— У тебя другая женщина?

Я вся дрожу. Собрала всю храбрость, чтобы задать вопрос, который разделит мою жизнь надвое.

Роман выходит из уборной и встает напротив, по взгляду не определить, что думает, но я успеваю заметить мелькнувшую там досаду.

Он должен оправдаться, сказать, что я брежу, но вместо этого с раздражением проводит рукой по волосам и едва сдерживает циничную ухмылку.

— Ты хочешь поговорить об этом сейчас? Не вздумай позорить семью перед гостями. Дома обсудим.

Я задыхаюсь от возмущения, что он даже не пытается убедить меня в том, что я говорю глупости. Будто всё равно ему, что я знаю его тайну.

Хватаюсь дрожащими пальцами за подаренное мужем на нашу годовщину жемчужное ожерелье и с силой сжимаю бусины. Хочется содрать с себя украшение, которое будто душит своей фальшью, но я сдерживаю гнев.

За эти годы так привыкла к тому, что нужно удерживать образ счастливой успешной семьи без черных пятен и проблем, с которыми сталкиваются остальные супружеские пары, что даже сейчас, когда всё вокруг, выстроенное моими розовыми очками, рушится, не могу пересилить себя и устроить безобразный скандал и концерт на потеху гостям.

Сжимаю зубы, но в этот раз не собираюсь молчать.

— Нет. Мы поговорим сейчас, и плевать я хотела, что подумают о нас твои гости. Половину из них я не знаю, и пока ты не ответишь на все мои вопросы, я не успокоюсь!

Я едва не шиплю, чувствуя не только боль, но и разочарование.

Тридцать лет нашего брака мы решили отметить в ресторане, позвать самых близких, а в итоге меня окружают многочисленные знакомые Романа по бизнесу, а из родственников присутствуют только наши дети.

Я и это проглотила, радуясь хотя бы тому, что муж разрешил привести на праздник внуков. Столько лет я безропотно соглашалась с его мнением, что семья — это только мы и наши дети, а теперь оказывается, что всё это игра в одни ворота.

Пока я сосредоточилась на нашей семье, мой муж играл на два фронта.

— Хочешь поговорить? Надоело притворяться? — щурится Роман и стискивает челюсти. На скулах перекатываются желваки, на лице — звериный оскал.

— Притворяться?

Роман хватает меня за подбородок и сжимает его пальцами, запрокидывая мне голову вверх. Ухмыляется некрасиво, будто перед ним стоит не его жена, требующая ответа на свой вопрос, а рабыня, посмевшая не вовремя подать голос.

— У меня есть другая женщина, Лина. Довольна? Я ответил на твой вопрос?

Он говорит так обыденно и даже с легкой скукой, словно я спросила его, в каком костюме он завтра пойдет в офис. И ни капли раскаяния в глазах, только раздражение и гнев, что отвлекаю его от важных дел.

На глаза наворачиваются слезы, а в голове шумит, будто черепную коробку сдавило изнутри жестким кулаком, но я ни звука не издаю, пытаюсь совладать с реальностью.

У меня никогда не было привычки копаться в телефоне мужа. Это ведь личное пространство, да и он не давал повода усомниться в его верности. Пароль от меня не скрывал, в душ с собой телефон он не забирал.

Все эти годы мне казалось, что это у нас семья такая, основанная на доверии и уважении, а сегодня, когда муж вышел из-за стола в разгар нашей годовщины и оставил телефон на столе, что-то вдруг дернуло меня посмотреть, кто написывает ему весь вечер.

Кого он не может проигнорировать в самый важный день в году.

— Кто она? — потерянно спрашиваю я, безуспешно пытаясь вырваться из хватки Ромы.

— Какая разница? Не лицемерь, Лина, тебе не идет.

— Не лицемерь? Это всё, что ты можешь сказать? Мне, своей жене?! Ты ведь обещал, что никогда не обидишь… Не предашь… Что не заставишь…

Дыхание перехватывает, и я с силой вцепляюсь ногтями в кисть мужа. Он морщится, но руку с моего подбородка не убирает, наоборот, сжимает сильнее, до боли.

Он никогда не позволял себе распускать руки, и я чувствую беспомощность, когда сталкиваюсь с другой стороной своего мужа. Но и это уже не способно меня удивить, не после новости о том, что мой верный муж, которого я ставила всем в пример, падает с пьедестала на самое дно.

— Прекрати истерику, Лина, тебе не идет. И найми себе уже нормального косметолога или визажиста, под этой штукатуркой все морщины видны. Не позорь меня перед людьми.

Рома впервые оскорбляет меня напрямую. Он и раньше, конечно, намекал, что мне, как и другим женщинам нашего круга, не помешало бы заняться омоложением, как то ботоксом, филлерами, но я всегда считала это дурным вкусом. Предпочитала пластике здоровый образ жизни и спорт.

Телефон мужа в руке вибрирует, и я молчу, сглатывая оскорбления. Неприятно слышать, как твой муж называет тебя старой, но я впервые растеряна, ведь мы вместе прошли огонь, воду и медные трубы, а всё, что его, оказывается, волнует — это как я выгляжу и что обо мне, как о его жене, думают другие.

— Тебе очередное сообщение от Ирочки, — выплевываю я с обидой, и мне наконец удается вырваться из его хватки и отойти.

Рома опускает взгляд и видит в моей ладони свой гаджет. Глаза его темнеют, лицо становится хищным, но он вдруг ухмыляется так противно, что мне хочется загнать себя в душ и тереться мочалкой в надежде смыть с себя эту горечь и ощущение грязи, липнущей к коже.

— Ну вот, а говорила, что не знаешь. В чем дело, Лина? Зачем этот скандал? Всё же хорошо было. Ира — она мне для здоровья, по вторникам и четвергам, строго в рабочее время. У семьи время не отнимает, все праздники и отпуска я с тобой и детьми. В чем проблема?!

Он не шутит.

И правда как будто не понимает, почему я злюсь. Что-то цепляет меня в его словах.

По вторникам и четвергам…

Эта Ира не просто мимолетная любовница…

Она его постоянная женщина.

— Как давно ты спишь с ней, Рома?

— Как давно ты спишь с ней, Рома?

Я жду ответа, кажется, целую вечность. Чувство, будто меня бьют под дых, и я падаю на колени, придавленная тяжелыми плитами. Мне тяжело дышать, но я молча стою, опасаясь сказать хоть что-то еще.

Если я не возьму себя в руки, то просто разревусь, некрасиво размазывая остатки макияжа по лицу.

Уверена, что Рома… мой Рома, который когда-то защищал меня от хулиганов, не позволял обижать меня даже своей матери, вдруг меняется на глазах. Превращается в обидчика, который ни капли не сожалеет, что вонзил нож мне между ребер.

— Пятнадцать лет, — отвечает мне холодно муж, дергает плечом, словно ему неприятно оставаться со мной наедине.

В его взгляде легкая брезгливость, и я вдруг с ужасом осознаю, в чем дело.

Сейчас он сравнивает. Меня и ее. Свою любовницу…

Нет, практически вторую жену.

Она явно уже не молода, раз их связь длится так долго…

Половину всего нашего брака с Ромой…

Оттого и обидно, что муж явно повелся не только на внешность молодой вертихвостки.

Нет.

Не стал бы он спать столько лет с женщиной, которая была глупа, как пробка, и с ней не о чем было поговорить.

И сравнение это сейчас явно не в мою пользу. Вон как его перекашивает.

— Не делай такое наивное лицо, Лина. Мы оба знаем, что ты давно знаешь о моей личной жизни за пределами семьи. Что за концерт ты тут устраиваешь? Хочешь увеличить финансирование своей галереи? Не вопрос. Обговорим это завтра, а теперь не делай мне мозги, дорогая, приводи себя в порядок и возвращайся за стол. Еще не все сказали тосты.

Он так цинично смотрит мне в лицо, что я теряюсь. Не понимаю, о какой моей осведомленности он говорит. Я ведь всегда считала его образцом примерного семьянина, с которым мы рука об руку доживем до глубокой старости, а на деле выходит, что всё это пшик.

Иллюзия, которую я поддерживала все эти годы, сама не зная, что главная дурочка во всей этой истории — это я сама.

— И телефон мне верни. Это в первый и последний раз, когда ты взяла его без спроса! Руку! — рявкает муж и меняется в лице, когда видит мой разочарованный взгляд.

Я и не скрываю, что он теперь для меня предатель, от которого меня тошнит.

Его оружие обычно — это холодная агрессия, тем непривычнее видеть, как он вдруг выходит из себя и практически вырывает у меня из ладони телефон, чуть не сломав мне палец. Я сдерживаю вскрик и сжимаю пальцы, чувствуя, как неприятно они болят.

— Я не вернусь. Не стану притворяться счастливой парой. Ты растоптал всё то хорошее, что было между нами, Рома, и не сможешь заставить меня выдавливать из себя фальшивую улыбку.

Он жестко хватает меня за предплечье и с силой тянет в общий зал. В коридоре, к счастью, нет людей, никто не слышит нашего разговора.

— Не истери. Иначе сегодняшнюю ночь я проведу не дома. Ты меня услышала?

Угроза мрачной тучей повисает в воздухе, и я сипло выдыхаю. Вот-вот готова разреветься от жалости к себе, но Рома, увидев зачатки начинающейся истерики, грубо встряхивает меня, не испытывая сожалений, да так сильно, что у меня начинает болеть голова и хрустят шейные позвонки.

— Ты ее любишь? — шепчу я.

Между нами всё кончено, я не смогу делить мужа с другой женщиной и закрывать глаза на его двойную жизнь сквозь пальцы, как многие из окружения в нашем возрасте, но мне отчаянно нужно знать ответ на этот вопрос.

— Причем тут любовь?! — рычит Рома, словно я сказала какую-то глупость и оскорбила его. — Ира удовлетворяет меня, как мужика, но моя жена — это ты. Не сравнивай хрен с пальцем, дорогая.

— У нас же всё хорошо в постели было.

Мой голос звучит потерянно, и в этот момент я ненавижу себя за интерес. Лучше бы я вообще всего этого не слышала. Хочется закрыть уши, чтобы стереть его голос из памяти, но эти слова снова и снова терроризируют мой разум.

Рома молчит, но так выразительно смотрит на мой V-образный вырез, что я опускаю взгляд, и глаза щиплет от обиды.

Похвастаться мне нечем, грудь даже до двоечки не дотягивает, но он всегда убеждал меня, что его всё устраивает, что он любит меня такой, какая есть, ведь я его любимая и мать его детей.

Неужели это всё ложь?

Ложь…

Он мне все эти годы врал, не краснея и не мучаясь угрызениями совести, а я, как дура, отдавала ему всю себя.

— Ты стареешь, Лина, возраст берет свое, а я мужик в самом расцвете сил. Тебе уже ничего не надо, так что ты должна радоваться, что я не лезу к тебе каждую ночь, чтобы удовлетворить свои потребности. Хороший левак укрепляет брак, слышала?

Горько кривлюсь, чувствуя себя будто в зазеркалье. Кажется, что это кошмар, и я вот-вот проснусь, но сколько бы я себя не щипала, ничего не происходит.

— Лучше бы мы развелись, Рома. Так было бы честнее, не находишь?

Я поднимаю взгляд, снова глядя на хамскую ухмылку мужа.

— Развод? Никакого развода, Лина. Меня всё устраивает. А ты нацепи улыбку и шуруй к гостям, не ударь лицом в грязь перед моими партнерами.

Я вдруг отчетливо вижу, что всё, что волнует мужа — это его репутация. Он не хочет ее терять, как и отказывать себе в мужских удовольствиях. Даже не спрашивает моего мнения, не извиняется, ведет себя так, будто это норма, и это как раз я веду себя неправильно.

Меня тошнит от морды мужа. Идти за стол и вести себя так, будто ничего не произошло, выше моих сил, но я не могу не узнать кое-что еще.

— Твоя Ирочка, — не скрываю язвительности, — просила пополнить ее счет, хочет отправить сына в языковой лагерь в Англию. Чужого мальчишку ты тоже спонсируешь, чтобы сохранить наш брак?

Меня трясет, но язык словно прирастает к небу, мешая мне узнать, его ли это сын. Но гадать мне долго не приходится.

Рома окончательно выходит из себя и хватает меня за ворот блузки, разрывая ткань. На его висках пульсируют вены, глаза словно бешеные.

— Сына моего не трожь, Лина! — рычит, будто я его главный враг. — Хочешь и дальше, чтобы твоя картинная галерея процветала, сейчас же закрой свой рот! Ты мне всем обязана. Если бы не я, кому бы твоя мазня была нужна? Ты без меня никто и звать тебя никак, а теперь пошла за стол! Молча!

Ткань моей блузки трещит по швам, расходится в стороны, когда Рома сильно сжимает ее. Он не жалеет мою одежду так же, как и мои чувства. Словно они и я сама — второсортный расходный материал. Легко найти замену.

— Сына моего не трожь, Лина…

Он четко ставит границу, за которую мне переступать нельзя. Мне будто по носу ударяют железной дверью.

— Сколько лет твоему сыну?

Я не успела пролистать переписку, которую увидела, достаточно далеко наверх, чтобы увидеть снимки, но он явно достаточно взрослый, чтобы ехать в языковой лагерь в другую страну.

— Тебя это не касается, Лина. Он тебе как-то мешает? Отнимает время? Нет. Я не заставляю тебя его принять и полюбить, как и принимать в семью, знакомить с нашими детьми. Если переживаешь, что я сделаю его своим наследником, не стоит. Мальчик на меня не записан, так что за наследство можешь не трястись.

— Причем тут наследство? Ты обманывал меня большую часть нашего брака, жил на две семьи и даже завел от другой женщины ребенка. Ты когда-нибудь собирался вообще признаться мне? — шепчу я, а сама боюсь расплакаться.

Нос щиплет, а глаза уже на мокром месте, но я продолжаю смотреть на мужа, выискивая на его лице хоть каплю раскаяния.

— Если бы ты не лезла не в свое дело, никакой проблемы бы и не возникло, Лина! — ощеривается Рома и сжимает челюсти. — Пятнадцать лет молчала, а сейчас вдруг решила в обиженную и обездоленную поиграть? Назови цену, чтобы ты угомонилась и снова продолжила делать вид, что мы — образцово-показательная семья. Чтобы ты и дальше закрывала глаза и смотрела сквозь пальцы на мою интрижку, улыбалась, как прежде, и не задавала глупых вопросов, которые тебя не касаются!

Ему плевать на мои чувства, настоящие мысли. Он вбил себе в голову, что мне важны только деньги, что я просто не хочу делить его бизнес с другой семьей.

— Я ничего не знала, что за чушь ты несешь? — выкрикиваю я, но у меня садится голос, и изо рта вырываются хрипы. — Да если бы я хоть на секунду увидела, что ты из себя представляешь, я бы никогда! Слышишь, никогда!

— Перед другими играй роль заботливой жены и псевдо-хозяйки галереи, а мне прекрати врать! Я тебя насквозь вижу, ты — инфантильная домохозяйка, не способная обеспечить себя куском хлеба, возомнившая о себе невесть что. Но я закрываю на твои недостатки глаза, так как мы семья, так и ты будь добра ответить мне тем же. Я к тебе отношусь с куда большим уважением, чем любой другой мужик нашего круга и достатка. Так что не строй из себя святошу, мне это уже вот где!

Рома проводит ребром ладони вдоль шеи, вид такой, будто его вот-вот вырвет. И столько презрения в его взгляде, что мне хочется закрыть глаза и уши, сделать хоть ненадолго вид, что ничего этого не было. Но я не могу. Не могу…

Буквально утром мне казалось, что мы любящая пара, опора и поддержка друг другу, а сейчас шоры с глаз спадают, и я вижу Романа настоящего. Тем, каким он стал, а я и не заметила, пребывая в иллюзиях.

Пятнадцать лет…

— Я… Я не вернусь за стол… И к тебе не вернусь… — выдыхаю я, а сама хватаюсь за грудь.

Внутри всё жжет, меня колотит, а лицо горит.

Раздается истошный крик, полный отчаянья и агонии.

Я не сразу осознаю, что это я, как почти сразу кидаюсь на мужа, бью его руками по груди и шее, задеваю острыми ногтями лицо, практически ничего не соображая. Выплескиваю на него боль, виновником которой он стал, но он стоит в ступоре недолго.

Взрывается ревом, с матами хватает меня за плечо и заталкивает в уборную. Жестко держит меня за заднюю часть шеи, не давая двинуться, а затем мне в лицо летят брызги холодной воды.

Он с силой опускает мое лицо к раковине, жестко трет мне кожу до боли, будто вбивая воду в меня, и я задыхаюсь, не в силах сделать ни единого вдоха.

Мне уже кажется, что я потеряю сознание, как он отпускает меня, грубо толкая в сторону.

Голова ударяется о столешницу, и я хватаюсь за нее, пытаясь не упасть. Грудная клетка сжимается, пульс частит настолько, что кружится голова.

Я хватаю ртом воздух, но никак не могу наполнить им легкие.

Рома что-то кричит, его лицо искажено напряжением, как-то некрасиво перекошено, и это последнее, что я вижу. Заваливаюсь на спину, слышу стук, затем щелчок, и плечо простреливает резкой болью.

Рома всегда обладал жестким характером и имел стержень, что меня в нем всегда восхищало. В отличие от него, я была слишком мягкой, полной его противоположностью, но это и делало нас идеальной парой.

Там, где нужно было надавить и добиться справедливости, на первый план выходил Роман.

Мне же удавалось его сдерживать, когда он перегибал палку. Я выступала буфером между ним и детьми, старалась сгладить острые углы, если он вел себя жестоко.

Но я никогда не думала, что с его бессердечностью и беспощадностью мне придется столкнуться лицом к лицу. Испытать на себе его грубость, превратиться в одного из противников, которых он никогда не жалел. Переступал через них и топтал напоследок, чтобы в спину ему не летели проклятия и плевки.

— У вас была паническая атака, давление сто двадцать на семьдесят, пульс восемьдесят пять, уровень кислорода в норме, — доносится до меня голос дежурного врача. — Выпишу вам бета-блокаторы и езжайте домой, у нас койко-мест нет.

Женщине на вид лет сорок, моложавая, но с каким-то неприятно-острым взглядом. Чем-то она напоминает меня в молодости — такие же черные волосы, типаж лица и фигуры.

Отличия незначительны, и только глаза выдают, что характер у нас разный. Я спокойная и мягкая, а она — пробивная и жесткая. Такой и я когда-то хотела стать, мечтая еще в школе, что стану успешной и деловой женщиной, которая никогда ни от кого не будет зависеть.

Но вот она я.

Мне пятьдесят.

Моя галерея держится на плаву только из-за денег мужа, а сам он держит меня за дурочку.

— Что с моим плечом?

Голос после пробуждения хрипит, голова гудит, но больше всего меня беспокоит, что я не могу нормально двинуть рукой.

— Вывиха у вас нет, скорее всего, растяжение связок плечевого сустава, — равнодушно отвечает… я прищуриваюсь… Ирина Федоровна Малявина, заведующая терапевтическим отделением.

— А с головой? У меня кровь!

Второй рукой я включаю фронтальную камеру на смартфоне и с ужасом смотрю на свое отражение. На правом виске запеклась кровь, бровь рассечена, лицо выглядит отекшим. На здоровую я мало похожа.

— Дома сделаете перевязку, — уже раздраженнее говорит Ирина и дергает губой. — Если будет беспокоить головная боль и тошнота, обращайтесь в районную поликлинику, где прописаны.

— Я никуда не пойду, пока мне не обработают ссадины и не осмотрит травматолог!

Голос звенит от напряжения, боль в висках становится стреляющей, а лицо заведующей расплывается, но я не отступаю.

Рядом никого, кроме этой противной докторши, нет. Ни мужа, ни детей, словно я сирота с вокзала. Так она ко мне и относится, будто за меня некому заступиться.

— Послушайте, женщина, моя смена закончилась час назад. Меня дома ждет несовершеннолетний ребенок и остывший ужин. Мне еще отчет из-за вас писать, — цедит она сквозь зубы, будто я ей испортила всю жизнь. — Вашей жизни ничего не угрожает, поэтому не вижу причин…

— Я требую главного врача! Я буду жаловаться на ваше вопиющее хамское поведение!

Она морщится, косится на дверь и сжимает зубы. Кивает, так как ей некуда деваться, и отправляет меня в процедурный кабинет к медсестре.

Телефон молчит. Ни одного звонка или сообщения от детей или мужа, а я даже не знаю, как сюда попала.

Малявина не отвечает на мои вопросы, сразу ретируется, и мы с медсестрой в процедурной остаемся одни.

Хочется реветь от обиды, что я сижу здесь одна, никому не нужная и старая. Никому нет дела, умру я или выживу. Хоть бы одна живая душа поинтересовалась, где я и всё ли со мной в порядке.

— Вы не обращайте внимания на Ирину Федоровну. Она обычно так себя не ведет, а сегодня с утра без настроения. Женщина она неплохая, да только с мужчинами не везет. Есть у нее один, да только женат, ребеночка ей сделал пятнадцать лет назад, а признавать отказывается. Бедная женщина, ее только пожалеть можно.

Пожилая медсестра цокает, а вот я напрягаюсь.

Ирина… Пятнадцать лет… Сын… Женатый мужчина…

Совпадение?

— А вы не знаете, кто меня сюда привез?

— Муж ваш, кто же еще. Он наверняка сейчас в кабинете у заведующей, лютует, что она так с вами грубо. Вы подождите его за дверью, Ирина Федоровна его долго держать не станет, выпишет вам рецепт и отпустит.

— А где я могу найти вашу заведующую?

— На втором этаже, шестой кабинет справа.

Обезболивающие еще не начали действовать, голова болит, но мне жизненно необходимо попасть в кабинет к этой Малявиной. И плевать на осмотр травматологом.

Сердце колотится, ладони потеют, а я никак не могу вспомнить лицо на аве любовницы Ромы.

В это время суток в больнице нет людей, даже охранник посапывает на стульчике, не замечая, как я прохожу мимо него к нужному кабинету. Дверь приоткрыта, и я медленно касаюсь ее, ощущая, как в ушах барабанит пульс.

Мне страшно увидеть мужа и эту Ирину вместе. Я всё еще надеюсь, что они не знакомы, и это просто совпадение, но иначе объяснить грубость врача не могу.

— Зачем ты притащил ее ко мне? — слышу я вдруг раздраженный голос Ирины.

— Твоя больница ближе всего к ресторану. Не скорую же мне было вызывать. А ты человек свой, болтать и фиксировать прием в базе не станешь. А кому надо, рот если что заткнешь.

Выходит, Рома так сильно не хотел огласки, что пренебрег моим здоровьем. Не вызвал скорую, а сам отвез меня в больницу, где ко мне относятся не лучше, чем к скоту.

— Не боишься, что твоя узнает, к кому ты ее привез?

Жесткость из голоса Ирины пропадает, уступая место насмешливой иронии. Она из тех, кто за словом в карман не полезет.

— Рот закрой! Тебя это не касается. Моя семья неприкосновенна, Ирка, — грубо пресекает ее расспросы Рома.

Она молчит, но я отсюда чувствую ее чисто женскую обиду. Не решаюсь приоткрыть дверь пошире, так что их не вижу, но мне и слуха хватает, чтобы убедиться, что эти двое связаны.

Любящая женщина во мне всё еще лелеет надежду, что это не та Ира, которая родила Роме ребенка и грела постель все эти пятнадцать лет, но нельзя бесконечно закрывать глаза на очевидное.

— Как долго моей будут делать перевязку?

— Полчасика у нас будет.

У меня перехватывает дыхание, я неверяще качаю головой, но Рома безжалостно ломает мою веру в то, что он не грязное похотливое животное, зацикленное на одном половом сношении.

— Тогда снимай трусы и ложись на стол. Мне надо снять напряжение.

— Обручальное кольцо сними, Верхоланцев, — звенит от напряжения голос Ирины. — Я тебе не жена, которая стерпит любое унижение. Мы с тобой договорились, когда ты со мной, то ты только мой. Ни жены, ни детей. Только ты и я.

— Язык свой ядовитый прикуси. С подчиненными будешь в приказном тоне разговаривать! — рычит Рома.

Раздается небрежный звон скинутого обручального кольца.

— Тебе же нравится, Ромаш, когда рядом женщина дерзкая, с характером. Не ври мне, что хочешь под собой молчаливую тихоню без амбиций. Я даю тебе то, что не может дать жена и…

— Рот закрой, дрянь!

Звучит хлесткая пощечина по лицу. Следом шлепок явно по ягодицам, но Ирина гортанно стонет. Ей нравится, как Рома с ней жесток. Она наслаждается его животной агрессией и сама подзуживает, нарываясь. Я зажмуриваюсь и прикрываю рот рукой, сдерживая истеричный смешок. Мне не до смеха, плохо до разрыва грудной клетки, но я не могу разреветься вслух. Не готова снова столкнуться лицом к лицу с мужем. Боюсь увидеть в его глазах издевательскую насмешку, а в глазах Ирины торжество.

Я слишком слаба, чтобы пережить новое унижение. Но и уйти не могу, с болезненными вдохами вслушиваясь в стоны Ирины и рыки мужа.

Никогда не слышала, чтобы он так наслаждался близостью. Со мной в постели он всегда был ласков и нежен, никогда не позволял себе неуважения.

Выходит, я его не знала никогда.

Вот что он любит на самом деле.

Вот что ищет на стороне, притворяясь примерным семьянином.

Меня всю колотит не то от озноба, не то от невыносимого жара. Ноги не слушаются, становятся деревянными. Мышцы сводит, а легкие горят, словно вот-вот разорвутся в клочья.

Не знаю, как долго я стою под дверью.

В себя прихожу от звонка.

Мне звонит дочь. Убавляю звук, но поздно.

— Ты что, дверь не закрыл?! Если подчиненные увидят и главврачу доложат, меня на ковер вызовут! — шипит Ирина, услышав мелодию.

— Не мельтеши. Не забывай, кто посадил твой красивый зад в кресло заведующей. Я всё решу.

Я отпрянула, в панике оглядываясь по сторонам. Неподалеку туалет, куда я и вхожу, чтобы спрятаться, сделать себе передышку и только потом столкнуться с мужем.

Такого унижения я еще никогда не испытывала.

Хоть бы постыдился, ведь знал, что я ранена и в плохом состоянии.

Презираю в этот момент себя за слабость, что не ворвалась внутрь и не накинулась на Романа и его любовницу.

Не знаю, что на меня нашло. Может, мне было стыдно?

Когда в ресторане с Ромой мы были наедине, я могла себе позволить выплеснуть на него свой гнев, а когда рядом появляется соперница, весь мой дух куда-то испаряется.

Все эти пятнадцать лет она знает обо мне, о нашем с Ромой браке всё. И какие у нас, оказывается, есть проблемы в постели. Чем я дышу, чем занимаюсь.

Чувство, словно она залезла мне в шкаф с нижним бельем и перебирает его, с презрением двумя пальцами касаясь моих панталон и сравнивая их со своими танго и стрингами.

В глубине души я знаю, чего боюсь на самом деле. Почему не открыла дверь кабинета и не убила обоих за свой позор.

Я не готова к сравнению. Знать, что муж все эти годы спит с другой ради удовлетворения своих низменных потребностей — это одно. А увидеть воочию, кого он предпочитает мне — другое.

Она младше. Пусть ненамного, но в моем возрасте такая разница уже критична. Моя седина против ее пышной черной копны. Мои шрамы от кесарева против ее идеального тела, которое она явно оттачивает, чтобы поддерживать себя в форме.

Она ведь любовница, задача которой помогать Роме сбрасывать напряжение. Ей нужно быть красивой и легкой.

Она не завалена домашними делами, у нее нет нужды заботиться о муже и готовить ему ужин, ведь он любит только приготовленное моими руками.

Все эти годы она пользуется привилегиями статуса жены Ромы, строит карьеру с помощью его влияния и связей, одевается в бренды, ездит с сыном на курорты, но обязанностями, которые в этот статус входят, не обременена.

Всхлипываю, размазывая остатки косметики по лицу. Не обращаю внимания на боль в плече. Становится всё равно, ведь большую боль, чем причинил мне любимый муж, даже не придумать.

От дочки уже три пропущенных, и я всё же выхожу из кабинки туалета. Хочу привести себя в порядок и уехать домой. В ресторан я не вернусь, но в лицо Роме напоследок посмотреть хочу.

— Так и знала, что это была ты.

На выходе меня встречает насмешливый голос Ирины Малявиной.

Она стоит у входа в уборную, закрывая мне выход в коридор.

И как долго она здесь?

— Тыкать мне не надо, я ваш пациент, а вы обслуживающий персонал, — гнусавым голосом осаживаю ее, но выглядит жалко.

Голос дрожит, лицо зареванное. Не в таком виде я хотела предстать перед той, кому Рома отдал пятнадцать лет, украв эти часы и дни у меня и детей.

Малявина сжимает зубы и прищуривает по-кошачьи глаза, но проглатывает оскорбление. Знает, что может уязвить меня куда больнее.

— Ты меня старше всего на пять лет, не такая уж большая разница в возрасте, чтобы выкать. Да и потом, какие между нами могут быть формальности? У нас муж на двоих, куда уж ближе?

Пять лет. Я даже ответить ей не могу, в шоке смотрю на ее молодое лицо, которое хоть и выглядит взрослым, но признаков старения на нем нет. Словно она выиграла в генетическую лотерею еще в материнской утробе.

— Мне сорок пять. Удивлена? Деньги Ромы, косметология и морской воздух каждые три месяца творят чудеса. Он у нас щедрый мужчина.

… Щедрый…

На открытие галереи мне пришлось убалтывать его два года. А уж о поездках за границу приходилось просить едва ли не на коленях. Рома много работал, а одну меня и детей не отпускал. Всё время будто держал на привязи, лишая тех радостей, которыми награждал любовницу.

Постель Рома оценивает дороже, чем создание семейного очага и воспитание его детей.

Она заслужила привилегии его жены, а я…

Я удостоена только обязанностей.

Ирина нагло разглядывает меня с головы до пят. По лицу не понять направление мыслей, но когда она громко хмыкает, догадываюсь, что она моим видом не впечатлена.

Она и при осмотре знала, кто я и чья жена, так что ее поведение сейчас — это грязная уловка, чтобы заставить меня почувствовать себя старой клячей, ничтожной и некрасивой.

Она хочет отравить мой разум мыслями и сравнениями.

Хочет, чтобы я ее ненавидела так же сильно, как она ненавидит меня.

Телепатом быть не нужно, чтобы понять ход ее мыслей.

— Как тебе наш Ромаш? Правда зверь? Всю душу из меня вытряс, аж пальчики до сих пор дрожат.

Она умывается, ополаскивает шею и протирает бумажными полотенцами промежность. Устраивает для меня представление, пытается уколоть, ищет болевую точку. Дрянь…

— Гордишься? Зря. Ты моя замена, — медленно растягиваю я слова, демонстрируя превосходство. — Да, более молодая, не спорю. Но ты всего лишь бак для слива отходов для Ромы. С тобой он выпускает монстра, которого всегда боялся показать мне. Меня он любит, ведь я его жена, которую он сам когда-то выбрал. Тебя же использует, чтобы не приносить домой агрессию и негатив. С тобой он оставляет грязь, вытирает об тебя ноги, как о входной коврик, а ко мне приходит чистым.

Я холодна и сосредоточена, стараюсь не зацикливаться на боли. Не покажу слабости перед этой женщиной. Не дам ей себя растоптать окончательно. Пусть вся моя семейная жизнь летит в бездну, но я встречу удар с гордо поднятой головой.

— Утешай себя, — кивает она. — Вам, постылым женам, только и остается, что верить в самообман и лапшу, которую вешает на уши неверный муженек.

Сжимаю зубы. Как она смеет смотреть на меня таким жалостливым и вместе с тем торжествующим взглядом?

— Можешь не плакать в подушку и не унижаться, Верхоланцева я у тебя не отберу, — ухмыляется Малявина, а я вдруг замечаю, что с губ стерлась красная помада, придавая ей расхристанный вид. Даже предположить боюсь, чем она занималась этим ртом совсем недавно.

Она касается ворота моего платья, смахивает невидимые пылинки и растягивает пухлые губы в мерзкой улыбке. Хватаю ее за кисть и заламываю ее вбок, отталкивая от себя. Пусть не смеет касаться меня своими грязными руками.

— У меня было пятнадцать лет, чтобы увести Ромаша из семьи, но я всегда знала свое место, Лина, — цокает слегка обиженно эта актриса.

— Для тебя я Полина!

Ирина морщится, дергаясь от моего окрика, но молчит. Что-то ей нужно от меня, иначе бы она не вела себя так нарочито спокойно. Вспомнить только ее грубость в палате, когда она выгоняла меня из больницы.

Что-то изменилось за эти полчаса. Вот только что?

— Ты можешь оставить себе Рому и статус замужней женщины уважаемого предпринимателя, Полина. Убеди Рому признать отцовство и принять нашего с ним сына. Взамен я так и продолжу находиться в тени и прикрывать твой тыл на постельном поприще, — шепчет она, явно получая удовольствие от своей беспардонности.

Тычет мне в лицо годами обмана, когда я единственная из нас троих ходила с ветвистыми рогами.

— Если Роман не бросил семью ради тебя пятнадцать лет назад, как и не признал свое отцовство, значит, не такая уж ты и незаменимая замена. Однажды тебя ждет та же участь, что и меня. Он найдет помоложе, без претензий. Девчонку, которая будет готова раздвигать ноги по первому его зову. Так что с чего ты вообще решила, что можешь диктовать мне условия? Кто ты вообще такая?

Мне неприятно обсуждать личную жизнь мужа, которая выходит за рамки нашего брака, но я не готова спустить Ирине ее уверенность в том, что она может что-то от меня требовать.

С чего она взяла, что Роман мне нужен? Потасканный, гулящий… Он совсем не тот мужчина, в которого я когда-то влюбилась. Гордость не позволит мне унижаться и оставаться его женой, закрывая глаза на его похождения.

Каждый раз, когда я буду смотреть на время, буду думать, чем он сейчас занимается. Работает или с кем-то спит, прикрываясь мужскими потребностями?

От этого мне еще более мерзко. Что он не может признать, что это он такой мудак, который не может удержать причиндалы в штанах.

— Нет, это ты не понимаешь. Я тебе не глупая девчонка без извилин в мозгу. Я взрослая женщина, которая знает такие потаенные потребности Романа, о которых ты не догадаешься, даже если проживешь с ним еще тридцать лет, — цедит сквозь зубы Ирина.

— Думаешь, почему он не бросает меня все эти пятнадцать лет? Редко какая любовница может удержать голодного мужика дольше пяти лет, я же продержалась столько, сколько ты себе и представить не можешь. И стоит мне только захотеть, как ты отправишься в утиль, на свалку для престарелых жен.

Она делает глубокий вдох с сипением и продолжает:

— Это пятнадцать лет назад я была нищим терапевтом в захудалой поликлинике на окраине, и мне приходилось лишь мечтать, чтобы такой, как Верхоланцев, обратил на меня внимание. Сейчас я женщина со статусом, влиянием и связями. Такую Роману будет не стыдно вывести в свет, представить своей новой женой. Ведь ни у кого и вопроса не возникнет, почему он променял бездарную рисовальщицу на уважаемого в медицинских кругах врача.

— Закрой рот. Я не собираюсь слушать этот бред.

Мой голос звучит на ее фоне слабо, но это всё, что я сейчас могу. В ушах звенит, сердце колотится так часто, что за грудиной покалывает, и я из последних сил держусь за столешницу раковины.

Возникает чувство дежавю. Не хватает только чтобы она меня ударила и толкнула так же, как в ресторане сделал Рома.

— Ты будешь слушать всё, что я тебе скажу! Я долго терпела, что мы с сыном вынуждены быть на вторых ролях, но я никому больше не позволю считать его уродом. Полусиротой при живом отце! Либо ты убедишь Романа признать его своим сыном и еще одним наследником, либо я заберу силой жизнь, которую ты у меня украла!

Не в силах больше находиться в ее отравляющем обществе, я толкаю ее в сторону и резвым шагом выхожу из уборной. Слышу позади удар, затем болезненный вскрик, но не оборачиваюсь.

Прочь отсюда… Прочь…

С меня хватит этого дурдома, я ни минуты дольше здесь не выдержу. И плевать на плечо, на ссадины на голове и на боль.

Вызываю такси, не встретив по пути Романа, а когда выбегаю на улицу и вижу его машину, хватаю лежащий на парковке булыжник. Кидаю его в лобовое стекло внедорожника и с удовольствием наблюдаю, как по стеклу расползаются трещины, а на капоте образуется внушительная вмятина.

Пару раз пинаю фары, разбивая их вдрызг, провожу ключом по кузову вдоль всей боковины, и только тогда меня немного отпускает.

Пусть я не могу сейчас причинить Роману такую же боль, что и он мне, так хоть испорчу его тачку, над которой он так трясется.

Рома в очередной раз звонит.

От него уже двадцать пропущенных.

Пару секунд гипнотизирую телефон и решаю принять вызов. Нужно поставить в нашем разговоре точке.

— Где ты? Немедленно езжай в ресторан, — жестко чеканит Рома, даже не спросив, как я, не случилось ли чего со мной.

Я дрожу по привычке, но впервые проявляю твердость и пресекаю желание оправдаться. Оно непроизвольное, выработанное годами прессинга. Я даже не заметила, как в этом браке потеряла себя.

А сегодня будто проснулась от долгой спячки, с удивлением замечая, что не обязана подчиняться прихотям мужа.

Не обязана быть его женой.

Не обязана быть заложницей нашего брака, который он сам похерил.

Не обязана терпеть его распущенность и потакать измене.

— Я уже сто раз тебе сказала. В ресторан я не вернусь, а с тобой развожусь. Домой не приходи, вещи твои я отправлю курьером.

— Я так понимаю, истерика твоя набирает обороты, — холодно констатирует Рома, и я вся сжимаюсь. — По-хорошему ты не понимаешь.

— По-хорошему это разбить мне голову, отвезти на осмотр к своей любовнице, а потом отыметь ее на ее же рабочем столе?

— Еще хоть одно слово матерное, я приеду и весь рот твой мылом продезинфицирую. А насчет сцены в кабинете забудь, и дальше живем, как жили, — лениво тянет Рома, особо не заморачиваясь, что причинил мне за один день столько боли, что я просто не могу ее в себе вместить.

— Ты серьезно сейчас? Предлагаешь мне сделать вид, что я ничего не видела? Притворяться, что мы с тобой — счастливая супружеская пара?

Меня переполняет горечь, что я замужем за таким мудаком.

— Я? Предлагаю? — холодно усмехается он. — Я тебе ничего не предлагаю, дорогая.

Его “дорогая” звучит издевательски.

— Это в твоих же интересах жить дальше, как прежде.

— Так мне тебя еще благодарить нужно?

— А ты считаешь, что разводом мне больно сделаешь? Проучишь меня и я стану, как шелковый? Нет, Полина, развод в первую очередь ударит по тебе.

Он говорит так безэмоционально, будто не с женой общается, а с не перспективным клиентом, который обманом прорвался к нему на прием без записи.

— На что ты намекаешь? Что я старая?

Я помню его взгляд в ресторане. Особенно ту досаду и презрение, когда он мысленно сравнивал меня с любовницей. Это сейчас, после сцены в больнице я понимаю, о чем именно он думал.

Что у нас с Ириной разница всего в пять лет, а у меня седина, морщины, обвислые груди и живот со стриями.

Противно, что мужики смотрят только на внешность. Не понимают они, что ты вынашиваешь их детей, во время беременности теряешь зубы, красоту и здоровье. Тяжело рожаешь, а потом еще долго восстановиться не можешь, ведь возраст берет свое, и хоть целыми днями занимайся спортом, а трое детей, один из которых кесаренок, накладывают вечный отпечаток на твоей фигуре и коже.

Еще кормишь всех детей грудью, ведь муж против смесей, а потом оказывается, что муж уже давно тискает чужие прелести, которые не испорчены многочисленными родами и декретами.

До чего же противно…

— Тебе пятьдесят, а не тридцать, Полина, — Рома делает слишком длинную паузу. — Будь благоразумной и не устраивай истерик. В твоем возрасте женщине бы с внуками возиться, а не начинать жизнь с нуля. Срок годности, знаешь ли, даже у меда есть.

Я вся пылаю, на меня в этот момент накатывает волна жара. Как же не вовремя. Климакс у меня наступил пять лет назад, а приливы порой случаются и сейчас. Он не говорит прямо, но намекает, что менопауза у женщин — главный маркер женского срока годности.

— Не смей выворачивать ситуацию так, будто ты мне одолжение делаешь!

Меня трясет, и я хватаюсь рукой за спинку дивана, чтобы ничего не разбить. Руки так и чешутся схватиться за вазу китайской династии Цинь, которую нам подарили на двадцатилетнюю годовщину свадьбы семья губернатора. Но я боюсь, что если не сдержусь, пойду в разнос и испорчу уют, который с такой тщательностью когда-то обустраивала.

Это ведь мой дом тоже. Я отсюда никуда не уйду. Это Рома пусть проваливает на все четыре стороны, забудет сюда дорогу и оставит меня в покое.

— Ты всерьез настроена на грандиозный скандал, Полина? Сдюжишь?

Он считает меня слабохарактерной и никчемной. Не верит даже, что я и правда подам на развод. Думает, раз зарабатывает больше и обеспечивал все эти годы семью, может помыкать мной и диктовать условия. Уверен, что я без его подачек помру с голода и буду с протянутой рукой на вокзале стоять. Такая злость поднимается, что я сжимаю зубы с такой силой, что раздается скрип.

— Я лишу тебя содержания, твою галерею дотаций и поддержки, и всё, что у тебя останется — этот дом, который ты не сможешь содержать, как только нас разведут. Помни об этом, когда снова начнешь угрожать разводом. Я дважды предлагать тебе сохранить брак не буду. Еще одно слово про развод, и мое терпение иссякнет.

Рома хмыкает, с каким-то садистским удовольствием унижая меня, а я сжимаю ладонь в кулак, до крови впиваясь острыми ногтями в кожу.

— Ты не посмеешь, — предпринимаю я последнюю попытку достучаться до мужа. — Я детям расскажу всё, они меня поддержат.

— Уверена?

Звонить детям мне не приходится. Старшая дочь сама набирает меня.

Я колеблюсь, не зная, стоит ли вываливать на детей новость о предстоящем разводе в такой день или всё же подождать до завтра.

Так и не решив, что делать, поднимаю трубку.

— Мам, вы где? Гости уже волноваться начинают, что вы пропали куда-то, скоро торт должны вынести, — с беспокойством спрашивает Мелания. Ей двадцать восемь, она замужем за подчиненным Романа Кириллом, у них двое детей, и она самая ответственная из всех наших троих детей.

— Извинись перед гостями, Мел. Я не приду, а насчет отца вашего не знаю.

Не могу держать в себе неприятную новость. Никогда не умела строить хорошую мину при плохой игре. Не стоит и начинать.

— Что случилось, мам? Вы что, поругались из-за какой-то ерунды?

Неприятно от легкого пренебрежения в голосе дочери, но я проглатываю его.

— Нет, не поругались. И не из-за ерунды.

— Ты можешь нормально сказать, что происходит, мам? Кто вообще со своего праздника уходит в самый разгар? Мне вот что говорить гостям? Краснеть перед ними?

Мел, как обычно, берет всю ответственность на себя. Переживает, как и Рома, что о нас подумают другие. В отличие от младших Платона и Веры, она больше думает о других, чем о себе. Наверное, в этом есть доля моей вины.

— Я ухожу от вашего отца, Мел, так что эта годовщина… — сглатываю плотный ком.

— Это шутка такая? Ты прикалываешься?

В голосе ее звучит раздражение. Она не любит перемены, воспринимает их болезненно. Для нее важны стабильность и постоянство, и мне жаль, что приходится разрушать ее устоявшийся мир.

— Не шутка, Мел. Наш брак с вашим отцом исчерпал себя, и так больше продолжаться не может. У него будет своя жизнь, у меня своя.

— Что за блажь? Вам по пятьдесят, какой еще развод? Вы о нас подумали или о внуках своих?

— Вы к нашему разводу не имеете никакого отношения, Мел.

Я слышу, как она пыхтит, затем отходит куда-то подальше, музыка чуть утихает в динамике, и снова возвращается слухом ко мне.

— Ваш “развод”, мам, — слегка ядовито говорит дочь, даже цокает осуждающе, — касается всей семьи, а значит, отношение мы к нему имеем самое прямое.

Я не отвечаю, и мы обе молчим.

Слова застревают в горле, мешая мне признаться в истинной причине развода, но старшая дочь всегда допытывается до правды. Упрямства ей не занимать.

— Вы же душа в душу прожили тридцать лет, мам. А сейчас вдруг ни с того ни с сего решили развестись, да еще и в годовщину жемчужной свадьбы? Отец с утра тебе подарил дорогущий набор украшений, всё было хорошо, а к вечеру то что изменилось?

Я не вижу ее, но чувствую, что она вся дрожит. Мне хочется обнять ее, но я не рядом, а даже если бы была такая возможность, зная ее ершистый характер, она бы не позволила. Дернула бы плечом и отстранилась, желая сделать мне больно.

Поведение дочки ранит меня, но я ведь мать, знаю ее сильные и слабые стороны с детства, понимаю, что она это не со зла. Просто не готова к переменам, привыкла, что мы с Ромой — единое целое, ее опора и поддержка.

Делаю глубокий вдох и выдох. Не хочу расплакаться при дочери. Она ведь мне не подруга, чтобы взваливать на нее свой эмоциональный груз.

— Всё не будет уже, как прежде, Мел, пойми.

— Какой вам развод? Вы почти пенсионеры, мам, какая еще новая жизнь? Если тебя интересует мое мнение, так знай, я против развода! Платон и Вера тоже не одобрят его, даже не вздумайте разводиться!

Обидно, что дочь считает меня старой, мне ведь всего пятьдесят. Не восемьдесят же, хотя некоторые и в этом возрасте меняют свою жизнь, отказываясь жить так, как им претит.

— Это не опрос, Мел. От твоего желания ничего не изменится. Я говорю тебе о разводе, как об окончательно принятом решении.

Стараюсь говорить ровно и твердо, не дать слабину, за которую дочка сможет зацепиться. В моей душе в это время царит хаос, сама я в растрепанных чувствах. Нескоро еще смогу отойти от предательства, но не могу позволить, чтобы дети видели меня потерянной и потухшей.

Мел всхлипывает, и мое сердце отбивает неровный ритм. Оно болит за старшую дочь, на которую я первой вываливаю неприятную новость.

— Ты взрослая девочка, Мел, сама уже жена и мама, — мягко пытаюсь я привести ее в чувство. — Тебе же не пятнадцать, чтобы закатывать истерики из-за нашего с Романом развода. У тебя своя семья, для вас ничего не изменится.

— Изменится, — глухо произносит она, даже слегка гундосит. — Ты же женщина, мам, неглупая, должна понимать, что для нас развод — это крах всей жизни.

— Не преувеличивай.

Голос дочери звучит так, будто после развода женщинам только и остается что уехать в дом престарелых доживать свой век.

— Я тебе правду говорю. Сила женщины в ее молодости и красоте. Ты же уже лет десять как не котируешься на рынке невест, наш бабий век короток, а вот мужчины, особенно при больших деньгах, с возрастом наоборот становятся куда привлекательнее.

Я понимаю, к чему она клонит. Что я останусь никому не нужной старухой с десятью кошками под боком, а Рома довольно быстро найдет мне замену, стоит только ему щелкнуть пальцами.

— Вокруг отца коршунами девки молодые вьются, прохода ему не дают. Не пройдет и недели, как кто-нибудь из них к нему в койку прыгнет, к его деньгам присосется и колечко обручальное выпросит.

Поджав губы, качаю головой. Дочь не видит, но мне не нравится, куда нас заводит наш разговор.

— Думай, что говоришь, Мел. Я не буду обсуждать с тобой личную жизнь твоего отца.

— И я не хочу! Но если вы разведетесь…

Дочка снова всхлипывает, слишком чувствительно реагирует. Не стоило вообще поднимать эту тему сегодня и портить ей настроение. Лучше бы вообще было заставить Романа самому во всем признаться детям.

Но он умыл руки. Как в воду глядел, что разговор выйдет не из простых.

Мне хочется заручиться поддержкой детей, чтобы они образумили отца. Раз не получилось у нас с ним нормального брака, так пусть развод пройдет гладко. Надеюсь, что его угрозы оставить меня у разбитого корыта в мои пятьдесят окажутся пустыми. Иначе он падет в моих глазах так низко, что пробьет дно Марианской впадины.

— Одумайся, мам, что ты творишь? Ни за что не поверю, что это отец настаивает на разводе. Он сторонник семейных ценностей, самый высоконравственный человек из всех, кого я знаю.

Меня аж передергивает, едва нервный смешок не вырывается.

Как же глубоко Мел ошибается. Заблуждается насчет отца, смотрит на него через розовые очки так же, как и я до сегодняшнего дня.

Мне не хочется ранить дочку, но и скрывать от нее правду я не могу. Уж лучше она узнает от меня, чем потом от посторонних. Рано или поздно ведь правда вскроется.

— Твой отец… — голос теряется, и я рукой прикрываю глаза, пытаясь справиться с болью. — Он мне… изменяет…

— Твой отец… — голос теряется, и я рукой прикрываю глаза, пытаясь справиться с болью. — Он мне… изменяет…

Мелания неверяще молчит. Только сопит тихо в трубку.

— Не может такого быть, мам. Ты что-то не так поняла.

Голос у дочери дрожит, будто она вот-вот расплачется, и мне ее даже жаль больше, чем себя.

Между нами повисает напряженная пауза.

Я не знаю, как сказать ей о том, что Рома обманывал нас всех пятнадцать лет. Что у него не просто постоянная любовница, но и сын. Выходит, младший брат для Мел, Платона и Веры.

Я думала, что старшая дочь молчит, потому что пытается осознать, что я не шучу и всё верно поняла, а оказывается, что думает она всё это время о другом.

— До тебя сплетни офисные дошли, что ли? — вкрадчиво спрашивает Мел, и я замираю.

Сердце стучит с перебоями, ладони потеют, а сама я покрываюсь испариной, хоть платье теперь выжимай.

— Что за сплетни?

Мел чертыхается, явно корит себя за то, что сболтнула лишнего.

— Мам, я… Я думала, ты знаешь о них и не обращаешь внимания. Это же просто сплетни, они ничего не значат. Уверена, их распускают те, кто хочет рассорить вас с отцом. Неужели ты позволишь беспочвенным слухам разрушить ваш брак?

Брак… А ведь, действительно, у нас с Романом не союз, а самый настоящий брак. Как деталь с дефектом, которая годится только на выброс. В утиль.

— Достаточно, Мел, ни о каких слухах я не в курсе, и это уже неважно.

— Как неважно? А как же… А о нас вы подумали, когда решили разводиться? Обо мне? Почему никто не думает, каково мне будет?

Тяжко слушать всхлипывания дочери, еще и плечо продолжает ныть, я стараюсь им не двигать. Хочется лечь, укрыться одеялом и зарыться головой под подушку. Забыться и сделать вид, что всё в порядке. Хотя бы на одну ночь. Но раз я начала нелегкий разговор с дочкой и призналась в том, что хотела скрыть хотя бы до завтра, то стоит его закончить.

— Приезжайте завтра с Верой и Платоном, Мел, нужно будет и младшим сообщить о разводе.

Мел продолжает всхлипывать, а затем удивляет меня. Неприятно так удивляет.

— Мам, а может… ты закроешь на это глаза?

— Закрою глаза на что?

Настораживаюсь. Надеюсь, что это не то, что я подумала, и намекает она совсем на другое.

— Вы ведь с папой ровесники, мам. Ты увядаешь, а мужчины… Они ведь в этом возрасте только расцветают, им много надо… В постели там… Та женщина… Она ведь наверняка для отца ничего не значит, просто любовница. А любит он тебя.

— Дочь, — на сердце у меня тяжелеет, — ты хочешь, чтобы я закрыла глаза на похождения твоего отца? Позволила ему иметь любовницу на стороне, а потом ждала его с накрытым столом дома, как ни в чем не бывало?

— Так многие живут, мам. Все мужчины… изменяют… Я думала, отец другой, но… Раз так, то зачем разводиться-то?

Сглатываю горький плотный ком и прикрываю глаза. Считаю до десяти, чтобы успокоиться. Мел — моя родная дочь, но иногда я ее совсем не понимаю. Я ведь воспитывала ее по-другому, а теперь она выкидывает вот такие фортеля.

— Я не буду терпеть измены, Мел. Твой отец… он…

Дыхание перехватывает, когда я вспоминаю отвратительные стоны из кабинета Малявиной. Как они оба пыхтели, будто издеваясь надо мной.

Зажмуриваюсь. До сих пор неприятно и больно. Шутка ли, мы ведь вместе с Ромой прожили тридцать лет. Стали родными, как мне казалось.

Не скажу же я дочери, что своими глазами видела, как отец “любит” и “ценит” меня. Вытирает об меня и мои чувства ноги.

— Он ударил меня. Сегодня в ресторане.

Касаюсь перевязанной головы и едва сдерживаю стон. Виски раскалываются, голова кажется чугунной, но я настолько привыкла терпеть, что даже боль превозмогаю, не позволяя себе проявить слабость хотя бы наедине. Словно я не женщина, а… робот какой-то.

— Не говори только младшим, Мел, я и тебе…

Хотела было добавить, что зря вообще всё это вывалила на нее, как она меня опережает.

— Как же я устала, мам, — с горечью тянет Мел, и по голосу кажется, что она измотана и на грани истерики. — Почему всегда я должна быть между вами и решать ваши проблемы? Почему именно я? Почему Платон с Верой всегда в стороне, вы никогда их не нагружаете морально, как меня? Я ведь старшая, всё выдержу. А они всегда маленькие. Им уже двадцать пять и двадцать, а ты всё жалеешь их, ведь они не должны решать проблемы взрослых. А мне что, можно?!

Она явно кривится, снова хлюпает носом. При этом ударяет меня по-больному. Будто пощечину мне отвешивает.

Это ведь неправда. Я никогда не делала различий между детьми. Да, просила порой в детстве Мел присмотреть за младшими, но никогда не заставляла быть им мамой вместо меня, не нагружала домашними обязанностями сверх меры, всегда старалась, чтобы у нее было счастливое детство. Вот только она вбила себе в голову, что я взваливаю на нее ответственность и слишком непосильную ношу. Что заставляю ее в ущерб самой себе помогать семье.

— Мел…

— Боже, — как-то потерянно выдыхает она, но будто отвлекается на что-то. — Мам, тут… тут папа… он…

Хмурюсь. Не сомневалась, конечно, что Рома вернется на торжество. Как же, он ведь не может упасть в грязь лицом.

— Что там, Мел?

Не знаю, зачем спрашиваю. Моментально, впрочем, жалею об этом.

— Папа… Он… вернулся с другой женщиной.

В эту ночь я засыпаю с трудом. Пью дополнительно еще обезболивающих и забываюсь тревожным сном.

Мне снится, что я появляюсь в ресторане абсолютно голая. Около Романа сидит Ирина, его рука собственнически лежит на ее бедре, а все вокруг поздравляют их, что наконец решились узаконить отношения.

Я же стою в чем мать родила и не могу уйти, сгораю со стыда, когда все замечают меня и начинают тыкать в меня пальцами, хохоча и обсуждая, какие у меня целлюлитные ляжки, обвисший живот с некрасивым рубленым шрамом поперек. Что груди у меня давно не как у девчонки, а похожи больше на уши спаниеля.

Заканчивается всё тем, что меня закидывают непонятно откуда взявшимися тухлыми помидорами и гонят прочь.

— В утиль, старуха, в утиль! — кричат мне вслед, и громче всех слышен голос Ирины, которая наслаждается моим унижением больше остальных.

Просыпаюсь утром я вся в испарине, простынь подо мной насквозь мокрая, так что я не с первого раза поднимаюсь.

Всё тело болит, как и плечо, так что встаю с кряхтением и уханьем, а когда вижу себя в зеркале, морщусь. Вчерашнее разорванное мужем платье помялось, придавая мне еще более измученный вид.

Косметика вся размазалась, ведь я впервые не смыла ее перед сном. Не было никаких сил — ни физических, ни моральных.

Душ слегка освежает, как и чистая домашняя одежда, а вот кофе заставляет чувствовать себя хотя бы человеком.

Договариваюсь о записи в больницу после обеда, а пока прикладываю лед к плечу, чтобы уменьшить боль и легкий отек, а затем закрепляю руку и плечо бандажом, который остался еще со времен, когда у Платона было такое же растяжение. Подростком он у нас был активным и постоянно влипал в мальчишеские неприятности. Сломанные руки-ноги, сотрясения — чего мы только не пережили.

Немного успокоившись после ночных кошмаров, решаюсь заглянуть в телефон. Множество сообщений и пропущенных вызовов от детей, но первым я открываю видео, которое прислал мне рано утром Роман.

Сердце колотится, и я вспоминаю шокированные слова Мелании.

— Папа… Он… вернулся с другой женщиной.

Включаю двухминутный ролик и жадно прилипаю взглядом к экрану. Снимает не кто-то со стороны. Это записи с камер видеонаблюдения.

Роман ведет Ирину прямиком к нашему столу, где всего два свободных стула. Наших. Аккуратно придерживает ее за талию под недоуменными взглядами гостей, галантно усаживает ее на мое место и требует заменить приборы. Затем встает и толкает речь, которую все ждут.

— … Ирина — особо важный гость на нашей с Полиной годовщине свадьбы… уважаемый врач, заведующая терапевтическим отделением в областной больнице…

Я молча слушаю его хвалебные отзывы и обтекаю, чувствуя ненависть к мужу, который проявляет ко мне тотальное неуважение. Хочет этой выходкой унизить перед людьми, но при этом не пересекает тонкую грань, не представляет Малявину любовницей.

— Сегодня я позвал вас, чтобы отпраздновать тридцать лет моего брака, но по правде говоря, сейчас мы все сидим здесь только благодаря Ирине.

Каков же лицемер. Пусть меня и не было на торжестве в этот момент, но всё это представление, как по нотам, разыграно именно для меня.

— Когда-то именно она укрепила наш с Полиной брак. Она появилась в самый нужный момент, как капля масла в заедающий механизм.

Его ладонь касается оголенного плеча Ирины, и я сжимаю челюсти. Какой же это позор. И она тоже хороша. После рабочей смены поперлась незваной гостьей на чужой праздник, где сидят наши с Романом дети. А еще строила из себя любящую мать, которая за сына глотку любому перегрызет.

— Как тонкая пленка смазки, проникла между трещинами и уменьшила напряжение между нами. Так что этот тост я хочу поднять за Ирину!

Многие смотрят на Романа озадаченно, перешептываются, но бокалы свои поднимают. Люди в замешательстве, но ничего не говорят. Будут теперь шептаться, что Роман Верхоланцев на годовщину свадьбы пригласил женщину, с которой спит на стороне.

Видео заканчивается, и я медленно кладу телефон на стол. Руки дрожат, и у меня пока нет сил открыть сообщения от детей. Младшие наверняка задаются вопросом, что вчера произошло и почему я ушла из ресторана так тихо и незаметно.

Мел вряд ли рассказала им, о чем у нас с ней был разговор. Надеется до сих пор, наверное, что это блажь с моей стороны, которая быстро пройдет.

— Ну что, посмотрела видео?

Роман бесшумно подкрадывается сзади и так пугает своим резким появлением, что я взвизгиваю от испуга и подрываюсь со стула.

— Что ты тут делаешь? — выдыхаю недовольно, подмечая, что, в отличие от меня, он выглядит на все сто. Свежий, гладковыбритый, в чистой футболке и светлых домашних брюках.

— Это мой дом, Полина, что я могу тут еще делать? Я здесь живу, — с ленцой отвечает, с неодобрением поглядывая на мой внешний вид.

Благо, воздерживается от критики, иначе бы я кинула в него чашку с остывшим кофе.

— Приведи себя в порядок, Полина, дети приедут через полчаса. Раз ты посмотрела видео, то надеюсь, поняла, что я шутить не намерен?

Прищуриваюсь, упрямо поджимая губы, и он качает головой, читая мои мысли.

— Я даю тебе последний шанс поступить правильно, Полина. Скажем детям, что с разводом ты погорячилась, беспочвенно меня приревновав.

Он говорит об этом так спокойно и уверенно, будто не сомневается, что я именно так и сделаю.

— Будешь убедительной, — пауза, — и я не выгоню тебя из этого дома.

Снова молчит, специально тянет, чтобы меня помучать.

— Но с этого дня наш брак будет на моих условиях. Ты будешь подчиняться правилам, которые я для тебя составил.

Я часто дышу, неверяще глядя на мужа, с которого слетает флер цивилизованности. Даже дар речи теряю, не в силах что-то сказать. Может, я бы и влепила ему пощечину, но в этот момент раздается трель дверного звонка.

Дети приехали.

Смотрю на себя в зеркало и морщусь. Уставший вид придает мне плюс десять к возрасту, и от этого так неприятно, что хочется реветь, но я не могу себе этого позволить. Из принципа не хочу идти в ванную и подчиняться приказу Ромы.

Домой пришли мои дети, а не посторонние. Пусть видят меня без марафета, такой, какая я есть.

Изможденная старуха.

Во взгляде мужа читается всё, что он обо мне думает, и я отворачиваюсь. Всё еще трясет от его уверенности, что я стану подчиняться его правилам. После его же измены стану плясать под его дудку и выпрашивать его внимания.

Так и хочется показать ему фигу и крикнуть: “выкуси, Верхоланцев!”

Поздно. Дети уже нестройной гурьбой вваливаются в дом, настороженно смотрят нас с отцом и переглядываются между собой. Судя по взгляду младших, Мел им всё уже рассказала.

Единственный, кто держит себя в руках — ее муж Кир. Холодно и оценивающе проходится по мне, затем одобрительно по своему начальнику Роме. Будто в курсе происходящего и пришел, чтобы поддержать влиятельного и полезного тестя.

И если раньше зять мне нравился, то в этот момент так сильно напоминает Рому, что у меня тумблер щелкает, выворачиваясь на сто восемьдесят градусов.

— Это же неправда, мам? Вы с отцом не разводитесь? — первой не выдерживает молчание младшая Вера. У нее слегка отекшее лицо и покрасневшие глаза, словно она ревела несколько часов к ряду, и что-то мне подсказывает, что так оно и было.

— Для начала доброе утро, дети. Присаживайтесь на диван, разговор у нас будет серьезный. Мать пока заварит нам всем кофе.

Рома кидает на меня предупреждающий взгляд. Я было дергаюсь по привычке, ведь я хозяйка дома, и в мои обязанности всегда входило гостеприимство, но в этот раз быстро одергиваю себя.

— Я тебе не служанка. Хочешь кофе? Завари его себе сам! — цежу сквозь зубы и первой иду к дивану, сажусь прямиком в центре.

Саботирую привычный уклад жизни. Обычно дети всегда садились на диван, Рома, как хозяин и глава семьи, в единственное кресло напротив, а я — на его подлокотник, как бы правая рука.

После моих слов воцаряется тишина. Только скрежет зубов Ромы слышен. При детях сдерживается, хотя ему явно хочется грубо схватить меня за локоть и отправить на кухню, где, как он считает, место женщины.

— Значит, правда, — шепчет Вера, во все глаза наблюдая за нашим противостоянием.

Дочка выглядит потерянной, словно бездомный щенок, выкинутый под зад ногой из теплого дома.

— Вы уже взрослые, дети, — вздохнув, решаю я быстро успокоить всех, пока у кого-нибудь не случился приступ. — Мы с вашим отцом разводимся, в этом нет ничего страшного. Вы не дети малолетние, уже достаточно самостоятельны, чтобы принять наш развод и смириться с ним.

— Но почему? Это из-за вчерашнего, мам? — растерянно снова спрашивает Вера.

В отличие от нее, Платон хмуро молчит и стоит позади всех, его эмоций не понять, когда он этого не хочет.

— Ты про спасительницу Ирину, которая спасла наш брак? Прям Жанна Д'арк, кинулась на амбразуру смазывать ржавеющие детали вашего отца, — хмыкаю я и кидаю насмешливый взгляд на Романа.

Он морщится, кажется, уже жалея, что натворил вчера под градусом.

— Это стало вишенкой на торте, Верочка. Вы же уже, наверное, догадались, кем приходится эта Ира Малявина вашему отцу? И что у них с Ромой есть…

— Достаточно! — рявкает Роман, подскакивает ко мне, как ошпаренный. Видимо, не ожидал, что я вот так прямо вывалю всё детям.

— Ваша мать вчера перебрала лишнего и поскользнулась в туалете. Ударилась головой о кафель, заработала себе сотрясение и растяжение. Напридумывала себе черте что и теперь убеждает всех нас в том, что я ей изменяю.

Рома нагло врет, не моргнув и глазом. Совершенно бессовестно выставляет меня невменяемой, и дети этому верят. Вон как Мел с облегчением приваливается к Кириллу. Вера всхлипывает и прикрывает лицо ладонями. И только Платон никак не реагирует. Цепко прищурившись, разглядывает нас с Романом. Делает какие-то свои выводы.

— Мам, тебе в больницу надо, — выдыхает Мел. — Ты меня так напугала вчера, надо было мне сразу отцу о твоем звонке рассказать, я ж не знала, что ты ударилась головой. Сотрясение — это не шутки, вон тебе даже привиделось, что отец с твоим врачом в кабинете тебе изменяет.

Меня как молнией в макушку бьет. Я аж подскакиваю с дивана и сжимаю кулаки, желая выбить из мужа всю дурь. Никто не видит, как в его взгляде мелькает злорадство. Мол, я тебе предложил условия, тебе остается только согласиться, если не хочешь, чтобы я выставил тебя чокнутой и больной.

— Что, Верхоланцев, обелил себя перед детьми, да? Даже про извращения в кабинете своей врачихи рассказал да меня фантазеркой выставил? Какое же ты ничтожество, — выплевываю я, взъерошивая волосы. Меня так колотит от распирающего гнева, что я выхожу из себя и толкаю его что есть сил, бью пультом от телевизора и выхватываю из его рук телефон.

— Не верите? — смотрю на шокированных детей и протягиваю им телефон. — Сами посмотрите переписки с Партнером номер два!

Первой отмирает Вера, берет в руки телефон и заходит во все мессенджеры. Я же смотрю победным взглядом на мужа, но он выглядит довольным, словно всё идет по его сценарию.

— Но тут ничего нет, — растерянно спустя время говорит Вера, и остальные дети тоже кивают.

Я сглатываю и сама беру в руки телефон, выискиваю вчерашнюю переписку, но в этот раз под Партнером номер два записан какой-то мужик, и сколько бы я не искала то, что своими глазами увидела вчера, ничего не нахожу. Неужели он всё стер?

Рома смотрит на меня без улыбки, но я вижу по прищуру глаз, что он наслаждается происходящим. Он, как оказалось, не только подлец и мерзавец, но еще и предусмотрительный. Подготовился, в отличие от меня, на все случаи жизни.

Предполагал, что я могу не согласиться на его гнусное предложение стать его комнатной собачкой, которая будет беспрекословно выполнять все его приказы, потому не терял времени зря.

Удалил все компрометирующие его сообщения.

Уверена, даже если я переверну содержимое его телефона вверх дном, ничего там не найду. Разве что…

— Вера, — шепчу я, чувствуя першение в горле и горечь от того, что вынуждена втянуть в наши с мужем разборки детей. Вот только вины я больше не чувствую.

Наш развод с Романом не пройдет гладко, и он всеми силами будет пытаться настроить детей против меня, чтобы они выступили единым фронтом, убедив, что это я схожу с ума, а не он — трус и лжец, который не способен признать своих ошибок.

— Мам? Может, скорую вызвать? Ты вся бледная, вдруг что-то случится? — растерянно отзывается Верочка, оглядываясь на брата и сестру.

На отца она не смотрит, неловко отводит от него взгляд. В ее глазах я вижу сомнение, несмотря на то, что в телефоне не было обнаружено никаких переписок.

Меня накрывает облегчением, что хотя бы кто-то из моих детей не смотрит на меня волком, а допускает мысль, что я не сумасшедшая, какой меня пытается выставить Верхоланцев.

— Не нужно скорой, я в порядке, — делаю глоток воды, промачиваю горло. — Вера, тот мальчик, Артем, твой одноклассник, вы еще общаетесь? Ты можешь дать мне его номер?

Вера всегда больше тянулась ко мне, чем к отцу, в отличие от Мел, которой было важно мнение отца. И если Мел всегда в поступках оглядывается на Рому, то вот Вера живет проще и без оглядки. Со старшей сестрой особо не секретничает, делится со мной. Так что о том, что у нее появился парень, знаю в семье только я.

— Да, мам, общаемся, после годовщины я как раз хотела поговорить об этом с тобой и отцом, но… Не уверена, что сейчас это уместно, — тихо говорит Вера и опускает голову.

Мне больно от того, что вся эта грязь обрушивается на нашу семью именно сейчас. Из соц. сетей я уже знаю, что Артем сделал Вере предложение, но всё ждала, когда он придет к нам знакомиться. А теперь… Как же гадко…

— Я чего-то не знаю?! — угрожающе рычит Рома, его нижняя челюсть слегка выпирает. Он обычно это не контролирует, оттого и выглядит зверски, словно вот-вот начнет всё крушить вокруг.

— Ты, Рома, знаешь только то, что ты готов услышать. Всё остальное для тебя либо не имеет значения, либо ты разрушаешь это, не думая о чужих чувствах, — с горечью выплевываю я, не собираясь больше молчать. — И не нужно тут строить из себя обиженного, когда у самого грешки за спиной. Мои дети и я не сделали ничего плохого и предосудительного, так что даже не смей сейчас переводить тему и портить настроение Вере. Если ты думаешь, что раз стер переписку и убедил детей, что ее и не было, что это у меня галлюцинации, то замял тему и решил свою проблему, то ты ошибаешься. Ничего еще не кончено. Всё только начинается.

Я сжимаю в руках его телефон, как главную улику, которую уже не отдам ему. Пусть я сглупила вчера и не сделала скрины или фото, не отправила себе, то сейчас мои мозги работают лучше.

Разум яснеет, и я вспоминаю, что Артем когда-то помог мне с телефоном, когда я случайно удалила несколько важных фотографий. Сказал, что почти всё можно восстановить, если сохранились резервные копии.

Так что сейчас это мой шанс обличить мужа и использовать эти переписки и наверняка существующие фото в суде.

— Отдай-ка мне мой телефон, дорогая, — елейным голосом протягивает Роман, о чем-то догадываясь, и тянет ко мне руку.

Дай волю, он бы схватил меня одной рукой за шею, второй разжимая мой кулак. Но он держит лицо, не хочет терять его при детях, надеется сделать их своими союзниками.

— Не прикасайся ко мне, ничтожество! — шиплю я и отскакиваю, чувствуя, как в груди бесперебойно грохочет сердце.

Слегка кружится голова, но я не могу себе позволить проиграть. Не дам выставить себя идиоткой, которая всё выдумала.

Может, зря я назвала мужа ничтожеством, всё же мне бы тоже хотелось сохранить лицо, но он выходит из себя и резко хватает меня за плечо. То самое. Больное.

— Мамочки, — выдыхаю я, сжимая зубы, Слезы брызжут из глаз, и я зажмуриваюсь, не удержав болезненных стонов и всхлипов.

— Закрой свой лживый рот и отдай мой телефон! Чего тебе надо?! Неужто мало я сделал для тебя, что ты готова выставить меня последним подонком перед детьми? Хочешь развода? Говори, что соврала! Говори!

Он орет, слюна попадает мне на лицо.

Даже вчера он был не таким агрессивным, а сейчас у него будто падает забрало, окончательно обнажая передо мной истинное лицо бессердечного зверя.

Я стою в ступоре, терплю адскую боль, не в силах отстраниться, но вдруг передо мной встает сын, отталкивая отца с такой силой, что тот с грохотом сносит всё со стола и падает на пол.

— Еще раз поднимешь руку на мать, я тебе обе оторву!

Угроза сына звучит хладнокровно.

Он умело контролирует эмоции, а я в этот момент, наоборот, расклеиваюсь и реву. Не то от облегчения, что сын за меня заступился, не то из-за намечающейся истерики, что Рома этого просто так ему не спустит и просто-напросто убьет нас обоих.

Рома вскакивает с пола с таким зверским выражением на лице, что мне становится плохо. Никогда его таким бешеным не видела, даже глазные яблоки, казалось, наливаются кровью.

— Ты, щенок, на отца руку вздумал поднимать?! — цедит сквозь зубы Рома, угрожающе глядя на сына сверху вниз.

Платон всего на пару сантиметров ниже отца, но при этом не такой массивный и жилистый. На его стороне техника, ведь с самого детства мы отдали его на боевое самбо.

— Мальчик должен уметь постоять за себя и семью, — говорил когда-то Роман, не слушая моих возражений, что нашему сыну там руки-ноги переломают.

И вот теперь эта сила обращается против отца.

— Не трогай его, Рома! Ты не в себе. Потом жалеть будешь о содеянном.

Я встаю перед сыном, пытаясь спрятать его за спиной, но ничего не выходит. Он ведь давно уже не малыш, выше меня на полторы головы. Это тоже самое, что пытаться скрыть небоскреб под дождевиком.

Когда Рома хватается рукой за спинку стула, я, наконец, замечаю, как ткань его светлых брюк пропитываются кровью.

— Пап, у тебя кровь! — встревоженно кричит Мелания и кидается к шкафчикам в поисках аптечки.

Вера растерянно хлопает влажными глазами, а затем подлетает к отцу и усаживает его на стул, заставляя закатать штанину. И только я из женщин стою в ступоре, не в силах пошевелиться.

— Роман Станиславович, осколки разбитого графина задели сухожилия, нужно будет зашивать. Я вызываю скорую.

Кирилл из всех ведет себе наиболее хладнокровно, и я ему за это благодарна. Платон же явно чувствует себя виноватым, чуть ли не хвост поджал, и я поглаживаю его по руке, как бы говоря, что он ни в чем не виноват. Просто Роме надо было поменьше руки распускать.

Всё это время Рома смотрит на меня, и впервые я не понимаю, о чем он думает.

Лицо — гранитная маска, глаза — две льдинки.

По коже проходит озноб, и мне становится страшно. Такой взгляд у него обычно бывает, когда он смотрит на конкурентов, которых собирается растоптать.

— Пусть везут меня в областную, — кивает он Кириллу, когда в домофон звонят. Скорая в нашем районе приезжает быстро.

В груди неприятно ноет, и я едва сдерживаюсь, чтобы не расплакаться. Никогда еще мне не было так плохо, как сейчас. Вижу, как девочки смотрят на Платона с осуждением, поддерживают отца. Я не хотела, чтобы в семье, а уж тем более между детьми был разлад, а получилось так, как вышло.

Романа забирают на скорой, я собираю его вещи, и мы всей семьей едем в больницу. О нашем разводе все как-то быстро забывают, на первый план выходит здоровье отца.

Пока его обследуют и зашивают, я присаживаюсь на скамью и опираюсь затылком о стену.

Кирилл уводит плачущую Мел в приемный покой, чтобы ей дали успокоительное.

Платон мрачной глыбой стоит в другом конце коридора с бутылкой воды, явно пока не хочет ни с кем говорить. Винит себя, хотя просто защищал меня, свою мать.

И только Вера сидит рядом со мной и всхлипывает.

— Это всего лишь сухожилия, Вер, всё с вашим отцом будет в порядке.

Она молчит, явно думает о чем-то своем. А затем поворачивается ко мне и сглатывает, явно не зная, как начать разговор.

— Что теперь будет, мам?

— О чем ты?

— Вы с папой разведетесь, а мы как же?

— Что за мысли, Вер? Вы как были нашими детьми, так ими и останетесь. Ничего не изменится, доченька.

Я поглаживаю ее по плечу здоровой рукой, но она дергается и отстраняется. Явно на что-то обижается, но если сама не захочет, то и клещами из нее не вытянуть.

— А что теперь… Как же я… — всхлипывает и опускает голову, будто наступил конец света. Спустя минуту берет себя в руки и протирает лицо рукой. — Я ведь сегодня хотела вам с отцом сказать, что Артем мне предложение сделал. И что его родители приглашают вас в следующую субботу на ужин. Познакомиться…

Вера выглядит потерянной, словно на нее обрушилось небо, и я замираю. Внутри меня противоречие. С одной стороны, не хочу больше видеть предателя, а с другой, мы так и так даже после развода останемся связаны детьми.

Я думаю, что сказать в этот момент, но захлопываю рот. Мимо нас, цокая каблучками, походкой от бедра идет Ирина Малявина. Из-под врачебного халата выглядывают чулки каждый раз, когда она переставляет ноги, а после остается шлейф ненавязчивого приятного парфюма.

Внутренности все перекручиваются, когда она заходит в процедурную, где сейчас обрабатывают Романа, как к себе домой. Будто имеет право. Даже не кидает на нас мимолетный взгляд, словно мы все тут — пустое место.

— Вер, ты посиди тут, я отца проверю, а насчет Артема и его родителей не переживай, мы придем.

В глазах Веры появляется зарождающаяся радость, но я пока не анализирую, просто иду следом за Малявиной. Не это ли лучший шанс доказать детям, что я не вру, и у них роман? Медсестра пулей вылетает из двери, не до конца закрывая ее, и я тихо вхожу внутрь, наблюдая за тенями Ромы и Ирины через ширму.

— Что за цирк, Верхоланцев? То ты мне от ворот поворот даешь, говоришь, что это наша последняя близость, то вызываешь в процедурку, как какую-то девку по вызову. Я тебе не… Роман шипит, когда рука Малявиной касается его бедра, кажется, в месте раны, но затем жестко хватает ее за предплечье и с силой сжимает, судя по вскрику.

— Рот закрой, Ира, и ответь мне на один вопрос. Если ответ мне не понравится, я тебе волчий билет из города организую. И поедешь ты вместе с сыном в какую-нибудь провинциальную дыру!

— Ром, мне больно, — жалобно пищит она, но ему до этого нет никакого дела.

— Артем Дорохов. Я тебе ясно сказал, чтобы ты держала пацана в узде и к дочери моей не подпускала. Что тебе из этого непонятно было, Малявина?!

Воцаряется тишина. Слышно только тяжелое прерывистое дыхание Ромы.

Я замираю, опасаясь сделать лишний шаг, и жду, что ответит Ирина.

Сглатываю, чувствуя, как отрывисто бьется в груди сердце, и зажмуриваюсь, чтобы не упасть из-за головокружения.

— Зачем ты делаешь мне больно, Ром? — протягивает ослабевшим голосом Ирина. — Артем ничего не знает, а если бы я ему рассказала, не стал бы вообще приближаться к твоей младшей дочери.

В ушах барабанит пульс. Сама я пытаюсь воссоздать реальность, совершенно не понимая, какое отношение Малявина имеет к Артему Дорохову. Его семью я знаю заочно. Мать возглавляла школьный совет, пока он там учился, а отец занимается каким-то бизнесом по автомобильным запчастям.

— Чего не знает Артем? — глухо подаю я голос, не в силах больше мучаться неведеньем.

Верхоланцев резким движением сносит ширму между нами и смотрит на меня с такой злобой, что я отшатываюсь. Ноздри его раздуваются, брови нависают над веками, лицо всё смурное и мрачное.

— Молчи, Ирина! — цедит Верхоланцев, но Ирина принимает неожиданное решение.

— Больше я не буду молчать, Рома. Ее ты бережешь все эти годы, а мне достается одно дерьмо? Пусть и она теперь барахтается в хлеве, — выплевывает ему в лицо обиженная женщина, а затем со злорадством смотрит на меня.

— Артем и Вера быть вместе не могут, Полина. У них один отец.

Я перевожу растерянный взгляд с Ирины на Романа и никак не могу соотнести ее слова с реальностью. Но хуже всего не это…

— Что? — звучит сзади неверящий дрожащий голос Верочки. — Что она только что сказала, мам?

Я оборачиваюсь и вижу, как в дверь неуверенно входит младшая дочь. На ней нет лица. Кожа белая, как полотно, скулы заострены, под глазами будто залегли тени, и только глаза выделяются, привлекая к себе внимание.

— Ты не должна была входить, Вер. Выйди пока, я… я позже тебе всё объясню, это… недоразумение.

Я стараюсь успокоить ее, как могу, и сама надеясь, что это какая-то глупая шутка, ведь иначе бы я знала. Роме не было никакого смысла скрывать от меня Артема.

— Нет! — звонко звучит голос Веры. Когда она нервничает или готова вот-вот расплакаться, ее голосок звучит в высокой тональности, режет слух. — Пусть эта женщина скажет всё, как есть! Артем… Мой Артем… Сын папы? Но как же…

Она что-то бормочет себе под нос, обнимает себя за плечи. Я порываюсь дернуться к ней, но она отшатывается, будто я ее ударила. Отступает прямо к стене, прижимается к ней спиной и смотрит на всех нас волком. Сверлит взглядом при этом Ирину.

Я понимаю ее смятение, ведь она запуталась.

Только сегодня утром я сказала детям, что любовница мужа — Ира Малявина, а теперь она считает, что мать Дорохова когда-то спала с ее отцом.

— Довольна?! — тихо рычит Рома, с ненавистью глядя на Ирину, которая хоть и пытается выглядеть дерзко и уверенно, а при этом со стороны прекрасно видно, что она корит себя за несдержанный язык.

Хотела насолить мне, испортить мне настроение, а в итоге сделала то, что Рома ей просто так с рук не спустит. За наших детей он любому глотку перегрызет, неважно что происходит внутри семьи. В его отцовских чувствах я никогда не сомневалась, так что и сейчас не питаю иллюзий, что Малявина останется безнаказанной после этого выпада.

— Вера, послушай меня, — заговариваю я первая, подобрав, наконец, нужные слова так, чтобы не заострять дочь на ненужных сейчас деталях. — Артем — не сын Романа. Это всё, что тебе нужно сейчас знать. Иди к брату и дождись нас, хорошо? Никуда не уходи.

— Почему отец молчит? Пусть поклянется, что слова этой… неправда, — глухо произносит Вера, глядя при этом на Рому, и я кидаю на него не просто рассерженный взгляд, а уничтожающий.

В этот момент ненавижу его сильнее, чем прежде. Его любовница переходит все границы, а он даже не может удержать ее в узде.

— Клянусь, что я не отец Артема Дорохова, — цедит Роман, и я с облегчением выдыхаю, видя, как расслабляются плечи Веры.

Она уходит, кидая на Малявину злой взгляд, а сама при этом будто вот-вот расплачется. Я же прикрываю плотно дверь, сжимаю зубы и снова смотрю на мужа.

— А теперь правду, Верхоланцев. Что значит, у Веры и Артема один отец? И как с этим связана твоя содержанка?

Меня всю трясет, и я не знаю даже, отчего больше.

От того, что муж поделился со своей любовницей тайной, которую мы обещали хранить даже от детей, или от того, что она знает от него то, чего не знаю я.

— Ты расскажешь, или я? — с мрачной решимостью спрашивает вслух Ирина. Выдергивает руку из захвата Романа и отходит подальше. Даже не реагирует на мои оскорбления.

Он же зло сжимает челюсти и посылает ей гневный взгляд, не обещающий ничего хорошего. Но ему некуда деваться, и как бы он ни хотел, придется ответить.

— Полина, — звучит его жесткий баритон, — давай сразу договоримся. О том, что Вера нам неродная дочь, она никогда не узнает.

— Полина, — звучит его жесткий баритон, — давай сразу договоримся. О том, что Вера нам неродная дочь, она никогда не узнает.

Я стою как пришибленная и хватаю жадно ртом воздух, не в силах что-либо сказать.

И дело не в предательстве мужа, а в том, что он привел в нашу жизнь ту, что способна разрушить всю нашу семью.

Сделать то, что хуже любой измены.

Вбить клин между мамой и дочерью.

Всю жизнь это был мой самый большой страх.

Что Вера узнает, что мы с Ромой не ее биологические родители.

Что возненавидит нас за то, что мы столько лет скрывали от нее правду.

Почти двадцать лет назад, когда она только-только родилась, ее мать погибла в родах, а отец по дороге в больницу попал в аварию. Всеми правдами и неправдами мы удочерили ее, дочку наших друзей, и никому об этом не сказали.

В тот период я как раз набрала лишние килограммы, так что старшие дети, которым было восемь и пять соответственно, поверили, что я была беременна и подарила им сестричку.

Мне казалось, что прошлое никогда больше не всплывет и останется похороненным, но моим надеждам не суждено сбыться.

— Как ты мог предать семью, Рома? — шепчу я, выдавливая из себя слова, и касаюсь руками грудной клетки. Внутри всё дрожит и ноет, тяжело дышать, но я стараюсь изо всех сил не осесть на пол.

Касаюсь спиной стены, так как ноги дрожат, а ближайший стул у ног Ирины, к которой я и на пушечный выстрел не подойду.

— Я не услышал твоего ответа, Полина, — цедит муж раздраженно и насилу встает, не обращая внимания на перебинтованную ногу и то, что он в одних трусах. На бинтах расплывается алое пятно, но никому до этого сейчас нет дела.

— Как ты мог раскрыть нашу тайну любовнице, Ром? — выдыхаю я еле как, хотя легкие сводит, казалось, от боли, а горло режет наждачкой. — Это ведь был только наш секрет. Сокровенный…

Мне кажется, даже измену я приняла не так болезненно, как то, что он поделился с Малявиной тем, что Вера — дочь наших давних друзей.

— Хватит устраивать представление, актриса погорелого театра! — рявкает муж и натягивает с усилием на себя брюки. — У меня к тебе встречный вопрос. Как ты могла недоглядеть дочь и позволить ей связаться с этим непутевым отребьем Дороховых?! Это противоестественно!

Он рычит, едва сдерживая себя, даже вена на лбу вздулась.

Я хмурюсь, а затем вдруг вспоминаю, что Рома упоминал старшего Дорохова. Кажется, когда-то в молодости они были друзьями, а затем стали чуть ли не врагами. Подробностей я так и не знаю, но никогда не думала, что у мужа до сих пор такая сильная к нему неприязнь.

— Крепкая у тебя семья, Ром, как я погляжу, — ядовитым тоном вклинивается в разговор молчавшая Малявина и кривит презрительно ярко накрашенные алой помадой губы. — Стоило спичку кинуть, как целый пожар разгорелся.

Она издевается и при этом получает удовольствие из-за разлада между нами.

Я сжимаю зубы, но ничего не могу поделать.

Наш брак разваливается на части прямо на ее глазах, и она готова станцевать ламбаду на костях некогда супружеского союза Верхоланцевых.

— В общем, некогда мне тут ваши истерики выслушивать, меня пациенты ждут, — фыркает она снова, пока Рома тяжело дышит, оседая обратно от слабости на кушетку.

Малявина переводит взгляд на меня и ухмыляется, отчего у меня всё внутри ухает вниз.

— Раз муж не спешит тебе правду рассказать, то я с удовольствием ткну тебя носом в твою слепоту. Артех Дорохов — единокровный брат Верочки, тут я не соврала.

— Закрой рот! — рычит Рома, но голос его на этот раз звучит скорее устало, чем зло.

Он в отчаянии проводит пятерней по волосам, но остановить Ирину уже не может.

— Вера ведь родилась в законном браке, а вот Артемчику не так повезло, — цокает она. — Ты ведь помнишь их отца? Пашку Севастьянова. Он был тот еще гуляка без особых моральных принципов, на младшую сестру своей жены полез, с первого полового акта ей ребенка заделал. К тому моменту, как Артем родился, вы уже Веру удочерили, а оставшаяся одна, только закончившая медицинский, девчонка, как родила, продала своего сына богатой бездетной семье. Дороховым.

— Ты знаешь мать Артема? Вы вместе учились? Поэтому так хорошо осведомлена? — спрашиваю я с затаенной надеждой, но у меня нехорошие предчувствия.

Малявина издевательски смеется, не оставляя никаких сомнений, что мои предположения ошибочны.

— Неужели Ромчик не рассказал тебе, как мы познакомились? — протягивает она и проводит острыми ноготками по плечу моего мужа.

Он дергается, едва не заваливаясь на спину из-за боли в бедре, а она только смеется, чувствуя превосходство.

— Пятнадцать лет назад, когда я еще не знала Рому, я пришла к тебе домой, Полина. Хотела поговорить именно с тобой, как женщина с женщиной. Исправить ошибки прошлого. Но, как назло для тебя, дома в тот день был наш Ромчик. Для меня всё сложилось удачно.

Напрягаюсь, ощущая, как в горле встает ком, а тело знобит не то от сквозняка, не то от неприятной горечи, которой пропитан голос Ирины.

— О чем ты хотела со мной поговорить?

Ответ на этот вопрос в этот момент интересует меня больше всего.

— Та самая девчонка — это я, Полина, — цинично скалится Ирина. — Артем — мой сын, а Вера… моя племянница.

После того неприятного разговора в больнице проходит четыре дня, а я до сих пор не переварила новость и не приняла нужное решение.

Страх удушливой волной заставляет меня оттягивать неизбежный момент и надеяться, что всё само собой рассосется.

Вот только чуда не произойдет.

Вера не станет моей биологической дочерью.

Ирина Малявина не перестанет быть ее родной тетей.

В их жилах течет одна кровь, и я до трясучки боюсь, что, когда правда всплывет, Вера потянется к этой женщине, захочет узнать ее поближе.

Возненавидит меня и оттолкнет. А Роман этим воспользуется, обставит всё так, что я в итоге окажусь козлом отпущения.

— У тебя есть неделя на подумать, Полина, — говорит он мне напоследок, когда я ухожу из больницы. — Либо мы вдвоем, как одна семья, идем к Дороховым и даем им понять, что никакой свадьбы между нашими детьми быть не может… Либо мы разводимся, и тогда Вера узнает правду от самой Ирины. Отец у Веры один, а вот мать… может появиться и новая.

Намек на то, что после развода Рома найдет, где утешиться, повисает между нами на все эти дни, так что я никак не могу выкинуть его слова из головы.

Вот только время идет, а работу никто не отменял.

— Полина Матвеевна, мне не удалось связаться с фондом, а в банке разводят руками, ни о каком транше не знают. На счетах пусто, сотрудникам нечем зарплату в следующем месяце выплачивать.

Ко мне подходит Виолетта, моя правая рука в галерее.

Я поднимаю на нее взгляд, но ее лицо размывается, как будто я смотрю сквозь мутное стекло. Голова гудит от перенапряжения, а в желудке неприятно тянет от постоянного стресса.

В последние дни моя жизнь рушится, и я цепляюсь за выступы, пытаясь удержаться на вершине, но проблемы возникают роем и наваливаются раз за разом, не позволяя мне сделать и глотка свежего воздуха.

Сжимаю пальцами переносицу, пытаясь унять тупую боль. Даже обезболивающие уже не помогают.

— Неужели на резервных счетах тоже пусто?

— Всю имеющуюся выручку мы потратили на выплату налогов и закупку новых картин для июньской выставки. Если не будет притока денег в ближайшие дни, или мы не продадим новые картины, придется…

Она запинается, но ей нет нужды договаривать.

Придется закрываться.

Либо временно.

Либо навсегда.

Но в таком случае наработанной годами репутации конец. Ни один художник не станет больше сотрудничать с галереей, которая мало того, что задерживает выплаты после продаж их картин, так еще и не сможет дать гарантий обещанной поддержки раскрутки.

Всё под угрозой.

Несколько раз по привычке порываюсь позвонить Роману, но грубо одергиваю себя, напоминая, что не дам ему очередной рычаг давления на меня.

— Полина Матвеевна? — вкрадчиво не в первый раз зовет меня Виолетта.

Я вздыхаю и провожу ладонью по задней части шеи. Меня едва не накрывает паникой, так как я разрываюсь на части и не знаю, за что хвататься в первую очередь.

Черт.

Соберись, тряпка. Ты ведь взрослая женщина, ты сама всё сможешь. Без Романа и его поддержки.

Стараясь сохранить лицо перед помощницей, я киваю ей, что услышала, а сама отхожу, набирая мужа. За навалившимися проблемами я так и не подала на развод, и оттого злюсь сильнее, что мне до сих пор приходится обращаться к Роману, хочу я того или нет.

Он долго не берет трубку. Будто специально тянет время, треплет мне нервы и демонстративно показывает, кто главный.

Вот только отвечает мне вскоре не он.

— Ромаш в душе, Полина, что-то ему передать?

Голос Малявиной звучит слишком томно и хрипло. Она часто дышит, будто только вернулась с пробежки, но никаким спортом там и не пахнет.

— Передай ему телефон, — холодно требую я, а сама внутри дрожу от обиды.

Как ни крути, а нельзя по щелчку пальцев вытравить из себя образ любящего мужа, которым он был все тридцать лет брака. И когда всё меняется на сто восемьдесят градусов, каждая женщина надеется, что муж после череды измен хотя бы извинится, скажет, что сожалеет, пообещает, что этого больше не повторится…

Простила бы я тогда Рому?

Нет.

Не смогла бы.

Но мне стало бы хоть чуточку легче, не тыкай он меня, как бездомного котенка, мордой в грязную лужу. Не демонстрируй так открыто, что теперь он спит с Ириной в любой день недели и даже не собирается больше скрываться.

Неужели сложно хотя бы сделать вид, что ты порядочный семьянин?

— Мам, ты что, папин телефон взяла? — вдруг слышу я ломающийся мальчишеский голос, и моментально прихожу в себя.

Замираю, глотая ртом воздух. Кружится голова, и я стекаю спиной по стене, пытаясь уловить сходство голоса этого мальчика с моими сыновьями. А ведь до этого момента этот ребенок, зачатый мужем на стороне, казался мне миражом. Не реальностью, а иллюзией.

— Он же снова психанет и уедет к своей семье.

Голос ребенка пропитан горечью, и Малявина будто забывает, что я до сих пор на линии.

— Мы тоже его семья, сынок! Ты имеешь такое же право видеть отца, как и другие его дети! Он любит тебя не меньше!

Даже мне слышится в ее тоне отчаяние, но когда ее сын отвечает ей, что-то во мне ломается с хрустом.

— Неправда, мам, хватит уже мне врать. Пусть он больше не приходит, я не хочу его видеть!

С трудом дышу, чувствуя, как горят от нехватки воздуха легкие. Мысль о том, что Рома регулярно навещает мальчика, не приходила мне в голову. И эта новость бьет по мне сильнее, чем мысль о том, что он снова спит с Ириной.

Слышу в трубке возню, крик ребенка, женский плач, а затем хлопок двери. Малявина ревет, а затем, видимо, вспоминает обо мне.

— Ты ответишь за боль моего ребенка, ты слышишь меня?! Я не дам больше вашей семейке над ним издеваться!

Я уже было хочу завершить звонок, но она вдруг говорит то, что заставляет меня напрячься.

— Вы не заставите меня больше молчать, я поеду и всё расскажу Вере. Пусть знает, что вы испортили жизнь не только мне и моему сыну, но и ей.

Голос ее на этот раз звучит холодно и решительно.

Она первой отключается, и сколько бы раз я в панике не набирала номер мужа, абонент всё время теперь отключен.

Вера тоже не отвечает, сбрасывает мои звонки и пишет, что на паре, так что я судорожно подхватываю сумку с ключами от машины и выбегаю из галереи, оставив проблемы на потом. Сейчас куда важнее добраться до дочери первой.

Но когда я спустя полчаса подъезжаю к универу, сразу вижу у входа в здание хмурую дочь, напротив которой стоит Ирина Малявина и, активно жестикулируя, что-то ей втолковывает.

Меня бросает то в жар, то в холод, и я на деревянных ногах выхожу из салона и иду в их сторону. Меня буквально корежит и ломает, лицо горит, а ладони потеют, и больше всего в этот момент я боюсь поймать взгляд дочери. Ненавидящий. Болезненный. Потерянный.

Когда я подхожу ближе к Ирине Малявиной, за спиной моей дочери возникает Артем. Высокий, крепкий, плечистый, он напоминает мне скалу.

Коротко стриженые темные волосы и четко очерченные линии скул вкупе с твердым подбородком делают его на вид гораздо старше Веры, хоть он на несколько месяцев младше нее.

Его руки обхватывают мою девочку за плечи, и она рефлекторно, словно они два разноименных полюса магнита, тянется к нему и откидывается затылком на его грудь.

Мое сердце колотится, ладони потеют, а я жадно разглядываю их обоих, пытаясь выявить сходство.

Вот только у Веры волосы русые, глаза голубые, даже нос другой, словно они — противоположности друг друга. В голове мелькает мысль, что Малявина соврала и мне, и когда-то Роме, чтобы подобраться к нему так близко, как никто другой, и любым путем попасть к нему в постель.

Всякие мысли бродят в моей голове, но одна бьется набатом. Отношениям дочери нужно положить конец, а значит, разговор откладывать больше нельзя.

— Я обязательно приду, Верочка, хочу тебя поддержать, — слышу я мягкий голос Ирины, когда выныриваю из задумчивости. — Насчет Ромы не переживай, я его уговорю, так что в субботу мы будем, как штык, в семь вечера.

Меня бросает в жар, и я оттягиваю ворот водолазки, так как становится тяжело дышать. Ноги деревенеют, но я переставляю их, сокращая между нами расстояние до минимума.

Дети замечают мое появление, но на Артема я не обращаю внимание.

Смотрю на дочь, пытаясь по ее лицу понять, что она думает и чувствует. Вот только злости на меня там нет. Она раздосадована и огорчена, в глазах появляется чувство вины, и меня слегка отпускает.

Видимо, я вовремя успела, и Малявина не стала ничего говорить Вере. Пока ехала, скорее всего, остыла и передумала разрушать ее жизнь. Знает, что Роман не простит ей слез дочери, какой бы хорошей любовницей она ни была и что бы в постели не вытворяла.

— Мам, как ты тут… Зачем… — растерянно шепчет Вера и в панике переводит взгляд с меня на Иру. — Ты не подумай, я…

Кажется, дочь и сама боится, что я решу, что она на стороне содержанки отца.

Я качаю головой, надеясь, что она поймет мой посыл и перестанет нервничать, но затем перевожу взгляд на Артема, чтобы он увел мою дочь, оставив меня с Малявиной наедине.

— Вер, давай отойдем, — говорит он ей и тянет в сторону скамеек.

Она открывает-закрывает рот, пытается сопротивляться, но куда ей, мелкой, до богатырской силищи Дорохова.

Я провожаю их грустным взглядом, а затем, когда они отходят достаточно, чтобы не услышать нашего разговора с Малявиной, хватаю ее за ворот платья. И плевать, что он сразу же трещит по швам.

В этот момент я чувствую, как ярость кипит в венах, а глаза наливаются кровью от желания ударить эту дрянь, которая покусилась на самое дорогое в жизни каждой женщины. Ее ребенка.

— Ты кем себя возомнила, докторша?! Думаешь, если активно раздвигаешь перед Романом ноги и тебе позволили родить ему сына, то имеешь право творить всё, что тебе вздумается?! — шиплю я, ощущая, как во мне клокочет жажда расправы.

Вот только я никогда никого не била, считая, что руки распускают только слабые, но сегодня мне так сильно хочется сделать исключение. Единственное, что останавливает — это дочь, которая наверняка всё видит.

Лицо Ирины искажается напряжением и ненавистью, уголок губ некрасиво опускается, а вот глазами она пытается испепелить меня. Безуспешно пытается отцепить мои руки, но в меня будто вселяется зверь.

Она выше и на пять лет моложе, а оттолкнуть меня не может.

— Следи за своим языком, Полина, — выдыхает она, оставив попытки лягнуть меня. — Вот вы все где у меня!

Она подносит к моему лицу кулак и смеется истерично, постоянно проводит языком по губам и часто дышит, как будто ее лихорадит.

— Не нервничай так, Полинка, — цокает Малявина. — Пусть Вера знает, что ты не единственная женщина Ромы. Ты ведь на развод подаешь так и так, верно? А свято место пусто не бывает, как ты успела убедиться.

И так мерзко с намеком улыбается, что я сама отпускаю ее и отхожу, чувствуя отвращение и досаду. Она умело вывела меня из себя, заставив почувствовать себя в уязвимом положении, и теперь я злюсь на себя за то, что показала, что ее поведение меня задевает и трогает.

— Если я еще раз увижу тебя возле дочери… — выплевываю, а сама едва не плачу, так как последние дни были такими изматывающими эмоционально, что сейчас идет откат.

— Увидишь, — холодно ухмыляется Малявина и резко вдруг улыбается, поворачиваясь к детям.

Машет им демонстративно, а затем с прищуром снова смотрит на меня. Подходит ко мне вплотную и показательно отряхивает мою водолазку в плечах.

— Верочка так расстроилась, когда узнала, что у нее теперь будет мачеха, Полина, но ты же умная женщина, найдешь слова, чтобы ее утешить.

Она цинично коротко смеется, и от следа истерики на ее лице не остается и следа. Выражение лица наоборот приобретает хищные черты, заставив меня похолодеть, а мое сердце гулко забиться в испуге.

К горлу подкатывает неприятное предчувствие, отдающее горечью, и я потею, чувствуя, что водолазку хоть выжимай.

— Могу, конечно, и я сама, — произносит торжествующе с вызовом Ирина и ловит мой взгляд. — Тетя это ведь гораздо лучше, чем мачеха. Но я когда ехала, вдруг подумала знаешь о чем.

— О чем? — повторяю я растерянно.

— Удочерение Веры — это ведь мой туз в рукаве. Зачем мне сейчас раскрывать все карты, когда наша игра только начинается?

— Это жизнь, Ирина, а не какая-то там игра, — цежу я сквозь зубы, на глаза наворачиваются злые слезы.

— В общем, так, Верхоланцева. Расклад теперь поменялся. Ты подаешь на развод, молча отходишь в сторону, детей против меня не настраиваешь, и тогда, так уж и быть, я буду и дальше держать рот на замке.

Наши взгляды скрещиваются, но я не собираюсь позволять ей манипулировать мной. Упрямо поджимаю губы и вздергиваю подбородок. Не доставлю ей такого удовольствия и не стану ни о чем просить.

— Не переживай, Малявина, дочери я сама всё расскажу, так что оставь свои карты при себе. И не вздумай появляться у Дороховых, тебя там никто не ждет!

Отчего-то не сомневаюсь, что Рома не в курсе ее выходок, ведь он ждет, что мы с ним вместе пойдем на встречу с родителями Артема, но молчу.

Я уже хочу отойти к дочери, как она вдруг снова издевательски смеется и ядовито добавляет:

— И о том, что я ее тетя, тоже расскажешь? Не смеши, ты же у нас слабая и трусиха, иначе бы Рома тебя давно оставил. Но он же у нас рыцарь в сияющих доспехах. Любит несамостоятельных клуш.

Мне будто пощечину отвешивают.

Кажется на секунду, что она знает о моих проблемах с галереей, но я быстро отмахиваюсь от этой мысли. Не может такого быть.

Но ее наглое появление около Веры и угрозы так сильно выводят меня из себя, что я едва не теряю самообладание. А после мне в голову приходит идея, как отомстить своим обидчикам.

— Никакого развода не будет, Малявина. Рома хочет сохранить брак, так что… — делаю паузу, наблюдая за паникой на лице Ирины, подхожу к ней ближе и оскаливаюсь. — Ты вылетишь из города вместе с сыном с волчьим билетом.

— Приемная? — растерянно переспрашивает Вера и оглядывается на Артема, который стоит чуть поодаль и удерживает Малявину, закрывая ей рот.

Что-то зло выговаривает ей, и я начинаю подозревать, что имел в виду Роман, когда обвинял ее в том, что она не удержала Артема подальше от Веры. Они знакомы и… Возможно, он знает, кем она ему приходится.

В любом случае, я благодарна ему, что он не позволяет Ирине накинуться на мою дочь, а дает мне возможность самой объяснить ей то, что давно следовало ей сказать.

— Ты нам самая что ни на есть родная, Верочка, — шепчу я, но не позволяю себе приблизиться к ней. Даю ей возможность переварить сказанное мной.

— Но почему вы никогда не говорили мне этого? Я и не подозревала… Мы ведь похожи…

Мне плохо от того, что приходится объяснять всё Вере в таких скорых условиях. Без подготовки и возможности как-то облегчить принятие такой новости, которая обрушивается на нее огромной глыбой.

Когда она поднимает на меня глаза, в них я вижу свое отражение — такое же растерянное выражение лица, напряженные скулы и взъерошенный вид.

— Вер, мы с отцом просто боялись, что…

Осекаюсь, не зная, как сформулировать мысль, но Вера молчит, давая мне время. Я же хватаюсь рукой за спинку скамьи, тщательно подбирая слова.

— Поначалу ты ведь была маленькая, и мы боялись тебя травмировать. Мы любили и любим тебя, как родную, никогда не делали различий между всеми вами — тобой, Мел и Платоном. И мы опасались, что в маленьком возрасте твой мир разрушится, новость вызовет у тебя стресс, чувство отверженности, если ты узнаешь, что не мы… что ты приемная, а твои биологические родители умерли. Хотели поначалу рассказать тебе, когда ты станешь более-менее взрослой. Лет в семнадцать…

— Но не рассказали, — правильно замечает Вера.

— Не рассказали, — потерянно повторяю я и киваю. — Всё искали подходящего момента, думали, что ты слишком мала и сейчас не время, а потом… То одна проблема, то другая… И мы подумали…

Закрываю рот, чуть не ляпнув, что у нас с Романом была договоренность вообще ничего ей не говорить. А до меня вдруг доходит, почему пятнадцать лет назад именно он убедил меня, что в раскрытии тайны нет нужды. Именно он вложил в меня мысль и страх, что Вера отдалится и станет искать своих настоящих родственников, а нас знать не захочет.

Кидаю взгляд на Малявину, которая понуро стоит около Артема, и сглатываю, чувствуя в горле плотный горький ком. Внутренности словно кислотой обжигает, а глаза режет от отчаяния и чувства беспомощности, что все эти годы Рома преследовал собственные цели. Хотел скрыть от меня Ирину Малявину, потому так злился, когда я снова и снова заводила с ним разговор, чтобы рассказать Вере правду.

— Подумали, что лучше и вовсе мне уже ничего не говорить? — выдыхает Вера, буквально читая мои мысли.

— Мы любим тебя, Вер.

Я тянусь к ней, но она отшатывается. Мне между ребер будто острие загоняют, и я прижимаю руки к груди, стараясь унять боль в сердце. Вот только она не проходит, лишь усиливается.

— Я знаю, мам, но… Мне надо подумать и…

Вера отступает назад, взгляд ее бегает между мной, Артемом и Малявиной. Я вижу, как внутри нее борются эмоции: боль, недоверие, страх. Всё, чего мы с Романом так боялись, теперь обретает реальность, и я не могу ничего сделать, чтобы облегчить ее состояние.

— Верочка… — тихо произношу я, но дочь лишь отрицательно качает головой.

— Мне нужно время, мам. Переварить всё это и понять, как дальше жить. Как… поступить…

Она поворачивается к Артему, будто пытаясь найти в нем поддержку. Тот молчит, его лицо застывшее, но в глазах читается тревога. Дергается к нам, когда Вера молчаливо просит его о помощи, и следом за ним в нашу сторону идет и Малявина, которую я бы предпочла здесь не видеть.

— Вы знакомы? — приходит в себя Вера, всхлипывая, и кивает на любовницу отца.

Артем вздрагивает, кидает на Иру предупреждающий взгляд и мрачнеет, явно не желая отвечать. Но выбора ему не оставляют.

— Ирина — моя тетя. Она сейчас уйдет.

Малявина вздрагивает, ее губы дрожат, но она не отвечает. Артем лишь сильнее сжимает ее плечо, не давая даже попытки заговорить. Я невольно вздрагиваю, осознавая, что есть кое-что хуже, о чем Вера пока не знает.

— Артем, — тянет Малявина. Выглядит бледной и потерянной, но вот ее состояние — это последнее, что меня волнует.

— Хоть слово, и я вычеркну тебя из своей жизни, Ира! — цедит вдруг Артем, и она бледнеет еще сильнее, если такое вообще возможно.

Хватает ртом воздух, словно ей тяжело дышать, оборачивается, с возмущением глядя на Дорохова-младшего, а затем шумно выдыхает, словно из нее выкачали жизненные силы.

Она становится похожей на скелет, обтянутый кожей, настолько разительные перемены с ней происходят, а затем, взглянув на сына болезненным взглядом, смотрит уже безразлично на Веру. Разворачивается и уходит, оставляя нас троих наедине.

Мне бы испытать облегчение, но ничего подобного я и в помине не чувствую. Только боль в грудной клетке и отчаяние. В голове бьется мысль, что всё тайное неизбежно становится явным. И что сейчас моя жалкая попытка скрыть от Веры то, что Ира — ее родная тетя, обернется в будущем проблемами.

Вот только всегда есть это пресловутое, а что если…

Не будь Малявина любовницей Романа, я бы, может, всё Вере сразу бы и рассказала, чтобы потом не мучаться, но мной руководит страх потерять своего ребенка. Ира ведь ее родная кровь, и я так сильно боюсь, что Вера к ней потянется, что язык прилипает к нёбу, когда я уже было открываю рот, чтобы вскрыть нарыв.

— Твоя тетя? — выдыхает Вера, прерывая поток моих болезненных мыслей. — Эта женщина… Она… любовница моего отца… Артем, я… не прикасайся ко мне, прошу, я…

Вера отшатывается, когда Артем пытается прижать ее к себе, растерянно оглядывается, и у меня сердце бешено стучит от безысходности, что моей дочери приходится пройти через такие испытания.

— Мне надо побыть одной, — бормочет она и, сгорбившись, быстрым шагом уходит.

Артем порывается остановить ее, но я вдруг делаю то, что противоречит моему собственному желанию. Хватаю его, чтобы Вера могла уйти. Я ведь ее мать и знаю, как она проживает эмоции, которые сильно ее беспокоят. Наедине с собой, никак иначе.

— Не нужно, Артем, за ней идти. Вере надо остаться с собой один на один, она… Так для нее будет лучше. Да и нам с тобой нужно поговорить… О тебе и Вере…

— Вы против наших отношений? Из-за Иры? — машет он головой в сторону, прищуривается хищно и недовольно поджимает губы.

В этот момент своими повадками напоминает мне мужа. Тот тоже никогда никого не слушает, если между ним и целью кто-то встает, мешая ему.

— Дело не в Ирине, Артем, но да… Я против ваших отношений с Верой.

Наши взгляды схлестываются в воздухе — его упрямый и мой тоскливый. Но надо положить точку здесь и сейчас, пока не стало слишком поздно.

— Я знаю, что Ира тебе не тетя, а биологическая мать, Артем.

Я не хожу вокруг да около, слежу за его реакцией и с облегчением замечаю, что он не удивлен. Только морщится, словно ему слышать это неприятно. Видимо, с Малявиной у него нет особо хороших отношений.

— Это ничего не значит, теть Полина. Да, я знаю, что Ирина спала с вашим мужем, и мне жаль, что так получилось, но я не имею к этому никакого отношения. Обещаю, Вера контактировать с ней не будет.

Мальчишка смотрит на меня сверху вниз с таким напором и упрямством, что мне становится еще тоскливее от того, что его первая любовь окажется такой болезненной.

— Дело не в этом, Артем, — печально качаю я головой, а затем ненадолго прикрываю глаза. — Биологическая мама Веры… родная старшая сестра Ирины.

До него не сразу доходит смысл моих слов, но когда он понимает их, то бледнеет и неверяще качает головой. Не хочет принимать правду, которая скручивает в узел мои собственные внутренности.

— Нет.

— Артем… Вы с Верой — брат с сестрой.

Я прикусываю язык, не афишируя, что у них еще и один отец на двоих. Не знаю, в курсе ли он истории Малявиной, но не хочу еще больше травмировать ребенка. Пусть ему уже за двадцать, а всё равно для меня он был и остается ровесником моей младшей дочери.

Дорохов-младший сжимает челюсти и резко уходит, не желая продолжать разговор, а вот я без сил опускаюсь на скамью, чтобы перевести дыхание.

Так сильно погружаюсь в себя, что не сразу слышу, как разрывается от звонков телефон. Сердце начинает гулко стучать, меня обдает испариной от нехорошего предчувствия, а когда я смотрю на имя звонившего, не удивляюсь. Я будто чувствовала, что звонит мне Роман.

Я прикусываю губу и не решаюсь принять вызов. Вспоминаю вдруг, что сказала Ирине в порыве гнева.

— Никакого развода не будет, Малявина.

Делаю пару глубоких вдохов и задаюсь вопросом, готова ли я ради семьи временно сохранить брак. Чтобы избавить нас от Ирины, а за это время подготовить себе почву для успешного развода. Заставить мужа страдать так же, как страдаю сейчас я.

— Нам нужно встретиться, Рома, и обсудить наш предстоящий разговор с Дороховыми. Приезжай домой, — говорю я первая, не давая мужу вставить ни слова и всё испортить.

Как и ожидалось, в трубке повисает молчание, после чего он успокаивает свое тяжелое дыхание и явно кивает.

— Буду через час, — заминка. — Я рад, что ты приняла правильное решение, Поля.

Час.

Иногда это целая вечность, а иногда всего миг.

По дороге домой я нервно барабаню пальцами по рулю, постоянно глядя на время в телефоне, и надеюсь приехать домой раньше Ромы.

Меня трясет от одной только мысли, что мы снова будем жить на одной территории, но я уговариваю себя потерпеть. Настраиваюсь, что это временно, совсем ненадолго, но внутри всё равно какое-то неприятное чувство, словно я совершаю ошибку. Что я должна гордо и сразу поставить точку в нашем браке, чтобы сохранить хотя бы остатки гордости, но умом осознаю, что всё это утопия.

Ты можешь позволить себе уйти ни с чем и в никуда только по молодости, когда у вас с мужем ни кола, ни двора, ни тем более детей, о которых каждая женщина думает в первую очередь.

Даже если они все совершеннолетние.

Даже если некоторые из них поддержат при разводе отца.

Мысль о Мел, которая всё это время игнорирует меня и обижается за то, что я выгнала отца из дома, снова вызывает у меня болезненный спазм в груди.

Уговариваю себя не таить на нее ответную обиду, напоминая себе, что она хоть уже и взрослая, а всё равно наша дочь, потому и восприняла новость о разводе в штыки.

Для нее семья это не пустой звук. Для нее это якорь, который держит ее на плаву.

Ей кажется, что если семья распадется, для нее жизнь закончится, и смысл жизни будет потерян, но она не понимает, что это не так. Что всё, что ей нужно, должно быть внутри нее.

Настроение, вопреки попыткам его поднять, падает, так что я звоню помощнице Виолетте, чтобы узнать, нет ли подвижек по галерее.

— Мне нечем вас порадовать, Полина Матвеевна, — отвечает мне Виола, заставляя меня напрячься. — Может, вы поговорите с Романом Станиславовичем, чтобы он узнал по своим каналам, в чем там проблема? Правда ли задержки, или нас… Нас пытаются заставить закрыть галерею?

Поджав губы, я некоторое время молчу. Тяжко осознавать, что мой муж, которого я знала, казалось, как облупленного, оказывается совсем не таким хорошим и честным, как через мои розовые очки. Те разбиваются вдребезги стеклами внутрь, и я вынуждена теперь столкнуться с неприглядной правдой.

Мой муж — моральное чудовище, который испортился с годами и стал считать себя чуть ли не богом-вершителем чужих судеб.

И, к сожалению, как бы я ни хотела это признавать, я до сих пор от него завишу. Как он и предсказывал, когда угрожал мне, что я без него ничего не стою.

С силой сжимаю руль, желая в этот момент разбить мужу лицо и доказать ему, что хоть чего-то я да стою, но сейчас нельзя. Нельзя. Не время и не место.

— Знаешь что, Виолетта, иди-ка ты домой и отдохни как следует. А с Романом Станиславовичем… я поговорю.

Даже я слышу эту вынужденную заминку, которая выходит непроизвольно. Значит, и Рома заметит, если я буду разговаривать с ним в подобном тоне.

Он, может, и псих, но не дурак, сразу поймет, что ни на какое примирение я не настроена.

Вот только я не актриса и никогда не умела притворяться, изображать эмоций, которых не испытываю. Но сейчас я не могу себе позволить осечки. Не могу лишиться шанса всё изменить. Так что заставляю себя перестать дрожать от гнева и отчаяния, и выдавливаю из себя скупую улыбку.

Радость мне изображать необязательно. Спишу свое плохое настроение на встречу с Ириной.

К дому я подъезжаю первой, так что успеваю принять горячий душ и привести свои мысли хоть в какой-то порядок. Надеваю домашнюю пижаму и скручиваю волосы полотенцем, после чего с колотящимся сердцем выхожу из спальни.

Нутром чувствую, что в доме я уже не одна.

Не знаю, как это работает, но я всегда ощущаю, когда муж находится недалеко. Будто все мои рецепторы настроены конкретно на него. Так что когда я спускаюсь вниз и застаю Рому за столом, даже не пытаюсь изобразить удивление.

Под его пристальным пытливым взглядом присаживаюсь напротив и скрещиваю пальцы рук на столе, чтобы они не дрожали, выдавая мою внутреннюю тревогу.

Впрочем, он, словно зверь, чует мое состояние и сразу хмурится, вызывая у меня еще больше переживаний.

— Ты ведь собираешься быть хорошей девочкой, По-ли-на? — протягивает он мое имя и прищуривается, каким-то острым взглядом осматривая мое лицо. Пытается взять в плен мои глаза, чтобы прочитать мои мысли, но я старательно смотрю ему между бровей, чтобы он не догадался о моих целях и помыслах.

— Я уже лет как тридцать не девочка, Рома, тебе ли этого не знать.

Не удержавшись, я хмыкаю, как в старые добрые времена, и он неожиданно расслабляется, откидываясь на спинку стула. Словно ему все эти дни не хватало наших пикировок и моих острых фраз.

Вот только это играет со мной злую шутку. Я не сдерживаюсь и цежу сквозь зубы:

— А хорошая ли? Может, и зря. Видимо, тебе нравятся плохие, раз ты свои причиндалы в чужих баб пихаешь.

Из меня выплескивается яд, но я не могу уже сдерживать его в себе. Мне хочется уколоть мужа так же больно, как он меня. Жаль, что это невозможно. Ведь нет ничего, что я могла бы сказать такого, чтобы перекрыть ту боль, что он причинил мне своей “второй семьей”.

— Злишься? — спокойно спрашивает Рома, даже бровью не дернув. — Это хорошо. Это меня устраивает, Поля. Злишься, значит, ревнуешь. Ревнуешь, значит, любишь.

Сжимаю ладони в кулаки, тщательно сдерживая желание расцарапать ему лицо или ударить по его тупой голове чем-нибудь тяжелым. Внутри меня бурлит целый вулкан, а внешне я стараюсь не показывать, насколько сильно ненавижу эту самодовольную харю, которая решила, что я его до сих пор люблю.

Прикрыв глаза, делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и только после открываю глаза снова. Но на этот раз на Рому не смотрю, решаю быстро перевести тему, чтобы не заистерить.

— Час назад я сказала Вере, что она приемная, — говорю я глухо, тру грудную клетку в области сердца, чтобы унять другой вид боли. Когда дело касается детей, любую мать накроет отчаянием, если она не знает, как забрать боль ребенка себе.

— Я знаю. Ирина мне уже отзвонилась.

При упоминании Малявиной я резко вскидываю голову, а нижнюю часть лица перекашивает от вспыхнувшего гнева, который усиливается с каждой пройденной секундой.

— Если эта дрянь еще раз подойдет к моим детям, к Вере, я за себя не ручаюсь, Рома. Ты знаешь, за них я любому глотку перегрызу, даже тебе!

В этот раз я забываю обо всех своих планах, так как моментально выхожу из себя, когда представляю, что эта Малявина будет постоянно маячить рядом, угрожая и без того хрупкому балансу в семье.

— Ирина перешла всякие границы, Полина, — кивает хмурясь Рома и даже не злится на мою реакцию. — Больше она нашу семью не побеспокоит.

Несмотря на ненависть к мужу, в сердце всё равно колет, когда я не слышу того, о чем мечтала несколько дней назад. Он ведь так и не сказал, что вычеркнет ее из своей жизни. Что не будет с ней больше спать. Что не будет этих “по вторникам и четвергам”.

Сжимаю зубы, не собираясь уточнять. Не стану снова унижаться. Не перед этим зверем.

— Про Иру Вера не знает, но Артему я об их родстве рассказала, вот только, — чертыхнувшись, запоздало осознаю то, что упустила в тот момент, — я не предупредила его, чтобы он не говорил ничего Верочке.

— Мои люди его пасут, так что до встречи с Дороховыми контакта между ними не будет. Сегодня я поговорю с пацаном и решу этот вопрос.

На удивление, муж идет на контакт. Словно за эти дни он остыл. Даже не разбрасывается угрозами, как я опасалась, а будто хочет достичь компромисса, чтобы сохранить наш брак. Но если неделю назад мне такое его поведение нужно было, как глоток воздуха, то сейчас это уже не играет никакой роли.

Рома успел показать мне изнанку нашего брака и свое истинное лицо. Назад не переиграть, как бы ему не хотелось.

— Насчет галереи… — начинаю я самую тяжелую часть разговора, пока не передумала, но он меня перебивает.

— Завтра транш поступит, и галерея заработает снова, как часы, Поля, не забивай себе этим голову.

На секунду мне кажется, что это прежний Рома, в которого я когда-то влюбилась, но он открывает рот и развеивает мои заблуждения по ветру.

— Я же говорил, Поля, что у всего есть своя цена. Ты свою после истерик и концерта озвучила, и она меня вполне устраивает, дорогая, — холодно и цинично улыбается он, и у меня всё внутри спазмом сводит от неприятной горечи, которая оседает между ребер. — Это всё? Или еще будут какие пожелания?

Выдыхаю, чувствуя себя не в своей тарелке, и прикусываю язык, чтобы не начать кричать и обвинять его в черствости и цинизме.

— Малявина должна исчезнуть из этого города — без должности, без шанса когда-либо здесь работать, с клеймом, которое закроет ей все двери в медицине, — выдавливаю я сквозь сжатые зубы.

— Много просишь, — лениво говорит Рома и наклоняет голову набок, пристально меня изучая.

Затем подается вперед и прищелкивает языком.

— У всего есть цена, Поля. Убедишь взамен детей, что у тебя было помутнение рассудка. Что Ира эта просто вешалась на меня, а ты приревновала и ошибочно посчитала, что я тебе изменяю. Если дети поверят и перестанут на меня волком смотреть, я выполню твою просьбу. Ясно?

Меня будто с головой окунают в бочку воды, заставляя захлебываться и пытаться сделать долгожданный глоток воздуха. Я дергаюсь, чувствуя, как ворот пижамы буквально душит меня, но как бы не оттягивала его, а всё равно легче мне не становится.

Обелить Романа перед детьми… Что может быть сложнее? Что может быть слишком тяжкой задачей, как не это его требование…

И дело не в том, что это невозможно.

Нет.

Мне просто не хочется.

Всё нутро восстает против этого.

Вот только это единственный шанс сейчас, чтобы добиться своего.

— Хорошо, — цежу снова. — Завтра я обзвоню их.

Я стараюсь дышать ровно и не паниковать.

Ничего.

Шаг назад — это не проигрыш.

Это всего лишь битва.

Настоящая же война еще впереди.

И ее я непременно выиграю.

Рома смотрит на меня с прищуром. Оценивающе. Сомневается, можно ли доверять моему слову.

Я же встречаю его взгляд прямо, стараясь не показывать своего отвращения к нему. Больше всего на свете сейчас мне хочется залепить ему пощечину, чтобы стереть самодовольство с его лица, но я держусь. Контролирую не только свой порыв, но и эмоции, зная, что его довольно сложно обвести вокруг пальца.

Но я замужем за ним тридцать лет, так что давно научилась ловить дзен, когда это нужно. Не раз гасила приступы его гнева, когда он выходил из себя. В этот раз всё происходит наоборот, но цель от этого не меняется.

— Рад, что ты проявила благоразумие и поняла, что в твоих же интересах сохранить наш брак, Полина.

Роман кивает и кривит в ухмылке губы, а я не нахожу слов, чтобы что-то ему ответить. Вместо дальнейшего разговора, как я боялась, он, к счастью, смотрит на часы и хмурится. Явно куда-то спешит.

Дергает галстук, развязывая его, снимает через шею и кидает небрежно на стул.

— Сегодня дома я ночевать не буду. Срочная командировка в область.

Моя маска трещит по швам, и я дергаю презрительно губой.

Кобель.

Выражение моего лица не становится для него тайной, но он интерпретирует его неправильно. Ухмыляется даже, словно он альфа-самец.

— Мне даже приятна твоя ревность, Полина. Обычно от тебя не дождешься нужной реакции, а сейчас ты сама один сплошной оголенный нерв. Коснись и взорвешься.

Он плотоядно вдруг охватывает меня взглядом, и я холодею, едва не отскакивая.

Сжимаю ладони в кулаки, впиваясь пальцами в кожу. Легкая боль отрезвляет, и я возвращаю на лицо показное равнодушие. Вот только Рома не смотрит наверх, скользит взглядом по моей груди, словно видит ее впервые.

Сначала мне не верится, но ошибиться я не могла. В его глазах и правда горит желание. Я роюсь в памяти, но с горечью осознаю, что уже и не помню, когда он смотрел на меня так жадно, будто я самый лакомый кусок торта.

Это сейчас знаю, куда он все эти годы направлял свою мужскую силу, а раньше мне казалось, что с годами страсть в браке закономерно утихла, как это обычно и бывает. А потому и не била тревогу, считая, что так оно и должно быть. Мы ведь уже давно не молоды, чтобы сутками не вылезать из постели.

— С чего бы мне ревновать, Ром? — не сдержавшись, с горечью спрашиваю я. — Ты никогда не давал мне повода даже помыслить, что у тебя женщина на стороне.

Несмотря на то, что всё это время я взращивала в себе ненависть к мужу, в глубине души была сильно уязвлена и раз за разом задавалась вопросом, что же во мне не так.

Отчего Рома пошел налево пятнадцать лет назад?

И что такого в этой Малявиной, что ей удалось удерживать его около себя все эти годы?

Ее ехидный вопрос о том, почему же он ее не бросал, так и засел у меня в голове, как бы я ни хотела от него избавиться. Этой гадине удалось меня задеть, и от этого мне становится лишь горше.

Лицо Ромы в этот момент, когда я поднимаю на него взгляд, мрачнеет, черты лица становятся острее и грубее, а напряжение вокруг усиливается.

Мне уже кажется, что он снова разорется, чтобы я прекратила устраивать цирк, что ему надоело мое вранье, в очередной раз уверенно скажет, что я всё знала, а теперь притворяюсь, но этого вдруг не происходит.

— Ты, действительно, не знала? — хмыкает Рома как-то горько, кривит верхнюю губу, и на секунду мне даже кажется, что в его взгляде мелькает отчаяние, но он моргает, и наваждение спадает.

На меня уже смотрит прежний циничный Рома, который всегда уверен в своей правоте. И никогда ни о чем не жалеет.

— В любом случае, Полина, это ничего не меняет. Теперь ты в курсе, и так даже к лучшему.

В этот момент ему приходит сообщение на телефон, и его он читает всё больше мрачнея.

— Я в душ, Полина, а ты собери мне в поездку чемодан и подумай, что будешь завтра говорить детям. Обзвони их и скажи, чтобы подходили к шести вечера. Я как раз к этому времени вернусь.

Сжимаю зубы, стараясь не зашипеть от его тона. Он так быстро возвращает себе самообладание, что я ненавижу его даже сильнее, чем до этого.

Не знаю, что меня цепляет больше. Его уверенность, что теперь всё будет, как прежде. Или то, что он даже не извинился передо мной, будто не произошло ничего серьезного. Словно измена и предательство — это очередной тендер, который дал осечку.

Мне хочется послать мужа с его требованиями, но я прикусываю губу и осекаюсь вовремя. Напоминаю себе, что мне надо усыпить его бдительность и какое-то время побыть образцовой и послушной женой. Дать ему понять, что вопрос с Малявиной исчерпан, и я перелистнула эту страницу нашей жизни, сразу же о ней забыв.

— И приготовь фаршированную утку, как я люблю, — добавляет он, явно испытывая мое терпение на прочность.

Он будто не жену просит порадовать его деликатесами, а подчиненной приказывает, как получше его ублажить, чтобы он был в хорошем расположении духа.

— Ты меня услышала? — холодно спрашивает, и я едва не подскакиваю, пытаясь подтолкнуть себя хоть что-то сказать ему.

— Да. Чемодан. Утка.

Я разговариваю коротко, словно робот, но Роме снова приходит какое-то не особо приятное сообщение, и он спешит в душ, оставляя меня одну за столом.

Я выдыхаю с облегчением, когда он уходит. Даже дышать будто становится легче без его давящего присутствия. Когда я уже хочу встать и как можно быстрее собрать его злосчастные вещи в надежде, что он не задержится в доме, а выедет раньше, чтобы успеть еще и с Артемом поговорить, как обещал, мне звонят.

И номер, к сожалению, до боли знакомый.

— Я вылетаю к вам, Полина. Буду в шесть утра в Шереметьево. Рома трубку не берет, так что передай ему, чтобы лично встретил. А ты на стол накрой. Знаешь же, что я люблю.

Ни привет, ни до свидания. Сразу после требований раздаются гудки, а я зажмуриваюсь, чувствуя, как всё внутри беснуется.

И так в душе раздрай, а к нам, выходит, собирается еще приехать Ромина родня. Его старшая сестра Дарина, вечно требующая обслуживать ее, по меньшей мере, как королевскую особу.

Утром я просыпаюсь с чугунной головой. От громкой трели дверного звонка.

На часах почти восемь, в телефоне десятки пропущенных вызовов от золовки, а я запоздало вспоминаю, что она писала вчера о своем приезде.

Говорить о нем Роману не стала, сама себе будильник не ставила, больше не собираясь идти на поводу у Дарины, которая за все эти годы засела у меня в печенках, так что когда я открываю дверь, на пороге первым делом вижу ее недовольную физиономию, которую она не пытается преобразить улыбкой. На ее лице настоящий оскал.

— Что происходит, Полина? Почему меня никто не встретил? — напирает она и без приглашения входит внутрь, оставив чемодан на крыльце.

Вздернув бровь, я с тоской провожаю взглядом отъезжающее от ворот такси и напоминаю себе убрать из биометрии лицо Дарины, чтобы она не могла больше вот так бесцеремонно врываться ко мне во двор.

— Роман уехал в командировку, — отвечаю я, всё же внося чемодан внутрь. Не сразу получается искоренить в себе гостеприимство.

Дарина в это время разувается и брезгливо встает стопами на пол. Оглядывает дом с таким видом, будто оказывается по меньшей мере на помойке.

— И? Ты меня почему тогда не встретила? Водитель? Сын? Зять, в конце концов? — уже с раздражением наезжает на меня Дарина, и я сжимаю зубы, порядком отвыкнув от ее несносного характера.

Вот только если раньше я терпела ее ради мира в семье, то сейчас вдруг с удивлением обнаруживаю, что желание угождать ей и не конфликтовать с ней пропало.

Меня больше ничего не держит, но вместе с тем грубить и выгнать ее я тоже не могу. Я ведь пытаюсь “сохранить” брак с Романом, но терпеть ради этого его старшую сестру не обязана.

— Все заняты, — грубовато отвечаю я, заметив, что она ждет моего ответа, и ухожу наверх. Умыться и переодеться после сна.

Слышу, как она что-то недовольно бормочет, с хозяйским видом проходясь по первому этажу, но решаю пока отложить неприятный разговор на потом.

Пишу детям, чтобы приехали все к шести вечера, предупреждаю о тетке, а когда спускаюсь, слышу, как Дарина хозяйничает на кухне.

— Совсем распустились тут без меня, грязь развели, живут, как в свинарнике, — шипит она, но я не расстраиваюсь, за все эти годы привыкнув к тому, что она настолько любит чистоту, что практически сдвинута на ней.

Остановившись у порога кухни, я наблюдаю за тем, как она управляется с кофеваркой, что-то ворча себе под нос.

Внешне они с Ромой практически копия. Оба чернявые, с ярко выраженными чертами лица и большими выразительными глазами.

Но при всей своей привлекательной внешности, Дарина за пятьдесят пять лет так и не вышла ни разу замуж и не обзавелась семьей. Может, оттого и лезла в нашу, стараясь восполнить отсутствие мужа и детей.

По душам мы с ней никогда не говорили, а Рома не любил влезать в жизнь сестры, так что о причинах я не в курсе, но вот само ее присутствие заставляет меня злиться. Она приехала совсем не вовремя, будто чувствовала или знала, что именно сейчас она тут как нельзя некстати.

— Что ты стоишь у порога, Полина? Может, угостишь гостью завтраком?

Голос Дарины заставляет меня выйти из оцепенения, так что я отталкиваюсь плечом от косяка и подхожу к холодильнику. У самой урчит живот, да и после сна я пока не в силах идти на конфронтацию.

Несмотря на ее грубость, в душе у меня шевелится нечто вроде чувства вины, что я не предупредила Романа о приезде его сестры. Тогда бы он точно послал за ней водителя.

Как бы я не уговаривала себя, что мне надо перестать быть для всех девчонкой для битья, я настолько привыкла вести себя тихо и спокойно, что элементарно сложно вытравить из себя эти качества.

— И как часто Рома по командировкам разъезжает? — брюзжит за спиной Дарина, пока я варю кашу.

Я неопределенно пожимаю плечами, а затем вдруг застываю, заметив кое-что, на что раньше не обращала внимания.

— Как давно ты знаешь? — спрашиваю я, обернувшись.

Дарина сидит за столом, посматривая на меня хмуро. Лицо ее выглядит при этом обеспокоенным, и мои подозрения усиливаются.

— Знаю что?

На секунду меня охватывает смятение, и я осекаюсь, тщательно изучая выражение ее лица и глаз, но ничто не говорит о том, что и она все эти пятнадцать лет держала меня за дурочку.

— Знаешь про Ирину Малявину.

Я ожидала, что озвученное имя заставит ее вздрогнуть или хоть как-то проявить себя, но этого не происходит. В ее глазах по-прежнему непонимание. Но она всегда была догадливой и сообразительной, так что до нее быстро доходит.

— Так Рома все-таки загулял, как я и предполагала?

Последняя фраза явно лишняя, но она всегда была остра на язык и в этот раз себе ни в чем не отказывает.

— Тогда понятно, зачем он меня вызвал.

Ее губы кривятся, и она как-то быстро теряет всю спесь, словно сдувается разом. Бездумно смотрит в чашку с кофе и, опомнившись, делает несколько жадных глотков, словно пытается на время отгородиться от меня.

— Так это он тебя позвал? — усмехаюсь я. — Что, решил вызвать тяжелую артиллерию? Начнешь мне нотации читать и поучать, что я сделала не так, как жена, раз у меня муж загулял? Ну давай, начинай, я тебя внимательно слушаю.

Мне казалось, что старшая сестра сразу встанет на место своего единственного и любимого брата, но вот чего я не ожидала, так это полного молчания.

Выждав еще немного, я подрываюсь, почуяв подгоревшую кашу, и в последний момент успеваю спасти ее. В полной тишине накрываю на стол и присаживаюсь напротив золовки.

Она выглядит непривычно потерянной, смотрит сквозь меня и будто думает о своем. А когда фокусируется на моем лице, не смотрит на меня, как на ничтожество. Даже странно.

— Рома мне ничего про свою измену не говорил. Я, конечно, старшая сестра, но не приверженец адюльтера. Просто попросил приехать, сказал, что семья по мне соскучилась. Вижу, соврал.

Она напыщенно ухмыляется, а я вдруг впервые вижу в ее глазах горечь, которую она безуспешно пытается скрыть. Меня передергивает от какого-то неприятного чувства, но я отбрасываю посторонние эмоции, сосредоточившись на главном.

— Ты зря приехала, Дарина. Я уже взрослая женщина, так что читать мне нотации по поводу сохранения брака и важности роли женщины мне не надо. Мы сами во всем разберемся.

Я едва не выдыхаю с облегчением, когда говорю то, что хотела сказать всегда. Стыдно сказать, что мне уже пятьдесят, а я как сопливая девчонка боялась золовку.

Не отпускает чувство, что всё это время я жила неправильно. Что всего боялась, а в итоге осталась у разбитого корыта. Преданная, потерянная и едва не сломленная.

— Неужели к пятидесяти годам ты, наконец, прозрела, Полина? Еще и голос прорезался, похвально, — с усмешкой произносит Дарина, озадачив меня своей реакцией.

Смотрит на меня при этом, как на вышедшую пациентку психушки.

— Что ты имеешь в виду? — настораживаюсь я и сжимаю в руках ложку с кашей. И зачем-то добавляю: — Мы решили сохранить брак, если ты об этом.

Дарина наклоняет голову набок и качает головой, словно мне не пятьдесят, а пятнадцать.

— М-да. Видимо, зря тебя похвалила. Неужели даже после измены ты так ничего и не поняла? Продолжаешь с розовыми очками ходить.

— Чего не поняла? — цежу уже я сквозь зубы. Злюсь сильнее от ее неожиданной реакции, но жду, когда пояснит.

— Поразительная наивность, Полин. До сих пор думаешь, что брак ваш был основан на любви?

Пауза, а затем очередная издевка с ее стороны.

— Так и не поняла, для чего Рома на тебе женился? Только не начинай снова петь мне тут о взаимной любви, противно слышать.

Старшая сестра мужа смотрит на меня с такой ненавистью, будто я испортила ей жизнь. Я и раньше понимала, что она меня недолюбливает, но сейчас это остро бросается в глаза.

— И для чего же?! — цежу я сквозь зубы и едва не выливаю на себя чай, сжав ручку чашки с такой силой, что дно бьется о блюдце.

— Он тебя никогда не любил. Хотел просто приятно провести время, а ты его на пузо поймала, — выплевывает Дарина, и в ее глазах горит какой-то темный огонь отчаяния, словно она до сих пор с болью вспоминает о прошлом.

— Мы с Ромой и до беременности планировали пожениться, — сжав зубы, выдыхаю я.

— Розовые очки, вот что меня в тебе бесит больше всего, Полина. Уж не знаю, что ты там себе надумала в прошлом, но Рома не собирался приводить тебя в дом своей женой. Хотел расстаться, но ты забеременела, и родители заставили его сделать тебе предложение, помогли сыграть свадьбу.

Мое сердце заполошно бьется, а я смотрю на лицо золовки, надеясь увидеть там злорадство, хоть какое-то доказательство того, что всё это неправда. Но она уверена в том, что говорит с таким явным удовольствием, так что я с горечью осознаю, что даже начало нашего брака с Романом — одна сплошная ложь.

Вот только сердце на этот раз молчит. Мне даже не больно. Так, слегка неприятно от того, что я была полной дурой дольше, чем пятнадцать лет, но годом больше, годом меньше — уже значения не имеет.

— И ты все эти тридцать лет ждала, чтобы рассказать мне эту правду, Дарина? — усмехаюсь я, видя перед собой по-настоящему истинное лицо золовки.

Раньше она пыталась меня уколоть исподтишка, указать, какая я никчемная хозяйка и плохая жена и мать, но никогда не высказывала свою неприязнь прямо в лицо. Сейчас же наконец ее прорывает, видимо, хочет затоптать меня, когда я уже практически на коленях, как ей кажется.

— А что, правда глаза колет, Полина? — ощеривается золовка. — Да если бы не наши родители, Рома тебя давно бы бросил. Еще когда у тебя выкидыш случился.

Ее слова для меня, как хлесткая пощечина, ведь об этой части своего прошлого я предпочла бы забыть. И мне даже казалось, что удалось стереть всё плохое из памяти, но она обо всем напоминает.

Вроде тридцать лет прошло, а рана снова кровоточит с такой силой, как и прежде.

Я опускаю голову и впиваюсь пальцами в бедро, стараясь не расплакаться. Нужно держать себя в руках и не показывать этой гадине, что ей удалось задеть меня за живое. Всадить нож в ребра и провернуть его там острием, вскрывая застаревшие нарывы.

— Он просто пожалел тебя, да и родители запретили ему разводиться, так что весь твой брак, полная фикция! — со злорадством вываливает на меня еще одну правду Дарину, а я просто качаю головой, чувствуя себя опустошенной и потерянной.

Тридцать лет назад я и правда вышла замуж за Рому беременная.

Шел третий месяц, так что свадьбу мы сыграли поспешную, ведь о положении я узнала не сразу. Живота тогда видно не было, так что о беременности знали только самые близкие родственники.

А после свадьбы у меня случился выкидыш. То ли от стресса, то ли еще по какой причине.

Медицина тогда была развита не так хорошо, как сейчас, да и денег на частных врачей не было. В городской больнице меня заверили, что я молодая и еще сумею родить, и выписали довольно быстро.

Рома тогда не отходил от меня, старался окружить заботой и убеждал, что всё еще наладится, что у нас еще будут дети.

Я плакала в то время днями и ночами напролет, время шло, и постепенно рубцы на сердце затягивались, а когда спустя примерно полтора года я забеременела снова, я обрела будто новые силы жить дальше.

А уж когда родилась наша старшенькая Мелания, я пообещала себе, что не стану больше оглядываться назад.

Пока я вспоминаю события тридцатилетней давности, Дарина воспринимает мое молчание по-своему.

— Или якобы выкидыш? Был ли он вообще, Полин? Или ты моего брата тогда обманула?

Я поднимаю голову и впиваюсь в нее болезненным взглядом, пытаясь понять, почему я вообще ее терплю. Какое она имеет право оскорблять меня в собственном доме?

— Пошла вон, — безжизненным голосом говорю я и сама едва не пугаюсь, насколько страшно он звучит.

— Что? — кривится Дарина, ухмыляется, думает, что я и дальше буду терпеть ее выходки.

— Я тебе сказала, пошла вон из моего дома, гадина! — выплевываю я куда экспрессивнее и вскакиваю со стула, впервые за долгое время чувствуя себя так, будто делаю что-то правильно.

— Что ты сейчас сказала?!

Дарина возмущенно пыхтит и ударяет ладонью об стол, но ее гнев больше меня не беспокоит.

— Что слышала. Давно надо было поставить тебя на место, золовушка, да я всё жалела тебя, не хотела обижать, — признаюсь я наконец, понимая, что должна думать сейчас только о себе и своих чувствах, а не о чужих.

Она этого не оценит, думает, что может смешивать меня с грязью, и ей за это ничего не будет.

Пока Дарина ошеломленно хватает ртом воздух, я беру ее за локоть и тащу к двери. Она так удивлена, что не сопротивляется.

Открываю дверь, толкаю ее, а следом выкидываю и ее чемодан, и ее обувь.

— И чтобы ноги твоей здесь больше не было! — рычу напоследок, едва не отряхивая руки, а когда закрываю за ней дверь, слышу по ту сторону крепкие удары.

— Ты что сейчас делаешь, Полина? Неужто выгоняешь? Я сейчас же позвоню Роме, он быстро тебя на место поставит!

Не знаю, что она кричит там дальше. Я бодрым шагом поднимаюсь на второй этаж и решаю еще немного поспать. Из-за приезда Дарины не выспалась, а так хоть отдохну побольше, избавившись от вынужденного общения с этой неприятной особой.

На удивление, Роман мне не звонит ни через час, ни через три. Видимо, так занят, что Дарине не удалось до него дозвониться. Либо просто проигнорировал ее жалобы, чувствуя, что лучше наши отношения в период “примирения” не обострять.

В любом случае, когда я спускаюсь вниз, чтобы приготовить ужин, стуков больше нет, а двор оказывается пустой. Благо, что калитку за собой она всё-таки захлопнула.

Закупившись продуктами, я, как и обещала, фарширую утку, но добавляю больше перца, чего Рома категорически не любит.

Что ж, дорогой, хочешь ужин в кругу семьи, будет тебе ужин. Но никто не обещал, что он будет таким, как прежде.

Дети опаздывают.

Вера не берет трубку, но сын уверяет, что захватит ее с собой, так что я нервничаю, едва не заламывая руки.

Стол уже накрыт, так что я бесцельно хлопочу на кухне и постоянно выглядываю в окно в надежде, что вот-вот кто-то из детей приедет. Но когда у ворот останавливается машина Романа, всё внутри меня деревенеет.

Он последний, кого бы я хотела сейчас видеть. Но я вынужденно цепляю на себя улыбку и снимаю передник. Даже поправляю волосы в отражении духовки, расположенной на уровне глаз.

Как примерная жена, выхожу его встречать, открывая дверь раньше него, но муж при виде меня настораживается и смотрит, как на неразорвавшуюся гранату, чека которой выдернута. Будто вот-вот бахнет.

— Ничего не хочешь мне сказать?

Роман смотрит на меня пристально и проницательно, точно знает обо всем, что здесь происходило в его отсутствие. Но я качаю головой, не собираясь сама заводить тему о его сестре.

Я так и еле успокоилась, еще не хватало перед приездом детей снова начать злиться. Как ни крути, а они все тонко чувствуют мое настроение. Тогда не смогут поверить моим заготовленным речам о себе и их отце, а сейчас мне меньше всего нужно их недоверие.

— Как прошла командировка? — выдавливаю я из себя и забираю у мужа портфель. Сама же прячу от него взгляд, опасаюсь, что увидит мое негодование.

В груди, несмотря на воздвигнутые стены, всё равно горит ярким пламенем злость и недоверие.

Командировка.

Как же.

Свежо предание, да верится с трудом.

— Что вы с Дариной не поделили? — вместо ответа спрашивает меня Рома и проходит к дивану, растекаясь на нем, словно барин. Дергает галстук и кидает его на журнальный столик, да так небрежно, будто у нас есть прислуга.

Сжимаю зубы от раздражения. Все эти годы он не разрешал мне нанимать персонал, ведь управляться с такой махиной, как наш дом, мне одной достаточно тяжело, но Рома же у нас не любит посторонних людей. Особенно, чтобы они прикасались к его вещам.

Так и хочется запоздало съязвить, что в отношении своих причиндалов таких капризов он не шибко-то проявляет. Но я вовремя прикусываю язык, напоминая себе, что сейчас не время и не место.

— Она сказала, что ты ее выгнала, не дав ей даже разуться. Еще и пинка под зад дала, но зная ее фантазию, в последнем сомневаюсь. Мне из тебя клещами информацию вытягивать, Полина?

Голос Ромы звучит устало, но твердо. Дает понять, что отвертеться от разговора мне не удастся.

— Мы повздорили, она перешла на оскорбления, и я выпроводила ее из своего дома.

— Нашего, — предупреждающе сверкнув глазами, поправляет меня Рома.

Я же сглатываю, чувствуя, что хожу по тонкому льду.

Уж слишком проницательно он смотрит на меня, будто догадывается, какие на самом деле мысли бродят в моей голове.

Я же встаю позади мужа и кладу ладони на его каменные плечи. Раньше это было чуть ли не традицией. Рома любил массаж, а мне доставляло удовольствие делать приятное собственному мужу. Я ведь его любила и хотела облегчить его тяжелый трудовый день.

— Полегче, Поль, я не отбивная, чтобы меня так молотить, — морщится и дергает плечом Рома, когда из-за вспыхнувшего гнева я сжимаю его мышцы чересчур сильно. Вымещаю на секунду на его теле весь свой накопленный гнев, а затем с сожалением продолжаю едва касаться его.

— И что такого она тебе сказала, что ты вдруг решила устроить скандал? На тебя это не похоже, Полин, — правильно замечает Рома, и я едва сдерживаю желание его придушить.

Останавливает только то, что я осознаю, что физически не смогу довести дело до конца. Он меня быстро скрутит, и нас отбросит на пару десятков шагов назад.

— Ты же знаешь, она меня недолюбливает.

— Ты снова за свое? Дарина просто человек такой, не всегда за языком следит, но на ненависть и прочий негатив не способна, — недовольно хмыкает муж, и я досадливо морщусь.

— Для тебя она божий одуванчик, конечно, — выдыхаю я с горечью, чувствуя себя в этой ситуации брошенной и одинокой.

Вот еще одна причина, почему раньше я никогда ничего не говорила мужу.

Он с самого начала дал мне понять, что верит сестре, а не мне. А если я и пыталась открыть ему на нее глаза, то у нас постоянно происходили ссоры.

Я не хотела конфликта и скандалов с мужем, так что со временем просто прикрыла рот и научилась не обращать внимания на завуалированные оскорбления золовки, пропуская их мимо ушей. Попросту терпела, позволяя ей себя унижать.

— Если ты снова обиделась на ее острый язык, то позвони ей и немедленно извинись. Она звонила мне вся в слезах и едва не истерила. Ты же знаешь, у нее нет никого, мы вся ее семья, так что не срывай на ней свой гнев.

Застываю, перестав разминать его плечи. Рома откидывает голову на спинку дивана и смотрит на меня с легкой понимающей ухмылкой.

— Из тебя плохая актриса, Полин. Гнев и обиду ты прятать не умеешь. Поди едва сдерживаешься, чтобы не задушить меня ночью подушкой. Да возможности пока не представилось, да?

Мое сердце начинает колотиться с бешеной скоростью, когда я осознаю, что для него мои потуги не остаются секретом. Голос его звучит слегка угрожающе, но скорее для профилактики, чтобы я не вздумала творить глупостей.

— Мне нравятся твои старания. Продолжай в том же духе, женушка моя, и со временем я поверю, что ты хочешь сохранить наш брак так же, как и я.

Я убираю руки с его плеч и отхожу на пару шагов, не в силах больше вдыхать запах его удушающего парфюма. Он буквально забивается в легкие, голова моя кружится от него, а неприязнь к мужу лишь усиливается.

Рома выпрямляется, медленно встает с дивана и поворачивается ко мне лицом, разминая шею и потягиваясь вверх. В глаза остро бросается, какой он крупный. Лапы такие, что один удар, и меня вынесет в бессознанку.

Наши взгляды скрещиваются в воздухе — мой боязливый, его задумчивый и насмешливый. Всё он видит, не дурак ведь. И от этого что-то неприятно свербит в груди. Такую акулу будет довольно сложно обвести вокруг носа, но не попытаться я не могу.

— Она мне кое-что рассказала о событиях тридцатилетней давности, — сглотнув, задумчиво заговариваю я, решив вывалить на него то, что он отрицать не сможет. То, что знать могла только Дарина, уж никак не я.

— Что же?

— Что ты женился на мне по залету. Что ваши родители заставили тебя, узнав о моей беременности.

В глубине душе та маленькая девочка, что еще живет во мне, хочет, чтобы он опроверг слова своей сестры. Доказал, что хоть что-то в нашем браке было настоящим. Не фальшивым. Искренним.

Его челюсти сжимаются, на скулах перекатываются желваки, а у меня пульс обрывается, будто в это время кто-то сжимает мое сердце в кулак.

Вздрагиваю, когда открывается входная дверь.

— Мы дома! — кричат вдруг дети, и я отвожу взгляд от мужа.

Он так ничего и не ответил. Не успел.

Дети ведут себя настороженно.

Если Платон с Мел переглядываются между собой, как бы ведут мысленный диалог, понятный им двоим, то Вера вяло ковыряется вилкой в тарелке, всё еще полной еды. И только один Кирилл, муж старшенькой, расслаблен и с энтузиазмом говорит с Романом о делах фирмы.

Я с тревогой посматриваю на Веру, которая с тоской поглядывает на телефон, периодически берет его в руки и снова ставит экраном вниз, не увидев желаемого.

Я догадываюсь, что ее беспокоит, но не знаю, какие подобрать слова, чтобы утешить.

Рома между делом шепнул мне, что разговор с Артемом прошел успешно, и тот продолжать отношения с Верой не станет.

— Мы бы хотели сделать объявление, дети, — переходит к главной теме Рома и кладет свою руку поверх моей.

Она кажется такой тяжелой, будто меня прибивает к земле бетонная плита, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отдернуть из-под него ладонь. Но это привлечет внимание детей, и весь ужин будет насмарку. А второй раз я этого позора и унижения не выдержу.

— Судя по тому, что мы собрались все вместе и никто никого не бьет, развод отменяется? — ощеривается Платон и смотрит на отца хмуро исподлобья.

Между ними буквально молнии сверкают, вот-вот бахнет гром.

Я вмешиваюсь, опасаясь повторного мордобоя, и даже пересиливаю себя и прижимаюсь к плечу мужа, чтобы у детей не осталось сомнений в правдивости моих слов.

— Никакого развода не будет, — говорю я и киваю, ненадолго замолкая, так как слова застревают в горле. — Ваш отец… не изменял мне… Я…

Кидаю растерянный взгляд на Романа, но лицо его — маска, не понять, о чем он в этот момент думает. Напряжение из его тела уходит, и я предполагаю, что самое худшее позади.

— Мне всё показалось из-за сотрясения, так что мне жаль, что я всех вас ввела в заблуждение и… — снова смотрю на мужа, едва сдерживая желание взять все слова назад, — опорочила вашего отца своими беспочвенными обвинениями.

Это всё, что мне удается выдавить из себя, но для Мел этого оказывается достаточно.

— Ну слава богу, я же говорила, что всё это какое-то недоразумение. Папа не мог предать маму и нас, — гордо смотрит она на Платона и Веру, которые не поддержали ее несколько дней назад.

Сын скептически поджимает губы, но кидает на меня вопросительный взгляд, и я успеваю качнуть головой, прежде чем он всё испортит. К счастью, он едва заметно кивает и делает лицо проще, не провоцируя отца на гнев.

Вера же вяло улыбается, явно выдавливая из себя хоть какие-то эмоции, и прячет лицо за упавшими на лицо волосами. Слегка горбится, делает глоток сока, отвернувшись от нас, и я сжимаю свободную ладонь под столом в кулак.

— Здорово, что всё так быстро выяснилось. Я хоть вздохнула с облегчением, а то сама не своя была все эти дни, Кирюша не даст соврать.

“Кирюша” морщится, недовольный ласкательным прозвищем, но отворачивается в этот момент от Ромы, скрывая от него выражение своего лица. Не хочет, чтобы тот увидел то, что ему знать не положено.

Мне это не нравится, но я поджимаю губы и молчу. Не мне лезть в их семью.

— Рад, что вы образумились, — скупо улыбается он мне, и в его взгляде я вижу двойное дно. Вот уж кто точно знает, что происходит на самом деле. А уж если не знает, так явно догадывается.

— Если это всё, я в общежитие, — бурчит Вера, отвлекая внимание от двусмысленной фразы Кирилла, и встает из-за стола.

— Села! — рявкает Рома, теряя терпение. Видит, что Платон и младшая дочь не разделяют радости старшей сестры, и его это раздражает.

— Ром, не повышай голос, — пытаюсь я успокоить его, но он кидает на меня такой разъяренный взгляд, что все слова встают у меня поперек горла, я даже вдох не сразу делаю.

— А если не сяду? Что ты мне сделаешь? Денег лишишь? — с вызовом спрашивает Вера, но ее нижняя губа дрожит, выдавая ее беспокойное и плачевное состояние.

За столом воцаряется гулкая тишина.

Даже Мел смотрит на нее, открыв рот, ведь впервые наша младшая проявляет бунтарский дух и на грани того, чтобы нагрубить отцу.

— Вер, ты чего это? Если у тебя проблемы в личной жизни, не нужно нам всем настроение портить и на отца наезжать, — вмешивается Мел и хмурится, недовольно глядя на младшую взглядом взрослой и умудренной опытом старшей сестры.

— Ты лучше за своим мужем следи, а мне советы давать не надо. Как-нибудь сама разберусь! — рычит Вера, и градус напряжения за столом подскакивает на пару десятков цифр выше.

— Что за тон, Вера! — дребезжит голос Романа, и он встает, ударяя кулаком по столу, отчего раздается звон приборов, ударяющий по барабанным перепонкам. — Ты как с отцом разговариваешь?!

— Как ты того заслуживаешь, папочка, — ядовито добавляет она, а у меня сердце кровью обливается, когда я вижу, что в глубине души ее поведение вызвано собственными страданиями.

— Я в курсе, что ты угрожал моему Артему. Что ты ему сказал? — выплевывает Вера и стискивает кулаки, глядя на отца.

В этот момент ей на телефон приходит сообщение, и она отвлекается, судорожно разблокировывая экран дрожащими пальцами. Но вскоре на ее лице снова проступает горькое разочарование.

Она шмыгает носом и едва не всхлипывает, но раздувает ноздри и шумно выдыхает, сжав зубы.

Я же чертыхаюсь, бросая на Романа гневный взгляд. Неужели он не мог проконтролировать, чтобы Вера была не в курсе их встречи? Версию, что сам Артем ей рассказал о разговоре, я отметаю. Иначе бы она не ждала так сильно хоть какой-то весточки от него.

— Я ему не угрожал, — хмыкает Рома и мрачнеет, явно обескураженный тем, что Вера в курсе разговора. — Так что если это всё, что ты хотела мне предъявить, будь добра и сядь, уважь мать. Она весь день готовила ужин.

Раньше мне стало бы приятно, что он меня выделяет и не хочет расстраивать, сейчас же я вижу всё под другим углом. Он давит на ее чувство вины, провоцируя его и во мне. Изнутри поднимается протест, но первой реагирует Вера.

— Не собираюсь больше участвовать в этом фарсе, — ревет она и выбегает из-за стола.

Я едва успеваю нагнать ее у двери, как она резко влетает в свои кроссовки и выскакивает наружу. Я за ней, так как боюсь, что натворит глупостей, но она даже не оборачивается на мой зов. — Я прослежу, чтобы она не натворила глупостей, мам, — появляется рядом выскочивший следом Платон и тревожным взглядом смотрит на меня сверху вниз. — Ты уверена, что всё правильно делаешь?

— Яйцо курицу не учит, сынок.

Ему достаточно этого ответа, и он тоже выходит, накидывая на себя куртку.

Становится чуточку легче, что сын проследит за Верой, а на мужа злость лишь усиливается.

Когда я возвращаюсь за стол, Рома, Мел и Кирилл продолжают сидеть на местах. Мужчины возобновляют разговор о делах, будто ничего не произошло, а вот дочь расстроена.

— Вот и посидели в кругу семьи, называется, — потерянно выдыхает Мел и печально осматривает осиротевший стол. — Хорошо хоть детей на няню оставили.

Мне нечего ей сказать, я слишком опустошена. Благо, что Вера не подняла вопрос о своем усыновлении, так как старшие дети еще не в курсе, а у меня пока нет сил разбираться еще и с этим. Но рано или поздно и они узнают, ведь Вера не сможет вечно страдать по Артему.

В груди ворочается чувство вины и беспокойство, будто мы делаем с мужем что-то не то, но я душу его в себе и встряхиваю головой. Мы ведь желаем дочери только самого лучшего, чтобы она не наступила на грабли, которые мы можем вовремя убрать с ее пути.

Атмосфера семейного ужина безнадежно испорчена, так что Мел и Кир надолго не задерживаются. И вскоре мы с Романом остаемся в доме одни. Он выглядит мрачным, а я переживаю. И за дочь, и за ситуацию в целом.

— Я свою часть уговора выполнила, Рома, — предупреждаю я его, как только машина детей отъезжает от ворот. — Мел поверила, а с Верой ты сам накосячил.

Отношение ко всему Платона я опускаю, так как вряд ли смогу убедить мужа, что наш сын настолько наивен, как старшая дочь, чтобы поверить в тот бред, что я несла насчет сотрясения, но Рома на удивление кивает, не выказывая мне претензий.

— И я свою часть выполню, Полина, не сомневайся. Роман Верхоланцев свое слово держит, — холодно чеканит он, а затем скалится, окидывая меня странным, давно забытым взглядом. — Как уберешься, ступай в спальню. И надень белье пособлазнительнее.

— Что? — выдыхаю я и отступаю, чувствуя, как к горлу подкатывает отвращение и потрясение.

Рома ухмыляется, глядя на мое испуганное лицо, и наклоняет голову набок, нависая надо мной и будто загоняя в угол.

— За каждое решение и просьбу нужно нести ответственность, Полина. Ты лишаешь меня регулярной качественной разрядки, так что готовься, что спрашивать я с тебя в постели буду вдвойне.

Меня будто встряхивают, словно плешивого котенка, возят мордой по грязи.

Мужу что-то в моем взгляде и поведении не нравится, вон как его всего перекосило, а в глазах появилась ледяная ярость.

— И не смотри на меня таким взглядом, Полина. Это твой супружеский долг, который я стребую с тебя сполна.

Он претенциозно окидывает меня взглядом с головы до пят, а меня как отрезвляющей волной окатывает.

Я вдруг вспоминаю все те обидные слова, которыми он оскорблял меня вначале, и не могу удержать в себе яд.

— Что, Рома, теперь тебя мои морщины устраивают? Или мне отштукатуриться, чтобы тебе мерзко со мной ложиться в постель не было? — выплевываю я, чувствуя, как весь мой оплот мнимого спокойствия рушится, как карточный домик.

— Что, Рома, теперь тебя мои морщины устраивают? Или мне отштукатуриться, чтобы тебе мерзко со мной ложиться в постель не было?

Муж дергается, словно я плюнула ему в лицо, а я о своих словах не жалею. Невозможно долго держать в себе обиды, особенно чисто женские, когда твой собственный мужчина оскорбляет тебя и считает старой и некрасивой.

Роман хмурится, выглядит настолько недовольным и злым, что я делаю шаг назад, опасаясь, что он меня ударит.

— А ты мстительная, — прищурившись, выдавливает он из себя и изучает мое лицо, казалось, препарируя меня и пытаясь понять, что еще я скрываю.

От этого взгляда мне не по себе. Всё кажется, что он догадается о большем, чем уже понял.

— Я спущу тебе сказанное с рук, Полина. Признаю, что ты имеешь право на злость. Но не заигрывайся, я подобного поведения на постоянной основе не потерплю. Как прежде уже не будет, дорогая, я тебя предупреждал.

Голос его звучит предупреждающе, а поза угрожающая. Он дает понять, что я его жена и отныне должна знать свое истинное место.

Не сметь ему перечить.

Не раскрывать рта без его позволения.

Не оскорблять.

Повиноваться и делать только то, что ему по душе.

Плясать под его дудку одним словом.

— Ты бы хоть раз извинился, Ром, — выдыхаю я, чувствуя себя как-то потерянно. — Я все-таки твоя жена, мать твоих детей, а всё, что тебя волнует, это мои морщины, не дряблая ли у меня задница, и как я с тобой разговариваю.

Первая волна гнева уходит, оставляя после себя сосущую пустоту, и я чувствую себя одиноким цветком в пустом поле, которого грызут вредители.

А Рома ощущается шмелем, который только и знает, что безжалостно высасывать из меня нектар, а после долгих лет подпитки с удивлением и неприятием замечает, что я уже не та, что прежде.

— Я ведь человек. Женщина, Ром.

Не знаю, зачем я открываюсь ему, показываю слабость и боль. Но меня вдруг прорывает, на секунду кажется даже, что он облегчит мои страдания хоть немного, но когда снова раскрывает рот, безжалостно ломает меня в очередной раз.

— Ты женщина, Полина. И тебе не стоит об этом забывать. И я тебя не оскорблял, как ты себе вообразила. Да, высказался предельно грубо, но меня можно понять.

Я едва не задыхаюсь, слушая, как он себя выгораживает.

Можно понять…

Тошно от выражения его лица и уверенности, что мир крутится вокруг него.

— Ты нарушила мое личное пространство и позволила себе влезть в мой телефон, прочитать приватную переписку.

Я вскидываю голову, в шоке глядя на то, как он, не стесняясь, обвиняет меня в том, что я уличила его в измене. Он и до этого не признавал вины за собой, а сейчас и подавно, даже когда у нас как бы наступило перемирие.

— Я… — выдыхаю и сжимаю ладони в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— Не перебивай! — грубо холодным тоном одергивает меня Роман.

Сжав зубы, я молчу. Упиваюсь собственным унижением, но слушаю его до конца.

Давай, Рома, заставь меня перестать сомневаться в своих будущих поступках.

Заставь забыть, что ты отец моих детей.

Заставь перестать меня думать о совместно прожитых годах.

— Устроила скандал при гостях и чуть не опозорила меня при бизнес-партнерах. Чего ты ждала? Чтобы я, как какой-то каблук, на колени перед тобой встал?!

Рома кривится и смотрит на меня сверху вниз с таким недовольством, будто я сама во всем виновата.

— Я не устраивала ни перед кем скандал, — цежу я сквозь зубы, уязвленная тем, что никак не могу до него достучаться.

Это как биться головой об стену. Бесполезно, больно и небезопасно для жизни.

— Хватит уже возвращаться к этой теме. Оставим ее раз и навсегда позади. Хочешь услышать, что я сожалею? Что ж, я сожалею о своем проступке.

Я затихаю и пораженно поднимаю на мужа растерянный взгляд. Мне не верится, что он пошел на попятную и наконец сказал мне то, что я хотела услышать.

Конечно, это ничего не меняет, я не смогу простить его и зажить дальше счастливой семьей, как этого ждет половина семьи, в особенности Мел, но мне хоть немного становится легче.

Ненадолго…

— Сожалею, что я был настолько неосторожен, и ты узнала обо всем. Мне стоило быть куда более осмотрительным.

Роман пожимает плечами, а у меня в груди вспыхивает пожар. Лицо краснеет от натуги, на виске бьется пульсирующая венка, а я всё никак не могу избавиться от мысли, что есть кое-что, чего он недосказал.

В следующий раз я подобной оплошности не допущу.

— А слова насчет внешности забирать не собираюсь. Запишись завтра в салон красоты и приведи себя в порядок. Ты себя запустила. Я люблю ухоженных, — равнодушно кидает мне Рома и уходит на второй этаж.

Не напоминает мне, что ждет меня в спальне, как я всё уберу. Но я и без того уверена, что он этого не делает только по одной причине. Дрессирует, чтобы я выполняла его приказы с первого раза.

Я же пыхчу, быстро убираю со стула, так как руки просто зудят от желания навести порядок. Когда я злюсь, то всегда занимаюсь уборкой. Она меня успокаивает, приводит мысли в порядок и подкидывает решение проблемы, когда мне это очень нужно.

Вот и в этот раз меня озаряет идея, и я сразу же после уборки завариваю травяной чай, который любит Роман.

Но в этот раз добавляю в одну из чашек ударную дозу успокоительного, на которые у мужа непереносимость в виде резкого жидкого стула. Пусть муженек помучается и проведет эту ночь на белом фаянсовом друге.

— Отравить меня вздумала? — настораживается Рома, когда я появляюсь в спальне в пеньюаре и с подносом.

— В тюрьму не собираюсь. Это твой травяной сбор. Ты сам знаешь, что по этой части у тебя могут возникнуть непредвиденные проблемы, — киваю я на его боксеры, с неудовольствием отметив, что он лежит почти голым на постели.

И если раньше он мне казался красивым и в отличной форме, то теперь мне бросается в глаза, что и сам он за тридцать лет изменился и постарел.

Муж меняется в лице и оскорбленно прожигает меня взглядом, но я пожимаю плечами, ведь просто констатирую факт.

— Поменяемся, — прищурившись, Рома меняет чашки, а я едва держусь, чтобы не возликовать, что он вообще не отказался.

Но, видимо, вспомнил, что пару раз за последний год у него и правда случались конфузы. Я один раз посоветовала обратиться к врачу, все-таки он не молодеет, но получила такую отповедь, что зареклась говорить с ним на эту тему.

А теперь жалеть его мужское эго смысла больше не имеет. Может, он потому и решает выпить травяной чай, чтобы не опозориться и не позволить мне над ним смеяться.

Я же радуюсь тому, что предполагала, что он заподозрит меня в подмене чашек и выберет мою, так что под прицелом его глаза выпиваю “его” чашку до дна. Он следует моему примеру, а я посматриваю на циферблат будильника.

Пять минут. Мне надо продержаться пять минут.

— Ставь на пол и ложись рядом, — в приказном тоне произносит Рома и хлопает по месту рядом с собой.

Раздраженно дергаю плечом, действую медленно, явно выводя мужа из себя, так что вскоре он буквально подминает меня под себя, навалившись сверху.

Четыре минуты тридцать секунд…

Несколько дней подряд мне удается избежать близости.

Слабительное после первого раза я больше не использую. Это будет выглядеть подозрительно, а повторно такое унижение Рома мне не спустит. Сразу догадается, что слабость его желудка — это моя вина. А проверять, чем он мне отплатит, в ближайшее время у меня нет желания.

Так что я изголяюсь, как могу. Но и сама при этом страдаю.

Снотворное, от которого он храпит, как паровоз, ударяет и по мне. По всему дому слышен этот рев раненого бизона.

Якобы случайно разлитое в ванной масло, на котором он подскальзывается и едва не разбивает голову, превращает меня в его личную сиделку.

Так что следующие дни я ухаживаю за ним, как того он требует, но нет-нет да пересолю еду, добавлю больше перца или специально испорчу чай. Хотя последний, казалось, ничто не в силах сделать хуже.

Так что к субботе, когда мы собираемся прийти в гости к Дороховым, Рома поглядывает на меня уже с подозрением.

— Слишком много совпадений, Полин, не находишь? — щурится он, пока я завязываю ему галстук, еле как сопротивляясь тому, чтобы не затянуть его настолько, чтобы придушить мужа.

Единственное, что меня удерживает — это мои планы и то, что он и правда сдержал обещание насчет галереи, и всё там вернулось на круги своя. Но этим мне еще предстоит заняться, ведь теперь я знаю, что галерея — лишь иллюзия, которая развеется, как только Рома передумает и щелкнет пальцами, разрушив ее до основания.

Есть у меня одна идея, как прикрыть тылы и избавиться от поддержки и закулисных игр Романа в моей галерее, но на это требуется время. А его у меня сейчас полно.

— Совпадений? Не понимаю, о чем ты.

Я пожимаю плечами и состраиваю невинное лицо. Судя по рассерженному взгляду мужа, он мне не верит, но и доказать обратного не может.

Несмотря на собственные угрозы, сам будто сидит, как на пороховой бочке. Осторожничает со мной, что я наблюдаю с удивлением, и не берет силой, вопреки обстоятельствам, как я боялась.

Не сказать, что это добавляет ему очков в моих глазах, но корона монстра с него немного спадает. Что, в любом случае, не отменяет моих изначальных планов оставить его без штанов.

Месть — это блюдо, которое подают холодным. И мне предстоит это доказать.

— Ну-ну, — хмыкает Рома, но больше не напирает. Хмурится и вспоминает, куда и зачем мы идем. — Не нравится мне всё это. Надо просто отправить Верку заграницу и дело с концом. Не понимаю, зачем все эти экивоки и хождения вокруг да около. Поживет вдали, помучается да забудет этого Артема. Что, мало ли, красавчиков вокруг?

Рома раздражен, а у меня слова застревают в горле. Я было хотела привести нас в пример. Дескать, как бы ты отреагировал, если бы твои родители разлучили нас, но вовремя вспоминаю, что это все-таки не наша история.

А вот Рома, видимо, читает мои мысли.

— Я с Дариной поговорил, она больше к тебе лезть не будет. И не слушай ее просто, пропускай ее слова мимо ушей. Она несчастная женщина без семьи, у нее есть только мы, так что не злись.

На секунду мне кажется, что это мой старый Рома, который меня любил, но это слишком хорошо, чтобы быть правдой, поэтому я не ведусь.

— А где она мне соврала, Ром?

Он мрачнеет, недовольный очередной намечающейся пикировкой, а я наконец готова продолжить наш разговор, который так и не имел продолжения. Как только дети в тот семейный ужин ушли, я больше не спрашивала у него о прошлом. Берегла свои нервы.

А сегодня это уже не имеет значения. Нам всё равно предстоит неприятная встреча у Дороховых, и даже присутствие на ужине дочери не спасет ситуации. Наоборот, усугубит.

— Вера звонила? Нам за ней заехать? Или она настаивает, что сама подъедет? — серьезно спрашивает Рома, не отвечая на мой предыдущий вопрос.

— Не увиливай. Я с тебя не слезу, пока мы не поговорим о прошлом и не закроем эту тему раз и навсегда.

Муж какое-то время молчит. Спускаемся в тишине вниз, где во дворе нас уже ждет водитель в машине.

Останавливаемся на крыльце. Рома вряд ли захочет, чтобы мы обсуждали семейные дела в салоне, догадывается, что я не постесняюсь продолжить напирать на него и при постороннем, поэтому не спешит сесть внутрь авто.

— Какая разница, что было в прошлом, Полин? Не всё ли равно уже? Тридцать лет прошло.

— Тридцать лет сплошного вранья? — фыркаю я, скрывая, как меня уязвили его слова.

Как ни крути, а мне всё равно обидно, что я потратила тридцать лет своей жизни на мужчину, который, выходит, даже не любил меня и женился по настоянию родителей. Это даже большее унижение, чем измена. Ведь на нее по-другому смотришь, когда знаешь, что муж не разлюбил… А просто не испытывал к тебе никаких романтических чувств…

— Я же сказал, Дарина видит всё в серых тонах. Подслушала что не надо и уверена, что права, — цедит сквозь зубы Рома, отвечая мне нехотя, без желания, но вынужденно. — Всё было совсем не так.

— А как?

— Я и правда не собирался жениться на тебе в тот год. Мы же встречались всего ничего, Полина. Молодые, сопливые, без кола, без двора, какой брак? Какая семья? Твоя беременность и правда была не вовремя, у нас обоих ни работы, ни образования.

В его словах есть зерно истины, но как женщина я не принимаю эту правду-матку сердцем. Слишком болезненно всё это. Меж тем, он продолжает.

— Сказать, что совсем не собирался никогда на тебе жениться, не могу. Кто знает…

— Ну хоть не скрываешь, — с горечью произношу я тихо и смотрю прямо перед собой. Не могу поднять взгляд на лицо Романа, хотя чувствую, что меня он прожигает насквозь. Будто дыру хочет во мне проделать.

— Но я же не совсем мудак. Что тогда, что сейчас. И сам собирался сделать тебе предложение, когда ты сказала, что беременна. Родители тоже настаивали, но их напор никак не повлиял на мое уже принятое решение. Так что Дарина, наверное, просто подумала, что это они заставили меня, вот и всё. Я же тогда на эмоциях был и всё равно злился, что всё так не вовремя. Сестра тогда ребенка потеряла, восприняла твою беременность в штыки, может, поэтому всё одно на другое наложилось.

На этот раз я вскидываю голову, ведь впервые слышу, что Дарина была когда-то беременна. Но вопросов не задаю, а Рома сам не развивает эту тему.

Пояснения мужа не утешают, но мне чуточку становится легче. А вопрос, любил ли он меня, я оставляю при себе. Слишком болезненно будет услышать резкий отрицательный ответ.

Дороховы живут в другом конце нашего коттеджного поселка, так что далеко ехать нам не приходится.

В иной ситуации это было бы скорее плюсом, чем минусом, а сейчас я чертыхаюсь, ведь за такое малое количество времени не успеваю всё хорошенько обдумать и привести в порядок свои чувства.

— От тебя разит нервозностью, Полин.

Роман хмурится, но по взгляду не понять, зол он или беспокоится. Раньше бы я решила, что последнее, но сейчас ни в чем уже не уверена.

— Ну прости, что я не такая твердолобая и бесчувственная, как ты. Переживаю за дочь, вот и нервная, — ядовито отвечаю я тихо, но водитель в этот момент как раз выходит наружу по кивку мужа в зеркало заднего вида.

— Стоп, Полина, — жестко пресекает мою истерику Роман. — Никаких разборок при наемных сотрудниках. Это раз. Не думай, что если я не ерзаю на сиденье, не беспокоюсь за дочь. Она и моя тоже, если ты не забыла. Это два.

Я сжимаю зубы, недовольная таким тоном мужа, но зерно правды в его словах есть.

Как ни крути, а он отец Веры так же, как я ее мать. Неправильно будет считать, что из-за измены мне он теперь иначе относится к нашим детям.

Но иногда я просто не в силах контролировать себя. Не актриса ведь я, а обычная женщина.

— А три? — спрашиваю я машинально, пытаясь разговором унять свой мандраж.

Руки и коленки трясутся, сердце гудит, как заполошное, причиняя боль, и я тяну руку к бутылочке воды в кармашке задника переднего сиденья. Вода здесь всегда в запасе, водитель у Ромы исполнительный.

— А три… — задумчиво тянет Рома и пожимает плечами. — Подождем в машине, когда наша принцесска соизволит приехать. Судя по геолокации, минут через десять будет.

— Ты что, следишь за ней?

Ощетинившись, я закрываю бутылку и смотрю на Рому с претензией. Осуждающе.

— Она моя дочь, и я отвечаю за ее безопасность, — отвечает он спокойно, как будто в этом сталкерстве нет ничего предосудительного.

— Ты контролируешь ее, Ром, признай это. Или скажешь, что за Платоном и Мел тоже установлена подобная слежка? Может, еще и охранников начнешь к детям приставлять, чтобы они своим присутствием денно и нощно им нервы мотали?

— Будет угрожать опасность, приставлю и к старшим детям ЧОПовцев, — цедит муж, и я отшатываюсь, чувствуя себя, как героиня какой-то захудалой мыльной оперы.

— Боже, Ром, — выдыхаю я сквозь зубы и прикрываю ладонью лицо. — Только не говори, что…

Меня осеняет одна догадка, и я с подозрением смотрю на мужа. Он вздергивает бровь, но в его глазах ни капли стыда. Ему всё равно, какие методы использовать, главное — достичь цели.

— Ты заблокировал номер Артема у Веры, верно? Поэтому его звонки и сообщения не доходят до нее?

— И у него тоже заблокировал, — кивает Рома.

Он настолько невозмутим и непоколебим, что слова о том, что это незаконно, застревают в горле, встают там комом.

— Так нельзя. Мне кажется, мы совершаем ошибку, — сиплю я, хватаясь рукой за шею, и ненадолго прикрываю глаза.

Пытаюсь унять бешеное сердцебиение и мыслить здраво. Не думать о том, как будет лучше для дочери, а поразмыслить, чего она сама хочет.

— Кажется, Полин, кажется. Не забивай голову всякой ерундой и давай придерживаться одной позиции. Ты сама знаешь, что встречаться Артем и Вера не смогут, они кровные родственники. Но он в качестве родича меня мало устраивает, так что лучше будет Вере о нем вообще не знать.

Рома распаляется, сжимает с силой зубы и гневно раздувает ноздри, словно бык. И когда я чуть унимаю сердцебиение, вдруг вспоминаю, что так и не узнала, в чем дело.

— Что не так? Артем Дорохов из приличной состоятельной семьи. Всё, как ты любишь. Чем же он тебя не устраивает? Не жених же будет нашей Вере, а обычное общение не повредит. Вера рано или поздно захочет заобщаться с родственниками со стороны биологических родителей. Не знаю, как ты, а я предпочту кандидатуру этого Артема, а уж никак не твоей Малявиной.

Последнее я практически выплевываю, ведь воспоминания о ней всё еще свежи в памяти, так что не удерживаюсь от гневного всплеска.

— Не моей, — скалится Рома, разозленный тем, что я снова подняла эту тему.

Но я с вызовом вздергиваю подбородок и смотрю ему в лицо прямо, ведь мне, в отличие от него, нечего стыдиться.

— Дороховы — неподходящая компания ни для Веры, ни для нас. Будь моя воля, я бы выгнал их из города, и дело с концом, — говорит резко Рома и отворачивается, но я вижу, как он напряжен. Кулаки сжаты, скулы напряжены, сам он, как неразорвавшийся снаряд.

— Но ты не можешь этого сделать, они тоже не последние люди в городе. Говори, в чем дело, Рома, или я сама расскажу Вере правду. Мне надоело смотреть на то, как наша дочь мучается и страдает.

Я выхожу из себя и хватаю мужа за лицо, поворачивая его к себе. Пусть смотрит мне в глаза и не увиливает от объяснений.

— Что тебе сделал в прошлом отец Артема? Ведь в нем же дело, верно?

Я уверена в этом почти на сто процентов, но если вдруг окажется, что не в нем, а в матери Артема, и там скрывается какая-то любовная история, я буду истерично хохотать. Ведь большей дурой выставить меня уже довольно сложно, но Роман тот еще талант. Уверена, и это сумеет.

Вот только я оказываюсь права, и смех комом застревает в горле, когда Рома коротко и зло отвечает.

— Вениамин Дорохов, отец Артема… — выплевывает. — Бывший Дарины, из-за которого она потеряла когда-то ребенка и стала бесплодной.

В подробности Роман не вдается.

Выплевывает только, что Дорохов-старший — ублюдок, которому он не станет жать руку. И дочери своей общаться с их отпрыском не позволит.

— Достаточно их семья попортила моей в свое время крови, — добавляет он в конце, а я молчу.

И не только потому что вижу, что Роман моментально становится взвинченным до предела. Только тронь, и взорвется.

Нет.

Просто не хочу вникать в проблемы Дарины, хоть в этот момент и чувствую к ней сострадание. Обычное человеческое, которое никому не чуждо. Я знаю, каково это — потерять своего нерожденного ребенка, но в отличие от той же Дарины у меня есть трое детей, и потеря многолетней давности хоть и беспокоит иногда тупой болью в сердце, но больше не кровоточит так рьяно, как по первости.

— Только не устраивай, пожалуйста, скандал при Вере в гостях, Ром. Она и без того расстроена. Отказывается говорить с нами по поводу своего удочерения, и меня это беспокоит.

Конечно, все эти дни я пытаюсь с ней связаться, но она отделывается общими фразами, что занята и ей нужно всё осмыслить, но для меня, как для матери, тяжело наблюдать за тем, как твой ребенок страдает, и не мочь при этом что-то сделать, чтобы ее успокоить. Тем более, что она категорически отказывается от любой помощи и разговора.

— За шкирку ее надо и домой. Не дело это, что отдаляется, — рычит Рома, но постепенно успокаивается. В глазах уже нет той злобы и ненависти в отношении Дороховых, что были минуту назад.

Он всегда тяжело отходит, но когда нужно, берет себя в руки. Понимает, что сейчас мы не дома, и ему надо быть в форме, а не предстать перед родной дочерью взбешенным берсерком.

— Хватит, Ром. Ты не можешь всех и вся контролировать. Она живой человек, у нее давно на всё есть свое мнение. Чувства, в конце концов. Она ребенок.

Вижу, что муж хочет возразить, но в этот раз я проявляю чудеса упертости и впиваюсь в него требовательным взглядом, не собираясь потакать его попытке всё подгрести под себя.

— Сегодня твоя взяла, Полина, но не думай, что будешь мной верховодить постоянно, — прищурившись, предупреждает меня муж.

В этот момент к забору Дороховых подъезжает желтое такси, и мы выходим из салона, когда оттуда появляется дочь. Выглядит она растерянной и какой-то потерянной, а при виде нас слегка приободряется. Ищет меня взглядом и, вздохнув, старается не нестись ко мне во весь опор. Отца же игнорирует, но я кидаю на него предупреждающий взгляд и обнимаю дочку, радуясь, что она немного оттаяла.

— Я так рада видеть тебя, мам.

На меня снова смотрит моя нежная девочка, которая единственная из всех детей любила тактильный контакт и никогда не отказывала мне в обнимашках и поцелуях. И до этого дня я даже как-то не представляла, что мне этого сильно не хватало.

— Я тоже, Верунь. Да и как мы с папой могли не приехать?

Внутри меня тлеет чувство вины, и я кидаю гневный взгляд на мужа поверх головы дочери, пока она не видит.

— Мы можем поговорить с тобой наедине? — спрашивает дочка, косясь на сурового отца, и я киваю.

Мы немного отходим в сторону, и только после она заговаривает.

— Мне что-то тревожно, мам. Артем не отвечает, и я боюсь, вдруг нас там не ждут?

Мое сердце кровью обливается, и я злюсь на обстоятельства, которые сложились таким образом, что она не может встречаться с тем, кого полюбила. Внутри вспыхивает злость и на мужа, и на Малявину, и на Дороховых… Даже на себя, что не имею в себе сейчас смелости во всем признаться дочери.

Но когда представляю, во что вся эта правда выльется, все слова застревают в горле. Не будь всей этой истории с Малявиной и к тому же Дариной, у которой своя темная история с Дороховыми, всего этого не было бы, но что есть, то уже есть.

— Не паникуй раньше времени, дочка. Как будет, так будет. Если нас не ждут, сядем в машину и уедем. Ничего страшного, ты же понимаешь это? Всякое в жизни может случиться, но это не значит, что жизнь на этом останавливается.

Я заранее пытаюсь подготовить дочь к тому, что ее мечта по поводу Артема не сбудется, так как испытываю чувство вины за ложь и обман, но Вера хмурится и качает головой.

— Артем не мог так со мной поступить. Наверняка что-то случилось, а мне не говорят. Мы в любом случае поговорим с его родителями. Тем более, что у вас ведь есть общие знакомые. Отмени они ужин, написали бы, как-то связались бы с вами или со мной, верно?

Вера поднимает голову и смотрит на меня с надеждой, и я, чувствуя во рту горечь, всё же киваю. А затем, пока мы не вошли в чужой дом, хватаю дочь за плечи и задаю вопрос, который больше всего гложет меня все эти дни.

— Ты не сердишься на нас, дочка?

— Сержусь? — удивляется Вера, а затем качает головой. — Уже нет, мам. Ты прости, что игнорировала тебя, но мне и правда нужно было время, чтобы переварить и осознать то, что я… не ваша дочь…

Последнее она произносит глухим тоном, и это серпом мне по сердцу.

— Не говори так, Вера. Ты наша дочь, самая что ни на есть настоящая. И неважно, чья кровь течет в твоих венах, ты поняла? Мы тебя, Платона и Мел любим совершенно одинаково, так что не вздумай даже и мысли допустить, что ты нам не родная.

— Я знаю, мам, просто… — она вздыхает и опускает голову. — Не просто это всё принять, ты ведь понимаешь? Не каждый день узнаешь, что тебя удочерили.

— Я…

Хочу сказать, что понимаю, но замолкаю, так как это будет откровенной ложью. Я ведь в такой ситуации никогда не оказывалась, так что не хочу еще сильнее усугублять наши отношения очередным враньем. Достаточно будет и ложи с Дороховыми.

— Я люблю тебя, Верунь.

Я прижимаю ее крепко к себе и вдыхаю родной знакомый запах. Он меня немного успокаивает, и я даже улыбаюсь, вспоминая, какой маленькой кнопкой Вера была в детстве. Непоседливой и вечно влипающей в неприятности. Было это всё как будто вчера, даже не верится, что время пролетело так быстро и незаметно. И вот она уже не малышка, а целая невеста на выданье.

— И я тебя тоже люблю, мам, но… но отца пока не простила… — бурчит она мне в ключицу, и я ухмыляюсь, глядя на закипающего Романа в стороне, который, к счастью, не приближается.

— Ничего, ему полезно побыть в опале.

Мы еще немного стоим, обнимаясь, а спустя пару минут звоним в домофон калитки. И нам почти сразу открывают, даже не спрашивая, кто мы.

А когда на крыльце нас встречает хмурая семейная пара Дороховых, сразу становится понятно.

Нас ждали.

При виде нас Вениамин Дорохов сурово поджимает губы, не пытаясь выглядеть гостеприимно, а вот его жена старательно растягивает губы в улыбке, хотя косится на мужа с опаской. Смотрит на него так, будто он вот-вот взорвется, и она опасается, что это произойдет с минуты на минуту.

— Не скажу, что рад видеть, — цедит сквозь зубы Роман, пока дочка не слышит и топчется неуверенно сзади.

Мы с Жданой Дороховой обмениваемся напряженными взглядами и переводим их на мужчин. Каждая из нас чувствует себя не в своей тарелке, но сейчас мы все в одной лодке, и даже мужчины это понимают.

— Я того же мнения, — отвечает грубо Роману в ответ Вениамин, но на этом их колкости временно прекращаются. Вера взбирается на крыльцо и встает рядом с нами, вцепляется в мой локоть, явно не зная, что говорить и как себя вести.

— Здравствуйте, — писклявым голоском здоровается она, и глаза Жданы немного теплеют.

У меня на душе становится чуть легче, что хотя бы Веру не воспринимают угрозой и помехой, и остается надежда, что хотя бы с этой Жданой мы сумеем договориться как-то о дальнейшем сосуществовании. Она сейчас единственная, с кем я могу поделиться о наболевшем, и я рада, что первое впечатление о ней оказывается положительным.

Мне нужно посоветоваться с кем-то, кто оказался в том же положении, что и я. Ведь я совсем не уверена, что мы с мужем сейчас поступаем правильно.

— Раз пришли, проходите, — безэмоционально произносит Вениамин Дорохов, и они с супругой пропускают нас вперед.

Вера вся скукоживается, получив не тот прием, на который рассчитывала, а вот Рома кивает нам, чтобы заходили первыми. Сам следует за нами, а уже потом входят и хозяева дома, замыкая шествие.

— А Артем… — в воздухе повисает вопрос Веры.

— Он слегка опаздывает, будет чуть позже, — отвечает Ждана, и по ней видно, что она, как и я, чувствует неловкость. — Вы проходите, стол уже накрыт. Можем пока познакомиться без Артема.

Она пытается сгладить возникшее напряжение, но в присутствии мужчин это почти нереально.

— Может, я покажу вам мастерскую Артема, пока мы его ждем? — вдруг спрашивает Ждана, и Вера с энтузиазмом кивает.

Я кидаю опасливый взгляд на Романа, надеясь, что он поймет мой посыл и не станет устраивать скандал в чужом доме. Вот только в этот раз я не уверена, что всё обойдется.

Пока мы идем вдоль коридора первого этажа, Ждана с удовольствием рассказывает о том, что Артем с детства увлекается резьбой по дереву и в свободное время мастерит фигурки животных.

— Сейчас он редко, конечно, этим занимается, учеба, сами понимаете, но у него определенно талант.

Вера, как только мы входим в просторное помещение, уставленное всевозможными инструментами и стеллажами, сразу же убегает вперед, с благоговением касаясь некоторых предметов, а у нас с Жданой появляется время поговорить наедине.

— Артем рассказал мне, что вы с мужем уже в курсе всего, — начинает первая Ждана.

— К сожалению, да.

— И что вы решили? Насчет дочери? Скажете ей?

— Я так понимаю, от вас Артем ничего не утаил?

— У нас с сыном доверительные отношения, — скупо улыбается она, и я едва не отшатываюсь, чувствуя, что сейчас это был камень в мой огород. Судя по ее взгляду, она не пыталась меня задеть, а просто констатировала факт, а мне всё равно становится неприятно.

— Мы с мужем решили пока не говорить Вере, кем ей приходится Артем. У Романа с вашим мужем давняя неприятная история, и Рома не хочет, чтобы… дети общались.

Я ловлю себя на том, что во всей этой ситуации всё время фигурирует Рома и его желания, и мне это совершенно не нравится. Я снова иду у него на поводу, не думая о том, как будет лучше для всей семьи.

— А вы сами-то чего хотите, Полина? — проницательно интересуется у меня Ждана и попадает своим вопросом в больную точку.

В ее взгляде нет жалости, и я отчаянно надеюсь, что она не знает, кем все эти годы была для моего мужа Малявина, биологическая мать Артема.

— Я хочу, чтобы мой ребенок избежал страданий, — вздыхаю я и произношу заветное желание, которым грезит любая мать. — А вы что думаете? У вас, наверное, тоже с мужем был разговор на эту тему?

— Мы с Веней считаем, что дети должны знать правду. Одна ложь порождает другую, и этот порочный круг становится бесконечным. Так что мы еще в детстве не стали ничего от Артема скрывать.

— А его мать? Как вы решились на то, чтобы позволить им общаться?

Этот вопрос интересует меня даже больше, чем остальные. Иногда я даже задумываюсь о том, что было бы, не будь Малявина любовницей Ромы. Как бы я отнеслась тогда к мысли, что она будет общаться с Верой, как ее родная тетя. Но ответа на этот вопрос не нахожу, так как меня сразу начинает переполнять гнев.

— Не сразу. Поначалу мы представили ее, как дальнюю родственницу, и нас всех это устраивало. Но когда Артему исполнилось пятнадцать, где-то в этом возрасте он сам обо всем догадался. Они ведь даже похожи, если приглядеться.

— И как он отреагировал? — с интересом спрашиваю я.

— Как подросток, — вздыхает Ждана и пожимает плечами. — Злился, бунтовал, а со временем успокоился. Он и раньше-то с Ириной не особо охотно контактировал, а как узнал, что она его мать, которая в детдом сдала, так сквозь зубы до сих пор и общается.

— А к вам? Как он к вам относится?

Я жду ответа, затаив дыхание. Конечно, не сомневаюсь в том, что Ира любит нас, своих родителей, но всё равно мне боязно, что эта Ира может поселиться в ее сердце со временем и занять мое место. Место матери.

— Так же, как и раньше. Мы его любим, и он нас любит, — улыбается тепло Ждана, и ее глаза сияют любовью.

У меня щемит в груди, когда я перевожу взгляд на восхищенную Веру, которая рассматривает в другом конце помещения какую-то фигурку.

— Дело ваше, Полина, мы лезть в ваше решение не будем. Вера — ваша дочь, и вам решать, что вы ей расскажете, а что нет, но позвольте дать вам совет. За правду она будет вам благодарна, а за ложь, если она вскроется, может всерьез обидеться. И чем дольше эта ложь и сильнее последствия, тем глубже будет обида. А может родиться и ненависть.

— Она любит Артема, — с горечью произношу я.

— И он ее, но уже как сестру, — добавляет Ждана. — У них ничего не было, и хвала небесам за это, ведь сейчас есть возможность перевести их отношения в братско-сестринские, но вам решать, что вы скажете дочери. Со своей стороны… давайте просто поужинаем спокойно, а уж потом, если вдруг вы захотите всё скрыть и прекратить общение, Артем мягко расстанется с Верой, и всё закончится.

Я задумываюсь над словами Жданы и маюсь, не зная, как поступить, так что когда мы возвращаемся к мужчинам из мастерской Артема, плетусь сзади. Почти не вслушиваюсь в разговор Жданы и Веры, которая с интересом слушает о детских проказах Артема, и в гостиную вхожу последняя. Так что не сразу понимаю, почему там стоит гробовая тишина.

— Артем, кто это? — раздается дрожащий голос Веры, и я поднимаю взгляд, подмечая и хмурое лицо Романа, и обеспокоенное Вениамина.

А затем перевожу взгляд на сына Дороховых, который держит за талию какую-то миловидную брюнетку своего возраста.

— Познакомьтесь, моя невеста Лола, — отвечает Артем, выглядя при этом мрачным, и я прикусываю губу, услышав вздох дочери.

Черт. Дело принимает плохой оборот.

— Вер, выходи, — уже который раз пытаюсь я вытурить дочь из туалета.

Слышу ее приглушенные рыдания, которые она пытается скрыть от меня, но я стою вплотную к двери, так что ее старания напрасны.

Сердце в груди ноет, стянутое обручем, и я снова касаюсь дверной ручки, раздумывая, не сходить ли за ножом, чтобы вскрыть эту чертову дверь.

Совесть не позволяет.

У нас в доме с самого начала правило уважать чужое личное пространство. Стучать в закрытую дверь чужой комнаты или кабинета мужа. Не входить в ванную, когда там кто-то есть. Даже если дверь открыта.

Я с детства учила детей, что никто не имеет права нарушать их личную зону комфорта, особенно посторонние. Потому и мужа заставляла считаться с ними, хоть он и делал это со скрипом.

Так что даже когда в подростковом возрасте Платона у них были конфликты, Рома никогда не вламывался к сыну в комнату, если он там запирался. Как и я к девочкам.

Желания нарушить это правило у меня никогда не возникало.

До сегодняшнего дня.

— Надо дверь выламывать, — мрачно говорит возникший рядом Роман.

— Ты с ума сошел? Ничего выламывать мы не будем! — шиплю я на него как можно тише, чтобы дочь не услышала.

Ее и так невозможно успокоить, не хватало еще, чтобы ее истерика усилилась троекратно. Рома по этой части тот еще мастак.

— Предлагаешь этот вой до утра слушать?

— Я, конечно, знала, что ты бездушный, но не думала, что до такой степени! Наша дочь страдает, а тебе лишь бы самому не страдать ночью?

— Я не это имел в виду, — цедит муж сквозь зубы и переводит хмурый взгляд на дверь туалета. — Неизвестно, что она с собой сотворить может одна, а так будет на виду.

От слов мужа внутри всё холодеет, и я сжимаю ладони в кулаки, не понимая, что сейчас поставить в приоритет.

К счастью, выбор мне делать не приходится.

В этот момент дверь туалета резко открывается, и перед нами предстает заплаканная Вера. Ее лицо отекшее, раскрасневшееся, глаза мечут молнии, а сама она выглядит такой злой, будто готова совершить какую-то глупость.

Когда Артем представил свою новую невесту, никакого ужина не вышло. Вера сбежала, и мы с Ромой ушли следом. Благо, что муж не полез в драку, ведь этого я боялась больше всего.

— Давай поговорим, Верунь, — пытаюсь я схватить дочь за руку, но она отталкивает меня и идет, как таран, к выходу.

— Ты куда? — снова спрашиваю я, беспомощно разглядывая, как она рваными движениями пытается натянуть на себя ветровку. Не с первого раза попадает в рукав, мне кажется, я даже слышу треск, но она не обращает на это внимания.

— К Дороховым! — выплевывает Вера и задирает подбородок, с вызовом глядя на отца.

Рома прищуривается, но пока молчит, а вот я перевожу взгляды с мужа на дочь и обратно и злюсь, понимая, что ситуация выходит из-под контроля.

— И что ты там забыла, родная?

Голос Ромы звучит уж слишком вкрадчиво и иронично. Он вряд ли отпустит Веру во вражеский дом, и в этот раз я с ним солидарна.

— Гордость свою забыла, — выпаливает Вера и толкает дверь, но она не поддается. Рома запер ее на ключ сверху и снизу, так что ее попытки выйти безуспешны.

— Вер, оставайся дома, не нужно туда возвращаться, — шепчу я, а у самой сердце колотится с такой силой, что будто ребра ломает. — Всё забудется, всё будет… хорошо.

Сгорбленная фигура дочери никак не дает мне покоя. Как и слова Жданы Дороховой.

— Ничего хорошо не будет! — истерит Вера и размазывает по щекам слезы. — Я даже двух слов связать не смогла! Выглядела, как дура набитая, а он… а он…

Она едва не захлебывается в собственных слезах и позволяет мне притянуть ее к себе и обнять так сильно, насколько я могу. Я глажу ее по спине и пытаюсь успокоить, и она вся растекается на мне, словно желе. И не сказать, что меня это радует.

Все последующие дни Вера снова живет у нас, но практически не выходит из своей комнаты. Мало что ест, и это меня всё сильнее пугает. Роман ходит злой, пропадает чаще на работе, и вопрос, как избегать близости, отпадает сам собой.

Мое сердце кровоточит всё сильнее, и чем больше дней я вижу дочь такой потерянной и без аппетита, тем неувереннее становлюсь в своих попытках оградить ее от настоящей правды.

— Вер, нам нужно поговорить, — сдаюсь я в итоге под натиском собственного чувства вины и присаживаюсь на кровать, где дочка лежит уже в привычной позе эмбриона и ни на что не реагирует.

— О чем? — как-то уж слишком равнодушно спрашивает она, и это пугает меня до дрожи в конечностях.

С Ромой я не обсуждала, что хочу всё рассказать дочери, знаю, как он отреагирует, но подчиняться ему не хочу. Не в этой ситуации.

За всем этим забываю даже о собственной жажде мести и пока пускаю всё на самотек. Куда важнее Вера, а не муж и его любовница.

— Об Артеме, Вер. Я хочу тебе кое-что рассказать.

Я вздыхаю, когда дочка медленно оборачивается, присаживается и смотрит на меня настороженно. Не знаю, какие чувства испытываю, когда в ее глазах появляется хоть какой-то интерес.

— И что же? Они уже назначили дату свадьбы?

Она шмыгает носом, а я понимаю, что обнадежить мне ее нечем. Вместе им всё равно не быть.

— Нет. То есть не знаю. Я хотела тебе сказать не об этом.

Вера молчит, но опускает голову, будто прячет от меня выражение лица. За грудиной у меня всё болит и ноет, и я тру ребра через ткань, что совсем не помогает.

— Дело в том, что… Вы с Артемом вместе быть не сможете, Вер. Ты не плачь, дело не в этой… Лоле. Просто… ты ведь уже знаешь, что мы тебя удочерили в маленьком возрасте…

Вера снова поднимает на меня взгляд и хмурится, не понимая, к чему я веду. Сама же я всё хожу вокруг да около, но наконец решаюсь не тянуть.

— Артема тоже усыновили, Вер. Дело в том, что… вы с ним брат и сестра.

Воцаряется глухая тишина, от которой в ушах так шумит, что я не сразу слышу, что говорит Вера, когда открывает наконец рот.

— Что за чушь? — нервно хохочет она, и я ненадолго прикрываю глаза, массируя переносицу.

А когда снова собираюсь с духом, рассказываю ей обо всем. И о ее биологических родителях, и о роли Ирины Малявиной, и об Артеме, который знает, как всё обстоит на самом деле.

— И кто это сказал? Любовница отца?

Вера не сомневается, кем приходилась Малявина Роману. Не поверила в мой рассказ за совместным ужином, а я ее не переубеждаю.

— Да. Она. Ирина — мать Артема и уже много лет общается с Дороховыми, чтобы быть к нему ближе. Она и к нам приходила много лет назад, но… В общем, с ней говорил Роман…

Осекаюсь, когда понимаю, что всю вину сваливаю на мужа. С одной стороны, он всю эту кашу длиной в пятнадцать лет и заварил, а с другой, я не хочу снимать с себя вину за то, как всё обернулось.

— Так может она врет, мам? — отчего-то загорается надеждой Вера, даже не злится на нас за утаивание. — Хочет насолить нам за то, что отец не ушел из семьи ради нее?

— Послушай, Верунь…

— Мне надо поговорить с Артемом! — восклицает Вера, не слушая меня, и бежит в душ.

Я растерянно стою посреди ее комнаты и не знаю, что делать. Совсем не ожидала такого поворота событий, поэтому стою истуканом и молчу, слушая, как в душе льется вода.

С одной стороны, я рада, что дочь больше не лежит пластом на кровати, словно умирающий лебедь. А с другой, мне не хочется для нее новых переживаний. Про Лолу, которую Артем представил невестой, она даже не вспоминает, и я примерно понимаю направление ее мыслей. Верит, что Артем так хотел от нее избавиться.

— Надо сделать тест ДНК, мам! Я уверена, эта Малявина врет! — уверенно заявляет после душа Вера, а я не знаю, стоит ли ей возражать.

Лучше пусть анализы расставят всё по своим местам, чем дочери всю жизнь придется гадать, враньем это всё было или нет.

Я стараюсь не смотреть на Веру с жалостью и отвожу взгляд. Достоверно ведь знаю от Жданы Дороховой, что первым делом они сделали тест ДНК, чтобы проверить, не врет ли Ирина, что она мать Артема.

Совпадение девяносто девять и девять десятых процентов.

Все последующие дни Роман пропадает на работе, а я выдыхаю, пытаясь собрать себя по осколкам. Понимаю вдруг со всей ясностью, что мысль о мести была полной чепухой.

Нет, можно, конечно, продолжать играть роль мстительницы, даже попытаться подставить Романа, ведь он явно в бизнесе использует серые схемы, но за это же время могу потерять саму себя.

— У вас был брачный контракт, Полина Матвеевна? — спрашивает адвокат по бракоразводным процессам, к которому я обращаюсь по совету знакомых. Марта Филипповна Раевская.

— Нет, — качаю я головой. — Брачного контракта не было.

— Раз брачного контракта нет, значит действует режим совместной собственности. Всё, что было нажито в браке, делится поровну — независимо от того, на кого оформлено.

— Даже если бизнес записан только на него? — уточняю я, чувствуя, как напрягается живот.

— Даже тогда, — подтверждает адвокат. — Если бизнес был создан во время брака, он считается совместно нажитым. Вопрос в другом — доказательства. Придется поднимать документы, проводить оценку, возможно, запрашивать финансовую экспертизу.

— Смогу ли я отсудить половину? — спрашиваю прямо.

Для меня это остро стоящий вопрос, ведь Роман изворотлив и умен, к тому же, на его стороне неограниченные финансы и целая команда юристов, которые могут найти лазейки, чтобы оставить меня ни с чем.

Бизнес мне не нужен, но это единственное, что может заставить его пойти мне на уступки.

— Если всё оформим грамотно, и суд не сочтет, что вы добровольно от всего отказываетесь или подписываете что-то под давлением. Главное — сейчас ничего не подписывать без юриста.

Уточнение и не требуется, ведь я не совсем уж дурочка, чтобы подписывать что-то, что будет мне подсовывать Рома, но я всё равно благодарно киваю.

Пришлось даже предварительно опустошить свои счета, чтобы держать финансы наличкой. Дома их держать опасно, так что как нельзя кстати пришлась дача, оставшаяся от моих родителей.

К вечеру, когда я возвращаюсь домой, сразу понимаю, что муж уже дома. В окнах не горит свет, но машина на месте, и мое сердце начинает стучать быстрее.

Дурной знак, предвещающий проблемы, но я так сильно устала бояться, что у меня на это уже просто-напросто не хватает сил.

Рома сидит на кухне, даже не поворачивает ко мне головы, но я ощущаю, что он при этом наблюдает за мной.

— Где ты была?

Вопрос задан обманчиво спокойным тоном, у меня даже мороз по коже. Во рту образуется горечь, ведь раньше мне собственного мужа бояться не приходилось.

— По делам ездила, — отвечаю я и открываю холодильник, не собираясь сидеть перед ним, как какая-то провинившаяся подчиненная.

— По каким делам? В галерее тебя весь день не было.

— А ты за мной следишь, что ли? — хмыкаю я, а сама разогреваю в это время еду.

Поколебавшись, мужу тоже накладываю. Ставлю чайник, а сама понимаю, что просто оттягиваю момент, когда придется обернуться к Роме лицом.

За эти дни буря в моей душе улеглась, даже боль от предательства притупилась, но мне всё еще неприятно находиться рядом с ним в одном помещении. Каждый раз возникает чувство, будто меня окунули в дерьмо.

Не думала, что когда-то наш брак даст настолько большую трещину, и вся моя любовь обернется против меня.

— Галерея тебе больше не интересна, из чего я делаю вывод, что не нужна. Мне ее закрывать?

Едва не усмехаюсь, услышав этот угрожающий тон.

Пожимаю плечами и наконец разворачиваюсь, встречая его мрачный взгляд своим спокойным. Кто бы знал, как тяжело мне дается это мнимое спокойствие.

— Если она тебя не нужна, закрывай, Рома. Это ведь твоя собственность, можешь делать с ней что угодно.

Молчу о том, что уже уведомила персонал, чтобы искали новое место работы, а художников перенаправила к конкурентам. Глупо оставлять то, что может стать предметом шантажа мужа.

— Вот как ты заговорила, — вздернув бровь, протягивает Роман, а я дергаю уголком губ. Не радостно, а скорее с горечью.

— А что ты хотел? — выдыхаю. — Не всё же тебе постоянно меня шантажировать. Забирай свою подачку, она мне больше не нужна.

Сглатываю, чувствуя, как режет горло от непролитых слез, но я на них сейчас не имею права.

— И к чему весь этот вояж? — агрессивно приподнимается Рома, а я молча ставлю перед ним тарелку с едой, а затем сажусь напротив.

Аппетита нет, но я весь день не ела, так что наполняю желудок под его мрачным требовательным взглядом.

— Долго собираешься молчать?

— А что ты хочешь услышать? Галерея мне не нужна, смысла ею заниматься я не вижу, раз ничего там не решаю. Ты же сам не хотел, чтобы я занималась чем-то, кроме дома, так в чем проблема?

Я поднимаю взгляд, сталкиваясь с нечитаемым выражением лица мужа, но даже не пытаюсь понять, о чем он думает. Наверное, это уже неважно.

— Мне доложили, что ты брала консультацию у Раевской, — угрожающе произносит Рома, словно обвиняет меня в смертных грехах, и у меня невольно вырывается смешок.

— И?

Я не притворяюсь, будто не понимаю, о чем он говорит. Просто больше во мне нет того страха, что неделю назад. Внутри меня будто выжженная пустыня.

— И? Это всё, что ты можешь мне сказать, Полина? — хмыкает Роман, но его обманчивое спокойствие напускное, мне ли об этом не знать. — Мы же вроде договорились, что никакого развода. Зачем ты снова затеваешь эту игру? Чего добиваешься? Давай ты просто сразу озвучишь, чего хочешь, и мы закончим. У меня сейчас нет времени еще и с тобой биться.

Раньше бы я спросила, в чем дело, а сейчас мне становится всё равно. Видимо, у него проблемы в бизнесе, но меня это уже мало волнует.

— Тебе нет нужды со мной биться, Ром. Просто давай разведемся спокойно. На фирму я претендовать не стану, если сейчас ты согласишься на развод. Половина имущества и счетов, отличная сделка, как по мне.

Я говорю настолько флегматично, что Рома какое-то время молчит. Смотрит на меня изучающе, будто видит впервые. Мне даже не по себе становится, и я дергаю плечом, словно пытаясь избавиться от его пронзительного взгляда-рентгена.

— Ну правда, Ром, зачем нам воевать? — устало вздыхаю я. За эти дни все эмоции из меня будто высосало, и я ощущаю себя старше своих лет.

— Ты забыла о нашей сделке?

Морщусь, когда он напоминает о Малявиной.

— А какое это уже имеет значение, Рома? Вера всё знает, а ты можешь делать всё, что хочешь. По вторникам-четвергам и остальным дням недели. Мне… всё равно.

Когда я произношу последнюю фразу, вдруг отчетливо понимаю, что так оно и есть. Отболело у меня всё. Ничего уже не чувствую по поводу его измены.

Он явно хочет что-то сказать, даже сжимает кулаки, приподнимаясь, но в этот момент открывается входная дверь. Кто-то нетерпеливо скидывает обувь, а затем несется в кухню.

Вера.

Выглядит заполошной, с темными кругами под глазами. Черты лица заострены, глаза покраснели, словно она давно не спала, и у меня сердце побаливает от того, насколько уставшей она выглядит.

— Мам, ты не представляешь… — выдыхает она, сконцентрировав свой взгляд на мне, а уже затем замечает и отца.

Морщится, но кивает ему, хотя видно, что на отца обижена, причем довольно сильно. Обычно она отходчивая, а тут уже который день его избегает и почти не смотрит, если пересекается.

— Что случилось, Верунь?

Замечаю в ее руке сжатый клочок бумаги, и она улыбается, расправляя смятый лист.

— Результаты анализов готовы. Мои и Артема.

Настораживаюсь, понимая, что она уже прочитала документ.

Ее пальцы дрожат, но с лица не сходит улыбка, что совсем не вяжется с моими представлениями насчет ее возможной реакции. Но вскоре выясняется, что вопросов становится гораздо больше.

— Мы с ним не родственники. Я же говорила, что Малявина соврала!

Чтобы распутать клубок истории двадцатилетней давности, Роман нанимает детектива. Так как мы несколько раз делаем ДНК-тесты Артема и Веры в проверенных лабораториях, и каждый результат выдает один и тот же вердикт. Они не родственники.

Не знаю, как Артем объяснил Вере Лолу, но теперь они практически неразлучны и сияют ярче любого медяка.

Ирины Малявиной в городе нет, на звонки она не отвечает, так что нам пока остается только гадать, зачем она соврала насчет родства.

Рома больше мне не угрожает, даже дома не появляется, а меня одолевает горечь. Я никак не могу от нее избавиться. Вот только прошлое не вернуть, как и наши отношения, так что я стараюсь абстрагироваться и жить дальше, раздумывая, что делать после того, как всплывет настоящая правда.

— Хотя бы дети счастливы, — говорит Ждана Дорохова, когда мы встречаемся с ней в кафе.

В последние дни мы плотно общаемся, ведь ситуация касается наших общих детей. И они явно сделают нас в будущем родственниками, как бы не противился этому Роман.

— Скажи, а вы с мужем уверены, что тесты ДНК Артема и Иры Малявиной правдивые? Вдруг они… не родственники? Малявина ведь работает врачом, у нее могут быть везде подвязки.

Когда эта мысль возникает в моей голове, я уже не могу от нее избавиться.

Возникает надежда, что она вообще никому не родственница и потому больше не появится в поле зрения, и я никак не могу ее унять. Даже сердце заполошно бьется, не оставляя попыток спрогнозировать ближайшее будущее.

— Исключено, Полин, — качает головой Ждана. — У нас друзья семьи клиникой владеют, мы у них делали анализы. Плюс муж настоял на экспертизе в трех клиниках, чтобы исключить вероятность ошибки или подлоги. Даже тайно делали за спиной Ирины, мы ведь тоже предполагали, что такой обман возможен. Поначалу считали, что она пришла ради денег, но уже много лет прошло, а финансов она с нас не тянет. Действительно, тянулась общаться с Артемом, как с сыном. А мы… Мы не смогли отказать.

Ждана вздыхает, но в ее случае ей прощаться с ребенком не пришлось, ведь Артем любит ее, а не Иру, так что не сказать, что она прям сокрушается о прошлом.

Я сглатываю, а сама думаю о том, для чего она пришла в нашу семью. Неужели изначально позарилась на Романа и попыталась так соблазнить? Не отпускает теперь и другая мысль. А что если бы муж с самого начала не стал ничего скрывать? Мы бы ведь еще тогда могли узнать, что Малявина нашей Вере никакая не тетя, и…

Стоп.

Встряхиваю головой. Нечего думать, а что если. Это ничего не изменит.

— Слушай, Полин, я вот о чем с тобой поговорить хотела. Не о наших детях, — произносит снова Ждана, и я поднимаю голову, глядя на ее задумчивое лицо. — Точнее, это их касается, но…

Она мнется, явно не знает, как начать разговор, а я вдруг вспоминаю, что у ее мужа и Романа было общее прошлое. Дарина.

Стискиваю зубы, понимая, что безоблачным брак наших с Жанной детей поначалу явно не будет.

— Ты насчет Дарины? — помогаю я Жанне.

— Да. Мы с Веней ее не жалуем. И мне бы не хотелось, чтобы она вмешивалась в жизнь наших детей. Я бы хотела тебя кое о чем предупредить, боюсь заводить этот разговор с Верой.

Она переводит задумчивый взгляд на улицу, массирует виски и некоторое время молчит. Я же напрягаюсь, чувствуя какой-то подвох. Не перебиваю, ничего не спрашиваю, а жду, когда она скажет то, что хотела.

— Вера молода и беспечна, как и я когда-то, — вздыхает Ждана. — В общем… Ты знаешь ведь, что по молодости Вениамин и Дарина должны были пожениться?

— Да.

— Она потеряла ребенка и…

— Да, мне Рома говорил, но подробностей я не знаю.

— Мне не хочется ворошить прошлое, но рано или поздно подробности всплывут, так что лучше я сама тебе расскажу, а уже дальше ты сама решишь, как преподнести всё Вере так, чтобы она была с Дариной осторожнее.

Настораживаюсь и напрягаю слух. Не хочу пропустить ни слова, чувствуя, как бешено у меня колотится сердце.

— Наши мужья и отец Артема были когда-то дружны. Дарина же была влюблена в Вениамина, а он не обращал на нее внимание. Мы ведь встречались с ним еще со старшей школы, собирались пожениться, но однажды… В общем, не буду вдаваться в подробности, но во время одной из наших ссор он накидался с друзьями и вышло так, что Дарина с Веней переспали, а спустя месяц она заявила, что беременна. Предъявила справку.

Ждана сжимает зубы, когда вспоминает события давно минувших дней. Видно, что ей это до сих пор тяжело дается.

— Веня всегда был честным и сразу признался мне во всем. Я сразу рассталась с ним, но вскоре узнала, что и сама беременна. Не хотела ничего говорить Вене, ведь он уже был чужой жених. Думала, рожу и одна воспитаю ребенка, но моя подруга, узнав обо всем, сама ему рассказала.

Ждана делает глоток воды, на меня не смотрит и продолжает свой рассказ. У меня же внутри всё замирает, когда я ее слушаю.

— Я не собиралась больше иметь с Веней никаких дел, но оказалось, что он уже успел поговорить обо всем с Дариной и пообещал ей, что ребенка не бросит, будет обеспечивать их. Из нас двоих он любил меня, так что твердо решил, что женится на мне. Дарина вроде бы согласилась, никаких истерик не устраивала, так что когда она однажды напросилась ко мне в гости, я ничего не заподозрила.

Ждана опускает голову, и я уже предполагаю, что могло произойти. Ведь детей у них с мужем общих нет.

— Она пришла ко мне с тортом, хотела обсудить со мной, как мы будем жить дальше. Была такой милой, что я потеряла бдительность. Пока я не видела, Дарина подмешала мне что-то в чай, а когда она ушла, у меня началось кровотечение. Ребенка сохранить не удалось, срок был уже внушительный, так что забеременеть я больше так и не смогла. Я к чему тебе об этом говорю. Тогда слухи ходили, что она не впервые подобное проворачивает, так что пусть Вера лучше держится от нее подальше. Уверена, когда Дарина узнает, за кого ваша дочь выходит замуж, просто так это всё не оставит.

— Это всё… ужасно, — выдыхаю я, не зная, что сказать.

Как женщину, я Жанну понимаю, ведь и сама когда-то потеряла ребенка. Вот только в отличие от нее после я родила еще детей, а ее этой возможности лишили.

— Дарина потом тоже ребенка потеряла, Полин, уж не знаю, по какой причине, может, это ее возмездие за детоубийство, но с тех пор наши мужья и не общаются.

Мое сердце гулко колотится, мне есть о чем подумать, так что когда я возвращаюсь домой, меня одолевает совсем другая мысль.

Я постоянно возвращаюсь к прошлому и думаю о том, был ли мой собственный выкидыш случайным… Или нет?

От происходящего вокруг у меня кругом идет голова. Она едва не пухнет от того, как быстро жизнь моей семьи встает вверх дном и пестрит столькими событиями, которых и за весь брак не наберется.

Детей в подробности не посвящаю, так что старшие даже и не в курсе, какие страсти кипят в доме.

Между тем, адвокат планомерно занимается подготовкой к разводу, ведет переговоры с юристами Романа, которые явно пытаются оттянуть время, придираясь к любым мелочам.

Я же не могу выбросить из головы слова Жанны Дороховой и гадаю, что же было в прошлом. На мужа свои подозрения не вываливаю, знаю, что он всегда будет на стороне своей сестры, но уже не испытываю по этому поводу горечи.

Когда я приняла окончательное решение о том, чтобы разойтись, мне стало так легко и спокойно, что я сразу поняла, что всё делаю правильно.

Все эти дни Дарина живет в городе, но в гостинице. Знаю, что Роман видится с ней и делится семейными проблемами. Эта его тяга советоваться с сестрой вызывает зубную боль, но я помалкиваю, решив встретиться с золовкой с глазу на глаз.

Что толку гадать, если можно задать вопрос напрямую?

— Надо же, и года не прошло, как королевишна решила извинения мне за свою грубость принести, — фыркнула Дарина, когда мы встречаемся в кафе. Я специально выбрала людное место, опасаясь, что не сдержусь и могу устроить потасовку, если мои подозрения подтвердятся.

— С чего ты взяла, что я собираюсь извиняться? Я перед тобой ни в чем не виновата, — холодно парирую я и пожимаю плечами.

Наши с ней взгляды скрещиваются в воздухе, и она пытается давить, хочет заставить меня отвести свой первой. Вот только мне больше нечего опасаться. Какое мне дело до реакции Романа, раз брак сохранять я не планирую?

— Тогда что тебе нужно? — вздергивает бровь Дарина, но хмурится, явно обескураженная тем, как всё обернулось. Она-то ведь думала, что я, как обычно, покаюсь, и она снова продолжит изводить меня, как и предыдущие десятилетия.

Не успеваю я и рта открыть, как она делает неправильные выводы.

— А, поняла, — ухмыляется. — Хочешь, чтобы я на брата повлияла? Не хочешь развода, верно?

Мои брови явно удивленно уезжают вверх. Я и не скрываю озадаченности.

— Не знаю, что тебе Роман наплел, но именно я инициатор развода, так что не говори глупостей, Дарина.

Из меня вырывается раздражение, и я прикусываю губу, чтобы не ляпнуть чего похлеще. Такими темпами до своего вопроса я и не доберусь, разругаюсь с Дариной раньше.

— Ну-ну.

Она мне явно не верит, вон как скептически кривит губы. Я же вдруг смотрю на нее другим взглядом. Не с позиции жены ее младшего брата, а просто как женщина на женщину. И увиденное меня поражает. Я замечаю то, чего не видела раньше. Насколько Дарина несчастна и желчна, отравляя своим характером саму себя.

— Роман рассказал тебе, с кем встречается Вера? — задаю я вопрос, начиная издалека.

Хочу посмотреть на ее реакцию, чтобы убедиться, что Ждана Дорохова не соврала, преследуя собственные интересы.

— С отродьем Дороховых, — выплевывает Дарина и резко выбрасывает руку, хватая граненый стакан с водой. Делает несколько жадных глотков и отворачивается к окну, словно пытаясь скрыть от меня свои эмоции.

Мне и смотреть на ее лицо не нужно, чтобы видеть, как она уязвлена. Руки дрожат, жилка на шее бешено бьется. Такие мелкие детали выдают ее состояние сразу.

— Я уже сказала брату свое отношение к этому безобразию, Полина, — подает наконец голос Дарина, и он у нее слегка дрожит. — Этот союз неприемлем, и ты должна сделать всё, чтобы разлучить этих голубков.

Последнее она выдавливает из себя с каким-то омерзением.

— С чего вдруг? Вера совершеннолетняя и сама способна выбирать спутника жизни. Дороховы — приличная семья, нашего круга, не вижу причин, почему ей не быть с Артемом, — провоцирую я ее, зная, что вывести из себя эту женщину довольно просто. Она авторитарна и не терпит, когда ее слово ставят под сомнение или же спорят.

— Вера… Эта дрянная мерзавка специально выбрала самого неподходящего парня… — шипит Дарина, но я подаюсь вперед, перебивая.

— Следи за языком, ты говоришь о моей дочери, Дарина, — порыкиваю, предупреждая ее, чтобы не считала, что я спущу ей с рук такие оскорбления в дальнейшем.

Впрочем, ее поведение и правда вызывает удивление. Она, конечно, и раньше могла высказать критику в адрес моих детей, если они шумели или баловались, но никогда в ее голосе не было такой ненависти.

Золовка ненадолго замолкает, прищуривается, разглядывая меня будто в первый раз, и мне вскоре надоедает это молчание, ведь сюда я пришла не для того, чтобы праздно провести время.

— У меня был разговор с Жанной Дороховой, Дарина, и она мне много интересного рассказала, — протягиваю я, впиваясь при этом взглядом в глаза золовки.

Они у нее наливаются красным, какой-то капилляр лопнул от перенапряжения.

— Не смей говорить мне об этой потаскухе! — повышает голос вышедшая из себя Дарина и сжимает ладони в кулаки, вдавливая их в стол. — Она украла у меня мою жизнь, а теперь смеет поливать меня грязью?!

Не в силах молчать, она вываливает на меня целый ворох обид, из чего я делаю вывод, что Ждана была все-таки права. Конечно, Дарина ни в чем не призналась, но я умею читать между строк.

Меня с головой накрывает разочарование, и настроение падает, так как я до последнего надеялась, что Дарина не настолько цинична и жестока, чтобы лишить кого-то счастья материнства.

Колеблюсь, желая задать вопрос про себя, как вдруг она говорит то, что заставляет меня насторожиться сильнее.

— Была бы ты поумнее, поступила бы также, Полина. Не пришлось бы мучаться с любовницей мужа, которая сына ему внебрачного родила. Подсыпала бы травки, оставалась бы и сейчас счастливо замужней дамочкой.

По коже проходит мороз, когда я вижу лицо Дарины в этот момент. Черты ее лица заостряются, тени под глазами выделяются сильнее и углубляются, отчего ее глаза кажутся огромными и глубоко посаженными.

— Я бы так не поступила, — говорю я спокойно, хотя внутри меня бурлит целый вулкан невыраженных эмоций.

— Ой ли? — фыркает Дарина и откидывается на спинку кресла. — Настоящая женщина, чтобы сохранить семью, пойдет на что угодно.

Задумчиво окинув меня взглядом, она презрительно добавляет:

— Впрочем, ты до этого звания не дотягиваешь. Клуша бесхарактерная. Жаль, что брат тебя после выкидыша не бросил. Жа-а-алостливый.

Она явно уже не контролирует себя, несет всякую чушь, но мне это на руку.

— А ты ведь именно на это и рассчитывала, Дарина. Что подсыпешь мне травку, я потеряю ребенка, и Роман бросит идею жениться на мне.

Я рискую, выпалив всё прямо, но уже просто нет сил терпеть и думать, как подвести ее к нужному разговору. Вот только она уже выведена из себя и взбудоражена, так что признание бросает мне в лицо с ядовитым удовольствием.

— А ты что думала, дрянь? Что будешь пузатая передо мной ходить и хвастаться беременностью, в то время, как я своего малыша потеряла? Можешь не скрывать, поблизости нет Ромы, Полина, я тебя давно раскусила. Ты специально забеременела, мне назло!

Я поджимаю губы и смотрю на нее с жалостью. Сглатываю горький ком и понимаю, что все силы утекли, и я даже рот открыть, чтобы разораться, не могу. Но отчетливо вижу, что эта женщина сошла с ума, раз позволяет себе такие беспочвенные заявления.

— Что за чушь ты несешь, Дарина? Я даже не знала, что ты была беременна, — выдыхаю я и качаю головой. Резко встаю, не желая больше дышать с этой никчемной женщиной одним воздухом.

— Не нужно…

Не знаю, что она хотела сказать, но я вдруг не выдерживаю и выливаю ей в лицо остывший кофе. Руки у меня дрожат, но чашку обратно на стол я ставлю уже куда спокойнее.

— Ты мне противна, Дарина. Ты заслужила всё, что с тобой происходит. Если я узнаю, что ты околачиваешься около моих детей или, не дай бог, подсыпешь им что-то, эту запись я отнесу в полицию. И в этот раз тебе уже будет не отвертеться от правосудия.

Я стучу пальцем по телефону и быстро ухожу, не в силах и дальше смотреть на старшую сестру Романа. Хвалю себя за то, что с самого начала включила диктофон.

Дарина что-то кричит вслед, порывается побежать за мной, но ее останавливает официант, чтобы она оплатила счет. И за это время я успеваю отъехать от кафе и позвонить мужу.

— Нам нужно встретиться. У меня есть что тебе показать.

Мой голос звучит равнодушно и устало, но это и немудрено. Я выжата, словно половая тряпка. Мне бы прилечь и отдохнуть, но я хочу поскорее покончить со всем и перешагнуть прошлое, так что еду в офис к мужу, чтобы раз и навсегда поставить в наших отношениях точку. И теперь у меня для этого куда больше оснований, чем измена, которую за предательство Роман не считает.

— Чего ты хочешь? — глухо спрашивает муж, прослушав сделанную мной запись.

Он спал с лица и всё смотрит на экран телефона, будто что-то может измениться за это время.

Я же предусмотрительно перекинула себе запись на почту и сохранила в облаке на тот случай, если он вздумает удалить компромат. Вот только я, видимо, настолько привыкла считать его исчадием ада за эти дни, что готова к любой его выходке. Но этого не происходит.

Он спокойно передает мне телефон и поднимает на меня взгляд. Я же не могу прочитать его мысли, так как выражение глаз остается бесстрастным, но по сжатым челюстям вижу, что он зол.

— Развода, Ром, — устало вздыхаю я и тру переносицу, не сводя взгляда с человека, которого считала своей опорой. Не то чтобы я сейчас испытываю горечь или обиду, но что-то внутри неприятно ворочается от мысли, что мы с самого начала, когда создали семью, впустили внутрь посторонних.

— Хорошо.

Я не сразу осознаю, что муж соглашается на мои условия. Даже открываю рот, чтобы настоять на своем, но замираю на полуслове, в шоке глядя на него.

Выглядит он неважно. Уставший, изможденный, будто несколько дней не спал, чем-то озабоченный. Мы оба знаем, чем.

— И пусть Дарина к детям не лезет. Я не стану рассказывать им эту неприятную историю, ни к чему им знать такие грязные подробности, но предупрежу, чтобы не доверяли ей. Историю Дороховых утаивать не стану.

Последнее добавляю тверже, чтобы он не посмел убеждать меня, что и эта информация им ни к чему.

Я не знаю, поверил ли Рома тому, что рассказала Ждана, ведь фактически Дарина не призналась в этом злодеянии, но ему оказалось достаточно и тех слов, что его сестра вывалила на меня. И отчего-то мне кажется, что собственного ребенка он ей простить не сможет.

— Хорошо, я тебя в этом поддержу, — снова идет на уступки Рома, тем самым удивляя, и я дергаю плечом, когда он впивается в меня взглядом и что-то выискивает на моем лице. Делает это как-то жадно, что мне хочется отскочить, так как такое внимание с его стороны мне больше ни к чему.

— Прекрати, Ром, хватит. Это неуместно.

Мой голос слегка хрипит, но я стою на своем. Чувств больше между нами нет, и его попытки что-то найти во мне раздражают.

— И что? Это… всё?

Рома сглатывает, резко встает с кресла и подходит к окну. Кладет руки в карманы брюк и смотрит в окно, не оборачиваясь ко мне. Спина его выглядит напряженной, и я прикрываю ненадолго глаза, собираясь с мыслями.

— Всё, Ром. Между нами всё кончено, — киваю я, проговаривая вслух. Не хочу, чтобы у него остались какие-то надежды.

Какое-то время в кабинете царит тишина, и когда у меня снова стреляет в висках, я поднимаю самую неприятную тему, которую нужно решить.

— Что там с Малявиной, Ром? Ты ее нашел?

В этот момент, когда он отрицательно качает головой, я уже жалею о том, что поставила условие выкинуть ее из города. Иначе бы сейчас мы уже узнали тайну рождения Веры.

— Я нанял детектива, Полин, чтобы он поднял данные о рождении Веры. Есть кое-какие зацепки.

— Что там?

Я вскидываю голову, кладу ладонь на грудь, чтобы унять бешеное сердцебиение.

— Вера — дочь моего друга, Паши Севастьянова, — говорит он то, что я и так знаю, но затем озадачивает. — Но его жена, Марина, не является ее биологической матерью.

— Что? — выдыхаю я и хмурюсь.

Нечто подобное стоило ожидать, но всё равно это становится новостью, которая оглушает.

— Марина удочерила Веру, поэтому изначально мы и не знали с тобой, что родила нашу дочь другая женщина. До того, как жениться на Марине, Пашка встречался с другой. Она умерла при родах, а Марина приняла ребенка, как своего.

— Но как же… — замолкаю я на полуслове, пытаясь уложить в своей голове, как всё было на самом деле. — Понятно тогда, что Ира Малявина Вере не кровная родственница, но если Паша был биологическим отцом Артема, как так вышло, что тест ДНК не показал их родство с Верой? Отец ведь один…

— А на этот вопрос нам ответит Ирина, — флегматично произносит Рома. В отличие от меня, он держит себя в руках и выглядит более-менее спокойным.

— Пусть твои юристы подпишут досудебное соглашение, Ром. Не тяни, пожалуйста, с разводом.

— Так не терпится стать свободной женщиной? — усмехается он, и я морщусь. Хотела бы избежать дальнейших разговоров, так что встаю, намекая, что диалог окончен.

— Сделай всё, как положено, Рома. В память о… Я ухожу, не договорив. Не хочу потерять лицо.

Несмотря на то, что чувства умерли, внутри живет ностальгия по былым временам, и от этого никуда не деться. Я не могу похоронить последние тридцать лет.

Воспоминания — часть меня. Были и навсегда останутся. Были ведь и хорошие моменты, и для собственного счастья мне лучше не концентрироваться на плохом.

В конце концов, Рома — отец моих детей. В будущем мы неизбежно будем пересекаться.

Рома, к счастью, не идет за мной. Отпускает. И это вызывает у меня облегчение.

Но у лифта я неожиданно сталкиваюсь с Кириллом. Приходится растянуть губы в улыбке при виде зятя, а вот он с любопытством смотрит мне за спину.

— Не знал, что вы сегодня планировали в офис придти.

— К Роме приходила.

— Ясно, — отвечает он коротко, но видно, что хотел бы узнать, о чем мы говорили.

За все эти годы, что он женат на Мел, близки мы не стали. Уж слишком зять казался мне скользким. Но Рома приблизил его, и я молчала, ведь муж всегда сам знал, что делал. А сейчас это и подавно не мое дело.

— Хорошо, что я застал вас, Полина Матвеевна. Я хотел кое-что уточнить насчет галереи.

— Теперь ты ею занимаешься? — вздергиваю я бровь в удивлении. — Не знала, что Рома решил ее не закрывать.

— Я убедил его, что в таких кардинальных решениях нет нужды, — улыбнулся Кирилл, и меня охватил озноб. Не понравился мне его взгляд, уж слишком циничный и деловой.

— Как дети?

Я соскучилась по внукам, но в последнее время не нахожу в себе сил съездить к детям, а сами они к нам приезжают только если собирается вся семья.

— Растут, — неопределенно отвечает Кирилл. В такие моменты напоминает мне Рому по молодости. Он тоже практически не знал, чем занимались наши дети. Ведь воспитанием занималась я, в то время как он зарабатывал деньги.

— Я созвонюсь с Мел, — говорю я и быстро вхожу в лифт, радуясь, что зять не входит следом.

Общение с ним меня тяготит, и я раздумываю, стоит ли сказать свои опасения Роме. Вот только быстро отбрасываю эту бредовую мысль из головы.

Я ведь и раньше пыталась убедить мужа, что не стоит так много ответственности взваливать на Кирилла.

Он мне и до брака с Мел казался мутным, но Рома лишь отмахивался от меня, говоря, что я ничего не смыслю в делах, как и в людях, и со временем я перестала высказывать ему свои мысли.

Что толку, если мое мнение он никогда не считал значимым.

Рома, к счастью, свое слово сдержал, так что вскоре нас развели. И в один из дней я выхожу из государственного учреждения с долгожданным свидетельством о разводе. И не знаю при этом, какие испытываю эмоции.

С одной стороны, мне грустно, что так повернулась жизнь, ведь я никогда не любила кардинальные перемены. Особенно сложно это, когда тебе пятьдесят. Ведь большая часть жизни прожита, и теперь мне придется думать, чем заниматься. Это раньше я могла себе позволить не думать всерьез о заработке, ведь обеспечивал меня муж.

Конечно, я получила солидный счет в банке, а также долю в фирме Романа, на чем настоял мой юрист, намекнув, что так возможная доля дополнительного наследника на стороне уменьшится.

Это стало решающим аргументом, чтобы претендовать на всё совместно нажитое. А Рома и не противился, видимо, после некоторых новостей, наконец, почувствовал собственную вину.

Перед тем, как сесть в машину разведенной женщиной, я кидаю взгляд на Рому, который вышел следом за мной, и вздрагиваю. Теперь наше общение будет проходить в новом статусе.

Он явно хочет мне что-то сказать напоследок, но я резко сажусь в машину и выезжаю с парковки. Прямо сейчас говорить с ним у меня нет желания, и я не хочу бередить зажившие раны.

Дом, в котором мы проживали последние годы, выставлен на продажу, а сама я купила себе квартиру в центре, чтобы полностью начать новую жизнь с нуля.

Дети одобряют мой поступок, кроме старшей Мел. Она обижена на меня за то, что я приняла решение, с ними не посоветовавшись.

И эта ситуация вдруг ясно показала мне, что все эти годы я жила семьей.

Не была личностью, оттого Мел и считает, что я не имела права на развод.

Горько, но это еще раз доказало мне, что я всё сделала правильно.

Минимум месяц мечтаю с бывшим мужем никак не пересекаться, но спустя две недели находится Ирина Малявина. И этой встречи избегать я не собираюсь.

О появлении в городе Малявиной мне сообщает, на удивление, Ждана Дорохова. Оказалось, что именно с ней связалась Ирина, ведь Артем не принимает ее звонки.

— Я назначила ей встречу, но она не знает, что я приду не одна, — предупреждает меня Ждана. — Мужу я ничего не говорила, думаю, для начала лучше поговорить женской компанией.

Я соглашаюсь, так как знаю, как может быть вспыльчив тот же Роман. А сейчас нам нужен конструктивный диалог, а не угрозы со стороны Верхоланцева. Так что на встречу в кафе я прихожу одна, дождавшись отмашки Жанны, когда она завершает свой разговор с Малявиной.

— Я отойду ненадолго, оплачу пока счет, — шепчет она мне, пока Малявина смотрит на меня настороженным взглядом, словно я змея, от которой она не знает, чего ожидать.

Довольно странно поменяться местами, ведь это она была для меня хладнокровной змеюкой, которая разрушила мой брак, но вся моя злость улетучивается, когда я принимаю для себя тот факт, что мужчина не телок, а имеет свой ум.

И если Рома был настолько глуп, что пошел налево, почему я должна испытывать ненависть к этой женщине. Впрочем, неприязнь к ней проникла мне в кровь, и я уже не смогу от этого чувства избавиться. Но держу в голове, что никуда она из жизни Верхоланцева не исчезнет. Ведь у них общий сын.

— Ты хотела поговорить, — высокомерно произносит Ирина, вздернув подбородок, но я вижу, что она хорохорится. Опасается меня и, видимо, не знает последних новостей, что Роман свободен.

Я пропускаю мимо ушей ее заносчивость, так как скандал меня сейчас не интересует. Хочется узнать правду, а если я начну наезжать, вряд ли она пойдет на контакт.

— Ждана уже сказала тебе, что Артем и Вера не родственники? — наклонив голову набок, задаю я вопрос, тщательно разглядывая выражение ее лица.

Она хмурится и кивает, но мне кажется, как будто и для нее эта новость является ошеломляющей.

— Артем — мой сын, в этом нет сомнений, — задумчиво говорит она. — Да и мы с Мариной были сестрами, похожи друг на друга, как две капли воды. Так что это всё не может быть правдой.

Видимо, Марина не сказала своей младшей сестре о том, что не рожала ребенка. Когда я ввожу Ирину в курс дела, она замирает, а затем мрачнеет. Даже ее взгляд становится стеклянным, и она задумчиво прикусывает собственную губу.

Я наблюдаю неотрывно, даже не моргаю, поэтому вижу, как расширяются ее глаза, словно она что-то поняла. Спустя минуту она начинает суетиться и едва не плачет, впопыхах хватает сумку, но рассыпает содержимое на пол. Дрожащими руками хватает всё, пытаясь запихнуть обратно, но руки ее не слушаются, оттого и получается из рук вон плохо.

— Не может быть… Как же так… Он отец…

Ее бормотаний почти не слышно, но я сижу рядом, так что слышу каждое ее слово.

— Кто отец Артема? — сразу догадываюсь я, в чем дело, но ловлю на себе осоловевший взгляд. Малявина даже не видит меня, вскакивает и убегает, словно за ней черти гонятся.

В этот момент как раз к столу возвращается Ждана, и мы обе хмурым взглядом провожаем спину Малявиной.

— Она что-нибудь сказала тебе?

Я нахожусь в шоке и моргаю, не в силах сразу ответить.

— Сказала, — выдыхаю, чувствуя, что Малявина в нашей жизни еще появится. — Кажется, Паша Севастьянов — не отец Артема.

Ждана не сразу понимает, что я ей говорю, а когда до нее доходит, то бледнеет.

— Это что же получается, появится… биологический отец Артема? Живой?

Дорохова спадает с лица, а затем практически убегает, явно желая поделиться информацией с мужем. Так что в кафе я остаюсь одна.

С одной стороны, я чувствую облегчение, что Малявина не имеет никакого отношения к моей Верочке, а с другой, мне немного стыдно перед Жанной. Иррациональное чувство, ведь не я виновата в том, что у Артема есть другой отец. Гадать, кто он, не хочу, так как в последнее время голова у меня просто пухнет от того обилия информации, которая на меня вываливается.

Дочка уже знает от меня, что Малявина ей не кровная родственница, так что я зависаю над ее номером телефона и решаю ничего ей больше не говорить. Всё остальное касается уже Дороховых. И если Артем захочет, то сам расскажет ей, как обстоят дела. Вот только зря Ждана так сильно переживает, ведь Артем уже совершеннолетний, и его никто не заберет.

Когда я возвращаюсь в новую квартиру, осматриваю многочисленные коробки, которые так и не распаковала, и ложусь на новый диван. Не знаю, как долго не двигаюсь, но когда достаю телефон и вижу, что мне никто не звонил и не писал, осознаю, что кроме своих детей у меня никого нет.

Все немногочисленные подруги, которые были у меня в студенческий и школьный период, давно канули в лету. Поначалу мы еще встречались, но со временем меня затянула семейная жизнь, и общение прекратилось.

А теперь выходит, что к пятидесяти годам у меня даже нет того человека, с которым я могла бы обсудить свой развод. И вообще посоветоваться, что же мне делать дальше.

— Господи, — шепчу я в пустоту, а затем подрываюсь, чтобы чем-нибудь себя занять. Хотя бы той же уборкой, чтобы мысли об одиночестве не терзали мой разум.

Спустя пару часов, когда я выношу последний мешок с мусором, чувствую себя немного удовлетворенной и физически вымотанной.

Захожу в лифт и уже было хочу уехать наверх, как в последний момент внутрь вбегает неопрятный бугай. Забиваюсь в угол лифта и настороженно смотрю на него через отражение зеркала. Небритый, в пыльных джинсах и черной толстовке с капюшоном, который закрывает лицо.

Отвожу взгляд, когда он смотрит на меня в ответ, но прямо, не через зеркало. По коже проходит мороз, ведь он так и не нажал кнопку своего этажа, а едет со мной на мой. А когда створки лифта раскрываются, я выбегаю и слышу позади его гулкие шаги.

Чертыхаюсь и резко разворачиваюсь, выставив ключ, как орудие. Понимаю, что это бесполезно, но страх буквально обволакивает меня, не давая мыслить разумно.

Сердце гулко колотится, к горлу подкатывает ком, мешающий даже закричать, а лицо нависшего надо мной мужика кажется мне зверским и угрожающим.

— Имя?

Голос у него хриплый, низкий, аж мороз коже. Взгляд, который он кидает на выставленный мною ключ, насмешливый. Мы оба понимаем, что ключом я защититься от него даже при желании не смогу.

— Ч-что?

— Ты новая владелица квартиры?

— Д-да.

Скольжу взглядом по сторонам, надеясь, что кто-нибудь выйдет из квартир напротив, чтобы спасти меня, но, как назло, на лестничной площадке мы одни.

— Мне долго ждать? — слегка раздраженно спрашивает мужчина, и я непонимающе взираю на него снизу вверх.

— Чего ждать?

Пытаюсь оценить, сумею ли добежать до лестницы и рвануть вниз, но он стоит настолько близко, что только руку протяни, и схватит меня за шкирку играючи, даже не приложив к этому особых усилий.

— Когда ты назовешь свое имя.

Он ощеривается и хмурится, даже недовольно и демонстративно поглядывает на свои наручные часы. Вот они оказываются как раз совсем не простыми. Так что я сильнее настораживаюсь, ведь чуть не приняла этого мужчину за бродягу или спившегося соседа.

— Мы на ты с вами не переходили. И зачем вам мое имя? Я сейчас закричу и…

Не договариваю, так как в этот момент происходит кое-что из ряда вон.

— Полина?

Он наклоняет голову набок и прищуривается. Идет активная работа мысли, а затем взгляд загорается, и всё напряжение из него уходит.

— Кто вас подослал? Я заплачу больше!

На секунду мне даже кажется, что это Роман так решил расправиться со мной, лишь бы не отпускать. Страх настолько сковал меня, что я не сразу понимаю, что мужчина напротив делает шаг назад и поднимает руки ладонями ко мне. Слегка улыбается и всячески демонстрирует, что угрозы для меня не представляет.

— Не бойся, я не… Кхм… Я не собирался причинять тебе вред, я твой сосед, — говорит бородач и задумчиво трет заросший подбородок.

Тревога отпускает меня не сразу, я практически вжимаюсь в металлическую дверь, словно это могло бы мне как-то помочь, будь это какой-нибудь киллер, а не обознавшийся сосед.

— Вы меня с кем-то перепутали, — произношу я спустя время, окинув мужчину взглядом.

Он мне совершенно незнаком, так что я качаю головой, понимая, что он принял меня за другую женщину. Мало ли, кто раньше здесь жил до меня. Я ведь покупала квартиру через риелторское агентство.

— Полина Кравчук?

Не то вопрос, не то утверждение.

Я уже было хотела открыть свою дверь и скрыться в глубине квартиры, как замираю, ведь он произнес мою девичью фамилию. Я не стала ее возвращать после развода, так как привыкла быть Верхоланцевой, да и не хотела заморачиваться с кипой документов. Уже даже сама будто забыла, как меня звали до замужества, а теперь вдруг ко мне врывается прошлое.

— Это моя девичья фамилия, — осторожно отвечаю я и еще раз окидываю взглядом этого бугая. Но чем больше смотрю, тем сильнее понимаю, что в голове не возникает никаких ассоциаций.

— А вы…

Я провожу рукой в воздухе, поднимаю взгляд на лицо мужчины и жду ответа. Он же не спешит заговаривать со мной снова, с интересом изучает меня. Бесстыдно и слишком откровенно. Он явно не из тех, кто может чего-то стыдиться.

— Михаил Любимов. Неужели не помнишь? Хотя больше тридцати лет прошло, не удивительно.

Хмурюсь, а затем снова окидываю его взглядом.

— Мишка?! Тебя совсем не узнать.

Пытаюсь сопоставить знакомое с детства имя с этим крупным соседом. Тот Михаил Любимов, которого я знала раньше, был щуплым очкариком с близорукостью. Высоким, долговязым сыном наших соседей. Не сказать, что мы так уж близко общались, но наши родители дружили, так что мы часто пересекались.

— В последний раз мы виделись, когда ты школу закончила, Полина, так что я не удивлен, что ты меня не узнала, — улыбается Миша, и я тепло растягиваю губы в ответ.

Его появление неожиданно возвращает меня мыслями к прошлому, когда были живы родители, и я не могу сдержать чувство ностальгии. Последнее, что я о нем помню, так это то, что после школы он ушел в армию, а больше я его и не видела.

— А вот ты меня узнал, — задумчиво протягиваю я, нахожусь всё еще в шоке.

— Просто ты совсем не изменилась, Поль.

Миша широко улыбается, а я качаю головой.

— Ты мне льстишь. Мне же пятьдесят, а не восемнадцать.

Не сказать, что я ему верю, но всё равно от комплимента становится приятно. Но ненадолго.

— Что это только что было, Миша? Ты всех новых соседей так встречаешь?

Он чертыхается и морщится, и вдруг я замечаю то самое сходство, на которое не обратила внимание раньше. Он дергает верхней губой и прищуривает глаз так же, как и в юности.

— Многолетняя привычка, — отвечает он. — Ты показалась мне… ммм… подозрительной.

Он вдруг кидает странный взгляд на мою дверь, но я не пойму, в чем дело. А спросить уже не успеваю. Открывается соседняя дверь, и оттуда выглядывает молодая девушка. Лет тридцати пяти на вид, брюнетка, выражение лица сразу выдает в ней первостатейную стерву. Но больше всего поражает ее наряд. Прозрачный пеньюар, под которым явственно видно, что она в одних лишь красных кружевных трусиках.

— Миш, ты долго? — протягивает она томно, а сама стреляет настороженным взглядом в меня.

Секунда на осмотр, и девица расслабляется, выдав мне вердикт. Безопасная.

Любимов что-то говорит мне и скрывается за дверью своей квартиры, а вот я вхожу в свою уже оглушенная. Отчего-то усмешка на губах его женщины заставляет меня почувствовать себя куда более уязвимой, чем после встречи с Малявиной.

Я подхожу к зеркалу и едва не чертыхаюсь, увидев, в каком виде предстала перед другом детства. Растянутые в коленках пыльные треники, замызганная дырявая футболка, проигравшая неравный раунд с многочасовой уборкой, и растрепанная гулька, которая совсем меня не красит. Уже даже не говорю о том, что морщинки углубились и стали более заметными.

Неудивительно, что Миша Любимов посчитал меня подозрительной. Наверняка принял меня за местную бомжиху.

— Что ты делаешь, мам? — раздраженно интересуется Мелания, с недовольством разглядывая коридор моей новой квартиры.

За последнюю неделю я ее обставила и придала уют, но не сравнить с той роскошью, что была у нас в коттедже. Там я ориентировалась на вкусы мужа, который любил, чтобы нас окружало всё самое дорогое и современное. Здесь же сделала так, как нравится мне. Чтобы мне хотелось приходить домой с радостью и улыбкой на лице.

Но Мел в этом плане похожа больше на Романа, так что убранство ей не нравится. Как и картины, которые я развесила на стенах в коридоре.

— Что это за мазня? Ей место на свалке.

Она кивает на ближайшую картину, и я поджимаю губы.

— Я ее сама нарисовала, Мел. Буду рада, если ты проявишь хоть каплю уважения и прекратишь критиковать всё, что я делаю. Если тебе не нравится квартира, я не настаиваю, чтобы ты поменяла свое мнение. Но не тебе здесь жить, так что прекрати высказывать мне свои претензии. Тебе почти тридцать, ты уже давно не подросток.

Это самая длинная и обличающая тирада, которую я использую в ее отношении, так что ничего удивительного в том, что она теряет дар речи.

Открывает-закрывает рот и смотрит на меня словно рыба, выброшенная на берег. Не знает, что сказать, и просто пучит глаза, разглядывая меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Чай будешь? Я пирог вишневый испекла, так что проходи, — киваю я и иду первая на кухню.

Слышу за собой ее тихие шаги и горжусь собой. Давно пора было перестать потакать ей во всем. И почему я не замечала раньше, что она, как и Роман, пытается подогнать меня под свои стандарты?

— Что с тобой, мам? Ты изменилась. И меня это пугает, — признается Мел, растерянно стоя возле стола.

Мнется и не знает, куда себя деть. В глазах отражается эта ее неуверенность. Новое она ничего не любит, так что сейчас, когда моя жизнь так кардинально поменялась, старшая дочь теряется. Никак не может привыкнуть к переменам и усиленно им сопротивляется.

— Я просто начала уважать себя, Мел. Пусть фраза звучит пафосно, но она отражает действительность.

Не сказать, что она правдива до конца, но я на пути к тому, чтобы впервые делать именно то, что хочется конкретно мне. Не оглядываясь ни на мужа, ни на детей.

Слишком много лет я посвятила себя семье, и вот во что это вылилось. В предательство и потерю себя.

Сейчас мне даже не верится, что раньше я годами жила едва ли не по чужой указке, а в этот год будто очнулась после долгого сна.

— Ты ведь любишь папу.

В голосе дочери звучит надежда, и я прикрываю глаза. Не оборачиваюсь, а после того, как привожу свои эмоции в порядок, разливаю нам чай в чашки и ставлю пирог на стол. Мел садится, но ответ получает не сразу. Я его сначала тщательно обдумываю.

— Я любила Романа, ты права, Мел. Но предательство — это не то, что я могу простить.

— Если любишь, то простишь, — как-то обиженно произносит она, а я даже не злюсь.

Сколько бы ей не было лет, она всё равно мой долгожданный первенец и ребенок. Вряд ли я смогу вообще воспринимать ее взрослой, но в такие моменты мне хочется, чтобы она не была ребенком. Уж слишком по-детски ведет себя, словно мы с ее отцом — это ее игрушки, которые вышли из-под контроля.

— Всё несколько сложнее, Мел. Тебе это сложно понять, и я надеюсь, что ты никогда с таким не столкнешься, но развод — мое решение, и обсуждению оно не подлежит.

Дочь недовольно поджимает губы и отводит взгляд. Не хочет встречаться со мной глазами, а я и не настаиваю. Пройдет время, и даже она смирится.

— Платон и Вера с отцом не общаются, — добавляет она спустя минуту молчания. Явно хочет, чтобы я вмешалась, но я так устала быть миротворцем, что опускаю руки, решив заняться собой.

— Они уже достаточно взрослые, чтобы самим принимать решение, с кем общаться, а с кем нет.

На самом деле, этот их протест меня беспокоит, но я пока не вмешиваюсь. Думаю, должно пройти какое-то время, прежде чем дети остынут и смогут снова общаться со своим отцом. А если этого не произойдет, то уж тогда я и поговорю с детьми.

— Я пыталась объяснить им, как они не правы, но они не слушаются.

Мел качает головой, а я вдруг замираю. И вижу, что будто смотрю на себя в зеркало, когда общаюсь с Мел. В груди образуется сосущая пустота, между ребер стучит сердце, а я прикусываю губу и осознаю, что Мел похожа на меня. Пытается всё контролировать и взваливает на себя ответственности куда больше, чем способна выдержать.

— Не нужно, Мел. Ты их так только от себя оттолкнешь. Послушай меня, солнышко, — ласково шепчу я и касаюсь ее руки на столе, — ты не ответственна за их решения. Ты старшая, да, но они уже взрослые, сами разберутся, что им делать. Хорошо?

Я не знаю, какие слова подобрать, чтобы убедить ее, что в происходящем нет ее вины, но психолог из меня не ахти какой, да и слов не находится, чтобы успокоить ее.

В сердце поселяется тревога, что своим разводом я подставляю Мел, которая решит, что теперь она глава семьи, которая должна сплотить всех остальных, но я быстро прогоняю эту мысль из головы.

Я беспокоюсь за всех своих детей, но не готова снова лечь на жертвенный алтарь и проглотить предательство Романа, чтобы всем остальным было хорошо.

Нет.

Больше подобной ошибки я не совершу.

— Тетя Дарина говорит иначе, — признается мне Мел, и я злюсь.

Догадывалась, конечно, что без сестры Романа не обошлось, она любит плести интриги, но не думала, что после всего произошедшего у нее хватит наглости и здесь вмешаться.

— Не слушай ее, что она понимает вообще, Мел.

Мне приходится рассказать старшей о том, что из себя представляет ее тетка, и я корю себя, что не сделала этого раньше. Так замоталась с переездом и новым местом жительства, что совсем забыла об этой угрозе.

Видимо, разговор Ромы с сестрой не помог, так что я сжимаю кулаки, решив поставить ее на место. Лучше бы ей вообще уехать из города, иначе я за себя не ручаюсь.

Я так зла, что не сразу замечаю, какой расстроенной выглядит Мел. А затем и вовсе начинает плакать. Это сбивает меня поначалу с толку, а затем я чувствую растерянность.

— Мел, что случилось, солнышко? Ты из-за развода нашего с отцом плачешь, что ли?

Я так обескуражена, что не знаю, что делать. Стараюсь убедить ее, что в этом нет ее вины, что всё еще образуется, что со временем мы снова станем встречаться семьей, раз ей настолько это важно. Но когда она убирает руки с лица и начинает говорить, оказывается, что наш с Романом развод не имеет никакого отношения к ее состоянию.

— Мне кажется, Кирилл мне изменяет, мам, — сипит дочка, голос ее звучит так хрипло, будто ей наждачкой по горлу провели.

Я же нахожусь в ступоре, не зная, что на это сказать.

Не сказать, что я сильно удивлена, Кирилл всегда казался мне скользким типом, но я держу свои мысли при себе. В первую очередь мне обидно за дочь, я чувствую разгорающийся пожар материнского гнева, но до того, как вспыхнуть, узнаю, в чем дело.

— С чего ты взяла, Мел? Может, тебе показалось?

— Он поздно домой приходит, на работе задерживается, якобы на встречах, но я ведь и сама в отцовской фирме работаю, знаю, что нет у него никаких встреч. Я узнавала, я…

Мел всхлипывает, и я прижимаю ее к своей груди, как в детстве, когда утешала ее, если у нее случались неприятности в школе или на личном фронте. В груди щемит, и я прикрываю глаза, слыша, как рвано и бешено бьется мое сердце, ударяясь о прутья ребер.

— Может, у них какой-то новый контракт, и тебя отец с Киром просто пока в известность не поставили?

Я этому не удивлюсь, так как Роман не очень жалует женщин, стремящихся к руководящим должностям. Предпочитает иметь дела только с мужчинами, так что и дочь вряд ли бы допустил до своего кресла.

Себе на замену он всегда готовил Кирилла, особенно после их брака с Меланией. Ведь Платон не оправдал его надежд и выбрал другую сферу, не собираясь наследовать отцовский бизнес.

— Думаешь? — с надеждой смотрит на меня Мел, и я чертыхаюсь, видя, что она готова поверить и принять любое оправдание, какое бы ей не скормил Кирилл.

Но пока я не хочу нагнетать и поэтому киваю, чтобы она не расстраивалась раньше времени. А сама себе делаю зарубку сделать то, чего делать не сильно-то и хотела, но счастье и спокойствие дочери оказывается для меня в приоритете.

Мел уходит окрыленная, а вот я верчу в руках телефон, раздумывая, стоит ли мне звонить Роману. Так ничего и не решив, я откладываю разговор на попозже, а сама собираюсь, решая навестить могилки родителей.

Давно этого не делала, а теперь у меня появляется много свободного времени. Напускное исчезает, остается только самое главное.

Оказавшись на месте, прибираюсь там и после присаживаюсь на скамейку, разглядывая их памятники. Когда они были живы, я часто приезжала к ним, просила совета, а теперь, оставшись одна, мне так этого не хватает, что я сама не замечаю, как заговариваю с ними, рассказывая всё, что произошло со мной за последние недели.

Про измену Ромы и развод. Про Веру и Малявину. И высказываю страхи относительно того, что из-за последней в жизни Веры может появиться посторонний мужчина. Биологический отец Артема.

А еще переживаю и о себе. Чем я теперь буду заниматься на старости лет, ведь я ничего не умею.

— Не такая уж ты и старая, — звучит вдруг позади меня знакомый голос, и я вздрагиваю.

А когда оборачиваюсь, в шоке смотрю на Мишку Любимого, которого после той судьбоносной странной встречи на лестничной площадке и не видела, хотя мы с ним фактически соседи.

— Как много ты слышал? И что тут делаешь? — вместо приветствия настораживаюсь я, ведь он меня напугал.

Становится стыдно, что он услышал куда больше, чем я бы того хотела. Я ведь так много тут понарассказывала, совсем не предполагая, что кто-то может подслушивать.

— Только подошел, — успокаивает меня Миша, и в его глазах я вижу смешинки. — Но успел услышать твою последнюю фразу про возраст.

Затем он кивает на соседние могилы.

— Мои тоже тут лежат.

Мне становится стыдно, что я вот так сходу на него наехала, но я молчу, разглядывая его с каким-то странным интересом. Не каждый день встречаешь вот так кого-то из далекого прошлого.

— Извини, что накинулась. Нервы ни к черту в последнее время, — говорю я спустя время, но Миша разозленным или раздосадованным не выглядит.

— Тяжелый год? — хмыкает он, и в его голосе мне слышится горечь, которая вторит и моим эмоциям.

— Не то слово.

Какое-то время мы оба молчим. Я сижу, он стоит. И неожиданно я ловлю себя на том, что чувствую себя комфортно. Меня не раздражает его присутствие, не беспокоит повисшее между нами молчание.

Я уже и забыла, что Любимов всегда был… уютным, что ли. Может, играет роль и то, что Миша ассоциируется у меня с беззаботным детством, в которое мне так сильно иногда хочется вернуться.

— Как ты, Миш? Жена, дети?

Не знаю, зачем задаю ему именно этот вопрос. Ловлю на себе его странный взгляд, но затем он прикрывает ненадолго глаза, а когда открывает их снова, выглядит совсем иначе.

— Вдовец, — отвечает он и дергает плечом. Даже морщится немного. — Была дочь. Умерла.

— Оу. Мне очень жаль.

Мне становится неловко за то, что я задала вопрос, который явно разбередил его раны, но свои слова взять назад я не в силах.

Несколько минут мы оба молчим, и я отворачиваюсь, но остро чувствую его присутствие. Его как будто слишком много вокруг меня, но это, на удивление, не напрягает. Хотя обычно я не люблю, чтобы кто-то нависал надо мной, особенно если это мужчина.

Я так долго была замужем, что отвыкла от чужого внимания. И хоть понимаю, что Любимов интересуется мной не как женщиной, а всё равно внутри что-то екает. Словно я и правда вернулась в годы своей юности.

— … поужинать… — слышу я вдруг отрывок его фразы.

Так задумалась, что пропустила его предложение.

— Прости, что ты сказал?

Оборачиваюсь, в голосе явно недоумение. Надо отдать Любимову должное, он не тушуется, а улыбается.

— Снова задумалась о чем-то?

— Снова? — хмурюсь я.

— Тридцать лет, Полин, прошло, а ты всё также выпадаешь из разговора.

Он мысленно явно щелкает меня по носу, и я краснею. Может, от того, что он помнит подробности, о которых я и сама забыла. А может, вообще от разговора с ним.

Я уже достаточно взрослая, чтобы не обманывать себя и видеть, что его присутствие волнует мое нутро. Чисто по-мужски.

Даже не стоит врать самой себе, что дело в том, что я его давно не видела. Ведь раньше он был совсем другим, а сейчас передо мной стоит мужчина. Крупный. Харизматичный. Обаятельный.

Сглатываю, когда фантазии улетают куда-то не туда, и отвожу взгляд, опасаясь, что он догадается о ходе моих мыслей.

— Меня всегда умиляла в тебе эта черта.

— А моего мужа наоборот раздражала, — хмыкаю я, неуместно сравнивая их. Но Миша не злится, как на его месте поступил бы тот же Роман. Ухмыляется и повторяет свое предложение с той же невозмутимостью, как если бы мы говорили о погоде.

— Как насчет совместного ужина, Полин? Так давно не виделись, я был бы не против узнать, как у тебя сложилась жизнь.

— Твоя женщина не будет против?

Я наклоняю голову набок и смотрю на него пристально. Встаю со скамьи и задираю голову, чувствуя, как ломит позвонки. Уж слишком он высокий, даже выше Романа. Надень я каблуки, и то вряд ли достану до его подбородка.

Если раньше он был просто долговязым парнем, то теперь стал медведем, рядом с которым я ощущаю себя дюймовочкой.

— Не будет, — как-то странно резко отвечает Миша, и я не развиваю эту тему.

В конце концов, у нас не свидание, а встреча старых друзей.

— К семи удобно? На углу нашего дома неплохой ресторан открылся, думаю, тебе должно понравиться.

— Да, к семи буду готова.

— Я за тобой зайду. Тебя сейчас до дома подвезти?

Он кивает мне за спину, намекая, что его машина стоит недалеко, но я качаю головой. Приехала на своей, так что отказываюсь от его помощи, а когда он уезжает первым, чертыхаюсь.

У Любимого талант подгадывать время встречи так, чтобы я выглядела неопрятно. Старый спортивный костюм, который я надела на кладбище, так как планировала тут прибраться, совсем меня не красил.

Успокаиваю себя тем, что мне нет нужды нравиться ему внешне. Такой, как Мишка Любимов, не обратил бы на меня внимания, даже будь я в вечернем платье.

Я ведь прекрасно видела, какая девушка ждет его дома.

А разочарование, которое царит в душе, полнейшая глупость.

Михаил Любимов

— Копать глубже, Миха?

Марк садится напротив, кидая передо мной папку, и жестом подзывает официанта. Бывший коллега и друг продолжает работать в полиции, так что иногда выручает меня, если нужна какая-то информация.

— Нет. С меня причитается, Марк.

Мотаю головой, открывая досье.

Верхоланцева Полина Матвеевна.

Прохожусь взглядом по основным вехам, которые меня интересуют, и прикрываю папку, чтобы внимательнее изучить ее уже дома.

— Кто это? Проблемы какие-то по бизнесу?

Обычно Марк не лезет в мои дела, но и я впервые прошу разузнать его о женщине. В моей сфере бизнеса их почти не бывает.

— Привет из прошлого.

Он не лезет дальше, а я ненадолго прикрываю глаза. Устал, как собака, за последнюю неделю. В висках ломит, и я закидываюсь обезболивающим, так как на день запланирована еще тьма дел.

Посматриваю на часы. Морщусь. Через час обед со Светой, и с ней нужно что-то решать.

— На новую менять не думаешь? — хмыкает Марк, когда видит очередной пропущенный от нее.

Неопределенно двигаю головой. Нет желания отвечать на этот вопрос. Он и без меня знает, как тяжело бывает с женщинами, когда они хотят нечто большее, чем ты готов им предложить.

Я не мудак и с самого начала каждую пассию предупреждаю, что серьезных отношений от меня можно не ждать. Что до брака я не созрею.

Был женат. Не понравилось. Завязал. И точка.

Все в начале кивают, дескать, согласны на мои условия и приятное обоюдное времяпрепровождение, но стоит пройти определенному количеству времени, как каждая начинает дуть губы и намекать на колечко на безымянный палец.

У всех разный срок. Кто-то начинает борзеть уже через три месяца, кто-то через полгода. Есть и более терпеливые. Им кажется, что если ты спишь с ними год-полтора, не изменяешь, значит, прикипел и влюбился, пора брать быка за рога.

И с каждой приходится прощаться, так как со мной вся эта ерунда не работает. Жениться желания у меня не возникало.

— Слушай, Мих, посоветоваться с тобой хотел, — отвлекает меня от размышлений о Свете Марк. Подается вперед и хмурится, что-то серьезно обдумывая.

Киваю, давая понять, что внимательно слушаю. Он какое-то время молчит, подбирает слова.

— Подумываю рапорт написать и на вольные хлеба податься.

— Есть примерный план?

— Говорил недавно с Жирновым, помнишь, работал с нами в следственном? Предлагает мне на пару охранное агентство открыть. Сопровождение грузов, установка охранных сигнализаций.

— Проспонсировать?

— Нет. С деньгами проблем нет. Просто хочу понять рентабельность, стоит ли ввязываться.

— Большие обороты, но небольшая маржа, особенно если через тендеры пойдете. Там ценник сильно душат, чтобы конкурентов задавить.

Марк кривится.

— Так и думал. А если без тендеров?

— Тогда проще. И прибыль выше. Но клиентов искать сложнее. Нужны связи, хорошие контракты, желательно корпоративные. Те же банки, логистика, застройщики. Они платят, но предпочитают надежных подрядчиков.

Марк молчит, барабанит пальцами по столу.

— Опыта у тебя в охране — ноль. В управлении, точнее. А это, брат, не погоны. Тут надо бизнес-чутье, а не инстинкт оперского нюха. Точно уверен в своем решении? Если что, ты знаешь, что место у себя тебе всегда найду, если вдруг что.

— Думаю пока, Миха. С одной стороны, задолбался. Каждый день одно и то же. Одни и те же рожи. Ни перспектив, ни роста. С другой — шаг в никуда. Семью кормить надо. Кредиты, ипотека.

Не лезу с вопросами. Миха — мужик взрослый, сам разберется. До пенсии ему еще лет пять. Многие в его возрасте уже не рыпаются, решают доработать, а уже потом решать, что делать дальше.

Сам я ушел пятнадцать лет назад и ни разу не пожалел. Конечно, замашки остались, которые не так-то просто искоренить. Внимательность, цепкость взгляда, подозрительность. Но сейчас я по-крайней мере сам себе принадлежу. Нет нужды подрываться в два часа ночи и выезжать на очередное убийство.

Своих головняков тоже хватает. Работа, когда это твой собственный бизнес, кипит двадцать четыре на семь, но и выхлоп даже финансово значительно выше. Совсем иной уровень жизни.

Миха спустя полчаса уходит, и я встаю из-за стола следом. Подтягиваю папку ближе к себе и открываю ее сразу же, как только сажусь в машину.

Полина.

Помню ее юной девчонкой с двумя косичками и портфелем, а когда встретил ее недавно в лифте, не сразу даже и узнал. Только глаза те же и улыбка, которая заставляла меня когда-то замирать.

Она стала совсем взрослой, ершистой, испугалась меня.

Дела всю эту неделю вынуждали меня мотаться на завод, так что на какое-то время я отложил мысли о ней, а сегодня, как освободился, решил вплотную ею заняться.

Она ведь могла измениться за эти тридцать лет, так что я не лелеял какие-то надежды, что она всё та же девчонка, что жила по соседству.

Когда-то одна ее улыбка могла заставить мое сердце перестать биться, а сейчас… Я уже даже не уверен, что вообще способен любить женщину.

Вот только всё равно что-то толкает меня встретиться с Полиной и убедиться, что любовь к ней умерла много лет назад. Я ведь даже не вспоминал о ней последние годы. Так что всё это бред.

Просто организм на тот момент долго не был с женщиной, вот я и откликнулся на Полину, пусть и выглядела она тогда у своей квартиры непрезентабельно. Не так, как я привык. Женщины в моем окружении прихорашивались и старались выставить на обозрение свои верхние или нижние достоинства. И я, как настоящий обычный мужик, откликался.

Не знаю, мог ли я в ту нашу встречу с Полиной совершить ошибку и прижать ее к двери, но спасла меня на удивление Света, решившая сделать мне сюрприз.

Но вопреки воздержанию, близость с ней не удовлетворила меня, а мысли о Полине нет-нет и возвращались, чем бы я не занимался.

Стоило подумать о Свете, как она снова звонит.

— Почему ты трубку не берешь? С кем ты? — визжит она, и я морщусь.

В последнее время она переходит все мыслимые границы. Если бы не желание спустить пар в прошлый раз, я бы выгнал ее за такие выкрутасы из квартиры. Видимо, сделал ошибку, спустив ее наглость на тормозах.

Ключи от своей квартиры Свете я не давал, но догадался, как она проникла внутрь. Пришла, когда дома была домработница.

— Тон сбавь, — холодно пресекаю истерику и визги по ту сторону трубки. — Ты в ресторане?

— Да, — недовольно звучит в ответ. Тон капризный, но меня не берет. Нет желания ее утешить.

— Буду через пять минут. Нас ждет серьезный разговор.

— Миша, — растерянно шепчет она, но я сбрасываю звонок и выруливаю вправо, почти подъезжая к ресторану, в котором Света любит зависать.

Помнится, именно здесь мы и познакомились.

Она сидит на привычном месте. Нарядная, сияющая, у меня аж зубы оскоминой сводит. Вскакивает при моем приближении и льнет к телу, прикасаясь грудью к руке. Отточенные движения, призванные вызвать у меня вожделение, в этот раз не срабатывают.

Что-то в наших “отношениях” меняется, понять бы что. Но вот то, что нам с ней больше не по пути, это однозначно.

— Ты освободился, Миш? — щебечет Света, будто не замечая моего мрачного настроения. — Я созвонилась с Вероникой, договорилась, чтобы Оленька в эти выходные у нее осталась. Не думаю, что ребенку понравится в…

Она продолжает что-то воодушевленно рассказывать, будто не звонила мне с претензиями несколько минут назад. Чего у нее не отнять, так это умения отступать, когда пахнет жареным. В иной ситуации ее тактика бы сработала, но не сейчас, когда она переходит всякие границы.

— С кем ты созвонилась? — едва ли не рычу я, сжимая кулак на бедре. Скулы сводит от напряжения, аж челюсть трещит.

— С Вероникой, — растерянно отвечает Света, и я зло прищуриваюсь.

Никогда не пускал Свету в свое личное пространство. Мы с ней спим уже полтора года, но я никогда не знакомил ее со своей единственной внучкой Олей, которую каждые вторые выходные забирал к себе. Так что каким образом Света связалась с Вероникой, бабушкой Оли со стороны ее отца, вызывает серьезные вопросы. Придется, видимо, нанимать нового секретаря, раз старый позволяет себе такие вольности.

— Напомни мне, Света, когда я разрешал тебе вмешиваться в мою жизнь? — холодно интересуюсь я у нее.

Она тушуется, отступает. Чувствует, что я недоволен и зол, но затем подается вперед и прищуривает глаза. Злится.

— Мы с тобой вместе уже полтора года, Миша. Пора бы уже перевести наши отношения на новый уровень.

Разочарованно качаю головой. Обычно она действует тоньше, но в этот раз терпения ей не хватает.

— Когда я тебе что-то обещал, Свет? Напомни, будь добра.

Я говорю достаточно спокойно, но если бы любовница меня хорошо знала, то сразу поняла бы, что со мной в такие моменты лучше не спорить.

— Я у тебя одна, Миш. Это что-то да значит.

— Я тебе задал простой вопрос, Света.

Немного давлю, и она растерянно хлопает глазами. Обиженно поджимает губы и отводит взгляд, а я удивляюсь тому, как из прожженной уверенной в себе стервы она превратилась в ту, что выпрашивает чужое внимание. Именно своей самодостаточностью она и привлекла меня. Как и нежеланием выходить замуж.

— Ты мне ничего не обещал, Миша, — цедит она сквозь зубы и приподнимает подбородок.

Взгляд становится слегка холодным и высокомерным, но я слишком хорошо ее знаю. За этим напускным безразличием она прячет боль.

Неприятно осознавать, что именно я стал ее причиной, но по-другому в этой ситуации никак. Если я не буду тверд и жесток, она решит, что у нее есть надежда и не оставит попыток сойтись со мной снова. Нам обоим это ни к чему.

— Это наша последняя встреча, Свет. Я тебя уважаю и всегда помогу, если тебе понадобится помощь, но я сразу предупредил, что к серьезным отношениям не настроен. Я уже не в том возрасте, чтобы заводить новый брак, и ты знала это с самого начала.

— Миша, я ошиблась, давай не будем…

— Хватит, Свет. Я делаю это сейчас не только ради себя, но и ради тебя тоже. Для тебя наша близость стала куда больше, чем для здоровья, и давай не будем усугублять. Оборвем всё здесь и сейчас. Это тебе.

Ставлю на стол длинный футляр с ожерельем, которое она так хотела на одной из ювелирных выставок, и встаю из-за стола.

Света молчит и не порывается меня остановить. Чувство гордости у нее всё же есть, и я этому рад.

— Значит, к ней возвращаешься? — шепчет она мне в спину, и я напрягаюсь. Не совсем понимаю, что она говорит.

Возникает мысль о Полине, но это полный бред. Света не могла знать о том, что когда-то я любил ее.

— О чем ты?

Оборачиваюсь, не совсем понимая, почему заинтересовался ее странной фразой.

— Вероника была права, когда предупреждала меня, что ты ни на ком не женишься. Зря я ее не послушала.

Она хмыкает, резко встает и опрокидывает футляр на пол. Уходит, так и не подняв его, а я не возвращаюсь, чтобы поднять его с пола.

В груди вспыхивает раздражение, что Света вмешала сюда сватью, с которой еще и говорила обо мне. Подавляю недовольство и, расплатившись, на всех парах мчусь за город.

Не знаю, что движет мной, но еду я в сторону кладбища, на котором покоятся родители. Обычно это меня успокаивает.

Может, это провидение, может, судьба, но Полину Кравчук во второй раз я встречаю здесь случайно. И так планировал позвать ее вместе поужинать, а тут сама судьба словно толкает нас друг к другу.

Миша

К пяти вечера возвращаюсь домой, чтобы успеть принять душ и привести себя в порядок перед встречей с Полиной. Когда выхожу из душевой, раздается звонок в дверь. Накидываю на себя банный халат и гадаю, кто пришел.

Гостей я не ждал, а Света после нашего разговора вряд ли решилась бы штурмовать мою квартиру повторно.

— Вероника?

Сватья на пороге выглядит смущенной и отводит свой взгляд при виде меня. Чертыхаюсь, что не оделся, но не подаю вида.

— Дедушка! — восклицает моя внучка Оля и кидается на меня. Обнимает мои ноги, и я глажу ее по волосам. Они заплетены в две косички, и я нервно улыбаюсь, не совсем понимая, что привело их ко мне.

Конечно, внучку я видеть рад, но в будние дни ее практически не вижу.

— Извини, Миш, я тебе звонила, но ты трубку не брал, а у меня форс-мажор, и вот мы здесь.

Вероника едва не заламывает пальцы, сумбурно объясняясь, и я не совсем понимаю, что она имеет в виду, что у нее приключилось.

Со вздохом запускаю их в квартиру, чтобы не разговаривать через дверной проем.

— Если не сильно торопишься, я оденусь и выйду, после расскажешь, что там у тебя произошло, Ника.

Она кивает и краснеет, опуская взгляд, а я мысленно усмехаюсь такой ее реакции. Мы плюс-минус ровесники, так что она не так уж и молода, чтобы смущаться голых мужских ног ниже колена, ведь халат у меня длинный. Но она всё равно реагирует так, будто мужчины у нее никогда не было.

Будь передо мной вместо нее двадцатилетняя девчонка, это бы меня умилило, но со стороны Вероники слегка раздражает. Не до конца могу сказать самому себе, отчего так мне это не нравится, но и глубоко не копаюсь в себе.

Она бабушка моей внучки, и этого достаточно, чтобы поддерживать общение. Об остальном стараюсь не думать, ни к чему.

Пока я переодевался, Оля убежала играть в приставку, а Вероника расположилась на островке на моей кухне. Выглядит слегка напряженной, но мы не настолько близки, чтобы я лез к ней в душу. Но раз она пришла ко мне посреди рабочей недели, значит, произошло нечто из ряда вон.

— Выкладывай, — без обиняков произношу, оказавшись напротив нее.

Наливаю воду в стакан, не предлагаю чай и прочее. Смотрю на часы, но время еще есть, так что слегка хмурюсь, чувствуя, что сказанное мне не понравится. Но всё еще надеюсь, что она не испортит мне планы на вечер.

— Тут такое дело, Миш, — говорит Ника и сглатывает, словно стоит перед шефом, опасаясь, что он не отпустит ее в отпуск.

Такое поведение сватьи тоже порядком подбешивает. Не такой уж я и монстр, чтобы так на меня реагировать. По молодости такие девчонки нравились, ведь хотелось выглядеть в их глазах сильным, храбрым, настоящим мужиком. А в моем возрасте всё это кажется напускным и притворным.

Хотя сватья женщина достойная, заслуживающая уважения, так что подобные мысли в ее отношении стараюсь пресекать на корню. Еще не хватало, чтобы Оля копировала меня и относилась к бабушке с пренебрежением.

— Я тороплюсь, Ник, так что не тяни, — поторапливаю я ее, начиная терять терпение.

В такие моменты и правда чувствую себя боссом, которому сотрудник не решается рассказать о своем косяке.

— Извини, Миш, я наверное тебе планы порчу, но у меня и правда нет другого выхода. Мне нужно отъехать в соседний город на похороны, они завтра. Олю я, сам понимаешь, брать на такое мероприятие не очень желанием горю, а оставить ее, кроме тебя, не с кем. Можно было бы няню вызвать, но ты же знаешь, что наша Оленька не сходится с ними. Она у нас девочка чувствительная, чужих людей на дух не переваривает, так что я к тебе ее привезла. Ты прости еще раз, я…

Машу рукой, чтобы Ника перестала тараторить. Голова иногда от ее быстрой речи побаливает. То она тянет, то вот так вываливает информацию одной кучей, не делая никаких пауз.

— Хорошо. Я тебя понял, — вздыхаю и провожу пятерней по волосам.

Ловлю на себе взгляд Ники и обеспокоенно хмурюсь. Не особо люблю с ней пересекаться, иногда ее поведение настораживает, но я в целом к женщинам отношусь либо ровно, либо предвзято, так что отмахиваюсь.

На секунду, конечно, кажется, что вижу в глазах Ники тоску и надежду, но сейчас в ее душе раздрай, а сам я только что расстался с временной пассией. Чего только не привидится.

— Оля останется у меня, я за ней присмотрю. Ты когда вернешься?

— Завтра к вечеру. Ты не переживай, на выходных я сама с ней посижу, раз уж пришлось оторвать тебя от дел. Я же понимаю, какой ты занятой и…

— Хватит, Ник. Не мельтеши. Сказал, присмотрю, значит, присмотрю. А выходные…

В другой ситуации и несколько дней назад я бы сказал, что выходные — это мое время, от которого я не собираюсь отказываться, но сейчас…. Но… Но… Но…

— Хорошо, Ник. В эти выходные я как раз не смогу быть дома, так что давай сделаем рокировку. Заберу Олю на следующие выходные.

— Да-да, Миш, конечно. Ты меня спасаешь.

Вероника сияет, смотрит на меня, как на спасителя, а вот я едва сдерживаю желание недовольно сморщиться. Она иногда так странно ведет себя, что я чувствую себя неловко и не в своей тарелке. Хочется даже повторно отмыться, но я дергаю плечом и сбрасываю с себя это странное наваждение.

— Заказать тебе такси? — спрашиваю я Веронику, когда она продолжает сидеть на стуле и таращиться на меня.

Хочу уже спровадить ее, чтобы не мозолила глаза, и она заторможенно кивает. Сглатывает отчего-то и понуро встает, словно ей стоит огромных усилий отодрать себя от стула.

— Ой нет, я сама… Я сама, Миш, не хочу тебя утруждать, — поспешно поправляет она и идет к выходу.

Опомнившись, быстро прощается с Олей и уходит, но оглядывается так, будто я должен ее остановить. Я этого не делаю, и она наконец уходит. А вот я остаюсь в квартире с внучкой. И отчетливо понимаю, что свидание с Полиной накрывается медным тазом.

— Я сейчас спущусь, — говорю курьеру, который не может войти в подъезд, и выхожу из квартиры.

Лицом к лицу сталкиваюсь с какой-то женщиной, выходящей из квартиры Миши, и цепенею. Не знаю, почему. Может, из-за цепкого и напряженного взгляда, который она на меня кидает.

Мысль о том, что это его жена, ведь по возрасту вроде моя ровесница, отпадает. Миша ведь сам сказал, что вдовец, а девушку, с которой он спал или спит, я уже видела.

В любом случае, мы с ним старые приятели со времен юности, и ревность в этой ситуации неуместна, так что я быстро беру себя в руки и подхожу к лифту. Нажимаю на кнопку вызова кабины и спиной ощущаю на себе взгляд незнакомой женщины.

Ее глаза словно рентген прожигают, и я нервно дергаю плечом. Вот только не срабатывает.

Лифт как будто едет слишком медленно, и я поворачиваю голову вбок, кинув боковой взгляд на женщину. И чего ей неймется?

Заговаривает она со мной, на удивление, когда мы входим в подъехавший лифт, и створки за нами закрываются.

— Вы новая соседка Мишеньки?

Едва не морщусь, услышав ее вопрос. И ее елейный голос, и это обращение “Мишенька” вызывают недоумение.

— Переехала недавно, — подтверждаю я, решив не игнорировать ее.

Смотрю, скрывая заинтересованность, и сразу же ловлю на себе ее придирчивый взгляд. Она скользит по мне снизу вверх таким взглядом, будто я молоденькая профурсетка, посягнувшая на ее сына-молокососа.

— Что-то не так?

Я вздергиваю бровь, не собираясь тушеваться. Раз она имеет наглость вот так смотреть на меня, то и я молчать не собираюсь.

Мой вопрос приводит ее в чувство. Она будто отмирает и натягивает на лицо доброжелательную улыбку. Моргаю, поражаясь такой метаморфозе. Передо мной теперь будто совсем другой человек.

— Я вас смутила? — с легкой не злобной усмешкой отвечает она вопросом на вопрос. — Прошу прощения, просто вы показались мне знакомой, и я задумалась, пытаясь вспомнить, где могла вас видеть.

Это наглое вранье. Ничто не выдает в ней лжи, но я это нутром чувствую.

— Это вряд ли. Долгое время я жила за городом, да и память на лица у меня хорошая.

— Вы замужем?

Вопрос по меньшей мере странный. Как и взгляд, который она кидает на мою руку. Я сжимаю ладонь в кулак, не давая ей ничего разглядеть, и ощущаю напряжение, которое и не думало меня покидать всё это время.

— Странный вопрос для первой встречи, не находите? — ухмыляюсь я, глядя ей в лицо. — Вы бы хоть представились для начала.

Она тушуется, нервно проводит рукой по волосам. Не ожидала, что я тоже буду на нее напирать. Видимо, привыкла к другой реакции.

— Я… Вероника, — после небольшой заминки представляется она.

— Вы здесь живете? — продолжаю спрашивать я, помня о том, что управление у того, кто задает вопросы.

— Пока нет. Но думаю, что довольно скоро мы будем соседями, так что нам лучше дружить.

В ее голосе мне отчетливо слышится угроза. Непонятная и беспочвенная.

— Собираетесь купить в нашем подъезде квартиру?

Женщина фыркает, не сдержавшись, и маска ее трескается, снова выдавая истинное лицо.

— Можно и так сказать, — хмыкает она.

В этот момент лифт приезжает на первый этаж, и я с облегчением выхожу из кабины. Направляюсь к курьеру, не задерживаясь рядом с этой странной женщиной. Она уходит, а я забираю посылку и возвращаюсь к себе. В голове так и крутится мысль, что с ней не так. И кем она приходится Мише.

Свой телефон я оставила в квартире, так что когда беру его с тумбы, вижу несколько пропущенных от соседа. Перезваниваю, чувствуя неладное.

— Ты звонил?

Напрягаюсь. Интуиция вопит, что звонил он мне неспроста.

— Да, Полин, тут такое дело, — мнется он. Мне даже кажется, что взъерошивает волосы.

— Встретиться не получится сегодня, да?

Догадка наверняка окажется верной.

— С внучкой не с кем посидеть, так что у меня к тебе несколько иное предложение.

Хмурюсь, напрягая память. Миша говорил, что у него была одна дочь, но умерла. Выходит, осталась хотя бы внучка.

— Хочу пригласить тебя в таком случае к себе, Поль. Приготовлю свою фирменную рыбу, тебе понравится. По рецепту моего отца.

— О, — выдыхаю я с улыбкой. Воспоминания юности всегда вызывают у меня теплые чувства в груди. — Тогда я никак не могу отказаться. Во сколько мне подойти? Могу помочь тебе с готовкой.

— Нет уж. Я сам. Приходи к семи. Ничего с собой не бери. Главное, сама приходи.

— Хорошо.

Становится приятно после разговора. Конечно, я предложила помощь не из простой вежливости. Мне и правда хотелось сделать собственный вклад. Тем непривычнее, что мужчина не подпускает меня к плите.

В голову неожиданно лезут мысли о бывшем муже. Он никогда мне не готовил. Даже в самом начале наших отношений.

Выбрасываю Рому из головы и чертыхаюсь, когда понимаю, что не спросила, сколько лет внучке Миши. Не могу же я прийти с пустыми руками. Раз ее не с кем оставить, наверное, она не слишком взрослая.

Времени что-то сейчас искать нет, так что решаю подарить кукольный дом, который купила для своей собственной внучки. Ничего, завтра новый ей куплю.

Собираюсь я довольно быстро, несколько раз придирчиво осматриваю свое платье, которое как нельзя кстати подойдет к домашним посиделкам, но в конце концов понимаю, что всё идеально.

— Дурочка, — выдыхаю, глядя в свое отражение.

И о чем я только думаю?

Это всего лишь встреча бывших друзей, ничего больше. А я веду себя так, будто собираюсь на свидание.

Ровно в семь звоню в звонок квартиры Миши. Слышу приближающиеся к двери шаги, а затем мне открывают.

— Оу, — произношу я, увидев на нем фартук. — Тебе идет.

Выглядит он по-домашнему уютно и расслабленно, одет в футболку и спортивные штаны. Стараюсь не задерживаться ниже грудной клетки и поднимаю взгляд к его лицу. Глаза его смеются, и я улыбаюсь в ответ.

— Надеюсь, это комплимент, — усмехается Миша, и в этот момент около его ног появляется маленькая девчушка лет пяти-шести на вид. Чем-то неуловимо похожа на своего деда, глядит на меня с любопытством. И я радуюсь, что с подарком не прогадала.

— Оля, это моя хорошая подруга… Ммм… Тетя Поля.

Кидаю острый взгляд на Мишу. Кажется, он хотел назвать меня бабой Полей.

— Плиятно познакомвиться, — вежливо здоровается со мной девочка, и я едва сдерживаю улыбку, узнавая это выражение лица.

Достаю из-за спины коробку, ловлю на ней заинтересованный детский взгляд.

— И мне приятно, Оля. Ты любишь играть в куклы?

Она кивает и с благоговением принимает мой подарок.

— Что нужно сказать тете Поле? — гладит ее по голове Миша.

— Спавсибо, — смущенно благодарит меня девочка и убегает в комнату.

Оттуда сразу раздается шуршание коробки.

— Внучка на тебя похожа, Миш. Просто одно лицо.

Я качаю головой, поражаясь вывертам генетики, а сама ощущаю нечто странное в груди. Какая-то неуловимая мысль зреет в голове, но я пока не могу уловить ее. И это что-то довольно важное. Очень важное.

Роман

— Где она?

Тру переносицу пальцами и едва сдерживаю гнев. В последнее время жизнь летит к чертям. Развод. Разлад с детьми. Проблемы в бизнесе.

Сжимаю зубы, ощущая себя, как в мясорубке. Голова кругом, в висках постоянная пульсирующая боль. И нет ей конца и края.

— Засекли на квартире на окраине. Привезти ее к вам?

Начальник СБ Петр смотрит на меня выжидающе, и я киваю, хотя Малявина — последняя, кого я хочу сейчас видеть. Былого вожделения как не бывало, хотя именно с ней долгие-долгие годы я сбрасывал напряжение. А в итоге она стала той, что разрушила мой брак и расколола мою семью.

Выбросив на время ее из головы, переключаюсь на бывшую жену и еще сильнее злюсь. Если бы она закрыла глаза на мои шалости, всё у нас было бы хорошо. И чего ей стоило сделать вид, что всё в порядке?

Неужели она не понимает, что каждому мужчине нужна баба на стороне? Та, с которой можно быть злым и агрессивным, вести себя так, как не можешь со своей любимой женой. Той, которая родила тебе детей, и была рядом всю жизнь.

Бесит, что Полина так и не поняла, что делал я это всё частично и для нее. Чтобы не пугать ее. Чтобы не вываливать на нее проблемы, которые хапал в бизнесе. Чтобы она видела только светлую сторону моего лица.

Сжимаю ладонь в кулак и прикрываю глаза. Если начну сейчас пылить, уже не остановлюсь и съеду с катушек. А на сегодня запланирована тьма дел. Не только внутри компании, но и с органами, которые всё вьются вокруг, желая меня потопить.

Хотя как сдерживаться…

Когда твоя собственная жена сначала заключила с тобой сделку, убедив отослать любовницу, а потом взяла свое слово назад. Подала на развод. Предала.

Я ведь на всё был готов ради нее…

А в итоге…

Не оценила, дрянь.

Спустя час в мой кабинет заводят Малявину. Выглядит она не так холено, как раньше. Встрепанная, с покрасневшими глазами, едва не заплаканная.

Морщусь. Никакого сочувствия не вызывает даже ее взгляд.

Как отрезало.

То ли старею, то ли сейчас слишком много проблем навалилось, не до женщин. Как только всё закончится, Полина снова будет моей. Пусть успокоится, а потом я снова заберу ее, ведь она принадлежит мне.

Встряхнув мысленно головой, перевожу взгляд на бледную Ирину, которая топчется у спинки стула и явно нервничает.

— Присаживайся. Разговор не быстрый будет.

Оскаливаюсь и с удовольствием наблюдаю, как в ее глазах загорается страх. Она гулко сглатывает, дергается и все-таки садится, стараясь не выпускать меня из виду.

— Боишься? Правильно боишься, Ира.

Сжимаю кулаки, чувствуя, что глаза наливаются кровью при виде нее, но всё, что я сейчас могу — это прожигать ее ненавидящим взглядом.

— Что происходит, Ром? — выдыхает она. Выглядит на несколько лет старше. Никакого былого лоска.

— А что происходит?

Я не тяну время, просто вижу, что ее выматывает ожидание и неизвестность, хочу продлить ее агонию. Чтобы хоть кого-то наказать за свою порушенную жизнь.

— Мы же хорошо расстались, Ром. Мы с сыном уехали, как ты и приказал. В чем тогда дело? Зачем всё это? Зачем ты послал за мной своих головорезов?

Ее голос превращается в визг, и я морщусь. Когда она напоминает о сыне, чертыхаюсь. Не сказать, что я привязан к мальчишке, но он моя плоть и кровь. Делал тест в нескольких клиниках, включая у знакомых, так что сомневаться в отцовстве не приходится.

Но злюсь я от ее слов сильнее. Вспоминаю о тесте, который когда-то не сделал, а теперь жалею. Вот только прошлое уже не изменить. Кто ж знал, что другу дочку родила не его жена, а другая женщина. Любой на моем месте, проверив информацию, что Малявина и правда младшая сестра жены моего друга, успокоился бы. Она ведь не претендовала на материнство, а сказала, что тетка.

Черт.

В груди вспыхивает жар, который распространяется по телу, и я выдыхаю, казалось, пар. Словно дракон, чью пещеру потревожили разбойники.

— Ты меня обманула, Ира, — глухо выплевываю я, ощущая зарождающуюся ненависть, которую гасил всё это время. — Я ведь предупреждал тебя, что врать мне нельзя.

— Ром, я…

— Предупреждал?! — рычу, опираясь кулаками о стол.

Встаю, нависая над бывшей любовницей, и она вздрагивает. Отводит взгляд и ненадолго прикрывает глаза. Будто собирается с мыслями.

— Предупреждал.

Она сипит. Хватается рукой за горло и опускает взгляд. Всегда так проявляла покорность, когда я был особенно зол. Но сейчас такое ее поведение драконит меня, а не успокаивает.

— Ты с самого начала знала, что Вера — не твоя племянница?

Не сказать, что я чувствую разочарование, ведь Ира была отличной любовницей, но вот вранье не переношу. Так что тщательно изучаю выражение ее лица, чтобы она не вздумала меня обмануть.

— Нет, — качает Ира головой. — Я не знала. Если бы я знала, я бы ее не искала. Тогда. Пятнадцать лет назад.

Уточнения от нее мне не нужны, но я временно молчу. Жду, когда она расскажет всё, что знает.

— Что там с Артемом? — вздернув бровь, жду ее ответа.

Знаю, что у нее был разговор с Полиной, поэтому тщательно сдерживаю гнев. Я ведь предупреждал, чтобы Ира не смела подходить к моей жене и на пушечный выстрел. Но Полина если чего-то хотела, всегда добивалась своего. В груди снова теплеет, когда я думаю о ней, и во рту появляется какая-то неизвестная мне горечь.

Ира сжимает челюсти, на виске бьется жилка. Нервничает куда сильнее. Вся дрожит. Слишком хорошо ее знаю, так что вижу, что с ней происходит неладное.

Откидываюсь на спинку кресла, но мое спокойствие напускное. Внутри я по-прежнему напряжен, но вижу, что Ира практически сломлена, вряд ли станет скрывать подробности, которые уже практически не имеют значения.

— Артем — не сын Паши Севастьянова, но ты ведь и так это знаешь. Иначе бы не сидел сейчас такой спокойный.

Ухмыляюсь. В проницательности ей не откажешь.

— Выходит, все эти годы я спал с абсолютно посторонней женщиной.

Ира вскидывает голову и прищуривается. Злится.

— Еще скажи, что тебе не нравилось, — выплевывает.

В гневе она забывает о чувстве самосохранения, так что и в этот раз меняется.

— Если бы что-то не устраивало, спать с тобой я бы не стал, Ира. Так что закрой рот и не беси меня.

Хмурюсь, ощущая, как усиливается головная боль.

— Не смей разговаривать со мной в таком тоне. Как бы то ни было, я мать твоего сына, если ты не забыл, Рома!

— Я тебе сразу сказал, что детей от тебя не хочу.

Внутри всё пульсирует, и я скалюсь, чувствуя себя обманутым. Наша связь поначалу была одноразовой, по чистой случайности, когда я напился. А спустя время она заявилась ко мне в офис с пузом, когда аборт делать было уже поздно.

Я не собирался изменять жене на постоянной основе, но пришлось регулярно видеть Ирину, так как она была беременна. Месяц за месяцем, а потом я и сам не заметил, как все мои бастионы пали, и я подумал, что раз уже изменил, ничего не изменить.

Самое страшное, что могло произойти, это ребенок на стороне. И он у меня на тот момент был, так что совесть с каждым разом затихала, а спустя несколько лет и вовсе умерла.

В моем окружении не было верных мужчин, в наших кругах иметь любовницу было нормой, так что я привык к тому, что наличие второй женщины или семьи — дело обыденное.

Не сказать, что поменял свое мнение из-за развода, ведь Полина должна понимать, что она стареет и уже не может удовлетворять меня, как в молодости. Пройдет время, и она поймет, что это норма.

— Сын по тебе скучает, Ром. Ты бы хоть позвонил ему, — снова подает голос Ира, и я напрягаюсь, понимая, что она снова собирается выкручивать мне руки. Дрянь.

— Он уже взрослый, должен понимать, что я занят. Я работаю!

— А для старших детей ты такую же отговорку придумываешь? — с горечью спрашивает Ира. — Или они для тебя в приоритете?

— Не начинай, Ира!

— Что не начинай? — всхлипывает она.

Каждый раз, когда заходит разговор о сыне, она становится храброй. Стоило догадаться, что она не будет меня по-настоящему бояться, ведь считает, что сын от меня — ее гарантия безопасности.

— Раз ты развелся, не отрицай, я уже всё знаю, то считаю важным снова затронуть разговор об усыновлении. Твоя Полина уже всё знает, вы в разводе, так что теперь тебе мешает признать нашего сына?!

— Я дважды не повторяю, Ирина.

Мой голос холоден, сам я не сомневаюсь в принятом решении. В ее словах есть резон, но я отчетливо понимаю, что признание внебрачного ребенка поставит окончательный крест на возможности возобновления наших отношений с Полиной. А рисковать шансом я не намерен.

— Вот я дура, — с горечью хмыкает Ира и опускает взгляд.

Напрягаюсь, не видя ее глаза, но вскоре она поднимает голову. Медленно встает, опираясь ладонями о стол, и оскаливается, глядя мне прямо в глаза.

— С этого момента мы по разные стороны, Роман, — выплевывает она.

Что-то в ее голосе заставляет меня насторожиться.

— Ты мне угрожаешь? — прищуриваюсь.

— Я? Кто я такая, чтобы тебе угрожать, так ты всегда говорил, верно? Ничего. Есть другие.

Ничего не объяснив, она уходит, а я не останавливаю ее. Ухмыляюсь, глядя ей вслед, ведь не впервые слышу с ее стороны угрозы. Она женщина довольно вспыльчивая, но отходчивая.

Полина

— После армии в академию пошел, а оттуда сразу в органы. Был женат, дочка родилась. А как тесть умер, пришлось уволиться и заняться бизнесом.

Миша и раньше был не особо многословным, так и сейчас о себе говорит кратко, чистую выжимку без особых подробностей. Даже тон довольно сухой, словно о прошлом он говорить не привык.

— И что за бизнес?

— Бетонный завод.

— Оу. Неожиданно.

Я, конечно, понимала, что человек он небедный, судя по квартире и машине, которую я видела, но не думала, что бизнес у него настолько серьезный. Рома и рядом не стоял с Любимовым, но когда я думаю о бывшем муже, сразу же пресекаю эти мысли.

— Ты чем занимаешься? Рисуешь?

Миша улыбается, наконец, когда переводит тему на меня, и я отчетливо осознаю, что о себе он и правда говорить не любит. Даже взгляд его сейчас меняется.

— Рисую? Да, иногда.

Пожимаю плечами, чувствуя ностальгию.

— Ты всё детство говорила, что станешь художницей. Выходит, мечта сбылась?

— Мечта?

Я впервые задумываюсь о том, как прожила свою жизнь. Нет, и раньше думала об этом, особенно в свете развода, но впервые за много лет на моем пути встречается человек, который еще помнит мои подростковые мечты. Ведь я и сама о них забыла. За бытом, за домом, за замужеством…

— Ты знаешь, наверное, нет. Не сбылась, — качаю я головой, старательно не думая о том, что в моем голосе даже мне слышится горечь.

— Жаль. Я надеялся, что хотя бы твоя мечта сбылась.

Улыбка у Миши становится какой-то кривой, глаза его темнеют, словно надвигающееся грозовое облако, а у меня по коже бегут мурашки.

— Как-то не сложилось, — пожимаю я плечами. — Но иногда я и правда рисую. Какое-то время руководила картинной галереей, так что можно сказать, что к мечте своей я была близка.

На душе поселяется тоска, ведь он заставляет меня вспомнить о том, чего я когда-то хотела сильнее всего, но достичь не сумела.

— Ты не выглядишь счастливой, — замечает Миша.

От его взгляда мне немного не по себе, и я отвожу глаза в сторону. Боюсь, как бы не расплакаться от избытка чувств. Но я пообещала себе, что не буду себя жалеть, так что быстро беру себя в руки. Нет никакого смысла заниматься самобичеванием.

— Я как сапожник без сапог. Когда становишься старше, взрослеешь и быстро понимаешь, что не всем мечтам суждено сбыться.

— Отнюдь. Некоторые не так недостижимы, как тебе кажется.

Голос его звучит чуть ниже, с хрипотцой, от которой меня пробирает дрожь.

— Нам пятьдесят, Миш.

Улыбка у меня явно выходит вялой.

— Не сто же. Старой я тебя совсем не считаю.

Он оглядывает меня сверху вниз, и меня окатывает волной жара. Забытое чувство, которое вызывает легкую взволнованность.

— Ты мне льстишь.

Это всё, что я могу из себя выдавить. Отвожу взгляд, чувствуя себя странно, дергаю ворот и в этот момент слышу звук таймера в духовке.

— Видимо, готово, — киваю и подрываюсь с места, чтобы расставить тарелки.

Миша не суетится, в отличие от меня, надевает перчатки и спокойно достает из духовки противень. Знакомый аромат рыбы снова возвращает меня в детство, ведь наш сосед, отец Миши, был заядлым рыбаком, и мы с родителями частенько у них в гостях ели рыбу.

— Позову Олю.

Я ретируюсь, пока Миша хозяйничает, а сама пытаюсь понять, что со мной не так. И отчего такая реакция на его слова? Неужели моя детская влюбленность в него дает о себе знать?

Глубоко дышу, чтобы привести дыхание в норму. Не хватало еще, чтобы он понял, какие чувства во мне вызывает одним своим присутствием.

Не сглупила ли я, согласившись придти к нему в гости? Это ведь его территория, которая пропиталась его духом.

Вот только уйти сейчас выше моих сил, да и он может как-то неправильно меня понять. Хлопаю себя по щекам, остановившись на полпути в коридоре, чтобы остудить щеки и прекратить себя накручивать.

Немного помогает, но я всё равно понимаю, что как только вернусь на кухню и посмотрю на Любимова, всё вернется на круги своя.

— Оленька, идем кушать, — вхожу я в гостиную, но девочку не вижу.

Вспоминаю вдруг, что ее давно не слышно, и напрягаюсь, но когда огибаю диван, облегченно вздыхаю. Она лежит на диване, раскинувшись на спине, и сладко спит. Укрыв ее пледом, возвращаюсь на кухню, где Миша заканчивает с рыбой.

— Оля уснула, я не стала ее будить. Наверное, устала.

— Чувствую, ночью будет тыгыдык, — ухмыляется Миша.

— Она же не кошка, — качаю я головой, а сама тянусь за чайником, так как привыкла хозяйничать.

Но Любимов сразу пресекает мои попытки и усаживает меня за стол.

— Не вздумай ничего делать, Поля. Ты сегодня моя гостья, так что позволь за тобой поухаживать.

— Да мне несложно, Миш, правда, я…

— Цыц, женщина. Мой дом — мои правила.

Он говорит вроде бы строго, но глаза при этом улыбаются. Я неловко киваю, скрещиваю пальцы, не зная, куда их деть. Не привыкла я, чтобы за мной вот так ухаживали. Ведь это я всю жизнь была той, кто крутился на кухне и накрывал на стол, пытаясь угодить своей семье. Мужу. Детям. Внукам.

А тут всё происходит наоборот. Любимов не дает мне даже встать и просто налить чай, хотя в этом и правда нет ничего сложного.

— С подчиненными ты такой же строгий? Никогда не могла тебя таким представить. Раньше ты был… другим.

— Хилым слабаком? — хмыкает Миша, наливает нам обоим чай и усаживается напротив.

Передник давно висит на спинке стула, а сам Миша выглядит мужественно, хоть мне всегда и казалось, что работа на кухне совсем не для мужчин. Он же наоборот выглядит здесь гармонично и брутально, у меня аж голова кружится, хотя это скорее от голода.

— Ты к себе несправедлив. Не такой уж ты был и хилый.

— Еще скажи, что не очкарик.

Миша улыбается, явно не злится, вспоминая о прошлом.

— Кстати, о зрении. Ты стал носить линзы? Помню тебя в очках, неудивительно, что не узнала тебя сразу.

— Лазерную коррекцию сделал.

Он прищуривается, и перед глазами сразу возникает картина прошлого. Он так часто делал по молодости, стоило ему снять очки.

— И стал качаться, — бормочу, опустив взгляд на его фактурные плечи, обтянутые футболкой.

В его возрасте у мужчин обычно пузо и второй подбородок, или же они выглядят, как ссохшийся урюк, а вот в случае с Мишей таких кардинальных изменений не происходит.

Он выглядит подтянутым и бодрым, словно ему не пятьдесят, а сорок.

— Спорт, правильное питание. В армии у меня закалился характер, и оттуда я вернулся совсем другим человеком. Что мы обо мне да обо мне, ты мне лучше скажи, чем сейчас занимаешься? Ты сказала, что управляла галереей. Я так понимаю, это в прошлом?

Морщусь. Едва сдерживаюсь, чтобы не дернуть плечом.

— Эта галерея была открыта моим бывшим мужем. Стоило мне заикнуться о разводе, как он быстро перекрыл мне кислород. Сам понимаешь, после такого желание заниматься галереей отпало. Так что к пятидесяти годам я ничего не достигла.

Последнее говорю с горечью, ведь ее и чувствую. Она даже вяжет на языке.

— Не принижай себя, Полин, — качает головой Миша. — Уверен, ты превосходная мать. И женой наверняка была отличной.

Нервно ухмыляюсь, перебираю пальцами ткань скатерти. Заметив это, сжимаю ладонь в кулаки. Сама не замечаю, как делаю это, когда нервничаю.

— В любом случае, статус жены в прошлом, и я об этом не жалею. А что касается будущего, не знаю, может, буду искать себя.

Я и сама давно подумываю о том, что мне надо начинать жизнь с чистого листа, но время идет, а я неуверенно топчусь на месте. Не так-то это всё оказалось просто, как я думала прежде.

— У тебя всё получится, Полина. Подумай о том, чтобы осуществить свою мечту, раз представилась такая возможность.

— Снова начать рисовать? Уже как-то поздно. Вокруг полно талантливых художников и без меня.

— Делай то, что тебе нравится, и тогда твоя жизнь будет счастливой. Так ты мне говорила лет тридцать назад, помнишь?

Миша дергает уголком губ, а я застываю. Уже и забыла, что когда-то и правда говорила ему нечто подобное.

— Теперь вспомнила, — выдыхаю я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Наши взгляды с Любимовым встречаются, и на этот раз я свой не отвожу. Его слова вдруг вселяют в меня надежду. Словно он дает мне то, чего мне так сильно не хватало. Крылья, которые я сама когда-то себе обрезала.

Так что я широко улыбаюсь и решаю больше не оглядываться назад.

— А ты знаешь. Почему бы и нет? Я ведь ничего не теряю.

Михаил Любимов

Пару дней спустя

— Так что там с твоей Полиной Матвеевной?

Марк смотрит на меня выжидающе и слишком проницательно. В сообразительности ему не откажешь, не зря в ментовке работает.

— С чего ты взял, что моей?

Напрягаюсь, посматривая на друга с подозрением. В последнее время всё, что касается Полины, заставляет меня напрягаться. Словно зверя, который не хочет упустить добычу из лап.

Таким живым я себя давно не ощущал. Да и я давно не юнец, чтобы обманывать себя. Сразу ведь было понятно, что ничего у меня к ней не отболело. Наоборот. Как только я узнал ее новую ближе, так чувства вспыхнули с новой силой.

Не могу сказать, что это некая любовь, но вот то, что она цепляет меня, заставляя думать о себе всё чаще и чаще, неоспоримый факт.

— Ты бы себя в зеркало видел, Миха, только неоновой вывески не хватает, — ухмыляется Марк, откидываясь на спинку стула. В последнее время у нас вошло в привычку встречаться в барах.

— Так заметно?

Я прекрасно понял, о чем он говорит. Вставая по утрам и глядя на свое отражение, почти всегда теперь вижу довольное выражение лица.

— Я тебя сто лет знаю, Миха, так что мне заметно.

Усмехнулся, но больше комментировать зарождающиеся отношения с Полиной не стал. Если предыдущих пассий на недолгий срок мог и обсудить, не вдаваясь в подробности, то вот Полину обсуждать мне совсем не хочется.

— Закрыли тему, Марк. Лучше расскажи, что у тебя с охранной организацией там.

Марк всегда был понятливым, так что мы быстро меняем тему, и оставшуюся часть встречи больше обсуждаем дела.

При выходе из бара уже собираюсь ехать домой, как вдруг звонит Вероника. В последнее время сватья активизировалась и связывается со мной куда чаще, чем прежде. Не то чтобы это напрягало, но ее поведение немного настораживает.

— Слушаю, Ника. Что-то случилось?

Иных причин ее звонка не нахожу. Напрягаюсь, решив, что произошло что-то с внучкой. После смерти единственной дочери она всё, что у меня осталось, так что грудная клетка сжимается, и я даже не дышу в ожидании ответа.

— Добрый вечер, Миш. Нет-нет, ничего не случилось, ты не подумай, — тараторит она, словно я ее босс. Морщусь в очередной раз от ее суетливости, параллельно ища машину на парковке.

— Тогда в чем дело? Что-то нужно? — спрашиваю я, когда она замолкает.

Такая тишина обычно ей несвойственна, она часто сразу переходит к делу, но сейчас мнется, словно малолетняя девчонка, не решающаяся попросить карманных денег.

— Скажи, сколько, я перекину. Можем обсудить месячное содержание, если вам с Олей не хватает.

После того, как оба наших ребенка погибли, мы оба пришли к решению, что Оле лучше жить на постоянной основе с бабушкой. Я же был не против содержать их, чтобы Ника посвящала всё свободное время внучке, а не моталась на работу.

Вопрос финансов обычно так Нику не тяготил, как в первое время, так что я даже удивлен, что она нерешительно мямлит что-то в трубку, убеждая меня, что дело не в деньгах, и звонит она по другому поводу.

— Мы с Олей в парке недалеко от твоего дома, — выпаливает она скороговоркой, и не вслушивайся я так в ее речь, даже не понял бы, что она сказала.

Хмурюсь, не особо соображая, к чему она ведет.

— И?

— Может, ты… Если ты не занят…

Усмехаюсь, догадываясь, что она хочет предложить мне присоединиться к ним, чтобы увидеть внучку, но не понимаю, почему она так странно себя ведет. Будто на свидание меня зовет и нервничает, опасаясь получить отказ.

— Говори яснее, Ника. Оля хочет меня видеть?

— Д-да. М-может и ты хочешь с нами прогуляться?

— Деда-а-а, — вдруг слышу я голос Оли и улыбаюсь.

Успел соскучиться по своей егозе, так что не отказываюсь, предупредив, что у меня есть где-то полчаса, не больше.

Кажется странным, что они гуляют в парке около моего дома, ведь Ника живет на другом конце города, но решаю не заострять на этом внимания. В конце концов, они могли быть в торговом центре, а затем решили прогуляться по парку.

Оля при виде меня улыбается и несется в мою сторону. Подхватываю ее на руки и несколько раз подбрасываю ее вверх, слыша счастливый визг.

— Молозеное! — требовательно, но в то же время хитро посматривает она на меня, а я в очередной раз поражаюсь, как сильно она похожа на свою погибшую мать, мою дочь.

В груди щемит, но я быстро прогоняю тоску, ведь давно решил, что прошлое должно оставаться в прошлом. Ни к чему внучке видеть, как я тоскую по ее матери. Дети они ведь как губки, всё впитывают и запоминают.

— Оля, никакого мороженого, я же сказала, — менторским голосом говорит Ника и подхватывает Олю, когда она слезает с моих рук и пытается утянуть меня в сторону передвижного ларька.

— Вроде не холодно, да и не болела она давно. Дай мне ее побаловать, — киваю я Нике и беру Олю за руку. — Идем, купим тебе мороженое. Ты какое хочешь? Сливочное или шоколадное?

— Кубничку, — с важным видом требует Оля и бежит рядом едва ли не вприпрыжку. С учетом моего длинного шага наша скорость почти наравне.

— Кубничку так кубничку.

— Балуешь ты ее, Миш, — говорит отстающая Ника, дышит едва ли мне не в спину.

Оля в этот момент вырывается и убегает вперед, чтобы встать в очередь за ребятней, которая выстроилась в ожидании мороженого, и Ника равняется, после чего мне приходится немного сбавить шаг.

— А для чего еще нужны бабушки и дедушки, если не для того, чтобы баловать внуков? — усмехаюсь я.

— Это при наличии родителей, Миш. А мы сейчас Оле за родителей, а не…

Она замолкает, голос ее дрожит, а я молчу, хотя мне есть что сказать. Понимаю ее горе, ведь и она потеряла сына, но я уже устал возвращаться к этому вопросу. Ведь прошлое не изменить, и я не хочу омрачать настоящее и будущее страданиями и горем. Стараюсь сделать всё, чтобы Оля не чувствовала себя сиротой.

— Надеюсь, Оле ты ничего подобного не говоришь?

Хмурюсь, посматривая на Нику. Она идет, склонив голову, даже будто вытирает слезы с щек, но я не сокращаю между нами дистанцию. Мы сваты, ничего больше.

— Конечно, Миш, ты за кого меня принимаешь? — возмущается Ника и вскидывает на меня гневный взгляд. Такой она мне нравится куда больше. — Просто я беспокоюсь за Олину дисциплину и здоровье. Если ты будешь постоянно потакать ей, разбалуешь. У нее может горло заболеть, ангина опять же, а вдруг еще и…

— Хватит, Оль, я тебя понял. Но от одного мороженого ничего страшного не будет. Да и сейчас не зима, на улице тепло, а ребенок хочет. Или предлагаешь мне быть плохим копом?

— Пока выходит, что это моя роль, — фыркает Ника, а я ничего на это не отвечаю.

Может, дело в моей сентиментальности, но с родной дочерью я был довольно строгим отцом, и теперь мне остается только сожалеть об упущенном времени с ней. Когда она была маленькая, я почти постоянно пропадал на работе, даже не заметил, как она выросла.

Так что с Олей стараюсь таких ошибок не допускать. Конечно, работа по-прежнему занимает много времени в моей жизни, но для внучки я выделяю свободные дни, чтобы она чувствовала и знала, как важна для меня.

— Ладно, Миш, прости. Я сама не своя, на взводе. Сам понимаешь, похороны, потом поездка обратно. Я вся на нервах.

Ника вздыхает и нервно поправляет волосы с двух сторон, но я давно привык к ее суетливости, так что не обращаю внимание на такие ее выпады.

— Может, тебе отдохнуть, Ник? Я возьму отпуск и заберу к себе Олю, а ты съездишь куда-нибудь. На курорт или в санаторий. Оплату я беру на себя, ты же знаешь.

Предложение, как по мне, разумное. Да и мне стоит взять паузу в работе. Все процессы налажены, так что недельку заместители справятся с управлением и без меня.

— Ммм. Это хорошая идея, — спустя длительное время реагирует положительно Ника. Выглядит задумчивой, посматривает на меня с какой-то неуверенностью.

Ее сын, насколько я помню, был решительным, так что пошел этим качеством, видимо, в отца, а не в мать. Сколько мы знакомы, а Ника мне иногда до сих пор не понятна. По крайней мере, то, что творится иной раз в ее голове. Как сейчас.

— А может… Вместе… — последнее она произносит довольно тихо, и я решаю сделать вид, что не услышал.

Не хочу, чтобы в будущем между нами возникла неловкость. Вижу, как тяжело далось ей сказать то, что она держит в себе, но и сам не готов обсуждать с ней то, к чему у меня не лежит душа.

Приходится в этот момент признать то, на что раньше я закрывал глаза. Казалось, что это было плодом моего воображения, но теперь быть слепцом уже не вариант.

Я ей нравлюсь, как мужчина, потому она и ведет себя, как девчонка в пубертате.

Вот только…

Невзаимно…

Даже будь мое сердце свободно, я бы не стал пробовать строить отношения со сватьей. И дело не только в том, что она совсем не в моем вкусе и не привлекает меня, как женщина. Хотя это тоже играет существенную роль.

Просто это было бы глупостью с нашей стороны. Вот так заигрываться, когда от нас зависит ребенок. Внучка, которая и пострадает в случае, если между нами в будущем возникнут смертельные обиды.

В людях я не то чтобы разбираюсь хорошо, но и невооруженным взглядом видно, что Ника из тех женщин, про которых говорят “королева драмы”. А она не та, которую я готов вывозить и от кого терпеть капризы.

— Ты выбери курорт, куда хочешь полететь, Ник. Я выделю тебе своего секретаря, она тебе поможет с оформлением документов и визы, если понадобится.

Я ставлю точку в этом разговоре, чтобы она не стала повторно говорить то, на что и без того явно еле как решилась. И это срабатывает. Ненадолго Ника замолкает.

Купив Оле мороженое, мы идем в сторону детской площадки.

— Куда-то торопишься? — спрашивает Ника, заметив, что я посматриваю на часы.

— У меня сегодня встреча.

— Вечером? Так поздно?

Мне слышатся ревнивые нотки в ее голосе. Даже задумываюсь о том, чтобы расставить все точки над ё, чтобы она не питала ложных надежд. И уж тем более не выкатывала мне претензий аки сварливая жена.

— Послушай, Ника, — говорю я, собираясь как-то дать понять ей, чтобы она держала дистанцию и не лезла за установленные границы.

— У тебя кто-то появился, да? — перебивает она меня и смотрит выжидающе.

Скриплю зубами, но радуюсь хотя бы тому, что Оля всего этого не слышит. Играет на горке и не чувствует вспыхнувшего между нами напряжения.

— Какое это имеет значение, Вероника?

Добавляю в голос строгости и холода, чтобы она окстилась и не лезла не в свое дело.

— Я в курсе, что вы со Светой расстались, — поджав губы, выпаливает она.

В ее глазах сверкают какие-то непонятные мне эмоции. Разбираться в этом у меня желания нет, как и выяснять со сватьей отношения, так что я тру переносицу, пытаясь успокоиться.

Если сейчас наговорю ей на эмоциях что-то грубо, всё равно придется ведь после общаться. Ни к чему создавать проблемы на ровном месте. Так что приходится подбирать слова, чтобы и не обидеть ее, и дать понять, что моя личная жизнь ее не касается.

— Вероника, я не лезу в твою жизнь и не интересуюсь твоими мужчинами, так что требую того же и от тебя. Надеюсь, мы поняли друг друга?

Намеренно не комментирую ее осведомленность о нашем расставании со Светой. Не хочу в это углубляться. Хотя зубы сводит от того, что они общались. С другой стороны, я и так знаю, что это была инициатива самой Светы, так что глупо будет нападать на Нику за то, что просто проявила вежливость и ответила ей.

— У меня никого нет.

— Меня это не касается, Ник.

Я тщательно сдерживаю раздражение, но не позволяю себе выплеснуть его на нее. Понимаю, что у нее ко мне есть какие-то чувства, и не хочу быть подонком, который растопчет ее гордость.

Ей нечего сказать, видно, что слова застревают у нее в горле. Я же радуюсь тому, что продолжение разговора пресекается.

— Ты хорошая женщина, Ника, и еще найдешь мужчину себе под стать. Я желаю тебе счастья, правда.

Она отворачивается, словно не хочет принимать мои слова, так что я замолкаю и чертыхаюсь, что вообще заговорил об этом.

— У тебя всё серьезно с ней, да? — спустя минут пять интересуется Ника. Голос ее звучит будто безразлично, но я слишком долго ее знаю, чтобы она могла меня обмануть.

— Ника…

— Я просто спрашиваю, Миша. В конце концов, я переживаю за Олю. Она рассказала мне, что с вами в квартире была какая-то женщина, которая подарила ей кукольный дом. И как бабушка, ответственная за нее, я должна знать, кто появляется рядом с моей внучкой.

Голос ее напряжен, сама она вся натянутая аки струна, но в этот раз возразить мне нечего. Резон в ее словах есть. Появись у нее постоянный мужчина, я бы тоже напрягся, ведь для Оли он посторонний. В первую очередь я бы, конечно, обеспокоился ее безопасностью, мало ли проходимцев в жизни бывает.

— Когда придет время, Ник, я вас познакомлю. А пока говорить не о чем.

Ника в ответ недовольно поджимает губы, а я осознаю, наконец, насколько далеко зашли ее фантазии. И теперь мне стоит подумать, как отвадить ее от себя, чтобы в будущем с этой стороны не возникло проблем.

— Я надеюсь, что мы поняли друг друга, Ник. Мы оба взрослые и разумные люди, не хотелось бы недопониманий между нами.

Смотрю на нее внимательно и с облегчением замечаю, что она не злится.

— Ты прости меня, Миш, за этот допрос. У меня с утра паршивое настроение. Ты же знаешь, дело только в том, что я люблю Олю и беспокоюсь, чтобы рядом с ней не появился кто-то плохой. Она единственное, что у меня осталось от сына. И я не хочу потерять и ее.

Она опускает голову и всхлипывает, но быстро берет себя в руки, после чего снова выдавливает из себя улыбку.

— А со Светой ты правильно расстался. Не нравилась она Оле. Девчонка молодая, хотела от нее избавиться, чтобы тебя заполучить. Не понимает, что Оля для нас обоих — всё.

— Закроем тему, Ник. И давай договоримся на будущее. Никаких больше обсуждений личной жизни. И еще кое-что. С моими женщинами общаться не стоит.

В ее глазах на секунду появляется страх, который мне непонятен, но я списываю это на стресс, который она сейчас испытывает.

Может, Света ей и правда что-то наговорила, раз Ника сделала вывод, что та хотела держать Олю подальше от меня. В любом случае, Света в прошлом, а с Полиной у нас всё только начинается.

Пусть я не видел ее без малого лет тридцать, но за эти дни успел убедиться, что она всё та же, хоть и старше, чем я ее запомнил.

Кого-кого, а вот Олю моя Полина точно не обидит.

Моя…

Смакую это собственническое слово на языке и едва не свечусь, чувствуя, как в груди расплывается давно забытое тепло. Мне даже казалось, что такие эмоции мне уже не доступны.

А на самом деле рядом просто не было женщины.

Правильной женщины.

Своей.

— Полина, рад, что ты решила вернуться в нашу творческую сферу.

Аристарх Федорович Елисеев, семидесятилетний старичок с аккуратной бородкой, известен мне еще со студенческих времен. Преподавал у меня в университете и пророчил мне когда-то известное будущее. Жаль, что не срослось.

— Вернуться — громко сказано, Аристарх Федорович, — улыбаюсь я и присаживаюсь напротив.

Бывшего учителя всегда можно было найти, если знать, где он гуляет по утрам. Так что встреча сложности не представляла.

— Снова планируешь возглавлять галерею, голубушка? — поправив очки, спрашивает Елисеев.

— Конь на е4, — говорит следом противнику по шахматам, такому же сухощавому старику. — Познакомься, Полина, мой друг Олег Павлович.

Здороваюсь с мужчиной и бросаю мимолетный взгляд на шахматы. По студенчеству тоже в них играла, но в замужестве так всё завертелось-закружилось, что уже и не помню, когда в последний раз держала в руках шахматные фигуры. Не сказать, что я ярая фанатка, но раньше мне нравилось.

— Нет, Аристарх Федорович, с галереей покончено. Вы, наверное, слышали, что в моей галерее теперь другой директор.

— Не особо приятный молодой человек, знаком-знаком с ним.

Он морщится, словно съел лимон, и я прикусываю губу.

— Это мой зять.

Признаваться в этом после его слов даже как-то неловко, но и умалчивать не считаю теперь правильным, раз мы затронули эту тему.

— Ты прости, Полина, конечно, но зять у тебя бизнесмен до мозга костей.

Из уст Аристарха Федоровича слово “бизнесмен” звучит как оскорбление.

— Как и бывший муж, — вздыхаю я, но не хочу развивать тему того, что теперь стало с галереей. Не хочу бередить себе душу.

— Хочешь снова рисовать? — спрашивает учитель, догадавшись, что гложет мою душу.

— Не поздно ли?

— Даже слов таких слышать не хочу, Полина. Я тебе еще тридцать лет назад говорил, что у тебя талант, а ты его в землю зарываешь. Так что если сейчас ты не попытаешься, то я в тебе разочаруюсь.

Он смотрит на меня внимательно, и меня пробирает озноб. Словно сейчас я нахожусь на перепутье. Что мне нужно выбрать дорогу, по которой я отныне пойду, и что это мой последний шанс что-то изменить в своей жизни.

— Вы правы, Аристарх Федорович. Я и сама в себе разочаруюсь, если не попытаюсь.

Заручившись его поддержкой, я с каким-то воодушевлением возвращаюсь домой. Но когда подхожу к дому, вижу там старшую дочь Мел с внуками.

— Мелания? — окликаю ее, когда замечаю, что она меня не видит. Сидит на чемодане, опустив голову.

— Бабушка, — первыми реагируют внуки. Старший Егор подрывается, а младшая Аня жмется к матери, держа в руках куклу.

— Что случилось?

Чувствую беспокойство, увидев, в каком состоянии Мел и дети. Последние выглядят слегка испуганными и потерянными, словно не понимают, что происходит.

— Я развожусь, — сипит Мел и прикрывает лицо ладонями. Ее плечи трясутся. Она явно плачет.

Дети цепенеют и напрягаются, глядя растерянно на мать. Оба не понимают, что делать и что говорить, и я беру ситуацию в свои руки.

— Идемте в дом. Дети, вы, наверное, голодные, я как раз пирог с мясом и картошкой приготовила. Ваш любимый. Как знала, что вы сегодня меня навестите.

Говорю как можно больше, чтобы отвлечь детей, помогаю Мел с чемоданом и сумками, сама не замечаю, как мы оказываемся в квартире, и дверь за нами закрывается.

Дети расслабляются и бегут на кухню, где на столе я оставила печенье, а дочку я веду в гостиную, чтобы выяснить у нее подробности ее развода.

— Хочешь принять душ, Мел? Ты вся не своя. Бледная такая.

— Я развожусь, мам, Я была права. Кирилл мне изменяет, — надрывно всхлипывает она и смотрит на меня больными глазами.

— Ты уверена?

У меня сердце щемит от одной только мысли, что ей придется пройти через то же, что и мне. Ведь для своих детей мы хотим более лучшего будущего, чем для себя. И как у матери, сейчас у меня всё болит внутри при виде страданий Мелании.

— Он сам мне об этом сказал, мам, — хрипит она. Глаза красные, щеки впалые, кожа бледная. Чувство такое, словно она всю ночь не спала, а ревела.

— Как это? Сам? — удивляюсь я, не веря в происходящее.

— Сказал, что устал так жить. Что любит другую, что не может больше притворяться любящим мужем. Что мы разводимся.

Мел ревет, не сдерживаясь, а я прислушиваюсь к тому, что происходит на кухне. К счастью, дети врубили что-то в телефоне, наверняка не слышат рыданий матери. Сейчас им ни к чему наблюдать за этим.

— Всё будет хорошо, Мел. Жизнь после развода не заканчивается. А ты у меня молодая и красивая, всё у тебя еще будет.

— Не будет, — качает она головой. — Я не хочу развода, мам, как ты не понимаешь? Я не смогу без Кирилла. Я люблю его.

— И что ты предлагаешь?

Я мрачнею. Не нравится мне этот яростный блеск в ее глазах. Пугает.

— Ты можешь приютить у себя Егора с Аней на время? Я хочу предложить Киру полететь на отдых чисто вдвоем. Возобновить между нами романтику, чтобы он вспомнил, каково это — когда мы любим друг друга.

— Дочь…

— Уверена, он не любит ту, другую. Просто ему надоела рутина, как отцу, вот и всё.

Морщусь, когда она говорит о Романе. Раньше, когда она защищала отца и говорила, что мне стоило закрыть глаза на его измены, я думала, что она заблуждается. Что на самом деле не думает так, ведь сама женщина. Сейчас же мне уже не кажется, что я была права.

Судя по реакции Мел, она и правда считает, что женщина может закрыть глаза на адюльтер ради сохранения семьи.

Сглатываю, не понимая, как реагировать на ее слова, и молчу какое-то время. Не знаю, что сказать. Как поддержать и стоит ли отговаривать ее от этого поступка. Отчего-то чутье говорит, что Кирилл принял окончательное решение. Да и я не думаю, что после измены возможно построить снова счастливый брак, будто ничего и не было.

— Мел, ты уверена?

— В чем, мама?

— Что ты сможешь простить Кира, даже если он возьмет свои слова обратно и откажется разводиться?

Мел на несколько секунд зависает, хмурится, явно обдумывает мои слова. Я же жду ответа, затаив дыхание.

— Я смогу, мама. Не вижу своей жизни без Кирилла. Я не ты, не смогу начать жизнь без мужа.

Проглатываю ее выпад, понимаю, что она на эмоциях, но мне всё равно неприятно. Звучит так, будто я Романа никогда не любила. Хотя все чувства между нами когда-то горели ярко и пламенно, что не помешало ему завести любовницу на стороне и даже ребенка.

— У меня ведь маленькие дети, как они будут без отца, мам?

— Сейчас ведь двадцать первый век на дворе, Мел. Есть телефоны, созвоны. Да и Кирилл сможет забирать их к себе на выходные и каникулы. Не на разных частях планеты же живете.

— Нет! — истерично выпаливает дочка, и я прикусываю кончик языка. — Если я сейчас его отпущу, он со временем женится на другой. Там будут новые дети, и Кирилл забудет об Егоре и Ане.

Она говорит уверенно, совсем не сомневается в своих словах. По правде сказать, я и сама не знаю, что думать в этой ситуации. Доля правды в ее высказываниях есть, ведь я не могу дать гарантии, что Кирилл будет хорошим воскресным отцом.

— Я не могу этого допустить, мама. Я должна думать о детях. Им нужен отец. И не воскресный, а рядом. Постоянно рядом. Ты сама мать, ты должна меня понять. Будь мы маленькие, разве бы ты развелась так легко и спокойно с отцом, а?

Ее вопрос ставит меня в тупик, но я не отвечаю. Не хочу ее в этот момент расстраивать, вижу, что она не в себе. Вот только я и правда думала о том, как бы поступила, случись вся эта ситуация с Романом и Малявиной лет пятнадцать-двадцать назад.

Вот только всегда прихожу к одному выводу. Я бы не смогла наступить себе на горло и притворяться, что у нас образцово-идеальная семья. Может, попыталась бы ради детей, но в итоге всё равно развелась бы.

— Нужно ли это Егору и Ане, Мел? — не могу не спросить я. Мне кажется, что не ради детей она хочет сохранить брак. Прикрывается ими, а на самом деле не может сама без Кирилла. Отравлена больной любовью к нему.

— Конечно, нужно! Они этого не понимают, но когда повзрослеют, еще спасибо мне скажут!

Мел яростно сжимает кулаки, лицо ее краснеет, и я не развиваю эту тему. Кажется, у нее уже был разговор с детьми, и он ей явно не понравился.

— А почему вы ушли из дома, Мел? Это ведь мы с отцом его вам покупали. Или это Кирилл вас выгнал?

Догадка одна хуже другой приходит мне в голову, а затем и вовсе шокирует.

— Неужели он привел любовницу к вам в дом? Показал ее детям?

Судя по взгляду Мел, хоть она и молчит, я попадаю прямо в точку.

Поджимаю губы, ощущая зарождающийся гнев, и едва сдерживаюсь, чтобы не обласкать Кирилла нецензурной лексикой.

— Ты отцу говорила? — спрашиваю я, глядя ей в лицо.

— Нет, — качает она головой, и я чертыхаюсь.

— Почему? Он бы поставил Кирилла на место, и летели бы твой муж с любовницей с крыльца, как миленькие.

— Я не хочу сталкивать их лбами, мам, как ты не понимаешь? — тянет Мел. — Если папа узнает обо всем, то выгонит Кирилла из компании, а в таком случае он ко мне не вернется.

Мне так и хочется рявкнуть, что так будет лучше для всех, ведь Кирилл оборзел и совсем попутал берега, но я молчу, чтобы не нагнетать.

— И ты считаешь, что Кирилл согласится поехать с тобой в отпуск? — вздергиваю я бровь, сомневаясь уже в умственных способностях дочери.

— Я что-нибудь придумаю, мам, — упрямо заявляет она мне. — Ты, главное, присмотри за моими детьми, большего я не прошу, хорошо?

Она резко встает с дивана и подхватывает сумочку.

— Вот тут их вещи. Если чего хватать не будет, купите. В общем, разберешься, мам.

Она быстро направляется к выходу решительной походкой, а я иду следом с открытым ртом. Я не против посидеть с внуками, но меня берет беспокойство за дочь. Но сказать ей ничего не успеваю, она уходит, резко хлопнув дверью.

— Бабуль, а когда будем кушать? — спрашивает вдруг Егор, выйдя из кухни.

Выглядит встревоженным, но про мать ничего не спрашивает, Словно знает, куда она направилась.

— Да-да, конечно, Егорушка, сейчас. Идите с Аней руки мыть, а я пока на стол накрою, хорошо?

Дети послушно идут в сторону ванной, а я, обеспокоенная собственными мыслями, подогреваю еду для детей. А пока они едят, ухожу в другую комнату, чтобы позвонить тому, с кем говорить не очень-то и хотела.

Вот только в свете сложившейся ситуации разговор между нами неизбежен, ведь оставлять всё на самотек я не собираюсь.

К счастью, Мел не брала с меня обещания ничего не говорить Роману, так что я со спокойной совестью звоню бывшему мужу.

— Что значит, он в СИЗО?

Вместо бывшего мужа мне отвечает его помощница. И с новостями отнюдь не обнадеживающими.

— Его обвиняют в крупном хищении и отмывании денег.

Она что-то продолжает говорить, но я улавливаю только некоторые слова. Цепляюсь за знакомое слово. Галерея. И чертыхаюсь, едва не смеясь истерично.

— Подожди, а что с Кириллом? Он же отвечает за галерею, его тоже арестовали? — спрашиваю я.

Оказывается, что Кирилл уже неделю как не числится работающим в компании, так что все шишки летят на Романа.

Я же в этот момент не знаю, то ли смеяться мне, то ли плакать. С одной стороны, это ему бумеранг за то, что он предал меня и семью. А с другой, я наконец понимаю, отчего Кирилл так гнусно обошелся с Мел.

У меня назревают нехорошие подозрения, но развеять их может только сам Роман.

Вот только созвониться с ним, как и увидеться, не выходит. Меня не соглашаются пропустить к нему на встречу, и я мечусь из стороны в сторону, не зная, что делать. Звоню в итоге сыну, чтобы рассказать ему о происходящем.

— Понял, мам, — мрачно отвечает Платон по телефону. — Узнаю, что смогу. Заодно и с Мел поговорю, пока она дров не наломала. Может, она знает о ситуации с отцом?

— Она с ним давно не говорила, так что точно ничего не знает.

— Кириллу бы морду набить за такие выкрутасы. Уверен, без него тут не обошлось, — цедит сын сквозь зубы, и меня охватывает беспокойство.

— Только не горячись, сынок, еще не хватало, чтобы и тебя в изолятор забрали.

Я вздыхаю и чувствую, что еще долго не смогу успокоиться. При этом больше всего меня беспокоит ситуация с Мел. Бывшего мужа же я не особо жалею. В каких только передрягах он не был, и из этой выберется.

Мне хочется действий, но я держу себя в руках, ведь со мной внуки, за которыми мне нужно присматривать. Так что я стараюсь не показывать им свою тревогу и вести себя как ни в чем не бывало. Чтобы хоть они были спокойны.

Если Аня отвлекается на мультфильмы и кукольный дом, который я купила ей взамен того, что подарила внучке Миши, то вот Егор будто всё понимает. Даже смотрит на меня пытливо, казалось, читая мои мысли.

— Папа нас бросил?

Вопрос, который он задает мне, сбивает с толку. У меня аж голос утихает, слова в горле застревают. Я открываю и закрываю рот, но продолжаю молчать.

— Всё не так, малыш, — наконец, отвечаю я, присаживаясь перед внуком на корточки. — Мама и папа разводятся, но вас, детей, это никак не касается. Они останутся для вас, как и прежде, мамой и папой.

Никогда бы не подумала, что мне придется объяснять нечто подобное восьмилетке. Особенно когда он всё видит.

— Папа любит другую тетю, она ему новых детей родит и про нас забудет.

У меня в груди щемит от его рассуждений, и я понимаю, что такое не могло само по себе прийти ему в голову. Он мог это только услышать.

— Почему ты так решил, малыш?

Касаюсь ладонями его худых плечиков и едва сдерживаюсь, чтобы не прижать его к себе. Но делать этого не стоит, ведь тогда он поймет, что со мной что-то не так.

— Я слышал, как мама с папой ругались.

Егор мрачнеет не по-детски, и я холодею. Догадываюсь, что эти слова про новых детей в порыве гнева, скорее всего, крикнула Мелания.

Сжимаю кулаки от мысли, что вся эта драма с изменой разверзлась на глазах у детей. И не знаю при этом, что делать и как помочь.

— Папа с мамой любят вас с Аней, Егор. Просто у них сейчас недопонимание, они оба расстроены и сами не ведают, что говорят в гневе.

Чертыхаюсь, когда ловлю себя на том, что произношу, возможно, слишком сложные для его возраста слова, но он как будто всё понимает. Ничего не уточняет.

— Мама плакала, — подмечает он и явно не верит моим словам.

Он весь напряжен, и я стараюсь его отвлечь, чтобы он не грузился. Сама же злюсь на Кирилла и Мел. На зятя куда сильнее, ведь никак не выходит из головы ситуация с Романом. Отчего-то уверена, не будь всей этой кутерьмы, Кирилл никогда не посмел бы вот так поступить с Мел. Побоялся бы реакции Романа. Сейчас же, видимо, отделился, когда отец жены попал в передрягу.

За всеми этими размышлениями и тревогами я совсем забыла про то, что позвала Мишу на ужин. И когда раздается звонок, я открываю дверь и только при виде Миши вспоминаю, что забыла предупредить его об изменениях.

— Я не вовремя? — улыбается он и смотрит на часы.

— Нет-нет, ты прямо минута в минуту, просто я забыла сказать, что у меня сегодня внуки.

— Познакомишь? Или пока рано?

Он наклоняет голову набок, прищурившись, и я делаю шаг назад, впуская его.

— Ты прости, но я не приготовила то, что обещала. Сегодня вышел какой-то суматошный день.

Егор и Аня при виде Миши тушуются, но здороваются и кивают. После чего убегают обратно в комнату.

— Если бы я знал, купил бы им что-нибудь.

Миша почесывает затылок, а второй рукой протягивает мне торт.

— Не кори себя, это моя вина.

— Так что случилось?

Миша сразу чувствует мое настроение, а я вдруг ловлю себя на мысли, что нет желания скрывать от него некоторые подробности. Не вдаваясь в детали, кратко обрисовываю ситуацию, пока ставлю чайник.

— Тебе нужна помощь? У меня есть люди в органах, сама знаешь, я когда-то работал в структуре.

— Не нужно, Миш. Не хочу, чтобы ты лез в это. Это мое прошлое. Моя проблема.

— Я буду рад помочь, Полина.

— Я знаю и благодарна тебе, Миш.

Ему не нужно повторять множество раз мой отказ, так что он кивает.

— Хорошо. Но ты знаешь, что всегда можешь ко мне обратиться.

Настает моя очередь кивать.

— Давай не будем о грустном. Расскажи лучше, как ты. Закончил новый проект?

— Хочу в ближайшие дни завершить все дела и оставить компанию на недельку-другую на замов.

Миша выглядит слегка напряженным, но каждый раз, когда смотрит на меня, складка на его лбу разглаживается. И в такие моменты я отвожу свой взгляд. Становится немного неловко. Понимаю, что мне это уже не по возрасту вот так тушеваться, но ничего не могу с собой поделать.

Вспоминаю юность рядом с ним и никак не могу избавиться от мысли, а что если.

Но всегда прерываю себя в самом начале, напоминая себе, что моя жизнь сложилась так, как сложилась. И я рада тому, что у меня трое детей. Пусть семейная жизнь не задалась и я столкнулась с предательством, но ведь это не самое главное.

— Хочешь поехать отдохнуть?

— Вероника уезжает в санаторий, Оля будет со мной. Хотел предложить тебе слетать вместе куда-нибудь. Можем впятером. Возьмем троих внуков.

Он кивает в сторону гостиной, а я задумываюсь.

С одной стороны, в семье проблемы, и меня гложет чувство вины. А с другой…

Рома мне больше не семья.

Он сам сделал выбор. И теперь пожинает плоды.

— А знаешь, Миш. Давай. Давно я не отдыхала.

Решение дается мне достаточно легко, и я даже испытываю облегчение. По-настоящему чувствую, что начала новую жизнь.

Платон звонит мне ближе к ночи, чтобы сообщить о том, что я и так уже подозревала. Кирилл подставил Романа, и тот теперь находится в СИЗО по подозрению в хищении крупных средств.

Несмотря на произошедшее, Платон — сын своего отца, он беспокоится о нем, и я не могу его за это винить.

— Я попробую связаться с его друзьями, мам. Надеюсь, что они помогут.

Я даю добро, а затем занимаюсь сбором вещей в дорогу. Мел, которая уже в курсе, что ее муж предал семью и Романа, находится в депрессии, но разрешение на выезд детей дает. Осталось решить проблему с Кириллом, который мог вставить нам палки в колеса.

— Не переживай, этот вопрос я решу, — уверяет меня Миша, когда узнает, в чем проблема.

Перед самым отъездом в новостях выскакивает информация, что Кирилла задержали и поместили в СИЗО, обвиняя по той же статье, что и Романа.

Я кошусь на Мишу, но вопросы не задаю, хотя понимаю, что это его рук дело.

Несмотря на то, что выяснилось, что Кирилл подставил Романа, последний не был паинькой, поэтому часть обвинений с него не снимают, но вроде как выпускают под залог скоро. Но суд ему еще предстоит.

Отпуск на море вместе с Мишей и детьми становится для меня окончательной точкой и решением жить так, как мне всегда того хотелось. Никогда не скрывать свои желания и мечты, стремиться к исполнению своих целей.

Миша подводит меня к мысли, что и я имею право на отдых, в котором отказывала себе много лет.

Наши внуки, на удивление, быстро подружились, на отдыхе позабыли о проблемах, которые были дома. Мне радостно видеть, что мои внуки находят общий язык с Мишей, а Оля тянется ко мне, хотя я боялась, что ее родная бабушка станет настраивать ее против меня.

— О Веронике можешь не беспокоиться, Полина, я обозначил ей границы. А если она станет лезть и говорить что-то лишнее, я решу эту проблему.

Миша будто читает мои мысли, так что сразу понимает, что меня беспокоит. И это мне очень нравится, так как я наглядно вижу, что ему на меня не плевать. Что мое спокойствие для него на первом месте. И этот факт становится решающим, когда я смотрю на него и раздумываю, стоит ли мне окунуться в омут с головой.

По возвращению в родной город меня ждет тьма пропущенных от Романа, но я не перезваниваю. Нам не о чем говорить, и у меня нет никакого желания узнать, что он от меня хотел.

Эту страницу своей жизни я окончательно перевернула.

Ирина Малявина

— И надолго ты? — осуждающе спрашивает крестная.

— На час-полтора, — отвечаю я, стиснув зубы.

Внутри горит адским пламенем, настолько мне плохо, но я не могу потерять лицо. Не перед своей семьей.

— Снова к нему поедешь? Не надоело еще унижаться? Сколько это еще будет продолжаться?

Ворчание крестной повторяется из раза в раз, даже слова не меняются. Если поначалу я дергалась, то теперь воспринимаю ее слова как обыденность.

Хотя в глубине души мне по-прежнему стыдно. Особенно перед ней. Ведь она единственный близкий мне человек, за исключением сына.

— Я люблю его, как ты не понимаешь?

— Зато он тебя нет! — кричит она, после чего с опаской смотрит в сторону комнаты, где спит мой сын.

Я бы хотела обманываться, но понимаю, что он давно всё слышит и понимает. Мне жаль, что у него такая мать, которая не смогла обеспечить ему полноценную семью, но я над этим работаю. И пусть он сейчас злится, когда-нибудь он поймет меня и даже скажет спасибо.

— Ты ничего не понимаешь, тетя. Рома любит меня и сына, просто еще этого не понял.

— Не понял этого за пятнадцать лет? Если мужчина за год не понял, что ему нужна женщина, то никогда этого и не поймет. Он любит свою жену, иначе бы не жил с ней столько лет!

— Она старая клуша!

Каждый раз, когда кто-то упоминает Полину, бывшую жену Романа, это меня задевает куда сильнее, чем что бы то ни было. Ведь именно у этой женщины всю жизнь было то, о чем я мечтала. И она за это даже не боролась, а получила просто так, в то время как я страдала и делала всё для своего счастья.

— Какая она тебе старая клуша? Ты себя давно в зеркало видела, Ирина? Вы выглядите ровесницами.

Комментарий тети не то чтобы обескураживает, а унижает, но я молчу, не желая признавать ее правоту.

— Роман с ней развелся, тетя, хотя ты говорила, что этого никогда не произойдет.

— Он с ней развелся, потому что она, как умная женщина, не стала терпеть кобеля. Не пожелай она развода, Роман бы никогда от нее не ушел. Неужели ты не понимаешь, что от таких женщин просто так не уходят?

— Что ты хочешь сказать? Что на таких, как я, не женятся?

— Заметь, это ты сказала, не я.

— Но ты это имела в виду.

— Я имела в виду только то, что Роман не для тебя. Вокруг тебя было столько мужчин всю жизнь, которые были готовы взять тебя в жены даже с ребенком, тебе надо было давно согласиться, а не терять свою молодость рядом с чужим женатым мужиком. А теперь он скоро будет и вовсе сиделец!

— Ничего страшного, я дождусь его и мы поженимся. У нашего сына будет полноценная семья.

— А ты спросила, нужно ли это твоему сыну? Пока что он только страдает от твоих истерик и попыток вернуть мужика. Он уже давно взрослый, всё понимает, отец ему, особенно такой, который его не признает, не нужен. Ты только усугубляешь детские страдания.

Я стискиваю зубы, устав бороться с тетей. Она никогда не поменяет свое мнение, а я уже не знаю, как до нее достучаться.

Она не понимает моих чувств и эмоций, ведь сама никогда не любила. У нее никогда не было своей семьи и детей, поэтому ей никогда не понять моего отчаяния.

— В этот раз Рома одумается, так что ты еще увидишь, как ты не права, тетя.

С этими словами я ухожу, хлопнув дверью, а затем в очередной раз еду до полицейского участка, где снова пробую встретиться с Ромой.

На этот раз мне улыбается удача.

Мне назначают с ним свидание, и я лечу к нему, чувствуя, как тучи над головой рассеиваются. Как доказательство, что всё, что я делала все эти годы, было не зря.

Ведь я добилась того, чего хотела.

Развода Ромы.

И теперь он достанется только мне одной.

Роман

Ира — не та женщина, которую я бы хотел видеть в СИЗО, но она так настырна, что я решаю всё же с ней встретиться. Всё еще зол на нее за прошлую встречу, когда она никак не желала угомониться, но решаю пока не думать об этом.

И без того своих проблем хватает.

— Почему меня к тебе не пускали? — недовольно морщится Ира, снова представая передо мной той гордой женщиной, которой была когда-то.

Я знаю, что с карьерой у нее после моих звонков нужным людям на верхах не задалось, и она никак не может найти работу, так что жду, что она начнет умолять меня сбавить обороты. Но этого, на удивление, не происходит.

Она смотрит на меня с таким видом, словно скучала, и я хмыкаю.

Женщины.

Что с них взять.

Всё, о чем они способны думать — это как удовлетворить себя и найти мужика повлиятельнее.

— Что случилось, Ира? Зачем ты терроризируешь моего адвоката?

Вздергиваю бровь, изучая ее внешность. Она потеряла былой лоск. Волосы не блестят, выглядят, как сухая солома, собраны в обычный пучок. Лицо не накрашено, глаза лихорадочно бегают по сторонам, а шея в морщинах, которые я раньше не замечал.

— Я соскучилась, Рома. Что непонятного? Мне тебя не хватает, как и сыну отца.

Она снова заводит ту же песнь, даже порядок слов не меняется.

Пятнадцать лет назад я подобрал сочный персик, а сейчас передо мной сидит иссохший урюк. В постели она хороша, но глаз уже не радует так, как раньше.

Вспоминаю в этот момент жену. И сразу же сжимаю ладони в кулаки.

Люди Михаила Любимова уже ясно дали мне понять, что в сторону Полины мне даже дышать запрещено, и от мысли, что он влиятельнее и сильнее меня, может стереть меня в порошок, хочется рвать и метать.

Полина — дрянь, которая обвиняла меня в предательстве, а сама сразу же, как представилась возможность, легла под более состоятельного мужика. Грош цена ее многолетней любви.

Все бабы одинаковые. Так что былое сожаление за свою измену пропадает, как снег по весне. Будто и не было его.

— Ждать меня будешь из тюрьмы? — хмыкаю я, глядя исподлобья на Иру.

Меня вот-вот должны выпустить под залог, но мне интересно, на что она готова пойти, лишь бы быть подле меня.

— Буду, Ромаш, буду, — лихорадочно шепчет она и подается вперед.

— Что ж, — хмыкаю я и смотрю на конвоира. — Отвернись на время, командир.

Кидаю ему свои часы, которые стоят, как его годовая зарплата, и он ловит их на ходу. Не выходит, но отворачивается, давая нам время уединиться.

Это не комната для свиданий, но меня берет такая злость на Полину, которая не оценила моих попыток вернуть ее, что я хочу взять Иру прямо здесь и сейчас. Сделать Полине так же больно, как она сделала мне, когда легла под Любимова.

— Раздевайся, Ира. Мне нужно снять напряжение.

Она послушна и делает всё, что я ей говорю, так что к концу я принимаю единственно верное решение.

— Подбери себе кольцо. Как выйду, поженимся. Будешь моей женой.

Год спустя

Полина

— Ты не пропадай. Звони, пиши почаще.

Я едва не плачу, когда обнимаю сына. Платон улетает работать за границу по приглашению крупной корпорации.

С одной стороны, я им горжусь, ведь он всего добивается сам. А с другой, мне боязно, ведь он мой ребенок, и я беспокоюсь, как он будет жить в другой стране.

— Всё будет хорошо, мам. Я взрослый мужик, справлюсь, — говорит он с улыбкой, пытаясь успокоить меня. Видит меня насквозь и знает, что я тревожусь.

— Вот именно, Полин, да и мы на что? Поможем в любой момент.

Миша приобнимает меня за плечи и прижимает к себе, поглаживая ладонью. Они с Платоном пожимают друг другу крепко руки и переглядываются серьезно. Мысленно говорят о чем-то своем, чисто мужском.

Я дергаю локтем, попадая мужу в бок, и он шутливо охает. Знает, что я не люблю, когда они вот так делают, но всё равно из раза в раз ведут какие-то свои, только им понятные молчаливые диалоги.

— Берегите маму, — говорит уже вслух ему Платон, и Миша иронично приподнимает бровь.

Ему о таких вещах и напоминать не нужно. Он и так относится ко мне, как к хрупкой вазе. С тех пор, как я переехала к нему в коттедж, не разрешает мне даже постель заправлять, не то что убираться или готовить.

По дому шуршит прислуга, а как только я хочу что-то сделать, обязательно кто-то из них появляется тут как тут и быстро меня вытесняет, заставляя отдыхать.

Так что мне только и остается, что заниматься своими картинами и саморазвитием, да проводить время с мужем и внуками.

Дети уже взрослые и не часто нас навещают, заняты своей жизнью.

Платон делает карьеру, Вера планирует свадьбу с Артемом и учится параллельно. Оказалось, что его биологический отец, от которого Ира родила его, давно умер, а сам он был сиротой, так что страхи его приемных родителей были напрасны. Так что сейчас в наших жизнях наступила идиллия.

А вот Мел вышла из депрессии и находится в активном поиске, наконец, забыв предателя Кирилла.

Жизнь устаканилась, и я этому безумно рада.

— Дядя Платон, а мы к тебе летом прилетим! Деда Миша так сказал, — сдает наши планы Оля, внучка Миши.

Она держится с Аней за ручки, ведь они стали подружками не разлей вода, а вот Егор, как более старший в их компании, бьет себя ладошкой по лбу. Дескать, сдала всю контору малявка.

— Буду ждать, цветочек, — улыбнулся Платон и погладил Олю и Аню по волосам.

В этот момент объявляют начало посадки, и мы прощаемся, но я еще долго смотрю сыну вслед, пока он окончательно не исчезает из поля моего зрения.

— Ну что, домой?

Миша крутит в руке ключи от машины. Не стал брать в аэропорт водителя, а отвез нас сам.

— А может, пиццу покушаем? — хитровато прищуривается Егор, подзуживая параллельно девчонок, которые быстро состраивают умоляющие выражения лиц.

Мы с Мишей переглядываемся и смеемся, ведь внуки просто веревки из нас вьют.

Егор с Аней живут с Мел неподалеку от нас, поэтому часто проводят время у нас, а вот Оля в последнее время большую часть времени живет с нами, так как ее родная бабушка, наконец, успокоилась и перестала надеяться стать женой Миши.

Пару раз она пыталась высмеять меня и настроить внучку против меня, но Миша, как и обещал, поставил ее на место. Так что ее попытки быстро закончились, и она, хоть и с трудом и разочарованием, но угомонилась.

А недавно и вовсе начала жить своей жизнью. Даже вроде как ходит на свидания, не старая ведь женщина. Ровесница моя.

К вечеру после посиделок в кафе завозим Егора и Аню домой, где их ждет Мел, а сами забираем Олю к себе, так как завтра нам везти ее в больницу — получать плановую прививку.

На следующий день, пока Миша паркуется, мы с Олей входим в здание и идем в регистратуру.

— А в этот раз точно не будет больно? — с сомнением спрашивает Оля, крепко держа меня за руку.

Она слегка трясется, а я раздумываю, как ее успокоить.

— Как комарик укусит, а после мы пойдем в кино, как ты и хотела. Купим сахарную вату, попкорн…

— И лабубу, — бурчит она, хитро поглядывая на меня.

— И лабубу, — говорю я, едва не закатывая глаза.

В последнее время дети на этих игрушках совсем помешались. Как по мне, страшила страшилой, но чем бы дитя не тешилось.

Занимаем очередь, и Оля с интересом разглядывает других детей, которые стоят в очереди. Миша вскоре присоединяется к нам, но в процедурный кабинет не заходит.

Девушка-врач, которая нас принимает, ласково отвлекает Олю, а вот медсестра рядом нервно постукивает ногой, поглядывая на часы. Словно чего-то опасается.

Как только с уколом заканчивают, я слышу щелчок.

Я стою к двери спиной, так что не вижу, кто это так дерзко и резко заходит в кабинет, а затем с силой захлопывает дверь.

— Вы что себе позволяете? Выйдите немедленно! — в шоке говорит врач, а вот медсестра делает шаг назад.

Она кажется мне смутно знакомой, но я не могу понять, откуда ее знаю.

А затем передо мной разворачивается целое представление.

— Ты, дрянь, мужа у меня увести удумала? Думаешь, ноги перед ним раздвинула и теперь право на содержание имеешь?!

Вошедшая женщина в халате немного в теле и, когда кидается на молоденькую, с легкостью валит ее на спину. Они задевают инструменты на столе, и всё валится на пол.

Пока они барахтаются, пытаясь то ли драться, то ли выдрать друг другу волосы, я хватаю Олю и прижимаю ее к себе.

Миша, услышав шум, влетает следом в кабинет и встает перед нами, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, что происходит.

Я же стою в шоке и не могу двинуться, только Олю держу крепче.

— Отпусти меня, клуша старая! — визжит молоденькая медсестра, толкает более старшую женщину коленом, и та вскрикивает.

— Кто тут старая?! Кто тут старая?! Да я таких одноразок, как ты, насквозь вижу! Ты моему Роме зачем написываешь? Он тебя всего один раз, и то по пьяне!

Голос женщины кажется мне знакомым, но телосложение при этом будто вижу впервые. И только когда Миша разнимает драку, и я вижу лицо старшей, всё встает на свои места.

— Ирина? — вылетает у меня машинально, когда я не могу сдержать шок от того, что вижу ту, о которой давно забыла.

Ирина Малявина, ныне Ирина Верхоланцева. Она добилась своего и все-таки женила на себе Рому, что я узнала из светской хроники, но эта новость год назад не вызвала во мне ничего, кроме усмешки и безразличия.

Я о ней забыла, так что встретить ее сейчас здесь никак не ожидала.

— Ты? — недовольно шипит она, увидев меня.

Она скользит взглядом по мне, затем по Мише и едва сдерживает раздражение. Поджигает губы, отчего лицо ее становится грубым и отталкивающим, а затем поправляет свой врачебный халат.

Делает вид, что не она только что била девушку в порыве ревности.

— Твоя младшая сестра, Малявина? — усмехаюсь я, когда до меня доходит, почему медсестра показалась мне знакомой.

Она была похожа на Ирину по типажу, только моложе, красивее и стройнее.

— Я Верхоланцева! — горделиво отвечает бывшая Малявина и вздергивает подбородок, пытаясь глянуть на меня свысока.

Наши взгляды скрещиваются в воздухе, и мне даже нет нужды озвучивать вслух то, что я поняла всего по одной этой сцене.

Когда-то Ирина угрожала мне, что украдет мою жизнь, и ей это удалось. Вот только она не ожидала, что она была вовсе не сахар. Так что теперь ее очередь терпеть измену мужа, который засматривается на молодых, ведь жена не дотягивает до уровня топ-модели.

Старая. Морщинистая. Некрасивая. С дряблой кожей.

Больше чем уверена, что именно эти слова слышит теперь Ирина, но глотает слезы, ведь слепо влюблена в Романа. Готова терпеть его гульки, забив на собственное самоуважение.

Я усмехаюсь, а она стискивает зубы, но ничего не может сказать. С опаской посматривает на Мишу, ведь знает, за кем я замужем и кто стоит за моей спиной.

Я не собираюсь просить мужа испортить жизнь ей или Роману, но у последнего, по словам детей, дела давно идут из рук вон плохо, а Ирина только и занята тем, что гоняет от него молодых, на которых он заглядывается, даже не скрываясь.

В этот момент я неожиданно испытываю благодарность к Ирине. Ведь она избавила меня от ничтожества, которое отравляло мою жизнь.

— Мы опаздываем, кажется, Миш. Фильм в кинотеатре начнется с минуты на минуту, — говорю я мужу с улыбкой и разворачиваюсь, не собираясь наблюдать за истерикой Ирины, которая явно не закончила ругаться со своей соперницей.

Миша хмыкает и подхватывает Олечку на руки, и мы уходим, занятые собственной жизнью.

Я окончательно оставляю Иру позади, не держа на нее обид.

Ведь в итоге…

Каждый из нас получил то, чего хотел.

То, чего заслужил.