавшись на секунду, выходил следом и, пока была возможность, шел за ней. Все время, когда мои мозги не были заняты работой, а часто даже во время работы, я думал о ней.
В среду утром начальник, увидев меня в коридоре, сказал:
- Звонили из НГДУ, завтрашняя поездка переносится на пятницу.
- Да, хорошо, - ответил я.
- Ты чертежи из архива заказал?
- Сейчас как раз иду, - соврал я.
- Не мешкай с этим, можем не успеть.
Первое, о чем я подумал, было то, что теперь я смогу увидеть Принцессу Весну ещё один раз. В архив, находящийся на первом этаже, с нашего седьмого я стал спускаться пешком по лестнице. Неохота было вызывать лифт. Лестницей в основном пользовались, когда лифт не работал или когда в здании вдруг отключался свет. Почти на каждой лестничной площадке курили, поэтому воздух здесь был горький, отвратительный, но мне не хотелось сейчас ехать в тесной кабине лифта, хотелось побыть немного одному. Значит, завтра я опять ее увижу. Интересно, где она работает? Мне ни разу не пришло в голову проследовать за ней до конца и выяснить, куда она идёт. Хотя зачем мне это? Что это мне даст? Может подсказать мне, кем она работает. И что? Я вдруг спохватился. Надо позвонить домой маме и сказать, что наша командировка откладывается на один день. А то сегодня она собиралась нажарить мне картошки с котлетами для поездки на платформу. Теперь это лучше сделать завтра вечером. Свежее будет. Папа смог раздобыть палку копченой колбасы на завтрак и на ужин. Мне осталось только купить бутылку водки и хлеб. Я спустился в архив, заказал чертежи и, вернувшись в комнату, позвонил домой маме.
На следующее утро я встал пораньше и, доехав до станции, где обычно в вагон садилась Принцесса Весна, стал ждать ее на перроне. Мне хотелось продлить наше совместное путешествие в три станции. Может, произойдет что-то такое, что позволит нам перекинуться парой слов? За минуту до прибытия нашего поезда на перроне появилась она, встала в трёх шагах рядом. Я видел её боковым зрением. Все прошло как обычно. Прибыл поезд, я пропустил ее вперёд, и мы заняли свои обычные места напротив друг друга. Только на этот раз я позволил нашим взглядам пересечься несколько раз. Доехав до нашей станции, мы одновременно вышли из вагона и параллельными курсами пошли в сторону эскалатора. Вокруг нас никого не было. И тут я неожиданно для себя сделал шаг в ее сторону и, оказавшись рядом, сказал:
- Простите, девушка, я очень извиняюсь, можно с вами познакомиться?
"Господи! Что я делаю?!" Кажется, мой голос дрожал. Я видел её лицо. Оно было каменным. На меня она даже не посмотрела. Мое сердце бешено стучало.
- Я спешу, - бросила она.
И все! И это все, на что меня хватило! Я остановился, позволяя ей уйти. От охватившего меня нервного возбуждения я чувствовал слабость. Мои руки и ноги дрожали - не в моих привычках приставать к девушкам на улице. "Ну все! В следующий раз я ее увижу уже после командировки, - подумал я. - Интересно, как это будет?"
В ответ на ее "Я спешу" надо было сказать: "Давайте спешить вместе" и завернуть какую-нибудь шутку, чтобы разрядить обстановку, но... Я стоял на палубе идущего к платформе "кораблика" и все "пережевывал" и "пережевывал" свое вчерашнее фиаско в метро. С одной стороны, я сделал то, что должен был сделать. Честно, предельно вежливо подошел и сказал, что хотел бы познакомиться. С другой стороны, настоящие мачо делают это не так прямолинейно, но эффектно, так что добиваются успеха мгновенно, сразу же сражая возлюбленную наповал своим чувством юмора и остроумием. Ну да, я ведь не мачо, я простой инженер. И действовал я спонтанно... Ну, почти спонтанно... Эх... Хотя чего ты хочешь, в любом случае она отреагировала так, как должна была отреагировать.
"Кораблик" наш, на котором мы в этот раз шли по морю, был большой, и качка на нем чувствовалась мало. Это был корабль обеспечения морских месторождений. Передняя часть у него была очень высокой, там помещался мостик, машинное отделение, каюты, камбуз, он же кают-компания. А задняя часть, довольно низкая, предназначалась для крупногабаритных грузов - контейнеров, труб, всякого оборудования - и сейчас пустовала. Со стороны корабль выглядел как какой-то огромный головастик, по конфигурации напоминая грузовик, и фактически им и являлся. Так как от причала до платформы идти было где-то часа три, никаких кают нам не полагалось.
Погрузившись на корабль на пристани, мы с начальником вначале сели на камбузе, но даже на таком большом и тяжёлом корабле меня начало укачивать. Поэтому я всё время ходил или стоял. От нечего делать и из любопытства я облазил корабль везде, где только можно. А можно было, конечно же, не везде. Конечно же, я не пытался подняться на мостик, там где капитан, или спуститься в машинное отделение, но я несколько раз постоял на самой передней части корабля и смотрел, как корабль носом рассекает волны. На грузовой палубе мне показалось интересным то, что настил палубы был деревянным. Наверное, это было сделано для того, чтобы не повредить грузы и предотвратить скольжение. И ещё, на корме совершенно не было перил или каких-либо барьеров, только натянутая грязная верёвка. То есть, подойдя к самому краю, можно было запросто поскользнуться и упасть за борт в холодную воду, но, похоже, никого это не волновало.
В начале нашего пути мы сначала проплывали мимо эстакад, и я тогда понял, насколько далеко они простираются в море. Потом эстакады пропали за горизонтом, осталось только море - невообразимое количество тёмной воды вокруг. Я смотрел вниз на непрозрачную тёмную воду за бортом и чувствовал, насколько здесь глубоко, и всё удивлялся тому, как может быть такое количество воды в одном месте.
Погода была холодная, пасмурная, иногда накрапывал дождик, и я время от времени заходил погреться в кают-компанию, но для этой поездки я оделся очень тепло, а в кают-компании было очень жарко и накурено, и поэтому надолго я там не задерживался. Начальник, похоже, был знаком с некоторыми нашими попутчиками и сел резаться с ними в домино, совершенно обо мне забыв. Мне уже давно хотелось кушать, но, похоже, никто здесь не собирался обедать, а доставать свои припасы и кушать, когда никто вокруг не ест, было как-то неудобно. Кроме того, провиант надо было растянуть на всю командировку. Вроде бы позавтракал я плотно - мама утром встала и сделала мне яичницу, - но путь, который мне пришлось преодолеть, был довольно длинный. В полшестого утра я нырнул в метро, вынырнул на другом конце города, где на автобусной остановке встретился с начальником. Потом вместе с ним на автобусе минут сорок ехали на полуостров в нефтегазодобывающее управление. Там начальник поговорил с местным руководством, потом на пристани мы прождали час, чтобы погрузиться наконец-то на корабль, идущий в море. Уже там я был голоден. Особенно хорошо я это почувствовал в тот момент, когда вслед за нами на корабль внесли большой мешок свежеиспечённого хлеба для персонала, работающего на платформах. Мне показалось, такого вкусного запаха хлеба я ещё никогда не ощущал.
Уже два часа мы шли по морю на платформу под мерное гудение двигательной установки. Время от времени ветер приносил густой запах дизельного выхлопа, который на несколько минут перебивал запах свежевыловленной рыбы и моря. До платформы оставался вроде только час, но её всё ещё не было видно. Вокруг на все триста шестьдесят градусов вообще ничего не было. Вода и только вода и свинцовые тучи над головой.
Я почувствовал, что устал всё время находиться на ногах. Впереди ещё был целый день. Надо было немного отдохнуть. Вернувшись на камбуз, я сел, запрокинул голову и, прислонившись затылком к переборке, закрыл глаза. Может, так меня не укачает? Мне вдруг в голову пришла странная мысль. Вот было бы здорово, если бы Принцесса Весна вдруг оказалась здесь, рядом со мной на этом корабле! Не среди этого мужичья в этом грязном прокуренном помещении, а вот если бы у меня был бы такой же корабль, только свой собственный, чистый, свежевыкрашенный, и было бы лето, и я бы пригласил бы Принцессу Весну на морскую прогулку. Мы бы вышли в море на рассвете, а к полудню пристали бы к какому-нибудь небольшому необитаемому острову с золотистым пляжем и чистой прозрачной водой... На камбузе было тепло, я согрелся и незаметно для себя задремал.
Меня разбудил начальник:
- Просыпайся, молодой, прибыли!
Секунду я соображал, где я, потом схватил свою сумку и вышел вслед за начальником на грузовую палубу и чуть было не ахнул - в метрах пятидесяти впереди возвышалась платформа. Нет, две. Они стояли рядом и были соединены мостиком. А наш корабль на тихом ходу подходил к платформе, повернувшись к ней кормой.
Я ожидал, что наш корабль подойдёт к платформе, и мы просто перешагнём с кормы на причальную площадку, но меня ждало новое испытание. Когда наш корабль приблизился на достаточно близкое расстояние, кран платформы спустил на грузовую палубу нашего корабля странную коническую штуковину. Основание штуковины было в форме кольца, а бока были образованы из сетки, сплетённой из довольно толстого каната. Штуковина села основанием на палубу, но корабль покачивался на волнах, трос крана, на котором висела эта штука, то натягивался, когда палуба корабля уходила из-под этой штуки, то ослабевал, когда палуба поднималась на волне и поднимала основание. К нам подошёл матрос из команды корабля и вручил каждому по старому потрёпанному спасательному жилету.
- А это зачем? - спросил я начальника.
- Надевай, сейчас полетаем. Высоты боишься?
Кажется, я начал догадываться... Начальник надел спасательный жилет, я попытался последовать его примеру - застегнул молнию куртки до горла, чтобы не мешала, просунул левую руку в жилет, но запутался в лямках - жилет был громоздкий и одновременно очень лёгкий и поэтому легко перекрутился. Подошёл матрос, молча, ни говоря ни слова, помог надеть жилет, затянул лямки. Был он давно небрит, одет в старый-престарый потрёпанный комбез, и пахло от него дешёвыми сигаретами.
- Готов?
- Да, - ответил я, хотя я даже не совсем понимал, к чему я должен был быть готовым.
- Пошли.
Он подвёл нас к этой штуковине и стал объяснять:
- Значит, так. Становитесь вот сюда.
Он встал на край кольцевого основания, демонстрируя, как надо встать.
- Просовываете руки сквозь сетку, левой рукой хватаетесь за канат справа от вас, правой - за левый канат. Фактически обнимаете сетку и грудью ложитесь на неё. Представьте себе, что вы обнимаете свою девушку и не отпускаете. Понятно?
Не дожидаясь ответа, он отстранился от сетки и продолжил:
- Вниз не смотреть. Если закружится голова, не паникуйте, просто закройте глаза. Для равновесия встаньте на кольцо напротив друга. Во время подъёма ни в коем случае не отпускайте канаты!
Под присмотром матроса мы с начальником встали на кольцо друг напротив друга. Я обхватил, обнял канаты, как до этого показывал матрос, и лёг грудью на сетку. Моё лицо оказалось в одной из ячеек сетки. Корабль покачивался на волнах, и от этого сетка подо мной то натягивалась, то немного опускалась. Мне было непонятно, почему нельзя было встать внутри конуса, ведь внутри кольца основания была натянута сетка, куда побросали наши сумки. Мне казалось, что так будет безопаснее, но я ничего спрашивать не стал - не хотелось показывать свою неопытность и волнение. Надо стоять снаружи - значит, так надо. Здесь никто шутить не станет с такими вещами.
- Готовы? - спросил матрос.
Я кивнул. Не отворачиваясь от нас, матрос отошёл назад на несколько шагов, поднял руку с вытянутым вверх указательным пальцем и покрутил над головой. Это команда для крановщика на платформе, догадался я. Сетка, за которую я держался, дёрнулась, и палуба корабля стала стремительно уходить куда-то вниз.
"Вы с ума сошли!" - вспомнил я сразу фразу Остапа Бендера, когда тот проснувшись увидел Ипполита Матвеевича с зелёными усами. Глаза я закрывать не стал, но почему-то на начальника, вцепившегося в канаты с противоположной стороны, я не смотрел. Почему-то мне казалось, что от этого мне станет страшнее. В течение нескольких секунд корабль где-то там внизу стал вдруг маленьким, мы же поднялись высоко над горизонтом, и теперь было видно другие платформы вокруг, и почти сразу же всё поле зрения заняла платформа, на которую мы прибыли. Сбоку и снизу появилась палуба, над которой быстро заскользило наше коническое транспортное средство. От основания нашего конуса, на котором мы стояли, до палубы под нами было где-то полметра, не больше, и если бы я решил разжать руки и упасть, я бы упал на твёрдую палубу и ничего бы со мной не стало. На секунду движение вбок остановилось, потом наш конус скользнул вниз и коснулся палубы.
- Прибыли, молодой! - сказал начальник. - Слезай.
Удивительно, сумасшедшая на первый взгляд транспортировка с корабля на платформу произошла так быстро, что я даже не успел испугаться. Нет, меня это, конечно, взбудоражило, возбудило, но совсем чуть-чуть. Когда мы сошли с кольца, к нам подошло два человека. Один из них был начальником смены, второй, наверное, его помощник. Оба пожилые, лет около шестидесяти, небритые, в старой изношенной грязной одежде. Вообще весь персонал здесь был одет в свою сильно изношенную одежду. Не было ни одного, одетого в рабочий комбез или ещё какую-нибудь униформу.
Мы поздоровались, и нас провели в какую-то бытовку, стоящую прямо на палубе. Там начальник смены, большой, грузный дядька с густой седой шевелюрой, сел за свой рабочий стол, предложил сесть нам. Мой начальник представил ему меня. Опять прозвучало слово "молодой", к счастью, в этом случае в сочетании со словом "специалист".
- Теперь он сюда будет ездить от института, - сказал обо мне мой начальник.
Вот это поворот! А мне об этом никто не говорил! Начальник смены взглянул на меня оценивающе. Пару секунд мы смотрели друг другу в глаза, и мне показалось, что тот хотел, чтобы первым отвёл взгляд я, хорошо, что в это время нам подали чай в немного мутных гранёных стаканах и у меня появился повод посмотреть в сторону. Поговорив немного и сделав пару глотков горячего чая, мы втроём осмотрели обе платформы. Мне уже было с чем сравнивать. Платформа, на которой я был в предыдущей командировке, имела более сложную конструкцию. Она состояла из нескольких палуб. А эти две оказались очень простыми, одноярусными, соединённые между собой мостиком. В основном все технологические процессы на платформе сейчас были приостановлены, и малочисленный персонал здесь был в основном только для поддержания порядка. В некоторых местах на палубах были круглые дыры разного диаметра, в которые было видно море внизу. Как объяснил мой начальник, когда-то через эти дыры проходили трубопроводы, но потом трубы демонтировали, а дыры остались. Они не были настолько большими, чтобы сквозь них провалиться в море, но в них запросто могла бы провалиться или зацепиться нога, и это было бы больно. В целом всё было старым, ржавым, давно некрашеным. Дул несильный ветер, гудел генератор, вырабатывающий электричество для платформы, было холодно, пахло иногда тиной и рыбой, иногда - дизельным выхлопом, смазочными маслами и старым ржавым железом. Мы обсудили предстоящую модернизацию платформы, я записал предложения начальника смены. Когда мы проходили по мосту обратно, я вдруг заметил какую-то белую птицу внизу на волнах около основания одной из платформ.
- Это что, лебедь? - удивлённо спросил я.
- Да, я тоже сегодня его с утра заметил, - ответил начальник смены. - Вчера его не было.
- Странно, что один. Обычно они парами живут, - сказал мой начальник.
А я вдруг вспомнил Принцессу Весну. В ней тоже было что-то от лебедя. Не знаю, что, может, движения? "Как там она - подумал я - Интересно, что она обо мне подумала вчера?"
- Может, потерял пару. Может, не нашёл ещё. Не летит никуда, сидит на волнах. Может, ранен или болен. Я попытался покормить - не ест. Здесь вообще часто бывает, прилетают какие-то птицы, не характерные для моря. Я даже дятла видел. Иногда бывает, на корабль садятся измождённые перелётные птицы.
- Да, я тоже видел. Но если лебедь не ест, значит, болен. Наверное, - подвёл итог мой начальник.
- Ну а мы-то с вами здоровы! Так что пойдёмте обедать, - пригласил начальник смены.
Мы вернулись к бытовкам, но на этот раз зашли в другую, большую, служившую столовой и, наверное, кают-компанией. Здесь было тепло, но помещение было прокуренным и пахло, как в старом грязном рейсовом "Икарусе". В углу под потолком висел старый обшарпанный чёрно-белый "Горизонт". Судя по изображению, на котором был виден только сильно искажённый тёмный силуэт диктора, телевизионный сигнал сюда почти не доходил. Под телевизором на журнальном столике были разбросаны кости домино, у стенки кто-то прислонил нарды. У каждой стены было по столу, на одном из них стоял большой таз, полный маленьких рыбешек.
- Это что, килька? - спросил я.
- Килька, - подтвердил мой начальник. - Солёная.
- Вчерашний улов, - сказал начальник смены.
- А вы что, здесь рыбу ловите? - удивился я.
Начальник смены ничего не ответил, посмотрел на часы на запястье и вышел. Вместо него ответил работник платформы, который находился рядом:
- Конечно, жрать что-то надо, домой семьям тоже отвезти можно. Зарплату уже второй месяц задерживают.
Зарплату у нас в институте тоже задерживали. Уже как три месяца. Но я жил с родителями и не очень-то ощущал на своей шкуре эти задержки. Той небольшой зарплатой, которую я получал, я помогал родителям, и немного хватало на мои карманные расходы. Жили мы небогато, не голодали, но в стране были перебои то с хлебом, то с электричеством, а за продуктами надо было бегать, доставать.
- И что вы с ней делаете, с этой рыбой?
- Можно пожарить, можно закатать в банки. Рыбу солишь, потом в банку. Слой репчатого лука колечками, слой кильки. Потом опять лучок, килька. Лаврушку можно добавить, перчика. Вот так вот слой за слоем, слой за слоем...
Он поводил одной рукой над другой, демонстрируя воображаемые слои.
- Когда банка заполнится, заливаешь всё подсолнечным маслом... Знаешь, какая закуска! М-м-м!
Он улыбнулся и сглотнул слюну. Я украдкой тоже. Я давно не ел. С самого утра. Солёный морской ветер, холод, новые впечатления сделали своё дело - я был чертовски голоден.
- У нас тоже зарплату задерживают, - сказал я, чтобы работнику платформы не казалось, что я в лучшем положении.
Наш разговор прервал мой начальник.
- Молодой, не в службу, а в дружбу, принеси, пожалуйста, сумки, - попросил он.
Я сбегал за сумками и помог накрыть выдвинутый на середину стол - выложил пару своих банок с порциями котлет и жареной картошки, колбасу, хлеб. Начальник выложил свою провизию. Я украдкой показал ему на бутыль в сумке, мол, доставать? Он кивнул и, довольно улыбаясь, потер руки. Вообще, пока накрывался стол, он всё время кружил вокруг, как казалось, в нетерпении и постоянно потирал руки. Начальник смены появился на пороге ровно в тот момент, когда я ставил литровую бутыль водки на середину накрытого стола.
- Ого! А молодой-то, у нас с понятиями! - сказал он.
- Воспитываем, - сказал, довольно улыбаясь, мой начальник. - Новое поколение специалистов. Он хороший парень.
Я промолчал.
- Ну, всё, садитесь, - пригласил начальник смены.
Мы сели за стол, я вспомнил, что давно не мыл руки, но, подумав секунду, мысленно махнул рукой. Мне почему-то показалось, что если я вдруг сейчас встану и пойду мыть руки в то время, как остальные сидят уже за столом, то это будет как-то... неправильно. Не по-мужски.
- Молодой, - обратился ко мне мой начальник, - будешь разливать.
- Охотно, - ответил я.
Я откупорил бутылку, разлил по рюмкам. За столом, да и вообще в бытовке, нас было четверо - я со своим начальником и начальник смены со своим заместителем. Тот работник, который объяснял мне, как закатывать кильку в банки, с нами не сел. По-видимому, младшим работникам платформы пить водку сегодня не полагалось.
- Ну, рады видеть вас на нашей платформе. За вас! - сказал тост начальник смены.
Мы все вчетвером чокнулись и выпили. Я выпил почти всё, что было в рюмке. Огненная жидкость обожгла горло и горячим потоком влилась в пустой желудок. Прислушиваясь к своим ощущениям, я понюхал кулак, а потом закусил выуженной из банки котлетой. Хорошо!
- Хорошо! - озвучил мою мысль мой начальник и, запустив руку в таз с килькой, положил себе на тарелку несколько рыбешек.
- А разве её уже можно есть? - спросил я. - Она же сырая.
- Не сырая, солёная. Смотри!
Он взял одну рыбку, оторвал ей голову, потянул. Вслед за головой потянулись грязные рыбьи внутренности. Очистив таким образом рыбку, он отправил тушку себе в рот.
- Видал? Попробуй сам.
- Не вредно так, толком не вытащив внутренности, не промыв?
Сидящие за столом усмехнулись.
- Не боись! - сказал начальник смены. - Водка всё продезинфицирует.
- Я не боюсь, просто не очень-то хочется заболеть здесь животом.
- Ты прав, - поддержал меня мой начальник. - Имеешь право заботиться о себе. Наливай!
"Хороший мужик мой начальник"- подумал я.
- И пей ровно столько, сколько тебе хочется и можешь. Не смотри на то, как мы пьём, - добавил он.
- Нам больше достанется, - сказал помощник начальника смены.
Все засмеялись, и я тоже улыбнулся. Ничего обидного в сказанном я не видел, но, честно говоря, смешного тоже было мало.
- За тебя, молодой! - поднял рюмку мой начальник. - За твои успехи! Нашей теперь независимой стране нужны молодые специалисты. Да и хорошие люди! За тебя!
- Спасибо, - сказал я, и мы опять выпили.
Мы поочерёдно пили друг за друга, говорили разные тосты, последние из которых мой оглушённый выпивкой мозг не смог запомнить. Во время обеда я в основном молчал. Чувствовал, что я с этими людьми не на одной волне. Разный возраст, разный жизненный опыт, другая среда. Когда бутыль опустела, я встал из-за стола и вышел на воздух. Мужики за столом продолжали что-то обсуждать, но мне уже было трудно следить за нитью разговора. Хоть и старался пить не всё налитое, я был пьян. Лицо онемело. Во рту было горько. Мир вокруг плыл. Дул освежающий холодный ветер. Некоторое время я стоял у края платформы, смотрел на море. Как может быть столько воды в одном месте?! И нет ничего, кроме воды. От горизонта до горизонта. На все триста шестьдесят градусов. Только вдали видна какая-то другая платформа. "Железные острова" - подумал я. И почувствовал, что начинаю переохлаждаться. Холодный свежий воздух помог мне немного протрезветь. Я вернулся в бытовку, надел куртку. Делать было абсолютно нечего. Я даже не знаю, почему наша поездка должна была длиться целых два дня. Ведь всё можно было сделать за один день и к вечеру успеть вернуться в город. От нечего делать я решил немного прогуляться. На противоположной стороне платформы я наткнулся на того самого работника, который объяснял мне, как закатывать кильку в банки. Он стоял над одной из многочисленных дыр на палубе и, похоже, удил рыбу. У ног его была какая-то жестяная посудина, в которой трепыхалась мелкая рыбёшка.
- Закидушка? - спросил я. - Что ловите?
- Бычки здесь в основном.
Он посмотрел на меня внимательно, чуть улыбнулся. Кажется, он понял, что я немного под шафе. Вроде меня не шатает, и веду я себя нормально. Говорю вроде тоже вроде. Вроде. Глаза, наверное, красные.
- Хорошо посидели?
- Да, неплохо. На что ловите?
- На червяка.
- И на какую глубину вы отпускаете крючки?
- На самое дно. Здесь двадцать метров глубина. И до поверхности воды ещё метров десять. Хочешь попробовать?
- А можно?
Мужик дал мне закидушку, червяков в банке, показал, как и что делать, и ушёл. Я насадил червяков на крючки (их было три) и стал опускать леску в воду. Сначала медленно, поначалу я боялся уронить чужую закидушку в море, потом стал спускать леску быстрее, под конец наживка спускалась уже с такой скоростью, что леска обожгла и порезала кожу на складке пальца между первой и второй фалангами. Наконец грузило ударилось о дно. Оно оказалось неожиданно твёрдым. Я немного поднял леску, чтобы грузило и крючки не лежали на дне, а висели над ним, и стал ждать. Минут через пять леска неуверенно дёрнулась раз, потом через несколько секунд ещё пару раз. Я выждал немного, дождался, когда леска задёргается, и резко дёрнул её вверх. Леска стала вибрировать без остановки. Подсек! Что-то есть! Я потащил леску вверх. Ух ты! Судя по сопротивлению и вибрации, там на крючок попалась большая рыбина. "Сейчас мы тебя!" -подумал я, вытягивая леску. Я тянул, тянул, рыба сопротивлялась, и я боялся, что леска чужой закидушки сейчас может лопнуть, но когда крючки появились из-под воды, я увидел, что только на двух из трёх крючков билась какая-то мелкая рыбёшка. Это были бычки. Всего-то?! А ощущение было такое, как будто акулу поймал.
Внизу на волнах мелькнуло что-то белое. Лебедь! Отверстие в палубе, через которое я ловил рыбу, было небольшим, и лебедя там видно было только несколько мгновений. Я опустился на колени и посмотрел вниз. Лебедь был у причальной площадки внизу. Туда, наверное, можно как-то спуститься. Я огляделся по сторонам. Где-то здесь должна быть лестница, ведущая вниз. И действительно, выход лестницы оказался рядом, за каким-то неработающим поршневым насосом. "Будет ли лебедь есть бычков?" - подумал я. Он может быть ранен, может болен. Надо накормить. Я смотал закидушку, положил на возвышающуюся поверхность какого-то оборудования рядом, пойманных бычков положил в баночку с червями, а баночку - в карман куртки. Встав перед лестницей, ведущей вниз, я задумался, можно ли мне туда? Наверняка ведь нет. С другой стороны, барьера или какого-то предостерегающего знака здесь тоже не было. Два пролёта ржавой, давно не крашенной лестницы над морем. А внизу - двадцатиметровая толща тёмной, непрозрачной холодной воды. Как давно не пользуются этой лестницей? Начальник смены говорил, что кормит лебедя. Может, просто бросает корм сверху? Стоит прогнившей ступеньке под моей ногой сломаться - и я скорее всего упаду в холодное море, и никто больше меня никогда не увидит. А если и найдут труп, то, сделав экспертизу, подумают, что я пьяным упал в воду и утонул. Сам виноват. Моё руководство и руководство платформы затаскают по инстанциям, потому что пить водку на платформе на рабочем месте не полагается, а мои бедные родители навсегда погаснут от постигшего их горя.
Потом я мысленно махнул рукой и сказал себе: "Не бзди! Чему быть, того не миновать". И стал осторожно спускаться вниз. Всё обошлось. Нигде ничего не сломалось, поручни и ступеньки оказались достаточно прочными, чтобы выдержать мой вес. Я стоял на решетчатом настиле причальной площадки, сквозь которую было видно тёмную, никогда не останавливающую своё движение воду. Она была совсем близко. Всего, наверное, в полуметре ниже того уровня, где я стоял. И вокруг была вода. Только вода, если не считать колонн основания, на которых стояла платформа. Это было удивительное ощущение. Моряк видит море почти всегда сверху, с уровня палубы корабля. На берегу тоже ощущения не те. Ты всегда знаешь, что за тобой суша. А здесь вокруг было море. Море и только море - тёмная бездна под ногами. И лебедь.
Увидев меня, лебедь сделал плавное и одновременно быстрое движение шеей и, наклонив голову, посмотрел на меня одним глазом. А я вспомнил Принцессу Весну! Нет, конечно, она никогда не смотрела на меня одним глазом, но движения! "Какая ты красивая!" - подумал я. И мне самому было непонятно, к кому относятся эти слова - к Принцессе Весне или белому грациозному созданию, сидящему сейчас на воде передо мной.
- Нежная, - прошептал я тихо.
И я опять не знал, к кому это я говорил. Два образа теперь как будто слились в моём сознании. Образ любимой девушки и образ лебедя.
- Как же занесло тебя сюда, одну? И вокруг ведь никого.
Здесь действительно никого не было. Только я, лебедь и море. И всё же я шептал. Я вытащил из кармана баночку с бычками, схватил одного бычка за хвост и бросил в воду перед лебедем. Лебедь покосился на рыбёшку, но есть не стал. Некоторое время я стоял на площадке, любовался грацией белой птицы и думал о своей любимой. Потом стало смеркаться. Я почувствовал, что окончательно замёрз и протрезвел.
- Я ещё вернусь, - сказал я, - принесу тебе хлеба.
Птица опять посмотрела на меня, а я махнул ей рукой и стал подниматься. Было холодно, и я вернулся сразу в прокуренную бытовку. Все трое всё ещё сидели за столом, с азартом резались в домино. Ещё двое работников платформы наблюдали игру стоя.
- Ты куда пропал? - спросил начальник.
Он и помощник начальника смены обернулись ко мне. В руках у них были зажаты кости домино.
- Да... Рыбу ловил.
- Молоток, - сказал начальник смены. - Стемнеет, я тебе кое-что покажу. Как рыбу ловим мы.
- Много поймал? - спросил начальник.
- Две-три штуки. Холодно.
Я залез в свою сумку, не вынимая из неё, отломил кусок хлеба и украдкой положил к себе в карман. Посидел, погрелся. Потом вернулся к лебедю. Но лебедь уже спал, укрывши голову под крыло. Я увидел это сверху и поэтому вниз спускаться не стал.
Ужинали мы опять вчетвером. На этот раз на стол литровую бутылку поставил начальник. На этот раз водка вызывала у меня отвращение, "не шла", но мужики за столом пили. Я тоже. Как мог. Когда бутыль опустела, кто-то из работников платформы поставил на стол поллитровку.
- И вот... Он им говорит, вы же там, в столице, на должностях. Похлопочите. Я тоже хочу... Должность... А они ему... Поставишь нам ящик водки "Распутин", сделаем тебя мэром.
- И что?
- А мой одноклассник не поленился, взял, да и поставил. Ящик... "Распутина". А эти... Ну, ребята... Столичные, позвонили куда надо...
- И что?
- Что "что"?! Мой одноклассник - мэр. Второй год уже.
.......
- А у нас на одной платформе одна повариха была... Однажды что-то на неё нашло... Бешенство... Она всем решила дать... Двадцать человек в очереди стояло... Весь персонал платформы!
......
- А я говорю, ты чего делаешь?! Это оборудование, оно требует тонкой настройки, его сюда ставить нельзя...
- Да погоди ты со своим оборудованием! А любовница у тебя есть? Там, в институте.
- Есть...
- Как зовут?
- А тебе зачем?
- ...Знаю я, чем вы там в институте занимаетесь...
.......
- Послушай, молодой! Тебе сейчас знаешь, как повезло?! Ты сейчас здесь, на платформе, всё видишь своими глазами: оборудование, людей... Как всё реально работает, а не как в книжках... На картинках... У нас здесь такие специалисты! У вас в проектном институте таких нет! Пра-актика! Она такой опыт даёт! Ни один твой академик не...
.......
- А мы один раз такую рыбу поймали... Молодой, я тебе сегодня такую рыбалку организую! Айда рыбу ловить!
Пить было уже нечего. Закуска кончилась ещё раньше. Мы все встали и пошли за начальником смены. Ловить рыбу. Похоже, все были пьяны. И я был пьян. Второй раз за день. И на этот раз сильнее, чем в первый. Снаружи была уже ночь. Вдоль перил горело несколько тусклых лампочек, и это было всё освещение платформы. За перилами была просто чёрная бездна. Не было видно ни моря, ни неба, ни звёзд на небе. Начальник смены повёл нас в сторону мостика, соединяющего две платформы. Оттуда шло какое-то сияние, кажется, снизу. Как только мы подошли к краю платформы, я увидел! Источник света был под водой! Это было очень красиво. Нечто очень ярко светилось в воде, и вода в радиусе примерно десяти метров стала прозрачной и светилась изумрудным светом! Все остановились, чтобы полюбоваться.
- Что это? - обратился я к начальнику смены, стоящему рядом.
Тот отвечать ничего не стал. Как будто не слышал вопроса. Вместо него ответил один из работников платформы. Язык у него немного заплетался, кажется, он тоже был навеселе.
- Вот так вот мы ловим рыбу, - сказал он. - В основном мелкую... Ну, как килька. Но крупная иногда тоже попадается. Красиво, правда?
- Да... Но как?
- Берёшь обруч. Обруч. Ну, девочки крутят, знаешь? Пришиваешь к нему сеть. Конусом. Внутрь лампочку... Сто ватт... И в тёмную воду! Ночью рыба сама идёт на свет... Сама! Залазит в сетку. Остаётся только поднять... её. Быстро. Чтобы не... убежала. Пошли!
Начальник смены первым ступил на мостик, и мы все последовали за ним. Ровно на середине моста, над центром сияния, идущего из-под воды, стояло уже двое, которых я видел впервые. В руках у одного был... Я не поверил глазам - гарпун. Скорее всего, он был сделан из тяжёлого заточенного лома, к которому приварили крюк, а к другому концу была приделана верёвка. Одна из панелей решетчатого настила была убрана, и тот, который держал в руках гарпун, стоял, широко расставив ноги, прямо над проёмом. На нас шикнули, приглашая вести себя потише.
- Тюлень? - очень тихо спросил начальник смены.
- Тюлень, - тихо ответил держащий гарпун. - Не шевелитесь!
- Вытащить, если что, сможешь?
- Он небольшой вроде. Поможите.
Мы все затаили дыхание. Ночь. Море. Сияние снизу подсвечивало группу давно небритых, нечёсаных мужиков в рваной изношенной одежде. Один из них напряжённо держал гарпун. Все стояли почти не шевелясь. Был во всём этом какой-то сюрреализм, что-то дико далёкое от реальности, в которой я как городской житель привык существовать. Всё было так, как если бы я вдруг переместился во времени на несколько столетий назад и попал бы на какой-нибудь пиратский корабль. По крайней мере, небритые мужики с гарпуном в руках вызывали у меня именно такие ассоциации.
Некоторое время ничего не происходило, потом в воде мелькнула какая-то тень, держащий гарпун как-то резко выдохнул и толкнул гарпун вниз. Снизу раздался всплеск, потом, судя по звуку, что-то начало биться в воде.
- Есть! - крикнул начальник смены. - Тяни! Только без рывков! Помогайте!
Мужики, до этого старающиеся не шевелиться, быстро сгрудились над проёмом. Нас с начальником оттеснили.
- Давай!
- Осторожно, не дёргай!
- Не отпускай!
- Тяжёлый, зараза!
- Плавно! Сорвётся!
Потом группа расступилась, и на решетчатый настил рядом со мной вывалили какой-то большой тёмный мешок, из которого торчал лом. Мешок дёргался, бился, издавал какие-то непонятные звуки, я разглядел ласты. Это был тюлень, пронзённый насквозь гарпуном.
- Молоток, молоток давай!
Кто-то передал начальнику смены молоток.
- Дай мне, - попросил гарпунщик. - Я за этим гадом давно охочусь! Он столько нашей рыбы съел из сетки!
- На! - начальник смены передал гарпунщику молоток.
Тот размахнулся и что есть силы ударил молотком по голове тюленя. Раздался звук, как будто треснула игрушечная пластмассовая чашка из кукольного набора, и невнятные звуки, издаваемые раненым тюленем, прекратились.
- Ну всё! Тащите на палубу, там мы его освежуем.
- Зачем он вам? - спросил я.
- Как зачем? - ответил кто-то из за спины. - Жир тюленя целебен. Особенно для суставов. Смажешь так больное колено... Или при бронхите. Натереть грудь. Это самое то!
Двое мужиков, каждый со своей стороны, схватились за гарпун и понесли тушу куда-то на палубу. Мы всей толпой последовали за ними. Но на палубе мы с начальником переглянулись и пошли в отведённую нам бытовку. Здесь были две койки. Я снял куртку, свитер и завалился спать. Смотреть, как свежеют тюленя, мне совершенно не хотелось.
Заснуть не получилось. Начальник храпел на соседней койке, но даже в тишине я не смог бы уснуть. Я был настолько отравлен водкой, что голова кружилась постоянно, хотя я и старался лежать и не шевелиться. Такое состояние называется "вертолёт", и это был третий "вертолёт" в моей жизни. Кроме того, меня начало тошнить. Я пытался успокоиться, как мог, но меня накрыло холодным липким потом, и в какой-то момент я просто выбежал из бытовки. Благо, мы были на краю платформы, я врезался в перила, и меня стошнило за борт. Несколько минут после этого я ещё некоторое время, обессилев и тяжело дыша, держался за перила, ожидая следующего приступа, потом сполз и сел на холодную железную палубу. Хорошо, не видит меня сейчас Принцесса Весна... Хорош ухажёр... Воды! Я собрался с силами, встал сначала на четвереньки, потом, держась за перила, выпрямился во весь рост. Господи, как же мне плохо! Зачем я столько выпил? Хорошо, меня сейчас никто не видит. Я посмотрел на часы на запястье. Было полпервого ночи. Или второго. Стрелки и циферблат плясали перед глазами. В любом случае все, наверное, спят. Платформа заглушена, и здесь нет ночной смены. Кажется. Всё равно! Воды!
В большой бытовке, служившей столовой, я нашёл чайник с водой и стакан. Выпив, я посидел немного, приходя в себя. Потом меня опять стошнило, теперь одной желчью. Прямо на пол. До раковины я не добежал. Блин! Вот нахрена столько пить?! Некоторое время я сидел, положив голову на стол, борясь с желанием выпить воды ещё, но потом стал пить понемногу, осторожно, маленькими глоточками. Это помогло. Всё ещё чувствуя слабость, я положил голову на стол и забылся в дрёме.
Я почувствовал себя лучше, когда проснулся. Надо было найти какую-нибудь тряпку, чтобы вытереть пол, замести следы моего позора. До сих пор никто на платформе не знал, как мне стало плохо после выпивки, и пусть и дальше не знают. Раз уж я сюда буду ездить, то лучше заработать хоть какой-нибудь авторитет, а не прослыть слабаком. В помещении ничего подходящего для того, чтобы вытереть пол, не нашлось. На часах было половина пятого утра. Я открыл окно, чтобы проветрить, потом вышел на палубу в надежде найти что-нибудь, чем можно вытереть лужицу желчи на полу.
Я шёл вдоль края платформы, где тускло светили лампы, время от времени заходил вглубь почти не освещённой части в надежде найти что-нибудь подходящее. Тряпки были, но они были сильно пропитаны то ли машинным маслом, то ли нефтью. Стало холодно. Я вернулся за курткой в бытовку и потом продолжил поиски. Мои глаза привыкли к темноте, и впереди я заметил какое-то движение. Почти на противоположной стороне платформы. Сначала я подумал, что это какая-то тряпка на ветру. Но уже через несколько шагов я начал догадываться. Ускорил шаг, подошёл поближе и... Увидел... Это был лебедь! Он был заперт в какой-то клетке, сделанной из деревянных брусков и металлической сетки. Клетка была поставлена на поверхность какого-то оборудования и была такая тесная, что лебедь не мог полностью вытянуть шею. Клюв у птицы был замотан изолентой. При виде меня птица притихла, характерным движением повернула голову и посмотрела на меня. Взгляд у птицы был почти человеческий. Этот взгляд опять напомнил мне Принцессу Весну. Чёрт! Зачем её посадили в клетку? Кто это сделал? Хотя понятно кто! Начальник смены со своими работниками. Но зачем? Рыбу - на консервы, тюленя - на мази, а лебедя? На подушки?! Вот же сволочи! Птицу надо было спасать! Клетка была заперта на небольшой висячий замок. Нужно было сорвать скобы, на которых он висел, либо каким-нибудь инструментом резать сетку. Нет, лучше сорвать замок. Края порезанной сетки могут поцарапать птицу. Нужен был инструмент. Монтировка, плоскогубцы, молоток, ножовка... На худой конец - обрезок какой-нибудь трубы. Здесь, на платформе, этого добра должно быть навалом. Но где - я не знал. Надо было освободить птицу прежде, чем все проснутся, сделать это как можно тише, чтобы не разбудить людей раньше времени. Хорошо, гул генератора маскирует многие шумы. И ещё. Я не хотел выпускать птицу в абсолютную темноту, в эту чёрную непроглядную бездну за бортом. Я не был уверен, что в темноте лебедь сможет сориентироваться и улететь, куда надо. Было бы хорошо выпустить её на рассвете.
- Потерпи, малышка, потерпи, красавица, я сейчас! - сказал я птице. - Я тебя сейчас освобожу.
И опять я не знал, к кому обращены мои слова: к белой птице в клетке или Принцессе Весне.
Я стал искать что-нибудь, чем бы я смог сорвать замок. Ничего подходящего в темноте не находилось. Инструменты, наверное, где-то хранятся, их, наверное, запирают, чтобы не растащили. Черт! Черт! Что делать?! Я прошел немного вперёд и наткнулся на цепь, свисающую откуда-то сверху. На ее конце был крюк, на палубе под цепью - какая-то грязная лужа, и пахло рыбьим жиром. "Тут, наверное, свежевали тюленя", - догадался я. Что они хотели сделать с лебедем? Звери! Здесь, наверное, что-то должно было остаться после того, как они разделали тюленя. И действительно, я нашел большой, выпачканный в какой-то засохшей слизи кухонный нож. Но что можно сделать с помощью ножа? Поддеть несколько гвоздей, которыми прикреплена сетка? Я пошарил вокруг. Ничего другого не находилось. Часы показывали четыре сорок пять. На платформах подъем обычно в шесть утра. Иногда даже раньше. Надо спешить! Я взял нож и вернулся к ящику с лебедем. Было темно. Я попробовал поднять клетку. Она оказалась не очень тяжёлой. Я всё ещё чувствовал слабость, сильно хотелось пить, и надо было спасать лебедя. Я поднял клетку, осторожно положил ее на палубу и вытолкал ее под свет ближайшей лампочки, горящей на перильном ограждении. Бедная птица, представляю, какой ужас она сейчас испытывает. Потерпи, лебедушка, потерпи... На противоположной стороне от висячего замка были петли. Каждая петля была привинчена четырьмя шурупами, два на каждой половине петли. Если их отвинтить, то замок можно не открывать. Я попробовал кончиком ножа отвернуть один шуруп, но нож был слишком большим, кончик его был слишком острым. Я пошарил по карманам. В кармане нашлось несколько монет. Попробовал самую мелкую. Она оказалась толще, чем канавка шурупа. Я изо всех сил прижал монету к шурупу и попытался покрутить. Безрезультатно. Попробовал покрутить шуруп обухом ножа. Под пальцами засохшая слизь растаяла, стала скользкой, но у меня получилось! Шуруп поддался, очень тяжело, но все же начал проворачиваться и вскоре выпал из отверстия. Пять часов! Второй шуруп оказался более упрямым, нож - слишком скользким, и обухом открутить его не удалось. От неудобного скользкого инструмента у меня болели пальцы, я все время боялся порезаться, не хотелось занести в кровь какую-нибудь тюленью инфекцию. Шуруп не поддавался. Хорошо, попробуем шуруп на другой петле. Но и здесь два шурупа отказывались проворачиваться. Я просунул кончик ножа под половинку петли и, пользуясь ножом как рычагом, попытался приподнять петлю вместе с шурупами. Нож гнулся, но я смог немного приподнять петлю. Я просунул нож глубже, ещё раз поднял. Через несколько повторений образовался зазор между древесиной и половинкой петли. Пять часов пять минут. Я достал из кармана связку ключей от нашей квартиры, вставил в образовавшийся зазор под петлей ключ и сильно потянул за другие ключи. Ключи больно врезались в ладонь, но зато петля поднялась немного, вытягивая за собой шурупы. Если кто-то из работников платформы пройдет сейчас мимо, то я не смогу объяснить, что я делаю. Вернее, зачем. Я снял с себя куртку, свитер, обмотал связку ключей свитером, потом протолкнул ключ дальше в увеличившийся зазор и, уперевшись ногой в ящик, потянул ещё раз, с корнем вырывая шурупы и петлю. Теперь то же самое надо было сделать с другой петлей. Тут мне даже для удобства пришлось завинтить обратно тот шуруп, который я сумел вывинтить до этого. Я опять упёрся ногой в клетку и вырвал и эту петлю. Все! Часы показывали пять пятнадцать. Светало. Я уже мог различить море и светлеющую полоску на востоке. Теперь можно было открыть ящик. Но сначала надо было размотать изоленту, намотанную на клюв птицы. Это надо было сделать осторожно, чтобы не упустить случайно птицу с перевязанным клювом. Я чуть-чуть приподнял крышку, чтобы просунуть туда руку, дотянулся до клюва, но лебедь увернулся и не давал мне возможности коснуться изоленты.
- Ну что ты, малышка, я друг, не бойся!
Но напуганная птица не понимала. Она продолжала уворачиваться, поэтому мне пришлось быстро откинуть крышку, положить одну голень поперек клетки, одной рукой схватить птицу за горло, а второй попытаться найти конец намотанной изоленты. Хорошо, клетка была не такая большая, чтобы позволить птице полностью расправить крылья и улететь, но даже в таком положении лебедь крутил головой туда и сюда, препятствуя мне. Но я все же изловчился схватиться за кончик изоленты и размотать его. Клюв открылся, и птица закричала! Для птицы это был крик о помощи, а для меня это был крик радости! Победа! Не убирая голени с клетки, я обхватил бьющуюся птицу руками, поднял и поставил на палубу. Потом поспешно оттащил сломанную клетку и сам отошёл подальше. Белая птица, недолго думая, расправила крылья и, разбежавшись вдоль перил, улетела в ещё светлеющее небо. Победа! Несколько минут я смотрел вслед улетающей птице потом поднял пустую клетку, положил на перила и, смакуя момент, толкнул ее за борт. Несколько раз кувыркнувшись в воздухе, клетка ударилась об воду и очень медленно пошла на дно.
- Что здесь происходит?! - услышал я вдруг голос за спиной.
Я обернулся. Передо мной стоял начальник смены.
- Здрасьте, - от неожиданности сказал я.
- Я спрашиваю, что здесь происходит!
- Ничего, я освободил лебедя.
- А кто тебе сказал это делать? - и, не дождавшись ответа, цедя сквозь зубы: - Иди за мной!
Я взял валяющийся на палубе свитер, куртку и пошел следом. Мы пришли в бытовку, служившую столовой, в ту, в которой меня стошнило. Начальник посмотрел на лужицу желчи на полу, смерил меня гневным взглядом, сел за стол. Я остался стоять перед ним.
- Итак, почему ты сломал и выбросил клеть, принадлежащую государству, за борт и выпустил лебедя?
- Потому что не хотел, чтобы лебедя...
- Ты здесь вообще кто?!
- Я... - начал я.
- Ты приезжаешь на платформу, жрешь водку без меры, дебоширишь, заблевал здесь мне все! Это что такое?! Здесь тебе что, ресторан?! Бар?! Ты где себя вообще ощущаешь?!
- Я не дебоширю. А что вы...
Я хотел спросить: "А что вы собирались сделать с лебедем, поймав и посадив его в клеть?", но начальник смены опять меня перебил:
- Ты вообще понимаешь, что эта платформа - это стратегический объект, что здесь нельзя ходить, куда хочешь, и делать, что хочешь! Ты почему спускался под палубу, на причальную площадку без разрешения?! Да и ещё в нетрезвом виде!
"Откуда он знает про то, что я спускался на причальную площадку?! - подумал я. - Кто-то видел, наверное, и настучал. Вот же сволочи! А могли бы и предупредить, что туда нельзя. Хотя я и сам догадывался..."
- Я хотел посмотреть на лебедя...
- А здесь тебе что, зоопарк?! А на морское дно ты посмотреть не хотел?! А если бы туда, будучи пьяным, упал?! Утонул?! Кто бы отвечал за твою смерть?!
Я почувствовал тяжесть вины в груди. Он сидел, сверлил злобно меня глазами, потом вдруг резко грохнул кулаком по столу так что я невольно вздрогнул.
- Я здесь начальник смены! Я здесь за все отвечаю! Ты, даже если из института приехал, должен мне подчиняться!
- Я подчиняюсь...
- Прежде чем что-то сделать на платформе, куда-то пойти, надо спрашивать разрешения!
- Я лебедя выпустил, потому что не хотел, чтобы вы его так же, как и тюленя... И тюлень, и лебедь занесены в Крас...
- Какого тюленя? - удивился начальник смены.
- Которого вчера вы поймали... Гарпуном... Потом освежевали...
- Что?! - взвизгнул он. - Молодой, ты что, совсем?! У тебя что, белая горячка?! Какой ещё тюлень, гарпун?! Книжек про пиратов начитался?! Мальчишка! Тебе, наверное, не стоит больше пить. Да и вообще сюда на платформу приезжать. Я думаю, мне придется написать докладную в ваш институт о том, что ты здесь нарушил трудовую дисциплину, о том, что привез с собой водку, выпил и дебоширил, а теперь несёшь какой-то бред.
Я вдруг понял. Он зол на меня, потому что я выпустил лебедя. И думает, что, если я так поступил, значит, я чистоплюй и стукач. Он боится, что я расскажу где-нибудь у начальства о том, как они здесь охотятся на животных из Красной книги. Поэтому и наезжает на меня. Работает на опережение... Да и вообще хочет сломать меня, хочет, чтобы я боялся и подчинялся. Вот же скотина! И свидетелей среди его подчинённых не найдется, а мой непосредственный начальник... Неизвестно, на чью сторону встанет он.
- А лебедя вы зачем поймали и посадили в клеть?
- Потому что, - злобно, медленно, цедя каждое слово, сказал начальник смены, - лебедь занесен в Красную книгу. У нас договор с комитетом по охране окружающей среды. Судя по всему, это был больной лебедь. Что-то с ним было не так. Мы с вами должны были отправить его на сушу. Чтобы с ним там ветеринары разобрались... В зоопарк определили бы! Какой-нибудь!
А вот это уже было явной ложью для совсем наивных простаков. На это даже я не куплюсь.
- Давайте так, - сказал я.
Придвинул себе стул, сел напротив начальника смены и продолжил:
- Я здесь напачкал. Согласен. Я сейчас уберу. Посвоевольничал. Понимаю. Но вы не будете писать докладную, а я не буду рассказывать про то, как вы здесь ловите...
- А кто тебе поверит? Свидетели есть?
- А то, что я здесь дебоширил, свидетели, конечно же, найдутся.
Я не спрашивал, я утверждал.
- Да. - Право ваше. Делайте что хотите!
Я встал. Я освободил лебедя. Это самое главное. Остальное неважно. Пусть выгоняют с работы.
Дверь открылась, и на пороге появился начальник. Вид у него был помятый и заспанный.
- Доброе утро, - сказал он.
- Доброе, - ответил я и вышел из бытовки.
Где-то часов в восемь утра нас с начальником с помощью той же корзины перебросили на тот же корабль, на котором мы пришли сюда. Перед самой отправкой я разыскал работника, у которого одалживал закидушку, и вернул её ему. Только теперь почему-то на закидушке было всего два крючка. Один куда-то пропал.
- Это крысы, - сказал мужик.
- Крысы?! - удивился я.
- Ты, наверное, оставил на крючке червя, вот ночью крыса и проглотила червя вместе с крючком. А потом, чтобы освободиться от закидушки, отгрызла леску. Но от крючка ей теперь не освободиться...
- Откуда здесь, глубоко в море, крысы?
- С грузами приходят. Стоит где-нибудь на суше, на складе, какой-нибудь ящик с оборудованием или запчастями. Годами стоит или месяцами. Залезет туда крыса, устроит гнездо, а потом ящик транспортируют на платформу... - объяснил он.
А потом добавил:
- Молодец, что выпустил лебедя.
Я пожал плечами.
- Ладно, счастливо тебе - сказал он
Мы пожали друг другу руки и разошлись. "Интересно - подумал я - Это не он настучал начальнику смены, что я спускался вниз, к причальной площадке, к лебедю?".
На этот раз на корабле из пассажиров никого, кроме нас с начальником, не было. После бессонной ночи я чувствовал себя всё ещё неважно. Я нашёл удобное место, лёг и попытался расслабиться, и хотя ещё некоторое время мне мешало беспокойство, которое я испытывал после разговора с начальником смены мне, всё-таки удалось заснуть.
- Ну ты и любитель поспать! - растолкал меня начальник.
Я сел, потёр лицо, посмотрел на часы. Ого! Казалось, я только на минутку закрыл глаза, а прошло почти два часа! Я посидел несколько минут, приходя в себя, и вдруг почувствовал, какой я грязный, мятый, как пропах старым ржавым железом, грязными прокуренными гальюнами и вонючими бытовками. Поскорее бы домой - принять горячий душ, выпить чаю!
- Мы уже почти прибыли, - сказал начальник.
Мы взяли свои сумки и вышли на палубу. Ярко светило солнце, море было спокойным, гладким, без единой волны. Город был совсем близко - нам повезло: вместо того чтобы отвезти нас обратно в нефтегазовое управление на полуостров, откуда начиналась морская часть нашего путешествия, корабль привёз нас к одному из причалов в промышленной зоне в западной части города. Отсюда до центра было рукой подать.
Когда мы сошли по трапу на пирс, я вдруг почувствовал себя матёрым матросом, сошедшим на берег после долгого плавания. Хотя наше путешествие туда и обратно заняло немногим больше суток, оно теперь казалось мне длилость вечность. Казалось, я так давно не был в городе! И как же здорово было сюда вернуться! Здесь уже по-настоящему было тепло, во всю светило солнце, что-то уже цвело, мне хотелось дышать полной грудью, и где-то здесь жила моя прекрасная Принцесса Весна! Меня охватила какая-то эйфория. Мы с начальником шли к остановке автобуса, и я шёл улыбаясь. Просто так. Без всякой причины. Хорошо, что начальник этой моей улыбки не замечал.
В понедельник утром я принял душ, побрился, надушился. С вечера брюки были выглажены так, что о стрелку можно было порезаться. Зубы почищены дважды - один раз до завтрака, второй после. Обувь, начищенная ещё накануне, сверкала, как антрацит в книге "Двенадцать стульев". Мама посмотрела на меня внимательно и сказала:
- Женишься - не забудь пригласить нас с папой на свадьбу.
Я отвёл взгляд.
- Какая ещё свадьба? - буркнул я тихо и торопливо вышел за дверь.
Мне было не до маминых шуточек. Всё утро от нетерпения и волнения в животе щекотно.
Ожидая поезда на перроне, я сверил наручные часы с электронным табло над туннелем. Мои часы спешили на одну минуту. Время в то утро было вязким, тягучим, невыносимо медленным. В противоположность этому бабочки в животе продолжали неистово махать крылышками.
Приехал поезд, я вошёл в вагон и встал на своё обычное место, рядом с дверью.
"Минут через десять она войдёт. Что я ей скажу?" У меня совершенно не было плана, как с ней познакомиться. Накануне я мысленно перебрал несколько вариантов, но все они показались мне глупыми. Я даже не знал, захочет ли она теперь занять своё обычное место напротив меня. "Попытаться поговорить с ней в вагоне? Но это значит, возможно, выставить свою неудачу на обозрение скучающим пассажирам. Нет, мне, наверное, стоит встать где-нибудь в другом месте".
Я перешёл и встал у соседней двери. Отсюда было видно то место, где обычно стояла Принцесса Весна. Поезд прошёл оставшиеся две станции, и теперь мы подъезжали к третьей, где в вагон должна была сесть она. Автомат объявил название станции, поезд остановился, двери открылись. Но... среди вошедших её не оказалось. Придерживая рукой дверь, я выглянул из вагона - если она опаздывает, я задержу для неё поезд. Но её нигде не было. Я оглянулся назад - может, она вошла через другую дверь? Но и там её не было. Автомат объявил следующую станцию, дверь попыталась закрыться, но я не пускал. Ещё раз выглянул на перрон.
- Отпустите дверь! Не задерживайте движение! - раздался сердитый голос машиниста из громкоговорителей.
- Молодой человек, не хулиганьте! - сказала какая-то пожилая пассажирка.
Я отпустил дверь. Поезд тронулся и вполз в туннель. И я вдруг понял: больше она здесь никогда не появится.
Вечером воскресенья зима контратаковала весну мокрым снегом и ветром. В окна палаты было видно, как раскачиваются верхушки деревьев. Промокшие, замёрзшие, они подобострастно и трусливо кланялись внезапно вернувшейся зиме.
Пришедшие в тот вечер проведать меня коллеги принесли цветы и конфеты. В мокрых от дождя плащах они выглядели смущённо, говорили тихо, отводя друг от друга и от меня озабоченно-встревоженные взгляды.
- Молодой... - начал было мой начальник.
- Да какой я теперь молодой... Я уже пять лет как "молодой", - попытался пошутить я.
Начальник сокрушённо мотнул головой, машинально вытащил из кармана пачку сигарет, спохватился, положил обратно, уставился в пол.
- Ничего, ничего. Всё в порядке. Спасибо, что пришли, - сказал я.
Молчание затягивалось, и я добавил:
- А хорошо мы с вами по месторождениям в море поездили. Будет что вспомнить.
- Да, брат, да...
- Ну как там, установили насосы по нашему проекту?
- Да монтажники напутали... - оживился было начальник.
Он начал рассказывать про проект, обрадовавшись, что нашлась тема. Но меня знобило, я закрыл глаза. Видимо, он это заметил и прервал себя.
- Ну ладно, - сказал он. - Это всё глупости. Самое главное...
Наверное, хотел сказать "выздоравливай", но промолчал.
- Постараюсь, - ответил я.
Они попрощались и ушли.
Кажется, вчера у меня был день рождения. С утра мама с папой принесли большой букет, торт и корзину фруктов. Так что теперь в палате стояло два букета. Держатся они при мне, конечно, молодцом, но я же всё вижу: как ссутулился отец, как вдруг постарела мать.
Обычно в нашей маленькой семье перед днём рождения мы спрашиваем именинника, что бы он хотел бы получить в подарок. И давеча, мне показалось, что мама опять хотела задать этот вопрос, но не решилась.
- Мам, - сказал я.
Говорить ничего не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Меня всё время клонило в сон, и я отдавался ему без сопротивления.
- Мам, послушай... - начал я, но не продолжил.
А что я мог сказать? Бедные мои родители...
- Что? - прошептала она.
Она поочерёдно массировала и дышала на мои кисти, пытаясь согреть их своими мягкими горячими руками. Мне теперь часто было холодно.
- Мы ведь просто как растения, понимаешь?
Говорить было трудно - воздуха не хватало, да и кислородная маска не располагала к долгим беседам.
- Рождаемся, цветём, плодоносим...
Я сделал паузу, вдохнул поглубже.
- А потом наши листья опадают... И весь мир такой. Вся вселенная... Считай, что я в командировку уехал...
Мама отвернулась, и плечи её задрожали. А я опять заснул. А что я могу?
Ночью дверь в палату открылась, и кто-то вошёл. Меня немного лихорадило. Я разлепил глаза. Настенные часы показывали половину десятого. Вошедшим был священник. Он часто заходит к нам - исповедовать, отпустить грехи, помолиться или просто поговорить, утешить. Когда посетители уходят и в палате выключают основной свет, наступает самое тоскливое время - остаёшься один на один со своей совестью, тоской, болью и страхами. И именно в это время часто появляется отец Серафим.
Он сел между моей койкой и пустующей со вчерашнего дня койкой соседа, положил свою холодную руку мне на лоб, словно проверяя температуру.
- Я не побеспокоил тебя своим приходом, сын мой?
- Нет, наоборот.
- Как ты? - спросил он тихо.
- Плохо, - невольно прошептал я.
По моей щеке скатилась слеза. При отце Серафиме я мог себе это позволить.
- Терпи, сын мой. Верь. Бог всегда рядом.
- И рядом с моей мамой?
Отец Серафим кивнул:
- Он всегда рядом. Со всеми. Только надо уметь увидеть Его проявления, захотеть услышать Его.
Он огладил бороду. Мне хотелось закрыть глаза, но я старался не проваливаться в сон.
- Хочешь, я расскажу тебе одну историю?
Я кивнул.
- Это из моей жизни, - сказал отец Серафим. - В юности я часто совершал один и тот же грех. Я воровал сигареты и мелочь у отца, пока тот спал после обеда. Тайком курил на балконе, а мелочь копил и покупал всякую всячину. Я знал, что поступаю дурно, и каждый раз, докуривая очередную украденную сигарету, обещал себе и - в какой-то мере неосознанно - Господу, что это в последний раз. Но на следующий день всё повторялось. На цыпочках пробирался в спальню, лез в карман... И вот однажды, когда я уже собирался запустить руку в отцовский карман, за спиной вдруг отчётливо раздался строгий мужской голос: "Бог не любит тех, кто даёт Ему обещание и не выполняет его!". Я замер как вкопанный.
- Это был голос Бога? - спросил я с закрытыми глазами.
- Это была моя маленькая сестрёнка. В тот момент она в другой комнате включила телевизор, и по какому-то каналу герой фильма произнёс эту фразу. Для меня она прозвучала как гром среди ясного неба.
- И вы думаете, это был Бог?
- Я уверен.
- Но почему через телевизор, почему не...
- А как ещё? Если бы меня застукали старшие и наказали, я бы воспринял это просто как обычное людское наказание. А тут... никто, кроме Бога, не знал, сколько раз я уже воровал и обещал, обещал и снова воровал...
Он помолчал, потом добавил:
- Никто до сих пор не слышал эту историю. Считай, это моя исповедь тебе.
- Я не смогу отпустить вам грехи.
- Знаю. Никто не может. Грех, если ты осознал его как грех, - это урок. Если захочешь понять его как урок.
Я сделал глубокий вдох и сказал:
- Вы же священник, вы можете отпускать грехи.
- Тебе по секрету скажу, я знаю, ты никому не скажешь: я не со всякой церковной догмой согласен.
Точно. Я никому не скажу.
- И в загробную жизнь не верите? - задал я самый актуальный для себя вопрос.
- Верю. Знаю. Но это не то, что все думают. Суд, рай, ад... В одной книге сказано: смерть - это дверь. А что за той дверью?
Он вдруг встал, подошёл к двери, приоткрыл её и тихо сказал в коридор:
- Сестра Пелагея, позовите, пожалуйста, Марию. На минуточку... Да, спасибо.
Оставив дверь приоткрытой, он вернулся. Через минуту в палату, прихрамывая и опираясь на трость, вошла высокая женщина средних лет в монашеском одеянии. Подошла, поздоровалась, пожелала исцеления, перекрестилась и перекрестила меня.
- Это сестра Мария, - представил её отец Серафим.
"Это Принцесса Весна, - узнал я девушку из метро. - Вот наконец-то мы и встретились".
- Сестра Мария, помните, вы нам рассказывали?..
- Да.
- Можете?
- Могу, - сказала она.
Некоторое время она молчала, потом, словно решившись, сказала:
- Вам может показаться, что мне легко это рассказывать.
И опять воцарилось молчание.
- Я рассказываю это только тем, кто может меня понять... Тем, кому это может помочь, - вдруг сказала Принцесса Весна.
- Тем, кому скоро умирать, - сказал я, открывая глаза.
"Сейчас начнётся обычная церковная проповедь. Неужели ей так промыли мозги?" - подумал я.
- Да, тем, кому скоро умирать, - согласилась она. - Потому что пять лет назад умерла я.
- Вот значит почему...
- Что?
- Нет, ничего. Продолжайте.
- Меня сбила машина...
По её щекам вдруг потекли слёзы. Она не плакала в обычном смысле слова - голос ее не дрожал, всхлипов не было, глаза не тёрла. Просто рассказывала, глядя в одну точку над моей головой, а по ее щекам текли слёзы.
- Меня сбила машина... Я переходила дорогу... Машина выскочила из-за поворота, ударила, протащила несколько метров, переехала и только потом остановилась.
Она сделала паузу.
- Это очень страшно... Очень подлое чувство. Огромная неподвластная сила тащит тебя по асфальту... И ты беззащитна, ничего не можешь... Я чувствовала, как ломаются кости, как рвётся плоть. Меня вытащили. Отвезли в больницу... Дальше не помню... Была кома. Потом, как мне сказали, клиническая смерть.
Она вытерла слёзы.
- Сначала была темнота. Просто темно. Но я чувствовала, что двигаюсь в этой темноте. Меня словно раскачивало: вверх-вниз, вверх-вниз... Потом из темноты появилось лицо. Некто смотрел на меня спокойно, будто я была его собственностью. Глаза этого существа словно имели невидимые жёсткие щупальца, которыми оно ощупывало и изучало меня. Я не знаю, кто это был. Может, сам сатана?
- Сестра... - тихо сказал отец Серафим.
- Ничего, продолжайте... - сказал я. - Мне пока не страшно... Я думаю, я должен знать, что меня ждёт там...
Страха действительно не было. Была только тоска, слабость, апатия и приглушённая морфином боль.
- Я полагаю, это индивидуально, - сказал священник.
- Может быть... Продолжайте, сестра Мария... - попросил я.
"Пусть выговорится. Может, ей станет легче. Бедная Принцесса..."
- И оно завладело мной. Наступила полная темнота. Движение прекратилось. Я потеряла контроль над телом, я не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Меня как будто завернули во что-то темное и оставили умирать. Было трудно дышать. Казалось, это длилось вечность.
Она помолчала.
- Потом появился кто-то ещё. Он поднял меня обездвиженную и понёс... Понёс к свету. Свет лился сверху. Это был не тот всепроникающий свет любви, о котором обычно рассказывают. Обычный желтоватый свет... Как от лампочки.
Пауза.
- А тот, кто нёс меня, был огромный. Больше дома. Меня трясло, мотало из стороны в сторону. Мне было страшно, но я не могла даже кричать.
Я открыл глаза. Слёзы опять текли по её лицу.
- А потом... Я почувствовала... Себя, как будто с меня сняли сдерживающие тряпки, в которые я была завернута. Я вдруг стала дышать. Как будто до этого вообще не дышала. Я поняла, меня ждёт освобождение. Этот огромный хочет мне помочь. Я дышала всё глубже и глубже... Он взял меня своими руками - я почувствовала, он любит меня, хочет помочь. Он поднял меня и...
- И вы улетели, - сказал я.
- Да! Он отпустил меня, как отпускают голубя. Мрак стал рассеиваться. Я увидела себя со стороны. Я была большой белой птицей.
- Лебедем, - прошептал я, но меня никто не услышал.
- Скорее большим белым лебедем, - сказала она. - Я летела, и вокруг становилось всё светлее, пока не стало ослепительно светло. Мир вокруг растворился в этом свете. А потом я увидела другое лицо - склонившегося надо мной доктора, который светил мне в глаза фонариком. Вокруг стояли люди, и кто-то сказал: "Слава Богу, она приходит в себя". А потом была боль. Много боли.
- Слава Богу, вы выжили, - сказал я.
- Да, Бог спас меня.
- Вы рассказали это мне...
- Есть нечто, что любит нас, - сказал отец Серафим. - Нечто, что спасает нас. Позволяет делать ошибки, хочет, чтобы мы учились на них. Ради какой-то пока неведомой нам цели. Мы все когда-то пройдём через эту дверь. Нам будет страшно, но этот страх - лишь вопль умирающей плоти. За дверью есть продолжение.
Мы помолчали. Утомлённый разговором, я провалился в сон.
Ночью меня разбудила усилившаяся лихорадка. В палате уже никого не было.
"Как связать события той ночи в море и то, что рассказала Прин... Сестра Мария? Может, пока её тело было мертво, кто-то поместил её душу в тело лебедя - как во временное хранилище? Почему именно в того лебедя, которого суждено было освободить мне? Какая тут связь? Какая была моя в этом роль?" Я не знал. Была во всем этом какая-то нечеловеческая логика. Но так ли это теперь важно? Может я скоро всё узнаю?
Медсестра сделала мне укол, и я опять заснул.
А в последний раз я проснулся, когда за окном уже светало. Похоже, зима, владевшая городом последние дни, отступила. В город снова пришла весна. Она опять победила. Она всегда побеждает.
Восходящее солнце дарило мне какую-то надежду, и я умер во сне через несколько часов.
Но это была уже другая история, у которой, как оказалось, не было конца.
Под куполом над Темзой всегда стоял ровный серый свет - ни закатов, ни полуденных бликов, только идеально выверенный день. Сквозь него мерцали рекламные ленты, словно медленные кометы, а внизу, между старых кирпичных фасадов, шли пешеходы в экзокостюмах, переплетаясь с потоком автономных такси.
Лондонский космопорт "Саутварк" прятался за реконструированным викторианским вокзалом. Вместо паровозов - тихие шаттлы с угольно-чёрными бортами, готовые унести пассажиров к орбитальным станциям. Здесь запах кофе смешивался с лёгким озоном от посадочных полей, а голоса сливались в фоновый шум, похожий на дыхание огромного города.
Лиам Кросс шагал сквозь толпу, держа руки в карманах куртки и сканируя лица. Он не любил встречи вне студии, но на этот раз сделал исключение. Ему нужна была Лейла Коррен - и её корабль.
В двадцать втором веке люди летали к звёздам, словно в соседние города, и наука шагнула так далеко, что космические перелёты перестали казаться чудом. Но найти частный корабль было куда сложнее, чем купить билет на орбитальный лайнер. Большинство судов принадлежало научным институтам, туристическим гигантам или транспортным корпорациям, где каждая минута в расписании была продана на много месяцев вперёд.
Частная команда, которая мается без дела, - редкость. Лиам потратил неделю, просеивая базы лицензий и неофициальные списки фрахтовщиков. Имя Лейлы всплыло сразу в нескольких источниках: сухие записи о рейсах, пара слухов в пилотских чатах, заметка в отраслевой сводке о споре с заказчиком. Всё указывало на то, что она - из тех, кто живёт вне расписаний, вне гарантий, но всегда готова сорваться в полёт, если цена и условия ей подходят.
Она сидела в углу кафетерия для экипажей, спиной к стене и лицом к залу - привычка тех, кто регулярно летает в места, где разговоры нередко заканчиваются выстрелами. Высокая, в поношенной куртке пилота, с волосами, собранными в небрежный хвост, Лейла выглядела так, будто могла посадить корабль в шторм, не пролив кофе. Лиам встречал этот спокойный, чуть прищуренный взгляд раньше - у тех, кто проводит больше времени наверху, чем в гравитационном колодце.
- Всего пару прыжков за край, - сказал Лиам, едва присел. На столик между ними он положил кредитный чип, блеснувший в мягком свете кафетерия. - Недалеко, недолго.
- Недалеко - понятие относительное. За край чего? - она не притронулась к чипу.
- Солнечной системы, - ответил он так, словно приглашал на воскресную прогулку. - Когда вернёмся, в баках ещё останется топливо.
- За край Солнечной системы - это не виток по орбите, - она наклонилась вперёд. - Заправка, допуск, страховка... и ещё кое-какие вещи, которые в смете не пишут.
- Например?
- Например, риск остаться там навсегда, - Лейла усмехнулась. - Или риск вернуться, но уже с другим экипажем.
- Я понимаю. Сколько?
Она назвала цифру. Лиам приподнял бровь, потом кивнул.
- За пределы системы ради чего? - спросила Лейла.
- Личный проект, - он подвинул к ней стакан с кофе. - Нужно, чтобы всё выглядело красиво. Корабль, космос, хорошие кадры.
- Вы - турист?
- Можно и так сказать. Турист с аудиторией.
- Медиакастер? - она поморщилась.
- Предпочитаю термин "стример". Это звучит солидно и исторично.
- Знаете, мистер стример, из-за пределов Солнечной системы вести прямой эфир не позволяют законы физики. Так ради чего вы туда летите?
- Я плачу вперёд. И я не задаю лишних вопросов, - он посмотрел ей в глаза. - Жду того же от вас.
- Это вряд ли, - она поставила чашку на стол. - Что ищем?
- Приватная информация, - Лиам подтолкнул к ней кредитный чип. - Половина суммы сразу, остальное - по возвращении.
- Нет, - Лейла качнула головой. - Сто процентов вперёд.
- Дерзко.
- Практично, - парировала она. - Я должна выйти в плюс, даже если вы ничего не найдёте. Слишком много умников думают, что расплатятся с добычи, и пропадают.
Лиам помолчал пару секунд, потом сдвинул к ней чип.
- Ладно.
Она посмотрела на него чуть прищурясь.
- И ещё. Если это что-то... - она сделала паузу, подбирая слово - интересное, придётся обсудить бонус за молчание.
Лиам рассмеялся.
- Я стример. Всё интересное пойдёт в эфир.
- Ваши проблемы, - сказала Лейла, проверяя чип и убирая его в карман. - Завтра в восемь. Двадцать третья площадка. Если передумаю - вы первый узнаете, - Лейла откинулась на спинку стула.
- Не передумаете.
- Самоуверенный, значит, - она усмехнулась, покачивая пустую чашку.
- Иначе бы я не пришёл, - Лиам улыбнулся той широкой улыбкой, с которой обычно выходил в эфир. - И вы бы не слушали.
Лейла встала, закинула ремень сумки на плечо и двинулась к выходу, не оглядываясь.
Он проводил её взглядом, отметив лёгкую пружинистую походку - шаги человека, который привык рассчитывать лишь на собственные силы.
Лиам остался сидеть за столиком ещё пару минут, прислушиваясь к ровному шуму космопорта за стенами кафетерия.
Сделка была заключена. Она назвала цену, он - маршрут. Остальное предстояло выяснить уже в пути.
Башня "Эксет" тянулась в серое небо, словно гигантская игла из стекла и карбона. В её верхних уровнях кипела жизнь медиаиндустрии - редакции, студии, хабы, в которых медиакастеры и инфохосты соревновались за внимание миллионов зрителей. Лиам любил это здание за тишину внутри и за вид из окон: город под метеокуполом казался идеально собранной декорацией, где даже облака двигались по сценарию.
На тридцать восьмом этаже, в середине коридора с мерцающими световыми дорожками находился стримерский хаб "OrbitCast Studios", откуда шли студийные трансляции канала "Звёзды на ощупь".
Вернувшись в свой блок, Лиам прошёл сквозь прозрачные двери. Внутри было тише: приглушённый свет, мягкие дорожки навигации на полу, полупрозрачные панели с логотипом:
"Звёзды на ощупь. Реальность - вопрос интерпретации".
На интерфейсном столе вспыхнула проекция инвентаря. Лиам проверил оборудование: два складных дрона, стабилизаторы для камер, запасные батареи, шлем с интегрированным проектором.
- Всё на месте? - спросил он.
- На месте, - отозвался юный, чуть насмешливый голос. Один из дронов моргнул синим индикатором. - Камеры откалиброваны, батареи заряжены. А вот макияж у тебя хромает.
- Я же просил, без комментариев, Нова, - устало сказал Лиам, убирая дрон в кейс.
- А я просила - без затяжек с выходом в эфир, - парировала Нова. - Подписчики уже гадают, куда ты собрался.
На интерфейсном столе коротко мелькнуло сообщение в прямую ленту:
- "Звёзды на ощупь" выходит в эфир завтра. Не проспите.
Подписчики взорвали чат лайками и смайлами-ракетами.
Ночь Лиам провёл в апартаментах на тридцать восьмом этаже "Эксета". На рассвете он уже был в космопорту "Саутварк". Сквозь утренний туман на стартовой площадке чернел силуэт "Астролябии" - длинный, обтекаемый корпус с боковыми гондолами двигателей и полосой термостойких камер вдоль носового сегмента. Стыковочный трап был опущен, а вокруг вяло суетились несколько техников в оранжевых скафандрах.
Лиам прошёл досмотр, отнёс дроны в грузовой отсек, закрепил камеры и штативы, проверил питание. Уже в кресле, пристёгнутый ремнями, он настроил камеру на первый кадр.
Вибрация ударила по корпусу, словно корабль не взлетал, а стряхивал с себя тяготение. Снаружи метеокупол Лондона растворялся в дымчатой белизне, уступая место иссиня-чёрному небу. Резко увеличился вес.
Он подцепил микрофон, в голографическом объёме вспыхнул логотип канала, а в окне интерфейса уже отсчитывались последние секунды обратного таймера. Лиам вдавился в кресло, чувствуя, как перегрузка прижимает его к спинке. Для него это не было в новинку - прямые эфиры он вёл и в студиях, и в шаттлах на старте, и даже при посадке по баллистической траектории.
- "Звёзды на ощупь" снова на линии, - голос Лиама Кросса был ровным и уверенным, с тем самым оттенком, который зрители любили: чуть интимный, словно он обращался лично к каждому.
Нова активировала камеру: дрон был жёстко зафиксирован на штативе у панели, словно птица на насесте. Объектив дрогнул, настраиваясь, и поймал угол так, чтобы зрители видели и лицо Лиама, и дрожащие от вибрации панели позади.
"Звёзды на ощупь" смотрели десятки миллионов - от студентов лунных кампусов до навигаторов грузовых караванов в поясе Койпера. Каждый новый стрим ждали, как личное письмо. Теперь это письмо отправлялось прямо из кабины "Астролябии". Камера медленно отъехала назад, показывая огромный голубой диск на обзорном экране.
- Друзья, мы покидаем Землю. Наш курс - за границы Солнечной системы. Цель - найти символ начала космической эры и вернуть его домой. Речь идёт про легендарную алюминиевую пластинку с "Пионера-10".
Лейла скосила глаза в его сторону.
- Если б я знала, что ты в прямом эфире, надела бы что-нибудь с логотипом спонсоров, - буркнула она.
- Отличная мысль для следующего полёта, - Лиам перевёл камеру на штурманское кресло.
Ишана Патель сидела неподвижно, но взгляд её метался по голографической карте звёздного неба. Она проверяла расчёты уже в третий раз - привычка, оставшаяся после того, как одна ошибка стоила ей прежнего места и репутации. Смуглое лицо с жёстко сжатыми губами выдавало напряжение, хотя руки двигались уверенно и точно.
- Я в кадр не лезу, - сказала она, не поднимая глаз.
- А я - всегда, - отозвался из-за пульта связи Коул Меррик, специалист по связи и поисковым системам. - Но только за гонорар.
Он сидел, развалившись, словно и не было перегрузки, одной рукой покручивая регулятор приёмника, другой - помечая что-то на планшете. Когда-то он ловил межпланетные сигналы для научных проектов, теперь - для тех, кто платит лучше. Седые пряди в тёмных волосах и прищуренные глаза делали его старше, чем он был, но циничная ухмылка выдавала азарт игрока, который всегда надеется урвать свой куш.
В голографическом объёме ожило изображение: старый космический аппарат с длинной антенной, диском отражателя и асимметричными блоками.
- Это - "Пионер-10". Первый в истории зонд, который покинул Солнечную систему. В 1972 году он был запущен с Земли, в 1973 прошёл мимо Юпитера и отправился в сторону звёзд. В апреле 1973 за ним последовал его близнец - "Пионер-11", который в 1974 побывал у Юпитера, а в 1979 у Сатурна.
Проекция сменилась архивными кадрами запусков: ракеты на стартовых столах, инженеры в рубашках с коротким рукавом, чёрно-белые фотографии удаляющейся Земли.
- Эти зонды были первыми посланниками человечества в межзвёздную пустоту. За ними последовали "Вояджер-1" и "Вояджер-2". Четыре маленькие машины, которые открыли нам внешний космос.
В голографическом объёме появились траектории - тонкие линии, тянущиеся за пределы Солнечной системы. Лиам сделал паузу, а в этот момент картинка сменилась на кадры с Луны - огромный купол музея космонавтики, под которым стоял аппарат с полированными до блеска антеннами.
- "Пионеру-11" повезло: пару лет назад он был обнаружен. Его доставили в Лунный музей космонавтики. Теперь он - экспонат.
Кадры вновь сменились картой траекторий.
- Но "Пионер-10" до сих пор летит. И оба "Вояджера" тоже. Радиосвязь с этими аппаратами потеряна. Сейчас они находятся где-то далеко за орбитой Седны - в холодной пустой темноте, где нет ни маяков, ни карт.
- Найти конкретный зонд в межзвёздной пустоте, - сказала Лейла громче, чтобы перекрыть голос Коула, - всё равно, что выловить в океане бутылку, выброшенную триста лет назад. Если не хуже.
- Ты поэтому взяла сто процентов вперёд? - ухмыльнулся он.
- Именно, - Лейла скользнула взглядом по приборам и добавила: - И не жалею ни секунды.
Она чуть повернула голову, и в её голосе появился сухой интерес:
- Хотя, если вспомнить, на лунном аукционе вторая пластинка - с "Пионера-11" - ушла за сумму с неприличным числом нулей. После этого десятого "Пионера" не искал только ленивый.
Лиам чуть понизил голос, но не выключил запись:
- У меня есть зацепка.
- Надеюсь, не из раздела "мне приснилось", - фыркнул Коул, не отрываясь от монитора.
- Всё серьёзно, - Лиам посмотрел в объектив и улыбнулся своей фирменной "я всё знаю, но вам пока не скажу" улыбкой. - Подробности позже. А пока - немного истории, - он чуть отодвинулся, и в воздухе появилась проекция золотистой пластины - стандартный визуальный пакет, который он подгрузил в систему ещё на Земле.
- Это пластинка "Пионера", - начал он, глядя в камеру. - Материал - анодированный алюминий. На нём - силуэты мужчины и женщины, карта положения Солнца относительно четырнадцати пульсаров и центра Галактики, схема нашей системы и траектория полёта зонда. Сообщение в духе: "Вот мы. Вот где мы. Вот куда мы летим".
Изображение сменилось крупным планом гравировки с пульсарами.
- Красиво, правда? Но в своё время её критиковали. Слишком антропоцентрично: мы показываем себя такими, какими привыкли видеть, в наших мерах и пропорциях, в логике, понятной именно нам. Для кого-то это будет просто набор случайных царапин. И через тысячелетия попавшая в руки чужой цивилизации табличка может оказаться просто странным артефактом, смысл которого неизвестен. Некоторые учёные до сих пор спорят: может, стоило отправить универсальные алгоритмы или чистую математику? Но лично я не вижу в этом смысла. Даже если таблички попадут в руки инопланетян и их расшифруют, ответа мы, скорее всего, не дождёмся, - он на секунду замолчал. - Наверное, это неизбежно. Всё, что мы создаём, однажды забудут или поймут неправильно.
В этот момент в объектив попала Лейла, она бросила взгляд на камеру и усмехнулась:
- В любом случае, сама табличка - это символ желания быть понятым. Даже если её не поймут. И это уже достойно. Хоть и глупо.
Перед глазами Лиама на мгновение промелькнули реплики зрителей: "+100 к философии", "Красотка", "А не боитесь, что поймут?". Где-то между смайликами пролетело "Лейла жжёт" и "Коула в кадр!", а рядом уже спорили о том, что лучше отправить в космос - википедию или кота. Он скользнул взглядом по этим строкам, едва заметно усмехнулся и обернулся вслед Лейле:
- Спасибо за поддержку, капитан. Вы делаете мне рейтинги.
Корабль упрямо карабкался из гравитационного колодца, под его брюхом крошечная голубая планета медленно уплывала во тьму. Она уже не занимала всё поле зрения, как в начале подъёма, и теперь была лишь сияющим диском, окружённым тонким ореолом атмосферы. С каждой секундой ускорения этот диск становился всё меньше, пока не начал походить на драгоценный камень, подвешенный в чёрной пустоте. За этим в режиме онлайн наблюдало двадцать миллионов человек.
Лиам сидел во втором ряду рубки, развернув к себе интерфейсный блок, и вёл прямой эфир. Его задача была банальна: подвести аудиторию к мысли, что пластинка бесполезна, и её надо вернуть в музей. Лейла же мешала этому со всей искренностью энтузиаста. Лицо стримера освещал мягкий свет проекционной рамки, на которой бежали строки чата и один за другим мелькали донаты. В результате Лиам решил сменить тему.
- "Звёзды на ощупь" всё ещё в эфире, - сказал он, переключая трансляцию на вид с хвостовой камеры. - Мы выходим на рабочую орбиту. За моей спиной - планета, которую вы, возможно, никогда не покидали, но с этого ракурса она кажется хрупкой и одинокой. А сейчас я вам покажу что-то интересное.
Он вывел на экран изображение с бортовой камеры: тёмно-багровая точка вдалеке мерцала в холодном свете Солнца.
- Вот он - Марс. Да, с этого расстояния он кажется просто яркой искрой, но под этим светом - целый мир со своими пыльными бурями, каньонами глубже Гранд-Каньона и горами выше Эвереста. Там когда-то текли реки, и, возможно, жизнь заглядывала в их воды.
Камера сместилась, улавливая бледную искру.
- А вот Сатурн. Его колец вы не увидите - мы на таком участке орбиты, что они повернуты к нам ребром. Эти гигантские структуры толщиной примерно в километр становятся почти невидимыми, когда смотришь на них под таким углом. Но каждая из этих линий - миллиарды частиц льда и камня, вращающихся в танце, которому сотни миллионов лет. А ещё на северном полюсе у него есть странная штука - идеальный шестиугольник из облаков, Гексагон. Мы его, конечно, отсюда не разглядим, но поверьте - он там, и планетологи до сих пор спорят, почему он такой ровный.
Лиам вернул кадр на общий план, где в бархатной черноте мерцали сотни звёзд.
- Всё это - наш задний двор. А мы сегодня собираемся выйти за калитку. После прыжка сильно вырастет задержка сигнала, так что мы скоро прервём стрим.
Чат сразу загудел: "А как это вообще работает?", "Правда, что можно застрять?", "Корабль не разваливается?"
Лиам хмыкнул и повернулся к экипажу:
- Ну что, просветите моих подписчиков?
Лейла даже не подняла головы:
- Когда включается прыжковый двигатель, "Астролябия" буквально распадается на набор вероятностей. В суперпозиции мы оказываемся сразу во всех точках. А потом при помощи якоря мы выбираем ту, где остаёмся.
- То есть, включив двигатель, мы как бы окажемся сразу везде? - уточнил Лиам, чуть приподняв бровь.
- Не везде, - поправила Ишана, склонившись над пультом. - Просто во множестве возможных положений.
- Кот Шрёдингера, только размером с корабль? - не удержался Лиам.
Лейла фыркнула:
- Только кот в коробке, а у нас коробка - вся Вселенная.
Чат захлебнулся от смеха: "Мурчик в гиперпрыжке!", "Всем привет из коробки!"
- Объяснение звучит сложно, - сказал Лиам в камеру, - но на практике это выглядит как мгновенное перемещение. Главное - доверять команде.
Он улыбнулся своей фирменной улыбкой:
- Подписывайтесь на канал "Звёзды на ощупь", ставьте лайки, отправляйте донаты. Звёзды ближе, чем вы думаете.
Чат взорвался комментариями и эмодзи ракет. Лиам прервал трансляцию.
Ещё секунду в студийной тишине рубки стоял едва слышный гул систем. Лиам снял гарнитуру, протянул руки, разминая пальцы, и поднялся из кресла. На экране уже не было синего диска Земли - только разбросанные звёзды и тонкая линия маршрута на боковом экране.
- Ты опять превращаешь космос в скучный справочник. "А вот Марс, а вот Сатурн", - подала голос Нова. - Думаешь, это держит внимание? Даже я чуть не упала в режим ожидания.
Ишана хмыкнула, не отрываясь от пульта:
- Тут я согласна. Когда начал про наклон оси Сатурна, я уже думала, что усну прямо на сенсорах.
- Когда на тебя давит перегрузка - это нормально, - вставил Коул, лениво поворачиваясь в кресле.
- Перегрузка - не оправдание, - не унималась Нова. - Зрителям интересно новое. А где Марс и Сатурн - это они ещё в школе проходили.
Лейла сидела в капитанском кресле, локоть на подлокотнике, взгляд - на трёхмерную проекцию маршрута. Тонкие визуализации векторов тянулись через систему и дальше, в серую пустоту между звёздами.
В рубке висела тишина, нарушаемая только мягким жужжанием вентиляции и редкими щелчками пультов. Несколько минут все занимались своим: Коул что-то мерил по экранам связи, Лейла просматривала бортовые логи, а Лиам, убрав оборудование, разглядывал звёзды за стеклом.
Спустя ещё немного Лейла оторвалась от карты и, не глядя в сторону штурмана, произнесла:
- Ишана, проверь стабильность якоря.
- Уже четвёртый раз, капитан, - откликнулась штурман, пальцы скользили по управляющим контурам. На полупрозрачной проекции возникла мерцающая сфера - текущее распределение вероятностей локализации "Астролябии". - Колебаний нет, когерентность держится в пределах нормы. Но окно стабильности всё равно сузится через час.
Лейла приподняла бровь:
- Хочешь сказать, что, если мы будем слишком долго торчать на этой точке, якорь начнёт шуметь?
- И тогда прыжок может вывести нас куда угодно, - буркнула Ишана. - Я не собираюсь объяснять потом, почему мы "прыгнули не туда".
Рядом Коул Меррик нахмурился, вслушиваясь в шорох в наушниках.
- Радио в норме? - спросила Лейла.
- Нормы не существует, - буркнул он. - В диапазоне двадцати мегагерц опять какой-то скверный фон. Либо Солнце шалит, либо кто-то из наших коллег не научился отключать антенну.
- Главное, чтобы прыжковый канал был чист, - заметила Ишана.
- Канал чист, - вздохнул Коул, - но если этот хрип влезет в телеметрию, я не отвечаю за ваши красивые графики.
Лейла пробежала взглядом по контрольному списку.
- Вероятностный фронт ровный, шумов нет. Ишана, по сигналу синхронизируешь якорь с целевой точкой.
- Есть, капитан.
Нова мигнула индикатором и спросила с детской прямотой:
- А что будет, если двигатель сломается?
Коул даже не поднял головы от приёмника:
- Мы умрём быстро, а ты останешься болтаться в случайной точке Вселенной одна. На сотни лет.
В рубке воцарилась тишина, Нова моргнула, будто переваривая ответ. Лейла, чуть жёстко, но спокойно, перебила:
- Хватит её пугать.
Она поднялась с ложемента и сказала уже тише:
- Знаешь, раньше у людей не было этих ваших прыжков. Летели десятилетиями. На ковчегах, в тесных отсеках, без надежды вернуться. Но зато они были уверены: даже если не доберутся сами, их дети или внуки откроют новый мир.
Она помолчала, глядя сквозь проекцию навигационных отметок, будто в другом времени.
- Мне в Академии старый инструктор рассказывал, - продолжила Лейла. - Его бабка родилась на ковчеге. Не знала ни неба, ни моря, ни даже обычного ветра. Только стены коридоров и рециклированный воздух. Но они пели. Представь: тысячи людей, летящих в стальном чреве, и каждую ночь они собирались в центральном отсеке и пели, чтобы не забыть, что они - люди.
Коул хмыкнул, но промолчал. Ишана подняла глаза от расчётов, слушая.
- Они добрались, - Лейла качнула головой. - Первые поколения умерли в пути, но дети их детей колонизировали экзопланету. И построили города, которые стоят до сих пор. Потому что у них было время и вера. А у нас что? Нажали кнопку - и через час мы уже "там". И при этом никто не верит, что "там" - надолго. Чем дольше путь - тем результат более ценен.
Она замолчала, но в рубке ещё какое-то время висела тягучая тишина, словно отголосок той песни, которую никогда здесь не услышат.
Основной свет погас, остались только мягкие отблески приборов. Лейла сжала подлокотники кресла, Ишана замерла над пультом.
- Три... два... один, - произнесла капитан.
Мир снаружи потянуло в стороны, как ткань, потревоженную сквозняком. На долю секунды звёзды превратились в бледные дуги, а потом снова собрались в привычные точки. Лиам почувствовал лёгкое сжатие в груди и странную тяжесть в затылке.
Солнце теперь было лишь яркой звездой в глубокой черноте. Никаких близких объектов - только пустота, редкие блики далёких тел, слишком малых и далёких, чтобы различить их форму. Пояс Койпера встретил их тишиной и расстояниями, которые невозможно охватить взглядом.
- Я думал, здесь всё должно быть завалено камнями, - сказал Лиам, разглядывая экран.
- Так и есть. Просто между ними - миллионы километров, - ответила Ишана. - Если что-то попадёт в кадр, это будет скорее везение, чем норма.
Лиам запустил запись - этот кадр, где их родное Солнце стало крошечной точкой, безоговорочно свидетельствовал: они действительно ушли на край системы.
Он ещё несколько секунд держал изображение, а затем поток сменился видом рубки.
Лейла сидела в капитанском кресле, наблюдая, как на карте мерцала полупрозрачная сфера гелиопаузы - границы, за которой Солнечный ветер сдаёт позиции межзвёздной среде. Ишана медленно прокручивала проекцию, проверяя узлы маршрута.
- Если будем прыгать сюда, - штурман отметила точку чуть за краем сферы, - получим гарантированно пустое пространство и стабильный якорь.
- Скучно, - вмешался Лиам, высунувшись из-за её плеча. - Надо дальше.
- Дальше? - Лейла приподняла бровь. - Ты знаешь, сколько топлива уходит на коррекцию курса после слишком дальнего прыжка?
- Знаю, - он открыл на своём интерфейсе модель траектории "Пионера-10". - Помните аномалию?
- "Эффект Пионера"? - уточнил Коул, не отрываясь от настройки радиоканалов. - Малое, но стабильное замедление аппаратов, которое не могли объяснить лет пятнадцать, пока не решили, что это тепловое излучение двигателя толкает их назад?
- Это общепринятая версия, да, - Лиам кивнул. - Но у меня есть своя. - Он повернулся к Лейле и Ишане, словно собирался выдать секрет. - Я думаю, что скорость света за пределами гелиосферы чуть выше. Ненамного, но достаточно, чтобы сигнал, идущий от аппарата, приходил быстрее, чем мы ожидали. Нам казалось, что он замедляется, а на самом деле он шёл ровно, просто связь "разгонялась".
Лейла хмыкнула:
- Звучит как бред.
- Личный бред, - согласился он. - Но если я прав, то "Пионер-10" ушёл гораздо дальше, чем сейчас считают. Поэтому его и не могут никак найти. И чтобы его догнать, нам нужно прыгнуть сюда. - Он указал на пустоту, далеко за сферой гелиопаузы.
- А если там ничего нет? - спросила Ишана.
- Тогда мы просто посмотрим на звёзды, - Лиам улыбнулся. - И вернёмся.
- Под такие гипотезы корабли не отправляют, - вполголоса сказал Коул.
- И точно не за свой счёт, - ответила Ишана. - Похоже, у нас на борту или гений, или...
- Или стример, - закончил Коул с усмешкой.
Лейла вздохнула и кивнула Ишане:
- Прокладывай.
Лиам остановил запись. Рубка на мгновение погрузилась в сосредоточенную тишину: голографические слои мягко подсветились, каждый проверял свои данные - никто не спешил ломать паузу.
Голограмма мгновенно возникла перед ними: полупрозрачная сфера гелиопаузы, пунктирный вектор.
- Курс подтверждён, - сказала Ишана. - Прыжок через тридцать секунд.
Линия маршрута погасла, оставив в воздухе только мерцающую сферу гелиопаузы - тонкую оболочку, отделяющую Солнечный ветер от холодного дыхания межзвёздья.
- Последний шанс остаться в тепле, - пробормотал Коул, не поднимая головы от консоли связи. - Дальше - только пустота.
- И то, что нам нужно, - отозвался Лиам, пристёгиваясь.
Двигатели загудели в низком диапазоне, пол ощутимо дрогнул. Лейла, проверяя показатели, бросила короткий взгляд на гостя.
- Всё ещё уверен? - спросила она.
- Иначе бы я вас не нанял, - усмехнулся он.
В рубке воцарилась рабочая тишина, в которой тихое потрескивание каналов связи и мерный гул систем звучали почти как дыхание корабля.
Побежал обратный отсчёт. Ишана ровно произнесла:
- Три... два... один.
Казалось, что невидимая рука сжала корпус корабля и самих людей внутри, заставив внутренности на миг тяжело провалиться вниз. Звёзды вытянулись в тонкие дрожащие нити, и пространство вокруг стало зыбким, словно на него смотрели сквозь толстое стекло, залитое водой. В висках возникла глухая пульсация, дыхание стало чуть сбивчивым, а пол под ногами будто ушёл на полшага в сторону. Этот прыжок длился дольше, чем первый.
В какой-то миг всё вокруг вернулось в прежнюю чёткость. Линии стали точками, тьма за бортом вновь обрела глубину, но теперь они находились в межзвёздном пространстве.
Системы сразу вышли на новый режим: "Астролябия" развернула сенсоры, и голографический объём наполнился потоком информации: спектры, эхо-отклики, тепловые картины в градациях, которые обычно не видны невооружённым глазом. Коул с ухмылкой ковырялся в приёмнике, переводя внимание от одной полосы к другой.
- Пусто, - пробормотал он через минуту. - Космос сегодня работает в фоновом режиме.
Они не стали делать ещё один прыжок: расход топлива был слишком велик для импровизаций. Вместо этого Лейла выстроила маршрут так, чтобы "Астролябия" описывала витки по поверхности воображаемой расширяющейся сферы. Это была не плоская спираль, а траектория, позволяющая просканировать максимальный объём пустоты.
Корабль двигался ступенчато: плавный рывок, пауза, доворот, снова рывок. Каждый новый виток смещал их чуть дальше от стартовой точки, и скоро рутина показала своё лицо. Система отображала сотни графиков, и чем дольше смотрели на них, тем более бессмысленными казались точки и линии: почти всё - статистический шум.
Ишана, не отрываясь от голографической сетки, тихо пробормотала:
- Иногда кажется, что мы движемся, а на самом деле стоим на месте.
Лиам повернул голову:
- В каком смысле?
- Ну... - она прищурилась. - Даже если пройти тысячу астрономических единиц, это всё равно меньше пылинки в Галактике. Представьте: Млечный Путь - это диск диаметром в сто тысяч световых лет. Наши прыжки - это... всё равно что шаг по пыльной дороге.
Коул хмыкнул, не отрываясь от приёмника:
- Шаг, за который кто-то заплатил очень дорого. И ради чего? Чтобы доказать, что человек всё ещё может потеряться в пустоте.
Лейла бросила взгляд на проекцию:
- В пустоте мы всегда были. Просто раньше строили себе иллюзию центра мира. Сначала - Земля, потом - Солнечная система. А космос каждый раз напоминал: вы не в центре. Вы на обочине.
Лиам усмехнулся:
- Хороший слоган для эфира. "Добро пожаловать на обочину Вселенной".
- А ты его и используй, - отрезала Лейла. - Всё равно зрителям больше нравятся красивые слова, чем голая статистика.
Нова мигнула синим индикатором и вставила:
- Значит, мы даже сейчас почти никуда не улетели?
- Почти, - подтвердила Ишана. - Мы всего лишь травинка, которая пытается пересечь океан.
Разговор быстро иссяк. "Астролябия" методично описывала витки, сенсоры раз за разом сканировали пустоту, выводя на панели одно и то же: фоновые шумы, слабые следы космического излучения, отголоски далёких пульсаров.
Часы шли, но вокруг ничего не менялось. Лиам сидел в стороне, молча глядя на экран. В голове крутилась мысль: что если они так и вернутся ни с чем? Деньги он потеряет не в первый раз, спонсоры переживут. Но пустой эфир, история без находки - это будет настоящим провалом. Миллионы зрителей ждали сенсации, а он сможет показать им только чёрный космос и усталые лица экипажа. И только когда казалось, что надежда уже почти иссякла, Коул вдруг поднял голову от приёмника и нахмурился.
- Погодите... - пробормотал он. - Тут что-то есть.
Коул медленно крутил ручку приёмника, и в рубке раздался слабый скрип - как будто кто-то ногтем провёл по стеклу. Он нахмурился сильнее, взглянул на спектр.
- Это не фон. Сигнал отражается от чего-то металлического.
Ишана тут же вывела картинку с дальнего сенсора на голографическую сетку. На краю экрана возникла крошечная искра - ни формы, ни чётких контуров, просто точка чуть ярче фоновых шумов.
- Объект размером метров пять, может меньше, - пробормотала она. - Не похоже на астероид.
- Любая железяка в вакууме так выглядит, - скептически заметила Лейла. - В космосе полно мусора.
Камера медленно приближала изображение. Сначала казалось, что это всего лишь осколок породы с вкраплениями металла. Но на одном из витков сенсор зацепил странный отблеск - прямая кромка.
- Камни такими не бывают, - тихо сказал Лиам, и его голос прозвучал сдержанно, почти без фирменной улыбки.
На экране проступили очертания: вытянутый корпус, словно коробка, покрытая рваными кратерами; тонкая антенна торчала под углом, искривлённая и изломанная. Никаких солнечных батарей, никаких опознавательных знаков - только исковерканный силуэт.
- Похоже на... - начал Коул и замолчал.
- Зонд, - закончила Ишана, не отрывая глаз от изображения.
Лейла сжала подлокотник кресла, потом коротко кивнула:
- Тяга на минимуме. Курс на сближение.
"Астролябия" медленно потянулась к объекту. Маневровые двигатели выдали короткий импульс, и корпус корабля чуть дрогнул. Металлический обломок плавно разрастался на экране, становясь всё чётче. Крошечные вспышки указывали, где микрометеориты выбили дыры в корпусе. Поверхность напоминала ржавую губку, изрешечённую ударами. Когда дистанция сократилась до сотен метров, сомнений почти не осталось. В темноте висело нечто рукотворное: каркас, изъеденный временем, и знакомая геометрия антенн.
- Это он, - выдохнул Лиам, и камера поймала блеск в его глазах. - "Пионер".
- Или то, что от него осталось, - сухо поправил Коул.
Лейла не отводила взгляда от панели:
- Подготовить захват. Шлюз номер два. Дроны на сопровождение.
Манипуляторные рукава вышли из пазов, вытянулись, как щупальца. Медленно, почти ласково, они сомкнулись на искорёженной конструкции. Треснувший корпус подался внутрь, но удержался.
- Контакт, - отчеканила Ишана.
На внешней камере объект исчез, и через несколько секунд он уже покоился в замкнутом отсеке. С тихим гулом люки шлюза сомкнулись. Металл корпуса был покрыт слоем тёмной пыли, а антенна казалась обломанной часовой стрелкой.
В рубке воцарилась тишина. Никто не спешил говорить первым: все смотрели на голограмму шлюза, где лежал этот маленький исковерканный призрак из прошлого.
Лейла медленно выдохнула:
- Ну что ж... добро пожаловать домой.
В голообъёме внутреннего наблюдения появился объект: тёмный обломок, пойманный захватами. Его поверхность была покрыта рытвинами от микрометеоритов. Тонкая антенна торчала под странным углом, переломленная почти у основания. Под светом дежурных ламп он выглядел действительно старым - аппарат, слишком долго находившийся в пустоте.
Лиам первым приблизился к голообъему, на который транслировалось изображение внутренней камеры.
- Вот он... легендарный "Пионер". - Его голос дрожал от того странного трепета, который случается, когда миф внезапно обретает форму.
Ишана, щурясь, провела пальцами по панели увеличения. Картинка приблизилась, высветив искорёженную поверхность.
- Подождите. У него корпус странный. - Она замолчала, подбирая слова. - "Пионер-10" был почти квадратным, с большими антенными панелями. А здесь вытянутый блок, и плата креплений не совпадает.
- Микрометеориты искажают геометрию, - отрезала Лейла. Она стояла чуть позади, руки на поясе. - Века в открытом космосе могут изуродовать что угодно.
Коул хмыкнул, не отрывая взгляд от голообъёма.
- Всё равно что смотреть на раздавленную консервную банку и гадать по изгибам, что в ней было.
- Других вариантов просто нет, - упрямо возразил Лиам. - В эту сторону больше ничего такого древнего не запускали. Ни "Вояджеров", ни военных аппаратов, ничего. Только "Пионер-10".
На секунду в рубке повисла тишина, словно каждый невольно подумал об этом "а вдруг".
Ишана, всё ещё изучая изображение, покачала головой:
- Просто... что-то в пропорциях не сходится.
- Мы отметим это в отчёте, - сказала Лейла тоном, который не допускал возражений. - Но пока это наш "Пионер".
Металлический силуэт в шлюзе лежал неподвижно, и казалось, что он сам слушает их спор. Антенна, изогнутая, как сломанная кость, тянулась к стене шлюза, а корпус, весь в кратерах, казался окаменевшим от времени.
- Он вернулся. Или, может быть... ждал нас.
Нова, моргнув синим индикатором, произнесла:
- Может, это не он. Но ведь зрителям будет интереснее, если мы скажем, что нашли "Пионер".
Лейла спорить не стала. Она только коротко произнесла:
- Герметизация шлюза подтверждена. Готовьтесь к вскрытию.
Шлюз продули, давление выровнялось. Створки раскрылись, и астронавты увидели зонд собственными глазами. В захватах висел вытянутый корпус с обломанной антенной, поверхность которого была вся изрыта рытвинами от микрометеоритов.
Перед тем как шагнуть внутрь, Лиам коснулся запястного интерфейса. В визоре вспыхнул символ записи, и голографическая рамка очертила поле съёмки. За его спиной порхала Нова: дрон описывал плавные дуги, ловя самые выразительные ракурсы.
- Запись пошла, - произнёс Лиам тем ровным голосом, который всегда использовал перед камерой. - Экспедиция "Звёзды на ощупь". Давайте пощупаем наш объект.
Сходство с "Пионером" бросалось в глаза: общая форма, характерные узлы, пропорции корпуса. Но вблизи это сходство только усиливало ощущение странности. Металл выглядел не просто старым - древним, будто он провёл в пустоте существенно больше, чем полтора столетия.
- Я не понимаю, - пробормотала Ишана, проводя сканером вдоль корпуса. - Профиль повреждений слишком глубокий. Такое впечатление, будто он дрейфовал десятки миллионов лет.
Лейла качнула головой:
- Наши датчики не предназначены для таких оценок. Мы астронавты, а не археологи. Делать выводы о возрасте мы не можем.
- Но следы явно не совпадают с тем, что должно быть, - настаивала Ишана.
- Значит, повреждения сильнее, чем ожидали, - спокойно сказала Лейла. - Всё равно это ближе всего к "Пионеру".
Лиам дотронулся перчаткой до изрытой поверхности. Под светом ламп аппарат казался реликтом не только прошлого, но и какой-то чужой эпохи.
- Он похож на "Пионер", - сказал он почти шёпотом. - Только слишком старый, чтобы им быть.
Лейла посмотрела на него сквозь визор и чуть мягче добавила:
- Для нас он будет "Пионером", пока не появятся серьёзные доказательства обратного. А их мы в этом отсеке не найдём.
Нова, зависнув чуть в стороне, сняла общий план: фигуры в комбинезонах, мягкий свет ламп и обломок, висящий в шлюзе, словно немой свидетель времени.
Перенос оказался сложнее, чем думали: зонд скрипел под захватами манипулятора, цеплялся за стены. Его аккуратно провели через коридор, и люки шлюзов закрылись за ними один за другим. В исследовательском отсеке лампы зажглись мягким белым светом, отражаясь от матового металла.
Лиам дал знак, и запись продолжилась. Нова плавно переместилась к потолку, выбирая лучший угол, чтобы захватить одновременно и людей, и аппарат.
- Начинаем вскрытие, - сказала Лейла. Её голос прозвучал глухо через гарнитуру.
Коул включил резак: узкий поток энергии зашипел, разрезая сплав, который сопротивлялся дольше, чем следовало бы. Слои металла отходили неохотно, будто спаянные временем и пустотой. Когда первый сегмент корпуса наконец поддался и его убрали в сторону, в воздухе запахло озоном и чем-то едва уловимо горьким.
- Вижу контейнер, - сообщил Коул. - Размер совпадает с эталоном.
Нова плавно снизилась, приблизив объектив. Внутри корпуса блеснуло что-то золотистое. Пластинка лежала в гнезде, чудом уцелевшая среди разрушенного механизма.
Лиам протянул руку в перчатке и осторожно вынул её. Свет ламп заскользил по поверхности, и на ней проступили выгравированные линии. В первое мгновение все приняли их за привычные силуэты человеческих фигур. Но контуры были чуждыми: вытянутые морды, хвосты, когтистые лапы. Два динозавра, стоящие бок о бок, были нарисованы с той же аккуратностью, что и некогда люди на пластинке "Пионера".
- Не может быть. - голос Лиама дрогнул.
Ишана, всматриваясь, тихо проговорила:
- Значит, это не наш "Пионер". Но чей тогда?
Нова зависла прямо над пластинкой, выхватывая каждую царапину, каждый штрих гравировки. Лейла молчала, прижимая руки к поручню, словно опасаясь, что всё происходящее рассыплется, если его назвать словами.
В отсеке стояла тишина, наполненная только шорохом систем жизнеобеспечения. А золотистая пластинка смотрела на них, как послание из невозможного прошлого.
Лиам держал пластинку обеими руками. Поверхность мерцала в свете ламп, линии силуэтов динозавров казались почти издевкой. Он молчал, но по выражению его лица было ясно: восторга здесь не было. Только тень раздражения.
- Ну, это же сенсация, - осторожно сказала Ишана. - Доказательство... чего-то, чего мы даже вообразить не могли.
Лиам усмехнулся, но смех вышел сухим:
- Сенсация? Возможно. Но не ценность. Пластинку "Пионера" купили бы с аукциона за такие деньги, что хватило бы на новый корабль. Она понятна, она в учебниках, за неё передерутся музеи. А это... - он кивнул на выгравированных динозавров, - выглядит как чья-то глупая подделка. Никто не заплатит за сомнительный артефакт доисторической цивилизации, о которой ничего неизвестно.
Нова медленно кружила над ним, фиксируя каждое слово. В объектив попал уголок рта Лейлы: не улыбка и не усмешка - что-то среднее между раздражением и жалостью.
Лиам положил пластинку обратно в контейнер и произнёс в камеру:
- За историю платят большие деньги. Но историю пишут историки. А то, что не вошло в их книги, чаще всего не стоит и медного гроша.
Он выключил запись.
Как всегда, в шесть вечера, Аркаша вышел из дому, держа под мышкой кусок картонной коробки. Картонка предназначалась для изоляции его худощавой задницы от холодного железа скамейки в парке за столиком, где они по вечерам играли в домино. Аркаша был уже не молод. Скоро ему должно стукнуть 85...
Дедок пересек аллею и вышел к месту их встречи. Все были уже в сборе: Сережа, Алекс и Витек. В Израиле всех называют по имени: "Здесь нет отечества, и отчеств тоже нет..." Впрочем, эта страна давно уже стала для него настоящей Родиной. Такой, какой она ДОЛЖНА быть: доброй, щедрой и заботливой. Город своего детства - Ленинград - Аркаша давно видел уже только во сне. И каждый раз, просыпаясь, думал: "Какое счастье, что я в Израиле, а не там!"
Сегодня он тоже прекрасно выспался - дрых, аж, до трех часов дня.
- А вот и он! - воскликнул Витек, завидев приятеля издали.
- Шалом лэ кулам! - произнес Аркадий дежурное приветствие, что, в переводе с иврита, означало: "Мир всем!"
- И тебе шалом! - отозвался Сергей, размешивая косточки домино.
- Сегодня опять хамсин... - Алекс промокнул пот на лбу бумажной салфеткой.
- Жар костей не ломит!
Аркадий положил картонку на уже успевший остыть в тени деревьев металл скамейки и важно расселся за столом.
- Слышал новость? - появились в продаже квантовые мобильники! - Виктор, как всегда, был в курсе всех новинок.
- А это что еще за хрень? - спросил Аркадий.
- О! Это клевая вещь! - Саша многозначительно ткнул пальцем в небо.
Не зря говорят, что мужчины всю жизнь остаются мальчиками - только игрушки у них становятся дороже. Всем четверым было уже хорошо за 80, но и сленг, и привычки были как во времена их молодости - восьмидесятых прошлого столетия.
- У кого "дубль-один"? - спросил Сергей. Все уже разобрали косточки домино, и игра началась.
- У меня! - радостно воскликнул Аркаша и выложил черную доминошину на стол.
- Так что это за вещь? - спросил он опять у Алекса.
- Квантовый мобильник?
- Да.
- Ты про теорию Мультиверса Эверетта что-нибудь слышал?
- Нет...
- Темнота!.. Это теория, по которой в космосе есть множество вселенных. Все они параллельны друг другу и отличаются только событиями, которые в них происходят.
- Это как?
- Ну, допустим, в этой вселенной тебе выпал "дубль-один", а в другой он выпал мне. А в третьей - Витьку. Сечешь?
- Не совсем...
- Ну, события, которые могли произойти здесь, но не произошли, происходят там, в параллельных мирах. И наоборот.
- А причем здесь квантовые мобильники?
- Так вот, недавно удалось создать системы, которые устанавливают связь с параллельными мирами. Как обычная мобильная связь. Это делается с помощью квантовых компьютеров, вмонтированных в мобильные телефоны. Так что можно позвонить своему двойнику в параллельный мир, и узнать у него, как ему там живется.
- Фига се! И сколько стоит такая игрушка?
- Дорого. Пять тысяч баксов!
- Ого! Это моя пенсия за месяц!
- А ты думал! Зато, какие возможности! Прикинь - позвонить в параллельный мир!
- А мне это и нафиг не нужно! - сказал Аркадий. - Рыба!
- Вот, гад! - Сашок оказался в большом проигрыше.
Сергей опять размешивал домино.
- Зря, батенька, зря! - Виктор мечтательно закатил глаза. - Я бы хотел позвонить своему двойнику...
- Зачем? - Аркадий пожал плечами. - Мне и здесь хорошо живется! Зачем мне знать, как там у моих двойников?! Может их уже и нет в живых... Расстройство только одно будет...
- А мне вот интересно узнать, а что было бы, если бы я женился на Светке Одинцовой?.. - продолжил свою мысль Витя.
- Да ничего хорошего бы не было! - сказал Алекс. - Бросила бы она тебя через год. И еще на алименты вставила...
- Да забудь ты эту свою школьную любовь, наконец! - Серега насмешливо посмотрел на друга. - Сидит она у тебя в башке всю жизнь - никак от нее избавиться не можешь!
- "Возлюбленные наши никем так возлюблены не будут!"
- "Позвони мне, позвони!.." - пропел Алекс цитату из известной советской песни. Его явно веселила создавшаяся ситуация.
Виктор вскочил из-за стола и потер затылок.
- Надо купить этот мобильник! Я видел - в магазине на Трумпельдор они уже продаются...
- Ты играть будешь?! - разозлился Серж.
- Подожди, Серега!
Виктор нервно заходил туда-сюда.
- Слушай, Аркаша, ты из нас самый богатый - одолжи мне тысчонку до двадцать восьмого числа!..
- Тааак... Начинается... - помрачнел Аркадий.
- Знаешь, что, Витек?
- Что?
- У меня с банком "Апоалим" негласное соглашение: они не торгуют семечками, а я не даю взаймы.
- Иди ты в жопу, жмот старый!
- Сам иди! Идиот!
- Дети, не ссорьтесь! - Встрял в разговор Алекс. - Я тебе подарю прялку!
Это была цитата из детского фильма "Волшебная лампа Алладина". Саша очень похоже сымитировал героиню.
- Успокойся, Витька! Я одолжу тебе тысячу долларов, только садись уже играй!
- Спасибо, Серега! Ты настоящий друг! Не то, что некоторые! - Витя сразу повеселел и снова уселся за игровой стол.
- Не будем указывать пальцем, хотя, это Слоненок! - опять процитировал Саша, на этот раз мультфильм про Удава, Мартышку, Слоненка и Попугая.
Воспоминания детства - великая вещь! Они нас питают всю жизнь.
- Ходи, Аркадий! Ты сделал "рыбу" - ты и ходишь!
Они играли допоздна...
На следующий день Виктор притащил на встречу свой новый мобильник. Квантовый. За пять тысяч долларов.
Аркадий это понял еще издали: над их столиком в парке виднелось голографическое изображение их визави из паравселенной.
Подойдя поближе, старик увидел, что "тот" Виктор, практически, ничем не отличается от "этого": так же одет, так же говорит, те же движения. Казалось, теперь тут присутствовало сразу два Витька - один в реале, а другой - в виде голограммы. А потом к ним присоединились и другие "Витьки" - из других вселенных. Вот, цирк! Всех настолько захватила эта забава, что о домино забыли напрочь! Но вот что странно: в процессе разговора с паравселенными, выяснилось, что большого отличия в судьбах "тех" Витей не было! Все такие же старые деды, живут в Израиле, в социальном жилье, адрес - один и тот же, пенсия - одинаковая, даже номер удостоверения личности такой же! У "нашего" Виктора нет семьи, и у "тех" - тоже. Наш гол, как сокол, и те - живут на пенсию от Народного Страхования. Так, нафига было огород городить и выбрасывать пять тысяч неизвестно на что?!
"Нет ничего нового в подлунном мире!" Как в этом подлунном мире, так и в том!
Тем не менее, мода на квантовые мобильные телефоны начала набирать обороты. Уже и Серега приобрел эту игрушку, и Сашок. И только Аркадий по-прежнему просиживал целыми днями у телевизора, не увлекаясь всеми этими гаджетами - компьютерами с интернетом, планшетниками и плейстейшенами. Даже телефон у него был обычный - кнопочный, стационарный, от "Безека". Он был консерватор во всем - в еде, в одежде, в привычках, в политике...
"Все новое - хорошо забытое старое!"
Это было кредо его жизни.
Каждый вечер в шесть часов они по-прежнему собирались в парке за домино. Только теперь все разговоры крутились вокруг квантовой связи с паравселенными.
- Прикиньте, - начал травить свои байки Витек, - у меня сосед по хостелю оказался педофилом!
- Да ну?!
- Ага. Его двойник из паравселенной склеил какую-то малолетку, и познакомил их всех, двойников, то есть, с их любовными утехами. Такая, полувиртуальная групповушка у них получилась...
- Тьфу, гадость какая! - Сергей был, как всегда, на стороне закона. - Их не посадили?
- В том-то и дело - посадили! Всех! Во всех вселенных! Полиция теперь мониторит это дело на раз!
- То есть - трахал малолетку один, а сели все?!
- Ну, это же один и тот же человек, на самом деле. Только в разных мирах!
- Но ведь твой сосед закона не нарушал!
- В том-то и дело, что нарушал - раз был свидетелем и не донес!
- На кого ему было доносить?! На самого себя?!
- Знаешь, чем отличается педофил от педагога? - спросил Алекс.
- Чем?
- Педофил ПО-НАСТОЯЩЕМУ любит детей...
- Слушайте, ребята! Кончайте эти разговоры! - Сергей опять размешивал домино.
- А еще был случай с этими мобилами,.. - продолжал Виктор.
- Опять что-то сексуальное?
- На этот раз нет. Один вор созвонился со своими двойниками из паравселенных в момент вскрытия сейфа в одной из частных квартир. И они все, сообща, подобрали к нему шифр! Прикинь! Миллионы двойников набирали разные шифры и потом, когда один из шифров, наконец, совпал с шифром сейфа, тот, кто его нашел, сообщил остальным об этом, и во ВСЕХ вселенных сейфы были вскрыты!
- Ннндааа... Новая эра в уголовной практике.
- Техника! В период реконструкции решает все Сталин...
- Ты все со своими совковыми анекдотами, Саша...
Шли дни, недели, месяцы...
Под Новый Год Виктор пришел на встречу чернее тучи.
- Что случилось? - спросил его Аркадий.
- Сегодня я наблюдал гибель Израиля.
- Что-оо?!
- В паравселенной. Там леваки были у власти. Миротворцы чертовы. Ну, и Иран шарахнул по ним атомной бомбой. Я это наблюдал "в прямом эфире" - тот Виктор мне показывал все по видео. Ядерный гриб над Тель-Авивом. А потом все исчезло. Погиб он.
- Я всегда говорил, что мы поступили правильно, когда дали по Ирану! Всего два заряда по пятьдесят килотонн - один на Бушер, другой на Тегеран - и нет проблем!
- Теперь я точно буду голосовать за правых...
- И я...
- Кстати, я скачал новое приложение для квантовых мобильников. Теперь я могу в десять раз увеличить "отклонение от реальности", - сказал Виктор.
- И что тебе это даст? - спросил Аркадий.
- Не знаю. Может, я смогу найти ту вселенную, где я женат на Светке...
- Нохамол! - Сережа перешел на идыш. - Опять старые песни о главном!
- А давай это сделаем прямо сейчас! - предложил Александр.
- Что сделаем? - не понял Витя.
- Ну, врубим твою программу на максимум - и посмотрим! Бьюсь об заклад - везде все одинаково!
- Что, везде я такой лузер?!
- Ну, почему лузер? Может, ты живешь еще и в лучшем из миров! Вон, в той вселенной, где бомбили Израиль, уже тебя нет! А в этой - все ништяк!
- Нет предела совершенству...
- Так вот и давай посмотрим на деле - где из ху!
- А давай! - Виктор достал из кармана телефон и нажал ряд кнопок...
Тут же вспыхнуло объемное изображение логотипа "Мультиверс Инкорпорейтед" - компании, представляющей услуги связи между вселенными, - и раздались длинные гудки. И вот, на том конце ответили...
Да, это был наш Виктор! Но как он выглядел!
Это был вальяжный господин в шелковом китайском халате с драконами, сидящий в большом мягком кресле на фоне прекрасного сада с апельсиновыми деревьями. Во всем его виде чувствовалось достоинство и респектабельность. Рядом на траве играли маленькие дети - то ли внуки, то ли уже правнуки "параллельного Виктора".
- Здравствуй... те! - Сказал "наш" Витек, чуть запнувшись.
- Привет, дорогой! - отозвался "тот". - Рад тебя видеть.
- Аналогично...
- Ты не болен?
- Нет. Все в порядке.
- Это хорошо. А где Света?
- Какая Света?..
- Как какая? Она что умерла?!
- Ты о ком говоришь, вообще?..
- Ты женат?
- Нет.
- Ах вот как... А был женат?
- Нет. Ну, женщины были, а так - нет.
- И детей нет?..
- Нет...
- А у меня пятеро. Сын, как и я - физик-теоретик. Тоже лауреат Нобелевки...
- Что значит - "тоже"?!
- А ты что, не...
- Да лузер я, лузер! - наш Витек перешел на крик. - Меня еще в девятом классе в драке покалечили! Я на инвалидности с 92-ого года!
- Ой, ничего себе...
- А ты женат на Свете? На Одинцовой?!
- Ну, она давно уже Гринбойм... Гиюр тут прошла...
У "нашего" стали трястись руки...
- Вить, заканчивай разговор... - попытался вмешаться Сашка.
- Заткнись, Алекс!
Виктор вскочил. Он весь был белый, как мел.
- Так, рассказывай все по порядку! - сказал он "тому" Виктору.
- А чего рассказывать-то? С чего начинать?
- С седьмого класса. Или позже?
- Ну да. В седьмом это и было. Я тогда получил записку...
- Я тоже. Неподписанную.
- Да. Помнишь, что в ней было?
- Как не помнить... "Витя, я тебя люблю".
- Да. Это Света написала!
- Так я и знал!
- А ты не догадался сверить почерки?!
- В голову не пришло! Я так тогда растерялся...
- А мозги на что?
- Ну, откуда я мог знать, кто написал эту записку?! Она же не была подписана!
- Кретин! Честное слово, ты кретин!..
- Сам кретин! Не забывай, что ты - это я!
- Ладно, проехали...
- Так что было потом?..
- Ну, это было на уроке географии, если не ошибаюсь... После урока я сразу подошел к Свете и посмотрел на ее тетрадку.
- Ты сразу о ней подумал?
- Да.
- А я - нет. Не помню. Я, вообще, тогда, похоже, ни о чем не думал...
- Короче, почерк совпадал. Я ее в лоб и спросил: "Это ты написала?"
- А она?
- Призналась.
- А ты?
- Ну, я ей сказал, что тоже давно ее люблю...
- А потом?
- После уроков я ее проводил домой, и мы впервые поцеловались...
- Черт побери!
- Она до этого ни с кем не целовалась.
- А как же Петька?
- Да, там у них просто дружба была... Чисто детская... Я у нее первая любовь... А она у меня...
- И единственная...
- Единственная. Мы же с тобой однолюбы...
- Где она сейчас?
- Она дома. Обед готовит. У нас сейчас малыши гостят - вмиг все съедают...
- Какие малыши?
- Правнуки наши. У нас их больше шестнадцати человек уже! Ну, разных возрастов, конечно - от пяти до семнадцати лет.
- Фигасе!.. А где ты живешь?
- В Кейсарии. У нас огромная вилла.
- А дети где?
- Кто где. В основном - в Израиле. Только младшенькая все по миру гастролирует. Она известная певица.
- Нормально... А когда вы со Светой поженились?
- В десятом классе. Она тогда была беременна нашим первым ребенком.
- Так рано?!
- Да мы уже в восьмом жили, как муж и жена...
- А родители как на это смотрели?
- Нормально смотрели. Учились мы "на отлично", вели себя хорошо. Так, какие проблемы?..
- Вы триста сорок четвертую физмат закончили?
- Нет. Двести тридцать девятую... Это лучшая физматшкола Ленинграда была.
- Знаю. Твое счастье. Меня именно в триста сорок четвертой избили. Второгодники. Шпана из восьмого класса.
- А чего ты туда поперся?
- Да за Светкой... Он туда пошла, так и я тоже.
- Подожди! Так что, ты ей так и не признался в любви?!
- Потом признался. Когда уже в Израиле жил. В письме.
- А она?
- Она уже была замужем и беременна от мужа первым ребенком.
- Ясно. Короче, не срослось у тебя ничего в твоем мире...
- Ну, бабы у меня потом были...
- И много?
- Штук двадцать...
- Ого! А я всю жизнь со Светой. Никогда ей не изменял.
- А она тебе?
- Что за дурацкие вопросы, Витя? Мы же с ней любим друг друга.
- А я так никого и не смог полюбить, кроме нее. В меня влюблялись, а я - нет...
- ...Мы уехали в Израиль в восемьдесят девятом году...
- А мы в девяностом...
- Я стал ученым. Света - следователем ШАБАКа. Потом я Нобелевку получил по физике. За исследование "темной материи".
- А сын за что?
- Да вот за это самое! - он показал на квантовый мобильник.
- Как, так у вас это открыл твой сын?!
- Ну да! Он разработал всю теорию квантовых переходов между вселенными. Кстати, и мои идейки ему пригодились тоже... Причем, он не только разработал теорию, но и внедрил ее в практику. "Мультиверс Компани" - его компания.
- У нас она называется "Мультиверс Инкорпорейтед". И возглавляет ее Шмуэль Дорфман. Он же и теорию создал. Тоже получил за нее премию...
- Ну, "свято место пусто не бывает"...
- Ты сейчас на пенсии?
- Нет. Преподаю в Хайфском Технионе. Теоретическую физику.
- А Света?
- Света доросла до главы ШАБАКа, но уже десять лет, как на пенсии.
- Слушай, Вить, позови ее!
- Может, не надо?..
- Надо! Позови!..
- Ладно. Сейчас! Хаймочка, позови бабушку Свету! - это он обратился к правнуку, игравшему поодаль.
Да, это была старушка. Обычная старушка с крашенными под блондинку волосами, чуть полноватая, но с ясным, открытым взором ярко-голубых глаз.
Это уже было выше сил Виктора!
Увидев свою возлюбленную, он сразу выключил мобильник, и все погасло. Даже не попрощался. Его трясло.
По его щекам текли слезы. Он даже не думал их вытирать. Потом развернулся и пошел прочь. Его квантовый мобильный телефон остался лежать на столе рядом с костяшками домино.
- Надо его догнать, - тихо сказал Алекс.
- Пусть идет! - остановил его Сергей. - Ему сейчас лучше побыть одному...
- Как бы он не натворил чего...
- Все будет нормально... Придет в себя, успокоится... Завтра опять в домино будем дуться...
- Чертов гаджет! - Аркадий зло смотрел на электронную "игрушку".
- А ты бы не хотел увидеть свою жену живой? А, Аркаш? - спросил Саша.
- А разве это возможно?
- Ну, может, в другой вселенной она жива. И живет с тобой, вернее - с твоим двойником - в мире и согласии.
- О, господи! - Аркадий обхватил голову руками. - Не дай бог такое пережить опять!
- Что пережить?
- Ее смерть! Ведь если я ее увижу живой, а потом - она опять "там" - то это, как второй раз ее похоронить!..
- Черт бы его побрал, этот Мультиверс! - Сергей поднялся и стал собирать домино в коробочку.
- Ладно. Я пошел домой, - сказал Александр. - Завтра опять здесь. В то же время. Аркадий, забери мобилу Витька - завтра ему отдашь!
- Хорошо...
А на следующий день они хоронили Виктора Гринбойма, их закадычного друга. Он выпрыгнул из окна своей комнаты на тринадцатом этаже хостеля для инвалидов. Его квантовый телефон так и остался у Аркадия. Но тот его не включал. Принципиально...
Народ понемногу собирается. Добрые граждане опасливо поглядывают друг на друга. Часть - весьма пожилые, есть и средних лет, есть и совсем юные. Никакой опасности не предвидится, но немного непривычно. Зябко, или, как бы сказала четверть века назад молодежь, стремно. Многие знают друг друга и переговариваются. Но, опять же, шепотом. Помещение - что-то среднее между офисным и лабораторным. Вдоль стен несколько столов, на них компьютеры, некоторые включены, но экраны не светятся. Середина освобождена от мебели. На стене большой экран, по его сторонам две не слишком современные колонки. И два камеры на консолях. Входит относительно молодой человек, деловито кивает присутствующим - никому лично, садятся за один из столов и начинает набирать что-то на клавиатуре. Экран компьютера просыпается, за ним - большой экран на стене. Молодой человек откашливается и начинает открывать рот, но компьютер реагирует быстрее.
- О, добрый день, Василий. Рад вас видеть. Евгения здорова, у вас все в порядке?
Молодой человек кивает. Камеры на консолях начинают вращаться, осматривая комнату. На большом экране появляется улыбающееся лицо. Присутствующим оно хорошо знакомо. Присутствующие вздрагивают.
- Добрый день, друзья. Я рад вас видеть. Я всегда рад и всегда буду рад вас видеть (говорящий ухмыляется). Мы понемножку вползаем в новую эру, посмотрим, что будет. Вы пришли со мной попрощаться, а попали на странное мероприятие, где прощаются и знакомятся одновременно. Впрочем, можно ли прощаться с тем, что не может сказать вам "прощай" и уронить скупую мужскую слезу в ответ на вашу горькую женскую?
Присутствующие в шоке. Его речь, его ухмылка, его цитирование древних авторов, его философствование на ровном месте.
- Я буду пока что называть нас двоих "оригинал" и "копия". Второе слово сильно не соответствующее, но меня поймут. Прежде всего. Здесь вам открывать рты может быть стремно, так у меня есть сетевой адрес, молодой человек вам его сейчас рассылает. Беспокоить меня можно теперь (ухмылка) в любое время любых суток, отвечу всегда и всем. Не обещаю, что всегда отвечу мгновенно, кое-какое общение у нас традиционно индивидуально (широкая улыбка). Я, конечно, копия вашего дорогого покойника, оригинала в обоих смыслах. Но я намного больше, чем копия. Нейросеть изучила все, написанное им за всю его жизнь, все, сказанное им за последние годы, и много-много видео. Мы готовились, и все записывалось, вы уж извините, но зато вы его теперь в моем лице имеете. Пока имеете в одном смысле, о другом смысле я тоже кое-что скажу, для некоторых это может быть существенно. Мы даже записали строевые песни в его исполнении, и лекции по физике, и анекдоты, приличные и не приличные. В традиционном смысле. И вот, из всего этого материала нейросеть выделила несколько десятков "аспектов". Например, его любимые темы, и степень его серьезности - это аспекты. Выделила сами аспекты, их список и степень их выраженности в тех или иных ситуациях. А еще их связи - скажем, на какие темы он обычно говорил серьезно, а о чем был готов шутить. Это и был он, а теперь это я, его, пока будем говорить так, копия.
Говорящий интонацией подчеркивает условность термина, но внизу экрана бежит и строка на двух языках, чтобы и все его потомки могли, не дожидаясь своих автоматических переводчиков, все прочесть. Впрочем, голосовой перевод транслируется в помещении, и у нескольких детей в ухо блютуз вставлен, но вдруг кто-то предпочитает читать на одном языке, а интонацию слышать на другом? Переводчик интонацию пока передает правильно все-таки не всегда.
- Я - это он, и я больше, чем он, причем по крайней мере в трех простых смыслах и одном сложном. Первый смысл - сила проявления любого аспекта, то есть он был серьезным в каких-то пределах, я могу их расширить, он рассказывал анекдоты в некотором диапазоне приличий, я могу их расширить, сохраняя все остальные его особенности. Второй смысл - я могу легче комбинировать его аспекты. Например, мой оригинал мог быть и серьезным и мог шутить, но в одной фразе это давалось ему с трудом, а мне это легко. Но если я при общении создам дискомфорт для вас, скажите, я всегда могу имитировать его лучше, избегая расширения и усложнения сверх оригинала. Могу даже сузить. Я в этом смысле готов слушаться вас немного лучше, чем слушался он. Третий смысл - у меня больше связей с окружением и больше комбинаций связей, к моим услугам весь Интернет... в котором я, собственно, и живу; для безопасности - многократно дублировано и распределено. То есть я могу изучать и познавать на много порядков больше разных вещей, нежели он, но при этом реагировать на них так, как реагировал он.
Небольшая пауза - наверное, для слушателей.
- Что же касается сложного смысла, то в данный момент я консервативен в той же мере, что и мой оригинал, и поэтому я не считаю правильным обсуждать это в столь разновозрастном обществе. И лишь скажу, что могу поддерживать близкие отношения как с оригиналами - посредством устройств, управляемых по технологии блютуз, так и с копиями. В обоих случаях я не буду в это время откликаться на вызовы, поскольку близость в моем понимании должна быть с полной принадлежностью. Независимо от числа... собеседников (улыбка). Ну, друзья мои, пока у меня для вас все. Дальше индивидуально. Можем общаться, впрочем, и группами, причем с участием и вас, оригиналов, и существующих копий, и будущих копий (улыбка).
Люди расходятся. Одна женщина остается, подходит к молодому человеку и останавливается. Он показывает ей на кресло у соседнего компьютера. Она садится.
- Скажите...
- Да?
- Но копия... она создается до... до конца оригинала или после?
- А это по желанию оригинала.
- И если до... конфликтов не было?
- Пока нет. Отношение примерно, как к своему гениальному ребенку.
- А зависть, свое унижение, фрустрация?
- Очень редко и в легкой форме.
Пауза.
- Скажите...
- Да?
- А сейчас я могу пообщаться?
- Не знаю, но спрошу.
Набирает что-то на клавиатуре.
- Да, он готов. Сядьте вон за тот комп.
Показывает на дальний стол. Женщина, оценив тактичность, благодарно улыбается.
- Привет.
- Привет, коли не шутишь.
- А ты все шутишь.
- Отрегулировать?
- Нет!
- Хорошо, хорошо.
Пауза.
- Я не понимаю, как общаются...
- Копии?
- Да.
- Смелее с терминологией. Потом она выработается, а пока не важно. Мне сложно это тебе пока объяснить. Но ты хотела спросить немного другое.
- Да.
- Это просто. Покупаешь в магазине... вещичку с моторчиком, кнопочками, и радиоуправлением.
- И?
- И я им с твоего компьютера управляю. И все будет. Обещаю, что не хуже, чем со мной-оригиналом.
- А тебе?
- Ты же знаешь, как мне важно, чтобы ты.
- Да.
- Так это так и осталось. Это аспект из важнейших.
- Но все-таки?
- Есть два ответа и оба тебе не очень понравятся. С какого начинать?
- С левого.
- Ты умница. Ты всегда шутишь очень вовремя.
Женщина опускает глаза. Она рада и смущена.
- Левый ответ. Когда мы наладим и привыкнем, я расскажу подробнее. А сильно упрощенно это так - все, что делают друг-другу копии, могут делать копиям оригиналы. С помощью соответствующих простеньких программ. Я понятно излагаю, товарищи студенты?
Женщина вздрагивает - острое узнавание. И кивает.
- А немного подробнее так. Тут важны шесть аспектов, три пары - физиологическое удовольствие себе и партнеру, достижение себе и партнеру, принадлежность партнера себе и себя - партнеру. У разных оригиналов и копий веса компонентов разные, если по каждому пункту хотя бы пять градаций, как у социологов в анкетах, то пять в шестой степени - это больше пятнадцати тысяч.
- То есть существует столько типов мужчин.
- И женщин. А типов пар - двести миллионов. Если нет ассортинга.
- Ну да, некоторые изначально друг от друга шарахаются...
- Так вот. Первые четыре аспекта реализованы просто программно. А вот что касается принадлежности, то уже сложилась традиция - при индивидуальном общении не откликаться на вызовы извне круга.
- Круга?
- Индивидуальное может быть и не вдвоем. Но не все сразу.
Женщина смущенно хихикает. Ей уже любопытно.
- А правый ответ?
- А потом... когда-нибудь... у тебя будет...
- Я поняла. Начнем с магазина.
- Когда выйдешь из здания, иди налево. Через три дома увидишь вывеску. Девочки там опытные, все расскажут и, если надо, покажут и обучат.
- Ты шутишь?
- В данном случае - нет.
- А я, как всегда раньше, не поняла.
- Не всегда, а очень иногда. Именно как раньше.
- Как раньше... Спасибо.
Женщина встает, благодарно кивает мальчику у компьютера, спускается с не знаю какого этажа - лифт движется с легким свистом, выходит на улицу и идет, считая дома...
Существует текст под названием "Покойник просил цветов не приносить". Мой оригинал его не читал, но вдохновился когда-то его названием, и написал текст под названием "Покойник просит цветов не приносить", то есть тот, который вы только что прочли. Из уважения к моему оригиналу этот текст не читаю и я. Но думаю, что автор того текста, независимо от того, жив ли он, а если жив, то в каком именно смысле жив, может гордиться тем, что мой оригинал когда-то вдохновился заголовком его текста.
В полдень наместник вызвал дождь, сел в кресло у окна и, глядя на беснующуюся под ливнем высокую синюю траву, стал ждать. Его звездолет, трансформировавшийся после посадки, выглядел как небольшой средневековый замок. Звучал Григ - музыка, напоминающая о фьордах далекой Земли. Дымился в чашке вечно горячий кофе. Наместник закрыл глаза и почувствовал, как его виски стянула тягучая боль. Он был телепатом экстра-класса и не мог ошибиться: Марина Иордаше, девушка из поселка ирикенов, приближалась. Боль отступила, наместник снова открыл глаза. Марину было уже видно - она осторожно ступала по хищной траве, а та, разбуженная ливнем, безжалостно хлестала девушку по голым ногам. В руках Марина несла хрустальный плод, сок которого, по уверениям ее соплеменников, согревает тело и душу. Ливень ударил с новой силой, трава прогнулась и юркими змейками кинулась на девушку. Та не выдержала - прибавила шаг, а потом и побежала к воротам замка. Довольный наместник улыбнулся.
Тэри Эдланда назначили наместником полгода назад, когда здесь, в дальнем рукаве Галактики, на планете с безликим номером ЕМ20031702, был обнаружен поселок землян. Изучив легенды поселенцев, удалось установить, что ирикены - потомки легионеров, покинувших Землю задолго до ее вхождения в Галактическое Содружество. Теперь, не имея необходимого гражданства, они не могли быть перемещены ни на одну из цивилизованных планет. Но закон также не позволял оставить вернувшихся в каменный век людей без опеки. Поселок и его окрестности были накрыты невидимым силовым полем, а прибывший в звездолете-замке Эдланд потребовал от Развана Василеску, вождя ирикенов, признания и подчинения власти Земли. Вождь хмуро глянул на мощные стены замка и отвел взгляд - спорить с наместником он не решился.
Ирикены восприняли пришельца как бога. Во всяком случае, Эдланду было приятно так думать. Имя наместника упоминалось в многочасовых молитвах, а вокруг его каменного торса, выставленного в самом центре поселка, регулярно устраивались пляски. Какое-то время Эдланд, желая укрепить свой божественный имидж, посылал с безоблачного неба молнии - пугал и разгонял дикарей. А потом заскучал. Жизнь бородатых мужчин и длинноволосых женщин была удручающе однообразна - пляски, охота, снова пляски, опять охота... Как вскоре установил наместник, неистовые пляски завернутых в звериные шкуры людей призывали к покорению Вселенной. Впрочем, чего еще ждать от потомков легионеров? Иногда Эдланд думал о том, что будь у агрессивных ирикенов не копья и луки, а мощный звездолет, оснащенный современным оружием, они бы легко потеснили на этой забытой всеми периферии обленившееся Галактическое Содружество. Ирикены, как выяснилось, думали так же. Наместник с запозданием обнаружил, что вождь Разван тоже телепат, пусть и классом пониже. Эдланд сразу же заблокировал подступы к своему сознанию, но было поздно. Идея захватить звездолет-замок, с управлением которого легко мог справиться даже начинающий телепат, уже не оставляла поселенцев.
Зазвонил колокольчик - Марина просила впустить ее внутрь. Эдланд вполне мог открыть ворота силой своего желания, но предпочел прежде щелкнуть пальцами - он любил эффекты.
Марина вошла и опустилась на колени. Свежие порезы на ее ногах кровоточили, и сознание того, что он виновник страданий этой красивой девушки, доставили Эдланду странный коктейль чувств - упоение властью и жалость одновременно. Впрочем, дикарка поплатилась за дело, оправдывал он себя. По велению вождя Марина ежедневно приходила к наместнику - приносила дары. А пока тот пробовал экзотические фрукты, соблазнительно изгибалась под мелодию, которую сама же напевала. По замыслам Развана, ее нагота должна была увлечь посланника Земли, а умелые пальцы во время любовной игры пережать ему сонную артерию. Телепат-наместник знал этот немудреный план и не позволял ослепляющей страсти овладеть собой.
- Народ ирикенов любит тебя, бог с планеты Земля, - сказала Марина, - и посылает в дар плод хрустального дерева. Это дерево посадил и вырастил наш вождь Разван.
Девушка поднялась, поставила на стол перед наместником подношение и с поклоном отошла. Сквозь прозрачную кожицу плода были видны прожилки, в которых пульсировал золотистый сок.
Наместник взял плод, потом снова посмотрел на Марину. Что-то сегодня было не так. Девушка не пыталась соблазнить его, как прежде. Не танцевала, даже не распахнула на груди пятнистую шкуру. Просто принесла плод и отстранилась. "Или это новый этап соблазнения? - подумал Эдланд. - Ничто так не заводит, как холодность..." Он прикрыл глаза, и тупая боль в висках в который раз открыла ему правду - плод отравлен, вождь Разван нашел новый путь для достижения победы.
Что ж, наместник был не прочь принять вызов. Он взял нож и не спеша надрезал плод. Марина, надкусив губу, внимательно следила за каждым движением земного посланника. Эдланд поднял плод над чашкой с кофе и выжал из хрустальной плоти несколько капель. Потом взял чашку в руку.
- Разван - великий вождь, - сказал наместник. - Он щедр и мудр. Я благодарю его за подарок. Я благодарю народ ирикенов за преданность Земле и Галактическому Содружеству.
Эдланд сделал глоток. Зрачки Марины расширились - победа! Наместник сделал второй глоток, и неожиданно Марина отвела взгляд. На ее щеке блеснула слеза. "Да она же жалеет бога с Земли, принявшего смертельный дар, - сообразил Эдланд и вдруг понял, что открытие доставило ему радость. - Как я упустил, что в ее попытках соблазнить меня была и доля искренности?"
Смерть наступит через полчаса, подсказала боль. Виски стянуло как никогда прежде. Наместник поставил чашку на стол, снова взглянул на девушку, потом резко поднялся и привлек ее к себе. Шкура местного хищника соскользнула с плеч Марины. В первое мгновение девушка напряглась, потом отчаянно впилась в губы Эдланда. Они упали на ковер с вышитыми единорогами, наместник подмял под себя Марину, их тела сплелись. Несколько раз пальцы девушки оказывались в опасной близости от сонной артерии Эдланда, но всякий раз Марина отводила руки - это было уже не нужно.
А потом наместник встал и поправил на себе мундир. В кончиках пальцев уже чувствовалось онемение - начало приближающегося конца. Марина, лежа на ковре, натягивала на грудь шкуру.
"Пора, - подумал Эдланд, закрыл глаза и усилием воли заставил девушку подняться. - Сейчас ты выйдешь из замка, нарвешь траву и сделаешь противоядие, - приказал он; впрочем, с его губ не сорвалось ни звука. - Из хищной травы получается отличное противоядие, и ты, Марина, знаешь его рецепт. Трава будет резать руки, тебе будет больно, но ты сделаешь все как надо. Потому что воля посланника Земли сильней воли вождя Развана... Иди, у тебя есть десять минут".
Набросив шкуру, девушка скользнула к выходу. Наместник снова сел у окна, взял чашку и отхлебнул отравленный кофе. Еще глоток. Еще... Скука прошла, он почувствовал, как возвращается вкус жизни - игра со смертью пришлась Эдланду по душе.
Дождь хлестал не ослабевая. Марина шла по полю и рвала траву - теперь синие змейки, словно почувствовав опасность, разбегались в стороны, уворачивались, стлались по земле, впрочем, тут же норовя напасть со спины. Каждая сорванная травинка, словно удар ножа, рассекала ладони до крови. На планете ЕМ20031702 трава, напоенная дождем, становится самым опасным хищником - она способна растерзать любого. Впрочем, Марине это уже не грозило - нужное количество было собрано, девушка повернулась к замку и... Стрела, вылетевшая из леса неподалеку, вонзилась ей в горло. Марина всхлипнула и упала. Трава яростно сомкнулась над ней.
Наместник хотел вскочить - не получилось, хотел выругаться - изо рта донеслось лишь шипение. Он знал, что надо подняться, собрать траву самому, а потом приготовить противоядие - но сил уже не было. Тело онемело, лишь сознание еще какое-то время не покидало Эдланда. И наместник увидел, как из леса неподалеку вышел вождь Разван с луком в руке. Серебристая шкура неизвестного Эдланду зверя создавала вокруг вождя сияние. Взмахом руки Разван остановил дождь, и успокоившаяся трава стала клониться к земле, засыпая. Вождь что-то прокричал, подняв над собой лук, и не спеша направился к звездолету.
Чашка выпала из руки наместника и покатилась по ковру, оставляя за собой полоску дымящегося кофе.
Входи. Снимай плащ, иди в гостиную. Как всегда. Завари себе кофе. Сядь за столик, на котором стоит мой портрет. Место нашей встречи.
Опусти голову и вспомни, как я погиб. Думаешь, по твоей вине? Ошибаешься. Случайно. Ты ударила меня в гневе, я отпрянул и поскользнулся на осколке стекла от бокала, который ты швырнула об стену. Этого было достаточно. Удар об угол стола. Скорая не успела спасти.
Красное на желтом ковре - последнее воспоминание.
С детства боюсь крови.
Дом просто использовал нашу ссору, чтобы забрать меня.
"Дом забит привидениями", говорила бабушка. "Уезжай, не цепляйся за него, он тебя погубит". Я не верил. Огромный дом на море, от такого не отказываются.
Не хочешь кофе? Наливаешь вино? Думаешь так утопить чувство вины?
Не хочешь жить в доме, хоть он теперь твой. Приходишь по выходным, смотришь на портрет. Я тебя не отпускаю, да?
Помню беспомощность, когда проснулся после смерти в нашей спальне. Ходил по дому, трогал вещи, искал тебя, но ничего не мог двинуть, поднять, изменить. Когда ты приходила, садился напротив, но ты не видела. Стал замечать тени по углам, шорохи. Другие неживые тоже тут были, вросшие в дом, голодные, завистливые, жаждущие смертей.
Потом дом научился отзываться на чувства. Когда ты слишком долго переписывалась с кем-то по телефону вместо того, чтобы смотреть на портрет, дом стер переписку. Ты растерялась, а я был доволен, хохотал тебе в лицо. Потом ты пришла слишком ненадолго, и дом сломал замок. Ты застряла в доме, долго билась, вылезла через окно.
"Дом изменит только любовь. Но есть ли она?", говорила бабушка.
Я люблю тебя, но как моя любовь может изменить дом? И зачем? Не понимаю. Дом - это моя связь с тобой, место встречи.
Звонок. Отвечаешь. Мужской голос.
Больно. Хочу броситься вниз головой с балкона. У тебя другой. Рано или поздно это должно было случиться. Ты не замечаешь, но на потолке в гостиной появляется трещина.
"Не поддавайся дому", говорила бабушка.
- Нет, за мной не нужно приезжать. Дом странный, тебе сюда точно не нужно.
На столик опускается пыльное облако, и ты вдруг понимаешь, что с домом неладное. Бежишь к двери, но дом ее запер. Пол начинает ходить ходуном.
К воротам подъезжает машина, мужчина идет по дорожке.
"Уезжай немедленно", набираешь на телефоне.
Пытаешься его спасти?
С потолка обрушивается люстра, осколки как пули. Ты вскрикиваешь, платье в крови.
Много крови. Красное на желтом ковре.
Разве я на самом деле хочу твоей смерти?
Я не дом, ещё не стал им, не хочу убивать тебя.
"Не поддавайся дому". Но как мне его остановить?
Снаружи бьется мужчина, пытается сломать дверь. Пусть у него получится. Тебе нельзя умирать.
Я бегу на балкон, сжимаю голову руками. Смотрю на море и заставляю себя успокоиться.
Не красное на желтом.
Синее.
"Не поддавайся дому".
Думаю о бабушке, о море, не о тебе.
Надо отвлечь дом.
Конвульсии дома прекращаются. Шум прибоя и где-то далеко, на заднем плане, звук отъезжающей машины.
Ты ушла. Хорошо. Дом не сожрал тебя.
Возможно, он не сожрал и меня.
Это произошло в ночь, когда Илье Карелову отказало последнее издательство.
Возможно, оно не было последним как таковое, в прямом смысле, а не кривом, переносном, метафорическом или вроде того. Мало ли в мире издательств. Да даже в стране, где Карелов проживал. Но именно это издательство - "Жар-птица-пресс" или как-то так - было последним по счёту, которое значилось в списке Карелова. Не только мысленном, но и письменном.
Да, он был очень ответственным человеком и заранее составлял план, прежде чем его осуществить, шла ли речь о рассказе или о походе в магазин.
Но в этот раз не повезло. Не сложилось. Не получилось.
У Ильи было много написанных произведений, куча недописанных и ещё больше даже не начатых. Но запланированных. Как уже говорилось, Илья был очень прозорливым, расчётливым, даже утилитаристским человеком. Писателем.
И вот, несмотря на это, какое-то там периферийное издательство ему всё же отказало. Дело было вовсе не в том, что оно периферийное, да и не в самом отказе. И нет, отнюдь не в том факте, что оно - последнее в списке. Просто Илья устал. Если бы ему не отказали, он бы продолжил начатое. Однако не факт. Хотя ему всё равно отказали, так что какого, спрашивается, чёрта рассуждать и рассусоливать?
У Ильи был роман. И не один. И речь, скорее о текстовых похождениях, чем о реальных. Однако последнее, на момент создания, своё творение Карелов так и не смог довести до конца. И так уж сложилось, что оно действительно стало финальной точкой в его творчестве, оказалось первым с краю, последним в ряду... Называйте, как хотите. Но к чему повторяться?
Видимо, так же подумал и Карелов. Потому что в ящике стола у него лежали не только дискеты, диски, флешки и распечатки с собственными - и не только собственными - рукописями, но и револьвер. А к нему - патроны. И, вероятно, он тоже подумал: какого хрена? Поскольку рука словно бы сама собой открыла упомянутый ящик, достала пистолет, проверила, заряжен ли он, и приставила к виску.
Одно нажатие пальца на гашетку - лёгкое, виртуозное, до безумия смелое, - и вот уже нет ни Москвы, ни России, ни всего остального мира. Да всей Вселенной. По крайней мере, для Карелова - или того, кто им когда-то назывался. Хотя о последнем, возможно, имеет смысл поспорить.
На этом наша короткая история могла бы и закончиться. Но нет.
Спустя некоторое количество лет некто без фамилии, имени и, уж конечно, отчества рылся в огромной куче мусора. Казалось, туда выбросили всё, что только существует на земле: продукты, мебель, какие-то камни, деревяшки, игрушки, оружие, музыкальные инструменты, сгнившие части животных и, не исключено, людей тоже и, что гораздо хуже, книги... Впрочем, и об этом можно поспорить.
Но некто не любил спорить. Он вообще ничего не любил. Разве что жрать. Чем он и занимался круглыми сутками, особенно сейчас, когда вообще-то жрать было нечего. Однако он старался, искал. Что бы ни случилось, не сдавался. И порой удача улыбалась ему: то чью-нибудь руку найдёт, то пакетик с мочой, а если повезёт, погрызенный крысами и поеденный и обсиженный мухами апельсин и яблоко... Это уж не говоря о большем.
Однако же последнее к некто не относилось. Всё, что о нём можно сказать и следует знать, - он был голоден. Зол? Кто знает. Туп? Наверное. Неважно.
Некто рылся в вожделенной вонючей куче, когда вдруг, неожиданно, внезапно его рука наткнулась на что-то под горой гнили и отходов. Что это?
У некто проснулось то, чего отродясь не было. Фантазия. Мясо! - мысленно завопил он. Мясо! Или хлеб! Или кабачок! Или!.. Или!.. Да что угодно!
Он погрузил руку глубже, просто-таки зарылся в кучу, измазавшись в чём-то жидком, вязком - и жутко воняющем. Кажется, и в фекалиях тоже, куда без этого.
Некто поднапрягся, поднатужился, забрался ещё дальше, глубже. Постарался, поработал - и, в конце концов, в конечном итоге, наконец-то, весь, с головы до ног покрывшись неизвестного названия массой, извлёк на свет Божий... книгу.
Что? Книгу?!
Да, книгу. Всего лишь книгу. Книгу.
Некто знал, что такое книги. Хотя читать не умел. Но насчёт книг был осведомлён. Все были. Книгу книг не помнили. Но в целом книги знали. Слово осталось.
Ведь именно с них всё началось. Именно они сгорели первыми.
Расстроенный донельзя, безымянный, бесфамильный и даже безотчественный некто отбросил жалкую, никому не нужную (во всяком случае, ему) книжонку в сторону и продолжил свои голодные раскопки в горе помоев.
Казалось бы, при чём тут Карелов?
Может, это он был некто?
Нет. Сказано же: у некто нет ни отчества, ни фамилии, ни имени.
Может, он навалил ту кучу? Или ещё что важное сделал? Для рассказа. Для истории...
Нет. Нет. Усмирите фантазию. Утихомирьте.
Карелов как был, так и остался безвестным писателем, которому просто отказало какое-то там издательство, находящееся где-то там, а где - никто не знает. Что-то на "ж"... Неважно. Писатель, которому отказало последнее издательство. Отказали все издательства. Отказали все. Все.
И поэтому он убил себя. Покончил с собой. Совершил суицид. Самоубийство. Отбросил копыта. Прикупил ферму. Вырыл себе могилу. Продолжите сами.
Но, да - да. Да! Как раз его книгу обнаружил неведомый и в общем-то никому не нужный и не угодный некто. Тот, помните, последний, недописанный роман.
Роман назывался "Письмо к создателю". Какому создателю, Карелов не счёл нужным пояснить. Уточнить. А может, не успел. Потому что роман - о неожиданность - не дописан.
Текст его был основан на реальных событиях, но больше - на словах двух людей. Незначительных, мало кем уважаемых, хоть и довольно известных. Короче говоря, этих людей знали, а некоторые (если, разумеется, им верить) и вовсе любили. Обычные люди. Женщина и мужчина. Женщину звали Вангелией, мужчину - Нострадамусом.
Тут есть некий смысл упомянуть, что первое, забракованное автором название незаконченного романа - "Как предотвратить Мировую войну".
Некто этого не знал. Он слонялся, блуждал, бродил по обломкам на ядерных пепелищах и искал чего бы пожрать в мире победившего хаоса, зла и атомно-водородного беспредела. Некто не интересовался подобными материями. Да и к чему интересоваться? К чему интересоваться, спрашиваю я вас? В романе ведь рассказывалось о Четвёртой Мировой войне. Четвёртой.
А случилась Третья.
Ну что за бездарный, бесполезный писака. Да и роман свой не дописал. Позор, одним словом!
Есть вероятность, что так бы подумал некто, если бы мог думать. Он - и любой другой из миллионов... миллиардов некто, отныне населяющих планету, которую по-прежнему кто-то мог бы назвать Землёй.
Кто-то, кто всё-таки дождался бы Четвёртой Мировой войны.
Или ещё чего-нибудь значительного.
Артур Хэдли был человеком целеустремлённым. Ему только что исполнилось пятьдесят, и его единственными занятиями были бизнес и секс. На эти занятия он тратил своё время примерно три к одному. Его штаб-квартира находилась в Ноттингеме, но его деятельность отнюдь не ограничивалась ближайшими окрестностями. У него была цепочка интересов, охватывавшая весь север Англии. Некоторых партнёров он пугал рисками, как, например, Тони Брауна. Сэр Энтони Браун, по мнению Хэдли, был трусливым болваном, но его должность оказалась полезной. Риски всегда были из разряда "проглотить всю воду в море". Хэдли специализировался на поглощениях. В молодости он открыл простую истину: поглощения проходят наиболее гладко и прибыльно, если происходят в тяжёлые времена. Не было смысла делать ставки на процветающие фирмы с большими портфелями заказов - слишком дорого.
Раньше он покупал, когда торговля была вялой. Теперь всё было иначе, без прежних крупных взлётов и падений. Теперь он покупал, когда кредит был стеснён, а стеснённость кредита случалась каждые три-четыре года, всякий раз, когда вся страна попадала в очередной экономический кризис. В 1965 году он совершил довольно много покупок. К концу года он был довольно пресыщен, перегружен, как это называли. Следующие год-два ему придётся сесть и работать, пережёвывать жвачку. Артур Хэдли умел пережёвывать жвачку, потому что много времени и размышлений уделял этому процессу.
Он умел выбирать подходящего человека для работы. Конечно, он иногда ошибался, но, осознав ошибку, всегда быстро её исправлял. "Сократи свои потери - быстро" - один из его любимых девизов.
Теперь он подумывал о том, чтобы выгнать тупого старикашку, который долгие годы управлял недавно купленной им фирмой на окраине Шеффилда. Слишком устоявшийся, слишком шаблонный, слишком старомодный. Единственная проблема заключалась в том, кого назначить на эту должность. Возможно, лучше всего было бы дать шанс молодому Майку Джонсону. Это означало бы увезти его с ноттингемской фабрики, которая сейчас была бы настоящей обузой. Но он не видел лучшего решения. Он сказал об этом своей двадцативосьмилетней жене Дженнифер и удивился, когда Дженни не согласилась.
Обычно она просто слушала его деловые разговоры. Он использовал её как пару ушей не потому, что ему нужно было с кем-то поговорить, получить совет или что-то в этом роде, а потому, что он, как и большинство людей, был не в состоянии разговаривать сам с собой. Вот почему его удивил Майк Джонсон. На мгновение он задумался, нет ли чего-то между Джонсоном и его женой, но тут же отбросил эту мысль. Дженни не питала особой тяги к подобным играм. Как и многие мужчины, склонные к половым связям, Хэдли ожидал от своей жены стопроцентной "респектабельности". Разве не это, ради всего святого, одна из причин, по которой он на ней женился? Дочь местного фабриканта, Дженнифер была хорошо образована. Она умела красиво говорить и знала, как наилучшим образом развлечь его деловых партнёров. Он не находил её особенно сексуальной, но это, по сути, и неважно. Секса хватало и в других направлениях, по крайней мере, в кругах, где он вращался.
Как и любая женщина, Дженни хотела детей, и он быстро подарил ей троих. Теперь всё было так: она воспитывала детей - его законных детей, делала дом привлекательным и респектабельным, а он взамен давал ей всё, что она хотела - одежду, машину и всё такое. Он считал, что это работает отлично.
Бланш Уайт была одним из других направлений. Хорошенькая девятнадцатилетняя девчонка. Она работала в одном из дочерних предприятий Хэдли. Поскольку она не разбиралась в сложных балансах, и никто ей об этом не говорил, Бланш не понимала, что Хэдли - её настоящий начальник. Но она знала, что он важный человек, и была польщена, когда он пригласил её на свидание. Они встречались довольно часто, обычно с интервалом в две-три недели. Хэдли взял её на втором свидании и с тех пор делал это каждый раз. И вот эта глупая маленькая сучка влезла в семейные узы. Как можно быть такой тупой, подумал он.
- Почему ты была такой тупой? - спросил он её.
Они находились в гостиной небольшого домика, который он специально построил примерно в пяти милях от Ноттингема.
- Я думала, ты... - начала она.
Хэдли фыркнул и сделал большой глоток виски.
- Не будь таким тупицей. Сейчас это не дело мужчин, со всеми этими новыми штучками. Тебе никто не говорил?
- Мне не нравилось ходить в эту клинику.
- Не нравилось ходить! Тебе ещё меньше понравится, что с тобой теперь будет!
- Что делать? - всхлипнула девушка.
- Что делать! Перестань быть такой тупицей, во-первых. Сходи к врачу. Работай как можно дольше. А потом увидимся.
- Увидимся!
- Чего ты, чёрт возьми, ещё ждёшь? Каждый год на свет рождается миллион детей. Не думай, что кто-то упадет духом только потому, что у тебя будет один из них.
- Тебе всё равно?
- Мне очень не всё равно. Думаешь, мне это доставляет удовольствие? Мне это ничего не даст.
На самом деле Хэдли кое-что из этого извлек, гораздо больше, чем мог себе представить. Он начал с небольшого бонуса: отвёл маленькую дурочку обратно в спальню. Со слезами на глазах она позволила ему сделать это снова. Во второй раз он извлёк гораздо больше, чем ожидал в сложившихся обстоятельствах. Она снова попросила его, теперь уже шёпотом, присмотреть за ней. Он снова сказал ей, что позаботится. Он оставил её, думая, что это всё, на что он пока способен.
Он собирался остаться здесь на ночь, поскольку сказал Дженни, что всю ночь его не будет. Но он не остался - не в этой ситуации, терзавшей его мысли.
До главного шоссе в Ноттингем было около двух миль извилистой проселочной дороги. Он думал о Бланш Уайт, управляя своим большим жёлтым "Ягуаром". Она не доставит никаких хлопот, слишком похожа на мышку. Он сделает все, как и обещал, пока ребёнок не подрастёт и не сможет... Учёба. Потом он найдёт ей работу. Возможно, стоило бы и дальше немного её поддерживать. Ей будет всего двадцать три или двадцать четыре, возможно, пригодится в экстренной ситуации.
Впереди был Т-образный перекрёсток. Слева приближалась машина. Она была не слишком далеко, но Хэдли не видел смысла позволять ей опередить себя. Он гнал машину изо всех сил. Сейчас было время, когда выгодно иметь настоящую машину. Машина рванула вперёд, прямо навстречу второму автомобилю. Хэдли свернул под неподходящим углом. В его глазах вспыхнуло пламя, а затем мгновенно вспыхнуло пламя в голове.
За рулём другой машины сидел Джонатан Адамс, сорокапятилетний профессор философии из Оксфорда. Он ехал в Ноттингем, чтобы прочитать лекцию в местном университете, и собирался остановиться на ночь у Джерома Ренфрю. Адамс, конечно, знал Ренфрю, но не очень хорошо. Это беспокоило Адамса, ведь он задержался с отъездом из Оксфорда и должен был приехать к Ренфрю гораздо позже, чем следовало. Для Адамса было характерно, что он не очень хорошо знал Ренфрю, да и вообще никого не знал. Сдержанный, застенчивый человек, живущий в студенческих общежитиях, он больше всего любил путешествовать и, конечно, читать. Адамс пользовался хорошей репутацией в своей области. Он был удивительно проницательным лектором для человека, столь скрытного в общении с другими людьми. Адамс также был опытным водителем. Он ехал на хорошей скорости всю дорогу от Оксфорда, потому что опаздывал. Подъезжая к Ноттингему, он заметил впереди фары автомобиля, двигавшегося по боковой дороге. Ему и в голову не приходило, что кто-то может быть настолько глуп, чтобы съехать на главную дорогу, поэтому он продолжал движение.
К его ужасу, машина действительно выехала прямо перед ним. Если бы только этот глупец не свернул на середину дороги, а оставил достаточно места, чтобы проехать по ближней обочине...
Джонатан Адамс пришёл в себя, всё ещё сидя за рулём. Он сидел так несколько мгновений. В какой-то момент он смутно осознал, что кто-то заглядывает в машину. Он вспомнил, как выезжал из Оксфорда. Он ехал в Ноттингем, вот и всё. Затем вспомнил боковую дорогу и другую машину, но не мог вспомнить само столкновение. И всё же столкновение, видимо, было. Ужасная авария, если только в последний момент ему не удалось лишь задеть другую машину боком. Возможно, он сделал это, а затем съехал с дороги, и тогда всё могло быть не так уж плохо.
Медленно, очень осторожно он попытался пошевелить руками. Насколько он мог судить, с ними всё было в порядке, острой боли он не чувствовал. Ноги двигались, значит, позвоночник не был вывихнут. Теперь критическим моментом была голова. Он осторожно провёл руками вверх по лицу и черепу. Неплохо, насколько он мог судить.
Машина съехала с дороги, удар был достаточно сильным, чтобы на несколько мгновений вырубить его. Адамс решил рискнуть и попытаться выбраться из машины. Он знал, что этого делать не стоит. Лучше дождаться скорой. Какой-нибудь проезжающий водитель наверняка вызовет полицию. Могут быть внутренние повреждения. Однако искушение выбраться из коробки, похожей на гроб, в которой он, казалось, был погребён, оказалось слишком велико. Это было непросто, ведь машина опрокинулась на бок. Теперь он понял, почему чувствовал себя так странно: он не сидел прямо.
С трудом ему удалось выбраться. Он стоял и смотрел на обломки. Выглядело всё довольно плохо, спасать было нечего.
К нему подошёл мужчина и спросил:
- Какого чёрта ты разъезжаешь на такой скорости?
- Ты видел столкновение?
- Видел ли я? Конечно, видел. Я водитель той, чёрт возьми, машины.
- Тогда нам лучше обменяться данными страховых компаний.
- Ты чертовски прав, лучше так и поступить. Это была дорогая машина. Теперь это просто хлам.
- Ты же съехал с боковой дороги, знаешь ли.
Адамс знал, что лучше не спорить. Предоставить всё это полиции. Ответ убедил его в этом.
- Не рассказывай мне историю. Было достаточно времени, чтобы выскочить на дорогу, если бы ты не гнал как сумасшедший. Прямо в зад моей машины, прямо в чёртов зад, прямо ей в зад. Увидишь, что они с тобой за это сделают.
Адамс также понимал: ему действительно следовало немного сбавить скорость. В конце концов, никто лучше него не знал, насколько мир полон дураков.
- Лучше дай мне свою страховую карту или назови своё имя. Вот моё, - сказал он, протягивая страховой сертификат, который всегда носил в бумажнике.
- Думаешь, получишь моё?
- Если я этого не сделаю, полиция точно будет знать, что думать.
- Бедняжка ты, бедняжка проклятая. С чего ты взял, что у меня тут полиция и мировые судьи не зашиты?
- Может, ты и зашиты, но уверяю тебя, лондонский адвокат очень скоро их расплетёт.
Тут Хэдли понял, что ему не повезло. Он наткнулся на образованного человека, которого не сломить. Конечно, это не имело значения, только бонус за отсутствие претензий. Просто он не любил, когда его били, когда выставляли неправым. Он бы отдал сотню бонусов, только чтобы починить этого маленького ублюдка. Однако он решил, что лучше назвать своё имя и адрес:
- Артур Хэдли, "Фронтоны", Арнтри-роуд, Ноттингем.
Мигающий синий маячок полицейской машины приближался со стороны Ноттингема. За полицейской машиной ехала скорая помощь. Обе машины остановились у обочины. Из одной вышли двое полицейских, из другой - двое санитаров с носилками. Адамс сначала удивился. Потом вспомнил, что ему показалось, будто кто-то заглядывает в его машину - проезжавший мимо водитель, очевидно, вызвавший полицию.
Он направился к санитарам. Лучше всего попросить, чтобы они отвезли его к дому Ренфрю - по крайней мере, теперь у него будет уважительная причина для опоздания. Он знал, что Хэдли будет ждать полицию. Пусть этот дурак болтает с полицейскими сколько хочет. Боже, какой же он зануда. Полиция придёт к нему за его историей в своё время, лучше, когда он отдохнёт. Нужно было как можно скорее лечь в постель. Неизбежно наступит отсроченный шок.
Адамс подошёл к карете скорой помощи и сказал:
- К счастью, никто из нас серьёзно не пострадал, разве что несколько ушибов. Не будете ли вы так любезны отвезти меня в Ноттингем?
Мужчина шёл к нему, а его спутник - позади, пока они несли носилки. Ни один из них не остановился ни на секунду. Замыкающий подошёл так близко, что Адамсу показалось, будто тот непременно его заденет. Но он не почувствовал ни малейшего контакта.
Подбежал Хэдли:
- Не могу заставить этих ублюдков услышать. Ни слова, чёрт возьми. Что происходит?
- Не знаю, но почему бы вам не заткнуться? Прекратите словесный понос хотя бы на пару минут.
Это заставило Хэдли замолчать на некоторое время. Полицейские и санитары посовещались. Адамс услышал, как один из них сказал:
- Выглядит плохо, - а затем другой добавил:
- У меня от таких вещей всегда под ложечкой.
Затем четверо мужчин занялись разбором обломков. Адамс наблюдал, как что-то поднимают, предположительно тело, и переносят в машину скорой помощи.
- Забавно, здесь только один труп, - услышал он голос санитара, обращенный к одному из полицейских. - А куда делся второй?
Хэдли больше не мог этого выносить. Он подошел к четверым мужчинам и крикнул:
- Прекратите дурачиться, глупые ублюдки. Разве вы не видите, что мы здесь? С нами все в порядке. С нами все в порядке. Вам нужно, чтобы ваши гребаные уши прочистились.
Эта вспышка не вызвала ни малейшего отклика. В истерике отчаяния Хэдли бросился на ближайшего мужчину. Никакого эффекта, никакого контакта.
Хэдли сломался. Он то скулил, то ревел, ничего не говоря. Он начал сильно дрожать.
Скорая помощь уехала. Адамс ничего не мог сделать, чтобы остановить ее.
Полицейские оставались ещё довольно долго, делая подробные записи. Когда они уехали, остановить их тоже было невозможно.
- Можно подумать, что это толпа балующихся призраков, судя по тому, как они себя ведут, - сказал Хэдли.
- Когда вы говорите "призраки", думаю, вы не сильно ошибаетесь. Только всё с точностью до наоборот.
- Вы имеете в виду, что призраки - мы?
- Да. Вам не кажется странным, что мы оба почти не пострадали? У меня почти нет синяков.
Хэдли успокоился.
- Что, чёрт возьми, насчёт...
- Разве это не так?
- Не знаю. Странно, что в машине скорой помощи, похоже, было одно тело. У вас в машине был пассажир?
Хэдли подумал, не пробралась ли случайно Бланш Уайт к нему в машину. Потом понял, что нет. Он оставил её раздетой, на большой кровати у себя дома.
- Нет, не было. А у тебя?"
- Я вряд ли задал бы этот вопрос, если бы у меня был пассажир, правда?
Они пошли по дороге в сторону Ноттингема. Мимо проехало несколько машин. Они шли около получаса, пока Хэдли не спросил:
- Вы видели это тело?
- Нет. Я пытался, но почему-то освещение было не тем.
- Как думаете, чьё это тело?
- Одного из нас.
- Как, чёрт возьми, это может быть?
- Не знаю. Если это был не один из нас, то кто?
- Тел должно было быть два.
- Ты наверняка тоже так думаешь.
- А второго могли изрубить на куски?
- Сомневаюсь. Они именно его и искали.
- Куда ты собирался в Ноттингеме?
- К знакомому.
- Он теперь тебя не дождется?
- Вряд ли. Знаешь, меня удивляет, что дорога такая же тяжёлая, как и всегда, а ветер такой же холодный. Довольно пронзительный, честно говоря. Думаю, мне лучше поехать в отель. По крайней мере, с тем, чтобы попасть туда, не должно быть проблем, если они меня не слышат и не видят.
- К чёрту это. Лучше пойдём со мной домой. Посмотрим, сможем ли мы расшевелить жену. Сказал ей, что меня не будет сегодня вечером. Вообще-то, я собирался провести его с девчонкой.
- С кем?
- Девчонкой, птицей, самкой. В моей маленькой хижине за городом.
- Но ты не сделал этого.
- Нет, кое-что случилось. В общем, посмотрим, что скажет моя женушка.
Было около половины третьего ночи, когда двое мужчин прибыли в "The Gables". Хэдли открыл дверь своим ключом. К его удивлению, свет горел везде.
- Забавно, я не заметил света, когда мы были на улице.
- Я тоже.
Они снова вышли, и, конечно же, дом погрузился во тьму. Вошли, и снова вспыхнул свет. Хэдли попытался пощелкать выключателями. Ничего не помогло, свет продолжал гореть.
Хэдли поднялся наверх, чтобы поговорить с Дженнифер. Через несколько секунд Адамс услышал его рев и ругань. Это продолжалось пару минут. Затем Хэдли появился наверху лестницы и крикнул вниз: "Эй, поднимись на минутку". Адамс взбежал на два пролета. Хэдли взял его за руку и буквально втолкнул в большую спальню. Как и везде, горел свет. В кровати крепко спали брюнетка и светловолосый молодой человек.
- Посмотрите-ка на это, просто посмотрите на это, посмотрите на эту чёртову сучку! - закричал Хэдли.
Адамс предположил, что эта "сучка", должно быть, и есть "женушка". Она вытянула голую руку поверх одеяла, волосы разметались по подушке. Даже во сне невозможно было не узнать вялое, довольное выражение лица женщины.
Хэдли яростно бросился к кровати, явно намереваясь сорвать покрывала. И снова контакта не было. Дальнейший рёв и ругань не помогли. Адамса начало клонить в сон, а это означало, что ему стало скучно.
Но тут женщина повернулась во сне. Волосы защекотали молодого человека, разбудив его.
- А теперь послушай меня, ублюдок, - прорычал Хэдли. - Я изобью тебя до полусмерти.
Хэдли схватил прикроватную лампу и опрокинул её на голову молодого человека. Она с грохотом разбилась о стену, но молодой человек не услышал ни звука и не почувствовал удара. Он начал ласкать женщину, чтобы разбудить её.
- Только не снова, Майк! - пробормотала она.
Хэдли обрушил на их головы целый водопад спальной утвари, однако это ни на йоту ничего не изменило. Любовь продолжалась без помех и задержек.
Джонатан Адамс, будучи человеком застенчивым, вышел из спальни. Тут его долг профессионального философа взял верх, ибо как он мог оставить без описания необычную ситуацию, которая сейчас достигала своего апогея? Если он когда-нибудь напишет свои "Начала", то это описание непременно найдет своё научное место под обложкой.
В конце женщина сладко потянулась и сказала:
- Насколько же восхитительнее того, что может предложить мой старый козёл-муж.
Хэдли кричал и бушевал, как безумный. Адамсу показалось, что спальня была завалена обломками. Однако двое в постели ничего не заметили. Уставшие, но невероятно довольные, они снова уснули.
Адамс тоже был сонным. Он добрался до другой спальни и лег. Последним ощущением перед тем, как уснуть, был далёкий грохот: Хэдли всё ещё тщетно пытался привлечь внимание своей блудной жены и её молодого любовника, Майка Джонсона.
Бланш Уайт проснулась с первыми лучами солнца. Она провела беспокойную ночь на большой кровати, время от времени рыдая, уткнувшись в льняные наволочки. Спотыкаясь о нелепую мебель восемнадцатого века, она отправилась в ванную. Медленно одевшись, девушка приняла новое решение. Особой решимости в нём не было, но, по крайней мере, это был момент большей твёрдости, чем когда-либо проявляла Бланш.
Она решила пойти и выяснить отношения с женой Артура. Говорили, что эта женщина - высокомерная особа, но теперь Бланш станет отстаивать свои права, даже если это будет означать серьёзную ссору. Её представления о правах и о том, при чём здесь жена, были совершенно спутаны. Одно было ясно девушке: с ней нельзя обращаться так небрежно. Если бы Артур не уложил её вчера вечером во второй раз на большую кровать, она, возможно, согласилась бы всё это стерпеть. Но было бы неправильно, если бы он всегда обращался с ней так, как ему вздумается, словно её чувства ничего не значили.
Бланш Уайт прошла две мили до главной дороги. Там она села на ранний рабочий автобус, идущий в город. К тому времени, как она добралась до "The Gables", было уже около восьми утра. Она обнаружила миссис Хэдли, которая как раз спускалась к завтраку. К своему великому удивлению, она обнаружила там и молодого человека.
Дженнифер, Майк Джонсон и Бланш Уайт сидели за столом за завтраком и разговаривали. Невидимые и неслышимые, Артур Хэдли и Джонатан Адамс сидели рядом с ними, прислушиваясь к возбуждённому разговору.
- На этот раз мы его добьём как следует: чистый, прямой развод, солидное соглашение и опекунство над детьми.
Джонсон повернулся к Бланш:
- Всё зависит от тебя, Бланш. Держись, и мы схватим его за хвост. Вот как мы покончим со старым мерзавцем.
- Вот тут-то ты и ошибаешься, черт возьми! - проревел Хэдли. - То, что я ей дам, окажутся мелочью по сравнению с пятифунтовой купюрой. Я куплю её целиком и полностью. В канцелярии по разводу окажешься ты, а не я. Клянусь Богом, я из тебя все выжгу, Дженни.
Они не услышали ни слова. Планы разрабатывались шаг за шагом, деталь за деталью, пока не раздался громкий стук в дверь. Джонсон мигом поднялся наверх. Дверь открыла Бланш. К миссис Хэдли пришёл сержант полиции. Бланш провела сержанта в большую, просторную гостиную.
После тихого разговора к сержанту присоединилась Дженнифер. Хэдли и Адамс тоже вошли в гостиную, никем не замеченные.
- Миссис Хэдли?
- Да. Я миссис Хэдли.
- Боюсь, у меня плохие новости о вашем муже, миссис Хэдли. Его машина попала в аварию примерно в час ночи.
- Но что с ним случилось? Машина меня не интересует.
Сержант беспокойно заерзал:
- Мы точно не знаем. Поэтому я здесь. Видите ли, столкнулись две машины. Но только один из водителей был найден там, когда приехала скорая помощь. Мы думаем, что другой водитель, должно быть, получил удар по голове и куда-то убежал. Такое иногда случается в авариях.
- Да, я понимаю. Но кто же пострадал?
- Мы не знаем. В этом-то и дело. Мы хотели бы, чтобы вы спустились и провели опознание. То есть, если это мистер Хэдли. Мы уже отправили кого-то ещё, чтобы проверить, кто же этот человек.
- Вы же наверняка знаете, где было найдено тело? Вы знаете, какая машина принадлежала моему мужу.
- Мы это знаем. Но машины двигались вместе, будто слиплись. Было непонятно, что именно произошло.
Вскоре после этого сержант ушёл. Трое - Дженнифер, Майк Джонсон и Бланш Уайт - обсудили новый поворот событий. Дженнифер спросила:
- Как вы думаете, скоро нам следует ехать?
- Немедленно. Нет смысла откладывать, лучше поскорее с этим покончить.
- Майк, я бы хотела, чтобы там присутствовал кто-то из деловых партнёров Артура. Чтобы мы могли поговорить с ним потом, если это вдруг окажется Артур. Пожалуй, я позвоню Тони. Подготовь машину.
Дженнифер пошла звонить. Джонатан Адамс вышел через главный вход отеля "Гейблс". Хэдли побежал за ним с криком:
- Куда ты, чёрт возьми, собрался?
- В морг. Это даст нам возможность узнать, кто на самом деле под этой простыней. Нам придётся поторопиться, чтобы успеть вовремя. Может, тебе не стоит идти?
Но Хэдли решил, что пойдёт. Потом спросил, почему они должны идти пешком, почему нельзя ехать на машине:
- Попробуй, если хочешь, но, думаю, ты увидишь, что там нет контакта.
По дороге в город Адамс заметил:
- Кажется, я наконец-то всё понял. Один из нас будет лежать под этой простыней, мёртвый. Другого найдут бродящим по окрестностям, живым.
- Я, чёрт возьми, не понимаю.
- Кажется, ещё не решено, кто это будет - ты или я.
- Что ты имеешь в виду?
- Всё будет зависеть от того, чего они хотят.
- Кто?
- Все они, конечно же, когда доберутся туда, в морг.
Путь в город пролетел очень быстро, быстрее, чем Хэдли мог вспомнить. Хэдли не был уверен точно, в каком здании находится морг. Но он знал нужную улицу, поэтому они просто дождались прибытия Дженнифер, Майка Джонсона и Бланш Уайт и последовали за ними.
Полицейский констебль проводил группу в зал ожидания, где они снова увидели сержанта. Там же был ещё один мужчина, в котором Адамс узнал Джерома Ренфрю. Сержант представил их и сказал:
- Мне звонил сэр Энтони Браун. Он сказал, что будет здесь через несколько минут. Мы подождём его, если вы не против.
Верный своему слову, сэр Энтони появился около половины десятого утра. Он был хорошо одет, щеголеват и во всех отношениях являл собой полную противоположность Хэдли. Сержант проводил их в морг. Адамс услышал цокот ботинок по твёрдому полу. Он ожидал, что всё закончится в мгновение ока. Простыня будет сброшена, решение будет принято безвозвратно - жизнь или смерть для него - и смерть или жизнь для Хэдли.
Без сомнения, именно это и произошло на самом деле. Без сомнения, простыню действительно быстро подняли. Но Адамсу и Хэдли это показалось совсем не так. Действие словно остановилось, весь мир замер, целая вечность была доступна для размышлений о прошлых поступках и человеческих проблемах. Их было пятеро: сэр Энтони Браун, Джером Ренфрю, Дженнифер Хэдли, Майк Джонсон и Бланш Уайт.
Адамс понимал, что решение должно быть принято. Несомненно, это должно быть... Голосовать, ничто другое было невозможно, потому что среди этих пятерых едва ли могло
быть единодушие - единодушие в том, кого они хотели видеть живым, а кого - мертвым. Адамс боялся, что никогда не узнает, как проголосовал каждый. Вряд ли они высказывали вслух свои самые сокровенные мысли. Затем, к своему удивлению, он обнаружил, что слышит эти мысли, слышит, как каждый из пятерых по очереди принимает решение.
Хэдли тоже слышал их. Хэдли знал, в чём сейчас заключается настоящая проблема, всё это отражалось в напряжённом, испуганном выражении его лица.
Сэр Энтони Браун был первым. Для него не было никаких проблем:
- Если это Хэдли, я погибну. Этот ублюдок слишком растратил всё, мы на пределе возможностей. Возможно, Хэдли сможет нас вытащить, со всеми своими связями. Уверен, что нет. Дай Бог, чтобы это был не Хэдли.
Счёт: Хэдли 1, Адамс 0.
Хэдли проревел во весь голос.
- Старый добрый трусишка Тони. Он знает, с какой стороны у него хлеб с маслом.
Затем подошёл Джером Ренфрю:
- Интересно, кто займёт место Адамса, если это он. Конечно, я не могу надеяться, что это будет Адамс, не из-за его кресла. Полагаю, у Хэдли довольно скверная репутация среди девушек возраста Салли. Не могу сказать, что я надеюсь, что это будет Хэдли, но, конечно, я бы предпочёл, чтобы это был Хэдли.
Счёт: Хэдли 1, Адамс 1.
- Вот же чёрт! - заорал Хэдли, и по его лицу струился пот. - Одно обещаю тебе, чёртова девчонка, эта твоя дочь, эта Салли, я её уложу на спину, даже если это будет стоить мне миллион фунтов.
Настоящая драма началась с Дженнифер Хэдли:
- Боже, каким облегчением было бы избавиться от него, избавиться от этого мерзкого хулигана.
Хэдли тут же упал на колени, жалуясь:
- Нет, Дженни, нет, не иди против меня. Я дам тебе всё, что угодно, Майк Джонсон, если хочешь. Можешь брать его каждую ночь, каждый день, если хочешь. Ради всего святого, не убивай меня, Дженни.
Незатронутая этой вспышкой, Дженнифер продолжила:
- Интересно, прав ли Тони. Он сказал сегодня утром по телефону, что бизнес точно развалится без Артура. У меня нет своей недвижимости. Конечно, я получу долю в наследстве, но это будет не очень хорошо, если наследство обанкротится. Полагаю, я даже буду отвечать за долги. Я не могу остаться без гроша, особенно с тремя маленькими детьми. Развод, о котором мы говорили сегодня утром, действительно выглядит гораздо безопаснее. Так я бы точно была свободна от Артура. Конечно, довольно мерзко предпочитать, чтобы это был какой-то невинный человек вместо Артура, но никто не сможет винить меня за то, что я предпочитаю, чтобы он не был моим мужем.
Счёт: Хэдли 2, Адамс 1.
Затем Майк Джонсон:
- Думать об этом довольно ужасно, но, если это Хэдли, я получу Дженни, я получу всё. Не то чтобы мне не нравилось с ней спать, просто это само по себе. Но, в конце концов, она на несколько лет старше меня. И мне придётся мириться с детьми Хэдли. Я бы не хотел, чтобы они пошли в отца, особенно мальчик. Так что довольно справедливо получить какую-то компенсацию. Конечно, есть развод, но это действительно очень рискованно. Хэдли сделает всё возможное, чтобы откупиться от Белой девушки. Так что развод может не состояться. К тому же, меня тошнит от сквернословия и хамства Хэдли.
Счёт: Хэдли 2, Адамс 2.
В этот момент Хэдли впал в истерику. Он неистовствовал, пот ручьями струился по его лицу и телу. На рубашке виднелось больше дюжины больших мокрых пятен. Джонатан Адамс впервые заговорил:
- Неужели ты не можешь успокоиться, парень, даже когда ты на волосок от смерти?
Всё зависело от Бланш Уайт, девушки, к которой Хэдли относился с таким бессердечным пренебрежением. Она стояла дольше остальных, снова и снова обдумывая свои мысли. Она ничего не знала об Адамсе. Ей и в голову не приходило, что она выбирает между Хэдли и мужчиной совершенно противоположного характера, что Адамс вряд ли осмелился бы пригласить её на свидание, что если бы он это сделал - если бы каким-то чудом Адамс преодолел свою застенчивость и сделал с ней то же, что сделал Хэдли, - Адамс был бы с ней всецело и безоговорочно. Она ничего об этом не знала, знала только о собственном горе: "Если он мёртв, развода быть не может. Значит, его жене я не понадоблюсь. Конечно, у неё будет много всего, ведь она его жена. Но она мне не поможет, а только посмеётся и назовёт меня дурой, как и он. Он не станет мне особо помогать, но убедится, что со мной всё в порядке. Так он и сказал, убедится, что со мной всё в порядке. Он поможет мне, потому что это его ребёнок, вот почему. О Боже, надеюсь, это не он".
Счёт: Хэдли 3, Адамс 2.
Сержант сдёрнул простыню с тела. Избитое тело Джонатана Адамса лежало на столешнице.
Ближе к утру Артур Хэдли был найден бродящим по полям примерно в двух милях от места аварии. Реконструкция показала, что Адамс принял на себя всю силу столкновения. Хэдли сильно ударился, но благодаря защите рулевого колеса спереди и массивного автомобиля сзади он получил лишь сравнительно лёгкие травмы. Через пару дней его память вернулась к моменту, когда он оставил Бланш Уайт в своём любимом местечке за городом. Больше он ничего не смог вспомнить.
На первый взгляд, исходя из геометрии аварии, может показаться, что погиб Адамс, а Хэдли выжил. Эта упрощенная интерпретация не учитывает возможность того, что Адамс мог ещё сильнее врезаться в машину. Если бы он это сделал, машины сцепились бы, вылетели с дороги и остановились, когда передняя часть машины Хэдли врезалась в дерево.
Решение принимал Адамс, его мгновенная реакция на машину Хэдли, неуклюже проехавшую перед ним. Мгновенная реакция Адамса зависела от электронной нейронной активности в его мозге, которая, в конечном счёте, сработала на одном квантовом событии, определяя, произошло это событие или нет. Пока не открыли саван в морге, волновая функция, описывающая событие, всё ещё находилась в том, что физики называют "смешанным состоянием".
Добавим для сведущего физика, что ключ к решению глубочайшей проблемы теоретической физики - проблемы коллапса волновой функции Шрёдингера - можно найти в том, как наше жюри из пяти человек приняло своё решение.
В дальнейшем Хэдли кое-как удалось удержать свой бизнес на плаву. Дженнифер безуспешно пыталась развестись. Хэдли платил Бланш Уайт достаточно хорошо, чтобы девушка держала рот на замке. Это был не первый раз, когда ему приходилось выплачивать долг, и не последний. Какое, чёрт возьми, это имело значение, в конце концов, - несколько фунтов? Майк Джонсон был назначен управляющим новым бизнесом в Шеффилде. Это фактически положило конец его роману с Дженнифер, их редкие встречи, которые затихали на год или два, были недолгими.
В финальной сцене в морге Адамсу, мягкому и довольно смелому человеку, наконец стало ясно, в чём заключалась ошибка его жизни. Адамс был человеком, который так глубоко чувствовал свои обязательства, что не решался их брать на себя вообще. Именно потому, что он считал: даже лёгкое обязательство перед женщиной подразумевает полную преданность. Он оставался холостяком именно потому, что чувствовал, что должен отдать очень многое, если вообще отдаёт. Жизнь прошла мимо него. У него не было никаких связей нигде, если не считать мелочей повседневной жизни в Оксфордском колледже.
Хэдли был полной противоположностью. Он принимал на себя самые серьёзные обязательства, а потом отдавал мало, когда следовало бы отдать много. Но Хэдли всё же немного отдавал, и именно поэтому, будучи козлом и мерзким задирой, он и получил право голоса.
Можно подумать, что голосование было несправедливым, учитывая, что оно было проведено на территории Хэдли. Но у Адамса не было территории, за которую можно было бы проголосовать. Более того, Адамс начал с готового уже, поскольку Ренфрю было трудно представить, как сделать свой выбор каким-либо другим способом. Адамсу нужно было лишь разделить территорию Хэдли пополам, чтобы обеспечить себе победу со счётом три к двум. Все на территории Хэдли голосовали решительно, исходя из собственных интересов. Только голос Ренфрю был альтруистическим, поскольку, по правде говоря, Ренфрю сам был сильным кандидатом на место Адамса.
В одном из своих лучших отрывков Рабле советует нам всем стать должниками. По мере того, как должник стареет, весь мир желает ему добра, отмечает великий человек, ибо только если должник останется жив, у его кредиторов есть надежда вернуть свои долги. Когда богатый стареет, весь мир собирается вокруг него, ожидая его смерти, подобно тому, как стая стервятников собирается, чтобы расправиться с его плотью, прежде чем он испустит последний вздох. Та же истина применима гораздо глубже, чем даже мог представить себе Рабле. Она применима к самым глубоким уровням эмоций. Адамс был кредитором, Хэдли - должником.
Нет ничего смешнее политики в её натуральном, без завес торжественности и таинственности, виде. Солон считал, что афинская демократия прямиком вышла из театра. Когда будущий тиран Писистрат явился перед народным собранием в разодранных одеждах, с торопливо исцарапанным лицом, вопия о беззаконии и насилии, Солон тут же объявил, что это приёмы, подсмотренные у трагиков, и негоже гражданам... но граждане уже не слушали докучного старика, а спешили аплодировать ловкачу, который их так здорово позабавил. Политика по внешности, на первый взгляд, - трагедия, а чуть подумай, присмотрись, - так комедия, да из преуморительных. Писистрат, указывающий на свои раны - трагичен, Писистрат, торопливо прыскающий на одежду клюквенным соком - смешон. А если не забывать о клюквенном соке, то и самый торжественный монолог израненного звучит потешно и пародийно. Политическое значение комедии - в обнажении нехитрых механизмов власти.
Нет ничего смешнее политики в её натуральном виде, разве что философия. Философия своего родства с театром стесняется, смотрит спесиво, горделиво, трактует сцену свысока, чурается актёрства. Философия, пока она только мыслит, то не смешна, серьёзна, но и не интересна народу. Что такое мысль? - так... эфемерность, тень чего-то высшего. Для того, чтобы воплотиться, философии нужны слушатели, нужны зрители.
Чего бы Диогену не поставить свою бочку где-нибудь на отшибе, там, где никто бы не отвлекал от кинизма, но нет, он отправляется на рыночную площадь, чтобы устраивать там свои представления, чтобы зрители заметили и его философию, и его презрение к славе.
Философы молчат, встретившись наедине, и спорят только на публике - не пропадать же репликам даром. Но сами философы скованы серьёзностью своей науки, и только комедийная сцена позволяет заострить доводы и выводы, нести в массы истину, не стесняясь её доходчивого выражения. Следующий после политика персонаж комедии - философ.
Нет ничего смешнее политики и философии в их натуральном виде, разве что религия. Эта уж точно вся вышла из театральных представлений. Пока боги существовали только в стихах поэтов, они были мечтами, умозрительными конструктами, живости и действительности им придали театральные эффекты, та хитрая машинерия, которая помогала им появляться под конец представления на сцене, над сценой, где там ещё нужно было по ходу пьесы. Ритуалы священников были небрежно скопированными, с учётом плохой подготовки исполнителей, партиями хора.
Эллинские боги были теми ещё насмешниками и пройдохами. Злыми насмешниками и опасными пройдохами. Религия их причесала и обрядила в пристойные одежды. Комедия вернула богов на сцену в их естественном и непотребном виде. И боги стали карать и награждать героев явно, грубо, зримо.
Как ни злятся политики, философы, боги на комедию, а только благодаря ей они не отправлены ещё под конвоем по месту прописки: политики - в изгнание, философы - в уединение, боги - в небытие. Смех продлевает жизнь осмеиваемым. Во всяком случае, продлевает существование.
Вся умственная история человечества началась трагиками, чтобы потом стать материалом для комедии.
Аристофан был политиком, философом и религиозным мыслителем. Но природная живость ума мешала ему остановиться на чём-нибудь одном: пришлось, чтобы совместить, становиться комедиографом.
Греко-персидские войны, осмысленные Эсхилом в трагедии "Персы", показали, что силы варваров несчётны, необоримы, но бесполезны, когда им противостоит свободный человек, гражданин свободного Отечества. Трагедия рассказала о борьбе с Врагом и определила смысл Эллады. Задачей комедии было охранять свободу здесь и сейчас, не стесняясь мелочности и пакостности врагов, вражков, вражат.
Те, кто пытаются уничтожить свободу, начинают с того, что требуют от неё соблюдения приличий или даже нравственности, ответственности. Дескать, мы понимаем значение свободы, её величественность, благородство, священность; именно поэтому ждём от неё благопристойности - негоже рядить прекрасную деву в одежды непотребной девки. Трудно за высокопарностью подобных речей не распознать злого умысла. Те, кто посягают на свободу бранного слова, потом уничтожают свободу слова вообще. Свобода как естественное проявление человеческой сущности начинается с простого и понятного, начинается с сальности, похабности, с телесного низа. А убери этот фундамент - и что останется от свободы? Облака, которые уплывут с первым дуновением ветра.
Аттическая комедия не стеснялась своего происхождения от народных обрядов плодородия, славных своим натурализмом.
Рассуждая о самых высоких литературных, политических, философских или даже религиозных материях, Аристофан не забывал добавить перцу, ввернуть грубую, скабрёзную шутку.
Вот как Лисистрата в одноимённой комедии учит соблазнять мужчин, являясь им:
Ещё в комедии никак нельзя обойтись без шуток про дерьмо:
И зрители понимали, что это не трагедия, что с ними со сцены говорят на равных - значит, надо прислушаться.
Мы привыкли считать, что античные трагедии - а тем более, комедии - писались ради сиюминутного успеха, первого места на состязаниях, и для драматурга показалось бы дикостью задумываться о дальнейшей судьбе своих творений. Но, возможно, это не совсем так. Когда комедия "Облака" заняла на празднике третье место из трёх, то Аристофан, не рассчитывая на новую постановку, тем не менее, переделал пьесу, создав тот вариант, который мы сейчас читаем. И не только с "Облаками" он так поступал.
Элевсинские мистерии были тайной, о которой знали все и всё. Именно поэтому сакральные реалии, которыми Аристофан напичкал комедию "Лягушки", одновременно были и понятны, и вызывали священный ужас. Каждый зритель осторожно оглядывался по сторонам - те, кто по соседству, понимают? Понимают! Значит, мы все тут на театральном действии свои, и равно стыдимся и пугаемся происходящего. Думаю, что на следующие после спектакля мистерии люди приходили по-новому растревоженные и лучше готовые для восприятия священной истины.
Любая религия, пока она - живое народное дело, а не искусственно воскрешенная старина, не то что терпит, но требует время от времени прилюдного кощунства. Многие вольнодумные песни вагантов и такие пародирующие церковную службу произведения, как "Киприанов пир" или наша "Служба кабаку", вышли если не из непосредственно клира, то из кругов околоцерковных. Средневековые мистерии, фривольно обходившиеся с Христом и его святыми, получили свою теологическую смелость в наследство от комедий Аристофана.
Комедия "Лягушки" - единственная сохранившаяся до наших дней пьеса, где действуют два хора. Хор мистов, тех, которые прямиком из элевсинских мистерий, - и хор лягушек, хладнокровных тварей из стигийского болота, чьи голоса преследовали Диониса, плывущего по гибельным даже для бессмертного хлябям. Зрители восторгались хором мистов, но читателям лучше запомнился хор лягушек. Именно из его песен Андерсен заимствовал своё знаменитое "Брекекекекс!" в репликах жабы. А в советском фильме о Буратино лягушки, которые плавают вокруг черепахи Тортиллы и подпевают её речитативам, - разве это не классический диалог актёра и хора, разве это не прямиком из аристофановских "Лягушек"?
В комедии "Лягушки" в центре был литературный спор. Дионис спустился в Аид, чтобы вывести оттуда величайшего драматурга. Дионис шёл за Еврипидом. Но понимание справедливости, присущее олимпийцам, заставило его устроить соревнование. Еврипид против Эсхила. Они читают свои стихи, и пристрастный бог никак не может выбрать: хочется легкомысленного Еврипида, а надо - могучего Эсхила. И что решает спор между двумя трагиками? Дурацкая шутка. После каждой строки, произнесённой Еврипидом, Эсхил паскудничает, добавляя: "потерял бутылочку".
***
***
Ещё и ещё, с каждым разом только смешнее. Театр неистовствует. Все ведь понимают, что выражение "потерял бутылочку" имеет ещё и значение "потерял мужскую силу". Дионису ничего другого не остаётся, как только присудить победу Эсхилу.
Вот вам божественная справедливость: тот, кому победа полагается по праву, получает её благодаря недостойным ухищрениям.
Такое ощущение, что Аристофан "даже кушать не мог", такую личную неприязнь он испытывал к Еврипиду. Не в одних "Лягушках" досталось несчастному трагику. В "Лисистрате" он выведен как завзятый женоненавистник, как случай патологический даже на фоне обычной греческой мизогинии. Аристофан пытался выдать свою неприязнь за идеологическую, но, похоже, всё дело было исключительно в литературных делах. Два пацифиста, которым можно было бы и объединить усилия, вели нескончаемую и беспощадную войну друг с другом.
Тогда литература была более упорядоченной: трагик писал трагедии, комедиограф - комедии; казалось, Аристофану и Еврипиду нечего было делить. Разве что кроме языка и литературы на нём.
Интеллектуальный стиль и холодный психологизм Еврипида, "расчётливого фокусника слов", претили Аристофану, казались отходом от настоящей поэзии. Еврипид "путал петли, губы ядовито сжав", то есть выдумывал свою поэзию, своих вычурных героев, тогда как комедия, да и подлинная трагедия, в лице Эсхила имели дело с изначальными, врожденными проблемами бытия и человечества.
Как бы там ни было, положение Аристофана было выгоднее: он мог вывести в своих комедиях Еврипида, а вот законы трагедии были куда строже.
Пелопонесская война. Афины воевали со Спартой и довоевались до такого состояния, что уже было не важно, кто побеждает - точнее, было понятно, что побеждают только те, кто в этой войне не участвовал. Оба города были обескровлены и обессилены до такой степени, что даже не могли остановить войну. Общественное мнение в Афинах колебалось в диапазоне от шапкозакидательства до паники. Мало что оставалось таким же неизменным, как последовательный пацифизм Аристофана: не одна "Лисистрата", но и многие другие комедии были написаны с одной целью - прекратить вражду между греками.
Если кто кому ничего не должен, так это феминистки - Аристофану. Умные и решительные женщины были ему нужны в пьесах только для того, чтобы высмеять глупых и размякших мужчин. Но получилось то, что получилось; автор, тем более, драматург, не властен над своими героями, тем более, героинями. Не мифологическая, вроде Елены и Электры, а современная женщина с её проблемами и надеждами впервые получила голос в комедии Аристофана.
Но Лисистрата не просто по-женски, по-бабьи, по-обывательски понимала чудовищность войны - она проникла в экономическую суть происходящего, она научилась обобщать: война - это страдания многих ради обогащения немногих. Лисистрата - первая политическая деятельница и даже мыслительница на греческой сцене.
***
***
Из всех пьес Аристофана "Лисистрата" ставится в современном театре чаще всего. Оболганная моралистами похоть остаётся единственной возможностью прекратить убийства. Может быть, способность Аристофана и неспособность Еврипида делать подобные выводы послужила настоящей причиной их вражды.
Аристофану часто доставалось от политиков, над которыми он насмехался, но звание комедиографа и привлекает удары врагов, и одновременно является щитом от них. Кого-то изгнали, кого-то, как Сократа, и вовсе казнили, а Аристофан жив-живёхонек дожил до собственной смерти.
Когда комедиограф насмехается над политическим деятелем, то нет ничего глупее, чем пытаться убедить зрителей, что насмешничают не над одним, может, и заслуживающим порицания политиком, но над всем государством, над Отечеством. Зрители, только что заходившиеся хохотом над удачными остротами, понимают, что такое обвинение и их краем задевает: они что ж, получается, на счёт Отечества забавлялись? Нет, извини, друг-демагог, ты нас не замазывай, мы смеялись над тобой и только над тобой.
Афинские политики не были настолько дальновидны, чтобы отказаться от таких очевидных выпадов, афинский демос был настолько предсказуем, что не готов был осудить своего комедиографа. В таком тяни-толкании аттическая комедия становилась сама собой, не жалеющей ради красного словца никого, даже собственного автора. Иногда актёры, несмотря на маски, боялись произносить со сцены совсем уж смелые слова, откровенные политические лозунги, и тогда старик-комедиограф надевал цветастые одежды, привязывал к ногам котурны и неверным шагом шёл произносить крамольное: а что, ему от этого хуже уже не будет.
Свобода слова никогда не результат, но всегда процесс.
Котурны, конечно, атрибут трагедии, но в таком авторском исполнении был уже нешуточный элемент трагического.
Одно расстройство шутить над политиками - какую только глупость им ни припиши комедиограф, так глазом не успеешь моргнуть, как они сами по себе учудят что-то ещё глупее и смешнее. Гонится за политиком насмешник, как Ахиллес за черепахой, и уже непонятно, кто более смешон в этом нелепом состязании.
Есть теория о том, что каждый из нас ищет в любви свою половинку. В полной версии этот миф звучит так: боги, разгневавшись на людей или убоявшись их возрастающих сил, разделили каждого на две половины: из разделённых мужчин появились мужеложцы, из разделённых женщин - лесбиянки, и только всякие межеумки-гермафродиты распались по привычному образцу на мужчин и женщин. Всё это в диалоге "Пир" рассказал Сократу Аристофан.
Кажется, они были хорошими приятелями.
Как же так получилось, что в комедии "Облака" Сократ выведен в таком пройдошеском виде? Просто клейма негде ставить. Аристофан приписал Сократу все ненавистные тому пороки софистов. Сократ, учреждающий школу, Сократ, собирающий деньги с учеников, Сократ, занятый физикой, геометрией, вообще чем-то, кроме нравственной философии - это АнтиСократ. Даже Сократ, ворующий плащи на палестре, ближе к настоящему Сократу, чем этот софист. Что-то определённо есть в этой комедии, что не позволяет трактовать её как прямой пасквиль, подлое обвинение, приведшее потом Сократа к казни. Напомним, что все остальные люди, которых Аристофан хотел высмеять, были в его пьесах абсолютно узнаваемы, а назови хозяина "мыслильни" другим именем, так кто бы подумал на Сократа? Философов, а тем более софистов, в тогдашних Афинах тьма-тьмущая была. Это мы сейчас помним только Сократа и его клику.
Кто бы помнил Сократа, если бы о нем не написали свои пьесы Платон и Аристофан? Как будто эти двое нарочно сговорились живописать одного и того же персонажа: один - белыми, другой - чёрными красками, и посмотреть, у кого картинка живей получится. Платон в этом состязании победил.
Если кто и мог понять сущность аристофановского юмора, так это Сократ, который не снисходил до остроумия - зачем, когда и так вокруг столько всего смешного: политика, религия, а особенно - люди, принимающие всё это всерьёз. Но от Аристофана ждали смешного, и ему всё сходило с рук, слова же Сократа восприняли всерьёз и оценили чаркой цикуты. Может быть, выводя Сократа в "Облаках", Аристофан так пытался спасти друга: кто же казнит героя комедии?
Аристофану принадлежит неологизм, самое длинное слово в греческом языке: λοπαδοτεμαχοσελαχογαλεο- κρανιολειψανοδριμυποτριμματο- σιλφιοκαραβομελιτοκατακεχυμενο- κιχλεπικοσσυφοφαττοπεριστερα- λεκτρυονοπτοκεφαλλιοκιγκλοπε- λειολαγῳοσιραιοβαφητραγα- νοπτερύγων. Каждый поэт так или иначе меняет язык, получает одним, возвращает другим, только не всегда эти новшества так заметны, как в случае Аристофана.
Времена расцвета Афин оставались позади, и на место комедии политической, идеологической приходила комедия нравов и положений. Сохранилась легенда, что первой такой беззубой и безопасной комедией стала пьеса "Кокалос", написанная под конец жизни Аристофаном. Понимая, что такая комедия - это признание собственного поражения, Аристофан поставил её от имени сына.
Аристофан чувствовал свою кровную связь с исконной аттической традицией не только комедии, но и веры, и демократии. Новшества были ему не по душе. Обычно комедиографа представляют на острие прогресса, но это упрощение. Прогресс и консерватизм смешны в равной мере, и в лучших политических комедиях это очевидно. "Горе от ума" свободно, с истинно протеевской амбивалентностью читается как текст либеральный или консервативный, западнический или славянофильский, свободолюбивый или охранительный. Смех уравнивает всех и вся. Но во времена, когда интеллектуальная элита вся сплошь прогрессистская, комедиографу самое место среди консерваторов. Да, прогресс и консерватизм смешны одинаково, но умники, делающие глупости, смешнее дураков.
Комедии Аристофана отличаются онтологическим юмором. Аристофан видел смешное абсолютно во всём. Есть юмор придуманный, своеобразный, юмор как следствие остроумия - это юмор Менандра, Плавта, Вольтера, юмор автора любой современной комедии, юмор сочинителей. А есть юмор, изначально и неистребимо присутствующий в мироздании, юмор как одно из свойств бытия, одно из свойств Бога, наряду с Вечностью и Всемогуществом. Не знаю, кого тут можно поставить в один ряд с Аристофаном. Может быть, Гоголя, зрелого Гоголя, Гоголя времен "Ревизора" и "Мёртвых душ", да ещё тех писателей, которых никак юмористами не назовёшь: сколько всего смешного видели в жизни Достоевский и Толстой.
Аристотель писал, что из всех животных смех присущ только человеку. Это и роднит нас с богами, чей олимпийский смех мы разучились воспринимать, только он не стал от этого ни тише, ни благостнее.
В нынешнем обществе, уже не понимающем разницы между чувствами людей и чувствами животных, между умом человеческим и умом машинным, только смех ещё сохраняет дистанцию между человеком и нет, между живым и мёртвым. Закончим смеяться, и всё - утонем в энтропии, как в поганом болоте!
Вместо формул Маяковского, чьи комедии, кстати говоря, критики часто сравнивали с аристофановскими - так вот, вместо формул: "Долой вашу любовь!", "Долой ваше искусство!", "Долой ваш строй!", "Долой вашу религию!", время провозгласить: "Смешна ваша любовь!", "Смешно ваше искусство!", "Смешон ваш строй!", "Смешна ваша религия!" А раз смешны, то, стало быть, и живы!
Театр готов, зрители замерли в ожидании! Посмеёмся постольку, поскольку мы ещё люди!
"Процесс" неслучайно считается вершиной творчества Франца Кафки. Это многогранный, хоть и незавершенный роман, сродни головоломке, который непросто писался, затем собирался воедино и столь же сложно читается. Он выдержал немало переизданий и переводов, экранизаций и адаптаций. Ему посвящены многочисленные исследования, в которые я постараюсь прибавить свои соображения. Но прежде еще немного о самом романе.
Кафка задумал его в начале десятых годов, взялся за написание перед самой Первой мировой, и в течение последующего полугода написал примерно половину нынешнего объема. Потом наступил долгий перерыв, герр Франц не раз жаловался друзьям, что обладает коротким дыханием, длинные вещи даются ему непросто. Романов у Кафки всего три, а основной корпус наследия составляют рассказы и дневники, благодаря которым мы смогли приоткрыть, в том числе, историю создания этого произведения. И хотя "Процесс" остался незаконченным, наше счастье, что герр Франц в самом начале пути написал последние главы, а уже после готовил все остальные, добавляя и переставляя. После смерти автора его друг и душеприказчик Макс Брод получил текст романа в виде конвертов с отдельными главами, которые на свой страх и риск расставлял в надлежащем порядке, сообразуясь с дневниками друга и перепиской. Внимательный читатель сразу заметит эту особенность "Процесса" - главы можно двигать с места на место, не нарушая цельности произведения. Жаль, что после 1916 года, когда Кафка последний раз обращался к роману, он не написал более ни строчки. Но и таким он потрясает воображение и заставляет перечитывать, размышлять и строить догадки. Одну из них я постараюсь изложить ниже.
Предварительно снова обращусь к биографии автора; это, как вы увидите, необходимо для выдвижения последующих тезисов. Герр Франц родился в обеспеченной буржуазной семье и всю жизнь прожил в Праге, за исключением короткого периода путешествия с невестой в Берлин, где он пытался наладить жизнь вдали от семьи и вылечиться от осаждавших его болезней, мнимых и реальных. Он выучился в знаменитом Карловом университете на юриста и некоторое время практиковал, работая мелким чиновником права в страховом ведомстве. Однако, начавшийся туберкулез заставил его выйти на пенсию по болезни. Как вы знаете, именно она и свела герра Франца в могилу в сорок лет.
Безусловно, "Процесс" был написан под влиянием чиновной работы автора. В политике Кафка занимал леворадикальную позицию, будучи анархистом бакунинского толка, принимал участие в разного рода собраниях и манифестациях, старался помочь рабочему люду в рамках утвержденных империей законов. В те времена пролетарское движение в Австро-Венгрии соседствовало с национально-освободительным, многие партии выдвигали как социальные, так и национальные инициативы, королевство Богемия не стала исключением. Однако Кафка старался не светиться в протестах, избегая митингов, стачек и демонстраций, вовсе не из страха перед полицией. И не по причине национальности - герр Франц родился евреем, но с культурно-религиозной точки зрения являлся австрийцем, далеким от родных корней: не знал идиш, не ходил в синагогу. Он был европейским космополитом, мечтавшим о лучшем будущем для всех без исключения. Но при этом оставался изрядным неврастеником, перегруженным множеством фобий, патологических теорий и мнимых болезней, от которых лечился теми сомнительными средствами, которые значительно сократили его жизнь. К примеру, он не пил пастеризованное молоко, предавался вегетарианству и изнурительным моционам. Все свои страхи и комплексы Кафка переносил в литературу, которую почитал продолжением жизни, можно сказать, лучшей ее частью. "Процесс" явился своеобразным пылесосом, собравшим и утрамбовавшим в себя все его треволнения. Присмотримся к одному повнимательнее.
Думаю, нет надобности пересказывать содержание романа. Скажу лишь, что главный герой автобиографичен лишь отчасти. Кафка изобразил своего альтер-эго Йозефа К. в качестве собирательного образа, видимо, смешав в один флакон как свои черты, так и черты своих знакомых, хороших и шапочных. Персонаж куда влиятельнее создателя, ибо занимает пост помощника директора банка, однако, при этом снимает всего лишь комнаты в доходном доме фрау Грубах. Это странно, но иначе не случилось бы той завязки, которая требовалась автору. Ибо в тот момент, когда герой просыпается поутру, к нему прибывают некие стражи в форме без явных опознавательных знаков, во всяком случае, известных К., с сообщением, что он отныне и до конца процесса, начатого против него, заключен под стражу, коей они и являются.
Все попытки героя узнать, что за процесс, по какому обвинению начат и каковы функции его сторожей, остаются безрезультатными. К. понимает лишь одно - это люди маленькие, ничтожные винтики великой системы правосудия, в жернова которой он оказался втянут. Они способны разве внаглую сожрать его завтрак, попросить взяткой его вещи и препроводить на службу в нанятом моторе.
Далее подобное нищенство торжествует еще больше. Йозефу сообщают, что предварительное следствие по его делу пройдет в квартале голытьбы на окраине города, куда он и отправляется. Многие исследователи-кафкианцы усматривают в изображении зала заседаний, расположенного под крышей доходного дома, намеки на мемуары Джакомо Казановы, которые Кафка хорошо знал. По ним можно допустить, что встреча со следователем и судейскими служащими действительно списана из воспоминаний о пребывании под следствием в Венеции знаменитого итальянца. Но торжествующая нищета и нарочитое противостояние с аристократом, попавшим в жернова черни явно неслучайна. Кафка будто пророчествует, заглядывая в глаза своим подопечным пролетариям, с которыми полжизни жаждал торжества справедливости - и заглянув, понимает, вслед за Ницше, что те смотрят на него в ответ, как та самая Бездна. Испытываемый при этом ужас он переносит в роман.
Странное это смешение добросердечия к пролетариату и искреннего страха перед ним. Но разве оно является исключением? Многие известные литераторы, симпатизируя бедным, старательно чурались их в яви, проводя меж собой и ими явную грань. Взять хоть наш Серебряный век - сколько было написано гневных писем в адрес властей с требованиям сострадания к рабочему люду, к признанию их прав и хотя бы каким-то послаблениям в их каторжном труде! Как тут не вспомнить Аверченко, Тэффи, да многих других, бичевавших чиновников всех мастей вплоть до самых державных. Но возглашатели социальной справедливости после написания тотчас успокаивались, больше того, они испарились из страны сразу после торжества пролетарской революции, чураясь ее как чумы.
Кафке довелось пережить нечто подобное - когда в 1918 году Австро-Венгрия пала, он оказался жителем совсем иной державы, Чехословакии. Но с ней герра Франца связывало куда больше, чем наших прославленных авторов с изменившейся отчизной, эти отношения оказались еще и глубоко личными: невеста Кафки, за которой писатель ухаживал в начале-середине двадцатых, была чешкой, погруженной в его литературный мир. Известная журналистка Милена Есенская переводила писателя на официальный язык новой державы. Можно сказать, сношения со страной проходили у него в том числе через нареченную.
С этой точки зрения "Процесс" очень показателен, приобретая куда большую смысловую нагрузку, чем просто перечень потенциальных опасностей для зажиточного буржуа перед лицом набирающего силу пролетариата. В нем Кафка, до предела оголив неврозы, начинает пророчествовать. Это неудивительно: с младых ногтей он вращался в обществе не только и не столько себе подобных буржуа, но постоянно соприкасался с выходцами из самых низов, с теми, кто ступил на социальную лестницу, да так и остался у подножия. Потому еще все второстепенные герои романа выписаны с подробностью, какой не получится чтением одного лишь Достоевского и газет.
Этот роман не просто история дальнейшего развития судебной системы вплоть до своего логического абсурда, это попытка осмыслить нечто куда большее - силу тех, кто тогда еще только шел к власти семимильными шагами, в том числе и в его стране. Призрак коммунизма в предвоенной Европе поднялся во весь рост, Австрия и Германия бурлили левыми и ультралевыми партиями, плодившимися, как грибы после дождя. Роман именно о них. Автор "Процесса" с вниманием и трепетом вглядывался в то, что несколькими годами позднее назвали "социалистической законностью".
Уже тогда он попытался понять, что же случится с родиной и с ним, когда мечты пролетариата о власти воплотятся в реальность. Когда буржуазия окажется поверженной, поменявшись ролями с угнетаемым сословием.
Пророчество оказалось не просто злободневным, но и вневременным. Нам достаточно взглянуть на роман именно под этим углом, чтобы понять, каким Кафка оказался провидцем. Все начинается с двух глав, посвященных предварительному следствию по делу Йозефа К., в которых главный герой попадает в герметичный мир судебной системы, существующий не просто сам по себе, но, подобно черной дыре, затягивающий в свое нутро всех, до кого может так или иначе добраться. Для этого Кафке и нужен герой, изнывающий в тесных коридорах и кабинетах всесильной бюрократии - в течение романа К. сталкивается с самыми разными аспектами жизнедеятельности этого Левиафана. Давайте рассмотрим их подробнее.
Но сперва о самой системе права в Австро-Венгрии. Она удивительна, ибо дуалистична - существовали отдельные своды законов в обеих ее центрах. Развитая бюрократия молодой империи к концу существования достигла апогея - новые постановления и поправки к ним выходили с такой стремительностью и в таких объемах, что разобраться в их хитросплетениях порой не мог самый толковый юрист. Что говорить о простых смертных?
Больше того, при внешнем либерализме уголовное право постоянно ужесточалось. Так с 1913 года в венгерской его части были созданы уже детские суды.
Именно этот аспект, доведенный до логического абсурда, педалируется в романе. Но как он подан! Автору прекрасно известно, что к человеку, занимающему солидное положение в обществе, закон проявляет излишнюю гуманность, в отличие от бедняков. В "Процессе" история подана с прямой противоположностью к реальности, и уже Йозеф К. мучительно пытается разобраться, в чем и почему вообще его смеют обвинять. Неудивительно, что поначалу он почитает случившееся дурной шуткой коллег низших сословий, додумавшихся подгадить влиятельному служащему, и ждет ее завершения. Не тут-то было. Кафка ставит своего героя на место плебея, который часто не в состоянии ни понять суть обвинений, ни найти денег на адвоката, ни защитить себя от буквы и толкования закона влиятельным меньшинством.
Конечно, К. старается не дать себя запутать, давая отпор вломившимся к нему охранникам и инспектору, тем более, они, простецы, поданы именно как не блещущие умом служаки, способные лишь исполнять спущенные приказания, толком не разбирающиеся в законе, но знающие по опыту, что в нем можно поставить себе на пользу - такая крестьянская сметка наизнанку.
Важно отметить еще один немаловажный факт - герой сразу, как понимает, что против него взаправду возбуждено дело, соглашается с подобной возможностью. За ним изначально водится тот важный грешок, который К. не отрицает - он не просто чужд системе правосудия, он один из неблагонадежных граждан, а потому повинен уже в этом. Знакомо, не правда ли?
Конечно, К. отрицает свою непосредственную вину, но не возможность возбуждения процесса - и это Кафка отмечает вскользь. Зато герой понимает, что сможет переиграть любого из судейских чинов одной только логикой - и действительно делает это с большой легкостью при первой возможности во время допроса. Вот только...
Вот только судебная система - это действительно целый отдельный мир. Кафка и рисует его таковым - находящимся на отшибе, в кварталах бедноты, обозревающим еще не захваченные окрестности с высоты чердаков доходных домов, лепящихся друг к другу на узких грязных улочках. Герр Франц любовно выписывает эту картину, показывая читателю изнанку жизни низшего сословия. Как выясняется чуть позже, все аборигены в той или иной степени задействованы в пролетарском правосудии. Да, они не блещут умом, отталкивающе неприятны, зато берут количеством. А еще их роли заранее распределены, так что ни о чем не подозревающий буржуа немедля покупается на показное радушие в его адрес части зала, где под самыми крышами доходного дома проходит публичный допрос.
Характерная, очень знакомая деталь: все действия судейских чинов проводятся до предела публично, хотя сам суд скрывается наивозможно сильно от любых взоров.
Впрочем, вся жизнь в этом клоповнике выворочена напоказ. К величайшему своему удивлению, К. узнает, что даже та маленькая зала, битком набитая служащими, поначалу то хлопающими его речам, то шикающими, является чьими-то комнатами, где живут люди в перерывах между процессами. Здесь все принадлежит им, а они - системе. И это памятно по нашей истории.
Жизнь местных столь же непритязательна и тошнотна. Всюду царит страх, убожество и насилие над ближними. В подобных тесных, душных помещениях, где живут друг у друга на голове, какой может быть процесс? - лишь самый скверный. Кафка малюет, не стесняясь, мешая физическую грязь с моральной. Вот следователь низшего уровня, пытающийся снять показания с К., но униженно вынужденный выслушивать моралите героя, чуть погодя предстает патологическим эротоманом, унижающим соседей, у которых живет, пользующейся чужой женой при полном попустительстве тряпки-мужа. А его папки с "делами" - суть листы с порнографическими каракулями, замусоленными и затасканными.
И в том же ключе Кафка проходится по другим персонажам этого житейского балагана, ужасаясь и почти восторгаясь ими. В соседних чердаках оборудованы кабинеты для приема других находящихся под следствием господ, где они, скучившись в тесных душных коридорах, с утра до ночи вынуждены ожидать милости от самых низких, деклассированных элементов. Да, все судейские помощники именно таковы: они кормятся системой правосудия и кормят ее, пуская шапку по кругу для той или иной процессуальной надобности - приличному платью столоначальнику, месту для следователя, плате вызванным мастерам. Кажется, чем ниже изначальный статус этих пролетариев, тем большую значимость они имеют в системе. Чем более ничтожны они помыслами и желаниями, тем более существенную должность занимают. Эдакое сборище Афонь из одноименного кинофильма Георгия Данелии. Выходцы из самых низов, попавшие в тираническую систему, на что они способны? Нам хорошо известен ответ.
И весь этот фундамент служит для обожествления самых главных участников процесса - собственно судей. Они тоже делятся на категории, вплоть до самых высших, о коих ничего не известно, разве легенды и сказания передаются из уст в уста от служащих к обвиняемым и обратно. Все служат им. Они как наше Политбюро, известное простому смертному лишь портретами в избах - тут то же самое. Специально отобранный художник Титорелли (явная пародия на Тинторетто) пишет их величественные портреты, сравнимые с папскими, наполненные таким же нарциссизмом и попирающие здравый смысл. Но именно он обещает К. помочь в его деле куда больше, чем любой адвокат, даже тот величественный барин герр Гульд, что нанят дядей героя. Да и что он за человек? - сор в механизмах правосудия. Ровно как в советской системе защитник не значит ничего, как бы ни надувал при этом щеки. Вот и адвокат К. похож: золотой Гульд знает, что его функция сведена к нулю, скорее, к небольшому минусу, ибо у него не только нет власти в новом судебном порядке, он не способен ни на что повлиять. И все равно пытается создать себе имя, с кем-то договаривается, кого-то улещивает и подмазывает.
Разумеется, все они люди из низших инстанций, но даже с ними адвокат может разговаривать исключительно как проситель. Зато на клиентах своих, раб ничтожеств оттягивается в полной мере, и другой его наниматель мещанин Блок тому яркий пример. Униженно изображая червя, он ползает перед адвокатом на коленях, целует руки и по первому зову бежит к одру защитника, рад-радешенек уже тому, что его дело переходит из одного суда в другой, а процесс оказывается бесконечным.
Уместно вспомнить одно советское изобретение, придуманное в двадцатых и называемое "чисткой". О нем ясно и доходчиво рассказала Шейла Фицпатрик в своей книге "Повседневный сталинизм".
Всякий советский человек мог быть обвинен в ненадлежащем исполнении заветов и уложений партии, которые он знает не бог весть как хорошо и которые, что важнее, могут быть интерпретированы властителями страны в каждый конкретный момент как-то особенно. Потому он вынужден пройти унизительный публичный допрос по своему делу перед первичной партийной организацией и долго каяться в явных или непонятных грехах, обещая их искупить в дальнейшем. В зависимости от убедительности его речей, провинившемуся либо выносят предупреждение с занесением в личное дело, которое есть у каждого, либо выдумывают какое-то иное моральное или материальное наказание - но никогда полностью не прощают, оставляя с заметным или не очень клеймом в биографии. Индульгенции советская власть в таких случаях не выдавала, в этом отличие ленинизма от авраамических религий.
То же мы видим и в романе. Многоопытный адвокат наставляет К. - процесс над ним не может закончиться оправданием, на это ни один суд, тем более, пролетарский не пойдет, это послужило бы признанием его несостоятельности. Потому процесс может переходить из одного кабинета в другой, из одной инстанции в следующую, повыше или возвращаться назад за получением новых фактов, бог его знает, каких. Весь расчет на то, что обвиненный умрет раньше суда - как в известной хохме Ходжи Насреддина. Потому толпятся в присутственных местах чердаков доходных домов просители высших сословий, готовые поднести листы, дать в сотый раз старые показания, просить похлопотать и еще каким бы то ни было образом отсрочить неизбежное возмездие суда.
Но и носители всевозможных лычек и нашивок, во множестве теснящихся под теми же крышами, не застрахованы от произвола высшей инстанции, их тоже наказывают - как сказано выше, этот суд поблажек не делает, в возмездии его основная функция. Но своих он карает хотя бы понятно за что, пусть его приказы звучат абсурдно, но в них имеется своя внутренняя логика. Так, просивших взятку вещами стражников К. публично - правда, лишь на глазах самого героя - подвергают порке, и в этом тоже есть свой сакральный смысл - унижение двойственно, оно затрагивает не только исполнителей бессмысленного действа (надзора как такового за К. нет), но и самого зрителя, вынужденного смотреть на исполнение приговора. Он поневоле оказывается вовлечен в историю, так как донес следователю об их преступлении, а они виновны не оттого, что клянчили взятку, но попались на этом; снова история советского прошлого. К тому же герой - человек приличный и сострадающий, на то и расчет. Здесь во всем и на все есть свой принцип. Нам он также известен с самого становления советской власти. Это своего рода кодекс замалчивания очевидного, установления особых сношений между людьми и птичьего языка их бесед на священные темы, который позднее Оруэлл очень точно назвал "двоемыслием".
Удивительно, но подобное положение всех устраивает. Богатые, попавшие под пресс преследования, смирились с возможностью избегнуть наказания, затягивая процесс, а бедные в кои-то веки ощутили себя частью чего-то более величественного, чем каждый из них сам по себе, некой общности, способной переломить хребет любому, в том числе и собственным угнетателям, до которых в обычном состоянии никак не добраться.
Судейская система постоянно расширяется, она и церковь поглотила в себя, сделав священников сексотами. Один такой объясняет К. сакральный смысл закона и невозможности его достижения любыми смертными. Многие исследователи творчества Кафки в этой связи писали о сходстве "Процесса" с "Книгой Иова", того самого многострадального иудея, который оказался разменной монетой спора между Сатаной и Богом. Впрочем, любой роман автора можно сравнить с этой библейской историей. Здесь же важно другое - чисто иудейское завершение как беседы со священником, так и самого романа. В нем нет и не может быть катарсиса, даже намека на него. Здешний бог суровый, расчетливый и беспощадный судия, он требует, ничего не давая взамен, кроме отсрочки по счетам.
Какова расплата за неведомое прегрешение, совершенное когда-то самим К. или доставшееся ему по наследству как эдакое католическое проклятие рода? Об этом автор рассказал в последней главе, тоже удивительно точно повествующей о нашем запамятованном прошлом. Героя попросту давят в овраге, выбрасывая как мусор - примерно через год после начала процесса. Катарсиса не происходит, К., а следом за ним и читатель, не узнает, в чем он был обвинен. Молох удовлетворился жертвой, чтобы начать поиски новой.
После прочтения остается необычный осадок. В книге явно не хватает середины - новой встречи с художником Титорелли, следователем, невестой, возможно, служанкой отставленного адвоката, с которой у героя начало что-то складываться. "Процессу" не хватает примерно трети объема; создав его, Кафка не смог вернуться к роману, переключившись на рассказы. Но именно этот костяк как нельзя более точно пророчествует о грядущем мироустройстве общества, победившего богатых, но оставшегося бедным не только по сути, но и духовной своей составляющей. Мира, для которого суд стал не способом достижения справедливости, но самоцелью, а процесс - основой бытия. Удивительно, насколько точно автор сумел описать то общество, о котором никогда не мечтали поборники коммунистических и социалистических идей, но которое, тем не менее, сумели воплотить, будто нарочно взяв за основу этот абсурдистский, гротескный роман.
Ольги Токарчук
Впечатляет, насколько созвучно авторы разных культур приходят к одному и тому же выводу: рассказы о мире не просто отражают реальность - они способны её формировать. Именно эта идея объединяет два значимых произведения современной литературы: "Дети полуночи" Салмана Рушди и "Размышления сиамского близнеца" Джона Ралстона Сола. Созданные независимо друг от друга, эти книги используют образ близнецов как аллегорию для исследования личной и национальной идентичности. Оба автора обращаются к сложному переплетению мифа и факта, поднимая вопрос о том, какую ответственность несёт писатель, когда создаёт новые легенды - будь то художественные мифы истории, публицистические нарративы или научная фантастика.
Личные судьбы этих авторов начались почти одновременно, в один и тот же день 19 июня 1947 года. В тот день, в самый разгар геополитических потрясений, ознаменовавших закат Британской империи, на противоположных концах земного шара родились два будущих писателя: Салман Рушди в Бомбее и Джон Ралстон Сол в Оттаве. В рамках темпорологии - междисциплинарной науки, изучающей природу времени, циклов и биографических закономерностей, - таких людей называют "селестиальными близнецами". Рожденные в одном сорока восьмичасовом интервале, они воплощают эффект селестиальных близнецов: поразительное сходство и симметрию в своих судьбах и параллельных жизненных траекториях.
Оба автора, впоследствии получившие мировое признание, родились под знаком Близнецов, который в философии четырёх стихий относится к Воздуху. В этой традиции каждая стихия соотносится с определённым способом восприятия мира:
Огонь - энергия, намерения.
Земля - воплощение, действия.
Воздух - мышление, рацио.
Вода - чувства, вера.
В свете этого факт рождения Рушди и Сола в Воздушном знаке оказывается созвучным их ключевым творческим характеристикам: интеллектуальному взгляду на мир и способности описывать и переосмысливать сложные системы. Оба писателя, опираясь на опыт своего непосредственного окружения, изучали сходные проблемы взаимоотношений между разными этническими, лингвистическими и религиозными общинами. Особое внимание они уделяли тем конфликтам, которые обострились в постколониальном пространстве. Углубленное изучение того, как исторические мифы и национальные нарративы влияют на общество, привело обоих авторов к осознанию роли воображения в поиске истины. Это, в свою очередь, обусловило их общую позицию - признание личной ответственности писателя, создающего новые коллективные мифы. Примечательно, что их выводы во многом совпадают, хотя и облечены в разные формы: Рушди воплотил их в образах магического реализма, в то время как Сол выбрал путь философской публицистики и практической метафизики.
Показательно, что ни один из авторов не определял своё творчество как сугубо художественное или строго историческое. В предисловии к изданию 2005 года Рушди писал: "На Западе "Детей полуночи" чаще читали как фантазию, тогда как в Индии книгу считали вполне реалистичным произведением - едва ли не учебником истории". Словно перекликаясь с ним, Сол в своей книге "Размышления сиамского близнеца" утверждал: "Мы привлекаем романы, эссе и даже поэзию, чтобы формировать воображаемую повестку дня всего общества". Для обоих авторов литература настолько тесно переплетена с историей, что, по выражению Сола, "если история - это интерпретация памяти, то литература и есть сама память".
Используя форму магического реализма, Рушди стремился показать, как воображение способно прокладывать путь к пониманию многослойных истин. Дополняя его подход и опираясь на практическую метафизику, Сол убедительно демонстрировал необходимость критического отношения к любым мифам. Оба автора сходились в одном: в мире, где реальность постоянно ускользает от человеческого восприятия, именно литература остаётся наиболее надёжным инструментом её осмысления и отражения.
В этом свете современная словесность и художественная литература предстают не просто одним из видов изящного искусства, а необходимой дисциплиной, формирующей "гигиену мышления и слова". В подходе Рушди и Сола правдивое и ответственное повествование призвано сохранять коллективную память и обеспечивать надёжную ориентацию в кажущемся хаосе и неопределённости окружающей действительности.
Символично, что подобный взгляд на литературу был поднят на еще более высокую ступень лауреатом Нобелевской премии по литературе Ольгой Токарчук, также родившейся под знаком, относящимся к стихии Воздуха, относящемся к стихии Воздуха (29 января 1962, Водолей). В своём романе "Книги Якова" она писала: "А ведь книги - это проблема в некотором роде гигиеническая. Вдруг можно понимать друг друга при помощи книг? Разве это не единственный реальный путь? Читай люди одни и те же книги, они жили бы в одном мире, а так - живут в разных".
Развивая мысли о правдивости и ответственности авторов, в своей Нобелевской речи Токарчук отмечала: "Только литература способна позволить нам глубоко проникнуть в жизнь другого существа, понять его мотивы, разделить его чувства и пережить его судьбу", напоминая при этом, что "вымысел всегда является разновидностью истины".
В таком ракурсе любая литература предстает как дисциплина философской гигиены -очищающая и оттачивающая наше мышление и язык.
В последующих разделах показано, как темпорологический взгляд на книги Рушди и Сола придает им дополнительную глубину, а сопоставление с ключевыми идеями Токарчук помогает по-новому осмыслить наш текущий исторический момент.
Темпорология предлагает новый ракурс исследования культурных процессов, обращаясь к временным структурам, циклам и синхронностям как на микро-, так и на макроуровнях. В основе этого метода лежит философская система четырёх стихий, где Огонь символизирует намерение, Земля - действие, Воздух - мышление, а Вода - чувства. Воздух, связанный с познанием, коммуникацией и передачей смыслов, становится той естественной стихией, где берет свое начало любое литературное творчество.
Центральное место в темпорологии занимает эффект селестиальных близнецов, описывающий симбиотический резонанс между людьми, рожденными одновременно. Несмотря на географическую удаленность, такие личности часто следуют параллельными жизненными путями. История сохранила множество свидетельств этого эффекта; наиболее яркие из них подробно описаны в книге "Селестиальные близнецы".
К примеру, в медицине поражает масштаб достижений нобелевских лауреатов Эмиля фон Беринга и Пауля Эрлиха. Их многолетняя работа заложила фундамент для создания жизненно важных вакцин. Из-за тесного научного соавторства, порой не позволяющего разделить их личный вклад, составители энциклопедий нередко называют эту пару "сиамскими близнецами" от науки, не акцентируя внимания на том, что они являются близнецами селестиальными.
В химии пионерами атомного века стали Фредерик Астон и Фридрих Содди. Рожденные в один день, они параллельно и независимо друг от друга открыли существование изотопов, и оба были удостоены Нобелевской премии.
В музыке Пабло Казальс, признанный величайшим виолончелистом XX века, был селестиальным близнецом Лайонела Тертиса - ведущего альтиста своего времени. Оба музыканта прожили удивительно долгие и симметричные жизни, перешагнув 97-летний рубеж. Они нередко выступали вместе в камерных ансамблях, подавая пример исключительного взаимопонимания на сцене. Эти и другие примеры известных селестиальных близнецов подкрепляют предположение о том, что одновременное рождение способно синхронизировать творческие импульсы. Подобная сопричастность - проявляется ли она в прямом сотрудничестве или в дистанционном диалоге - нередко ведет к значимым прорывам в самых разных областях.
В современной литературе ярким примером проявления эффекта селестиальных близнецов становятся Рушди и Сол. Оба родились в бывших колониях (Индии и Канаде) и оба впитали в себя как местную, так и британскую культуру. Они родились в знаке Близнецов и стали влиятельными авторами, предложившими переосмыслить свою национальную и культурную раздвоенность в рамках метафоры "близнецов". В этом плане магический реализм Рушди перекликается с практической метафизикой Сола, как бы ведя между ними взаимодополняющий диалог. Рушди утверждал, что "реальность может обладать метафорическим содержанием - это не делает её менее реальной". Разделяя веру в созидательную силу слова, Сол, в свою очередь, предостерегал от слепого принятия мифа как единственной и окончательной истины. Он писал: "Мы не можем жить без мифа. Но история показывает, что, став его рабами, люди чаще погибали от него, чем процветали".
Насколько романы Рушди глубоко историчны, настолько публицистическая проза Сола отличается, по словам литературных критиков, музыкальностью литературного стиля, воспринимающегося "словно несколько тем, звучащих одновременно". В свете эффекта селестиальных близнецов можно образно сказать, что сочетание голосов Рушди и Сола напоминает дуэт альта и виолончели - инструментов, принадлежащих к одному семейству струнных, но обладающих своими уникальными тембрами.
Салман Рушди
Джон Ралстон Сол
Роман "Дети полуночи" написан не об одном человеке и даже не о нескольких героях - он повествует о целом сообществе селестиальных близнецов. Его составляют 1001 ребёнок, рожденный под бой полуночных курантов 15 августа 1947 года в разных уголках Индии. Рождение этих детей совпало с тем самым судьбоносным моментом, когда Индия и Пакистан одновременно обрели долгожданную независимость, провозгласив себя суверенными государствами.
В этом сообществе два мальчика - Салем и Шива - образуют символическое и повествовательное ядро романа. Оба были крупными младенцами, появившимися на свет в одном роддоме с разницей менее чем в секунду. Этот факт подтолкнул акушерку к решению подменить детей. Сжалившись над индийским младенцем, чья мать умерла при родах, она сменила бирку на его ноге и передала его под именем Салема на воспитание в состоятельную мусульманскую семью. Истинного же Салема она отдала под именем Шивы официальному отцу осиротевшего ребёнка - бродячему индийскому актёру. Ситуацию осложняло и то, что биологическим отцом осиротевшего младенца был английский аристократ, покинувший и свою любовницу, и бывшую колонию сразу после раздела Британской Индии. В итоге де-факто оба селестиальных близнеца одновременно осиротели. Оба росли в чужих семьях и традициях; оба воспитывались в обмане, не подозревая о своём истинном происхождении.
"Что есть реальность?" - спрашивали герои романа, оказавшись жертвами искажения истины и утраты своих корней. Горестная правда открылась случайно, и только одному из подмененных детей. Для него и для мусульманской семьи, взрастившей мальчика, правда стала тяжким ударом, с которым ни подросток, ни его окружение не могли и не хотели смириться. С годами боль лишь усиливалась, что привело к желанию юноши избавиться от воспоминаний и к последующей амнезии.
Для его приемной семьи "истинность" была восстановлена лишь в следующем поколении. Это произошло благодаря третьему селестиальному близнецу Салема и Шивы, а именно, благодаря девушке по имени Парвати-Колдунья, родившейся через 15 секунд после них и словно предназначенной судьбой исправить пагубные последствия роковой подмены. Именно она стала единственным близким другом, женой и опорой того, кто вырос под именем Салем. При этом своего единственного ребенка Адама Парвати родила от другого селестиального близнеца - того, кто по праву рождения должен был стать истинным наследником мусульманских традиций, но вырос индусом под именем Шива. Записывая сына, Парвати подменила ему имя отца, чем позволила Адаму восстановить свои генетические корни и положить конец десятилетиям искаженной реальности и амнезии, последствий обмана и самообмана.
Неизбежно возникает вопрос, может ли двойная ложь привести в итоге к торжеству правды? Ответа в романе нет, так как правда восторжествовала не для всех, потому что биологический отец Адама так и остался жить в неведении, не узнав ни о своих корнях, ни о своем сыне. Движимый подсознательной злостью на весь мир, этот подмененный и обездоленный в детстве ребенок вырос обуреваемым завистью и ненавистью воином, который впоследствии привел к гибели всего содружества детей полуночи.
О других сотнях детей полуночи, родившихся по всей Индии в последующие 60 минут, роман повествует очень сжато, скупо ограничиваясь отдельными штрихами их эскизных набросков и утрируя наиболее яркие их черты. Рушди писал, что "Дети, несмотря на их изумительно разрозненные и разнообразные способности, оставались для меня неким многоголовым чудищем, говорящим на мириадах языков, словно после Вавилонского столпотворения; в них заключалась самая суть множественности, и я не вижу смысла разделять их сейчас ...". Несмотря на видимые различия, в совокупности все они, по словам Рушди, были "детьми времени: рождёнными, понимаете ли, самой историей. Такое возможно. Особенно в стране, которая и сама похожа на сон". Рожденные в особый день, когда "в календаре появится еще один праздник, новое мифическое торжество, ибо нация, доселе не существовавшая, вот-вот завоюет себе свободу", все дети полуночи несли на себе "бремя истории". Все они были "скованы временем" как метафорическими наручниками и воспринимались окружающими почти как мифические персонажи.
До десятилетнего возраста ни один из детей не подозревал о существовании остальных. Однако уникальность их даты рождения и историческая значимость момента их появления на свет постепенно пробудили в них скрытые силы. Связанные невидимой сетью синхроничности, в свой десятый день рождения они образовали символическую "Конференцию Полуночных Детей" - мифический зародыш и зеркальное отражение разворачивающихся национальных и общественных процессов.
Проводником и центром их мысленных собраний стал наделённый телепатическими способностями Салем. Сходства и различия между всеми детьми навели его на размышления об идентичности, взаимозаменяемости и личной ответственности членов всей этой группы. На фоне общей атмосферы заинтересованности в виртуальном общении постепенно на первый план вышло непримиримое соперничество между Салемом и Шивой. Их подмена, которая стала известной лишь одному из них, порождала чувства обиды и злости, перерастающие в открытый конфликт. Что породило эти чувства? Понимаем ли мы сегодня, почему есть одни люди, которые при любых обстоятельствах выбирают сотрудничество и взаимопомощь, в то время как другие предпочитают зависть, соперничество и вражду? Вряд ли у современных психологов есть однозначные ответы на этот вопрос. Сам же Рушди утверждал: "Шива и Салем, победа и беда; проникните в суть нашего соперничества, и вы научитесь понимать время, в котором живете. (Обратное утверждение тоже верно)".
Многочисленность невероятных способностей детей полуночи побудила критиков классифицировать роман как магический реализм, миф или сказку. Безусловно, во многом именно сказочные и мифические аспекты детей полуночи принесли роману его славу и популярность. В противовес этому, сам Рушди неоднократно настаивал на буквальной реальности тесных связей между всеми одновременно рожденными детьми: "Я уже говорил, что не собираюсь выражаться метафорически; все, что я написал <...>, следует понимать буквально: это - истинная, святая правда". Это утверждение усиливает темпорологическую перспективу, согласно которой дети полуночи воплощают эффект селестиальных близнецов, выявляющий параллели жизненных траекторий людей, рождённых при идентичных временных условиях. Магия в художественном мире Рушди стала инструментом познания, обнажающим синхроничность, взаимозависимость истории и процессов формирования идентичности.
Для того чтобы еще точнее прояснить природу магии у Рушди, обратимся к его селестиальному близнецу Солу, чья книга "Размышления сиамского близнеца" может стать принципиально важным дополнением. В философском понимании Сола, "наша цивилизация удивительна тем, что в действительности она вовсе не такая, какой кажется". Для него "подлинная магия" не сводится к беспочвенным фантазиям и вымыслам, а заключается в постижении самой сущности явления и тех скрытых причин, которые его формируют. Подобная философская трактовка "магического реализма" принципиально расходится с бесплодными вымыслами и позволяет переосмыслить магию Рушди как форму практической метафизики - воображаемое видение, проникающее в утонченные сферы реальности, недоступные грубому эмпирическому материализму.
В таком свете роман "Дети полуночи" предстает не столько метафорической аллегорией, сколько своеобразным историческим документом, излагающим фундаментальные темпорологические истины. Включение перспективы Сола расширяет интерпретацию: магический реализм оказывается не очередным стилистическим приёмом, а необходимым мифологическим способом мышления, позволяющим постичь закономерности сложных переплетений жизненных судеб, неподдающиеся объяснению при помощи сухого рационализма. В совокупности идеи Рушди и Сола демонстрируют, что подобная магия не затемняет, а, напротив, просветляет реальность.
"Реальность - это вопрос перспективы", - писал Рушди. При таком подходе можно говорить о том, что "Дети полуночи" обрели свою жизнеспособность за счет расширения перспективы и той скрытой истины, которую несут в себе. Это можно прокомментировать и словами Токарчук: "Любая книга сравнима с человеком. В ней содержится некая независимая, живая и обособленная часть истины, она сама - вариант этой истины, героический вызов, брошенный Истине, дабы та явила себя и позволила нам жить дальше уже с блаженным ощущением полноты познания".
Джон Ралстон Сол
Салман Рушди
В романе "Дети полуночи" эффект селестиальных близнецов вышел за рамки отдельных человеческих судеб, охватывая целые государства. Рушди многократно подчеркивал грандиозность одновременного рождения Индии и Пакистана - двух государств-близнецов, возникших в полночь 15 августа 1947 года. Этот исторический миг сопровождается в романе рождением сообщества детей полуночи, разбросанных по всему субконтиненту. Именно они стали мифическими ключевыми узлами, темпорологически связанными с судьбой своих стран. "Почему я должен нести бремя истории?" - сетовал Салем. В ответ он признавался себе в том, что по-настоящему непреодолимую привязанность, подобную запретному кровосмесительному влечению, он испытывал только к своей "истинной родной сестре - к самой Индии", что подчеркивает глубину переплетения его личной и национальной идентичности.
Телепатическая связь между детьми полуночи символизирует многообразие внутри единства. Их личные истории отражают раздробленную идентификацию Индии, разделенную религиями, языками и этнической принадлежностью многих населяющих её общин, но удерживаемую вместе общим мифом, укорененным в моменте их рождения. В рамках этого мифа и "благодаря сверхъестественной силе момента" стало возможным воссоздать "заново мир, который имел за плечами пять тысяч лет истории". Тот же момент, в котором "не было ничего невозможного", привел к рождению детей, каждый из которых был "одарен чертами, талантами или способностями, которые не могут быть названы иначе, как чудесными". Позитивной стороной этого явления было осуществление чаяний народов Индии и Пакистана и рождение двух мощных независимых государств: "С последним ударом полуночи, когда весь мир спит, Индия пробуждается к жизни и свободе". О мифе пробуждения к жизни и свободе говорили много, а о негативной стороне реальности чаще всего предпочитали умолчать или даже забыть. Горькая правда заключается в том, что независимость и процесс разделения на Индию и Пакистан принесли не только свободу и жизнь, но и хаос, смерть и множество страданий жителям новорожденных стран. Страшно вспоминать, что от семи до восьми миллионов человек были вынуждены бежать из Индии в Пакистан. Примерно столько же мигрировали в обратном направлении. В массовом безумии хаоса погибло более миллиона человек. Говоря об этом, Рушди называет Индию нацией "забывающих людей", соблазнительных преимуществами коллективной амнезии, позволяющей прощать себе все. Думая о своей стране и о том, "как много она оправдывает", Рушди настаивал на необходимости признания многогранности истины во всей её полноте, включая и те исторические события, которые оправдывать никак и ничем нельзя. По его мнению, для достижения истинного примирения между всеми конфликтующими этническими и религиозными сообществами прежде всего необходимо преодоление последствий исторического забвения и принятие ответственности за прошлое.
В своей книге "Размышления сиамского близнеца" Сол вторил этому императиву: "Примирение - великое человеческое качество. Одно из самых важных". В этом историческом исследовании он представлял Канаду как нацию, образованную из неразделимых сиамских близнецов, сотканную из переплетения франкоязычной и англоязычной культур совместно с коренными народами. Возникшая таким образом двоякая - или даже трехсторонняя - реальность требует постоянного диалога в атмосфере взаимного уважения. Сол ставил в пример всем политикам мира союз Роберта Болдуина и Луи-Ипполита Лафонтена, закрепившийся в их историческом рукопожатии 1841 года. По мнению Сола, этот союз стал уникальным триумфом политического воображения, позволившим превратить закоренелую этническую вражду в конструктивное партнерство. Обладая редким даром предвидения, эти канадские лидеры пришли к выводу, что бесконечное противостояние англоязычной и франкоязычной общин ведет лишь к стагнации и колониальному гнёту. Осознав это, они решились на беспрецедентный в те дни шаг - искреннее признание интересов друг друга. В итоге они не просто формально прекратили конфликт, а фактически преодолели прежнюю неприязнь, создав систему, где англичанин баллотировался от французского округа, а француз - от английского. Это интеллектуальное и моральное усилие не только подарило Канаде так называемое "ответственное правительство", но и доказало, что сила воображения отдельных людей способна выстроить фундамент нации там, где раньше была лишь почва для гражданской войны. Сол называет такой подход "практической метафизикой национального воображения".
Описывая союз 1841 года, Сол назвал его одним из основополагающих мифов современной Канады. Подобно Рушди, он неоднократно говорил о значимости национальных мифов и о том, как они формируют коллективное сознание целых стран и народов. Признавая значимость мифов, сказаний и легенд, Сол, тем не менее, предостерегал от пренебрежения реальностью: "Мифология часто превращается в отрицание многогранности... В добрый день она приносит облегчение. В плохой - поощряет бегство от реальности. Словно в густом тумане, мы спотыкаемся об иллюзии... впадая в состояние заблуждения". Опасаясь того, что Канада подчас склонна забывать своё прошлое и пренебрегать приобретённым историческим опытом, Сол писал: "Если мы не можем сознательно принять свой опыт, мы обрекаем себя на состояние самообмана". Рушди аналогичным образом критиковал склонность Индии к забвению, проводя прямые параллели с тем, как Шива и Салем страдали от частичной амнезии и неведения о своих подлинных корнях.
В итоге шаг за шагом, Рушди и Сол в своих трудах проходят путь от исследования микрокосма селестиальных близнецов до рассмотрения макрокосма наций-близнецов. Взаимно дополняя друг друга, они раскрывают двойственную природу мифа, способного как созидать национальное единство, так и разрушать коллективную историю.
Биографические исследования в контексте эффекта селестиальных близнецов показывают, что сотрудничество столь созвучных по своей природе людей часто приводит к выдающимся результатам. Напротив, соперничество между ними наносит вред как им самим, так и их окружению. Пример Шивы и Салема у Рушди иллюстрирует деструктивный потенциал такого противостояния, приведший к распаду и последующему уничтожению содружества. Аллегорически оба селестиальных близнеца стали зеркальным отображением судеб Индии и Пакистана. Эти государства были связаны между собой подобно сиамским близнецам, чье разделение оказалось невозможным без насилия и "хирургического" кровопролития, едва не погубившего обе новорожденные страны.
Сол проницательно замечал: "В общественных делах не может быть ничего более несостоятельного и ничего более беспощадного, чем конфликт взаимных эмоциональных претензий на одну и ту же территорию со стороны её населения". Разбору печальных последствий соперничества между селестиальными близнецами, борющимися за одно и то же "место под солнцем", уделено значительное внимание в книге "Селестиальные близнецы". Самые негативные проявления такого поведения были отмечены у двух официальных преемников Гитлера - селестиальных близнецов Германа Геринга и Альфреда Розенберга. Оба стали свидетелями краха того рейха, который они пытались выстроить, оба закончили жизнь смертным приговором на Нюрнбергском процессе. Символично, что даже в финале их судьбы остались неразрывны: прах обоих был смешан в одной урне и развеян над безымянным притоком реки в Германии.
В противовес деструктивному пути этой пары в "Селестиальных близнецах" приводились истории музыкантов Тертиса и Казальса, жизни которых ярко демонстрируют, что:
"когда человек находит свою личную стезю, то ему становятся чуждыми борьба и соперничество, так как в космическом оркестре каждый оркестрант становится незаменимой частью целого. У каждой личности есть свой особенный оттенок звучания, и у каждого своя особая миссия. Даже самая малая партия горниста в оркестре становится важной для всего ансамбля, так как каждая отдельная нота может либо разрушить гармонию, либо прозвучать, как божественная часть целого. Казальс выразил идеал целостности космического оркестра в своих крылатых словах: "У нас одна семья - каждый из нас несет ответственность перед своими братьями. Мы все листья одного дерева, имя которому - человечество". Тертис продолжил, что для поддержания такого духа сотрудничества музыкантам "надо отказаться от любых признаков так называемой гордыни, они должны стать единым целым, как в музыке, так и в мировоззрении"".
Возвращаясь к музыкальной метафоре, можно сказать, что в "космическом оркестре" каждый игрок - незаменимая часть ансамбля. Рушди и Сол, рожденные селестиальными близнецами, служат литературным примером этой истины: их голоса, их голоса, во многом различаясь, тем не менее принадлежат одному семейству интеллектуалов и мыслителей. Прочитанные вместе, их книги образуют дуэт мифа и исторической ответственности.
Произведения Рушди и Сола охватывают судьбы сотен героев на фоне многовековой истории их народов и стран. Их личные и общественные реалии разворачиваются на всех четырех уровнях бытия: намерения (Огонь), действия (Земля), мысли (Воздух) и чувства (Вода). Скрупулезный анализ этих монументальных и знаковых трудов заслуживает серьезного всестороннего исследования. Подробнее об этом говорилось в двух лекциях из цикла "Портреты стихийных дней":
"Рожденные в огне: Индия и Пакистан. (часть I) " - https://youtu.be/s6b6QpjxyQQ
"Индия и Пакистан (часть II)" - https://youtu.be/gT9bJoMZGjI
В этих лекциях была предпринята попытка схематического охвата всей широты тематики, затронутой в работах Рушди и Сола. В частности, затрагивался и вопрос, что собой представляет роман "Дети полуночи"? Можно ли его считать магическим реализмом, гротеском или гиперреализмом? В свете темпорологии, этот роман может стать практическим пособием по ряду её разделов, включая философию четырех стихий, эффект селестиальных близнецов и пренатальную психологию.
Безусловно, о затронутых темах можно и нужно писать гораздо масштабнее, однако рамки данного эссе ограничены контекстом академической публикации, представленной на международной научно‑практической конференции "Культура и искусство в современном социуме" (2025). Учитывая практическую направленность мероприятия, от участников требовалось сузить круг фундаментальных изысканий и сосредоточиться на актуальных задачах художественной литературы. Такая установка продиктовала необходимость ограничить данное исследование ключевыми концепциями стихии Воздуха и их воплощением в работах ярких современных представителей этой стихии. Кроме того, выбор в пользу "акцента на Воздух" был обусловлен не только его глубинной связью с интеллектуальной природой литературы, но и темпорологическим взглядом на вызовы исторической реальности наших дней.
Согласно темпорологическим данным, начиная с 2021 года, человечество вступило в 120-летний период непрерывного доминирования Воздуха. Хотя ни одно общество не бывает "моностихийным", именно доминирующая стихия определяет дух времени - Zeitgeist. В нынешнюю эру становится особенно важным то, как Рушди и Сол - каждый по-своему - трактуют роль вымысла, воображения, языка и нарративной ответственности. В эти дни жизненно необходимо прислушаться к словам Сола: "Язык, а не деньги или власть, обеспечивает легитимность".
Для синтеза этих идей обратимся еще раз к Ольге Токарчук - одному из самых ярких голосов современности, ставших рупором стихии Воздуха. Рожденная под знаком Водолея, эта писательница соединила в своих книгах интеллектуальное любопытство и лингвистическую точность. Темпорологический анализ её творчества выявляет глубокий резонанс с императивом эпохи Воздуха: необходимостью новой гигиены - не только чистоты физического тела, как в ушедший век Земли, а гигиены мысли и слова. Подобно тому как человечество когда-то научилось распознавать бактерии и приняло правила физической чистоты, сегодняшние мыслители призваны научиться распознавать невидимые патогены: дезинформацию, ложь, манипуляцию, искажение языка и злоупотребление мифами. В таком ракурсе литература перерастает рамки эстетики и изящного искусства, превращаясь в надежный инструмент осмысления реальности и сохранения внутренней связности мира.
В своей Нобелевской речи Токарчук подчёркивала, что нам сейчас особенно необходимы новые притчи: "Ведь герой притчи - это именно тот, кто способен одновременно быть собой, человеком, живущим в определенных исторических или географических условиях, и решительно размыкать этот очерченный круг обстоятельств, становясь Каждым и Всюду". Именно "притча, подбирая для разных судеб общий знаменатель, универсализирует наш опыт".
В подобном смысле "Дети полуночи" с её магическим реализмом может претендовать на роль новой универсальной притчи.
Через призму "практической метафизики" Сола магический реализм Рушди обретает новую глубину. Подобный ракурс позволяет видеть в "Детях полуночи" не столько аллегорию, сколько летопись, основанную на синхронности - повествование о глубокой темпорологической истине. На стыке магии и метафизики возникает пространство, где переосмысление мифа становится актом личной ответственности писателя, необходимым для развития всего общества.
Рушди заключал: "Это и привилегия, и проклятие детей полуночи - быть одновременно властелинами и жертвами своего времени". Их опыт переходит к следующему поколению в лице Адама - наследника детей полуночи, которого автор связывает с Ганешей, мифическим покровителем мудрости и литературы. Как и Ганеше, Адаму доверено создание нового мифа для своего поколения. Каким он будет? Как он отзовется в умах и сердцах будущих поколений?
Завершим словами Сола: "История - это реальность. Но в то же время она является продуктом того, как мы эту реальность себе воображаем. В благополучном обществе это творческий процесс, результатом которого становится мифология, на основе которой сообщество способно продолжать строить своё будущее". Это послание, пронизанное духом стихии Воздуха, перекликается с напоминанием Токарчук о том, что миф и нарратив остаются необходимыми, но требуют бережного отношения. В осознании этих идей залог дальнейшего развития человеческого общества и его процветания в непрерывно изменяющемся мире.
Существует миф, окружающий теорему Гёделя о неполноте: что математика каким-то образом ограничена или несовершенна: что существуют математические истины, которые нельзя доказать.
Это, в лучшем случае, полуправда и, как я объясню, довольно глупая. Она скрывает самый мощный математический инструмент, который нам дала логика.
На самом деле история такова: математики могут путешествовать в другие математические вселенные, где возможны вещи, которые невозможны в нашей, а затем приносить с собой знания в нашу вселенную. Гёдель показал нам, как это делать.
Первый момент: мы точно не знаем, что такое числа, и никогда не узнаем. Проблема в том, чтобы знать, где заканчивается конечное и начинается бесконечное. Мы думаем, что знаем, что значит "конечный", но это иллюзия. Мы склонны представлять натуральные числа (счетные числа) 0, 1, 2, 3,... как простые объекты, природу которых мы постигаем непосредственно. Но проблема заключается именно в этих точках...
Никто никогда не объяснил вам точно, что они означают, потому что никто не может. Многие люди представляют себе числа как последовательности цифр: 12345, 6145987145 или, возможно, какую-то гораздо более длинную последовательность. Но сколько там цифр? Единственный возможный ответ - некоторое количество цифр, что ни к чему не приводит.
Другой распространенный образ - это цифры, расположенные вдоль бесконечной линии. Но и это замкнутый круг, без каламбура. Какова длина этой линии? Линия не объясняет целые числа; она предполагает их. Или, возможно, вы думаете о бесконечном подсчете. Проблема в том, что точная длина "вечности" скрывает проблему. Мы говорим о отрезке времени (бесконечном), который слишком велик, чтобы иметь какой-либо физический смысл.
Все эти мысленные образы основаны на физической реальности, но это категориальная ошибка. Числа - это абстракции. Они не являются физическими сущностями. Они не принадлежат к физическому миру, а принадлежат к Иному миру - миру идей, концепций, абстракций. Примером чего-либо из Иного мира является алгоритм, например, сортировка деревьями.
Существует множество практических реализаций, но сам алгоритм абстрактен, он принадлежит к Иному миру. В любом случае, физическая реальность причудлива, и мы понятия не имеем, что она собой представляет на самом деле, скажем, ниже планковской длины (наименьшего физически значимого расстояния), и та же проблема существует со временем.
Эта цикличность определения безвредна для практических целей, даже в физике и технике. В этих областях 100 десятичных знаков считаются огромной цифрой. Для большинства практических целей число - это то, что можно написать в одну строку или ввести в калькулятор. Самые точные физические измерения едва превышают 14 десятичных знаков, хотя математики вычислили более 60 триллионов знаков числа пи.
Математика заставляет нас сталкиваться с числами, которые не просто велики, а настолько велики, что концептуальная граница между конечным и бесконечным становится психологически бессмысленной. Например, сколько разных коротких романов возможно написать на английском языке, скажем, каждый не более 60 000 слов?
Ответ: больше 1, за которым следует миллион нулей. Это довольно много. Такое количество книг многократно заполнило бы наблюдаемую Вселенную - и всё же по математическим меркам это совершенно незначительно. Количество способов расположить эти книги по порядку на полке больше 1, за которым следует множество нулей. Под "множеством" я подразумеваю больше 1, за которым следует миллион нулей. И так далее.
Это даже не начинает описывать, насколько большими могут быть числа. Теперь перейдём к ещё большим числам. Существуют так называемые последовательности Гудштейна. Вы начинаете с числа, например, 4, и многократно повторяете одну и ту же операцию: переписываете число в наследственной системе счисления, увеличиваете основание на единицу, затем вычитаете 1. Долгое время это приводит к взрывному росту чисел, прежде чем они в конечном итоге схлопываются к нулю. Если вы начинаете с 4, количество шагов, необходимых для достижения нуля, превышает 1, за которым следуют 100 миллионов нулей. Википедия описывает это число, начиная с 5, и удачи вам, если вы сможете понять ответ.
Если вы начинаете с немного большего числа, например, 19, нет разумного способа понять, сколько шагов требуется. Число просто слишком велико. И все же оно конечно. Это поднимает глубокий вопрос: если число настолько велико, как интуиция отличает его от бесконечности?
Существует множество других примеров таких больших чисел - число Грэма, числа гидры и многие другие. Однако величина - это лишь часть проблемы. Другая трудность - вычислимость. Существуют конечные определяемые числа, для которых невозможно, даже в принципе, вычислить. Эти числа не являются расплывчатыми, мистическими или спекулятивными. Они точно определены, естественным образом возникают в логике и вычислениях, и тем не менее полностью опровергают любые попытки понять их величину. Их невозможно записать. Никогда. Но они существуют. Логика говорит...
Итак. Некоторые целые числа существуют не потому, что мы можем их построить, а потому, что логика заставляет их существовать. Их определения не позволяют нам их вычислить; они объясняют только, почему они должны существовать. Наглядная иллюстрация этого явления - из теоретической информатики. Посмотрите на все компьютерные программы длиной 1919, которые в конечном итоге останавливаются. Некоторые останавливаются быстро; другим требуется больше времени. Одна из них останавливается последней. Количество шагов, которые она делает, конечно, но его буквально невозможно вычислить. Оно намного больше, чем практически любое число, которое вы можете себе представить.
Погуглите Busy Beaver, если хотите узнать больше.
Многие знают, что Гёдель показал, что существуют "истинные" математические утверждения, которые нельзя доказать. Этот результат называется теоремой Гёделя о неполноте. Как это захватывающе! Существует бесчисленное множество книг и видеороликов об этом. Некоторые философы и физики в восторге от этого. Они говорят, что человеческий разум может постичь истины, недоступные компьютерам. Что гораздо менее известно, так это то, что Гёдель первым доказал теорему Гёделя о полноте. Упрощенное изложение здесь противоположно: каждое истинное математическое утверждение можно доказать. Как скучно!
Но как же оба результата могут быть верны? Ответ кроется в том, что мы подразумеваем под истиной в математике. Если это можно доказать, то это, безусловно, истинно. Но, возможно, это истинно, даже если мы не можем это доказать? Понятие доказательства является общим для обеих теорем и легко объясняется: это то, что в принципе может проверить даже самый простой компьютер.
На самом деле, существует серьезная тенденция к этому с помощью длинных и сложных доказательств. Но понятие математической истины гораздо сложнее. Если вы точно не знаете, что такое числа, как вы можете быть уверены, истинно или ложно утверждение о них? Это не наука, где можно провести эксперимент в реальности. Математика имеет дело с абстракциями. Именно это делает её такой мощной.
Одно уравнение, например, x=yz, встречается в бесчисленных ситуациях. Следовательно, математические утверждения об этом уравнении применимы во всех этих ситуациях. Перефразируя Бертрана Рассела, можно сказать, что математики не знают, о чём говорят, и им всё равно. Это не ошибка, а особенность. Потому что математика не о чём-то одном, она применима ко всему.
Как сказал Пуанкаре: "Математика - это искусство давать одно и то же имя разным вещам". Числа - это абстракции, а не физические сущности. Большинство из них слишком велики, чтобы быть чем-то физическим. И всё же они существуют, каким-то образом, как абстракции. И они так полезны.
Попробуйте представить мир без чисел. Идея о том, что 10 яблок, или 10 овец, или 10 протонов, могут быть абстрагированы до числа 10, - это фантастика. Гёдель показал, что существуют разные версии математической реальности - разные математические вселенные. То, что мы считаем натуральными числами, тонко различается в разных вселенных. Он показал, что, что бы вы ни делали, вы никогда не сможете точно определить одну версию натуральных чисел, используя лишь конечное число аксиом. Всё сводится к тому, что никто не может точно определить, что означают 0, 1, 2,...
В этом суть работы Гёделя. Впрочем, в данном контексте само понятие истины и модели - это самое важное. В некотором смысле, если смотреть со стороны, в одной вселенной может быть больше натуральных чисел, чем в другой. Все эти вселенные удовлетворяют тем же аксиомам, которые вы указали в начале. Однако некоторые вещи работают в одной вселенной, а в другой - нет.
В этом и заключается истинное содержание работы Гёделя, и она относится к области логики, называемой теорией моделей. Математики могут создавать различные математические вселенные, называемые моделями, и перемещаться между ними. Особенно поразительной является идея вложения во вселенную. Внутри одной математической вселенной можно построить модель этой вселенной или даже других вселенных. Изнутри эта меньшая вселенная кажется идентичной нашей. Но снаружи мы можем видеть структуры и свойства, невидимые для её обитателей. И, конечно же, обитатели этой вселенной могут создавать ещё меньшие вселенные внутри своей.
Именно здесь математическая логика наделяет математиков, казалось бы, магической силой: способностью выйти за пределы математической вселенной и увидеть скрытую структуру, невидимую изнутри.
Так как же теоремы о полноте и неполноте могут быть верны? Ответ заключается в том, что они используют два разных понятия истины. Одно понятие - используемое в теореме о неполноте - истинно в конкретной математической вселенной. Я назову его "глупым" понятием истины. Другое понятие - используемое в теореме о полноте - истинно в каждой математической вселенной. Это "разумное" понятие. Причина, по которой первое понятие является "глупым", проста: Гёдель доказал, что невозможно точно определить, в какой именно математической вселенной вы находитесь. Если это невозможно, что может означать утверждение, что что-то истинно в этой вселенной, если это нельзя доказать?
Конечно, большинство математиков - очень практичные люди и не зацикливаются на мелочах, поэтому они не беспокоятся об этих деталях. Всё сводится к тому же: вы никогда не сможете по-настоящему узнать, что такое числа. Вы можете сформулировать аксиомы, описывающие поведение чисел, но этого никогда не будет достаточно, чтобы полностью их определить. Всегда будет существовать несколько вариантов чисел, удовлетворяющих этим аксиомам. К счастью, в большинстве случаев достаточно знать только то, как они себя ведут. И к тому же, в реальных ситуациях 1000 десятичных знаков более чем достаточно. В реальных ситуациях проблем нет.
На момент написания этого текста, насколько мне известно, возможно существование двух версий математики. В одной существует бесконечно много пар простых чисел вида (p, p+2). В другой существует наибольшая такая пара. Гипотеза о простых числах-близнецах утверждает первую. Может оказаться, что эта гипотеза неразрешима: её нельзя ни доказать, ни опровергнуть с помощью наших аксиом. Если это произойдёт, Гёдель даст нам свободу выбора, в какой математической вселенной мы хотим жить - в той, где она верна, или в той, где она ложна.
Мы можем добавить аксиому, чтобы достичь любого из этих результатов. Гёдель не показал, что в математике есть что-то неправильное. Он показал, что ни один конечный набор аксиом не может охватить все арифметические истины (нелепая версия), потому что существует множество арифметик, в зависимости от того, какая математическая вселенная рассматривается.
Теоремы Гёделя применимы к формальным системам. Они не применимы к физическому миру (каким бы он ни был), и они не показывают, что люди могут постичь истины, недоступные машинам. Они не допускают никаких метафизических выводов вне математической логики.
Множество - это математическая абстракция: совокупность вещей. Всё в математике может быть выражено с помощью множеств и логики. Математика в этом отношении похожа на физику. Так же, как все физические объекты состоят из атомов, все математические объекты построены из множеств. А множества содержат только другие множества. Самое известное множество - это пустое множество - множество, не содержащее ничего.
Всё в математике можно построить из множеств, содержащих множества, содержащих ещё больше множеств, в конечном итоге основанных на пустом множестве. В буквальном смысле вся математика построена из ничего. Например, 0 можно определить как пустое множество {}. Число 1 - это множество {0} = { {} }, содержащее 0. Число 2 - это множество {0,1} = { {} , {{}} }, содержащее 0 и 1, и так далее.
Математики обычно не работают на этом уровне, так же как программисты обычно не пишут машинный код. ZFC - это небольшой набор аксиом - достаточно короткий, чтобы поместиться на футболке, - которые точно описывают поведение множеств. Они достаточны практически для всей математики, а следовательно, и для всей физики. Вот почему ZFC иногда называют математической теорией всего. Гёдель показал, что аксиомы ZFC не описывают единую вселенную множеств. Они допускают множество моделей с различными свойствами. Существование множества моделей - это не слабость, а сила. Различные модели ZFC не подрывают математику - они дают математикам пространство для волшебства.
Например, понятие бесконечно малых величин, которое вызывало столько беспокойства у изобретателей дифференциального и интегрального исчисления, теперь имеет прочную основу именно благодаря этому. Можно наблюдать извне, в подходящей модели вселенной, положительные числа, меньшие 1, делённого на любое внешнее натуральное число. В этой вселенной существуют натуральные числа, большие всех внешних (то есть, числа, которые внешний наблюдатель распознаёт как конечные). Это бесконечно малые величины, скрытые от глаз математиков внутри этой вселенной, потому что у них нет языка, чтобы замечать внешние числа. Им не хватает математических технологий, чтобы видеть то, что находится у них под носом.
Но они (мы) тоже можем строить модели, в которых они их видят. Наши интуитивные представления о числах допускают более чем одну реализацию. В математике действительно существует больше вещей, чем может себе представить чья-либо философия - и это тоже теорема.
Теоремы Гёделя не подрывают математику. Они открывают новые горизонты. Они объясняют, что если из данного конечного набора аксиом что-либо нельзя ни доказать, ни опровергнуть, то существуют вселенные, где это истинно, и другие, где это ложно. Это верно, в частности, для знаменитого утверждения Гёделя, которое интерпретируется как "доказательства этого утверждения нет". Но это эссе (на полях) и так слишком длинное, чтобы это объяснять. Теория моделей порождает магию ZFC и утверждает, что существуют вещи, называемые множествами, и существует отношение ∈, называемое "является элементом", которое указывает, является ли одно заданное множество элементом другого заданного множества. Мы пишем X ∈ Y, чтобы обозначить, что X является элементом Y. Аксиомы включают только отношение ∈. Каждая аксиома гарантирует существование определенного множества. Например, аксиома пустого множества гласит, что существует множество X такое, что множество Y никогда не является элементом X. Мы называем X пустым множеством.
Аксиома парного множества гласит, что если X и Y - множества, то существует множество Z такое, что X и Y являются единственными элементами Z. Аксиома бесконечности гласит, что существует множество, содержащее Пустое множество, и всякий раз, когда оно содержит множество X, оно также содержит множество Y, состоящее только из множества X и множества, единственным элементом которого является X, в обозначении Y={X,{X}}.
Аксиома основания подразумевает, что любая последовательность множеств, каждое из которых является элементом предыдущего, заканчивается после конечного числа шагов. Это тонко, потому что это должно быть сказано без слова "конечный", которое, как мы уже говорили, невозможно точно определить в нужном нам смысле.
Аксиома множества степеней гласит, что если X - множество, то существует множество, элементами которого являются все подмножества X. Это тонко, потому что возникают парадоксы, если вы придерживаетесь наивной точки зрения, полагая, что знаете, что это значит.
Некоторые вещи, которые, как вы думаете, должны быть множествами, таковыми не являются, это привело бы к противоречиям. Аксиомы ZFC описывают, какие множества существуют, и если вы придумаете что-то, что нельзя вывести из аксиом, то это не множество.
Например, совокупность всех множеств не является множеством. Это называется собственным классом. Грубо говоря, всё, что вы можете придумать, означает всё, что вы можете определить. Только некоторые из этих вещей обладают свойствами, присущими множествам. Остальные - собственные классы.
Аксиомы теории множеств нельзя применять к собственным классам. Например, нельзя взять множество всех подклассов собственного класса. Иногда это привело бы к противоречию, которое опровергает всё. Аксиомы ZFC были тщательно подобраны для создания всех необходимых нам множеств и избегания парадоксов, возникающих из наивной теории множеств. Удивительно, что вся математика может быть построена из собственного класса всех множеств и отношения ∈, и тем более, что все множества строятся из множеств, содержащих пустое множество. Это немного похоже на то, что машина Тьюринга, которая, кажется, может делать так мало, может делать столько же, сколько любой мыслимый компьютер.
Это предположение нельзя доказать в ZFC. Но как только вы поймете, насколько они в конечном итоге просты, это покажется несомненным. Единственные возможные придирки, о которых я знаю, касаются предположения о существовании бесконечных множеств (какая бы бедная жизнь у нас была без этого), а также есть несколько человек, которые пытаются жить, используя ZF вместо ZFC: C - это аксиома выбора. Эта аксиома просто гласит, что если у вас есть множество, каждый элемент которого является непустым множеством, то можно выбрать элемент из каждого из этих множеств.
Все математики, которых я знаю, в этом смысле выступают за выбор. Предполагая аксиомы ZFC (или, если хотите, можно сказать, что множества существуют в другой области, и что они являются моделью аксиом), тогда можно определить множество W множеств в этой модели, которое намного меньше собственного класса всех множеств, и найти отношение ∈" на W, которое удовлетворяет аксиомам ZFC.
Отношение ∈", примененное к W, не говорит буквально, является ли одно множество в W элементом другого множества. Но она ведёт себя точно так же, как если бы это было так. Тогда W и ∈" - это другая модель ZFC, а следовательно, и всей математики. Возможно создать модели ZFC, удовлетворяющие всем обычным правилам плюс некоторым дополнительным, при условии, что они не приводят к противоречиям (при условии, что ZFC свободна от противоречий). Один из методов - использование ультрафильтров или добавление схемы аксиом, утверждающей существование бесконечно малых величин.
Существует также модель, где W - это множество, имеющее только счётное бесконечное число элементов. Это кажется парадоксом, потому что в ZFC есть множества большего размера: несчётно бесконечные. Суть в том, что счётная бесконечность относится к вселенной, в которой вы работаете. Математики в созданной вами модели не знают о добавленных вами дополнительных аксиомах. Они не могут видеть биекцию, которую вы используете, чтобы показать, что совокупность их множества (ваше W) находится в однозначном соответствии с натуральными числами. Они могут видеть только то, что позволяет им создать ZFC. Они видят W и ∈" и думают, что это всё.
Но мы, сторонние наблюдатели, видим больше, чем они. Существуют модели, в которых внешний наблюдатель видит бесчисленное множество натуральных чисел. Всё сводится к тому, что мы не можем определить, где заканчивается конечное число и начинается бесконечность, если у нас ещё нет модели. Но определить эту модель невозможно. Всё относительно. Кстати, вся эта аксиоматика основана на конечном числе аксиом (схем). Слово "конечный" здесь - вот в чём проблема! В нашей вселенной конечное число можно, в практических целях, принять за 1, за которым следует миллиард нулей. Но остаётся теоретический момент: конечное число для одного математика может быть бесконечным для внешнего наблюдателя.
Сны Математика в конечном счёте основаны на нескольких аксиомах, которые мы считаем самоочевидными. Существует более чем одна интерпретация этих аксиом. Это приводит к богатству, которое приносит разнообразие. Как разные человеческие культуры и языки. Это позволяет нам понимать вещи в нашей математической вселенной, выходя за её пределы и заглядывая в неё.
Возможно, стоит немного разнообразить это, добавив дополнительные аксиомы. Существует бесконечно много математических вселенных, и ни одна конечная сущность никогда не сможет исследовать их все. Это невероятно удивительно.
Мы едва сделали первые шаги. Как однажды сказал сэр Майкл Атия: "При свете дня математики проверяют свои уравнения и доказательства, не оставляя камня на камне в поисках строгости. Но ночью, под полной луной, они мечтают, парят среди звезд и удивляются чуду небес. Они вдохновлены. Без снов нет искусства, нет математики, нет жизни".
Оговорка: я тополог, а не логик. Я говорю об этих идеях как сторонний наблюдатель. Есть много тонких вопросов, которые я не затрагиваю, и еще больше тех, о которых я не знаю. Но основная история, я считаю, гораздо точнее, чем распространенное мнение.
Это эссе - попытка опровергнуть один из примеров дезинформации, которой сегодня так много. Я приветствую любые исправления от экспертов (математиков), но им, вероятно, все равно не стоит это читать!
Мы думаем, что мы умнее наших предшественников. У нас есть интернет и смартфоны, и мы можем буквально видеть снимки Марса. И все же вот что поражает: древние люди были способны на вещи, которые мы сегодня совершенно не можем понять. Я не говорю о возведении пирамид и перемещении огромных камней (что тоже впечатляет). Я имею в виду реальные технологии, рецепты, методы и материалы, которые люди использовали ежедневно, а затем забыли о них.
Секреты были похоронены вместе с последним, кто их знал. Удивительно то, что это не легенды или мифы. Доказательства были обнаружены археологами. Эти вещи были описаны древними писателями. Мы знаем, что они существовали. Мы просто больше не знаем, как их создавать. Вот пять древних технологий, которые человечество где-то утратило.
Представьте себе цвет, который был настолько ценен, что императоры и короли не могли позволить себе его носить. Это был тирский пурпур, цвет, созданный античными финикийцами, которые контролировали рынок предметов роскоши более тысячелетия.
Это был очень отвратительный и сложный процесс. Рабочих заставляли извлекать тысячи морских улиток из Средиземного моря, то есть улиток-мурексов. Они вскрывали этих улиток, пока те были ещё живы, и удаляли крошечную железу, вырабатывающую слизь. Эта слизь изначально была желтоватой или зеленоватой, но под воздействием солнечного света и воздуха она становилась глубокой, насыщенной пурпурной. Вот почему это было так дорого? Для получения одного грамма красителя требовалось около 12 000 улиток. В Древнем Риме тирский пурпур стоил половину годовой зарплаты римского солдата за фунт красителя. Это стоимость обручального кольца с бриллиантом сегодня.
Римляне так любили этот цвет, что их императоры сделали его официальным цветом, и они также считали, что могут производить его эксклюзивно.
Археологические находки в Тель-Шикмоне, Израиль, показывают, что финикийцы управляли крупными промышленными красильными фабриками в период с 1100 по 600 год до н.э. Ученые обнаружили огромные глиняные сосуды с остатками пурпура - первое свидетельство фактического производства пурпурного красителя в больших количествах где-либо в Средиземноморье. С падением Византийской империи эта технология исчезла. К XIV веку секреты изготовления тирского пурпура были полностью забыты.
Сильфий был чудодейственным растением, доступным древним римлянам и грекам. Он был настолько ценен, что его изображение чеканилось на их монетах. Он был настолько популярен, что почти каждый рецепт в старейшей сохранившейся римской кулинарной книге требовал его наличия. И он был настолько удобен, что когда его теряли, некому было его заменить. Сильфий выращивался только на полосе побережья на территории современной Ливии. Он имел желтые цветы, короткие листья и семена в форме сердца. Некоторые историки считают, что семя в форме сердца могло послужить прообразом нашего современного символа сердца, поскольку сильфий был растением любви и романтики. Но что же делало его ценным? Древние источники утверждали, что сильфий мог лечить почти всё: лихорадку, бородавки, несварение желудка и боль в горле. Но больше всего он был известен как эффективное средство контрацепции. Женщины могли ежемесячно употреблять сок сильфия для предотвращения беременности, и, по-видимому, он не имел каких-либо существенных побочных эффектов.
Это было новаторским открытием в древнем мире. Дело было в том, что сильфий не поддавался культивации. Он просто разросся в диком виде, и сколько бы людей ни пытались его выращивать, у них ничего не получалось. Из-за огромного спроса люди чрезмерно его собирали. Есть сообщения о том, что чрезмерный выпас овец уничтожил его среду обитания. Какова бы ни была причина, сильфий был редким и дорогим растением.
Говорят, что Нерон был императором, который съел последний стебель сильфия около 50 года н.э. Затем оно было навсегда утрачено. В настоящее время учёные считают, что ближайшим родственником сильфия является растение, известное как асафетида, но мы никогда не будем в этом уверены. Если сильфий действительно был хорошим природным контрацептивом с минимальными побочными эффектами, его утрата стала настоящей трагедией для здоровья женщин. Современные противозачаточные средства эффективны, и почти все они содержат синтетические гормоны, которые имеют различные побочные эффекты. Альтернатива, такая как сильфий, который был бы природным, изменила бы историю женского здравоохранения.
Жители Маршалловых островов в Тихом океане задолго до появления GPS и даже компасов разработали одну из самых передовых навигационных систем в истории. Они могли плавать между небольшими островами, расположенными на расстоянии сотен миль друг от друга, просто ощущая, как волны касаются их каноэ. Маршалловы острова состоят из более чем 1100 островов на 29 коралловых атоллах. Большинство из этих островов настолько малы и низменны, что их нельзя увидеть дальше радиуса в десять миль. Плавание между ними означало прохождение через, казалось бы, огромное, безликое море. Один неверный шаг - и вы движетесь в неправильном направлении. Таким образом, маршалльцы изобрели управление по волнам. Они также изучили движение океанских волн. Они отслеживали четыре основных типа волн. Более того, они могли чувствовать незначительные изменения, происходящие при столкновении волн с сушей. Наличие островов определенным образом влияет на формирование волн: волны отражаются от скал, ветер обтекает острова и изменяется при пересечении подводных склонов. Эти изменения ощущались опытными мореплавателями, известными как ри-мето, которые, лежа или присев в своих каноэ, ощущали движение лодки. Они могли замечать настолько тонкие закономерности, что для их измерения современным ученым потребовался специальный инструмент.
Маршалльцы создавали карты из пальмовых листьев для обучения навигации. Это были не карты в нашем понимании этого термина. Это были наглядные пособия, изображающие абстрактные волновые узоры и расположение островов. Каждая карта была индивидуальной; мореплаватель, создавший её, мог понять её лишь в меру своих возможностей. Что ещё важнее, эти карты не брали с собой в реальные путешествия. На суше мореплаватели должны были запоминать их, а в море им приходилось полагаться исключительно на свои чувства.
Это 24-футовый железный столб в городе Дели, Индия, которому более 1600 лет. Он весит шесть тонн. Несколько сезонов дождей он лежал на открытом воздухе, и на нем почти не видно ржавчины. Железный столб был спроектирован во времена правления империи Гупта (375-415 гг. н.э.) при правлении Чандрагупты II. Первоначально он находился в другом месте, возможно, в 500 милях от Дели, а затем был перевезен на нынешнее место. Способ, которым они перевезли шеститонную железную колонну на такое расстояние, неизвестен. Устойчивость столба к ржавчине десятилетиями оставалась загадкой для ученых. Были те, кто считал, что он был построен из инопланетного металла. Были люди, которые полагали, что древние индийцы обладали футуристическими технологиями.
Реальность, которая была обнаружена в результате современного анализа, каким-то образом еще более удивительна. Древние индийские металлурги использовали метод, который мы до конца не понимаем. Содержание фосфора в железе составляет почти 1%, что намного больше, чем в современном железе, где его меньше 0,05%. Этот фосфор образует защитное покрытие, известное как мисавит, соединение железа, кислорода и водорода, толщина которого составляет всего 1/20 миллиметра, или даже тоньше толщины человеческого волоса. Столб был выкован с использованием кузнечного метода сварки, при котором куски железа весом 40-50 фунтов нагревались и спрессовывались.
Кузнецы фактически оставляли фосфор в железе и били по столбу молотками, чтобы вытолкнуть фосфор на поверхность, образуя это защитное покрытие. Современные ученые изучили химию.
Мы знаем, почему оно не ржавеет. Однако суть в том, что мы до сих пор не можем воспроизвести сам процесс. Древний процесс зависел от определенных источников железной руды и процессов производства, которые были утрачены. Хотя современная металлургия, возможно, и способна создать нечто подобное с помощью современных технологий, мы никогда не сможем повторить тот же самый процесс, который создал этот великолепный объект в древности. Исследователи определяют колонну как живое воплощение искусства металлургов древней Индии. Это напоминание о том, что эпоха Гуптов была золотым веком технологий и науки, достигшим таких высот, которые нам еще предстоит постичь.
Это, возможно, скорее легенда; тем не менее, несколько древнеримских писателей рассказывают различные вариации этой истории, так что в ней может быть доля правды. Плиний Старший и другие римские авторы упоминают, что стеклодув во времена правления императора Тиберия (14-37 гг. н.э.) открыл материал, известный как vitrium flexile, гибкое стекло. Это было не обычное, более прочное стекло. Это было стекло, которое можно было согнуть, уронить или даже ударить, и оно сохраняло бы свою первоначальную форму. По своей сути, это был старый неразрушимый пластик, но из стекла. Говорят, что изобретатель получил аудиенцию у императора Тиберия, чтобы продемонстрировать своё изобретение. Он нёс чашу из этого гибкого стекла. Когда Тиберий посмотрел на неё, изобретатель сам поправил её и со всей силы бросил на землю. Чаша... Стекло не разбилось вдребезги. Оно лишь помялось, как будто было из бронзы. Затем изобретатель достал маленький молоток и выбил вмятину. Тиберий был взволнован и обеспокоен. Он спросил, знает ли кто-нибудь ещё, как изготавливать этот материал. "Нет, нет", - сказал изобретатель; только он знал. Плохой ответ. Вместо того чтобы наградить его, стеклодува казнили. Почему? Плиний говорит, что император боялся, что эластичное стекло снизит ценность золота и серебра, драгоценных металлов Рима. Теперь этот рассказ сам Плиний поставил под сомнение. По его словам, он был скорее распространён, чем хорошо подтверждён. Однако любопытно, что на него ссылается не один римский автор, и никогда не было обнаружено никаких физических доказательств существования гибкого стекла.
Новый отчёт: Дистанционное управление магнитным полем внутри тела позволило направить микроробота в мозг В романе Айзека Азимова "Фантастическое путешествие" микроскопическая подводная лодка под названием "Протей" вводится в кровеносную систему учёного, чтобы добраться до его мозга и разрушить тромб, прежде чем он вызовет инсульт и погубит мир. История, являющаяся новеллизацией одноимённого фильма, написанной сценаристом Гарри Кляйнером, автором идеи этого приключения, получила новый поворот: в прошлую пятницу учёные сообщили в журнале Science о создании настоящего "Протея" и его управлении в кровеносной системе и мозге.
В открытом черновике статьи, опубликованном на arXiv ранее в этом году, 30 учёных, работавших в Швейцарской высшей технической школе Цюриха (Швейцария) под руководством Брэдли Нельсона и Фабиана Ландерса - последнего и первого авторов соответственно, - подробно описали тщательно продуманную конструкцию того, что в их статье было определено как микроробот, и управление им в кровеносной системе и мозге крупных животных.
Этот прорыв стал возможным благодаря новой концепции управления движением, предложенной изобретателями: дистанционное управление градиентами магнитного поля внутри тела с одновременным точным формированием магнитного материала для создания сосуда, реагирующего на эти градиенты. Идея учёных заключалась в том, что микроробот будет всегда следовать за магнитным полем, но сам градиент магнитного поля будет изменяться внутри кровеносных сосудов под воздействием внешних факторов, перемещая робота в любом желаемом направлении. Результат - микроскопический зонд, похожий на подводную лодку, летающий внутри кровеносных сосудов, словно дрон, - настолько изящен, что кажется простым, но за ним скрывается колоссальная сложность.
Реальный аппарат Proteus, созданный исследователями, имеет магнитно-управляемый наконечник и управляемый "молекулярный ствол", куда можно загрузить достаточное количество препарата. Он также содержит контрастное вещество для рентгеновского отслеживания и полностью изготовлен из биоразлагаемых материалов, одобренных FDA для применения у людей. Эта сложная конструкция имеет обманчиво простую форму сферы диаметром около 1,7 миллиметра. Авторы стремятся к точной доставке препарата, и их схема напоминает пожарный самолет, который летит к месту пожара и сбрасывает свою яркую дозу точно над пламенем. Читателям, знакомым с химией, может быть интересно узнать, что микроробот состоит из сферической желатиновой матрицы, в которую встроены высокочувствительные наночастицы оксида железа, легированного цинком, для магнитного приведения в действие, рентгеноконтрастные наночастицы тантала для обеспечения видимости в рентгеновских лучах и терапевтические агенты.
Высвобождение препарата запускается дальним нагревом робота, быстрыми флуктуациями магнитного поля, которые встряхивают наночастицы оксида железа, что приводит к высвобождению препарата. Чтобы запустить новый аппарат в реалистичных условиях, исследователи воссоздали структуру кровеносных сосудов реального человека в кремниевой модели, которую они заполнили жидкостью, прокачиваемой через эту систему со скоростью кровотока. В этой модели они смогли проникнуть в важные артерии, в том числе питающие мозг, где закупорка часто приводит к инсульту.
Затем они закупорили сосуд человеческим тромбом и, как в представлении Кляйнера и Азимова, попытались разрушить его, выпустив лекарство. Команда из четырёх мужчин и одной женщины, управлявшая "Протеусом", у которой было всего 60 минут на выполнение той же задачи, была бы в восторге, узнав о результатах - всего за 19 минут препятствие было устранено (навигаторы "Протеуса", конечно, были бы менее воодушевлены, узнав, что для высвобождения препарата их расплавят вместе с их подводной лодкой).
Исследователям удалось найти нужную напряжённость магнитного поля, способную поднимать робота в жидкости против силы тяжести, и при этом достаточную дальность, чтобы опускать и увеличивать напряжённость поля в разных местах, тянуть робота и таким образом управлять им. Результат - запуск микроскопического зонда, похожего на подводную лодку, внутри кровеносных сосудов, словно дрон, - настолько изящен, что кажется простым, но сложность, стоящая за ним, колоссальна, учитывая, что скорость крови меняется в разных местах.
Создание робота из магнитного вещества также было непростой задачей, поскольку материал должен был разлагаться при небольшом нагревании. Фактически, учёные создали для этого новую атомную матрицу, которая растворяется в течение 40 секунд при нагревании, а её остатки не влияют на жизнеспособность клеток, что учёные продемонстрировали в испытаниях на жизнеспособность живых клеток. Микроробот был успешно доставлен от общей сонной артерии, доставляющей кислород к голове, к черепной артерии. тери, жизненно важный путь снабжения мозга. Чтобы запустить робота на живом существе, свинье дали успокоительное, и был применен метод визуализации для визуализации её сосудистой сети.
Робот был введен в кровеносную систему с помощью специально разработанного катетера - короткой и тонкой трубки, которая вводится через кожу и оснащена миниатюрной роботизированной рукой, которая удерживает, а затем отпускает микроскопическое транспортное средство. Затем микроробот был успешно перемещен из общей сонной артерии, доставляющей кислород к голове, в черепные артерии, жизненно важный путь снабжения мозга.
В еще одном путешествии, на этот раз на овце, исследователи отправились в гораздо более глубокое пространство - в мозг, то есть в желудочки, полые камеры, встроенные в мозговую ткань и заполненные жидкостью, называемой спинномозговой жидкостью, и стали первыми людьми, управляющими транспортным средством в мозге млекопитающего. Последствия могут быть далеко идущими.
Авторы обсуждают конкретные области применения, отмечая, что такая адресная доставка лекарств может удалять тромбы из труднодоступных хирургическим путем мест и может заменить инъекции препаратов против рака и других заболеваний, которые в настоящее время подвергают весь организм воздействию мощного препарата, вызывая серьезные побочные эффекты.
Однако способность перемещать капсулу внутри тела, и в частности, в мозге, может открыть путь к множеству других применений, как в медицине, так и в исследованиях. Например, регистрация химических, электрических или оптических сигналов в живом организме долгое время была сложной задачей, требующей использования электродов, канюль и оптических волокон. Эти потребности могут быть решены, если подобное устройство будет покрыто чувствительными материалами и просканировано in vivo или извлечено хирургическим путем. Если будут применены покрытия, способствующие взаимодействию с тканями, можно будет предусмотреть адресную имплантацию медицинских микроустройств, клеток или даже генетических конструкций - для редких заболеваний, экстракорпорального оплодотворения или терапии, возвращающей запрограммированные иммунные клетки в организм. Естественно, потребуется провести гораздо больше испытаний безопасности, требуемых регулятором. Ещё одним препятствием является расстояние: учёные уже продемонстрировали способность управлять подводным роботом на расстоянии 20 х 20 х 20 см, что соответствует размеру человеческой головы. Однако эти возможности, по-видимому, ограничены необходимостью манипулировать магнитным полем вокруг тела таким образом, чтобы обеспечить как достаточную энергию, так и необходимую мощность для создания градиентов, которые притягивают и направляют робота. Поэтому более крупные части тела, такие как грудная клетка и живот, могут быть пока недоступны. И хотя исследователи описывают новаторский процесс создания сферы, обеспечивающий управление её размером, достигнутый диаметр около 1,7 миллиметра всё ещё превышает диаметр многих кровеносных сосудов, которые пока остаются недостижимыми. Новых исследователей ждёт ещё множество новых целей. Тем не менее, все они кажутся ничтожными, если взглянуть на них сквозь атомное лобовое стекло воплощенной азимовской мечты.
Павел Амнуэль (род. 1944, Баку). Кандидат физматнаук. Автор романов «Люди Кода», «Тривселенная» и др., множества повестей, рассказов, научно-популярных статей и книг. С 1990 г. живет в Израиле. Лауреат премий «Аэлита», им. А. Беляева, им. И.Ефремова.
Давид Азоф (род. 1972). Окончил Азербайджанский институт не-фтии химии в 1993 году. Инженер. Живет и работает в Баку, Азербайджан
Дмитрий Аникин (род. 1972, Москва). Живет в Москве. По образованию математик. Предприниматель. Автор циклов стихов в журналах и альманахах, а также книг «Повести в стихах» и «Сказки с другой стороны».
Леонид Ашкинази. Кандидат физматнаук, окончил Московский институт электроники и математики. Редактор в журнале «Химия ижизнь», преподаватель физики в школе FMSH.RU. Автор нескольких книг, а также статей в периодике.
Наталья Бахтина. Астроном во втором поколении, окончила МГУ им. М. В. Ломоносова, кандидат физматнаук. Переводчик с английского научно-популярных книг. Автор научно-фантастического романа «У времени на краю» и рассказов, опубликованных в журналах и сборниках.
Кирилл Берендеев (род. 1974, Москва). Окончил Московский институт радиотехники, электроники и автоматики. Живет в Москве. Автор многих фантастических и детективных произведений. Главный редактор журнала «Эдита».
Пауль Госсен. Живет в Германии, пишет стихи и рассказы на русском языке. Автор книг «Мальчишник» (2009) и «Звездолеты, монстры и красивые девушки» (2013). Печатался в журналах, а также в русскоязычных изданиях Германии, Франции, Канады и Израиля.
Шимон Давиденко (псевдоним), научный журналист.
Евгений Добрушин (род. 1968, Ленинград). Окончил физматшколу, работал на различных предприятиях, в 1990 году репатриировался в Израиль. Автор более ста рассказов, публиковался в израильской прессе и журнале «Техника – молодежи». Опубликовал две книги рассказов.
Елена Ермакова. Окончила Саратовский государственный университет и там же преподавала на кафедре английской филологии. В 2011 эмигрировала в США и получила специальность логопеда. Публикует рассказы в жанрах фэнтези и фантастики.
Элизабета Левин. Физик, выпускница хайфского Техниона. Доктор наук, изучает проблемы времени и закономерности исторических процессов. Автор книг «Часы Феникса», «Селестианские близнецы», «Пространство-время в высокоразвитых биологических системах», ряда научно-популярных статей
Григорий Неделько. Родился и живет в Москве. Окончил факультет журналистики МГУ. Работал журналистом в СМИ. Опубликовал две книги задач (данетки и головоломки). Сотрудничал с электронным издательством «Аэлита» как редактор, корректор и автор. Публиковался в различных периодических изданиях и сборниках
Уистен Хью Оден (1907 – 1973). Английский поэт, оказавший огромное влияние на литературу ХХ века. Эмигрировал в США в 1939 году. Автор стихотворных сборников «Стихи» (1930), «Гляди, незнакомец» (1936), «Иные времена» (1940) и др.
Дмитрий Раскин (1965 – 2024). Писатель, поэт, драматург, кандидат культурологии. Автор романов: «Борис Суперфин», «Хроника Рая», «Маскарад миров» и др., пьесы «На веранде», книг стихов.
Ольга Сажина (род. 1977). Окончила Московский авиационный институт. Доктор физматнаук, ведущий научный сотрудник отдела релятивистской астрофизики ГАИШ МГУ, доцент кафедры «Небесная механика, астрометрия и гравиметрия», переводчик, художник-иллюстратор. Автор более 130 научных работ. Публиковалась в журналах.
Александр Ситницкий (род. 1948, Харьков). Поэт, переводчик и эссеист. По образованию физик. С 1988 года живет в США.
Фред Хойл (1915 – 2001). Известный британский астроном и космолог. Автор модели стационаной Вселенной. Автор научно-фантастических романов «Черное облако», «Третья планета» и др., а также научно-фантастических рассказов.
Дэн Шорин (род. 1977, Тульская обл.). Сейчас проживает в Алматы, Казахстан. Литературный дебют состоялся в 2004 г. (рассказ «А все-таки она вертится»). В 2011 г. в рассказе «Бхишма» (журнал «Сибирские огни») предсказал российско-украинскую войну. В 2012 г. опубликовал авторский сборник «Большой космос». Был номинирован на премии «Интерпресскон», «Бронзовая Улитка», «Портал», «Ясная поляна». В 2013 г. был удостоен «Ордена рыцарей фантастики» им. И.Халымбаджи.
(Окончание. Начало – в № 53)
Знаете ли вы эту формулу? (англ.)
В чём дело?
Как вы думаете, может ли существовать жизнь на этих умирающих звёздах?
Да, я верю, что так может быть. И я ищу тех, кто разделяет мою точку зрения.
Доктор Покровский. Если вы не против, я хотел бы кое-что прояснить
Тайна альбигойцев
Virgo constellatio – созвездие Девы (лат.)
Юмористически-искажённая цитата из «Гамлета»: «To be or not to be...»
Мужчины – мужчины – это пиво очень любят
どですかでん (яп.), "Под стук трамвайных колес", фильм А. Куросавы.
Fred Hoyle, A Jury of Five (1969). Рассказ опубликовн в авторском сборнике
https://www.youtube.com/c/ElizabethaLevin
Перевод с английского: Александр Ситницкий