Полина

Ровно год назад. Мы расстались почти год назад.

Прижавшись спиной к прохладной коре огромной сосны, я вижу как там, метрах в двадцати от меня на пляже стол для пикников захватывает пришлая компания, но мои глаза прилипают к высокой фигуре в красных шортах, и только к ней.

Он держится чуть в стороне от остальных.

Его плечи как будто еще шире стали. Факт, который в моем животе собирает колючие мурашки.

Рука Матвеева в контролирующем жесте лежит на плече сестры, голова в бейсболке поворачивается, будто он осматривает пляж. От одного края до другого, всю береговую линию.

С рывком я прячусь за дерево.

Боже, ну и дура же ты, Абрамова!

Глядя на зеленые кроны над головой, дышу запахом сосновых иголок.

Тогда, год назад, Антон назвал меня избалованной папиной дочкой. Я сказала: «Давай расстанемся», а он ответил: «Давай».

Мы и встречались-то всего месяц. Ничего серьезного у нас не было, по крайней мере, для него, а я…

Он был моим первым. От воспоминаний опять мурашки.

Старше на два года, прошлым летом окончил университет, я думала, что его давным-давно нет в городе, что он уехал, возможно, в Москву.

Мне понадобилось четыре месяца, чтобы прогнать его из своих снов. Чтобы не думать, не искать его в толпе, чтобы за поцелуями Захара не искать чего-то такого, чего-то напоминающего поцелуи Антона Матвеева. Горячие, иногда жадные, а иногда нежные… Чтобы разлюбить, забыть, вычеркнуть, ведь даже тогда я глупо и наивно ждала его звонка, но он не позвонил. Ни через неделю, ни через две, ни через месяц, ни тем более через четыре…

Я была ему не нужна. Он дал это понять, отчетливее некуда. Своими словами и действиями, а дыра в груди, которая так долго не давала мне свободно дышать – это моя личная проблема, ведь никто не заставлял меня без памяти влюбляться в парня, который мне не подходит.

Что он здесь делает?!

Это не его компания, как вообще сюда попал?

Я слышу голоса, к которым присоединяется музыка.

Сто раз называю себя дурой за то, что так разволновалась. И за то, что меня вдруг смущают четыре лишних килограмма, которые я набрала за этот год. Теперь мое тело кажется мне слишком округлым там, где раньше было тонким и стройным, и розовое бикини ничего не скрывает.

Плевать.

Я научилась плевать на мнение других, в последний год только этим и занимаюсь: делаю то, что хочу, даже если меня никто не понимает.

Расправив плечи, сжимаюсь внутри пружиной. Так я делаю, когда мне нужно чему-то противостоять. Давлению Захара или своей матери, мнению окружающих или агрессивным нападкам того самого ненормального соседа, который неделю назад попытался устроить в нашем волонтерском приюте для животных погром.

Но в этот раз все сложнее. Ведь даже проделав все манипуляции со своим телом и мозгами, я еще минуту не решаюсь выйти из-за дерева и вернуться за стол.

Еще минуту я стою, будто вросшая в этот ствол за спиной, а давние неоправданные ожидания и обиды на него, на Матвеева, болючим уколом впиваются мне в сердце, будто все это было вчера.

– Дура… – шепчу, выходя из-за дерева.

Пока иду по разогретому за утро песку, вижу, как Адам вытаскивает на берег свой гидроцикл и направляется туда же, к столу. Там все так поглощены общением, что до меня никому нет дела.

Я вижу знакомые лица, в том числе того самого Дениса Фролова, о котором говорила Юля. Брюнет с 3D кубиками на голом животе и такими же бицепсами.

Не глядя ни на кого конкретно, я смотрю на песок у себя под ногами, бесшумно проходя мимо парня в красных шортах, от широкой спины которого меня в этот момент отделяет вытянутая рука.

– Всем привет, – объявляю, ища на столе среди кучи продуктов свой телефон.

Голова Матвеева, который до этого вел беседу с очень миниатюрной смуглой брюнеткой по правую руку от себя, резко поворачивается в мою сторону.

Насыщенно–карие глаза, крупноватый нос с маленькой горбинкой, точеная челюсть и твердые строгие губы. Темные, почти черные волосы, которые год назад недлинной челкой падали ему на лоб, сейчас превратились в выстриженный под машинку ежик, такой короткий, что это видно, несмотря на бейсболку, под которой спрятана его голова.

Его глаза в секунду обводят взглядом мое лицо, фигуру, волосы, а я… пытаюсь заставить себя отвернуться и не смотреть на него в ответ. На то, как впечатляюще его тело прибавило мышечной массы. В плечах, на груди. Косыми, выступающими бороздами мышцы его пресса убегают под резинку красных шорт вместе с дорожкой черных волосков под плоским пупком.

– Я хочу купаться, – дергает его за руку сестра.

Ее зовут Варя. Ей восемь.

– Стой на месте, – велит он ей.

– Ну, Антон…

Чувствуя сухость во рту, понимаю, что у меня вспыхивают щеки. Сердце в груди скачет, но я все равно упираюсь своими глазами в его, потому что он смотрит на меня исподлобья, а потом вдруг отворачивается и подталкивает сестру в сторону озера.

– Пошли, – говорит ей тихо.

Кажется, будто мне за шиворот вылили ведро холодной воды.

Щеки идут пятнами, но теперь от злости на себя. От обиды, которая заставляет вздрогнуть подбородок.

Он даже не поздоровался.

Широко шагая по пляжу, переходит на легкую трусцу, после чего бросает на песок бейсболку и с разбега прыгает в воду, скрываясь под ней с головой.

Отвернувшись, делаю частые вдохи, слыша, как там громко пищит маленькая Варя, и раздаются всплески.

Мои глаза встречаются со взглядом той самой брюнетки. Волосы у нее черные и похожие на шелк, а глаза зеленые. Красивая. Даже очень.

Я не знаю, кто она такая, но своими пухлыми губами она мне улыбается, а мне вдруг хочется запустить чем-нибудь в воображаемую стену.

– Соскучилась? – под грудью смыкаются сильные руки.

Губы Захара прижимаются к моей шее, его тело прильнуло ко мне сзади.

Закрыв глаза, я киваю:

– Угу…

– Смотри, кого нашел… – объявляет он весело.

Повернув голову, вижу Дашу, свою напарницу по волонтерскому центру, с которой мы успели сдружиться, потому что она очень милая и настоящая. Она блондинка, как и я, но чуть выше меня ростом, и она смущенно машет мне рукой, бегая круглыми глазами по лицам присутствующих.

– Привет! – улыбаюсь Даше. – Откуда ты?

Она выглядит очень «пляжно». В шортах и майке, из-под которой видны завязки купальника.

– У нас тут шашлыки… – поясняет и машет рукой куда-то в сторону. – С семьей. Я пошла в машину за водой, а тут… – переводит глаза на Захара, как бы предлагая мне самой додумать.

Выбираюсь из его рук и киваю подбородком на стол, где до банкета или шашлыков еще очень далеко:

– Понятно… присоединяйся.

Несмотря на то что мы отлично общаемся, мне сложно установить с ней какой-то близкий контакт, ведь с недавних пор я перестала подпускать к себе потенциальных подруг. Я не хочу разочаровываться. Снова.

Захар решает мою проблему, даже сам того не замечая. Он много раз подвозил нас обеих, поэтому неплохо с ней знаком. Он поддерживает Дашу своей обаятельной улыбкой и говорит:

– Давай-давай, затуси с нами.

Быть открытым и милым для моего парня проще некуда, именно поэтому с ним мне было легко с первой встречи. Это я в нем и люблю!

Кутерьма вокруг лишает меня возможности выбирать между тем, чтобы коситься на берег озера и тем, чтобы забыть о том, кто там сейчас находится.

Захар наклоняется над столом, перегнувшись через мое плечо, и тянет руку Денису Фролову.

– ЗдорОво! – говорит ему. – Круто, что приехал. Как настроение после дембеля?

Этот парень немного меня пугает. Огромный, но его, вернее, моя, проблема не в этом. Он слишком серьезный на вид, будто смотрит на всех с позиции старшего.

– Настроение, – кривовато улыбается, проводя ладонью по короткому ежику волос на своей голове. – Демисезонное.

Вокруг меня дружный хохот, но пружина внутри меня не дает оценить юмор Дениса Фролова. В моей голове будто пазл собирается, ведь секунду назад такой же ежик волос я обнаружила на другой голове.

Армия?

Скосив глаза в сторону пляжа, снова вздрагиваю, потому что рука Захара опускается на мое плечо.

– Это моя Полина, – объявляет он.

Здесь, вместе с Фроловым, объявился еще и Стас Дубцов, парень из нашей тусовки, которого я знаю давным-давно. Он здесь в компании какой-то длинноногой девицы, которая висит у него на шее, и нас со Стасом друг другу представлять не нужно.

Глаза Дениса Фролова опускаются на меня, будто до этого рассматривать меня повнимательнее у него не было необходимости, а теперь вдруг появилась.

– Полина, – протягиваю ему руку.

– Официально, – он разглядывает ее, насмешливо выгнув брови.

Закусив губу, смотрю в его сощуренные от солнца глаза и быстро поясняю:

– Когда вырасту, стану адвокатом. Привыкаю общаться с мужчинами по-мужски.

– То есть, отращиваешь яйца? – уточняет он.

– Осваиваю профессиональный кодекс. На друзьях это делать проще.

Слышу тихий смешок Захара и булькающее «мля» от Дубцова.

– Ну, окей. Я Денис, – чуть сжав мои пальцы своими, Фролов пожимает мою ладонь.

– Полина, – жму его руку в ответ.

Выпустив ее, он опускает свою руку на плечо той самой брюнетки с зелеными глазами, представляя ее нам:

– Это моя Карина.

Она едва достает макушкой до его плеча, но мне вдруг кажется, что вместе они выглядят гармоничнее некуда.

– Привет, – откашливается она. – Очень приятно. Это Василина, – кивает она на девочку-подростка рядом с собой.

Они похожи как две капли воды, поэтому уверена – она ее сестра.

Карина всматривается в меня так же внимательно, как секунду назад делал ее парень, и это вызывает у меня легкое смущение.

– И мне, – заправляю за уши волосы. – Это Даша…

– Всем привет… – мнется она, затолкав ладони в задние карманы своих шорт.

Дубцов хватает со стола яблоко, подбрасывает и ловит его в воздухе, после чего с ленцой объявляет:

– У меня сейчас жопа расплавится. Я пошел в воду.

– Я с тобой… – его подружка начинает стаскивать с себя обтягивающее желтое платье.

– Вода еще холодная… – морщит нос Карина.

– Главное – активно двигаться, – Денис достает из кармана шорт телефон и кладет его на стол, после чего наклоняется и подхватывает свою девушку под коленями, забрасывая Карину себе на плечо.

– Фролов! – вопит она, ударяя его кулаками по спине.

Ее волосы падают на его спину, под возмущенные крики он трусцой бежит к воде, игнорируя сопротивление.

– Я тоже пойду, – Даша стаскивает с себя майку и быстро снимает шорты.

В течение тридцати секунд мы с Захаром остаемся за столом одни, и я слышу его тихий голос у себя над ухом:

– Что это было?

У меня в горле собирается странная горечь, ведь я и сама не знаю, что такое ЭТО было.

– А что было? – спрашиваю, глядя перед собой.

– Просто странно, – он стаскивает свою футболку. – Обычно ты так себя не ведешь.

– Как так? – немного злюсь.

– По-мужски, – уточняет он с ироничной улыбкой.

Щеки против воли краснеют.

Да, не веду.

Но сегодня… сейчас… будто какой-то черт дергает меня за ниточки. Внутри меня все бурлит, и причина этому не тридцатиградусная жара.

– Ладно, будущий адвокат, – говорит все с той же иронией. – Пошли купаться.

– Я… лучше останусь, – киваю на стол с неразобранными продуктами. – Иначе мы так до ночи не поедим.

– Как хочешь, – поцеловав мою щеку, он тихо добавляет рядом с ухом. – Мне больше нравится, когда ты ведешь себя очень по-женски.

Положив свой телефон рядом с моим на стол, направляется на берег. Там сейчас все смешалось от брызг, криков и тел, перемешанных в воде.

Полина

Захар сто тысяч раз намекал мне на то, что мои профессиональные амбиции не стоят затрат энергии.

Что работать мне вообще не обязательно.

Я знаю, что рассчитывать на яркую карьеру в области юриспруденции мне не стоит, но это не значит, что я не буду пытаться построить хоть какую-нибудь. Никогда не считала, что будет легко, но это не значит, что я не буду пытаться найти свое место в жизни. Мне кажется, что без него я просто растворюсь в пространстве, ведь мой отец… моя семья не всегда будет рядом.

– Черт… – шиплю, поранив палец о вакуумную упаковку мясной нарезки.

Бросив ее на стол, подношу ранку к губам, понимая, мне тоже нужно в воду. Солнце припекает кожу так, что на ней останутся ожоги. Но не могу сдвинуться с места. Я будто вросла в песок у себя под ногами.

Внутри меня землетрясение, которое накатывает волнами. От этих толчков на шее испарина, а в голове бардак.

Он что, был в армии?

Все это время? Весь год?

Мне все равно. Это ничего не меняет.

Я люблю Захара. Да, люблю! Пусть он смотрит на некоторые вещи потребительски, только через призму собственных интересов, и иногда меня это злит, но это не делает его плохим человеком. Просто он не привык тратить время на обдумывание вещей, которые не касаются его лично, он точно знает, что главное в жизни – это близкие люди. У него отличная семья, и да… он хочет, чтобы я стала ее частью…

Это терзает меня особенно сильно именно сейчас, когда из ниоткуда возник тот самый человек, рядом с которым я чувствовала себя так, будто дома. Чувствовала, как никогда в жизни!

К черту. К черту его!

– Можно мне воды… – слышу тонкий голос рядом и поворачиваю голову.

Варя Матвеева смотрит на меня из-под своих пушистых черных ресниц глазами того же насыщенного карего оттенка, что и у ее старшего брата. Ее черные волосы собраны в мокрую косичку, ярко-зеленый купальник очень ей идет.

– Сейчас… – хватаю из сумки-холодильника бутылку, чувствуя, как под кожу иголками забираются воспоминания.

– Я тебя помню, – говорит она тихо. – Ты Полина.

В груди укол.

Плещу воду в стакан, улыбаясь, и отвечаю:

– Я тебя тоже помню. Ты Варя.

Она улыбается, демонстрируя ямочки на щеках и отсутствие переднего центрального зуба.

– Хочешь есть? – спрашиваю, пока она пьет.

– Угу… – кивает, захлебываясь.

Начинаю копаться, вскрывая нарезку и хлеб. Быстро сооружаю для Вари сэндвич, но роняю его на тарелку, когда слышу раздраженный голос за спиной:

– Мне тебя что, к себе веревкой привязать?

Антон бежит к нам, стряхивая с кистей своих рук воду.

– Я только попить отошла… – лепечет ему Варя.

Он возвышается над ней всем своим ростом. Над ней и надо мной тоже. Мокрые шорты прилипли к его ногам, край одной штанины уполз вверх, оголяя каменные мышцы бедра, которые напрягаются от движения.

– Я сказал никуда от меня не отходить. Никуда, Варя. Больше не возьму тебя с собой, – сверлит он глазами ее маленький лоб.

– Я больше не буду!

– Я тебе не верю.

– Анто-о-он… – хнычет она.

Капли воды стекают по его лицу.

Эта прическа делает его черты такими резкими и непривычными, что в животе у меня шевелится новый табун проклятых мурашек. А может дело не в прическе, а в том, что он стал немного другим. Более жестким, даже его голос звучит жестче.

А может, у меня просто проклятые галлюцинации.

Единственное, что я могу сказать с уверенностью – на внутренней стороне его правого бицепса появилась татуировка, которой раньше там не было, но я предпочитаю ее не рассматривать, упрямо отводя глаза от его тела. Тем более что он отрывает взгляд от лица своей сестры и смотрит на меня.

Мне приходится поднять подбородок, чтобы ответить на его взгляд, от которого теперь, в эту секунду, я ни за что не убегу, но глаза все равно предательски скатываются на прямую линию его губ с характерными фамильными особенностями. Его нижняя губа чуть выдается вперед, и это та фамильная особенность, которая его сестре не досталась, зато она есть… у его матери…

Мои собственные губы не двигаются, потому что секунду назад я успела поклясться себе в том, что ни за что не начну разговор первая.

– Привет, – произносит он наконец-то.

Не жестко, а хрипловато–низко. Так, что на моем затылке шевелятся волоски, а по ногам бегут мурашки.

– Привет, – отвернувшись, я беру с тарелки злосчастный сэндвич и вручаю его Варе.

– Спасибо… – забирает его она.

– Хочешь? – вежливо интересуюсь у Матвеева, кивнув на раскрытые упаковки.

– Нет, спасибо.

Я все равно принимаюсь делать новый сэндвич. Чтобы занять руки. Чтобы не реагировать на близость полуголого мужского тела, исключительность которого как в граните отпечаталась на моей подкорке.

Как он двигается, как касается, как… выглядит без одежды… и как он улыбается…

Его молчаливое присутствие в метре от меня нервирует.

– Какими судьбами? – спрашиваю, посмотрев на него.

Он все еще смотрит. В упор смотрит на меня.

– Выходные, как и у всех, – говорит, окидывая взглядом пляж за моей спиной.

Мне вдруг становится этого достаточно. Вдруг понимаю, что его присутствие в метре от меня не просто нервирует, а выворачивает из кожи. С меня этого достаточно.

– Понятно. Тогда отдыхай, – оставляю в покое ни в чем не повинные продукты. – Не буду мешать.

– Ты не мешаешь, – те самые хрипловато–низкие нотки опять щекочут мои нервные окончания.

На моем языке болтается вопрос. О том, где он был весь этот год. Но разве это важно?! Из армии тоже можно позвонить!

– Была рада увидеть, – вру и направляюсь к воде, собираясь проторчать там так долго, как только смогу.

Полина

– Ты его знаешь? – вопрос Даши заставляет меня отодвинуть полу своей шляпы, чтобы взглянуть на нее.

Сидя на соседнем лежаке, она пристроила на коленях подбородок, а ее глаза, которые она от меня прячет, смотрят туда же, куда и мои: на пирс, где уже минимум полчаса происходит настоящая вакханалия под руководством Стаса Дубцова. Парни сигают в воду, делая сумасшедшие сальто в воздухе, и сталкивают друг друга в озеро. Друг друга или всех, кто попадается под руку. Короткий крик Карины, девушки Дениса Фролова, в очередной раз эхом разлетается по берегу. Ее погружение сопровождается столбом брызг. Ее парень ныряет следом, сразу после того, как отправил в озеро Карину, а через секунду она появляется из воды, сидя на его плечах и хохоча.

– Кого? – спрашиваю, пряча за шляпой лицо и глаза.

У меня будто выросло шестое чувство, ведь я вдруг ни секунды не сомневаюсь в том, кто такой этот «он», о котором она спрашивает.

– Того… в красных шортах. Антона… – поясняет Даша.

В груди шевелится отвратительное, уродливое чувство. Притупленная злость на Дашу за то, что из всех… из всех парней в радиусе километра она выбрала именно этого. И за то, что она имеет на это полное право, а я… я ничего такого не имею. Я злюсь на себя. Злюсь. За то, что чувствую все это именно так. Вместо того чтобы вовсе ничего не чувствовать, я чувствую обиду на весь мир за то, что Даша имеет полное право интересоваться Антоном Матвеевым, а у меня такого права нет.

У меня нет на него никаких прав. И никогда не было.

Мои глаза находят те самые шорты. Впиваются в них злым взглядом.

Их хозяин ныряет в воду, войдя в нее так, будто полжизни провел в бассейне, а вынырнув, ждет, пока с писком «бомбочкой» рядом с ним в воду плюхнется маленькая Варя. Вид широкой улыбки на лице ее брата и его смех пробираются мне под кожу мурашками, заставляя затвердеть соски будто от холода.

Быстро перевожу глаза на свой педикюр, отвечая:

– Немного.

– Он… красивый…

– Угу…

– У него есть девушка? – спрашивает со смущением.

Я не знаю! Не знаю даже, откуда он здесь взялся! Я не в курсе, что его связывает с Денисом Фроловым, ведь у них не может быть общего круга общения. Я ненавижу свое ханжество, но это так. Денис из очень обеспеченной семьи, а Антон… он из района спальных многоэтажек.

Мне было на это плевать. Я не могла сгладить эту разницу между нами, но я хотела попробовать!

Может, поэтому Даша безошибочно выбрала его среди других. Потому что она оттуда же. Из района спальных многоэтажек.

– Не знаю. Лучше спроси у него сама, – предлагаю, быстро вставая.

– Что? Не-е-ет… – тянет страдальчески. – Я не умею подкатывать к парням.

– Может он сам к тебе… «подкатит»… – предполагаю.

Собственные слова царапают горло, но я упрямо не собираюсь от них отказываться.

Поднимаю с лежака свой сарафан и надеваю его через ноги, чувствуя, что солнца с меня на сегодня хватит.

– Черт… – она смеется, опуская лицо в ладони. – Я, кажется, влюбилась. Его сестра учится в той же школе, что и моя. Представляешь? Она, вообще… находка для шпиона… Варя…

– Это точно… – бормочу еле слышно. – Я пойду, посмотрю, как там наше мясо. За это время можно было поросенка зажарить…

– Тебе помочь? – встрепенувшись, спрашивает Даша.

Внезапно меня злит еще и то, что она такая милая. Милая и добрая. Это я точно знаю, ведь мы уже три месяца вместе работаем. Она любит животных, занимается легкой атлетикой. Она бегунья в резерве университетской команды, и у нее потрясающая фигура. Уверена, ей не нужно прилагать усилия, чтобы парни к ней «подкатывали». Даже Дубцов, вместо того, чтобы пялиться на девицу, которую с собой притащил, пялился на ноги Даши.

О-о-о, твою… твою мать!

Я просто хочу уйти. Я хочу уйти от нее подальше.

– Нет, – мотаю головой. – Я сама…

Это бегство, но об этом знаю только я одна. Махнув ей рукой, я втаптываю ноги в песок. Быстро иду к мангалу под навесом, где Захар вместе с Адамом жарит котлеты для бургеров.

Мой аппетит резко испарился.

Вряд ли я смогу хоть что-то проглотить. Это болезнь: терять сон и аппетит, стоит только Антону Матвееву объявиться в моей жизни. Когда-то я теряла их от счастья, а потом из-за чувства вины и… горечи, которая не давала радоваться чему-либо вокруг себя.

Адам спрыгивает с разделочного стола, на котором сидел, с ленцой контролируя действия Захара, который переворачивает на гриле те самые котлеты.

Спина моего парня блестит от пота. Здесь, рядом с огнем, дико жарко.

Тело Захара в отличной форме. Он в детстве занимался футболом, и родители готовы были продвигать его карьеру, но ушел из спорта из-за травмы, а потом решил, что об этом не жалеет. Решил, что зарабатывать на жизнь головой ему нравится больше. Носить деловые костюмы и участвовать в конференциях, на которые в последнее время его отправляют регулярно.

– Как дела? – спрашиваю, утирая со лба пот.

Пот повсюду на моем теле от этого спринта по песку, который не выветрил из меня мою дурь.

– Инспекция подоспела, – салютует мне Адам. – Я пошел купаться. Смени меня, – предлагает занять свое место.

– Вали уже, – посмеивается Захар.

Повернув голову, он смотрит в мое лицо, чуть сощурив глаза. Они у него зеленые. Мне нравится цвет. Глядя в них, я пытаюсь уцепиться за эту зелень, чтобы выдавить, выбросить из головы другие глаза. Насыщенно-карие.

Захар начинает выкладывать котлеты на тарелку. Я тут же хватаюсь за булки, принимаясь распределять на них сыр и салатные листья. В четыре руки мы быстро сооружаем первую партию бургеров, которые несем к столу, куда Адам уже созвал желающих перекусить.

Двигаясь механически, я чувствую, как в разных местах покалывает кожу, потому что Матвеев тоже здесь.

Заняв один из свободных стульев и пристроив на своем бедре сестру, он тихо болтает с Кариной, и ее смех то и дело в меня ударяет.

Судя по всему, они отлично общаются, а я… я даже толком не знаю, кто она такая.

Игнорировать то, что там, рядом с ними, вдруг оказывается и Даша, помогает лишь то, что Захар тянет меня за талию, усаживая на свои колени.

Выдохнув, я обнимаю руками его шею и прижимаюсь к ней носом, ища в его запахе чертово успокоение!

– Я хотел купить тот дом, который ты продавал в прошлом году, – обращается он к Денису Фролову. – Не успел.

– Ха-ха, – хмыкает Стас. – Все хотели его купить. Победил сильнейший.

– И кто это был? – интересуется Захар.

– Один московский «дачник», – расслабленно поясняет Денис.

Рука Карины лежит на его бедре, и он перебирает ее пальцы, потягивая воду из бутылки.

Палец Захара на моем бедре чертит медленные круги. Мне хочется попросить его, не делать этого, потому что это прикосновение ощущается, как что-то навязчивое и раздражающее, потому что я не могу расслабиться. Сделать это мне не дает взгляд, который ловлю на себе через стол. Ничего не выражающий взгляд Матвеева, которым он вскользь мажет по нам, прежде чем опустить лицо и спрятать глаза под козырьком своей бейсболки. Повернув голову, он что-то тихо говорит Даше, которая, кажется, к парням умеет «подкатывать» намного лучше, чем сама думает.

Они болтают. Так, как могут разговаривать только те люди, которые на одной волне.

Это задевает меня за живое.

Проблески улыбки на его губах. Его тихий смех. Задевает! Потому что со мной, в отличие от Даши, он в первую встречу держал проклятую дистанцию. Думал целых две недели, прежде чем позвать меня на свидание…

– Что ты хочешь на день рождения? – обращается ко мне мой парень.

– Что? – смотрю на него, приподняв голову.

Его глаза заглядывают в мои.

С прищуром делает глоток пива из бутылки, ведь сегодня за рулем я. Вопрос, который он задает, в секундной образовавшейся паузе раздается над всем столом.

Мой день рождения в сентябре. Год назад в этот день я позволила ему себя поцеловать. В первый раз. Я сделала это, свернувшись внутри той самой пружиной. Позволила оставить на своих губах короткий легкий поцелуй, который был приятным. Достаточно приятным, чтобы я позволила ему сделать это снова…

– До него еще дожить надо… – вылетают из меня слова, от которых щеки вспыхивают, ведь именно так отвечал мне Матвеев, когда хотел уйти от ответа!

– Готовь сани летом, – хмыкает Захар.

– Я обычно дарю девушкам абонементы в салоны красоты, – сообщает Дубцов.

– Да ты джентльмен, е-мое, – посмеивается Адам.

– Любимым девушкам такую херню не дарят, – просвещает его мой парень.

Я кусаю губу, потому что его слова, вместо того, чтобы согреть, создают в душе неуместный дискомфорт.

Весь этот день один сплошной дискомфорт!

Мое горло перехватило, но я произношу слова, от которых в груди щемит.

– У меня кажется тепловой удар… – говорю ему хрипло. – Отвези меня домой.

Произнося это, я отдаю себе отчет в том, что больше никогда Матвеева не увижу.

По крайней мере, приложу для этого все усилия.

Полина

– Ты сегодня норм? – Захар на меня смотрит с водительского сиденья.

Я разглаживаю ладонями юбку на коленях, отвечая на его вопрос.

– Да. У меня пересып, – говорю ему тихо.

– Это вместо недосыпа? – хмыкает.

– Ага. Как недосып, только наоборот.

– Можем сегодня это исправить, – его ладонь ложится на мое голое колено. – Можешь у меня сегодня остаться. Я тебе спать не дам…

Его ладонь теплая. Прикосновение тоже. Знакомое, приятное, обычное. Он сто раз так делал, и я оставалась у него на ночь. И много раз отвечала отказом на его предложение переехать к нему насовсем. Жить вместе в его квартире. Там столько места, что можно было бы завести собаку или двух. Сам Захар не собак хочет, а детей. Он хочет большую семью, это то, чего не скрывает. Такой у него взгляд на жизнь, так хочет ее строить, а я не знаю, чего хочу, и раз за разом ему отказываю. Не в детях, про это мы даже близко не говорили, а в том, чтобы жить вместе. Он не настаивал, мы меньше года вместе. Девять месяцев, если точнее, и больше всего на свете я боюсь… случайно забеременеть.

Боюсь лишиться глотка свободы, которую дает мне наше раздельное проживание.

Захар никогда на мою личную свободу не покушался, но вокруг меня все равно будто выстраиваются рамки из разных ограничений по мере того, как наши отношения становятся серьезнее.

Чем глубже я вхожу в его семью, тем сильнее они вторгаются в мою собственную жизнь, и я борюсь с этим, как могу…

– Мне завтра вставать в семь утра, – говорю, чувствуя облегчение оттого, что это действительно так. – У меня… запись к гинекологу…

– Жаль.

Последние два дня я избегала своего парня, придумывая кучу причин, по которым мы не можем встретиться. И виной всему моя ненормальная голова, в которой будто щепка застряла!

Именно в этом и есть преимущество нашего раздельного с Захаром проживания. В том, что у меня есть личное пространство на тот случай, если оно вдруг мне понадобится.

Захар делает дозвон на телефоне, и ворота в доме его родителей разъезжаются, пропуская его спортивную «ауди» внутрь, во двор. Там уже припаркована машина его брата. И младшего, Олега, и старшего Максима. Собираться на ужины у них семейная традиция, особенно когда Максим в городе.

Захар достает с заднего сиденья машины букет роз, который мы купили по дороге. Это для его матери. В доме пахнет едой, его мать сама готовит и давно пытается приобщить меня к этому своему увлечению. Полное отсутствие у меня тяги к кулинарии ее не смущает, а я не стала приобщаться даже из уважения. Даже из уважения я не могу проглотить все содержимое своей тарелки, гоняя по ней обжаренный шампиньон.

У них прекрасная веранда во дворе. Сейчас, когда солнце садится, здесь нежарко, даже свежо, потому что за забором у них лес, и от него веет той самой свежестью.

Отец Захара крупный бизнесмен в городе, и он гораздо моложе моего папы. Мужчины обсуждают дела, поэтому я в разговоре совсем не участвую. Отсутствие ко мне внимания сегодня радует, как никогда в жизни, я вообще предпочла бы остаться дома, но на этот ужин меня пригласили официально, и отказываться было бы грубостью.

– Полина, – голос главы семейства Токаревых заставляет меня поднять голову. – Как дела у твоего отца?

Смотрит на меня через стол с дружелюбным вниманием.

– Он страдает от жары, – отвечаю. – Лето не его время, если бы мог, жил бы в горах, где снег круглый год.

– Да, – замечает мама Захара. – Возраст такая штука. Ему ведь сколько, напомни?

– Пятьдесят пять… – опускаю глаза на свою тарелку.

– Вот поэтому детей лучше заводить пораньше, – рассуждает она. – Чтобы потом с внуками было не так тяжело возиться.

– Наверное… – отвечаю, терзая шампиньон.

– Я рассчитываю хоть от одного из своих детей дождаться внуков.

– Дождешься, – хмыкает Захар.

– Полина, у тебя ведь нет двоюродных?

– Есть, но они далеко. Родители… не местные.

– Да, точно. Отец твой должность здесь получил. Когда это было? Лет пятнадцать назад? – смотрит она на мужа.

– Около того, – кивает он.

– Ну а зато у нас семья огромная. Мы местные. Какие у тебя планы на лето? – интересуется она у меня.

– У меня практика, – напоминаю. – Я работаю.

– Работа в жизни женщины не главное, – говорит она. – Главное – это семья.

– Я думаю, всегда можно найти какой-то компромисс… – замечаю.

– Важно не затягивать, как я и сказала, – итожит она.

– Где ты работаешь? – интересуется отец Захара. – Напомни.

Вообще-то, я не говорила где. Просто не было повода. Бездомные животные и волонтерство здесь никому не интересно, и завладеть всеобщим вниманием за этим столом мне вообще сложно.

– Это волонтерский центр, – объясняю. – Он работает по разным-разным направлениям, но офис у них один. И я там юрист.

– Я найду для тебя нормальную практику, – легко замечает он. – Например, у Филимоновых в конторе юридической. Завтра позвоню.

Подняв лицо, я чувствую, как напрягается мое тело. Я чувствую волнение, как моя храбрость слегка скукоживается, потому что, сказав это, отец Захара не ждет от меня реакции. Не ждет, что я одобрю его идею или нет.

Посмотрев на своего старшего сына Максима, жена которого за весь ужин вообще ни единого слова не произнесла, он спрашивает:

– Ты документы с собой привез? Подпишу после ужина…

– Спасибо, – перебиваю, сжав в ладони вилку. – Но мне не нужна другая практика. Я сама выбрала эту. Мне нравится там работать.

Он переводит на меня слегка удивленные глаза, будто картина заговорила, а его супруга обращается ко мне чуть возмущенно:

– Владимир Александрович хотел тебе как лучше сделать.

– Мне не нужна другая практика, – повторяю, пока щеки под напором ее взгляда краснеют. – Спасибо за предложение, но я останусь там же.

– Свое время лучше тратить с пользой, – вступает в разговор Владимир Александрович. – В нормальной юридической фирме ты получишь больше опыта. Пообщаешься с умными людьми.

– Я каждый день общаюсь с лучшим… юристом, – напоминаю ему о том, что мой отец – главный городской судья.

– И что он думает о твоем выборе?

– Он не против, – отвечаю ему.

– Странно, – закрывает тему, оставляя меня в покое.

Захар стучит пальцами по скатерти, глядя на меня через стол.

Растягиваю губы в улыбке, которая выходит механической.

Разговор снова начинает вращаться вокруг семейного бизнеса, и успехов Захара в топовой корпорации страны, а я чувствую облегчение оттого, что обо мне забыли.

Когда мой парень везет меня домой, уже совсем стемнело. Сам он мою работу считает блажью и не интересуется тем, что у меня там происходит.

Окна моего дома темные. Только в двух горит свет. Внизу, в кабинете отца, и наверху, в спальне родителей.

Заехав во двор, Захар снимает блокировку с дверей и наблюдает за моими движениями, пока отстегиваю ремень и поднимаю с коврика свою сумку.

Ему нравится мое тело. Когда мы начали встречаться, его влечение ко мне даже немного пугало, а сейчас я привыкла, но… у меня не получается отвечать ему тем же. Бешеным влечением к его телу. Хоть я и пытаюсь это скрывать.

– Пока? – стараюсь звучать как обычно, но мне хочется вырваться из салона и почувствовать на коже теплый вечерний воздух.

Распахнуть руки и мчаться куда-нибудь до тех пор, пока из головы не выветрится этот туман, который поселился там в последние два дня!

– До завтра? – уточняет Захар.

– Завтра я работаю. И послезавтра тоже.

– Ну да, – кривовато улыбается он. – Бездомные всего мира теперь в надежных руках.

– Именно так, – отзываюсь и тянусь к дверной ручке.

Захар подается вперед и оставляет на моих губах легкий поцелуй, обняв ладонью щеку.

– Пока, – бормочет тихо, заглядывая в глаза.

Кивнув, я выскальзываю из машины, а когда захожу в дом, меня поглощает, выкручивает желание, которым мучаюсь весь этот чертов день.

Сбросив сандалии, несусь наверх, в свою комнату, где, распахнув шкаф, швыряю на пол вещи, выгребая сначала одну, а потом вторую полку, и останавливаюсь только тогда, когда в самом дальнем углу одной из них пальцы нащупывают плотную ткань черной мужской толстовки.

Она большая. На ее груди логотип известного в городе фитнес-центра. И эта толстовка никакого отношения к Захару не имеет.

Глядя на проклятый логотип, секунду держу ее на вытянутых руках, после чего комкаю и сворачиваю эту вещь в бесформенный куль, который швыряю на кресло рядом со своей сумкой. Бросаю с четким намерением завтра же отправить этот бесформенный куль в мусорный бак по дороге на работу.

Выкинуть ее на чертову мусорку!

Туда же, куда мне стоит отправить все воспоминания о ее хозяине.

Полина

В девять утра в нашем офисе нет никого, кроме меня и двух девочек с горячей линии, одна из которых Даша.

Начинать день с того, чтобы в муках внутренней борьбы вернуть свое отличное к ней отношение – настоящее дерьмо.

– Что тут творится? – спрашиваю, обходя горы коробок, которыми завален дверной проем и пол под моими ногами.

– Материальную помощь привезли, – отзывается Даша, медленно попивая кофе из стакана с эмблемой маленькой кофейни, которая находится в подвале под нами.

В моей руке такой же стакан. Я ставлю его на стол, туда же сваливаю свою сумку и джинсовую куртку.

– А что, нельзя было все это на склад отнести? – спрашиваю Дашу.

– Не знаю, – пожимает она плечом. – Я сама только что пришла.

Даша работает с девяти до двух три раза в неделю. Это ее летняя подработка, а я была здесь просто практикантом, но с тех пор, как здешний юрист уволился, оставив мне кое-какие инструкции, я выполняю его работу полтора месяца, и было решено, что меня возьмут в штат до сентября. Я уже две недели принята официально.

Свою прошлогоднюю практику я провела в конторе известного в городе адвоката, но все, чем я там занималась – в качестве курьера таскала документы в суд и посетила несколько заседаний, ведь у шефа не было времени заниматься развитием моих навыков.

– Ясно, – сажусь я на стул.

У Даши классное настроение.

Это бросается в глаза, мне даже не нужно смотреть на нее дважды, чтобы понять, поэтому я уставилась в монитор своего компьютера в ожидании, пока он загрузится.

На прошлой неделе я занималась тем, что составляла свой первый в жизни иск от имени центра к тому чокнутому соседу собачьего приюта, который испортил наше имущество, и сегодня планирую в суд этот иск отвезти.

Достав из сумки расческу, прохожусь ею по волосам и сворачиваю их в аккуратную ракушку на затылке.

– Хочешь? – Даша кладет мне на стол шоколадный батончик.

Это вынуждает меня поднять на нее глаза и выдавить из себя улыбку.

Я ужасная лицемерная сука!

Сегодня на Даше короткие спортивные лосины, и ее ноги в них выглядят даже более бесконечными, чем в шортах. Сама я одета в юбку карандаш и блузку, ведь собираюсь еще и в банк заехать, чтобы отвезти кое-какие документы.

– Спасибо, – беру батончик и прячу его в сумку. – Съем его в обед.

– Жалко, что ты в субботу так рано уехала, – открывает она тему, от которой мне хочется взвыть.

– Голова заболела. Перегрелась. У меня такое бывает.

– Бедная, – вздыхает Даша. – В общем, мы до самого вечера тусовались. Антон… прокатил нас с Варей на лодке…

Она водит пальцем по поверхности стола. Рисует на нем букву «А» и мечтательно улыбается, закусив губу.

От этой ее улыбки и от ее слов у меня сводит внутренности.

– Класс… – проглатываю подкатывающий к горлу ком.

– Денис с Кариной отвезли нас домой. Антон с ними и приехал, они с Денисом вместе служили в армии, там познакомились. Они же… вроде как из разных компаний… кхм… ну, в смысле…

То, что за двадцать секунд знакомства она узнала о Матвееве больше, чем я за целый год, задевает так же, как и все остальное.

– Я поняла, – освобождаю ее от необходимости что-то объяснять.

– Мы живем через два дома друг от друга! – продолжает возбужденно. – Просто учились в разных школах, поэтому я его раньше не видела. Мы обменялись телефонами. Ну, знаешь, на всякий случай. Если некому будет забрать Варю из школы, я ведь свою малявку в этом году забирала. И в следующем, наверное, тоже…

– Вау… – отзываюсь хрипловато.

– Как думаешь, если я ему первая напишу?

– Почему нет? – стараюсь звучать не как старая скрипучая дверь.

– Да… – кивает она. – Что в этом такого?

Принтер начинает шуметь, ведь я сваливаю на печать задания, готовясь к тому, чтобы заняться этим чертовым иском. К счастью, ровно в девять телефон Даши начинает принимать первые звонки от городских пенсионеров и просто малоимущих людей, которых центр обеспечивает продуктовой помощью.

Офис постепенно заполняется сотрудниками, а я готовлюсь к тому, чтобы его покинуть.

Проходя мимо коробки со всяким рекламным мерчем, беру с собой стопку буклетов, которые собираюсь подбросить на стойки заполнения документов в банке, и предупреждаю всех о том, что вернусь через несколько часов.

Меня неимоверно радует то, что к моему возвращению Даши здесь уже не будет!

Прорвавшись через захламленную дверь, выхожу в коридор, а через него на улицу. Моя машина припаркована прямо у крыльца. Когда забрасываю назад папку с документами и свою сумку, кошусь на аккуратно свернутую там толстовку. Я решила отдать ее центру. Оставить как пожертвование, просто еще не дошли руки.

Отец изучает мои документы с легкой улыбкой, скользя глазами по строчкам.

Я чувствую себя школьницей, потому что каждую минуту жду, что он возьмется за красную ручку и начнет потрошить мой первый иск своими исправлениями, но отец этого не делает.

– Неплохо, – возвращает документы в папку.

– То есть, на тройку? – вздыхаю я.

– Здесь не учебное заведение, – говорит мягко. – Главное – это результат.

Мы переглядываемся, и я прикусываю губу, понимая, что за результат придется побороться.

– Удачи, – напутствует он мне.

– Спасибо, – улыбаюсь.

Выйдя из его кабинета, направляюсь в судебную канцелярию, чтобы официально подать документы.

Там дико душно.

На улице снова жара, хотя утром было прохладно. Зажав под мышкой набитую всевозможными документами сумку, захожу в офис, где по неизвестным мне причинам всегда прохладно, хоть кондиционера здесь нет.

Даже будучи забитой под завязку списком всего того, что я должна сегодня сделать, моя голова не тормозит ни секунды, когда глаза видят стоящий в конце коридора, у окна, силуэт.

Широкие плечи, обтянутая спортивными шортами попа и бейсболка на коротко стриженой голове, которая поворачивается к двери, как только та за мной захлопывается.

Смотрю на Матвеева через коридор, чувствуя, как по ребрам ударяется мое сердце. Разгоняется и ударяется снова. Опять и опять, пока смотрим друг на друга, не двигаясь с места.

Та самая прохлада, которую я так надеялась найти в этом помещении, испаряется, потому что мне в секунду становится жарко!

Его глаза скользят по моему телу. По ногам в туфлях-лодочках, по юбке и блузке. Добираются до лица, а я снова ору внутри себя, запрещая опускать свои глаза ниже его подбородка. Мне стыдно, да стыдно, потому что смотреть на него и не иметь возможности до него дотронуться – самое настоящее проклятие, от которого мне нужно… необходимо избавиться…

Антон прочищает горло. Откашливается в свой кулак, продолжая смотреть в мое лицо, и тихо сообщает:

– Нужно поговорить.

Антон

– Что будете заказывать? – уровень позитива в звучащем над моей головой голосе на триллион децибел, не меньше.

– Ты, кажется, уже должна была уволиться, – говорю, не отрывая глаз от своего мобильника.

На экране список задач, которые на ближайшие пару недель нарезал мне мой новый работодатель.

Ден Фролов, вообще, оптимизатор от Бога, я это понял еще в первые месяцы армейской службы рядом с ним, а в те месяцы, которые он отслужил в качестве командира нашего отделения, его таланты заиграли особенно яркими красками. Да, твою мать, оптимизатор он еще тот.

Ухмыляюсь сам себе, потирая ладонью шею.

Из родного города нас там было двое таких удачливых счастливцев, и за год бывало всякое.

Я даже матери не должен говорить, где служил, это военная тайна. Да мы с Деном и сами толком не знаем, где на карте крестиком обозначить это место, но мы не тупые, чтобы не понимать приблизительную локацию, а уровень допуска к секретной информации сделал нас невыездными на ближайшие пять лет. С этим пришлось смириться. Этому нас там учили очень хорошо.

– Ну, командир Фролов мною не командует, – периферийным зрением вижу, как девушка Дена усаживается за мой столик. – Алена попросила доработать до конца недели, – объясняет все же, может потому что на моих губах слегка скептическая улыбка от ее предыдущего заявления. – Будешь что-нибудь заказывать? – тянет скучающе.

Кафешка, в которой она работает официанткой, принадлежит парню ее подруги. Я познакомился с обоими на прошлой неделе. В тусовке Дена вообще простых персонажей мало, и Никита Барков из массы никак не выбивается. Сын владельца если не завода, то пары пароходов точно. Алёна, девушка Ника, что-то вроде «зубочистки», именно так я определил уровень у ее обаяния по моим личным очень субъективным наблюдениям. И с Барковым, и с Аленой общение у нас склеилось.

Я отлично знаю, что в этой тусовке бывает и по-другому.

Год назад я дал в табло одному мудаку, у которого в каждом кармане по золотой ложке. Дал ему в табло из-за девушки. И чуть из-за этого не лишился всех достижений своей двадцатидвухлетней жизни. Да, они у меня нихрена не выдающиеся, но это был мой гребаный жизненный капитал, и я… был в бешенстве. Частица этого бешенства до сих пор сидит во мне, слившись с моим ДНК.

Я неделю в городе, а по ощущениям месяц. Я много с кем успел познакомиться и много чего переделать.

Сейчас три часа дня, и здесь сонное царство, как и во всем городе: жарко, плюс сезон отпусков. Асфальт плавится, мозги тоже.

Сонная атмосфера вокруг с моим внутренним миром никак не синхронизируется. Вообще никак.

Ден дал себе и, соответственно, мне, месяц с небольшим на то, чтобы отдохнуть и в пассивном режиме подготовиться к переезду в столицу. Он запускает свой бизнес-проект, и в этом проекте нас пока двое. Зарплата у меня очень стартовая, но на жизнь мне одному хватит, жилье оплатит «фирма».

Месяц, и я в город вернусь очень нескоро. Возможно, вообще не вернусь, потому что в перспективе – работа на износ времени и мозга. Все, чего бы мне хотелось в этот месяц – спать, жрать и трахаться, но ни хрена из этого списка реализовать не получается.

У меня в башке каждый свободный миллиметр вытрахан мыслями о девушке, знакомство с которой год назад чуть не прикончило все мои перспективы.

Это не отменяет того, что я… просто пиздец как хочу до нее дотронуться. Но не могу. Потому что лучше этого не делать.

Второй раз вывезти будет пиздец как сложно. Так же, как и в первый. С ней всегда все было сложно.

Твою мать…

– Чай, – отвечаю Карине.

– Черный, зеленый, с бергамотом? – набрасывает она варианты.

– Просто чай.

– Ты сегодня кирпич проглотил? – интересуется. – Настроение плохое?

– Кирпичи – не мой рацион.

– Точно? А с виду будто твой.

Поднимаю на нее глаза.

Пристроив подбородок на сплетенные ладони, наблюдает за мной, как за подопытным. С любопытством и нескрываемым весельем в глазах.

У Дена красивая девушка. Самого меня брюнетки уже чуть больше года ни с хреном, ни с маслом не вставляют.

С Кариной я тоже неделю как знаком, но ради нее успел совершить подвиг. Отдал Денису один из двух положенных мне во время службы звонков. Его так ломало от невозможности с Кариной связаться, что я решил уберечь свои глаза и просто отдал ему этот драгоценный звонок. Оставшимся воспользовался, чтобы набрать матери. Все равно, кроме нее их от меня никто не ждал.

И тогда, и сейчас, кишки слегка крутит от этой истины.

Полине Абрамовой было не до меня, и это справедливо. Она отправилась в какое-то турне в компании своих друзей за два дня до того, как я покинул город.

Ей и сейчас на меня класть. Я приложил для этого максимум усилий. Повел себя, как мудак, но нам с ней реально было не по пути. Она на походы в клубы тратила больше, чем я зарабатывал за месяц. Сейчас все, то же самое, но пересилить я себя не смог.

Остаться друзьями?

Смешно. На друзей, блять, не дрочат.

Да, я сожрал кирпич. Такой, что за год не переварить.

Меня ломает оттого, как кровь шарахает в трусы. У меня перманентно стоит уже два часа, потому что нос забит запахом сладких цветочных духов дочери главного городского судьи. Правильной и справедливой перфекционистки, у которой каждый волосок на белокурой голове лежит на своем месте. В кармане ключи от «мерседеса», а на плече рука бриллиантового мальчика с охеренными жизненными перспективами.

Судя по всему, им вместе отлично.

Как мне развидеть ее, блять?

Я ведь сам напросился. Стряс с Дена долг за тот звонок, хотя он и без этого помог бы мне оказаться в нужном месте в нужное время: на пляже загородного комплекса два дня назад. В отличие от меня, Денис с Полиной Абрамовой из одной песочницы.

Просто хотел посмотреть, чем она теперь занимается. Сам не знаю нахрена. Без понятия, что я думал. Вообще не думал, тупо делал.

Все у нее круто. Другого я и не ожидал.

– Как твоя… эм-м… Полина? – Карина хлопает зелеными глазищами.

Я в принципе уже понял, что у Дена от своей девушки секретов нет. Я только надеюсь, что этот секрет останется между нами тремя. Взглядом даю ей это понять. Она кусает губу, а я отвечаю:

– Она не моя.

– Ну, знаешь… она на тебя так смотрела…

– Как? – всем видом призываю не нести пургу.

– Вы парни иногда такие тупые, – накручивает на палец прядь волос. – Вот, правда, зачем вам мозги нужны, непонятно.

– Чтобы двигать вперед прогресс, – задеваю ее феминистские принципы.

Она закатывает глаза, а я перевожу свои ей за спину, где в кафешку заходит ее парень, таща подмышкой ноутбук.

Карина подпрыгивает на стуле, когда над ее головой он говорит мне:

– ЗдорОво.

Киваю, складывая на груди руки.

Пока они целуются, смотрю в окно.

Я тоже не отказался бы целоваться. В трусах очередной приход. Ерзаю по стулу, скатываясь вниз и разводя ноги шире. Прогоняя из башки образ пухлых розовых губ, от которого мои просто, зараза, ноют.

– Есть хочешь? – мурлычет Карина.

– Да, – Ден усаживается за стол, пристраивая на нем ноутбук.

– Предпочтения?

– Не-а.

– Ладно, сама что-нибудь выберу, – уходит она на кухню.

– Тачку нашел? – обращается ко мне мой босс.

– Да, пару вариантов. Сейчас поеду смотреть.

– Отлично…

Тачка тоже за счет фирмы. Ляжет на ее основные средства. Своей машины у меня нет, а без нее я не смогу функционировать, когда возьмемся за дело. У Дениса запасы нерезиновые, поэтому мне дали денег на что-то древнее, но на ходу и в исправном состоянии. Ден и сам на арендованной машине сейчас, хоть это и «ауди».

Он грузит меня инфой, и, сжав пальцы в кулак, я пытаюсь вернуть мозгам кровообращение, чтобы не сидеть тупарем, которым в данный момент являюсь.

Сгоняв на такси в область, возвращаюсь оттуда в девять вечера на двадцатилетнем «опеле», который стопроцентно нужно будет отогнать в сервис.

Дома никого. Мать с сестрой на даче.

Слегка вымотался, но не настолько, чтобы ничего не чувствовать.

Я чувствую.

Гребаный голод, от которого никак не могу избавиться.

Стоя под душем, кулаком ударяю по кафельной плитке. Так, чтобы через легкий шлепок по болевым рецепторам выгнать из тела немного тестостерона и напряжения.

Глазами сверлю пространство, сжимая зубы до скрипа.

У меня есть только сраный месяц.

Сраный месяц на то, чтобы мозги поставить на место. Или, твою мать, не поставить.

То, что ситуация до тупого повторяется, я даже не беру в расчет.

– Блять… – хрипловато смеюсь с чувством полного поражения, задирая лицо под лейкой.

Полина

– У Стаса завтра пати на даче. Поедем?

Отклеив глаза от экрана мобильника, смотрю на Захара, который несется по городу на своей «БМВ», пролетая на желтые сигналы светофоров и петляя из ряда в ряд.

Я ненавижу, когда он так делает. Захар отлично водит, но я все равно напрягаюсь каждой мышцей, в ожидании, пока он сбросит скорость.

– Тогда за рулем буду я, – говорю, складывая под грудью руки.

– Да расслабься ты, – посылает мне ленивую улыбку. – Я почти ничего не нарушаю.

– Почти…

На нем серый костюм, состоящий из пиджака и брюк, плюс к этому галстук и белая рубашка. Ему очень идет деловой стиль, он будто для этих костюмов родился, и, скорее всего, этот стиль станет его повседневным на многие годы вперед, ведь он метит в топ-менеджеры лет через пятнадцать усиленного продвижения по карьерной лестнице. Этого ждут от него родители. Да и все остальные. Он и сам настроен на эту цель, и нет ничего, что могло бы ему помешать.

Мать не забывает напомнить мне о том, какая удачная звезда упала в мой карман.

Да, наверное…

Меня слегка швыряет в сторону, когда он делает очередной маневр.

Нам вслед летит сигнал чьего-то клаксона, а я рычу:

– Захар!

– Все в норме, – продолжает упрямо гнать вперед.

Иногда он не уступает мне из принципа. Без необходимости, просто, чтобы показать, что сам принимает то или иное решение. Это проявляется в мелочах, и я не пытаюсь бороться. В нем слишком много любви к жизни и прочих достоинств, которые перекрывают этот маленький недостаток.

Замолчав, я смотрю в окно и просто жду, когда поездка закончится.

Ночью был короткий дождь, сейчас еще нет и девяти утра, асфальт и тротуары до сих пор мокрые, от этого воздух с утра свежий. Стекло водительской двери опущено, ветер слегка треплет мои волосы.

– Так что, поедем?

– Куда? – выныриваю из своих мыслей.

– На дачу к Дубцову.

Завтра суббота.

Прикусив изнутри щеку, я медлю с ответом, хотя о чем здесь можно думать. Мы бываем на даче Стаса раз в месяц. Обычно там собирается одна и та же компания, но теперь я уже ни в чем не уверена…

У меня не так много причин отказываться. И для Захара, и для себя самой. Причина только одна – там могут быть какие-нибудь нежелательные гости.

За те два дня, которые отделяют меня от разговора с Матвеевым, я так усиленно вытравливала его из своей головы, что почти победила.

В груди немного тянет. Раздражающий чертов дискомфорт.

Я справлюсь.

Уверена, что на даче Стаса делать Матвееву нечего, ведь он никогда не стремился попасть в мою компанию. Никогда не стремился попасть в тусовку, и я уверена, сейчас ничего не изменилось.

– Да, – отвечаю. – Конечно. Почему нет.

Захар загоняет машину на стоянку перед торговым центром, из которого забрал меня вчера вечером, и паркуется параллельно моей машине.

Я оставила ее здесь на ночь, а сама я ночевала у Захара.

Сглатываю образовавшийся в горле ком, который першит и царапается.

Еще никогда наша близость не была для меня такой выматывающей. Не физически, а морально. Я была счастлива оттого, что все закончилось быстро, иначе мне угрожало бы стать чертовым Пиноккио, ведь я чувствовала себя деревянной куклой.

Эта скованность до сих пор не отпустила, и я боюсь своих эмоций. Я боюсь следующего раза, но я уверена, что это помутнение пройдет. Должно пройти!

– Спасибо, – отстегиваю свой ремень.

Я могла бы добраться сюда и на такси, но он сказал, что сам меня отвезет.

– Поцелуешь? – улыбается, показывая ровные белые зубы.

Потянувшись, оставляю на его губах быстрый поцелуй. Проклятая скованность даже этот простой жест делает для меня сложным.

Пока подбираю с коврика сумку, он спрашивает:

– Кажется, ты старого знакомого встретила?

– Что? – смотрю на него, резко выпрямив спину.

Сердце подскакивает в груди, будто я вор, пойманный с поличным.

Глаза Захара кружат по моему лицу. Постукивая пальцами по рулю, уточняет:

– Твой бывший. Здоровый такой. В прошлую субботу. Все думал, где я его видел.

– Я уже и забыла… – бормочу, ища в сумке солнечные очки.

– Ну а он тебя нет. Что-то слишком активно на тебя пялился.

– Не заметила, – тянусь к дверной ручке.

Захар хмыкает, теряя интерес к этой теме, и посылает мне расслабленно:

– Пока, малыш.

На счастье, обычно моего парня мало волнуют люди, находящиеся за пределами его интересов. Можно сказать, они для него не существуют. Он не делает этого специально, не напрягает для этого мозги, просто так построена его жизнь.

Выбравшись из машины, с шумом тяну в себя воздух. Какое счастье, что он свежий, иначе мои мозги вскипели бы.

Меня снедает тревожность, и я даже не понимаю, в чем ее причина. Не знаю, откуда она ко мне пришла и как от нее избавиться.

Нет, черт возьми, знаю.

Мне нужно развидеть… развидеть Матвеева раз и навсегда, а моя тревожность – это следствие того, что я боюсь в один прекрасный день вообще забыть, как выглядит его лицо! Вот что пугает меня больше всего, может, поэтому за целый год я так этого и не сделала.

В своей машине я крашу губы, резко проводя по ним бледно-розовым блеском.

Я два дня не была в офисе. Обычно я бываю там по понедельникам, вторникам и четвергам, но я знала, что в четверг там будет Даша, поэтому не поехала.

Я обещаю себе больше не избегать ее. Вернуть все в обычное русло.

Я Матвеева больше не увижу.

Он сказал свое «спасибо» и ушел. Вот и отлично.

– П-ф-ф-ф… – обняв руками руль, я опускаю на него лицо и вяло тянусь к старт-кнопке, слыша как по пустой стоянке разносится вой мотора уезжающего «БМВ».

Полина

Первое, что вижу, когда попадаю в офис – завал из коробок на входе разобран. Видимо, их перенесли на склад, где им и положено находиться, поэтому я свободно добираюсь до своего стола, на который сваливаю сумку и ставлю кофейный стакан.

В пятницу здесь только заведующий складом и девочки-операторы горячей линии, одна из которых вскочила со своего места, как только я оказываюсь в дверях, и затараторила:

– Привет! Можешь подменить меня на десять минут?

– Конечно, – отзываюсь, суетливо откапывая в сумке свой мобильник.

– Сбегаю в магазин, – объясняет она, быстро переобуваясь под столом.

– В магазин, как же… – хихикает ее напарница.

– Отстань, – показывает та ей язык и выбегает в коридор.

– Куда она? – усевшись на ее место, проверяю свой телефон.

– На склад.

– А что там?

– Новый волонтер, – опять хихикает она.

– Ясно…

Они появляются и исчезают каждую неделю, хотя сейчас реже, потому что многие студенты разъехались на отдых.

Ровно в девять начинает трезвонить рабочий телефон. За десять минут я успеваю принять два звонка, и это больше похоже на психологическую помощь, потому что очень часто к нам обращаются старики, которым просто не с кем поболтать и рассказать о своих невзгодах.

Мои собственные проблемы отступают, освобождая мозги впервые за это утро. Я наконец-то ловлю концентрацию. Очень много концентрации. И принимаюсь за собственную работу, когда усадившая меня за телефон девочка возвращается.

Они шушукаются и смеются, но мне не до этого.

Я сама буду представлять центр на суде, он будет через неделю, поэтому перечитываю кучу статей по аналогичным делам, и ухожу в этот процесс с головой, из которой вытолкала образ темно-карих глаз и все, что с ними связано.

Когда мне хватает ума посмотреть на часы, уже почти одиннадцать.

– Черт! – вскакиваю со стула, потому что мне нужно попасть в суд до обеда, а туда добираться черт знает сколько.

На улице воздух снова раскаленный. Он лижет мои голые ноги, обдает их жаром, пока второпях иду к машине, на ходу доставая из сумки брелок сигнализации.

Даже в тонком ситцевом платье мне жарко, машина тоже нагрелась, и она никак не реагирует, пока я упрямо тычу на разблокировку дверей.

– Ну, давай! – мой голос по-дурацки изумленный.

Это в первый раз, и я понятия не имею, что вдруг могло погрузить мою машину в этот летаргический сон сейчас, когда она так мне нужна!

Снова жму на кнопку и дергаю за ручку.

Это глупо и бесполезно, дверь все еще заблокирована, но я опять и опять за нее дергаю и от досады топаю ногой с огромным желанием стукнуть ею по колесу.

– Черт! – злюсь, под палящим солнцем осматривая полупустую парковку, будто это чем-то поможет.

Захлебываюсь еще одним изумлением, потому что из серого неприметного «опеля», припаркованного напротив, и который я даже не заметила, выходит Матвеев… Антон.

Сердце сбивается с ритма, пока его длинные ноги покрывают разделяющее нас расстояние, а глаза, мои предательские глупые глаза, следят за каждым его движением, особенно за тем, как под свободной потрепанной футболкой угадываются мышцы его плеч и груди.

На его носу зеркальные авиаторы, на бедрах черные спортивные шорты.

Моя рука взмывает к волосам, чтобы вспомнить, что вообще у меня с ними сегодня.

Они распущены.

Я сжимаю пальцы в кулаки, чтобы изобразить непринужденность и успокоить свое взбесившееся сердце, когда Матвеев оказывается рядом и буднично спрашивает:

– Проблемы?

Он оставил между нами расстояние в один шаг, и слава богу, иначе я от него шарахнулась бы.

Обводя глазами черты его лица, вижу свое отражение в стеклах его очков. На его жилистой шее новая порция загара, и мне приходится пережить короткий всплеск внизу живота, когда в голове призраком вспыхивает запах его кожи.

Что он, черт возьми, здесь делает?!

– Не открывается, – отвернувшись, таращусь перед собой.

– Дашь посмотреть?

Ненавижу его голос за то, что он такой неповторимый.

Протянув руку, отдаю ему брелок, боясь касаться его ладони.

– Аккумулятор сдох, – объявляет, потыкав на кнопки.

– Почему? – кошусь на него.

– Почему-то, – пожимает он плечом.

– И что теперь делать?

Мне почти плевать на машину. Больше всего на свете мне хочется узнать, как он здесь оказался?

Антон смотрит на меня сверху вниз, вместо того, чтобы ответить.

Я не вижу его глаз, от этого понятия не имею, куда конкретно он смотрит, но сглатываю слюну, потому что мои собственные глаза то и дело цепляются за его губы.

Прижав к груди свою сумку, я вопросительно выгибаю брови, потому что он все еще не ответил на мои слова.

– Дам тебе «прикурить», – возвращает мне брелок и кивает на свой «опель».

– У меня нет времени, – начинаю копаться в сумке. – Я опаздываю… возьму такси…

– Куда тебе?

Облизнув губы, поднимаю на него глаза. Рот сам называет конечную точку моего маршрута, на что Антон произносит:

– Я тебя отвезу, пошли.

Мои ноги вросли в асфальт. В нерешительности я жду какого-то сигнала от космоса, чтобы сдвинуться с места, но космос не думает мне помогать. Мне нужно самой решить, как ответить на эту благотворительность.

Сделав два шага к своей машине, Антон замирает и смотрит на меня, спрашивая:

– Ты вроде опаздываешь. Нет?

Еще больше я боюсь получить проклятый тепловой удар!

– Да… – закинув на плечо сумку, трогаюсь за ним следом.

Воздух в салоне «опеля» горячий.

– У тебя нет кондиционера? – пристегиваю ремень, косясь на Матвеева.

Антон усаживается на водительское сиденье, которое почти максимально отодвинуто назад, но ему все равно приходится широко развести колени, и я ловлю себя на том, что секунду пялюсь на его бедра и пах, а он… он смотрит на меня через свои чертовы очки и заводит машину, бросив:

– Нет.

Его рука ловко переключает передачи, которые для меня самой являются большой загадкой. Из-под футболки на внутренней стороне левого бицепса торчит кусок какой-то татуировки, но узнать, что она представляет, можно, только попросив его показать.

Заставляю себя смотреть вперед. Стекло с водительской стороны полностью опущено, но это не спасает ситуацию. А может, я просто плавлюсь изнутри от безумного влечения к этому двухметровому типу.

– Поздравляю с приобретением машины, – зачем-то говорю ему.

В прошлом году авто у него не было.

– Она не моя. Рабочая, – поясняет.

Я не хочу знать подробности его жизни, поэтому даже из вежливости не задаю уточняющих вопросов. Вместо этого спрашиваю:

– Что ты тут делаешь?

– Где именно?

Смотрю на его профиль, немного злясь.

– На парковке, – поясняю очевидное.

– Решил заняться добрыми делами, пока есть свободное время.

– Ты что, волонтер? – спрашиваю с подозрением.

Если бы мои мозги не были перегружены мыслями о нем же, я бы могла сложить дважды два еще пять минут назад. Он и есть тот самый новый волонтер, за которым уже очередь из поклонниц!

Разрушительный приступ ревности заставляет меня вытянуться в струну. Я напрягаюсь, пытаясь от этого чувства отделаться.

Антон поворачивает ко мне голову, говоря:

– Три дня в неделю.

Кажется, мне нужен его график! Я почти произношу это вслух. Почти. Но вовремя сжимаю зубы, чтобы не сделать.

Я молчу.

Отвернувшись, Антон тоже молчит.

Это молчание меня устраивает, но спустя пару минут, Матвеев тихо спрашивает:

– Исполнила свою адвокатскую мечту?

– Что? – бормочу.

– Едешь в суд… – намекает.

– Нет… я… почти… – выдыхаю, чтобы сказать что-нибудь членораздельное. – Пару недель назад на меня напал один псих…

– В каком смысле напал? – Антон смотрит на меня, и под очками его темные, густые брови сходятся на переносице.

– Так… ничего серьезного…

Тот случай до сих пор легкими приступами паники отдается у меня в печенках, но я старалась не грузить Захара этой темой, потому что он и так против моей работы, может, поэтому вдруг начинаю вываливать это на своего бывшего парня. Рассказываю о том, как две недели назад мне позвонили ребята из собачьего приюта и попросили приехать, потому что сумасшедший сосед, который до этого портил приюту жизнь, сломал там забор и пытался сломать все, что ему попадалось под руки. А когда приехала, он меня толкнул и я упала…

– Почему они позвонили тебе? – Матвеев прерывает мой рассказ, и его вопрос звучит резко.

Смотрю на него, на секунду онемев от агрессии, которую он вложил в вопрос.

– Потому что я штатный юрист. И я дала им свой номер на тот случай, если у них будут с этим соседом проблемы…

– Это что? – раздраженно спрашивает Матвеев. – Слабоумие и отвага?

Он что, меня отчитывает?!

Даже мой отец этого не делает!

Щеки вспыхивают от возмущения.

– Это моя работа! – довожу до его сведения. – Я должна была правильно зафиксировать все повреждения!

– Зафиксировала? – спрашивает все с тем же раздражением.

– Да. Зафиксировала, – отворачиваюсь и складываю на груди руки.

Молчание между нами больше комфорта мне не приносит. Оно просто звенит между нами. Трещит, как этот сухой воздух. Но я лучше умру, чем нарушу его первая. Я знаю, какой мой бывший парень упрямый, но я тоже!

Я тянусь к ручке, как только машина тормозит у тротуара напротив здания суда, но прежде чем успеваю выйти, слышу резковатые слова:

– Дай мне ключи от машины.

– Зачем? – смотрю на него, задрав подбородок.

Сжимая обеими руками руль, Антон бросает:

– Починю твой аккумулятор. Ключи оставлю у тебя на столе.

Сверлю его профиль глазами пару секунд, понимая, что отказываться просто дурость. Сунув руку в сумку, выхватываю оттуда брелок и оставляю его на панели, бросив:

– Спасибо.

Слышу свист шин за спиной, когда перехожу дорогу, и заставляю себя не оглядываться все те десять метров, которые преодолеваю, прежде чем скрыться за дверью.

Мне опять приходится искать концентрацию, пока доношу в канцелярии кое-какие документы, но все это меркнет на фоне моего внезапного озарения.

Уронив на стол ручку, вспоминаю о том, что та самая треклятая толстовка все еще лежит на заднем сидении моей машины. И даже понимание того, что ее, скорее всего, не заметят, не успокаивает.

Час спустя я выскакиваю из машины такси перед офисом и быстро шагаю внутрь, бросая взгляд на парковку, где кроме моей машины других нет.

Девочки-операторы висят на телефонах, на столе и правда лежит брелок, который я забираю.

Машина открывается после первого нажатия на кнопку, и когда заглядываю внутрь, вижу, что толстовки на заднем сидении нет.

Антон

– Ты как-то сильно палишься, бро.

– Что? – перевожу глаза на хозяина вечера, с которым ненавязчиво оказался тет-а-тет на креслах-мешках недалеко от бассейна.

Стас Дубцов расслабленно швыряет резиновый мяч в кусты. Его кобель породы ретривер несется следом за игрушкой, вырывая из земли куски газона. Двор его дачи апгрейдил ландшафтный дизайнер, это видно невооруженным глазом, как и то, что следит за всем этим не кто попало, а садовник.

– Я говорю, ты сильно палишься, – усмехается Стас, проследив за моим взглядом.

С глазами у меня гребаная борьба.

Они цепляются за розовый сарафан на периферии зрения, заставляя меня опять и опять отыскивать его взглядом в небольшой гурьбе народа метрах в десяти от себя.

Здесь, в этом королевстве, я никому не доверил бы даже голубиный помет с лобового стекла «опеля» убрать, не то, что раскрывать свой голодный интерес к девушке, которая мне не принадлежит, поэтому смотрю на Дубцова с молчаливым пожеланием идти в зад.

Поймав мой ответный взгляд, он посмеивается и говорит:

– Да ладно, расслабься. Я глух и нем. Ты только морду ему не бей, о’кей? – кивает в сторону возникшей во дворе парочки. – Это типа… так не работает… – забирает у своего ретривера мяч, который тот выдрессировано приволок хозяину.

Его намеки для меня прозрачнее ключевой воды. Год назад именно в его присутствии я навалял одному полнейшему мудаку из этой же компании, защищая честь своей на тот момент девушки.

Где тот мудак сейчас, я понятия не имею, а вот она здесь.

Одетая в розовый сарафан со спущенными плечами и волнистой короткой юбкой. В компании своего парня, который, как я знаю, неплохо устроился на нефтяной трубе и имеет охуенные жизненные перспективы.

В ответ на мое молчание Стас снова посмеивается и бросает мне мяч, который перехватываю в воздухе и сжимаю в ладони. Опустив глаза, кручу его пальцами.

Нахрен я вообще сюда пришел?

Все, что мне нужно сделать, впитать мозгом картинку – ту, в которой ладонь Полины Абрамовой плотно сплетена с рукой этого Захара, намекая на то, как они счастливы вместе, но мозги у меня работают с задержкой, потому что стремительно теряют кровь.

Ее кожа в этой штуке, похожей на розовый колокольчик, открыта в самых заводящих местах: на ногах от пяток до середины бедра, на плечах до центра спины и на груди, которая приподнята чем-то вроде расшитого цветочками корсета.

Каждый чертов изгиб и впадина своим видом шарахают по крестцу, вызывая у меня эрекцию прямо здесь, на этом мешке.

Я до умопомрачения хочу трахаться. Я надеюсь, что за год не разучился это делать, но сейчас чувствую себя так, будто пару часов назад вышел из пещеры и способен действовать только примитивными эгоистичными рефлексами. Жестко, твою мать, брать то, что хочется.

И эта девушка в розовом платье, именно то, чего я хочу.

Понимание, что ее прелестями наслаждается другой мужик, заставляет сдавить мяч так, что он почти лопается, и впиться глазами в затылок с распущенными пепельно-белыми волосами.

Я волшебник?

Полина оборачивается.

Обводит взглядом двор и видит меня.

Смотрю на нее исподлобья, и со вчерашнего дня, кажется, ничего не изменилось: штатный юрист городского волонтерского центра имеет ко мне кое-какие претензии. Опять вздернутый подбородок и поджатые в тонкую линию розовые губы.

Перенимая раздражающий похуизм Дубцова, расслабленно отвожу в сторону руку, и запускаю мячом вглубь двора, предлагая хозяйскому ретриверу с собой поиграть.

Полина отворачивается.

Продолжаю смотреть на ее затылок, потому что не могу оторвать глаз.

– Приве-е-ет! – обзор закрывают стройные длинные ноги в коротких белых шортах.

Поднимаю взгляд вслед за подбородком, проехавшись по этим ногам взглядом.

Даша улыбается мне, заправляя за уши светлые волосы. Рядом с ней худая брюнетка с большими голубыми глазами, которая переводит их с меня на Стаса, а тот пялится на ноги Даши, не отвлекаясь ни на что больше.

– Это Ульяна, – представляет она свою подругу.

– Ага, – Дубцов поднимается на ноги.

Я тоже встаю.

У меня есть манеры, хоть и без золотой ложки в придачу.

– Я не знала, что ты тоже будешь, – Даша прячет руки в задние карманы своих шорт, топчась на месте.

– Привет, – отвечаю, бросив взгляд ей за спину.

Я вижу, как Полина идет к дому, пересекая газон. Ее парень осматривается, находя глазами мой маленький круг общения.

Я не собираюсь бить ему морду.

Я не знаю, что делать с этим отутюженным, блять, Захаром.

Она его любит?

Блять…

Кипяток в венах заставляет сжать зубы.

– Как дела? – голос Даши отвлекает.

Мы виделись в офисе волонтерского центра на этой неделе. В общем, она просто выскочила у меня из головы, хоть и напоминает о себе смсками время от времени, но мое влечение к ней равно нулю, даже, несмотря на то, что ее интерес в мой адрес, просто пиздец, какой осязаемый.

Я хочу трахаться. Дико. Но не с Дашей.

И я уже догадываюсь, каким образом она сама тут оказалась, судя по тому, как изменилась рожа Дубцова. В целом, он выглядит так, будто ноги Даши представляет у себя на шее, и к возвышенным чувствам его интерес нихера отношения не имеет.

– Супер. Как у тебя? – интересуюсь в ответ.

– Да, в общем-то, тоже, – облизнув губу, она смотрит куда-то в область моего подбородка.

Я вспоминаю о том, что она здесь не одна, только потому, что ее подруга издает тихий писк, когда ретривер Гектор со всего размаха врезается мордой ориентировочно в область развилки ее ног.

– Блять… – Дубцов тянет собаку за ошейник. – Сидеть, млин!

Девица отталкивает морду Гектора, краснея на глазах, потому что тот нифига не подчиняется, продолжая ее обнюхивать.

– Тор, блять! – рычит Стас. – Пошел отсюда, – лупит его ладонью по ляжке.

Отогнав пса, тоже смотрит на девчонку, которая прячет ото всех глаза.

– Можете пользоваться всем, что видите, – Стас обводит рукой пространство. – Че, давайте в дартс сыграем? Я местный чемпион, – предлагает с ленивой лыбой.

Антон

– Хей, народ! – Дубцов складывает ладони рупором у рта, двигаясь вглубь двора. – Кто хочет в дартс зарубиться?!

Он хоть и босой, на растамана-укурка не тянет, слишком дорогие на нем шмотки, и светло-русые волосы слишком идеально пострижены, а на вороте футболки болтаются фирменные очки.

Даша и ее подруга двигаются вслед за ним.

Положив руки в карманы шорт, тоже иду с ними, но дартс меня не интересует. Сейчас я бы смог сконцентрироваться на мишени только с пистолетом у виска.

На клич Стаса народ все же реагирует. Стекается к игровой зоне, которая выполнена в виде куска стены, декорированного под какой-то спорт-бар. Судя по всему, у Дубцова и правда нежное и особенное отношение к этой игре, и меня почти не тянет закатить глаза. Я на подсознательном уровне готов к тому, что в домах подобного типа у любимого кота будет золотой унитаз, так что вот эта стена поклонения дартсу, считай ничего особенного.

Держась чуть в стороне, встречаюсь глазами с Захаром Токаревым, который выглядит на чиле и полностью в своей тарелке. Кривая усмешка в мой адрес на его фейсе небрежна, я не отвечаю на нее никак, но руки в карманах все равно сжимаются в кулаки.

Я не пытаюсь бороться с тем, что он бесит меня по определению. На нем пижонский льняной костюм, состоящий из рубашки и брюк, и отрицать того, что помимо бабла все остальное тоже при нем, не могу. Но я спалил бензин на дорогу за город не для того, чтобы озадачиваться его присутствием.

Насрать мне на его присутствие.

Я знал, что вероятность увидеть его здесь равна вероятности увидеть здесь его девушку, которая не дает мне спокойно жить одним фактом своего существования на этой планете.

Переведя глаза, бросаю короткий взгляд на раскрытые настежь двери веранды, ведущие в дом, откуда появляется девчонка с парой коктейлей в руках. Я видел ее на пляже в прошлую субботу, но имени не помню, она мне и не представлялась.

Токарев здоровается со Стасом, принимая от него стопку дротиков. Пацан в панамке вызывается вести счет.

Бросив на меня немного любопытный взгляд, девчонка с коктейлями проходит мимо, а я делаю пару шагов назад, после чего разворачиваюсь и иду в дом, повторяя ее путь, только в обратном направлении.

Аплодисменты и улюлюканья за спиной стихают, когда вхожу в двери.

Это кухня, и здесь отчетливо гремит стрекот цикад из приоткрытого окна.

Полина роется в холодильнике. В воздухе запах сладких духов. На него у меня привычные реакции, я так вымотался с ними существовать, что уже, сука, внимания не обращаю.

Пройдя вдоль разделочного острова, скриплю кедами по напольной плитке и впиваюсь глазами в силуэт у холодильника.

Полина выпрямляется и достает оттуда голову.

Смотрит на меня через плечо, и мой день играет, твою мать, просто феерично новыми красками, когда вижу вспышки в голубых глазах, от которых кровь бурлит, как бешеная.

Да, вчера я отвесил ей пиздюлей, но это просто ничтожное выражение моих эмоций. Я не понимаю, куда смотрел ее драгоценный Захар, когда она искала приключений на свою задницу.

Год назад она показывала бараньи рога почти так же, как в данную минуту, но все же по-другому. Была уступчивее? Со мной, и не только. Со своими дружками тоже.

Сейчас она сверкает глазами так, будто готова за собственную точку зрения до отключки царапаться, но и я извиняться не собираюсь, потому что прав. Так что смотрю на нее в упор через разделяющий нас кухонный островок.

Зараза.

Этот розово-кукольный прикид обманчив, как мираж в пустыне, но меня все равно от него штырит. Ей так идет, что у меня во рту собирается слюна.

Шмякнув на стол большой пакет со льдом, Полина бросает:

– Спасибо за машину. Не пришлось вызывать эвакуатор.

– Не за что. Помочь? – наблюдаю за тем, как кухонным молотком она колотит по пакету, дробя лед.

– Что будешь пить? – игнорирует мой вопрос.

– Я за рулем.

– Здесь есть лимонад.

Исподлобья всматриваюсь в ее лицо.

Я понятия не имею, что в ее голове творится. Она на меня не смотрит. Опустив глаза, сосредоточенно распихивает лед по коктейльным бокалам, и на ее щеках тени от ресниц.

Ей приходится ими взмахнуть и все же на меня посмотреть, потому что я молчу. Скосив глаза, разглядывает дверь за моей спиной. Я тоже на нее оборачиваюсь, и возвращаю взгляд обратно с кислой усмешкой.

– Лимонад подойдет.

Кулаки в кармане трещат, пока в очередной раз мирюсь с тем, что у нее есть парень, с которым ей хорошо.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает с претензией.

– Я тебе мешаю? – мой вопрос звучит жестковато. – Если так, то больше здесь не появлюсь.

Крылья ее носа пляшут, губы поджимаются, но моя гордость не в состоянии заткнуться. Если мешаю, таскаться за ней по мажорным тусовкам, как кобель страдающий, я не стану.

– Мешаешь? – злится она. – Думаешь, я считаю, что тебе здесь не место? Ну, ты и дурак!

Напрягаю желваки.

– Я так не считаю, – отвечаю мрачно.

– Именно так ты и считаешь. Всегда считал.

Тишина вокруг нас звенящая.

Я не могу сочинять вранье, даже для того, чтобы сгладить ситуацию. Она права, и в этот раз, заткнувшись, смириться с правотой должен я.

– Я прошу прощения, если чем-то тебя обидел, – говорю с дебильным хрипом в голосе. – Год назад.

– Ты обижал меня постоянно, – отвернувшись, она распахивает холодильник и начинает доставать оттуда бутылки. – Ты мне не мешаешь. Можешь делать все, что хочешь. Мне вообще на тебя плевать.

Это отличный удар прямо мне в бубен. Хоть и ментальный, но ощутимый, как кувалда.

Когда она оборачивается, я вижу красные пятна на ее щеках. Внутри меня самого гребаное замыкание.

Сделав шаг назад, хрипло говорю:

– Я тебя понял.

Достав руку из кармана, кладу на столешницу перед собой крошечный кружевной сиреневый треугольник, говоря:

– Это твое.

Развернувшись на пятках, выхожу из кухни и сбегаю по ступенькам, видя, как навстречу мне идет Захар Токарев. Его глаза сощуренны, на что мне в высшей степени похер.

Оставив его за спиной, бросаю взгляд на толпу у стены для дартса и сворачиваю на тропинку, ведущую к забору и калитке, чтобы свалить отсюда и в перспективе больше не возвращаться.

Сжимая руль до побелевших костяшек, гоню по трассе назад в город, игнорируя сообщение от Даши, которое всплывает на дисплее приклеенного к панели телефона.

Полина

Влажный шершавый язык собирает с моей ладони собачье лакомство, продолжает лизать, даже когда на ней ни крошки не остается, потом в мою ладонь тычется холодный, мокрый нос под тихий радостный скулеж.

Улыбаюсь, чувствуя прилив настоящего удовольствия.

В мой палец вцепляются крепкие маленькие зубы, и я смеюсь, поднимая глаза.

– Он по тебе скучал, – хмыкает Тема, наш волонтер, стоя надо мной. – Может, все-таки придумаешь ему имя? – играет бровями.

Тема студент-второкурсник, который помогает присматривать за собачьим приютом. Он будущий ветеринар, но когда дело касается врачебного обслуживания проживающих здесь животных, мы зовем настоящего специалиста.

Щенок, который атакует мою ладонь – постоялец приюта, и с ним у нас… особенная дружба.

Он мой любимчик.

Это смесь лабрадора с какой-то дворняжкой, ему два месяца и его выбросили на улицу. Даже моя бесконечно доверчивая голова не в состоянии поверить в то, что этот щенок потерялся.

– Никаких имен, – бормочу, почесывая за черным ухом.

Его шерсть грубая, а мордочка совсем не «модельная», хотя и чистопородных собак выбрасывают на улицу, что уж говорить об этой крохе.

– Тогда сам что-нибудь придумаю, – подначивает Тема. – Потом не жалуйся.

– Вот и отлично…

– Уверена? – посмеивается парень.

– Абсолютно, – отвечаю скрепя сердце.

Я не хочу привязываться, а придумать щенку имя – это как раз и есть то самое. Привязаться…

У меня хватает рассудительности, и я в состоянии не быть ребенком. Мне в сентябре будет двадцать один, я знаю, что такое ответственность.

Я не могу позволить себе собаку. Мать никогда не потерпит в доме щенка, тем более полудворняжки, а Захар… хоть мы и не живем вместе, даже в отдаленной перспективе ему и подавно такая собака не нужна. Он любит все лучшее. Все первоклассное.

Я найду ему хозяина.

Обещаю это мысленно, глядя в жалостливые черные глаза.

Поднявшись с корточек, поправляю юбку и потуже затягиваю узел цветной косынки, которую повязала вместо обруча, чтобы хоть как-то скрыть полнейший бардак в своих волосах.

У меня не было никакого желания приводить их в порядок сегодня утром.

Я рассчитывала выспаться, вместо этого… всю ночь слушала надоедливый дождь за окном, корчась внутри от тоскливого одиночества.

Это неправильно!

Я хочу, чтобы это чувство убралось туда, откуда пришло. У меня есть все, чтобы не быть одинокой, и я хочу стряхнуть с себя это чувство. Или хотя бы спрятать. От всех…

Попрощавшись с Тёмой, резко переставляю ноги, втаптывая их в землю.

Под резиновыми сапогами хлюпает мокрая земляная каша.

Моя машина выглядит так, будто участвовала в ралли. На кузове разводы грязи, предпочитаю на них не смотреть. Когда переобуваюсь в кеды, добавляю к общей картине еще и грязные резиновые сапоги, которые убираю в багажник.

Я не была здесь пару недель.

Дорога сюда – настоящий ад для моего «мерседеса», особенно сейчас, когда ее размыло.

В машине у меня стопка объявлений с фотографией щенка, я собираюсь развесить их по городу с нарушением любых установленных правил и моих внутренних этических норм.

Этот вандализм занимает у меня почти час, но я предупредила всех в офисе о том, что у меня дела, и я опоздаю. Я практически ненавижу себя за то, что, приближаясь к нему, внутренне напрягаюсь, а потом… чувствую укол под ребрами.

Парковка пуста.

Уже почти одиннадцать утра, и на ней нет никакого серого «опеля», только грузовая «газель», припаркованная возле склада.

Упрямо сжимаю губы, как и баранку руля, пока паркуюсь на первом попавшемся месте, выбор у меня неограниченный.

Сегодня в офисе наш главбух, и она в работе по уши.

– Привет! – Даша стягивает на шею гарнитуру с шумоизоляцией и машет мне рукой из-за своего стола.

Я знаю, что на вечеринку к Дубцову она и Матвеев пришли не вместе. Ее пригласил Стас, и его интерес к ней отвратительно пошлый, но она, кажется, ничего не имеет против его внимания к себе. В этом нет ничего ужасного, любая девушка хочет к себе внимания, это нормально! Я должна предупредить ее о том, что Дубцов – настоящий кобель, но говорить с ней мне невыносимо сложно. Я не хочу обсуждать с ней парней. Не могу…

– Можно тебя попросить? – подойдя ко мне, она выглядит очень виноватой. – Подбросишь меня на тренировку сегодня? Я боюсь, что не успею на автобусе…

– Да… – пытаюсь улыбаться. – Без проблем… мне как раз нужно на мойку заехать…

– Спасибо, – выдыхает с облегчением.

Я избегала ее всю прошлую неделю, так что понятия не имею, как обстоят дела с объектом ее обожания. Единственное, что я знаю наверняка – его здесь нет, и она о нем не распространяется, когда я подбрасываю ее до университетского стадиона.

Его нет и на следующий день.

Будто он просто исчез, растворился в воздухе и не оставил никаких следов! Словно его не было кошмарно много повсюду с тех пор, как он заявился на тот проклятый пляж, и его имя не сваливалось на меня откуда ни возьмись, хотела я этого или нет!

Мне плевать…

Свой выходной в среду посвящаю тому, что отправляюсь в спортзал и СПА, а потом в салон красоты, чтобы немного подрезать волосы.

Захар обещает вернуться в пятницу, его голос звучит из колонок моей машины, когда еду на работу утром в четверг.

– Привет, малыш… – тянет он расслабленно.

– Привет…

– Подарок тебе купил. Отдам за поцелуй. Я надеюсь, в пятницу у тебя голова не будет болеть?

Сглотнув, испытываю прилив стыда оттого, что наплела ему эту чушь после вечеринки у Стаса, но я не могла поехать к нему.

Не могла!

Я злилась и хотела что-нибудь бросать в стену. Рычать и психовать, а это то, чего я никогда-никогда не делала.

Я не узнаю себя. Просто не узнаю.

И Захар… он никогда не знал меня такой. Злой и психованной. Никогда. Никто не знает меня такой. Никто…

– Нет, – обещаю. – Это, наверное, из-за джина с тоником…

– Наверное.

– Я за рулем. Позвоню вечером…

– Полина, ты уже второй день «за рулем». У тебя, то одно, то другое.

– Я тоже работала, – напоминаю ему.

– Да. Точно. Все время забываю. До вечера.

Он кладет трубку, и за его последними словами я чувствую раздражение, из-за которого искусываю губы, решая сгладить этот конфликт, хотя мы и не ссорились. Но я чувствую себя виноватой, а еще – идиоткой, ведь, подъезжая к офису, глотаю противную горечь во рту.

Парковка пустая.

Ненавижу Антона Матвеева.

Хлопнув дверью, пихаю в сумку свой пиджак и телефон. Оборачиваюсь на звук быстрых шагов у себя за спиной и пячусь назад, задев локтем боковое зеркало.

Сердце замирает. По животу растекается холод паники. Настоящей паники, потому что с разъяренным лицом на меня движется тот самый сосед, на которого я накатала иск. Наверное, он получил уведомление…

Я уже знаю, каким агрессивным этот человек может быть.

Разъяренным и сильным, несмотря на средний рост и худое телосложение!

Роняю сумку, с позором понимая, что не могу сдвинуться с места, и, онемев, просто смотрю на мужчину круглыми глазами.

– Ну что, сучка, – подлетев ко мне вплотную, сжимает мой локоть до боли и искр из глаз. – Поболтаем?

Антон

Горячий воздух с улицы плавит мозги, я даже не знаю, что лучше, опустить стекла или наглухо их закрыть. Я бы должен мечтать об осени, но у меня внутренний протест к тому, чтобы торопить хотя бы одну секунду ближайших недель, хоть это и тупость полная. Все главное в жизни теперь ждет меня как раз впереди, а я просто цепляюсь за каждую минуту своей жизни здесь и сейчас. И это тупо, потому что я слышал, что время лечит…

Я проверял. Весь последний год. Оно лечит, да, но только нормальную рану, а не ту, которую ты сам же постоянно тревожишь, не давая ей, твою мать, закрыться.

Быть влюбленным, страдающим дебилом… я даже сам не могу собой гордиться, что говорить о родных и близких. Это изматывающая, кромешная задница, в которой я застрял из-за девушки, с которой нам не по пути, с которой нам лучше остаться друзьями. У нее парень и все заебись. А друзья… они общаются время от времени.

Это лучше, чем зеро.

Пропустив сонный поток встречных машин, сворачиваю на вечно пустую парковку перед офисом волонтерского центра, рассчитывая увидеть там черный «мерседес» их юриста. Она ведь по четвергам сюда приезжает. Еще по понедельникам и вторникам.

Живот сворачивается, когда вижу тачку.

В сумбуре восприятия окружающей среды не сразу понимаю, что с обратной стороны происходит какая-то возня.

– Какого хера? – обращаюсь сам к себе, резко врубая по тормозам.

Через открытые окна моего «опеля» по барабанным перепонкам бьет голос Полины, ее вскрик, от которого у меня подскакивает температура тела.

– Сюда смотри! – над ней навис какой-то тощий мужик, и у него в лапе ее волосы.

– Отпустите! – орет моя бывшая девушка.

Состояние аффекта накрывает меня примерно за секунду.

На автомате дергаю ручник и вылетаю из машины, не глуша мотор и не закрывая за собой дверь.

Согнувшись пополам, Полина Абрамова стонет и пытается вырвать у гребаного мудака свои волосы.

Вид его рук, окруженных белыми прядями, для меня финальный, блять, отключающий фактор!

Врезаюсь в ублюдка на полном ходу. Сношу его нахер собой, хватая за ворот футболки и занося в очень большом размахе кулак.

Все скопившееся во мне за последние недели бешенство выливается в этот удар. Я бью ему в плечо. Точно и вдумчиво, как меня учили там, где я провел последний год своей жизни. Так, чтобы ничего не сломать и не оставить следов, но так, чтобы мужик выключился по щелчку и с потухшими глазами свалился к моим ногам, когда выпускаю из пальцев его футболку.

– Антон! – слышу визг сзади.

Меня слегка штормит.

В спину врезается дрожащее, плачущее тело, вокруг талии обвиваются тонкие руки, но сжимаются, твою мать, как клешни.

– Н-не… б-бей его… н-не не надо! Он… н-не… т-трога-а-ай… не н-надо…

Если она думает, что этот захват может помешать мне, выбить из валяющегося на земле мужика все дерьмо, то нет.

Я не настолько тупой, чтобы его убивать.

Я, блять, просто бешеный!

Чувствую, как мышцы окаменели. Как в крови бурлят гормоны и гребаная злоба.

– Полина! – рычу, повернув голову и заставляя себя не двигаться. – Никогда! Никогда, блять, не лезь под руку в такие моменты! Отпусти меня. И отойди.

Между моих лопаток громкий всхлип.

Кольцо рук вокруг моего живота слабеет, потом исчезает.

Слышу шарканье ее ног по асфальту, слышу всхлипы, но чтобы обернуться, мне нужна минута. Одна гребаная минута.

Жертва этого недоделанного нападения сидит на асфальте с растрепанными волосами и размазывает по щекам слезы, собирая в лежащую на земле сумку выпавшие оттуда вещи.

Брелок от машины, телефон…

И плачет. Плачет, кусая губы и прячась в своих волшебных волосах.

Мне не приходит в голову спрашивать, за что и почему наехал на нее приходящий в себя долбоеб. Что бы это ни было – оно нахрен неважно.

Пихнув его кроссовком, предупреждаю:

– Двинешься, мозги по асфальту размажу.

Подойдя к Полине, думаю и терзаюсь пять секунд.

Не надо мне ее касаться.

У меня тело на нее заряжено, как боеголовка.

Но если не дотронусь, сдохну.

Может это, вообще, в последний раз.

Обхватив за плечи, ставлю ее на ноги. Сумка опять падает. Мокрые голубые глаза покраснели, губы тоже.

Ее потряхивает.

Блять!

Прижимаю ее, сгорбив плечи и носом уткнувшись в белоснежную макушку, как вор тяну в себя запах волос.

Она податливая, как глина. И хрупкая.

Цепляется за мою футболку на спине, носом уткнувшись в грудь.

– Он тебя ударил? – спрашиваю сипло.

– Нет… – шепчет.

– Знаешь его?

– Да…

Плюнув на все, просовываю руку под ее волосы и накрываю ладонью затылок.

Теперь, когда меня отпустило, я ее тело чувствую, как свое. Как ее полная грудь вжимается в мою, как живот Полины влипает в мою ширинку. Чувствую каждый изгиб.

Нужно отвалить, но руки не разжимаются.

– Я его только помял. Даже синяка не останется. Если что, будешь моим адвокатом, – пытаюсь шутить, но юмор у меня всегда был хромым и косым.

Пиздец ситуации заключается том, что Полина в моих руках не двигается. И в том, что ее нос ползет по моей футболке вверх, а потом прижимается к шее. Мозги у меня заблокировали все посторонние раздражители, поэтому ее вдох у своей шеи я ощущаю, как разряд шокера по яйцам.

Она дергается и вскидывает голову, а я смотрю на нее с подозрением, потому что и через год, и через десять лет буду помнить, как выглядит у Полины Абрамовой возбуждение.

Приоткрыв губы, смотрит распахнутыми глазами.

Я смотрю на нее тоже. На то, как взгляд стекает на мои губы. И щурюсь все с тем же гребаным подозрением от понимания, что моя бывшая девушка меня хочет.

Это самое мозгодробильное открытие с тех пор, как я в город вернулся, и я его не скрываю.

Оно написано у меня на фейсе красными, блять, буквами, я выжигаю его взглядом у Полины на лбу, когда она от меня отскакивает.

Полина

– Думаю, к Новому году мне предложат перевод в головной офис. Ты же понимаешь, я не просто так туда катаюсь. В четверг ужинал с одной шишкой из департамента, он новенький, ему своя команда нужна, свои люди на местах. Так что готовься.

Ладонь Захара лениво поглаживает мое колено, пока второй он придерживает руль машины, везя нас по очень ровному асфальту коттеджного поселка. Это рядом с выездом из города, сюда вообще много моих знакомых переехало, в том числе двоюродный брат Стаса – Кирилл Дубцов, у которого сегодня новоселье, на которое мы приглашены.

Захар ходит с ним в один спортзал уже год и учился с ним в одном классе.

Кир в наших кругах почти легенда. В двадцать два он стал владельцем завода в области, и никто толком не знает, как это произошло, сама я не особо хорошо с этим Дубцовым знакома. Пару лет назад мы тусовались в одной компании, с тех пор я его, кажется, не видела. В двадцать два он еще и женился, и у него ребенок. Разумеется, все в курсе, что это брак по залету, и с его женой я не знакома. Про нее тоже всякое говорили. Что она сирота и малообеспеченная…

Захар сжимает мое колено чуть сильнее, и я встряхиваюсь, оторвав глаза от улицы с рядом одинаковых коттеджей за окном. Солнце садится, и в стеклах отражается розовый закат.

– Что? – говорю сбивчиво. – Я отвлеклась…

На нем голубая тенниска и летние песочные брюки. Ему идет цвет тенниски, мы выбирали ее вместе. Она идет его глазам, и пока смотрю в них, пытаюсь воспроизвести хотя бы одно слово из тех, что он только что говорил, но в голове у меня пусто.

Это просто… дерьмо.

Он убирает руку, кладя ее на руль.

– Ты сегодня в параллельной реальности?

– Извини.

Я вижу на его лице легкое раздражение, но через секунду он лениво хмыкает и сообщает:

– К Новому году мне предложат перевод в головной. Скоро начну искать квартиру.

Я знаю, что должна радоваться за него и гордиться им более активно, но все, что из этого выходит – не очень натуральный энтузиазм, с которым восклицаю:

– Вау. Это супер… поздравляю!

– Еще рано.

Навигатор велит свернуть на перпендикулярную улицу. Прослушав эту команду, мой парень интересуется:

– Чем занималась на неделе?

Захар вернулся вчера и сразу отправился к себе, отсыпаться. Попал в пробку на трассе и простоял в ней почти три часа.

Он был дико злой.

Не успел на ужин к моим родителям и потерял столько времени.

Сейчас с настроением у него полный порядок, но о моих делах он всегда слушает с кислой усмешкой, каждый раз пытаясь напомнить свое отношение к тому, на что я трачу время, поэтому у меня нет желания рассказывать ему о своих делах.

О них… мне вообще никому не хочется рассказывать. Единственный человек, который в курсе моих дел, вызывает в душе такую бурю эмоций, что мне хочется заорать.

– Чем и обычно, – пакую в футляр солнечные очки.

– Ты забыла сказать мне, что соскучилась.

– Я… – смотрю на него, чувствуя, как застревают в горле слова. – Соскучилась…

– Я тоже.

Очередной прилив омерзения к себе омывает внутренности.

Мне хочется выть, потому что вчера в ванной я довела себя до оргазма, представляя не Захара! Я думала не о нем. Я думала о Матвееве и о том, как я схожу с ума от его тела, которое помню как облупленное! Звуки, которые он издает во время секса и оргазма, как двигается, как меня целует!

Какой он упрямый осел, и как я… его ненавижу.

Сжимаю между бедер сжатые в кулаки ладони, глядя в лобовое стекло.

Захар сворачивает к дому, обнесенному двухметровым забором. У него припарковано несколько машин. И мое сердце не бьется все секунды, во время которых глаза мечутся между ними как ненормальные, ища среди внедорожников и седанов серый неприметный «опель», которого среди них нет.

В руках слабость от адреналина, схлынувшего в никуда. И это чувство, холодное опустошение, оно не от радости. Это разочарование. Такое противное. Отнимающая энергию пустота, с которой я борюсь всеми силами, когда выходим из машины.

Здесь все тоже розовое от заката, наверное, закаты из окон этого дома потрясающие, но мне вдруг становится плевать на это, и на запах сосен тоже.

Ворота открыты.

Я захожу во двор с ощущением отвратительной пустоты в своей идиотской душе и пытаюсь улыбаться, чтобы замаскировать то, как тяжело мне тянуть вверх уголки губ.

– Ты выглядишь супер, – Захар берет меня за руку. – Мне нравится это платье.

– Спасибо…

На мне короткий желтый сарафан в обтяжку, который не предполагает наличие лифчика. В корзине, которую я держу в руках, набор разных закусок в качестве маленького презента и жеста вежливости.

Во дворе дома барбекю, и многих гостей я здесь плохо знаю, а некоторых вообще никогда не видела. Здесь человек пятнадцать, включая Стаса Дубцова, рядом с которым я вижу Дашу. На ней тоже короткое платье, и то, что оно не брендовое, никак не портит картину.

После того как наш новый волонтер ворвался в офис на глазах у всех, Даша… стала меня сторониться. Не открыто или грубо, но я просто почувствовала это, как легкий запах серы в воздухе.

Именно поэтому, даже, несмотря на то, что она здесь со Стасом, я не сомневаюсь, кто занимает ее мысли.

Но ведь я ей не соперница! Я вообще на него не претендую.

От этой мысли внутри все опускается еще сильнее, чем минуту назад.

В окружении всех этих людей я вдруг чувствую себя какой-то одиночкой, несмотря на то, что Захар держит меня за руку.

– Привет, – он жмет руку хозяину вечера. – Вот это уровень, – кивает на двухэтажный дом, во дворе которого газон и зона отдыха с деревянными креслами вокруг места для костра. – Стильно.

– Привет. Спасибо, – Кирилл ворочает на решетке барбекю котлеты и потягивает пиво из запотевшей бутылки. – Привет, – опускает на меня глаза.

Он высокий, жилистый кареглазый брюнет, на его футболке логотип завода, которым он владеет.

– Привет, давно не виделись, – с натугой улыбаюсь ему. – Куда это отнести? – киваю на корзину в своих руках.

– Эм-м-м… – чешет гладковыбритый точеный подбородок. – В дом. Там Анька на кухне, она разберется.

– Как она выглядит? – уточняю я.

– Она рыжая. Не ошибешься, – хмыкает Кир.

– Ясно…

Отыскав глазами заднее крыльцо, иду по дорожке, глядя себе под ноги. В доме свежо, в коридоре в углу детская коляска. Пройдя через него, захожу в большую гостиную, совмещенную с кухней, где вижу брюнетку Карину, девушку Дениса Фролова, с малышом на руках, а ее парня… я видела во дворе.

Она, и правда, рыжая. Жена Кирилла. Очень рыжая и… симпатичная. Возможно, чуть выше меня самой, но явно худее. И она улыбается мне, раскладывая на тарелке овощи.

Возможно, моя улыбка была бы более натуральной, если бы не мое проклятое опустошение, и хозяйка этого дома, кажется, видит всю мою фальшь, потому что ее лицо становится вежливым.

– Привет… – обращаюсь к обеим. – Я Полина.

– Привет. Я Аня. Это мне? – кивает на корзину.

– Да… это… так, закуски. Сыр, оливки.

– Супер, давай сюда, – указывает рукой на разделочный остров.

Ловлю на себе взгляд Карины поверх черноволосой головки ребенка, и он опять пристальный.

Мне не нравится, что она так меня разглядывает, но вежливость не позволяет сказать ей об этом напрямую, поэтому я просто задираю подбородок, говоря:

– У вас классный дизайнер. Стильно и с изюминкой.

– Наш дизайнер Карина, – сообщает Аня.

– О, ясно… это мальчик?

– Да, Данила…

Я понимаю, что этот разговор не непринужденный. Что поддерживать его Аня не особо хочет, а Карина, вообще, молчит. В глубине души я чувствую обиду и решаю не навязывать свое общество. Я никогда не была душой компании, тем более той, где мне не рады.

– Ладно, я пойду… была рада познакомиться.

– И я.

Развернувшись, иду к выходу, стараясь делать это без какой-нибудь суеты.

Присоединяться к Стасу и его компании мне вдруг тоже не хочется, ведь терпеть ненавязчивое нежелание Даши со мной общаться хочется еще меньше, чем искать компанию в доме.

Захар вручает мне пивную бутылку, когда возвращаюсь к нему. Делая большой глоток, вяло слушаю их разговор с Кириллом, который рассказывает о своей поездке в Америку, из которой он вернулся несколько недель назад.

Я зря пила это пиво. От него меня клонит в сон.

Даже доносящаяся из колонок музыка, которую Кир запускает со своего смартфона, не встряхивает, хотя в ответ раздается свист Стаса у меня за спиной.

Через полчаса я перемещаюсь в подвесное кресло, закрепленное на крыльце, и скрываюсь в нем с головой, оставив торчать наружу только свои ноги, которые еле достают до земли.

Опустошив бутылку, вращаюсь и резко останавливаю это вращение, когда где-то на периферии моего слуха слышится знакомый смех, а за ним и мужской голос, от звуков которого в животе бухает и сердце подскакивает к горлу.

Полина

Я зарываюсь глубже в кресло, даже сквозь эту бестолковую адреналиновую атаку понимая, что голоса рядом.

На ступеньках крыльца шаги.

Снова смех. На этот раз совсем близкий. Царапающий меня через музыкальные шумы хриплыми нотками, от которых в животе собирается тепло.

– Я спущусь в подвал, пиво возьму, а ты ящик со льдом у Аньки забери… – слышу голос Дениса Фролова.

Он проходит мимо, не замечая меня, а за ним на крыльцо взбегает Матвеев.

Прячась в своем укрытии, я незаметно оцениваю его эмоции, видя его профиль и легкую улыбку на твердых губах. Его чуть сдвинутые брови и взгляд, направленный себе под ноги, обутые в белые кеды. Еще на нем выглаженная белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и шорты с нашивными карманами цвета хаки.

Ему идет проклятая рубашка.

Сжимая пальцами пустую бутылку, я провожаю глазами широкую спину и опускаю их на спортивную задницу и узкие бедра своего бывшего, а когда он скрывается в доме вслед за Фроловым, сижу неподвижно пару секунд, понимая, что меня будто перевернули вверх тормашками и встряхнули.

Сонливость слетела, и я хочу-хочу-хочу думать, что это все от неожиданности, и меня укачает опять, как только пульс уляжется, но тело вдруг начинает требовать движения, как ненормальное.

Выбравшись из кресла, сбегаю с крыльца и отправляю пустую бутылку в один из трех мусорных контейнеров. В тот, что с надписью “стекло”.

Совершенно незаметно успело стемнеть, но воткнутые в землю фонарики еще не зажглись.

Захар общается с одним знакомым парнем, и, взяв из ящика со льдом еще бутылку, я направляюсь к нему, краем глаза замечая, что из дома выходит Аня Дубцова с ребенком на руках.

– Ты что-то разогналась, – тихо пеняет Захар рядом с моим ухом, забросив на плечо ладонь.

Пиво застревает в горле от этого замечания.

Я пью так редко, что мне достаточно двух бутылок, чтобы почти напиться. Я, наверное, уже, раз мне хочется послать своего парня к черту.

– Сегодня суббота, – смотрю на него. – И мне есть восемнадцать.

– Как хочешь, – освобождает мое плечо и кладет руки в карманы.

– Народ! – Кир Дубцов хлопает над головой в ладоши, привлекая к себе внимание. – Скоро салют будет, так что не пугаемся. Позже нельзя, а то моему сыну спать пора.

Сын почти лежит на его широком плече. Крошечный в сравнении с Киром.

Мне дико хочется обернуться, потому что за спиной, у барбекю тусуется компания, которая будто сама по себе на этом мероприятии. Там Карина, Аня, к которой присоединяется Кирилл, и Матвеев. Меня вдруг колет то, что им всем так комфортно в обществе друг друга, потому что, когда все же оборачиваюсь, вижу на их лицах улыбки и слышу дружный смех.

– Пошли, сядем, – рука Захара обнимает мою талию.

Голова у меня немного кружится и хочется танцевать, но в программе вечера выступление какого-то местного стендапера, который приветствует всех в микрофон.

Захар усаживается на широкий деревянный стул и тянет меня за руку, заставляя сесть на свое бедро.

Я пытаюсь расслабить плечи, но не получается. Мне не комфортно! Краем глаза ловлю мелькание белой рубашки где-то справа и чтобы не обернуться, делаю еще глоток.

Это ужасный вечер!

Я чувствую себя не в своей тарелке…

Вместо того чтобы смеяться над шутками щуплого парня-комика, я мечусь глазами по двору, где наконец-то зажглись фонари.

Когда все хлопают, я ставлю бутылку на землю и говорю Захару:

– Мне нужно в туалет.

Он убирает руку с моего бедра, расслабленно посмеиваясь вместе со всеми, а я соскальзываю с его колена, по дороге в дом бросаю взгляд то вправо, то влево, но это все пустая трата энергии, потому что Матвеева я потеряла из вида еще пятнадцать минут назад, как только началось выступление.

В доме тихо, и света нет нигде, кроме коридора. Гостевой туалет здесь же, на нем красная табличка, чтобы никто уж точно не прошел мимо. Закрывшись там, я прислоняюсь спиной к двери и прижимаю ладони к пылающему лицу, глядя на себя в зеркало.

Кроме того, что щеки у меня немного красные, ничего не выдает кавардака, который творится у меня под кожей. Но он там есть, и я почти заставляю себя выползти из этого укрытия пять минут спустя.

Я прикрываю дверь, и замок щелкает.

В абсолютной тишине дома слышу тихий женский голос и еще один, мужской, который знаком мне слишком хорошо, чтобы я могла его не узнать.

Секунду я просто не двигаюсь, застыв посреди коридора, а потом шагаю по плиточному полу в сторону гостиной.

Там выключен свет, но освещения вокруг дома и из коридора достаточно, чтобы увидеть две фигуры в центре комнаты.

У меня в животе собирается холод.

Я вижу Дашу.

Ее руки ползут по груди моего бывшего парня, который смотрит на нее сверху вниз, не двигаясь. Обнимают его шею, тянут голову вниз…

Шарахнувшись в сторону, задеваю ногой стоящую на полу у стены коробку с пивом. Бутылки внутри звенят.

Матвеев вскидывает голову, но мне до тошноты не хочется видеть его лицо.

Это только моя проблема! Только моя!

Сорвавшись с места, несусь по коридору к выходу, но понимаю, что не в состоянии смотреть чертов стендап.

Под взрыв хохота сбегаю с крыльца и сворачиваю на дорожку с высаженными вдоль туями, которая огибает дом. Пробежав мимо парадного входа, направляюсь к гаражам, где перед автоматической дверью припаркован какой-то внедорожник с тонированными стеклами.

Со рваным выдохом я застываю перед ним, отбрасывая с лица растрепавшиеся волосы и чувствуя, как колотится сердце и в носу щиплет.

Если он хочет Дашу, какого черта так на меня смотрел?! Тогда, на парковке! Спутав все мои мысли, забрав себе все мои мысли! Своей заботой. Своим возвращением на работу, за которую не платят!

Ненавижу…

– Полина…

Подскакиваю на месте, развернувшись и врезавшись бедром в капот машины, а глазами в рослую фигуру, которая возникла на дорожке в пяти метрах от меня.

Грудь Матвеева поднимается и опадает, потому что дыхание у него сбилось.

Положив руки на талию, он делает пару шагов влево, потом вправо, держа меня на прицеле своего взгляда. Будто контролируя, чтобы я оставалась на месте, пока он приводит в порядок дыхание.

Уличный фонарь за воротами освещает нас обоих. Я не издаю ни звука, прижав к груди руку, чтобы успокоить собственное сердцебиение.

– Это не то… блять… – проводит пальцами по ежику волос. – Это не то, что ты подумала.

– Я ничего не думала. Мне плевать…

– Ты все неправильно поняла.

– Мне все равно…

Его взгляд меня пугает, потому что он хищный. Пристальный. Замерший на моем лице, которое я не контролирую, поэтому эмоции вспыхивают на щеках красными пятнами, а зубы впиваются в нижнюю губу, которую поджимаю.

Именно поэтому я делаю шаг назад, когда Антон делает шаг ко мне. Из-за взгляда, от которого, черт возьми, у меня сжимается живот!

– Как дела?

– Отлично!

Мне приходится отступать, потому что свои слова он сопровождает шагами.

– Тот дебил тебя сильно напугал?

Сглотнув слюну, я хочу прокричать «да». Да, черт возьми, сильно! Но губы произносят хриплое «нет».

Уперевшись лопатками в гаражную стену, я думаю о том, что пьяна, раз позволяю ему нависнуть над собой и упереться в нее ладонями вокруг моей головы.

По телу расползается мелкая дрожь.

От него пахнет мужским гелем для душа, будто он был там совсем недавно.

Его дыхание надо мной шумное, язык обводит губы, а его глаз я не вижу, потому что нас укутала тень.

– Дай пройти… – толкаю Антона в грудь. – Скоро будет салют…

– Он прямо сейчас будет… – шепчет, обнимая ладонями мое лицо.

– Матвеев… – хватаюсь за его запястья, но горячие губы закрывают мне рот раньше, чем успеваю добавить к фамилии хотя бы одно слово.

Полина

Год!

Целый год…

Я не знаю, много это или мало, чтобы отвыкнуть от чужих губ, но мой бывший решил плюнуть на выяснение.

Он жадно захватывает мою верхнюю губу, толкаясь в рот своим языком без какой-нибудь прелюдии, и такое вторжение нельзя не заметить, даже если ты в обмороке, а я не в обмороке…

Пошатнувшись, впиваюсь пальцами в его плечи.

Все мое мировосприятие сжимается, концентрируется на кончике языка, который встречается с языком Матвеева, сплетается с ним, как предатель. Предатель, которого я не контролирую, потому что контроля в эту секунду у меня нет ни над чем, даже над стоном, который покидает мое горло.

Только он один целовал меня так. Больше никто и никогда.

А потом исчез… испарился…

Обида ударяет в грудь, но вспышки там, на кончике моего языка, такие яркие, что за ними я не вижу ничего. Этот дикий контакт такой жгучий, такой опьяняющий, что у меня подгибаются колени.

Антон всасывает в свой рот мою нижнюю губу, потом опять бросается вперед, и чем бы ни занимался в последний год, он не растерял ни единого навыка общения с девушкой!

Его вкус и запах повсюду.

Этого уже через секунду мало.

Выпустив мое лицо, сгребает ладонями попу, впечатывает свои бедра в мои с шипением. Ноги расходятся сами собой. Расходятся и обнимают его талию. Руки обвивают шею. Бетонная гаражная стена царапает лопатки, когда большое горячее тело вжимает меня в нее.

Между ног врезается твердый мужской пах, и если этот поцелуй не выбил из меня весь кислород, то это сделал каменный член Матвеева.

Рванув от него голову, запрокидываю лицо и делаю гигантский глоток воздуха.

Шею жалит укус.

Вскрикиваю, впиваясь пальцами в короткостриженый затылок.

Горячий рот оставляет на коже влажные следы, язык чертит на моей шее круги. Стоны тонут в новом поцелуе, и он еще более бешеный, чем первый, потому что в этом я участвую не в качестве дезориентированной дуры, а в качестве голодной чокнутой дуры! И даже то, что тяжелая ладонь сжимает мою грудь, а потом дергает вниз бретельку платья, меня не отрезвляет. Как и то, что рывком опустив голову, Антон обрушивает свой рот на мой сосок, приподняв в руке грудь.

Мои бедра дрожат вокруг его талии, сердце выпрыгивает.

Залп фейерверка оглушает и вытряхивает меня из кожи, как выстрел из ружья рядом с ухом.

Матвеев стонет и отдергивает голову, прижимаясь лбом к стене у моего виска.

Заряды один за другим бахают над головой, освещая небо цветными искрами.

Это приводит меня в чувство так, будто на меня вылили ведро ледяной воды.

Я сошла с ума. Кто угодно мог увидеть!

– От… отпусти… – сиплю, толкая каменные плечи.

Он разжимает руку, которой стискивал талию, и мои ноги падают на землю.

Суетясь, поправляю платье и отскакиваю в сторону.

Положив на стену предплечье, Антон прижимается к нему лбом, и в свете разноцветных вспышек над нами, я с дрожью вижу, как подрагивает его напряженное тело.

– Лучше иди отсюда, – отрывисто говорит Матвеев. – Куда-нибудь от меня подальше.

– Ты не имел права это делать… – мой голос вибрирует.

– Подай на меня в суд.

– Думаешь, можешь вот так объявиться ни с того ни с сего?! – выкрикиваю ему в спину. – И я упаду к твоим ногам?

– Может, лучше я к твоим?

– Пошел ты!

– Я только что вернулся.

– А я не хочу тебя видеть.

– Я бы поспорил.

Хочу швырнуть в него чем-нибудь, и сжимаю крошечную висящую через плечо сумочку. Мечтаю обрушить на его спину кулаки за то, через что он заставил меня пройти, а теперь вторгается в мою жизнь, заставляя переживать все это снова.

Плавать среди людей, как заблудившейся молекуле, не зная, куда себя деть. Носить маски, пряча то, что творится у меня внутри. И все из-за одного-единственного человека.

– Я хочу побыть одна, – говорю со злостью. – Это ты убирайся от меня подальше.

Последний залп салюта стихает, оставляя нас в полной тишине.

Сжав пальцы в кулаки, сверлю темноволосый затылок, ожидая, пока моя просьба будет выполнена.

Если он дотронется до меня сейчас, я врежу ему между ног, наверное, этот телепатический сигнал висит в воздухе, раз с шумным выдохом Матвеев отталкивается от стены и поправляет свои шорты, вызывая у меня в животе тягучий фейерверк.

Бросив на меня тяжелый взгляд из-под своих густых бровей, заталкивает руки в карманы шорт и делает пару шагов спиной вперед, после чего разворачивается и быстро уходит по дорожке, скрываясь за углом дома.

Сложив на груди руки, я припадаю спиной к стене и, закрыв глаза, делаю глубокий вдох, чтобы принять с достоинством тот факт, как горит моя кожа в тех местах, которых касались его губы. Как в голове сталкиваются мысли, перемешиваясь с чувствами, логикой, правильностью и неправильностью, ответственностью, которая есть у меня перед Захаром. Я думаю о его доверии, которое растоптала. Злые кошки скребутся у меня в душе от понимания, что я недостойна его доверия!

Что я запуталась…

Я теряюсь в своих мыслях, возвращаясь во двор. Когда сторонюсь прикосновений Захара, усаживаясь на соседний с ним стул, вместо того, чтобы вернуться на его колени. И когда игнорирую присутствие где-то рядом человека, чьи поцелуи не стереть даже мочалкой, а его взгляд на себе я чувствую, даже не ища его в толпе.

– Я же предупреждал, что тебя вырубит, – Захар барабанит по рулю пальцами, везя меня домой.

Не открывая глаз, я делаю вид, что он прав. Будто две бутылки пива превратили меня в овощ, но правда в том, что я не смогу уснуть, даже если зашью себе веки. А если мой парень вдруг узнает, какой потоп сейчас творится в моих трусах, я не смогу объяснить это никаким образом!

Рухнув на кровать, смотрю в потолок, изнывая от желания стучать по матрасу кулаками. В брошенной на тумбочку сумке дребезжит телефон.

Вяло достав его оттуда, читаю сообщение с номера, который давным-давно удалила из своей телефонной книжки.

«Завтра с друзьями собираемся за город. Ты их не знаешь, они тебя тоже. Выезжаю в двенадцать дня. Поехали со мной».

Бегая глазами по строчкам, сжимаю зубы до скрипа.

С рычанием отправляю телефон в стену и накрываюсь одеялом с головой.

Антон

Оля отстает от меня еще в городе, но она знает куда ехать, поэтому решаю не заниматься дурью и не выстраиваться паровозиком. Быть сконцентрированным на дороге и так трудно, на руке пальцы зудят, так хочется опустить ладонь на округлую коленку справа от себя, когда выезжаю, наконец, на трассу.

Я флажков и отсечек не делал, но, именно оставив город позади, чувствую некое подобие умиротворения, будто отделяющее от города расстояние что-то меняет.

Это нихрена не меняет, но все равно успокаивает мою внутреннюю жадную скотину.

Я хочу трогать свою пассажирку, когда захочу и как захочу, мои внутренние барьеры просто в щепки разлетаются с тех пор, как понял, что она по мне скучала.

И как сильно скучала.

От этого уже вторые сутки бомбит. Но боюсь, что моя рука на ее коленке – перебор.

Смотрю на Полину, обводя глазами тонкий профиль и очертания груди под оранжевым топом. Там у нее уверенная, но очень аккуратная тройка, которая в моей ладони исчезает, будто, блять, под меня сделана.

Полина косится на меня.

Я мог бы стать тупоголовым придурком и предложить ей потрогать свой член, просто чтобы она была в курсе моей ситуации, но еще больше, чем ее тело, я хочу ее компании. Ее голоса. Присутствия здесь, со мной, на стопроцентном уровне вовлеченности.

Потому что я тоже скучал.

Я скучал так, что лез на стены, пытаясь бороться со своей ебанутой тягой к этой девушке. Запах ее кожи в носу, как фантом. Если бы она знала, как сильно я хочу ее трогать, вообще в мою машину не садилась бы.

Что мне, блять, с тобой делать, Абрамова?!

– Что ты ему сказал? – подает она голос, скользнув глазами по моему лицу.

Сквозняк из открытых окон треплет ее хвост, но воздух горячий, нам обоим жарко.

– Кому?

– Тому психу…

Бросив на нее короткий взгляд, отвечаю:

– Что убью его, если он рядом с тобою появится.

– Это не цивилизованно, – говорит тихо, глядя на свои колени.

– Зато работает.

Ее косой взгляд проезжается по моему бедру.

Вдохнув поглубже, смотрю на дорогу.

– Спасибо… – слышу тихое.

– Не надо меня благодарить, – раздражаюсь я.

– Почему интересно? – ощетинивается.

– Потому что это не подвиг. Это естественная вещь.

Я не просто случайный прохожий, твою мать. И не хочу, чтобы она была со мной вежлива, как с каким-то случайным прохожим. Бесит то, что формально, так оно и есть, а меня уже двое суток такой расклад не устраивает. Впервые в жизни я отключил любую логику.

– Я не твоя девушка, – бросает она в меня.

– Я знаю, кто ты, – бросаю в ответ. – Если это повестка сегодняшнего дня, давай сразу вернемся.

– Не ставь мне ультиматумы, ясно тебе? – сверкает она глазами, складывая на груди руки.

– Блять… – уронив башку на подголовник, даю себе минуту, чтобы остыть. – Ясно, – откидываю козырек, потому что из-за поворота в глаза ударяет солнце. – Все будет так, как ты захочешь. Ты главная.

– Верится с трудом.

– Почему же?

– Лучше не задавай мне вопросы, на которые не хочешь получить ответы!

– Я готов к любому диалогу.

– Ну а я, нет.

– Отлично, – киваю. – Главная ты.

– Отлично, – забирает себе последнее слово.

Я просто не могу не подчиниться, раз так, твою мать.

Дорога идет вдоль леса, и моей пассажирке она должна быть знакома. Чисто теоретически, ведь она была здесь всего один раз.

Полина сталкивается взглядом с моим, когда бросаю его на нее.

Закусив пухлую розовую губу, переводит глаза на дорогу, не делая никаких комментариев, но я сомневаюсь, что за этот год ее память износилась настолько, чтобы не узнать пляж, к которому выезжаем, десять минут покрутившись в виражах асфальтированного подъезда к месту.

Это озеро с полукилометровым песчаным пляжем и, несмотря на выходной день, людей здесь не так много, потому что это далеко от города.

Паркуюсь на маленькой стоянке, где уже есть пара знакомых мне тачек. Народ подтягивается, толком даже не знаю, сколько человек сегодня соберется.

Полина выходит из машины, пока я поднимаю на окнах стекла и забираю с панели телефон.

Обойдя капот, она надевает свою шляпу и смотрит вдаль, где мелькают лодки и сап-серфы.

Тоже выхожу из машины.

Дико хочется в воду, но что-то мне подсказывает, что за эту неделю она нагрелась до состояния парного молока.

– Где можно переодеться? – слышу за спиной, открывая заднюю дверь машины.

– Кабинка далеко, – копаюсь в своем рюкзаке. – Можешь переодеться здесь.

– Где, здесь? – слышу шаги.

Обернувшись через плечо, вижу Полину за своей спиной и претензию на ее лице.

Осматриваюсь по сторонам, убеждаясь в том, что на стоянке мы одни, и отвечаю на вопрос наглядно: стягиваю с себя футболку и шорты вместе с трусами, меняю их на плавательные шорты, всего на полминуты сверкнув голой задницей.

– Грандиозно, Матвеев, – шикает Полина.

Стреляет глазами по сторонам, обводит языком губы.

Смотрю на нее с усмешкой, затягивая на поясе шнурки.

– Прошу, – освобождаю ей место у открытой двери.

Поджав губы, Полина вспарывает взглядом мой голый живот, вызывая искрящие заряды у меня в крестце.

Хочу ее поцеловать до умопомрачения. Пиздец, как люблю, когда она включает стерву, уверен, в этом образе ее вообще мало кто видел.

Я просто, твою мать, счастливчик.

Но больше всего остального хочу, чтобы она была самой собой. И я хочу ее улыбку. У меня самого эта функция за последний год почти атрофировались. И хочу… хочу сбросить свое гребаное напряжение.

Положив руки на пояс, наблюдаю за тем, как Полина кидает на заднее сиденье свою соломенную сумку и шляпу, после чего ныряет пальцами под юбку и тянет вниз по стройным ногам белье.

– Обувь не снимай… – говорю сипловато, до скрипа сжимая зубы, пока она меняет белое кружево на розовые плавки от купальника. – Я не был здесь в этом году… не знаю, что там, в песке может быть… стекло или…

– Я помню, – обрубает, обнимая себя крест-накрест, и цепляется пальцами за край топа.

Я знал, что на ней нет лифчика, и с тупой отключкой мозга пересчитываю выпирающие позвонки вдоль тонкого позвоночника, пока Полина надевает верх от купальника, стоя ко мне спиной.

Она бросает топ в сумку, оставаясь в юбке и розовом купальнике. Возвращает на голову шляпу, захлопывая дверь.

Твою мать, как же я хочу трахаться.

Год назад на этом пляже я мог заделать нам ребенка, но пронесло. Не уверен, что у меня и сейчас резинки есть, а если есть, что они не просрочены, но я и не планировал…

Провожу рукой по волосам, отворачиваясь.

– Плюс песок горячий, – добавляю, идя к багажнику.

Прикинув, что взять с собой в первую очередь, решаю выбрать рюкзак.

Полина

– Отлично… – по шее бегут мурашки, шевелят на ней волоски и спускаются по позвоночнику до самых пяток.

– Это ты сделала? – все так же тихо спрашивает Антон, оставляя наш разговор абсолютно приватным, несмотря на то, что вокруг шум и гам, который принесли с собой его друзья.

У меня нет вариантов того, что он имеет в виду. Разумеется, про овощи, поэтому отвечаю:

– Я.

– Красиво.

– Это еда. Ее можно есть.

– Это не еда. Это овощное оригами.

Фыркаю, борясь с желанием закрыть глаза и наслаждаться его проклятой близостью.

– А пожрать что-нибудь будет? – басит один из парней.

Они по очереди бросают на нас с Матвеевым взгляды, перемещаясь и задевая друг друга плечами. Они все разного роста и телосложения, но я не думаю, что кому-то здесь больше двадцати пяти.

– Вон мангал, – Оля тычет пальцем себе за спину. – Кто не работает, тот не есть.

– Да ну, нафиг, жарко…

– Пиво где?

– Под столом.

– А Юлька?

– Купается.

– Тогда бухаем.

– Давайте играть в «правду или действие»! – объявляет та самая девушка, которая присоединилась к нам пять минут назад.

– Ой, бли-и-и-н… – закатывает глаза один из парней.

– Играем! – настаивает она. – Вопросы буду задавать я!

– Че это за правила такие, Нечаева? – спрашивает кто-то.

– Вы тугодумы, Вася, снимаю с вас обязанности. Семенова, с тебя начинаем. Правда или действие?

– Инка, жги! – поддерживают ее.

Я не успеваю моргнуть, как эта дурацкая игра и вправду начинается. Решаю в ней не участвовать. Я никого из них не знаю, я вообще собиралась поплавать!

Антон за моей спиной издает еще один долгий выдох.

Решаю сказать о том, что я «пас», но Оля меня опережает, выкрикивая:

– Правда!

– Когда ты плакала в последний раз?

– Когда рожала.

Ее собственный смех подхватывают остальные.

Повернувшись к Саше, ее мужу, Инна спрашивает:

– Правда или действие?

– Правда, – хмыкает тот.

– Ты когда-нибудь изменял?

– Нет, – его лицо представляет такой непробиваемый покерфейс, что все опять смеются, даже Оля.

Перескакиваю глазами на Клопа, потому что он следующий, в легкой панике приходя к выводу, что в этой игре нет ничего страшного, черт возьми.

Я могу сыграть…

Ничего страшного в этом нет, Абрамова!

– Правда или действие? – летит вопрос Клопу.

– Правда, – скалится тот.

– Ты писал мимо унитаза?

– Да, вон только что в кустах отлил, – ржет он.

Дружный гогот сотрясает стол.

– Придурок, – Инна бросает в него салфеткой. – Правда или действие? – смотрит она на меня.

Упрямое желание не быть ханжой уже поглотило меня целиком, поэтому отвечаю, не мешкая:

– Правда.

– У тебя был секс в машине?

Этот вопрос сопровождает свист.

Все смотрят на меня. Все ждут моего ответа с весельем, а я отвожу глаза, чтобы не поджечь взглядом стол или волосы ведущей.

Это игра. Просто игра. Безобидный, дурацкий, детский вопрос, но ведь сейчас я скажу правду, и меня смущает не то, что я обнародую ее для всех этих людей, а то, что я обнародую ее для того человека, который молча дышит мне в затылок!

Прочищаю горло и произношу таким будничным тоном, на который только способна:

– Нет.

– Могу предложить свои услуги, – подмигивает мне худощавый, очень симпатичный парень напротив.

– Лева, – обращается к нему Матвеев. – Я тебе щас койку в челюстно-лицевом обеспечу.

Взрыв хохота и саму меня заставляет улыбаться.

– Блин, – гогочет тот. – Полегче, Отелло.

– Заткнись, – смеется Антон над моей головой.

– Правда или действие? – кивает на него Инна.

– Действие.

– Шлепни Полину по попе, – улыбается она нагло.

– Инна… – тянет Антон с легкой угрозой.

– Что? – округляет она глаза. – Ты меня сам позвал. У меня, вообще-то, были другие планы. Шлепни ее. Три раза! – добавляет, складывая на груди руки.

– Твою мать, так нечестно! – дуется Клоп. – Ты ему подыгрываешь, потому что вы родственники!

Удивленно вскинув глаза, всматриваюсь в девушку, пытаясь угадать какое-то сходство, и оно действительно есть, потому что за этим столом только они двое имеют такие черные волосы и смуглую кожу, которая выделяет их из толпы, особенно сейчас, летом, когда они оба успели загореть.

– Погодите, пива себе налью!

– Нечаева, это твоя сексуальная фантазия?

– Тихо!

Затаившись, я собираю пальцы в кулаки рядом с кулаками Матвеева, которые больше моих в два раза. Сжимаю их в ожидании и от стыда за то, что даже не подумала протестовать или уклониться от обязанности соблюдать правила…

– Черт! – вырывается из меня, когда ягодицу обжигает неожиданный и кошмарно ощутимый хлопок.

Он чуть толкнул меня вперед, и разбросанная по столу пластиковая посуда дрогнула.

Горячий шар ударяет в живот, обжигая меня между ног. Кожа на ягодице горит, храня отпечаток большой ладони.

Твою мать…

Посуда снова подскакивает, я привожу ее в движение, получив еще один шлепок, и закусываю губу, чтобы позорно не простонать.

Готовясь к третьему удару, я опускаю лицо, сжимаю бедра и чуть прикрываю глаза.

Он не слабее и не сильнее двух других, но его хватает, чтобы завершить бешеную реакцию моего тела – заставить соски превратиться в каменные пики, которые проступаю под тканью купальника на всеобщее обозрение.

В полной тишине я поднимаю глаза.

Лица вокруг меня имеют в основном глуповатое выражение, похожее на заторможенность.

– Ни хрена себе… – бормочет один из парней, опуская на стол стакан с пивом. – У меня встал.

Мои щеки обдает такой концентрированной краской, что хочу воткнуть голову в песок.

– Пойду искупнусь… – в кулак откашливается худощавый Лева.

– Блять… я тоже…

– Эм… – хмыкает Инна. – И я!

Все приходит в движение, даже Оля, которая, заглянув в коляску и убедившись в том, что ее сын спит, отправляется вслед за своим мужем.

Мы остаемся одни, и все, что я теперь слышу, это шелест легкого ветерка в брезентовой крыше полосатого тента, и абсолютную тишину у себя за спиной.

Полина

Мои гормоны бесятся. Даже воздух, который касается голой кожи, кажется чьими-то пальцами. Нет, не чьими-то. Конкретными.

Здесь или в реальной жизни я хочу на себе эти пальцы. Их прикосновения. Хочу того, что он может мне дать. Тот самый тип, который касается меня своим биологическим полем, даже не касаясь физически! Когда он рядом больше никого не существует. Я больше не хочу проходить через это. Не хочу влюбляться в него так, как сделала когда-то. Я боюсь этого чувства. Боюсь к этому чувству прикасаться…

– Есть хочешь?

Хриплые нотки в голосе Матвеева щекочут живот.

– Еду нужно готовить…

– Займусь мангалом, если ты голодная.

Его забота непоказная. Он именно такой и есть. Заботится о своей матери, о своей сестре, не делая из этого самопожертвования. Просто он привык быть их опорой. Когда-то я хотела такого же внимания от него и себе тоже. Желала и по-свински ревновала его к ним. К его семье. Мне хотелось, чтобы… он был моим. Чтобы я могла претендовать на его внимание в любую минуту. В любое время суток. А он… он каждый раз ставил меня на место.

А теперь он повсюду! Кормит меня своим вниманием, от которого мне кусок в горло не лезет и сердце ноет, как бы я с этим не боролась.

– Я хочу в воду, – говорю ему.

– Тогда иди.

– А ты?

– Я попозже подойду.

Выскальзываю из клетки, которую он создал для меня своим телом, задев его бедра своими ягодицами. Возникший у меня в животе микровзрыв повторяется, когда разворачиваюсь и смотрю на Антона. Упершись ладонями в стол, он смотрит на меня в ответ, никаким образом не акцентируя внимание на том, как топорщатся его шорты.

Я на клеточном уровне уяснила размер его эрекции, так что прекрасно представляю то, что там в его шортах сейчас находится. От этого жаркий летний день становится адским пеклом.

Матвеев опускает голову, проследив за моим взглядом. Смотрит на свой пах с абсолютно непробиваемым лицом, а я скольжу глазами по его мускулистому торсу, захлебываясь слюной от новых рельефов и впадин на груди, животе и бицепсах.

Он огромный возбужденный придурок, но моя грудь наливается и тяжелеет из-за той самой гормональной пляски, которую этот придурок во мне вызывает.

На внутренней стороне его правого бицепса татуировка, которую я наконец-то смогла увидеть целиком.

Это монохромное птичье крыло, и мне безумно нравится его выбор.

– Когда ты ее сделал? – киваю на татуировку.

– Сразу как вернулся.

– Когда ты вернулся?

– Три недели назад.

На языке примерно миллион вопросов, но он смотрит на меня так, что внутренности плавятся. Бродит глазами по моему лицу, по моему телу. Касаясь меня взглядом повсюду, и за этим взглядом я вижу волнующие хотелки, которые он даже не пытается мне навязывать, предпочитая молча их демонстрировать!

Я просто не в состоянии вести с ним праздную беседу.

Развернувшись, шагаю к воде и почти у самой кромки избавляюсь от сандалий и юбки, которые бросаю на песок вместе со своей шляпой.

Компания, в которой я отдыхаю, плещется правее, рядом с лодочной станцией, и они очень шумные. Я не планировала мочить волосы, но ухожу под воду с головой раньше, чем вспоминаю об этом.

Я наврала всем. Своей семье. Захару. Я никогда не городила такой откровенной лжи, не чувствуя при этом угрызений совести. Точнее сказать, эти угрызения растворились в воздухе, потому что, лежа на горячем песке и глядя в синее небо, я понимаю, что мне хорошо…

Будто на один день все пазлы в моей душе встали на место.

Я обещала себе не растворяться в этом опасном чувстве пятнадцать минут назад, а теперь погрязла в нем с головой.

Повернувшись, наблюдаю за тем, как Антон заходит в воду прямо по курсу и с разбегу ныряет. Широкими быстрыми гребками толкает свое тело вперед, через две минуты удалившись настолько, что его голова превратилась в маленькую точку.

Вода здесь очень и очень спокойная. Почти неподвижная, но здесь есть буи, и Матвеев их игнорирует, удаляясь и удаляясь от берега, чем меня нервирует.

Приняв вертикальное положение, кладу подбородок на согнутые колени, неотрывно следя за этой точкой. К спине прилип песок, но он обсыхает и осыпается за то время, пока мой бывший парень делает большой круг по озеру и возвращается, позволяя мне выдохнуть с облегчением.

Слежу за тем как, рассекая бедрами воду, он выходит на берег и трясет головой, сбрасывая с лица капли. Падает на песок рядом со мной, растягиваясь на нем, и закидывает за голову руки.

– Это опасно, заплывать так далеко, – говорю, повернувшись.

Ресницы на его опущенных веках превратились в стрелы. От вида дорожки темных волосков, убегающей в красные шорты, у меня сохнет во рту. На ней поблескивают капли воды, как и на загорелой коже, к которой мне до зубного скрипа хочется прижаться губами.

– Я в этом озере с десяти лет плаваю, – отзывается Антон, не открывая глаз. – Здесь на моей памяти тонули только по синьке.

– Все равно.

Приоткрыв глаза, смотрит на меня.

– Волнуешься обо мне?

– Да, – не глядя ему в лицо, поднимаю руку и провожу пальцами по впадине, разделяющей его грудные мышцы на две идеальные трапеции с плоскими коричневыми сосками.

По этим мышцам проходит судорога.

Перехватив мое запястье, Антон шикает:

– Полина… я, блять, не железный.

– Ты сам меня позвал, – отдергиваю руку и отворачиваюсь.

– Да, но это до того, как ты чуть не кончила, потому что я тебя по заднице похлопал.

– По-моему, это ты чуть не кончил! – смотрю на него взбешено.

– Понравилось?

– Иди в задницу, Матвеев.

– Туда ты меня еще не посылала. Можем попробовать. Секс в машине тоже. У тебя его правда не было? – садится, кладя локти на согнутые колени.

– Займись сексом со своим кулаком, – советую, вскакивая на ноги.

– Я хочу с твоим… – говорит он хрипло, глядя на меня снизу вверх.

– Подвинься, – выдергиваю из-под него край своей юбки. – Мне с твоим мачизмом на одном пляже тесно.

Тихо посмеиваясь, он снова падает на спину и трет лицо руками.

Перешагнув через его торс, собираюсь вернуться под навес, но вокруг моего запястья оборачиваются чужие пальцы, удерживая на месте. Антон напрягает пресс и ловко вскакивает на ноги, улыбаясь и щуря глаза от солнца.

Смотрю на него зло, не собираясь разделять веселье.

Тяжелая ладонь ложится мне на шею. Успеваю только моргнуть, прежде чем Матвеев склоняет ко мне голову и оставляет на губах легкий поцелуй, слегка лизнув их языком.

Моя враждебность сдувается, ведь он невыносимо нежный.

– Можешь меня трогать, – целует мой лоб. – Я потерплю. Пошли, – захватывает мою ладонь своей. – Нужно пожрать приготовить, пока все не налакались.

Прижимаю к груди вещи, молча позволяя вести себя к столу, потому что спазм в горле мешает ответить хоть что-то.

Полина

Не знаю точно, в какой момент перестала следить за временем. Я просто плюнула на него, оставив телефон похороненным в недрах своей соломенной сумки, но, даже зажав ее между сложенными на груди руками, я не делаю попытки заглянуть внутрь.

Прижавшись спиной к пассажирской двери «Опеля», наблюдаю за тем, как на стоянке мельтешит народ, перемещаясь между открытыми багажниками машин и обмениваясь иногда грубыми, иногда дурацкими шутками, которые время от времени вызывают у меня улыбку.

Порыв сильного ветра подхватывает подол моей юбки. Одергиваю ее, глядя на пляж, где этот самый ветер распугал всех отдыхающих. Солнце скрылось за тучами буквально за считаные минуты. В последнее время не новость, что погода может поменяться за секунду. Если день начинается с духоты, вечером обязательно пойдет дождь.

– Была рада познакомиться, – Инна останавливается передо мною, просовывая руки в рукава футболки, и надевает ее на себя, оглядываясь через плечо.

– Я тоже, – улыбаюсь.

Ее двоюродный брат, он же огромная заноза в моем сердце, помогает Саше затолкать в багажник семейного минивэна сложенную детскую коляску. Он успел переодеть шорты, и мне даже не пришлось иметь дело с его голой задницей, потому что он успел, пока я помогала собирать со стола еду и все остальное.

– Ну, увидимся еще, – Инна машет мне рукой, направляясь к красному «Мини Куперу», в который забрасывает свою пляжную сумку.

Он попросил ее присоединиться к этой вечеринке на тот случай, если будет мало девушек. Чтобы мне не пришлось скучать. Я узнала об этом, когда спросила у Антона, откуда Инна знает мое имя, ведь я ей его не называла. И никто не называл.

Этот длинный день вдруг кажется мне слишком коротким.

Красный «Мини Купер» покидает стоянку, посигналив пару раз на прощание. Вслед за ним уезжает тот самый минивэн, за рулем которого Оля.

В старую «Ауди» пакуются парни, включай Клопа. Он машет мне рукой, а потом пожимает руку Антону, юркая на заднее сиденье машины.

– Готова? – спрашивает Матвеев, обходя свой «Опель».

«Ауди» выезжает со стоянки, оставляя нас на маленьком расчищенном пятачке одних.

Антон смотрит на меня поверх крыши машины и забирается внутрь вслед за мной, когда говорю:

– Да…

Я больше не могу терпеть.

Когда он оказывается в салоне и собирается завести машину, пытаясь попасть ключом в зажигание, я выдергиваю тот из его пальцев и зажимаю в кулаке, складывая руки под грудью.

Антон выгибает брови и роняет свою ладонь на бедро, сжимая и разжимая пальцы.

Я смотрю перед собой, и он тоже.

Меня разрывает от эмоций. Их много. Счастье. Тоска.

Любовь…

Всего одного дня в его обществе мне достаточно, чтобы зарубить у себя на носу – мои чувства не умерли.

Я люблю его. Это заболевание.

Дико его хочу.

Когда вижу маленькую горбинку на его носу, черты его смуглого лица… думаю о детях. О детях! Ненормальная!

Ненавижу его… за то, что он делает это со мной. За то, что никогда не слышала от него этих слов…

Я люблю тебя.

Люблю тебя, Полина Абрамова. Люблю тебя. Люблю. Люблю!

Ничего меньше мне от него не нужно! Ни за что.

– Когда ты узнал, что… что… про армию… – смотрю на то, как по стеклу ударяет первая капля дождя.

За время, которое я провела в его компании, мне стало казаться, будто все, так или иначе, знали. Знали, что его ждет. Были к этому готовы. Все, кроме меня…

Обрывки разговоров за столом, куски информации, которая все-таки просочилась мне в голову, несмотря на то, что там полный бардак и винегрет.

– Поля… – выдыхает он в потолок.

– Отвечай…

Антон сжимает ладонью руль, барабанит по нему пальцами.

– Я знал об этом примерно с семнадцати лет. У меня была одна дорога. Без вариантов.

– Ты все время знал и даже словом не обмолвился?! – почти ору я.

– Мы… пффф… – он на секунду прикрывает глаза. Делает вдох, потом выдох, а я хочу сжечь его взглядом. Воспоминания всплывают в голове болючими искрами, которые похожи на чертовы ножи в спину. – Мы месяц встречались. Ты бы сбежала от меня раньше, чем успел бы договорить. Я… так думал… – трет пальцами переносицу.

– Думал?! Ты так думал?! Я… я… – мои глаза застилают слезы. – Ты просто взял и решил за меня?

– Да… так я и сделал…

– Ты вообще собирался мне рассказать? Или рассчитывал просто испариться?!

– Я ничего не планировал… С тобой вообще все планы идут по пизде.

Между его бровей складка. Все признаки того, что его отличное настроение смыто в унитаз, но я не стану заботиться о его настроении. Возможно, больше никогда.

Возможно, я больше никогда не захочу его видеть…

– Ты собирался меня бросить… – произношу с четким пониманием.

– Это ты меня бросила.

– Не выворачивай! – швыряю в него ключ. – Ты, наверное, ужасно обрадовался, что не придется отделываться от меня самому, – говорю с мерзкой горечью в голосе. – Дура… надоедливая дура… что сейчас тебе от меня надо?!

– В первую очередь, чтобы перестала генерировать свои выводы! – лает Антон. – Тебя заносит, будущий адвокат Абрамова. Ты не права. Я… НИХРЕНА НЕ ПЛАНИРОВАЛ. Я слишком на тебя запал, чтобы думать адекватно! Сколько раз ты думала о том, что я не твоего уровня обеспеченности?

– Сотни! – бросаю ему в лицо. – И знаешь что, столько же раз приходила к выводу, что мне плевать. Что готова собственной матери вылить на голову чай, если… если она…

Ударяю затылком о спинку сиденья, даже мысленно не желая возвращаться в те дни, не то что проговаривать их вслух.

– Ты бы стала меня ждать? – хриплый вопрос, который вызывает во мне ураган злости.

– Ждать? – дергаю ремень, пристегиваясь. – Я потратила месяцы… Месяцы на то, чтобы тебя забыть. Я даже обратилась к психотерапевту, потому что у меня не получалось! Мне выписали таблетки. Я… плакала без причины, когда никто не видит, впала в хандру, била кружки. Хранила твою чертову толстовку! Думала о том, где ты и чем занимаешься. О том, что я тебе не нужна… Что больше никогда тебя не увижу…

– Полина…

– Да… я стала бы тебя ждать, – говорю дрожащим голосом. – Отвези меня домой.

– Поля…

– Я не хочу ничего слышать. Не хочу слушать тебя! – закрываю руками уши. – Я хочу домой!

Прижавшись виском к стеклу, игнорирую возню, которую он развел, чтобы найти на коврике ключ. Несмотря на то что я не пила алкоголь, голова кружится, а дождь на трассе превращается в водопад, но это не мешает мне вернуться домой в семь вечера.

Дома никого, и это самая лучшая новость за этот день, с которой я ныряю под слой пены в ванне, отправив свой телефон под матрас, чтобы никто… никто не смог потревожить мое личное пространство, даже мой бывший парень, сообщение от которого я оставила непрочитанным.

Антон

– Это Польки любимчик… – слышу над головой голос щупловатого парня в тонкой куртке «пиксельке» и резиновых сапогах.

– Чей? – поднимаю на него глаза.

– Полины… юриста нашего. Знаешь ее? Такая… кхм… – чешет он затылок. – Блондинка. Красивая… – дает очень усредненную характеристику нашему юристу. – В офисе сидит.

Мои пальцы усердно шлифует шершавым языком двухмесячный черный щенок неизвестной породы. Кажется, это помесь лабрадора и дворняги.

Какая ироничная херня.

Примерно то же самое представляем собой мы с упомянутой блондинкой.

Мысль кривит мое лицо в кислой улыбке.

Треплю маленькую собачью голову, которая в моей ладони полностью тонет.

Черные глаза-бусины заглядывают мне в душу, маленькие клыки впиваются в палец.

– Кличка у него есть?

– Не-а…

Вдохнув не самый благоухающий воздух собачьего приюта, спрашиваю:

– Коробку принесешь? И пеленку.

– Э-э-э… – парень мнется, раскачиваясь на пятках. – Она сказала, сама ему хозяина найдет.

– Возьму на себя смелость. Так что, есть коробка?

Снова трет затылок. Мнется. Но все же соображает, что это приют, а не пятизвездочная гостиница, бормочет:

– Пойду, поищу, – скрывается в старом деревенском доме, который используют как склад и офис.

Из дома выходит мужик с лопатой и, отставив ее, принимается заносить тридцати килограммовые пакеты собачьего корма, которые десять минут назад я выгрузил из своего багажника. В этом практически и состоит моя волонтерская работа: таскать тяжести и развозить их по городу, то есть быть бесплатным грузчиком, но я просто не могу оставить эту контору без волонтера. Просто не могу. Я весь в благородном служении нуждающимся, по самые, блин, уши.

Корм, который сюда привез – наше с Денисом пожертвование.

В том, чтобы быть меценатом, дофига шарма.

– Вот… – парень трясет передо мной большой картонной коробкой, вернувшись во двор.

Отказываюсь от грязной замызганной тряпки, которую он предлагает в качестве пеленки, и стелю вместо нее свою толстовку, которая уже две недели болтается в багажнике. Опустив в коробку прилично упитанного безымянного щенка, отправляю эту «бандероль» на заднее сиденье машины и сажусь за руль.

На подъезде к городу небольшая пробка.

Тихий скулеж и тявканье сзади напоминают о том, что нужно заехать в магазин и купить какой-то еды для своего пассажира, но прямо сейчас я отодвигаю все дела, упрямо ломясь через загруженный машинами город к офису волонтерского центра. Дергая коробку передач и срезая дорогу через дворы с разбитым асфальтом, въезжаю на стоянку через сорок минут и паркуюсь рядом с черным «Мерседесом».

Со вчерашнего дня у меня слетели все тормоза. Даже бетонная стена меня не остановит, когда дело касается владелицы этого «Мерседеса».

Опустив заднее стекло наполовину, глушу мотор и выхожу из машины, на ходу набирая сообщение:

«Через минуту жду тебя в коридоре. Если не выйдешь, сам зайду».

Границ дозволенного и недозволенного для меня больше не существует. Она может сопротивляться, мне все равно. Может царапаться, злиться, кусаться, но сегодня будет по моему.

Сообщение прочитано.

Уверен, она понимает, что я не пошутил. Доставать ее из кабинета на глазах у коллег, включая Дашу, хреновое цирковое представление, но мне нужно ее увидеть, иначе сдохну от голода.

Войдя в коридор, пристраиваюсь плечом к стене и жду, тараня глазами дверь в противоположном конце помещения. Она открывается секунд через тридцать, и для меня все отъезжает на задний план.

Выпускаю воздух из легких так, что нос сводит.

Полина втемяшивается в меня глазами, прикрывая за собой дверь.

Белые волосы в идеальном порядке лежат на плечах. Волосок к волоску, все как я люблю. Черное платье в белый горошек длинной ровно до колен, на ногах сандалии с завязками вокруг лодыжек.

Ей лучше не подходить ко мне близко. Смотреть на нее и не трогать – ломающая хрень. Я не видел ее четырнадцать часов, и если еще неделю назад подобное было хоть как-то терпимо, то больше нет.

Никаких гребаных границ.

– С чего ты решил, что можешь себе такое позволять? – подлетев ко мне, она понижает голос до приглушенного шипения. – С чего ты вдруг раскомандовался? – пинает меня по яйцам словами.

– Просто экономлю нам время, – смотрю в ее лицо, оттолкнувшись от стены.

На ее губах бледно-розовая помада. Чертовски нежно и красиво. Хочу сожрать ее губы. Раздавить своими. У меня тестостероновая атака, когда вижу кончик розового языка, обводящего пухлый контур рта.

Полина ловит мой свинский похотливый взгляд и делает шаг назад.

– Что тебе нужно?

– Заеду за тобой в пять вечера. Если не выйдешь сама, приду за тобой. Сбежишь, все равно приду.

– Ты… – захлебывается возмущением. – Повтори? – снова шипит.

– Приду. За. Тобой, – повторяю с расстановкой.

– Только попробуй. Не подумал о том, что у меня могут быть дела? Считаешь, у меня все вокруг тебя одного вертится? Потому что ты вдруг этого захотел? У меня есть парень…

– Мне похер, Полина, – останавливаю ее.

Я не хочу нихера слышать о ее парне. Есть он или нет, мне на него насрать, но его упоминание все равно выводит из равновесия. Я не собираюсь диктовать, как ей с ним поступить, не собираюсь вытаскивать наружу наши с ней дела, но сегодня все будет по моему.

Она моя. Я втягиваю в себя эти слова вместе с воздухом. Смакую. Вкладываю в свой взгляд, точно зная, что так оно и есть. Она моя. Сам я забыть ее даже не пытался. В отличие от нее у меня была девяносто девяти процентная уверенность в том, что увижу ее снова, потому что впереди у нее было еще два курса университета, и свою учебу она любила слишком сильно, чтобы бросить.

– Ты эгоист. Какой же ты эгоист! – она осекается, кидая взгляд на дверь, эмоционально добавляет. – Думаешь только о себе…

– О себе? – немного злюсь. – Не хочешь поехать со мной? Скажи, что нет, только честно, врешь ты убого.

– Может, ты научишь меня врать? У тебя отлично получается!

– Если не хочешь, чтобы весь офис был в курсе наших планов, лучше выруби ультразвук, – советую я.

Она захлопывает рот. Поджимает губы, дыша все равно что языками пламени.

Я просто ломаюсь от желания впечатать ее собой в стену и напомнить, как хорошо нам обоим, когда мы, твою мать, не ссоримся.

– В пять часов жду тебя на стоянке, – развернувшись, убираюсь от нее подальше.

За спиной звенящая тишина, отсекаю ее, захлопнув дверь.

Сев в машину, минуту раскидываю в голове задачи. И мне дофига чего нужно успеть за этот день.

Антон

«Мерседес» все еще украшает стоянку, когда возвращаюсь на нее спустя почти шесть часов.

– Хорошая девочка, – констатирую, паркуясь рядом.

Я не тупой и почти не тупой, когда Полина где-то поблизости, поэтому даю ей разбег. Даю ей время, глядя на то, как ровно в пять вечера из дверей офиса на улицу высыпают сотрудники административного состава волонтерского центра. Кроме их юриста я мало кого знаю в лицо. Я их не запоминаю.

Пока люди разбредаются в разные стороны, прощаясь друг с другом, я не свожу глаз с этой двери, пальцами выдалбливая на руле отсчет минут.

В машине пахнет едой, которую я взял навынос в «Музкафе» Ника Баркова, и я чувствую себя жутким дебилом, потому что на торпеде лежит букет.

Я не знаю, какие цветы она любит.

Я никогда не спрашивал.

Я боялся влезть в нее еще глубже, чем влез. Не хотел пускать ее себе под кожу, но она все равно туда пробралась.

Я просто ноль по части организации свиданий, и арсенал у меня нихрена не богатый, в отличие от Захара Токарева, твою мать. Именно поэтому свое волнение прячу за покерфейсом, когда Полина выходит из здания.

Через минуту она оказывается на пассажирском сидении рядом.

Я не жду ее отличного настроения. Просто морщусь от хлопка пассажирской двери, который чуть не вышиб мои барабанные перепонки, но это просто, блять, мелочи в сравнении с тем, как вышибла Полина из меня дерьмо своим вчерашним признанием.

Я бы тебя ждала.

Повесив на руль ладонь, молча наблюдаю за тем, как она рассматривает лежащий перед собой букет. Прожигает его глазами, сложив на груди руки.

Мой взгляд проезжает по гладкой загорелой ноге, пока в гробовой тишине жду вердикта.

– Это мне?

– Тебе.

Перескакиваю глазами на ее лицо, почти уверенный в том, что она примет от меня что угодно. Почти уверенный в том, что ей должно понравиться то, что она видит перед собой, и ловить ее реакцию – мой чертов краш.

– Ты ограбил городскую клумбу?

– Нет. Проезжал мимо и подумал, тебе понравится.

– Мимо чего? – поворачивает ко мне голову.

– Мимо поля.

Смотрим друг на друга.

Мы уже виделись сегодня, но сейчас это похоже на повторное приветствие. Ее глаза блуждают по моему фейсу, а мои по ее.

Букет полевой. Ромашки, пшеничные колоски и всякая дополнительная хрень. В направлении нашей дачи этого добра навалом. Флористка в киоске здесь недалеко привела все в порядок бесплатно. В бумагу завернула тоже.

Полина бросает на букет еще один косой взгляд, и я вижу, как ее шея дергается, когда сглатывает.

Нахрен все…

Подавшись вперед, сгребаю ладонью ее щеку и накрываю рот своим.

В мое плечо впечатывается кулак, но я не могу остановиться. С напором поглощаю мягкие губы, чувствуя, как они сдаются. Пропускают мой язык внутрь, даже, несмотря на то, что в плечо прилетает еще один удар. Это сопротивление наполняет меня легким бешенством, ведь я хочу, чтобы она была со мной такой же, как год назад. Нежной, податливой… твою мать!

Она дрожит, когда заглядываю в голубые глаза. И она злая.

– Что мне сделать, блять, чтобы ты перестала так на меня смотреть? – с рычанием сжимаю ее подбородок.

– Для начала научись спрашивать разрешения перед тем, как меня целовать! Я не разрешала. Ни в первый раз, ни во второй, ни в третий! – выговаривает мне в лицо.

– Не разрешала? – злюсь. – Ты этого хотела. Хочешь этого с тех пор, как меня увидела.

– Ты не знаешь, чего я хочу. Поправь свою корону, она жмет тебе мозги.

– Полина, – говорю вкрадчиво. – Мозги мне жмет не корона, а стояк. Я сделаю все, что захочешь, только спрячь свои шипы, твою мать.

– Ты делаешь только то, что сам хочешь. Тебе плевать на то, в каком я положении. Я уже сказала, чего хочу. Убери руки!

Смотрю на поджатые припухшие губы и сжимаю собственную челюсть.

– Окей, – выпускаю ее лицо и возвращаюсь на место. – Мне не плевать на твое «положение». Я пальцем тебя не трону.

Она отворачивается, пиля глазами лобовое стекло.

Толкаю передачу и даю задний ход со свистом шин.

Полина дергает ремень, защелкивая замок, я делаю то же самое, только в два раза резче.

Я позволяю ей молча смотреть в окно. Она может молчать. Ее присутствия здесь мне уже достаточно для того, чтобы ощущать себя охеренно, но настроение у меня слишком дерьмовое, чтобы раздавать позитив.

Я везу нас за город.

Она знает дорогу, знает, куда я нас везу. Год назад меня напрягало ее знакомство с моей дачей. «Золотая» девочка, которая заправочный хот-дог в первый раз попробовала в двадцать. Да, я был готов к тому, что крошечная деревня в нескольких километрах от города непохожа на места, в которых она обычно тусуется. Так оно и было. Сейчас меня напрягают совсем другие вещи, а все то дерьмо, которое разделяло нас год назад, сейчас стало несущественно. Мы оба с ним смирились. И я, и она.

Но это не значит, что я хоть на секунду забыл, кто такая Полина Абрамова. И что мне придется прошибать лбом стены, чтобы дать ей то, к чему она привыкла, если я хочу, чтобы она была моей…

Вероятность, что этого может не произойти, превращает мышцы в камень. Данное полчаса назад обещание делает меня долбаной грозовой тучей, заряда хреновее на день придумать сложно, но мне не собираются упрощать задачу.

Этот посыл я усвоил. Отлично, раз так.

Снова врубив заднюю, паркую машину на обочине проселочной дороги под забором одного из соседских домов, напоминая себе о том, что тачка казенная, и снести ей бампер – тупая идея.

– Нужно поставить их в воду, – Полина забирает с торпеды букет. – Жарко. Завянут.

– Можешь не объяснять, – глушу машину. – Они твои. Выброси, если хочешь.

– Не хочу, – отрезает, выходя из машины.

Дернув из замка ключ, выхожу следом. С заднего сиденья забираю пакет с едой. Рюкзак тоже забираю.

Полина идет по улице, не дожидаясь, пока закончу копаться, но двигается она медленно, поэтому нагоняю через секунду.

Здесь никаких изменений. Все точь-в-точь как год назад: дома со ставнями, заборы из проволочной сетки. Пропускаю Полину во двор, открыв для нее калитку. Букет, который она прижимает к груди, отлично вписывается во все, что нас окружает, особенно в обстановку моей дачи, когда заходим в дом.

Пол скрипит под сандалиями гостьи. Она молча идет через кухню, вызывая в мозгах детонацию воспоминаний. Конкретно тех, где она сидит на кухонной тумбочке, ее ноги обмотаны вокруг моей талии, а стоны разрывают уши и мозги превращают в фарш.

Обернувшись, Полина находит глазами мое лицо, но даже из-под палки у меня бы не получилось скривить в улыбке губы.

Я просто счастлив оттого, что она не спрашивает, зачем я притащил ее сюда. Нихрена не спрашивает. Ответ, блять, очевиден. Я хотел побыть с ней вдвоем, и больше мне тащить ее некуда. Это она тоже прекрасно знает.

Сбрасывая на пол рюкзак, говорю:

– Там открыто.

Я имею в виду выход во внутренний двор, и она выскальзывает на улицу, толкнув дверь рукой.

Саданув дверцей кухонного шкафчика о стену, достаю вазу, которую подарил матери на Восьмое марта лет десять назад.

Антон

Во дворе под старой яблоней расстелен плед, на котором разбросана пара подушек.

Да, мой арсенал по части свиданий так и выглядит. Топорно и без фантазии. Еще год назад он представлял собою совместный поход в кафе или в кино, но та девушка, которую я так хочу склеить, выжимает мою фантазию по максимуму.

Я готов стать изобретателем, только бы она ходила на них со мной. Только бы была моей.

Смотрю на ее затылок, приближаясь к садовому столу и душа звериное желание сжать вокруг нее руки. Впечатать мягкое женственное тело в свое. Потребность чувствовать подобного рода тепло насилует меня с тех пор, как я вернулся в обычную жизнь. Еще сильнее меня насилует понимание, что я мог иметь это тепло вместе с Полиной Абрамовой, как только с поезда сошел, в реальности я могу только об этом мечтать. О ее нежности, податливости и о ее присутствии в моей жизни, которого я хочу до заворота кишок.

Я в любом случае не могу оценить ее реакцию на свою затею.

Во-первых, потому что любое мое начинание Полина решила пинать, во-вторых, она стоит ко мне спиной, нависнув над складным вольером для щенков, который я собрал здесь два часа назад и вмонтировал в землю насмерть, ведь ее беспризорный любимец дофига непоседливый.

– Где ты его взял? – слышу недоверчивый вопрос.

Не поворачивая головы, ставлю на стол вазу с водой.

– В приюте.

– Как… ты… – после короткой заминки она все же формулирует вопрос. – Ты оставишь его у себя?

– Нет, – двигаюсь к пледу. – Сосед через два дома планирует завести собаку. Он сейчас в отпуске. Предложу, когда здесь появится. У тебя есть время подумать.

– О чем?

Ставлю на землю ресторанный пакет и сбрасываю с ног кроссовки.

– Хочешь взять его себе или нет.

Смотрю на нее, усевшись на плед и положив локти на согнутые колени.

Полина смотрит на меня в упор, и это выглядит так, будто взглядом она вскрывает мою черепную коробку и заливает внутрь кислоту.

– В чем я опять виноват? – спрашиваю, оторвав башку одуванчику и размолов ее пальцами.

– Я не могу его взять, – отрезает.

– Тогда не бери.

– Спасибо, я и сама додумалась.

– Класс, – киваю.

Еще один выворачивающий мне кишки взгляд, после чего она опускается на корточки и чешет своему другу живот, что-то приговаривая, но даже по ее затылку видно, что я опять в немилости.

– Есть хочешь? – смотрю в землю, чтобы глаза, твою мать, отдохнули.

– Нет.

Супер.

Снова обезглавливаю одуванчик.

Полина улыбается щенку, я должен ему завидовать?

Вынырнув из вольера, поднимает с травы букет и идет к столу, где опускает цветы в вазу и расправляет бумагу.

Слежу за ней, повторяя глазами этот маршрут.

Повозившись с букетом, думает, глядя в стол, потом принимается стаскивать с ног сандалии.

Если это значит, что я могу выдохнуть, то не выйдет. Чтобы расслабиться, мне нужно что-то посущественнее ее босых стоп на моем газоне.

Сопровождаю глазами ее приближение.

Она бросает взгляд на щенка, потом на меня. Подойдя к пледу, отталкивает в сторону подушку и опускается на противоположный от меня край, поджав под себя ноги.

В ее волосах лучи солнца. Она с этим освещением будто единое целое. Дофига красивая и возбуждающая, если не брать в расчет сверло в голубых глазах. Мой взгляд скатывается в круглый вырез платья. Отвожу его, смотря в стену дома.

– Ты дал ему кличку?

– Дал.

– Какую?

– Захар.

– Матвеев… – рычит она с угрозой. – Я врежу по твоей башке битой.

– Придумай другую, раз не нравится.

Слушаю ее сопение.

Я действительно эгоист, раз свое дерьмовое настроение делю с нею с удовольствием.

– Его зовут Сахарок.

– Сахарок? – все же посмеиваюсь. – Он черный.

– Он Сахарок.

– Без проблем.

Смотрю на нее.

Она отворачивается.

Сжимаю пальцы в кулаки, чтобы угомонить очередной приступ тактильного голода.

– Я не знал, что ты приходила, – делюсь с ней информацией. – Точнее говоря, узнал, но не сразу.

Если это означает возможный конфликт между нею и моей матерью, мне придется смириться. Этот конфликт решить легко. Простыми извинениями, вероятно, моей матери будет полезно научиться их приносить, ведь передо мной она так и не извинилась, уверенная в том, что была права.

– И чтобы изменилось, узнай ты сразу? – бросает она.

– Я был у тебя…

– Что? – Полина переводит на меня настороженный взгляд.

– В тот день, когда ты уехала…

Она начинает дышать неровно.

Не отвожу глаза, она сверлит их своими.

– Я… не вышел из машины…

Кукушка где-то в лесу отсчитывает, судя по всему, минуты моей жизни, потому что глаза Полины неподвижно выдалбливают на лбу у меня дыру.

– Ты была… счастливая. С виду. Я подумал, что… я тут лишний.

Ее подбородок вздрагивает.

– Поля… – произношу хрипло, боясь того, что снова увижу ее слезы.

– Ты просто трус, – хрипит она.

От агрессивного выдоха, который делаю, нос раздувается.

– Как круто ты формулируешь выводы, нихрена не зная о реальной жизни.

– Ах да, я же избалованная папина дочка! – бросает с обидой и злость.

– Твою мать… – встаю, взбешенный. – Это были твои слова, не мои! – напоминаю, нависнув над ней.

– Я просто озвучила твои мысли! – вскакивает тоже.

– Давно ты научилась их читать?!

– Но ты ведь мои читаешь. Знаешь, что я думаю, что чувствую!

– Я отлично тебя чувствую!

Она отскакивает в сторону, принимаясь метаться вправо и влево, чтобы спустить свой долбаный пар. Я знаю это, потому что сам делаю то же самое: топчу газон, пытаясь заткнуть фонтан злости у себя в крови.

Щенячье тявканье нарушает поток мыслей.

Мне есть что сказать. Дохера разных слов, но я выбираю те, что знаю, взбесят ее еще сильнее:

– Я скучал. Каждый день о тебе думал.

Полина раздувает маленький идеально ровный нос, кипя, как чайник.

Да, твою мать. Ее бесит моя правда, но я решаю проговорить мысли вслух, чтобы ей нихрена не приходилось додумывать!

– Я люблю тебя, – игнорирую злой взбешенный взгляд.

Сорвавшись с места, она пробегает через двор и скрывается в доме, шарахнув за собой дверью.

Пинаю свои кеды, вытаптывая в газоне колею. Только пуля в лоб могла бы загасить мою потребность двигаться или что-нибудь раздолбать.

Я велю себе остыть.

Положив на пояс руки, шагаю из стороны в сторону и вскидываю голову, когда дверь с грохотом открывается.

Антон

Полина возникает на пороге, опустив сжатые в кулаки руки вдоль тела.

Я почти ощущаю реальный запах жареного. Аромат озона, будто в землю саданула молния.

Голубые глаза моей любимой девушки разделывают меня на части.

– Дать тебе биту? – спрашиваю.

Вспышки от столкновения нейронов в моих клетках ярче атомного взрыва, поэтому на месте я все еще не стою, в отличие от Полины, вросшей в пол.

– Просто… заткнись… – шипит она.

Я почти вижу, как маленькими порциями в ее нос поступает воздух. Вместе с короткими вдохами она тянет его в себя, а когда выпускает обратно, я слышу дрожащий голос, который произносит:

– Поцелуй меня.

В этот раз разряд бьет прямо по моему члену. Как будто гребаный фургон с конфетами перевернулся на улице, прямо в моем гребаном дворе, но у меня есть мозг, и он активно сигнализирует опасность, поэтому сипло выдаю:

– Полина… не стОит…

– Что? – рычит. – Что ты сказал?!

– Зараза… – смотрю в небо. – Не. СтОит! – повторяю на пять тонов выше.

– Матвеев… поцелуй меня! – орет через двор, округлив свои потрясающие глаза.

– Полина, я на взводе, – поясняю очень доходчиво. – Я бешеный. И я год без секса. Если я тебя поцелую, я тебя трахну, а если трахну, просто, блять, порву!

Она приоткрывает рот, обрабатывая информацию.

Хлопает глазами, взглядом обводит мое тело. Смотрит на пах, облизывает языком губы.

Кровь ревет, я будто мысли ее, твою мать, читаю. Твердею, чувствуя, как по телу ударяет новой порцией возбуждения, и я нихрена не пошутил! Я так хочу натянуть на свой член ее тело, что у меня мозги коротит, будто я, мать вашу, животное.

Смотрю на нее исподлобья.

На стройные коленки, тонкие плечи. Грудь. Полина чуть набрала вес. Самую малость. Килограмма три, может, четыре, и это изменение вставило меня еще в тот день на пляже, когда увидел ее в первый раз.

Мне становится тупо жарко. Температура тела подскакивает…

– Поцелуй меня… – произносит Полина полушепотом, делая шаг назад, в дом, будто сама боится своих слов.

Впиваюсь глазами в ее лицо, чтобы оценить на сколько процентов она отдает отчет в своих действиях, но в глазах у нее такой упрямый ослиный блеск, что степень ее вменяемости я оцениваю как стопятидесятипроцентную.

Это заводит меня сильнее, чем что-либо за мою двадцатитрехлетнюю жизнь.

Секунду назад я русским языком объяснил, что нежным не буду, и судя по взгляду, которым четвертует мое лицо, как раз это завело ее саму…

– У меня нет резинок… – хриплю, делая шаг в сторону дома.

– Я на таблетках…

Полина делает еще один шаг назад. Натыкается на комод в коридоре, с которого на пол слетает всякий хлам.

В эту секунду я чувствую себя животным на полном серьезе. Будто у органов моих чувств обновили прошивку, и все вокруг раз в семьсот ощущается острее. Даже воздух начинает бесить.

Пригнув голову, вхожу в дом и коршуном слежу за тем, как Полина пятится к кухонному гарнитуру, почти спотыкаясь о собственные ноги.

Я оставляю дверь открытой.

Я никого не жду.

Я предупредил свою мать о том, что сегодня дом мой.

Забросив за голову руку, стягиваю с себя футболку.

Взгляд Полины на моем торсе выжигают зигзаг. Она, не стесняясь, жрет мое тело глазами, заставляя стояк болезненно ныть. Жру собственным взглядом ее лицо, когда беру его в ладони, сгорбившись над ней. Толкаю ее бедра своими, заставляя вжаться попой в кухонный ящик, и давлю большим пальцем на пухлую розовую губу, оттягивая ее вниз и глядя в распахнутые глаза Полины.

Ее встряхивает, на шее под тонкой кожей колотится жилка. Мой член упирается ей в живот, еще секунда, и я сделаю то, о чем она меня попросила…

– Повтори… – говорю хрипло.

– Поцелуй меня… – выговаривают губы в форме сердечка.

Ловлю эти слова своими губами. Толкаю язык в ее рот именно так, как предупреждал: ни хрена не церемонясь.

Острые ногти впиваются в мои лопатки, стон Полины прошивает насквозь.

Качнувшись, падаю вперед, сгребая руками тонкую талию и вклинивая колено между бедер Полины. На секунду выпускаю ее губы, чтобы нам обоим вдохнуть, но она забрасывает руки на мою шею и тянет башку назад.

Набрасываюсь на ее губы с выбивающим пробки голодом, отпуская нахер любые тормоза, которые еще у меня срабатывали.

Посуда в ящике звенит и скачет. Что-то валится на пол.

Полина распахивает бедра, обматывает своей ногой мою.

Дернув вверх ее платье, запускаю пальцы в кружевное белье, и у меня белеет перед глазами, потому что она абсо – твою мать – лютно мокрая!

Яйца поджимаются. В башке пусто. Я на абсолютных инстинктах, и я нихрена не забыл. Не забыл, что значит быть с девушкой, особенно с той, которая моя. От ее запаха у меня гормональное извержение.

– Анто-о-о-он! – взвизгивает Полина, когда вгоняю в нее пальцы. – О… боже… боже… Матве-е-ев…

Цепляется за мои плечи. Выгибается. Царапается и стонет. Кусает шею. Терзает мою нижнюю губу. Возвращаю ей этот беспредел: кусаю в ответ и смотрю в дико возбужденное лицо. В пиздец какое возбужденное лицо с абсолютно расфокусированным взглядом и горящими от контакта с моей кожей щеками.

Да, твою мать!

Именно такой она мне и нужна.

– М-м-м… – вою с болью в голосе. – Блять!

Мне надо туда. В нее.

Я свинья, но я предупреждал!

Убрав руку, выпускаю ее талию, дергаю за локоть, разворачивая к себе спиной.

Полина шатается. Вскрикивает.

Давлю ей между лопаток, укладывая грудью на столешницу. Задираю подол платья, оголяя округлую задницу в форме перевернутой валентинки, по которой врезаю ладонью с громким шлепком.

– А-а-а-а… – Полина стонет, выгибается.

Дергаю за шнурок своих шорт, второй рукой отвешивая еще один шлепок.

Глядя на то, как дрожат бедра передо мной, слушаю всхлипы и стоны.

– Ненавижу тебя… – шепчет Полина. – Чтоб ты провалился…

Третьим хлопком закрываю тему. Она выстанывает мое имя.

Спускаю шорты и трусы. Стягиваю с Полины белое кружево, оставляя его болтаться где-то в районе колен.

От картины, которую перед собой вижу, в глазах круги. Когда втрамбовываю в любимую девушку член, мы стонем оба. Сжав ее талию руками, двигаюсь резко и с полным пониманием, что я даже двух минут не продержусь, но к моему нереальному удивлению, Полина кончает первая, не дав мне даже как следует разогнаться, и это делает мой собственный оргазм неизбежностью, ведь за считаные секунды я с офигенной радостью понимаю, как сильно Полина Абрамова по мне скучала.

– Подожди! – срывается ее голос. – Антон! – бьет меня кулаком по бедру, когда, сжав ее талию чуть сильнее, начинаю все сначала.

Полина

Стук в дверь сопровождается порывом сквозняка, который стелется по полу и обдает потоком воздуха мои лодыжки.

Стоя под душем, оборачиваюсь.

– Полотенце, – Антон кладет белый махровый квадрат на умывальник, смотря на меня пристальным цепким взглядом.

Будто этим внимательным, ничего не упускающим взглядом он оценивает, насколько высока вероятность того, что я пошлю его к черту, если только попытается до меня дотронуться…

Мы оба знаем, что не пошлю.

Оба!

Отвернувшись, смотрю в стену перед собой, с обреченной злостью размазывая по своему животу и груди мыльную пену и стирая с кожи следы мужского оргазма пятиминутной давности.

Душ в этом доме представляет собой тесный угол с вмонтированной в старую плитку лейкой, и вода в нем очень далека от горячей, но воздух в доме такой теплый и комфортный… почти ласкающий…

– Помочь?

Моя грудь тонет в горячих ладонях с неизменно грубоватой кожей, шею сзади царапает щетина, к спине и ногами прижимается каменное возбужденное тело, а дыхание за моей спиной похоже на примитивный предупреждающий сигнал…

Соски в этой хватке твердеют. Ноют, требуют его рот…

Зажмурив глаза, провожаю пронесшиеся по животу искры к клитору, готовясь к тому, как заискрят нервные окончания у меня между ног.

Во второй раз он даже не пытался поспеть за моим оргазмом. Просто… взял то, что ему было нужно… быстро, жестко, но достаточно осторожно, чтобы я чувствовала, как сильно он себя сдерживает…

Голодный. Просто ненормально голодный. Я не про еду. Не про чертову еду!

Я мечтала о нем, лаская себя, пока этот дурак расхаживал по городу в состоянии ненормального голода, и это только его вина.

Дурак… какой же он дурак…

Я все еще злюсь. Злюсь на него каждой клеткой своего тела за то, что год назад лишил меня выбора, и хочу его так же – каждой клеткой своего тела.

Оно реагирует дрожью и мурашками на движение у меня за спиной, на каждое жадное прикосновение.

Он чувствует и кусает мою шею, напрягая собственное тело и будоража меня этим напряжением с головы до пят. Захватывает ртом мочку моего уха и ведет ладонью вниз по животу…

– У тебя ничего не болит? – обдает хриплым шепотом мою шею.

У меня ноет между ног и внутри тоже ноет, будто по мне проехался танк, черт возьми, ведь к размерам Антона Матвеева всерьез нужно привыкнуть, и он не может об этом не знать, он же не идиот.

Захар… ему не хватает сантиметров трех до этого «уровня», что никогда нам не мешало, но я всегда… чувствовала эту разницу.

Чертово сумасшествие!

Почему я должна любить его вот так?! Как сумасшедшая… Это мое персональное наказание?! Но за что?! Я никогда не давила муравьев и не отрывала майским жукам лапы. Тогда почему?!

– Полина, – напоминает, что задал мне вопрос.

– Нет! – вру и до боли закусываю губу, внутренне умоляя его ладонь поскорее добраться туда, куда она так медленно и мучительно-целенаправленно стремится.

Я чувствую, как дрожат ноги, когда сильные пальцы раскрывают меня и трут, кружат, ласкают…

Сердце Антона бьет по моей спине. Пульс подстраивается, разгоняется. Будто реагируя на мои стоны, Антон стискивает свои руки еще сильнее. Еще сильнее сжимает мою грудь, которая лежит в его ладони. Отдернув голову от шеи, вклинивает мне между ног колено и отодвигает мою стопу в сторону своей ногой.

Встав на носочки, я чувствую давление.

Упрямое вторжение, которое выбивает из глаз искры. Толчки, которые впечатали бы меня в стену, но руки вокруг не дают этому произойти, а пальцы у меня между ног заставляют трепыхаться, дергаться, стонать любимое имя, которое отправляется сигналом в космос вместе с моим оргазмом.

Нашим оргазмом, потому что ягодицу заливает горячими каплями сразу после того, как я успеваю доорать имя Антона Матвеева на всю округу…

Мне требуется время, чтобы прийти в себя, и я не возражаю, когда мягкими касаниями Антон намыливает меня и обдает водой.

Он передвигается за мной по крошечной ванной и даче, как приклеенный, пока я привожу себя в порядок: изучаю состояние своей одежды, подсушиваю полотенцем волосы.

Пока заплетаю их в ужасно неряшливую косу, стоя перед зеркалом в прихожей, он смотрит на меня исподлобья через отражение, упершись ладонями в комод вокруг моего тела и прижавшись губами к плечу, ведь я успела надеть только лифчик и трусики.

На нем шорты, и буква «V», которую представляет его нижний пресс, открыта достаточно, чтобы даже дурак понял – трусов на Матвееве нет.

– Мы можем остаться здесь, – говорит, целуя мою шею между плечом и ухом. – Никто не придет. Никаких нежданных гостей, – напоминает о том, чем закончилась год назад наша совместная ночь на стоящем в углу диване: мне пришлось познакомиться с его матерью и сестрой, которые появились тут без предупреждения.

– Мне нужно вернуться домой, – буравлю его глаза своими через зеркало.

– Покормим твоего пса… – продолжает, будто не слышал, что я сказала. – Сами поедим. Погода отличная… Хочешь, ляжем в гамаке на улице? Утром отвезу тебя в офис…

Меня до самых печенок скручивает заманчивостью этих предложений. На данный момент в мире не существует времяпрепровождения, которое могло бы прельстить меня больше, чем провести с ним остаток этого дня и ночь. Где угодно. Хоть на чертовой луне!

Он ведет носом по шее, не отпуская мой взгляд, а я дергаю свои сырые волосы и сообщаю:

– Я наврала всем вокруг. Родителям, Захару. Я не хочу плавать в этом отвратительном вранье. У меня есть перед Захаром обязательства, мы в отношениях, он мне не чужой. И я не могу поступать с ним вот так.

Непробиваемый эгоист за моей спиной вскидывает голову. Я вижу, как на его щеке дергается мускул, и я знаю, что его взбесят мои слова, но я не собираюсь стелить ему перину из того, что он хочет услышать, вместо того, чтобы сказать, что чувствую.

– Я только что кончил в тебя и на тебя три раза, – жестко проговаривает он. – Я думаю, это освобождает от любых обязательств перед этим Захаром. Просто гарантированно.

Развернувшись, смотрю в его нависшее над собой лицо.

– Мои обязательства перед ним закончатся, когда я скажу ему о том, что мы больше не вместе. И ни днем раньше. Ясно?

Карие глаза смотрят на меня с предупреждающим блеском.

– Полина, я сломаю ему руки, если он до тебя дотронется, – рычит, приблизив свое лицо к моему почти нос к носу. – Если хоть пальцем до тебя дотронется. Ясно?

Толкнув его в грудь, предупреждаю:

– Ничего подобного ты не сделаешь. То, что между нами, тебя не касается. И я скажу ему, что мы больше не вместе, когда будет подходящий момент! А если ты устроишь какое-нибудь… дерьмо, я тебе никогда не прощу. Я не собираюсь выставлять его идиотом, ясно? Он дорог мне!

Оттолкнувшись от комода, Антон окатывает меня взбешенным взглядом. Сжимает зубы, кладет на бедра руки, пока я прохожу мимо и хватаю с дивана свое платье.

– Дорог? – переспрашивает, усмехаясь.

– Да, – говорю в сердцах.

Я уже и сама не знаю, так ли это! Я ни разу о Захаре не вспомнила с тех пор, как села в старый серый “Опель”. Даже чувство вины не спасло меня от того, чтобы забыть о существовании моего парня.

Я такая сука…

– Может, ты его любишь? – интересуется с издевкой.

– Я люблю тебя. Это хотел услышать? Ну, так получай. Радуйся, – говорю запальчиво.

– Я подожду, пока ты повторишь это не в качестве обвинения, – он резко отворачивается, выхватывая из рюкзака чистую футболку. – Одевайся. Отвезу тебя домой.

Полина

Телефоны наших операторов звонят, не переставая. Сегодня сумасшедший день, и дело не только в том, что телефонная линия волонтерского центра перегружена. Есть еще одна проблема – это мой внутренний шторм, от которого сердце периодически сбивается с ритма.

Я кошмарно волнуюсь. Так сильно, что под летней тонкой блузкой потею. И тру о юбку взмокшие ладони, игнорируя присутствие в кабинете Даши, лучи негатива в мой адрес от которой за последние дни стали как будто еще толще и ярче.

Судя по всему, она влюбилась в Матвеева гораздо сильнее и крепче, чем я себе представляла. Во мне океан ревности, но даже больше этого мне ее жаль, ведь она понятия не имеет, какой невыносимый коктейль представляет из себя его характер!

Характер Антона Матвеева – мед, приправленный семенами чилийского перца.

От него уже сутки почти никаких вестей.

Я знаю, что его взбесили бы мои планы на этот вечер, но ему придется их принять.

Вчера отвез меня домой и умчался в неизвестном направлении. В центре он сегодня не появлялся, будто объявил мне бойкот. В обед я написала ему сама и спросила, как дела у Рока, так сокращенно я решила называть Сахарка. Антон забрал щенка с собой, чтобы не оставлять одного на своей даче, и теперь Рок у него дома.

В ответ он прислал фото щенка, на котором тот грызет большой черный кроссовок посреди маленькой прихожей их семейной квартиры.

Просто фото. Никаких “привет” или “как дела”. Я больше не стала ничего спрашивать, на этом наше общение и закончилось.

Если хочет бойкот, он его получит!

Захар заедет через пятнадцать минут, и я… я рассчитываю, что у меня будет подходящий момент, чтобы с ним поговорить.

Именно поэтому меня бросает то в жар, то в холод.

Мы были вместе почти год, и я не знаю, как объяснить ему, что хочу расстаться, и сделать это так, чтобы не унизить его мужское достоинство, но я больше не могу быть с ним.

Я не смогу позволить ему дотронуться. Не тогда, когда единственные губы и руки, которые хочу на себе чувствовать, принадлежат другому парню.

Но это не значит, что я не боюсь Захара потерять. Я хочу остаться друзьями… Ведь он любит меня, а я… я говорила ему, что тоже люблю…

От волнения меня подташнивает.

Я покидаю офис ровно в пять, получив от своего парня сообщение. Его машина припаркована рядом с моей, и интуитивно я обшариваю глазами парковку и двери склада, у которого стоит маленький грузовик. Нервничая оттого, что могу в любую секунду увидеть знакомую рослую фигуру с коротко стриженной черноволосой головой, но, к счастью, Матвеева здесь и в помине нет.

Захар одет в деловой костюм, пиджак от которого висит на спинке водительского кресла. Мой парень бодрый, свежий и очень привычный.

У меня сосет под ложечкой, когда смотрю в его голубые глаза.

Мы видимся впервые за три дня, и все благодаря моей лжи и изворотливости, за которые мне стыдно. Я ему изменила… буквально сутки назад. Мое тело все еще хранит в себе дискомфорт от бурной близости с другим мужчиной, но хуже всего то, что я не жалею.

Привкус моей лжи на кончике языка ощущается чем-то горьким.

– Привет, – Захар окидывает меня внимательным взглядом, прежде чем тронуться.

Я вижу в его глазах знакомый огонек. Тот самый, который всегда появлялся там, когда он на меня смотрел. Это желание. Его влечение ко мне, как к девушке.

– Привет… – смущенно отвожу глаза.

Подавшись вперед, он целует мои губы, и это прикосновение слишком привычное, чтобы я от него шарахалась, но мои мокрые ладони собираются в кулаки, чтобы угомонить пляшущие нервы.

Он рассказывает о том, как в воскресенье ездил на охоту вместе со своим отцом и его партнерами, и что там было очень много полезных людей.

– Расслабься, – кладет мою ледяную ладонь на свое бедро. – Я никого не убил. Так, пострелял просто…

– Я бы не простила тебе ни одного убитого зайца… – говорю сухим, как солома, голосом.

– Я знаю, – посмеивается. – Поэтому рассказываю облегченную версию событий. Специально для тебя.

– Я не хочу знать правду… – мну край своей юбки.

В ресторане пахнет едой, от этих ароматов меня почти тошнит.

Мать Захара жестикулирует столовым ножом, делясь своими взглядами на жизнь и удерживая на себе внимание присутствующих, то есть меня, моей матери, своего супруга и младшего сына, который слушает ее с почтительной ленцой.

Мой отец не смог прийти. У него позднее заседание, все давно привыкли к тому, что заполучить его на ужин настоящее чудо света.

Этот ужин был запланирован еще на прошлой неделе, отказаться мне самой было просто невозможно.

– Конечно, любой матери сложно отпускать ребенка во взрослую жизнь, – рассуждает женщина. – Но держать их вечно при себе, я считаю, большая ошибка. Тем более, мы рядом, всегда держим руку на пульсе…

– Но он ведь мальчик, – вздыхает моя мама. – А вот дочь хочется отдать в «хорошие руки», перед тем, как отпускать во взрослую жизнь.

Она смеется над собственными словами, будто обозначая, что это шутка с долей правды, и ее поддерживают: Владимир Александрович Токарев и его сын издают смешки, а женская половина этой семьи ободряет мою маму словами:

– Поверьте, уж ваша дочь в очень хороших руках.

– Я даже ни минуты не сомневаюсь, – качает мама головой. – Я уже Полине сказала, что с Захаром отпущу ее хоть на край света.

Я слишком рассеянная, чтобы реагировать на этот разговор, но привкус от него все равно вызывает изжогу.

Делаю глоток белого вина из бокала, понимая, что находиться за этим столом мне невыносимо. Если раньше подобные ужины были терпимы, потому что были стабильной частью моей жизни, той частью, от которой было никак не убежать, и с ней оставалось просто смириться, то сейчас я вдруг понимаю, что всегда испытывала от этих встреч какое-то отталкивающее чувство, которому не могла придумать ни названия, ни причины.

Сейчас оно окутывает меня, как вата.

Если мое возвращение в привычную жизнь и соприкосновение со стабильными вещами, из которых она состоит, должны были отрезвить, то этого не происходит.

Я не хочу здесь быть. Я наконец-то могу себе в этом сознаться!

Все мое нутро сопротивляется, будто плотину прорвало. Даже фальшивой улыбки выдавить из себя не выходит.

– У Полины с января начинается практика и диплом, насколько я знаю? – интересуется Татьяна Михайловна Токарева.

Поднимаю на нее глаза, но Захар отвечает за меня раньше, наверное, потому что этим вечером я торможу с ответом на любой вопрос:

– Ага.

– Ну, тогда ничего не мешает вам перебраться в столицу вместе…

– Вроде как ничего, – хмыкает он.

У меня получается выдавить из себя фальшивую улыбку.

Повернув голову, я смотрю на расслабленный профиль Захара, пытаясь понять, что чувствую к своему парню.

Захар – стабильность. Мы почти никогда не ссоримся. Я ни разу в жизни не повышала на него голос, он на меня тоже. Представить совместную жизнь легко. В Москве или в другом месте. Как и наши семьи, вместе встречающими Новый год…

Представляю, как Матвеева взбесили бы мои мысли. Просто отлично, ведь злить его – это именно то, что мне сейчас хочется.

Если я выберу его… мне просто необходимо чувствовать, что ради меня он готов наступать на горло своей гордости каждый раз, когда потребуется.

Сегодня делать этого он не собирается.

Это вызывает во мне обиду, от которой внутри все бурлит.

Где он сейчас?

Чем занимается?

Я даже не в курсе его планов на жизнь, но уверена, они у него есть. У него всегда есть план. Всегда…

– Предлагаю тост за перемены, но только за хорошие, – объявляет Владимир Александрович.

Час спустя, сидя на пассажирском сидении «БМВ», я пытаюсь справиться с ремнем безопасности, который дергаю, приходя то в состояние раздражения, то напряжения, потому что, когда Захар занимает водительское кресло, я понимаю, что должна сказать ему то, что репетирую с самого утра.

– Заедем в «Музкафе», – опережает он меня, заводя машину. – Мне нужно с Денисом Фроловым пересечься.

Полина

Пятьсот.

Примерно столько раз я повернулась с одного бока на другой этой ночью, пытаясь сомкнуть глаза и уснуть хотя бы на час или два, но этого не случилось.

Именно поэтому я залетаю на кухню в состоянии мизерной концентрации на чем-нибудь, кроме мыслей, которые всю ночь варились у меня в голове, подталкивая, чтобы выскочить из постели прямо с рассветом. Моей концентрации не хватило даже на то, чтобы сделать хотя бы легкий макияж, но меня слишком усердно муштровали в детстве, чтобы я позволила себе выйти из комнаты с растрепанными волосами.

Я собрала их в хвост так, чтобы ничего не торчало. Прямо как в детстве.

Дернув за ручку холодильника, слышу у себя за спиной:

– Где ты была в воскресенье?

Мать внимательно на меня смотрит со своего места за столом.

Тарелка отца рядом с ее тарелкой пуста. Он всегда выходит из дома в восемь. Всегда, сколько себя помню, а уже начало девятого.

Я моментально жалею, что вообще сюда зашла.

Во-первых, кровь пляшет у меня в венах и разносит по ним нетерпение, это не позволит проглотить какую-то еду. Во-вторых, взгляд матери становится в десять раз въедливее, потому что я не спешу с ответом, а значит, ответить мне сложно.

Я бы и сама догадалась, что у нее возникнет подобный вопрос, если бы в ближайшие тринадцать часов думала о таких мелочах, как попасться на лжи.

Если бы я могла усидеть на месте, выспалась бы, но уже в семь утра я убиралась в шкафу, чтобы не бросаться на стены от ожидания и чем-нибудь занять руки.

– Ты сказала, что была у Захара, – продолжает мама. – Но с ним ты не была. Он был на охоте.

– Я была с друзьями, – быстро наливаю себе сок.

Мое горло от жажды просто высохло.

– С какими?

– Будешь их обзванивать?

– Я привыкла верить тебе на слово, Полина. В последний год ты мне поводов расстраиваться не давала.

– Заранее извини, – делаю жадный глоток.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего…

– Полина.

– Мне нужно ехать.

Сполоснув под краном стакан, возвращаю его на место.

Кошки, которые рвут на куски мою душу, не дают проявить должное почтение к этому раздражающему разговору и к тревогам, которые мучают мою мать.

Прошлое воскресенье вообще меня не волнует. Меня не волнует ничего, кроме того, чтобы найти своего бывшего парня и высказать ему все, что я о нем думаю!

– У вас с Захаром что-то не ладится? – слышу настойчивый вопрос за спиной. – Вчера ты была какая-то не такая.

Сунув ноги в сланцы, снимаю с крючка свою сумку и швыряю в нее телефон.

– У нас все отлично, – произношу вранье, просто для того, чтобы меня оставили в покое.

– Полина, не делай глупостей, – летит в меня настойчивый совет. – Я тебя знаю. Ты сама не своя. Что происходит?

Она выходит вслед за мной на крыльцо, но сегодня как раз тот день в году, когда настойчивость и бескомпромиссность, с которой мать пытается руководить моей личной жизнью, мне абсолютно до лампочки.

Я втаптываю ноги в асфальт так, что там должны остаться вмятины, и, открыв дверь своей машины, сажусь внутрь.

Я не знаю, куда ехать. Я по наитию выбираю волонтерский центр, просто в качестве первой точки своего назначения, хоть сегодня у меня и выходной, но это не означает, что Матвеева там не будет. Сегодня со склада будет большая отгрузка, а наш волонтер чертовски ответственный и пунктуальный.

Я невероятно везучая. Его «Опель» и правда стоит на парковке. Еще там машина заведующего складом, я встречаю его, когда захожу в обшарпанную неприметную дверь и попадаю в прохладное отлично вентилируемое помещение, заставленное коробками.

– Здрасти, девушка, – улыбается мне этот пожилой мужчина.

– Доброе утро. Антон здесь? – спрашиваю, нетерпеливо заглядывая ему через плечо.

– Анто-о-он, – тянет. – Да вроде здесь.

Я и сама это понимаю. Вижу, как он выходит из глубины зала с коробкой в руках и ставит ее на собранную в центре кучу из других коробок. На нем старые, очень потрепанные спортивные штаны, футболка и рабочие перчатки, на лице задумчивое выражение, которое я угадываю безошибочно, даже несмотря на то что вижу только четкий загорелый профиль с такими знакомыми углами и линиями: немного тяжелая челюсть, крупный нос с маленькой горбинкой, твердые выразительные губы.

– Я на улице буду, – объявляет заведующий. – Машина сейчас подойдет…

Антон вскидывает голову и выпрямляется.

Наши глаза сцепляются в мгновенном контакте, который я не разрываю, двигаясь на него через помещение и слушая, как за спиной хлопает дверь.

Стянув с рук перчатки, бросает их на коробки и молча за мной наблюдает, успевая за эти жалкие секунды окинуть меня взглядом целиком и вернуться к моему лицу, когда останавливаюсь в двух шагах и запрокидываю голову, глядя на него снизу вверх.

– Ты уже предупредил его, что работаешь последнюю неделю? – спрашиваю вместо приветствия.

Он присматривается к моему лицу, положив на талию руки.

Чтобы он там не думал, я умею прятать свои эмоции. Это я умею делать очень хорошо, я занималась этим весь последний год и почти всю свою жизнь, чтобы быть примерной дочерью и не доставлять неприятностей.

Но сейчас я делать этого не собираюсь!

Только не сегодня и только не с ним.

Тогда, год назад, я прятала свои эмоции и от него тоже. Только иногда позволяла им показаться. Боялась перед ним раскрыться. Не знала, как это сделать. Не знала, любит ли меня. С ним было так тяжело. Он тоже не пускал меня дальше порога настоящих мыслей. Не пускал меня в голову, а теперь сваливает на меня свои мысли, как бомбы, не давая опомниться.

Просто его поджимает чертово время!

– О чем ты? – уточняет.

Его взгляд становится острым и пристальным.

– О том, что на следующей неделе тебя в городе уже не будет, – складываю на груди руки и вскидываю брови.

Он очень тщательно подбирает слова, иначе я бы услышала его голос сию секунду, но я его не слышу. Ему нужно целых пять, чтобы наконец-то произнести:

– Для нас с тобой это ничего не меняет. Неважно, где я буду через неделю, я буду с тобой, даже если буду находиться в заднице у слона.

– Вот как. Я уж подумала, что говоря «не меняет», ты имеешь в виду, что с прошлого года ничего не поменялось. Я опять узнаю о твоих планах от кого угодно, только не от тебя самого.

– Сейчас все не так, как год назад. Я не сказал тебе, потому что не успел, – обрубает он так, будто считает, что этим может закрыть тему.

Я слишком зла на него, чтобы держать себя в руках. Я пришла сюда именно для того, чтобы ничего не держать в себе!

– Потому что не успел? – изображаю смех. – Может, ты просто мною манипулировал? Так тебе было нужно и удобно.

– Может быть, – кивает. – Может быть, я не хотел, чтобы ты забивала свою голову лишней информацией, когда на повестке дня такое важное в твоей жизни решение. Твой драгоценный Захар. Может быть, я просто жду, когда ты заберешь назад свое «давай расстанемся», – напоминает о нашем разговоре годичной давности, и те воспоминания ножом впиваются в мое сердце. – Вот такой я пидорас. Эгоистичный мудак, да?

– Если я заберу назад свои слова, тебе придется забрать назад свои. Твоя гордость это позволит?

– Я готов сделать это хоть сейчас. Могу хоть на весь город проорать.

Мне нужна секунда, чтобы дыхание перестало частить. Всего секунда, в течение которой я смотрю в его ясные яркие глаза.

– Самое важное решение в моей жизни, это ты, – мой звенящий голос эхом отскакивает от стен. – Я могу сказать это прямо тебе в лицо, не стесняясь. Все остальное просто меркнет рядом с тобой. Вот как я тебя люблю. Я не боюсь отношений на расстоянии. Ничего не боюсь. Когда решишь манипулировать мною в очередной раз, прокручивай в своей голове эти слова, я говорю их для того, чтобы у тебя не было поводов скрывать от меня что-нибудь еще. Должна я знать что-нибудь еще? Может быть, ты собираешься переехать на другой континент?

– Это слишком далеко от тебя, – говорит он хрипло. – Без тебя мне другой континент не нужен.

Мое горло на секунду парализует.

Его тяжелый взгляд поедает мое лицо исподлобья. Голодный, бушующий. Бархатный, как горячий шоколад, именно такого его глаза цвета. Рука тянется ко мне резким движением, собираясь обхватить мое плечо, но я отскакиваю назад, предупреждая:

– Я не хочу видеть тебя в ближайшие двадцать четыре часа. Если ты подойдешь ко на пушечный выстрел в ближайшие сутки, то верни мою собаку и катись на все четыре стороны!

Входная дверь открывается как раз в тот момент, когда я стремлюсь выскочить на улицу, подальше от гробовой тишины у себя за спиной. Я почти сбиваю с ног еще одного нашего волонтера, который заходит на склад с рюкзаком на плече. Бросив ему «извини», оказываюсь на улице, под пока еще не таким жарким июньским солнцем.

Антон

Сердце молотит по ребрам, но недостаток информации удерживает на месте, и это дается мне с трудом. Вены лопаются от адреналина, который подскочил в крови, но даже в таком не адеквате я сохраняю ясность ума.

Ден постукивает пальцами по столу и смотрит в потолок с задумчивым видом, на который сейчас мне десятикратно пофиг. Наложенные на меня сегодня утром ограничения конкретно в эту минуту ощущаются так остро, что это выкручивает мне яйца.

Я не уверен, что стану терпеть.

В моей жизни только что случился фундаментальный поворот, я нихрена за себя не ручаюсь. Тот гвоздь, которым Полина прибила меня к полу сегодня утром, я собираюсь выдрать с мясом буквально с минуты на минуту.

Заставляю задницу оставаться на стуле все по той же причине: недостаток информации. Глазами сталкиваюсь с настороженным взглядом Даши. Вибрация телефона в кармане штанов вмиг перечеркивает любые планы на сегодня. И те, что были в голове, и те, что только начали формироваться.

Потому что звонит моя любимая девушка.

Глядя на дисплей, вдыхаю носом до свиста в ушах. Поднеся к уху телефон, резко встаю из-за стола и принимаю звонок.

– Да? – отвечаю, двигаясь к выходу.

– Где ты?

Блять. Слышать ее голос в динамике своего телефона – успокаивающая волшебная таблетка.

Голос напряженный. Натянутый.

Выйдя из кафе, замираю посреди тротуара, впиваясь глазами в плитку у себя под ногами.

– В «Музкафе», – отвечаю хрипловато. – Где ты? – возвращаю ей вопрос, надеясь, что она позвонила не для того, чтобы поболтать.

Она молчит.

Выжигаю глазами дыру в асфальте, слушая тихое дыхание на другом конце провода.

– Я тебе нужен? – подталкиваю. – Сейчас?

– Нужен…

– Где ты?

Ее искрящееся напряжением магнитное поле достает до меня даже через трубку и плюсуется с моей собственной заряженностью. Быть терпеливым мне пиздец как сложно.

– Я на площади… без машины…

– Я тоже.

Она недалеко, но остановок общественного транспорта у меня поблизости нет. Размеренным шагом идти минут пятнадцать…

– Стой на месте, – прошу. – Буду через пять минут.

– Ты возьмешь такси?

– Нет, – я уже начинаю двигаться вверх по улице. – Такси дольше ждать буду.

– Ты что… побежишь? – выпаливает Поля.

– Немного пробегусь.

Она молчит, поэтому говорю:

– Кладу трубку.

Возвращаю телефон в задний карман штанов, ускоряясь сначала до легкой трусцы, потом до темпа поживее, и выруливаю на проспект, который закат залил желтым светом.

Гормоны, которые пять минут назад взрывали мне мозги, трансформируются в энергию. Энергии во мне выше крыши. Она из всех щелей сочится, пока быстро переставляю ноги, отбивая кроссовками шаги на асфальте. К мозгам приливает кислород, делает их ясными. Огибая встречных прохожих, пересекаю проезжую часть на светофоре и вижу Полину.

Она метрах в двадцати, но приближается достаточно быстро, потому что тоже бежит и, когда видит меня в начале улицы, останавливается.

На ней короткие джинсовые шорты и белый топ, открывающий загорелый живот. Белые волосы лежат на плечах в небольшом беспорядке. Как раз та степень небрежности, которая неимоверно меня вставляет, каждый раз, когда Поля себе эту небрежность позволяет.

Я пожираю ее силуэт глазами. Каждый изгиб, каждую линию. Я знаю ее тело. Знаю его запах, текстуру, вкус. Я могу узнать Полину Абрамову даже, блять, на ощупь с повязкой на глазах.

Она дышит тяжело и смотрит на меня, обводя языком свой пухлый розовый рот. Глаза расширены, в них сидит какая-то тревога, от которой у меня под кожей зудит.

Оставляю между нами расстояние в один шаг.

Между нами есть преграда. Тонкая, но все же стена, именно эта прозрачная хрень меня тормозит, удерживая от того, чтобы уничтожить гребаный метр, который нас разделяет.

Поля раздувает крылья своего идеального носа, вдыхая им свежий вечерний воздух. Ее щеки порозовели от бега, глаза смотрят в мои исподлобья, ноги в белых кедах переминаются на тротуаре.

– Думаешь, правильно ли выбрала? – спрашиваю, борясь с собственным сбитым дыханием.

Я в курсе последних новостей, теперь она тоже это знает.

Ее порозовевшее лицо взрывается протестом. Я жру эту эмоцию, как мед ложкой. Меня устраивает эта эмоция. Протест. Это значит, что я не прав, но хочу услышать это от нее.

– Дурак… – шепчет с гневом, и за этим гневом улавливаю то, как сильно натянуты ее нервы.

Выбросив вперед руку, просовываю указательный палец за пояс ее шорт под пупком и дергаю ткань на себя, заставляя Полину качнуться вперед, и сделать ко мне шаг.

Ее грудь врезается в мою, бедра у нас тоже соприкасаются. Полина опускает лицо и громко дышит напротив груди, замерев.

Я опускаю подбородок, чтобы слышать ее дыхание. Чувствовать ее. Дышать ее запахом, пока она ломает гребаную стену, которую между нами воздвигла.

Ей достаточно на сантиметр повернуть голову, чтобы мои собственные барьеры рухнули. Поля поворачивает голову, и мой нос утыкается в ее висок. Кладу ладонь на ее талию сзади и зажимаю пояс шорт в кулаке, просунув палец в петлю.

Веки моей девушки опускаются, щекоча мне ресницами подбородок, ладони ложатся на грудь. Вжимаю Полину в себя сильнее, давя ей на поясницу. Носом бодаю ее щеку, заставляя сдаться еще на миллиметр.

Так, чтобы я мог коснуться ее губ.

Чтобы она дала мне их коснуться.

Я захватываю их с позорным стоном, когда это происходит. Сосу, раскрываю языком, который Полина сплетает со своим. Тяну ее запястье, заставляя обнять себя за шею.

Ее руки как тонкие путы обвивают мою шею.

Нежно и уверенно.

Никаких стен.

Это именно то, что сносит мне мозги.

С голодным рычанием сгребаю ладонями округлую задницу и дергаю вверх. Через секунду стройные ноги в белых кедах обнимают мою талию прямо посреди улицы в самом центре города.

Антон

Четыре дня спустя

– Аллилуйя, – бормочу, обнаружив, что у «Первого цветочного» на микроскопической парковке есть одно свободное место, и мне не придется парковаться у черта на куличках.

Не придется терять время. Время меня сильно поджимает.

От уличной духоты рубашка липнет к телу, кондиционеры в салоне позволяют слегка остудиться, пока девчонка-флорист отправляется за моим заказом, который сделал вчера вечером. Букет нереально приятных тонов. Я ничего конкретного не требовал, но просил что-нибудь не слишком креативное, скорее нежное. Да, именно нежное я и просил.

– Спасибо, – забрав цветы, быстро выхожу на улицу и кладу розово-лиловый букет на заднее сиденье машины.

Через пятнадцать минут паркуюсь рядом с «Ауди» Дена на стоянке «Музкафе» и, забрав с панели телефон, захожу в помещение кафешки. Здесь тоже благословенные кондиционеры. Ден ждет меня за «своим» столиком, постукивая по нему ребром мобильника.

Я не в курсе, зачем сегодня ему понадобился, но о том, что хочет встретиться, он предупредил еще вчера. Мой босс не из тех людей, который встречи назначает по прихоти и велению левой пятки. Он офигительно тактичный бизнесмен и человек в целом. В частности, еще и поэтому я его уважаю, и даже двух секунд не думал, когда он предложил с ним работать.

Сейчас на лице у моего босса невозмутимое выражение, но я задницей чувствую, что на повестке дня что-то неприятное.

– Привет, – протягиваю ему руку, перед тем, как опуститься на стул напротив.

– Привет, – жмет мою ладонь.

На столе графин с водой и два стакана, но я в такой запаре, что даже жажды от жары не чувствую.

– Праздник какой-то? – кивает на мой почти парадный вид.

На мне белая рубашка, заправленная в черные джинсы. Не самый шик, но для трех часов дня в двадцатипятиградусную жару немного не к месту.

– Типа того, – отвечаю. – Случилось что-то? – спрашиваю, решая не ходить вокруг да около.

– У меня с инвестором проблемы, – жмет плечом, оставаясь расслабленным.

– Это критично?

– Как посмотреть, – размышляет вслух.

Я в курсе объема уже имеющихся у него инвестиций. Я должен быть в курсе, чтобы понимать наши возможности, это его собственные слова. В обывательском смысле денег у него дохрена, но с точки зрения бизнеса не помешало бы еще столько же. Поэтому его ответ я рассматриваю, как утверждение того, что лучше бы ему инвестора не терять.

– Что за инвестор? – кладу на стол сцепленные в замок руки.

Ден ждет, пока официантка положит передо мной меню и уйдет, после чего сообщает:

– Захар Токарев.

Оба молчим.

Пазлы в голове складываются в картинку. Она выходит логичной и закономерной. Если бы я знал, что упомянутый хрен – потенциальный инвестор, был бы, по крайней мере, предупрежден.

– Я все понял, – киваю, посмотрев Дену в глаза. – Жаль, что так вышло.

За секунду во мне просыпается и гаснет острое сожаление о том, что наше с Денисом Фроловым сотрудничество было таким коротким, но для меня это не вопрос выбора. Не вопрос, делать или не делать. Приоритеты у меня давно расставлены, а дальше… я что-нибудь придумаю.

– И что ты понял? – интересуется он.

– Карму тебе портить не буду. Свалю тихо и незаметно.

– А-а-а… – тянет. – Вон как…

– Я все понимаю, – повторяю. – Ничего личного, только бизнес.

– Слушай, умник, – декламирует Ден. – Я тебя, знаешь, почему позвал? Потому что меня так научили: бизнес – это либо семья, либо что-то около. Мне не нужна «правая рука», которая меня кинет при первом катаклизме. Поэтому я тебя позвал, потому что знаю, что ты не мудачина, и я тебе могу доверять. И сюда я тебя позвал, потому что я тоже не мудачина. Я просто хочу уточнить, стоит ли это все того.

– Это все? – уточняю.

– Да, это все. Мне-то Токаревы нихрена не сделают, а вот ты бы поостерегся. Там такая семейка, у которой руки по локоть в говне. Я примерно знаю, как они бизнес свой строили и как по жизни двигаются. Из-за девушки вляпываться в них… возможно, того не стоит.

– Оно того стоит, – отвечаю коротко и, надеюсь, объемно.

– Пф-ф-ф… – Ден выдыхает и чешет пальцем кончик носа.

С таким видом, будто принимает мою природную имбецильность.

– Ладно, раз так, – резюмирует. – Токарев у меня не последний шанс. У меня из желающих вложиться очередь. Просто хотел предупредить. Почву для размышлений подкинуть. Там ведь знаешь, и с другой стороны семья не самая простая. У нас работа впереди напряженная, я бы не хотел, чтобы тебе в свободное время мозги ебали. Я бы рад был, если бы ты на деле сконцентрировался…

– Я на деле сконцентрирован, как пусковая установка.

– Я на это надеюсь. Мы через три дня уезжаем.

– Ден, блять, – прерываю со всей вежливостью. – Я без деменции пока.

– Окей, – складывает на груди руки, изображая, что сдается.

Весь этот разговор меня отправляет в легкий внутренний напряг. Как раз тот самый, от которого у меня клыки прорезаются. Четыре дня, и мозг мне поиметь успело уже два человека. Два близких человека. Второй – это моя мать, которая все эти дни выглядит так, будто кол, блять, проглотила. С тех самых пор, как четыре дня назад утром поняла, что у меня в комнате девушка, которая там ночевала. С тех самых пор, как спросила у меня ее имя.

– Мне ехать надо, – говорю, собирая со стола свои манатки: ключи от машины и телефон. – Тороплюсь.

– Куда? – хмыкает. – В ЗАГС?

– Да, – говорю, вставая.

Брови моего друга как по команде ползут вверх, глаза моргают, потом сужаются.

– Ты пошутил сейчас?

– Нет.

– О-хе-ре-ть… – проводит рукой по лицу. – Блять… – смеется, глядя в потолок.

– До четверга, – прощаюсь, оставляя его наедине с этим фонтаном эмоций.

У меня тридцать минут на то, чтобы явиться вовремя. И хоть идея была не моя, и я, твою мать, пытался встать в позу по куче объективных причин, собираюсь на свою свадьбу успеть.

Полина

Шумная свадьба, гости которой толпятся в коридоре ЗАГСа, теснит меня к окну.

Глаза этих незнакомцев время от времени меня рассматривают. То вскользь, то с любопытством, наверное, потому, что я тоже невеста, и это очевидно. На мне белое платье до колена с узкими рукавами, большим вырезом на спине и бантом сзади, на талии. На свою прическу я потратила уйму времени, как и на макияж. Я провела в салоне четыре часа. Часть моих волос короной уложена вокруг головы, часть свободно лежит на плечах. Какой-то парень из этой шумной толпы пялится на меня с откровенной похотью на лице.

Поворачиваюсь к коридору спиной и кладу на подоконник свой маленький букет. Из крошечной сумки извлекаю телефон, на экране мигает входящий от моей матери.

Мне стоит большого упорства четвертый день подряд не брать от нее трубку, ведь она звонит по нескольку раз в сутки. Я общаюсь с ней исключительно сообщениями, но даже ими она чуть не свела меня с ума.

Она в ярости и обвиняет меня во всех смертных грехах, начиная с того, что ее отношения с Токаревыми уже никогда не смогут быть такими тесными, как раньше, заканчивая тем, что я глупая незрелая девчонка, которая ничего не понимает в жизни.

Отбив вызов, хладнокровно пишу ей о том, что позвоню сама, завтра утром.

Захар, он… четыре дня назад забрал меня из дома и отвез к себе. Он хотел меня. Хотел заняться сексом. Он все понял еще до того, как я раскрыла рот. Потому что не хотела его. Потому что не позволила себя коснуться. Я не хочу, чтобы он меня касался! Я его не хочу. Это значит, что я незрелая? Что еще я должна знать о жизни? Что?!

Захар назвал меня дурой, ведь я не смогла соврать ему об Антоне, а именно о нем он и спросил в упор, как только я сказала, что хочу расстаться.

Соврать было невозможно.

Матвеев будто клеймо у меня на коже. Говорить в глаза хоть кому-то, что он для меня ничего не значит, невозможно! Я влюбилась в него с первого взгляда еще год назад. Все чувства к нему написаны на моем лице, когда он рядом и когда нет, неважно.

Мне было тоскливо оттого, что мы с Захаром никогда не сможем остаться друзьями. Вина давила на меня, как стокилограммовый булыжник, после того как он выставил меня из своей квартиры.

Кажется, даже часа не выждал, прежде чем объявить о нашем расставании всем подряд. Все потому, что он никогда не принял бы меня обратно после того, как я предпочла ему «этого нищеброда». Он имел право на то, чтобы бросаться высокомерными оскорблениями, и я стерпела их, потому что это я его предала, но страх потерять Захара ничто в сравнении с тем, что я могла бы больше никогда не увидеть Антона. И это Захар тоже прочел на моем лице…

Антон, черт возьми, не оставил мне даже шанса барахтаться в своей вине. За прошедшие дни мы минуты не провели порознь, но чем больше его вокруг меня, тем сильнее и острее я чувствую, что скоро он уедет.

Это не дает мне расслабиться.

Антон об этом прекрасно знает, потому что я не скрываю от него свои чувства. Я с удовольствием сваливаю их ему на голову, и мне нравится эта новая традиция.

Посмотрев через плечо, ищу его глазами в толпе.

Через пятнадцать минут наша очередь, но его все еще нет, поэтому набираю сообщение и ему тоже:

«Где ты?», – стучу по дисплею.

«Близко», – получаю в ответ.

Вернув телефон в сумку, забираю с подоконника букет и принимаюсь ждать, содрогаясь от выстрелов шампанского где-то поблизости.

Я не ночевала дома.

Я и появилась там всего один-единственный раз, чтобы собрать кое-какие свои вещи, точно зная, что дома никого не будет.

Я переступлю родной порог только тогда, когда ни у кого не останется права совать нос в наши с Антоном дела.

Когда перестану чувствовать себя неловко в его собственном доме. В компании его матери, которая смотрит на меня с холодком. Я провела там всего одну ночь, но кожей чувствовала, что мне там не рады. Ее отношение ко мне задело гораздо сильнее, чем выматывающие атаки моей собственной матери.

Три последних дня мы с Антоном безвылазно провели на даче в компании Сахарка, а сегодня утром он снял для нас номер в отеле, где мы проведем ночь. Я хотела заплатить за этот номер сама, но он не позволил.

Я перестаю отбивать на полу дробь шпилькой туфли, только когда он возникает в проходе за три минуты до того, как та самая шумная свадьба отправляется в зал для бракосочетаний.

Выставив вперед плечо, пробирается ко мне, почти сразу найдя меня у окна глазами. На нем белая рубашка и черные джинсы. То, что этот образ завершают кеды, роли не играет, он все равно выглядит парадной версией себя.

Его взгляд крутится по моему лицу, волосам, платью, когда оказывается рядом. Опускается на мои губы, пока Антон произносит:

– Ого…

– Ты что, думал, я в кедах приду?

Снова положив цветы на подоконник, я поправляю воротничок белой рубашки и расстегиваю верхнюю пуговицу, чуточку меняя степень официальности. Антон позволяет мне это, послушно опустив руки вдоль тела и глядя на меня сверху вниз. У меня шпильки десять сантиметров, это позволяет нашим лицам быть значительно ближе друг к другу.

– Я не особо думал. Я боюсь до тебя дотрагиваться, а то что-нибудь помну.

– Вот уж не поверю, – провожу ладонями по его груди.

Он касался меня всеми возможными способами и без любого стеснения буквально сегодня в пять утра.

Подняв глаза, смотрю в его лицо.

Вчера мы ссорились и спорили, и эхо еще у меня в ушах, поэтому смотрим друг на друга так, будто шпаги скрестили.

Он был против моей идеи. Он и сейчас против.

Я нечасто думала о том, какой будет моя свадьба, но она точно виделась мне по-другому.

Антон того же мнения.

Вбил себе в голову, что моя свадьба должна быть чем-то грандиозным. С сотней гостей и чертовыми акробатами на ходулях, и именно такую свадьбу хочет мне дать, когда у него появятся такие возможности. Когда встанет на ноги. Когда у него будет свое жилье, куда он мог бы меня привести. Когда ему будет, что мне предложить.

Я взорвалась, потому что меня достало это бесконечное «мне». Потому что он называет нашу свадьбу «моей».

Мне все равно, какой она будет. Мне нужно это сейчас, и это к романтике никакого отношения не имеет. Я стану частью его семьи, он тоже станет частью моей. И об этом будут знать все, включая Токаревых.

Вчера я сказала: «Давай поженимся». В конце концов, он прорычал: «Хорошо, давай». Мы подали заявление сегодня утром, а потом дали взятку. У нас нет приличных колец, у Антона нет на них денег, а мои он вкладывать запретил.

Это просто тонкие серебряные ободки, которые я уже передала регистратору.

Кажется, только сейчас, когда он здесь, в этой рубашке, такой официальный, я всерьез начинаю осознавать, что происходит. Я делала все механически: выбирала первое попавшееся платье и прическу. В ужасной спешке, с упрямством…

У меня будет его фамилия. Он настоял…

Сердце начинает биться чаще, запах старой ковровой дорожки перебивает аромат мужского геля для душа, шум за моей спиной стихает.

Мы остаемся в коридоре одни, и это напоминает о том, что на нашей свадьбе нас только двое. Внезапно мне это нравится. Именно так. Я не хочу по-другому.

Антон с сосредоточенным видом осматривается.

– Пошли… – взяв за руку, ведет меня к дверям зала для регистраций.

Полина

Все происходит быстро. Все, что остается у меня на память о нашей свадьбе – две фотографии в моем телефоне, сделанные гостьей с чужой церемонии, и свидетельство, на котором рядом с моим именем стоит новая фамилия.

Полина Матвеева.

– Нравится?

Повернув голову, ловлю взгляд Антона на своих коленях, где лежит наше свидетельство, но уже в следующую секунду его взгляд перемещается к моему лицу, задерживается на губах и возвращается на дорогу.

Тонкой струйкой по позвоночнику стекает покалывающее напряжение. Верный признак того, что я хочу своего… мужа, а он хочет меня…

– Да, – отвечаю на его вопрос.

– Супер, – бормочет, глядя перед собой.

В его машине душно, но свою я оставила на стоянке гостиницы. Ладонь Антона, украшенная обручальным кольцом, опускается на мое бедро, пробуждая на коже мурашки, что для такой жары можно считать аномальным, вся беда в том, что мы три дня ничем, кроме секса, не занимались, а я… хочу еще…

Не знаю, какая адская чертовщина запускает во мне эти потребности, но я хочу своего мужа постоянно, и я только начала узнавать, как именно он хочет быть со мной.

Все зависит от настроения.

От нашего общего настроения.

То медленно, то быстро, то валяя дурака, но Антон всегда дотошный, когда дело касается моего оргазма. Ужасный перфекционист. И в этом мы, черт возьми, идентичны.

У отеля мы паркуемся, и я забираю с заднего сиденья букет, который Матвеев вручил мне после церемонии.

Мне сотню раз дарили цветы, но эти я прижимаю к груди с особенной нежностью. Потому что они от него, и мне эти цветы нравятся. Как и тот полевой букет, которым Антон покорил мое дурацкое воображение.

В номере я сбрасываю с ног туфли, игнорируя вибрацию телефона у себя в сумке.

Мы хотели заказать ужин в номер, но прежде чем заняться едой, подбираюсь, слыша вопрос:

– Это что?

Смотрю на Антона и тянусь к боковой молнии платья.

Стоя над кроватью, Матвеев изучает глазами лежащую там подарочную коробку. Положив на талию руки, переводит взгляд на меня и вопросительно выгибает брови.

– Свадебный подарок, – сообщаю ему.

– Мне?

– Тебе, – дергаю молнию.

Антон сопровождает мои действия взглядом. Пробегается им по моему телу и прическе, возвращается к подарку.

Прикусив изнутри щеку, наблюдаю за тем, как он ловко срывает оберточную бумагу и извлекает из-под нее коробку с ноутбуком, который я купила для него сегодня.

Слежу за тем, как мой муж поигрывает желваками. Как кладет коробку на кровать, делая ровно то, что я от него ожидала – ведет себя, как задница. Его ноутбук тяжелый и древний. Он просто старая рухлядь. И у Антона нет денег на новый, зато они есть у меня, и я лучше придушу сама себя, чем сдамся.

– С этим тебе будет удобнее, – поясняю заготовленную речь. – Он компактный, ты сможешь пользоваться им везде. В машине или в электричке…

Посмотрев на меня, Матвеев проговаривает:

– Я сам куплю себе ноутбук.

– Он нужен тебе сейчас.

– Полина, – вдавливает мое имя мне в лоб взглядом. – Верни его назад.

– Это свадебный подарок, – настаиваю. – Я имею право сделать тебе свадебный подарок. Это святое. Ты не можешь отказаться от него.

– Могу.

– Не можешь, – говорю хрипло. – Если ты так сделаешь, я тебе никогда не прощу.

Это манипуляция. Он знает и сверлит мой лоб глазами цвета горького шоколада, пока его губы превращаются в тонкую линию.

Это ловушка, ну и что!

Чертов ноутбук нужен ему сейчас…

– Наши подарки несопоставимы, – говорит жестко. – Я могу подарить тебе только твой первый секс в машине. Такое положение вещей – хуйня полная.

– Я была бы настоящей счастливой дурой, если бы ты сделал мне такой подарок, но сегодня можешь просто угостить меня ужином, потому что я голодная!

– Ужином, – кивает с надменным видом.

– Да, ужином, Матвеев.

Он кипит, ища выход из ситуации, но выхода у него нет. Я была бы безголовой, если бы подошла к идее о нужном ему устройстве менее изворотливо.

Развернувшись, Антон идет ко мне. Весь его вид говорит о том, что его все не устраивает, но я никогда в жизни не стану напоминать ему, как загнала его в угол.

– В таком случае не раздевайся, – проговаривает, подхватывая мой локоть. – Ты слишком красивая, чтобы ужинать в номере. И запомни, Матвеева, – кивает точеным подбородком на кровать. – Это в первый и последний раз.

Я прикусываю губу, на ходу застегивая платье и просовывая ноги в туфли, пока мой муж тащит меня к двери. Злой и хмурый, как грозовая туча, но его комплимент уже расцвел во мне всеми красками радуги.

Мне не нужно никаких подарков, чтобы быть счастливой рядом с ним. Мне нужен только он сам. Это невероятное, черт побери, чувство удовлетворения, когда его ладонь сжимает мою, несмотря на то, что он зол.

В ресторане на первом этаже почти никого, но все, кто здесь есть, смотрят на нас с любопытством, включая персонал. Вино, которое я смакую аперитивом, отключает мои мозги. Весь мир за пределами нашего столика перестает существовать.

У Антона нет с собой телефона, он оставил его в номере, как и я. Есть только мы двое. Я наслаждаюсь каждым куском нашего ужина, поедая его с диким аппетитом, как и комплимент от заведения в виде маленького торта, на котором кремом выведено слово «поздравляем».

Час спустя я затягиваю на талии пояс черного шелкового халата и смотрю на свое отражение в зеркале, стоя посреди маленькой ванной. У меня есть еще один подарок, и хоть я уверена, что от этого подарка мой муж не откажется, чувствуя себя взволнованно до самых кончиков моих покрасневших ушей.

Полина

Антон переключает каналы на большом телевизоре, висящем на стене напротив кровати. Стоит перед ним без рубашки и в расстегнутых джинсах. На звук моих шагов он поворачивает голову, поднося к губам бокал с шампанским, я же липким взглядом ощупываю его голый загорелый торс. На фоне белых занавесок и серых стен его кожа кажется бронзовой. Его природная смуглость – мой сумасшедший фетиш, в его физиологии вообще отсутствует хоть что-то, что могло бы стать для меня раздражающей мелочью.

Ни-че-го! Ноль!

Беру свой бокал, оставленный Матвеевым для меня рядом с ведерком, из которого торчит горлышко бутылки.

– Я, кажется, уже пьяна, – сообщаю, делая большой глоток ледяного шампанского.

– Я не против, – Антон усаживается на кровать, присматриваясь к моим ногам, одетым в черный тонкий капрон. – Под градусом у нас с тобой еще не было.

Прыснув от смеха, допиваю шампанское залпом, глядя на Антона с чертями в глазах. По крайней мере, мне так кажется, я ведь и правда чувствую себя пьяной, поэтому ни в чем не уверена.

Он слишком серьезный, а я серьезной быть не хочу. У меня будет тысяча и один повод для грусти, когда он уедет, а я останусь. Этот факт стремится задушить царящую в душе легкость, не собираюсь это допускать.

Его глаза двигаются вслед за мной, когда отхожу от стола.

Из открытого окна доносится шум города, воздух пахнет летним вечером.

– Жарко… – веду плечом, сбрасывая с него волосы.

– Очень.

От хрипотцы в его голосе по животу носятся мурашки.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю, остановившись в метре от него.

– На тебе чулки?

– Да…

Он снова подносит к губам бокал, глядя на меня с прищуром. Решаю сорвать пластырь, соблазнительница из меня никчемная. Я не умею танцевать стриптиз или раздеваться мегасексуально, просто распускаю пояс халата и сбрасываю с себя черный шелк.

Закашлявшись, Антон утирает ладонью подбородок и поглупевшим взглядом смотрит на мое тело.

– Хрена себе… – бормочет, выгнув брови.

От этого складка на его лбу разглаживается, и серьезным он быть перестает.

Разведя в стороны руки, поворачиваюсь вокруг своей оси, позволяя рассмотреть и чулки, и пояс к ним, и черный, ужасно смелый комплект белья, состоящий из прозрачного лифчика и трусиков к нему. Таких же, ничего не скрывающих, а наоборот выпячивающих все женские части моего тела. Тот самый, который заставил гореть мои щеки еще в тот день, когда я его купила. А сейчас мои щеки горят оттого, что мое белье намокает по щелчку, а Антон ко мне даже не притронулся.

– Жалеешь, что не женился на мне вчера? – спрашиваю, глядя на него исподлобья.

Он жадно пьет из бокала, поднимая глаза к моему лицу. Они почернели. Напряжение в его теле я чувствую даже на расстоянии метра.

– Мне пиздец, как нравится быть женатым.

– Я люблю тебя… – говорю напряженно. – Я влюбилась в тебя с первого взгляда.

– Я сделал примерно то же самое, – его взгляд тяжелый.

– Примерно? – шепчу.

– Да. Я увидел тебя за два дня до того, как ты увидела меня в первый раз.

В первый раз я увидела его в спортзале, где он подрабатывал инструктором. Он сам со мной заговорил.

– Тебе понадобилось два дня, чтобы со мной заговорить?

– Я знал, что уеду на год.

Сглотнув слюну, гоню непрошеные мысли. Все те обиды, которые отпустила. Все те воспоминания, наполненные тоской.

Мой голос ломкий, когда увожу разговор с этого зыбкого пути, спрашивая с напускной беспечностью:

– Хочешь сказать, что влюбился в меня со второго взгляда?

– Нет… – Антон смотрит на бокал в своих руках. – Я говорю о том, что сделал это еще до того, как ты назвала мне свое имя.

Эмоции сдавливают мою грудь и проходятся по ней горячим сквозняком.

Я забираю из его рук бокал, остановившись между его разведенных колен. Отправляю бокал на прикроватную тумбочку, вздрагивая от прикосновения горячих ладоней к своим ногам. Антон ведет по ним руками, а я ищу его губы и жадно целую. Опускаюсь на колени, его ладони обнимают мое лицо, а язык чертит круги у меня во рту, доводя меня до головокружения.

Я знаю, что он возбужден еще до того, как накрываю ладонью его пах через джинсы и трусы, резинка которых торчит из расстегнутой ширинки.

– Я сожру тебя, – рычит мне в губы.

Мы оба стонем. Твердый бугор под моими пальцами вызывает в животе чувственный взрыв, от которого я становлюсь дикой, начиная целовать голую грудь своего мужа везде, куда могу дотянуться. Антон зарывается пальцами в мои волосы, глядя сверху вниз с неприкрытым вожделением, когда кусаю кожу рядом с его пупком и тяну вниз трусы, выпуская наружу все эти возбужденные сантиметры.

– Твою мать… – он закрывает глаза и выдыхает в потолок, точно зная, что я собираюсь делать.

Я делала это много раз за те три дня, что мы провели вместе, но каждый раз его реакция непередаваемая! У меня не так много талантов, черт возьми, и мне должно быть стыдно смотреть в глаза всему миру, потому что главный из моих талантов – это минет.

– Блять… – Антон накручивает на кулак мои волосы, на секунду становясь грубым, но тут же ослабляет хватку, сдерживая свое желание протаранить горло.

Я делаю это сама. В том ритме, в котором могу принять его по максимуму. От его стонов мое тело покидает новая порция влаги, а клитор пульсирует, заставляя меня дрожать.

– Встань, – хрипит Матвеев, дергая меня за плечи вверх.

Его прикосновения несдержанные. Он сжимает ладонями мою попу, стягивает с меня трусики, оставляя в одном поясе, и прикусывает через лифчик сосок.

На прозрачном кружеве мокрый след, мое сердце от этого заходится в пляске.

Я бессознательно трусь о его тело, сжимаю руками его голову. Падаю вместе с ним на кровать, потому что он утягивает меня за собой и раздвигает ноги своими бедрами.

– Да, да, да… – выгибаюсь навстречу его пальцам.

Они гладят, дразнят, погружаются в меня, заставляя стонать и царапаться. Выгибаться еще сильнее, подставляя грудь мужской ладони, когда та сжимает ее, дернув вниз чашку.

Вскрикиваю от резкого толчка, которым Антон врывается в мое тело, и продолжаю вскрикивать в ответ на сильные движения его бедер. Я кусаю его плечо, кусаю его шею. Встречаю его сумасшедше возбужденный взгляд напротив своего, наслаждаясь дрожью его тела.

Резко выпрямившись, он обхватывает ладонями мою талию, дергая на себя нижнюю часть моего тела, и, привстав на коленях, начинает вбиваться в меня то резко, то плавно. Мышцы его пресса перекатываются, может, именно эта картинка запускает мой оргазм, а может, это делают мои пальцы, которыми ласкаю себя под жадным взглядом Антона, в потоке сознания это не имеет значения! Единственное, чего я хочу, это увидеть его оргазм, но глаза зажмуриваются сами собой, и все, что я вижу, открыв их, – это белую лужицу на своем пупке, капли на груди и Антона, сжимающего себя в кулаке с опущенной головой.

– Боже… – шепчу с дрожью в голосе. – Мне нравится делать это под градусом.

Подняв лицо, Матвеев смотрит на меня с ленивой ухмылкой.

Полина

Напряженная тишина за столом действует мне на нервы. Ее только слегка разбавляет наша общая возня, пока занимаем свои места, и все делают вид, будто поглощены процессом: мои родители и семья Антона – мать и маленькая Варя, которая смотрит на всех с любопытством, но, судя по всему, побаивается подать голос, а сам Антон должен был быть здесь еще пятнадцать минут назад, но его нет!

Его телефон уже целый час вне зоны действия сети, и я понятия не имею почему.

Сегодня утром он разбудил меня своими поцелуями. В отличие от меня полностью одетый. После ночи, проведенной в отеле, я проспала почти до одиннадцати, кажется, впервые в жизни, но с ним я вообще сплю, как убитая. Без снов, без желания куда-нибудь спешить, будто эти дни – наш медовый месяц, которого на самом деле не будет. Это еще одна причина, по которой он сопротивлялся нашей свадьбе. Хотел, чтобы все было «по-человечески».

Антон собирался заехать к себе домой, чтобы поговорить с матерью, у нее летний отпуск. Потом планировал в автосервис, в его машине барахлит какой-то датчик. А у него мегаответственное отношение к этой машине, потому что она ему не принадлежит. Матвеев маниакально содержит ее в идеальном порядке. Ведь он маниакально ответственный. В три дня мы должны были встретиться здесь, все вместе, но уже начало четвертого, а на месте все, кроме моего мужа.

Я нервничаю, мечась глазами по лицам наших родных, которые при встрече на крыльце ресторана обменялись скупыми, неловкими приветствиями.

Лицо моей матери – каменная маска, лицо матери Антона – тоже. На лице моего отца задумчивое выражение, о своих новостях я сообщила родителям четыре часа назад. Отец отложил свои дела, посчитав, что мои новости – достаточный повод, чтобы уйти с работы пораньше. На собственной работе я получила положенные мне свадебные выходные дни, поэтому на законных основаниях там отсутствую.

Мне было бы в сто раз проще, если бы Матвеев был здесь. В сотый раз проверяю телефон, без смысла заходя в мессенджеры, хотя знаю, что там тоже тишина.

– Антон задерживается, – говорю, бросая взгляд на вход и чувствуя себя так, будто сижу на иголках.

Телепатически умоляю своего мужа появиться в дверях немедленно. Я даже не могу на него злиться, ведь он никогда не поставил бы меня в такое положение без веской причины, и моя святая обязанность – защитить его интересы, пока он не может сделать этого сам.

– Как мило, – язвительно замечает моя мать.

Кошусь на нее.

Сидя в кресле полубоком, она листает меню, ведя себя довольно высокомерно, чтобы сделать это знакомство старым скрипучим колесом, в которое воткнули чертову палку!

Чтобы нащупать какую-нибудь почву, обращаюсь к матери Антона:

– Он не предупреждал, что опоздает?

Елена Матвеева поднимает на меня отстраненный взгляд, бросая:

– Кажется, теперь у тебя гораздо больше информации о моем сыне. Странно, что вы не смогли как следует договориться о времени, зато успели пожениться.

Эта шпилька впивается мне прямиком в живот. Я прикусываю язык, игнорируя намек на то, что от нашего брака веет безответственностью.

В мире не хватит слов, чтобы объяснить, с какой пьянящей радостью я ставила подпись под своей новой фамилией. Ни ей, ни кому-то еще.

– Хотите сказать, что были не в курсе? – с насмешкой в голосе отзывается моя мама.

Елена посылает ей гордый взгляд, сообщая:

– Если бы я была в курсе, не допустила бы ничего подобного.

– Отчего же? – голос моего отца звучит мягко, но это не обманывает ее, даже несмотря на то, что они знакомы тридцать секунд.

Посмотрев на него, она чуть задирает подбородок и говорит:

– Моему сыну рано заводить семью. Он только начинает жить. Я уверена, что относиться серьезно к нашему «родству» не стоит. Подозреваю, что все это ненадолго. Я только надеюсь, что все это не усугубится детьми, их моему сыну тем более заводить рано.

Я слушаю эту отповедь с горящими щеками, воспринимая ее так, будто каждое слово обращено ко мне. И будь на моем месте другая… она бы не была так категорична.

– Насколько я знаю, внуков мне пока не обещают, – замечает отец, ведь еще в нашем телефонном разговоре я заверила его в том, что не беременна.

– Это разве сложное дело?

– Дело может и несложное, – говорит он с ласковой полуулыбкой, – но у моей дочери на плечах неглупая головка, а вот молодого человека все же хотелось бы сегодня увидеть и услышать.

– Да уж, – присоединяется моя мать.

– Наверное, у него что-то случилось, – говорю с нажимом. – Он никогда не опаздывает.

– Видимо, ты его плохо знаешь, – бросает она.

– Я знаю его отлично, – утыкаясь глазами в меню.

– Если ты так считаешь… возможно, просто принимаешь желаемое за действительное…

– Альбина, – отец останавливает ее, взмахнув рукой, – давайте уважать друг друга.

– Разумеется, – поджав губы, она вперяет взгляд в меню.

Лицо Елены наполнено гневным негодованием. Кажется, еще чуть-чуть, и она бы ответила на насмешки моей матери в адрес своего сына так, как умеет это делать – с оскалом волчицы. Именно так она защищала его от меня год назад.

От всего этого меня начинает потряхивать.

Я планирую с ним детей. Я хочу его детей. Кареглазых, смуглых. Когда-нибудь. И я хочу, чтобы у них была семья, которая будет их любить. Дедушка и бабушки с обеих сторон. Я хочу наладить контакт с матерью своего мужа, возможно, даже полюбить ее, ведь я люблю его самого, и все, что есть у него, мне дорого. Я хочу, чтобы моя мать узнала, какой он. Чтобы дала ему свое уважение, ведь он его заслуживает. Чтобы мой отец тоже смотрел на него с уважением, иначе Антон будет доказывать ему, на что способен как одержимый, а я хочу, чтобы он чувствовал поддержку.

Хочу, чтобы мы все стали семьей…

Где ты, Матвеев?!

– Давайте поедим, – обращается отец ко всем. – Судя по всему, я угощаю, – слегка разводит руками.

– Мы заплатим… – встреваю.

– Я заплачу за нас с Варей сама, – объявляет Елена.

– Не обижайте родственника, – осаждает ее, как ребенка. – Быть нам ими или нет, время покажет, а пока давайте жить дружно. Варя, – обращается к сестре Антона. – Заказывай, на что глаз упадет. Все, что захочешь, и что мама не запрещает.

Глаза девочки похожи на две монеты, такие же круглые. Ее смоляные волосы собраны в высокий хвостик, загар оттеняет белый нарядный сарафан. Она смотрит на мать в поисках поддержки, та тихо понукает:

– Скажи «спасибо».

– Спасибо, – тонко произносит Варя.

– Сколько тебе лет? – спрашивает у нее папа.

– В январе будет девять, – проговаривает заученно.

Я смотрю на отца с благодарностью, ведь он пытается завязать хоть какой-нибудь непринужденный разговор, но это не имеет значения, потому что я вижу, понимаю – в нем тоже есть сомнение относительно повода, по которому мы собрались. И если он не высказал мне это вслух, то только потому, что никогда не делает молниеносных выводов. Он всегда собирает информацию, чтобы иметь представление о картине в целом. И он хочет увидеть моего мужа, только тогда начнет эту картину для себя выстраивать.

Только тогда.

Я хочу, чтобы эта картина была правильной, черт возьми.

Я заказываю себе салат, у меня нет аппетита. Я делаю заказ и за Антона. Беру ему стейк и салат, давая понять всем, что ожидаю его появления с минуты на минуту, но я уже ни в чем не уверена.

Он опаздывает на сорок минут к тому моменту, как мы принимаемся за еду.

За столом не повисает гробовое молчание только потому, что отец не позволяет этому случиться.

Он расспрашивает меня о работе и не касается темы замужества, очевидно, посчитав, что в сложившихся обстоятельствах это неуместно, ведь моего мужа за столом нет, и это выглядит кошмарно некрасиво.

– А где работает Антон? – мать режет воздух этим вопросом, тщательно прожевав еду. – Он ведь работает?

– Работает, – говорю ей. – Он сам расскажет, когда придет.

– Предполагается, что мы будем ждать его до ночи?

– Мой сын никогда бы не потребовал ждать себя до ночи. Он ответственный и взрослый человек.

– Поверю вам на слово.

Потирая висок, я набираю его номер, но там опять проклятый сигнал «вне зоны доступа».

Их неприязнь друг к другу наполняет меня ощущением полной катастрофы. Я не знаю, как переломить эту ситуацию, как начать все сначала. Отец заканчивает с едой и просит подать себе кофе.

– Елена, вы в этом городе родились? – спрашивает.

– Да, мы здесь старожилы. Уже вот третье поколение подросло, – кивает на одного из своих детей.

– А мы приехали из Карелии, – рассказывает он. – Полине было пять, она и не помнит дом.

– Мой дом здесь, – говорю тихо.

– Да, все правильно, – кивает. – Так и должно быть. Это вот мы с матерью иногда в ностальгию пускаемся.

– Бывает, – отзывается она коротко.

– Я не привязываю Антона к дому, – слышу голос Елены. – Не держу у юбки. Он бы и не усидел на месте, такой человек. Ты собираешься поехать с ним? – она обращает ко мне прямой взгляд, слегка выгнув черные брови.

– Не сейчас, – отвечаю. – Я смогу переехать только в январе.

– Замечательно, – шикает мама. – Куда переехать? Такие вещи нужно обсуждать с родителями!

– Я обсудила это со своим мужем.

– С мужем… – она прикрывает глаза. – Да вы к январю разведетесь. Знаешь, что такое отношения на расстоянии? Это доверие, точное понимание для чего…

Ее прерывает входящий звонок моего телефона. Номер неизвестный, но я беру трубку просто для того, чтобы прекратить этот разговор. Не задумываясь! Хватаю со стола гаджет и выпаливаю:

– Алло!

Полина

– Как дела?

Сердце срывается вниз, потом подкатывает к горлу.

Наконец-то!

Вскакиваю, отходя в сторону.

– Где ты?! Чей это номер? – прикладываю ладонь к дымящемуся лбу.

Все-таки я по самые уши от него зависима. Мне достаточно услышать его голос, чтобы все тревоги и страхи скукожились до состояния изюмины.

– Взял телефон позвонить, – отвечает Антон.

Его голос сиплый, приглушенный. Какой-то странный.

– А где твой?

– Потерял. Так, как там дела?

– Ужасно! – говорю почти со слезами.

Я слышу, как он издает тихий смешок.

– Где ты? Ты мне нужен. Просто забери меня отсюда, я больше не могу… – изображаю отчаяние в голосе.

– Поля… я не смогу приехать, – произносит хрипло.

– Это я уже и так поняла, – рычу, бросая взгляд через плечо на столик, за которым наши родные ведут какую-то беседу, но меня не обманывает доброжелательное выражение на их лицах. – Где ты?

Он не торопится с ответом, и эта заминка стягивает на себя все мое внимание.

– Я в травмпункте.

– Что?! – округляю глаза. – Почему? У тебя травма? Серьезная?!

– Ничего серьезного, успокойся, – тормозит он разбег моих страхов. – Все в норме, просто я… поеду домой…

– Я приеду за тобой…

– Не нужно. Все в норме. Я сам доберусь. Извинись перед родными. Мне просто в душ надо.

– Я приеду к тебе…

– Нет. Я сам к тебе приеду. Завтра…

– Матвеев… – говорю, на секунду провалившись в его голос и прокручивая в голове его слова. – Что случилось?

– Ничего страшного. Мне просто нужно в душ.

– Что у тебя болит?

– Полина…

– Антон! – выкрикиваю на грани чертовой истерики. – Где ты? По какому адресу?!

– Малыш…

– Говори!

– Не нужно тебе сюда приезжать, – режет он стальные нотки своим голосом. – Я завтра приеду к тебе сам.

– Я не могу без тебя даже час прожить, – сообщаю, сдабривая свой голос такой же сталью. – А ты предлагаешь мне целый день без тебя провести? Скажи мне адрес или я сама тебя найду…

– Полина! – шипит. – Я выгляжу хреново. Тебе не надо это видеть…

Мне слегка дурно.

– Что значит хреново? – хриплю. – Где ты? Не решай за меня, что мне делать. Если ты опять за свое…

– Я думаю о тебе. В первую очередь!

– Тогда скажи, куда ехать!

– Да, мать твою! – злится. – Блять, с чего я вообще решил, что ты хоть раз сделаешь, как я прошу?

– Не проси. Это я делать не стану. Если я тебя не увижу, у меня голова взорвется.

– Я не мог не попробовать, – отрезает он.

Десять минут спустя я мчусь по городу, как ошпаренная. Проклинаю красные сигналы светофоров! Все, на что хватает моей воспитанности – не делать этого вслух, чтобы поберечь уши своих пассажиров, включая уши маленькой Вари, она вертится на заднем сидении моей машины вместе с матерью. На лице Елены обеспокоенность, и эта эмоция – бледная тень того, что творится со мной.

У меня не выходит накрутить себя до нервной дрожи только потому, что нам ехать всего ничего, ведь тот травмпункт, который нам нужен, находится в центре, и еще потому что я вынуждена вести машину.

Мои родители тоже здесь.

Отец на переднем пассажирском хмуро смотрит вперед, мать – на заднем, молчит вместе с семьей Антона. И я безмерно за это благодарна, ведь сейчас не могу думать ни о чем, кроме него, тем более вступать с ней в споры по поводу своего будущего.

Сердце принимается скакать под ребрами, когда паркуюсь на стоянке перед пятиэтажным зданием городской поликлиники.

Я здесь никогда не была, возможно, у меня какой-то радар внутри, ведь я нахожу нужное крыло с первого раза, и когда врываюсь в коридор, вижу пристроившийся у подоконника знакомый силуэт, размеры и параметры которого в моей голове отпечатались, как наскальная живопись.

Я закрываю рукою рот, когда Антон вскидывает голову.

Глохну в тот момент, когда вижу его лицо.

Кажется, мне никогда этого не забыть

От паники все мои внутренности будто переворачиваются.

Его лицо похоже на грим из какого-нибудь ужастика: по щекам разбросаны мелкие царапины, губу рассекает большая и глубокая, правый глаз у него почти закрыт, вокруг него багровая припухшая кожа, лоб заклеен пластырем. Белая футболка на плече разорвана, на ней капли крови…

Горло парализует.

– Что это? – сиплю, подлетев к своему мужу. – Что?! Господи…

– Все в норме… – он повторяет эту чушь, как будто я пятилетний ребенок.

Сжимает рукой мою талию, располагая у себя между ног.

Морщится.

– Боже, боже… – кончиками дрожащих пальцев провожу по его щеке.

Еле-еле касаюсь, чтобы не сделать ему больно.

Он прикрывает глаза, склонив мне навстречу голову.

– Больно? – глажу большим пальцем уголок его губ.

Мое горло отпускает, и этот спазм превращается в поток слез, которые заливают глаза.

– Только не плачь… – он перехватывает мою руку и прижимает к своей щеке.

Руки у меня ледяные.

Повернув голову, Антон целует центр моей ладони.

– Тсссс… все хорошо…

– Нехорошо!

Я вижу, что костяшки его пальцев сбиты. На них ссадины. Такие характерные, что и дураку понятно, откуда они.

– Что это? Что?! – хватаю его руку и принимаюсь целовать эти ссадины. – Кто это сделал? – целую в то же самое место, в которое секунду назад меня поцеловал Антон – в центр его ладони.

– Никто. Я упал…

Он высвобождает руку и обнимает ею мое лицо. Большим пальцем стирает со щеки слезы. Губами прижимается к моему лбу.

– Не плачь.

Я закрываю глаза. Тянусь к нему, оставляя осторожный поцелуй на подбородке. Легонько целую царапину на его губе. Легонько целую свои любимые губы. Антон прижимает мою руку к своей груди, я чувствую, как там бьется его сердце.

– Что ты несешь… – смотрю на него обессиленно. – Кто это сделал? Что произошло?

Его губы снова прижимаются к моему лбу.

– Я упал.

– Антон! – смотрю на него в ярости. – Мы их засудим. Их было несколько? Ты их знаешь? Если нет, мы их найдем…

– Ты не будешь никого искать, – он говорит это мягко.

Утыкается носом в мой висок и прижимается губами к уху. Делает вдох и все так же мягко загоняет меня в угол:

– Иногда у нас будут случаться дни, когда ты все-таки будешь делать то, что говорю я. Сегодня один из них. У меня башка болит. Спорить сейчас я не в ресурсе. Дай мне дождаться хотя бы, пока подействует обезбол.

Я шумно дышу, сдерживая слезы.

В душе все бунтует, встает на дыбы и сопротивляется. Меня распирает от эмоций. От понимания, что с ним случилась беда, и я ничего не могу сделать!

– Хорошо, – сиплю, волком глядя в его лицо.

От вида кровоподтеков у меня слабеют колени.

– Спасибо, – большим пальцем он снова смахивает с моей щеки слезу.

Я снова целую его подбородок. Так нежно, как только могу. В ответ он целует мою скулу, потом уголок глаза, губами забирая оттуда слезинку.

Мне хочется быть ближе. Вытеснить собой металлический запах и запах лекарств, но я боюсь дотрагиваться до его тела. Он странно горбит плечи, и почти весь свой вес перенес на одну ногу.

Я не могу оторваться от него даже на секунду, Антон просто дышит, уткнувшись носом в мою щеку, но тихий скрип чужих ног по линолеумному полу заставляет нас обоих повернуть головы.

Будто бы синхронно выныриваем из теплого болота нашего собственного, одного на двоих мирка.

Я даже не знаю, как давно у нас зрители: наши родные, застывшие у дверей коридора со спектром странных эмоций на лицах.

Антон

Я видел фотки своего тестя в интернете. Это было первое, что я сделал, когда узнал кто он такой, поэтому мне не нужны подсказки, чтобы понять, что за мужик смотрит на нас с Полей в спокойной, внимательной и очень вдумчивой манере. Высокий, седой и в хорошей форме. Пиджак на его плечах это подчеркивает.

Официальный.

Полуулыбка на его лице мне нихрена ни о чем не говорит, я его не знаю. Вернее, знаю, но только через призму восприятия его дочери, а у нее к нему особая привязанность.

Именно поэтому я напрягаюсь.

Я не планирую разводиться в ближайшее столетие, и я хочу… иметь нормальные отношения с этим человеком. Возможно, для этого изначально все нужно было сделать не через задницу, но я свою подпись уже никогда назад не возьму.

Перевожу глаза на мать, которая смотрит на меня, прикрыв руками рот. Рядом с ней блондинка, судя по всему, ровесница, и здесь мне тоже пояснения не нужны. Полина – копия своей матери, только более молодая и с абсолютно другим энергетическим посылом. Моя жена вообще ни на кого в этом плане непохожа.

Я знаю, что ее мать рада мне не будет.

Глаза женщины смотрят на меня слегка удивленно и как-то странно.

– Антон! – Варя выскакивает из-за спины матери, как черт из табакерки.

Подлетев ко мне, обнимает за талию, пристроившись рядом с Полей, и как по щелчку начинает реветь.

От резкого контакта с ее телом мышцы под ребрами простреливает болью.

– М-м-м… – сцепив зубы, тяну носом воздух. – Варя, блин, – мычу. – Твою мать…

– Варя! – мама оттягивает ее в сторону. – Отойди. Ему больно…

– Все нормально, – треплю сестру за высокий хвост.

Ее губа дрожит.

– Что у тебя там?

Полина отходит в сторону, а мать пытается задрать вверх мою футболку.

– Ничего, – одергиваю ту вниз, взглядом веля этого не делать.

Встречаю взгляд своей жены, и она смотрит на меня, сжав губы, будто изо всех сил упирается, чтобы не задрать мою футболку самолично. Полину я тоже предупреждаю о том, что делать этого не нужно. Предупреждаю взглядом, к счастью, проблем с этим видом коммуникаций у нас нет.

Оттолкнувшись от подоконника, наступаю на больную ногу, стараясь сильно не хромать. Подойдя к новым родственникам, протягиваю тестю руку со словами:

– Антон, очень приятно.

– Ян Вячеславович Абрамов, – членораздельно произносит он. – Это моя супруга. Альбина Александровна, – указывает на жену.

– Очень приятно, – смотрю на нее.

– А мне то, как приятно, – бормочет и поправляет волосы, стрельнув в мое лицо глазами.

– Может быть, требуется госпитализация? – вежливо предполагает отец Полины.

– Не требуется, – отвечаю однозначно. – Ничего серьезного…

– Откуда ты знаешь? – Поля заставляет меня обернуться.

– Меня осмотрел врач, – говорю ей. – Только что.

– Может, у тебя сотрясение, – не унимается она.

– Ты видишь симптомы сотрясения?

Я как минимум стою на ногах, меня не тошнит и не штормит, башка тоже не вращается.

Сглотнув, Полина обводит мокрыми глазами мое лицо. Кусает губу. Снова сглатывает и тихо произносит:

– Нет.

Пару секунд смотрим друг на друга, потом снова смотрю на ее отца.

– В таком случае предлагаю доставить молодого человека домой, – объявляет. – Может, нас на чай пригласят, – выдвигает вежливое предложение, обратив взгляд на мою мать.

Кажется, напряг ощущают все, кроме него.

Смотрю на его супругу.

– Конечно, – откашливается мама. – Почему бы нет.

Выгребаем на улицу, где от солнца мне больновато щуриться.

Тесть вызывает себе рабочую машину с водителем. Пока ее ждем, я отправляюсь в салон Полиного «мерседеса» и прикрываю глаза, наслаждаясь кондиционером. Меня за это никто не корит. Всем понятно, что жара сейчас влияет на меня негативно.

У меня нет настроя скрипеть зубами. Злиться и долбить головой о стену. За свою жену я получаю в табло второй раз в жизни и, если понадобится, сделаю это снова.

Их было трое, зеленые совсем, но отбитые.

Ждали меня на стоянке волонтерского центра. Я туда заехал компы закинуть для школьников из малоимущих семей. Коробки два дня в багажнике стояли. Четыре комплекта материальной помощи от фирмы Дена.

Эти дебилы приветствиями себя не утруждали, представляться тоже не стали. Обычно в ситуации численного превосходства алгоритм действий прост: лучше всего бежать, но бежать мне был не вариант, они бы догнали. Я успел только одному как следует нос втоптать в лицо. Вырубил его просто, прежде чем меня принялись метелить остальные. Быть избитым двумя отморозками – это немного лучше, чем тремя. Вот так целенаправленно меня не пасли ни разу в жизни. Если учесть, что у меня и не взяли ничего, причина случившегося сегодня очевидна.

Захар Токарев.

Сука.

Хотел бы я дать ему в табло? Хотел бы. Стану ли я это делать? Нет.

Я не внял предупреждениями своего босса. У меня не было на это времени. Я спешил и нихрена вокруг себя не видел.

– Где твоя машина? – слышу тихий вопрос, когда Полина занимает водительское сиденье.

– Друг отгонит к дому.

Заднее сиденье занимает мать с сестрой.

– Хочешь, я тебе куплю пирожное? – пищит Варя. – Мне бабушка деньги дала.

Улыбаюсь, не открывая глаз.

– Мне врач сладкое запретил, – спасаю ее карманные.

– Да? – лепечет. – А что тебе можно?

– Дай подумать…

– А вы с Полей теперь муж и жена? Можно я Анюте расскажу? Мама мне не разрешила…

– Варвара, – обрубает ее строго. – Помолчи, пожалуйста.

Мысленно представляю, как сестра дует губы.

Повернув голову, бросаю взгляд на Полину.

Между ее бровей складка. Поджав губы, пристегивает ремень.

– Давай на дачу, – даю ей ориентировку.

Молча трогается с парковки. Черная «тойота» следует за нами. По дороге заезжаем в супермаркет, откуда мать выходит с набитым продуктами пакетом. В руках Полины пакет из аптеки, я отдал ей рецепт врача. Она ставит лекарства мне на колени, и в молчании мы продолжаем путь.

Тишина на заднем сиденье достаточно говорящая. Легкого общения между нами тремя я и не ждал, именно поэтому подыхал, понимая, что Полина одна варится в нашей каше, пока я даже не могу с ней связаться. Моему телефону полнейшие кранты. Даша дала мне свой и вызвала такси. От шока и паники она даже вопросов не задавала, звонить Полине с ее телефона я не стал. У нас и так кромешный пиздец, вплетать в него Дашу – последнее дело, ведь жена у меня…

Снова смотрю на Полю.

Жена у меня, твою мать, ревнивая.

Кроме нее в этой жизни у меня ничего своего нет.

В тот момент, когда меня лупили ногами под ребра, я думал только о ней, ни о ком больше.

– Что под пластырем? – смотрит на мой лоб.

– Пара швов.

Вижу, как из ее маленького носа валит воображаемый дым. Это лучше, чем слезы. Ее слезы – явление из разряда невыносимых.

Добираемся до дачи минут за тридцать.

К тому времени я чувствую себя так, будто на башке у меня скафандр. Обезболивающее подействовало, но врач посоветовал не укладываться спать в ближайшие часы. На тот случай, если опасные повреждения все же есть, нужно дать им проявиться.

Кулак ноет, мне дико хочется его сжать.

Мне придется мысленно отсчитывать каждую секунду этих часов, чтобы убедиться – никаких опасных повреждений у меня нет, и ничто не помешает мне выехать вслед за Денисом в столицу всего лишь на пару-тройку дней позже оговоренного срока.

Антон

Шаги на ступеньках заднего крыльца легкие, торопливые, но не сильно. Такие могут принадлежать только одному из присутствующих на даче людей, поэтому я, не оборачиваюсь, знаю, кто сейчас появится в доме.

Бросив на диван сумку с вещами, которую привез сюда на неделе, роюсь и ищу чистую футболку. Джинсы тоже не мешает сменить, но я, пожалуй, повременю.

На плите свистит чайник.

Полина выключает его, говоря:

– Давай, помогу…

Тихо подходит ко мне сзади, и я просто смиряюсь. Она все равно увидит. Не сейчас, так после, когда останемся здесь одни.

Развернувшись, позволяю ей помочь стянуть с меня разорванную футболку. Горблю плечи, пока Поля помогает достать из рукава сначала одну, потом вторую руку.

– Уф-ф-ф-ф… – выдыхает, глядя на багряный синяк у меня на боку, который уже начал чернеть.

– Это только с виду так страшно, – заверяю, отбрасывая в сторону футболку.

– Думаешь, у меня никогда не было синяков? – вскидывает на меня глаза.

– Честно говоря, да, – улыбаюсь. – Я думаю, ты и на велике поехала с первой попытки и сразу до Китая.

– Не поехала, – отвернувшись, роется в пакете с лекарствами. – Я знаю, что такое синяки. И что такое боль.

– Я справлюсь.

Выхватив из пакета какую-то мазь, она разворачивается и требует:

– Повернись.

Подставив ей бок, смотрю в окно.

За столом в центре двора ее родители. Моя мать выставляет на него посуду. Чайные чашки, и прочее. Варя отправилась к своей местной подружке, как только ее сандалии коснулись гравия, так что под ногами никто не болтается.

Этот своеобразный момент истины, наверное, я запомню навсегда.

Кожу холодит мазь, которую Полина убийственно осторожно втирает в мой синяк. Тело реагирует мурашками. Еще тяжестью в руках и ногах. Но спать нельзя.

– Все… – убрав мазь в пакет, Полина берет футболку, которую я вытащил из сумки.

Совместными усилиями надеваем ее на меня.

– Что с ногой? – спрашивает моя жена, когда справляемся с футболкой.

– Гематома. Пару часов подождет.

Прикусив изнутри щеку, Полина смотрит в окно.

– Ты не должен ничего им доказывать, – говорит, посмотрев на меня. – Вообще никому.

Протягиваю руку, приподнимая вверх ее подбородок.

Что-то есть во мне. Возможно, особое звено в ДНК, которым я чувствую свою жену, как кусок собственной кожи. Будто без нее мир казался бы мне отличным фильмом, но не таким, который я мог бы запомнить навсегда, твою мать. Я понял это не с первого взгляда. С первого взгляда я просто хотел ее оттрахать, но не знал, как трахать фарфоровую куклу, которую очень страшно случайно разбить. Я хотел, чтобы эти губы мне отсасывали, а сейчас, когда они произносят слова поддержки, я хочу весь гребаный мир с ней разделить.

Я никогда ее не отпущу. Даже если она этого захочет, я как эгоистичный ублюдок ее не отпущу. Она даже представить не может, во что ввязалась.

– Как же тогда все поймут, что я тебя достоин? – глажу пальцем ямку между ее нижней губой и подбородком.

– Когда узнают, как ты любишь брать на себя ответственность. Но я не маленькая, ясно? Я хочу знать, что с тобой случилось…

Прямо сейчас начинать разговор, который выльется в эпический спор, вообще не время. Возможно, я расту над собой, сам того не замечая, но теперь на наши с Полиной семейные дискуссии хочу приходить с непреложным набором аргументов, потому что знаю, как умеет она выкручивать слабые аргументы в свою пользу.

Шаги по крыльцу принадлежат моей матери, и это спасает ситуацию.

Войдя в дом, она бросает на нас быстрый взгляд и принимается выставлять на столешницу кухонного гарнитура чайные блюдца.

Полина стряхивает мои пальцы со своего подбородка и направляется к ней.

– Я помогу, – говорит, забирая со стола стопку маленьких тарелок.

– Спасибо, – вежливо отвечает та, провожая мою жену глазами.

Все, что думает по поводу моего семейного положения, она высказала еще сегодня утром. Если точнее, сказала, что не ожидала от меня такого «детского» поступка. Как посмотреть. Возможно, он в моей жизни самый взрослый.

– Помощь нужна? – подхожу к ней тоже.

– Справлюсь, – резкими движениями ополаскивает чайные ложки под краном. – Что с тобой произошло? У тебя раз в год стабильно неприятности, когда… твоя жена где-то поблизости…

– Мне пришлось за нее побороться.

Она вскидывает на меня глаза, и в них каша из эмоций.

– Ты у меня для любой девушки подарок, – говорит, гордо вскинув подбородок. – За тебя самого стоит побороться.

Ее слова должны бы согреть мою душу, но, блять…

Я улыбаюсь, а мама обиженно поджимает губы.

Обняв ее плечи, чмокаю в лоб.

– Спасибо, конечно, – стараюсь быть серьезным. – Но я нихрена не подарок. Уж поверь.

Она фыркает и шмыгает носом.

– Твоя Полина-то сдюжит твой характер?

– Ты ее плохо знаешь, – выпускаю плечи матери.

– Я не хочу, чтобы ты прогибался перед этими людьми, – смотрит на меня серьезно.

– Мне от них ничего не нужно, чтобы прогибаться.

Вздохнув глубоко, кивает и смотрит на свои руки.

– Я поздравлю тебя со свадьбой, когда буду уверена, что ты сделал правильный выбор.

– Дело твое, – обхожу ее, направляясь к двери.

Солнце уже не так печет, как днем. В тени комфортно.

Полина расставляет на столе посуду, внимание ее родителей приклеивается ко мне, когда сажусь на садовый стул, внутренне кривясь от боли в теле.

Я прислушиваюсь к себе, даже под прицелом пристального внимания. Чувствую себя не лучше и не хуже, в моей ситуации это уже хорошо.

– И часто вы так падаете? – интересуется Полина мать, наконец-то посмотрев мне в глаза.

– Можно на ты, – говорю ей. – Нет, нечасто.

– Это радует, – церемонно разглаживает складки на своей юбке. – Не самое удачное хобби. Когда вы делали предложение моей дочери, как видели ваше совместное будущее?

Ответ на этот вопрос имеет свои затруднения именно потому, что предложение ее дочери я не делал, меня просто поставили перед фактом. Суть в том, что я сделал бы его как раз тогда, когда хоть приблизительно, твою мать, представлял, как будет выглядеть наше совместное будущее. Каким бы я его ни видел в том альтернативном сценарии своей жизни, это уже неважно, поэтому отвечаю:

– Я вижу наше будущее, как вы выразились, совместным. Остальное пока детали.

– Жизнь как раз из деталей и состоит. Прежде чем принимать такие решения, как связать свою жизнь браком, нужно хорошенько все обдумать, тебе не кажется?

– Я думаю, что если буду жить по чьей-то методичке, то в жизни мало чего добьюсь. И мне это не кажется, я в этом уверен.

В гробовой тишине Полина звенит посудой.

Ее мать приоткрывает, потом закрывает рот, глядя на меня. Поправив волосы, переводит взгляд на дочь и быстро говорит:

– Вижу, ты здесь неплохо ориентируешься. Теперь мы хотя бы знаем, где ты пропадала все эти дни.

– На здоровье, – Полина пожимает плечом. – Пойду спрошу у твоей мамы, не нужно ли ей чем-нибудь помочь, – смотрит на меня, прикусив губу.

– Угу, – провожаю ее коротким взглядом.

Тишина длится секунд тридцать, но я не парюсь.

Кое-что родители жены уже обо мне знают. Такие вещи, как возраст, состав моей семьи, социальное положение. Все то же самое я знаю о них самих. И она была права, моя жена. Сидеть здесь в компании ее семьи мне в гребаную кучу раз принципиально комфортнее, когда на ее безымянном пальце есть обручальное кольцо.

Я всего сутки женат, но по ощущениям это естественнее некуда.

– Полагаю, я тоже могу обращаться на «ты»? – интересуется Ян Абрамов.

– Конечно, – смотрю на него.

– Какие у тебя планы на жизнь? Они ведь имеются?

– Очень плохо, когда у тебя нет планов на жизнь, – излагаю ему свое мировоззрение.

– Вынужден согласиться, – слегка улыбается.

– Я участвую в одном проекте, который имеет большие перспективы, но придется усиленно работать.

– Расскажи поподробнее, – предлагает тесть, концентрируя на мне все свое внимание.

К тому времени, как начинаю рассказывать, у стола появляется Поля с чайником, и моя мама с колбасно-сырной нарезкой и прочими прибамбасами.

Аппетита у меня нет, поэтому я даже чай принимаю за компанию, не собираясь его пить.

Честно говоря, с этим человеком довольно интересно общаться. Возможно, во мне говорит то, что своего отца я в последний раз видел в шестнадцать, но мне действительно комфортно.

– А твой работодатель, будем так его называть, что за молодой человек?

– Это Денис Фролов, – Поля садится на соседний от меня стул. – У его семьи бизнес, кажется, они конфетами занимаются.

– Ими, – отзываюсь, чувствуя, как ее пальцы пробираются под мою ладонь и сплетаются с моими.

– Ты их вряд ли знаешь…

– Увы, – соглашается он. – Чай очень вкусный…

– Настоянный на листьях смородины, – комментирует мама.

– Достойное послевкусие, – продолжает тесть. – Здесь у вас очень хорошо. Природа, тишина… может быть, покажете моей супруге территорию? Полина, и ты тоже, ты ведь здесь почти местная.

– Хорошо, – бормочет она, вставая.

– С удовольствием, – вторит ей моя мать, бросая на него острый взгляд.

Антон

Еще до того, как остаемся одни, напрягаюсь, неуверенный, чего ждать. В одном я уверен точно, меня вряд ли станут гладить по головке.

Периферийным зрением вижу, как женская половина этого чаепития двигается вдоль смородиновых кустов к инсталляции с садовыми гномами и цветами.

Тесть опускает на стол блюдце вместе с чашкой.

Смотреть ему в глаза не так сложно, как я и сказал, он располагающий, хотя я на девяносто девять процентов уверен – далеко не прост.

– Все же не могу не попросить, – кладет ногу на ногу, – рассказать о пресловутом падении поподробнее. Во-первых, не люблю додумывать. Это плохая привычка, из нее вытекают разные неприятные вещи. Можно составить неправильное мнение, например, о человеке. Во-вторых, я все же представитель закона. Возможно, смогу помочь. Конечно, в том случае, если закон на твоей стороне.

Не знаю, что за счастливец я такой, раз мое знакомство с отцом любимой девушки начинается с отстаивания своей точки зрения, но, видать, судьба у меня такая. Зная, кого она во всем ставит для себя в пример, чувствую, что столкновение будет лобовым.

Я понятия не имею, что могу ему рассказать. Откровенность не всегда хорошая штука, иногда за нее прилетает.

– Закон на моей стороне, – обозначаю. – На меня напали. Трое неизвестных мне людей.

– Кража? – сдвигает тесть брови.

– Нет. Они ничего не взяли.

– Тогда каков мотив?

– Они не пояснили. Но ждали именно меня

Не вдаюсь в подробности того, как я это понял, просто констатирую.

– Выходит, – тянет задумчиво, – ты кому-то перешел дорогу? – предполагает.

– Да, наверное, – отвечаю. – Но все нормально. Я с этим разберусь сам. Ничего криминального, это… единичный случай.

– Ты уверен?

Уверен ли я? Вполне. Через несколько дней меня в городе не будет. Думаю тот, кому я перешел дорогу, не настолько отбитый, чтобы из-за меня ввязываться во что-то более серьезное, чем пара швов и гематом. У него карьера, большое будущее и так далее. Плюс ко всему, теперь… я вроде как член семьи, которая вполне может натянуть ему глаз на жопу, и даже если сидящему передо мной человеку впрягаться за меня в голову не придет, его дочь не угомонится.

– Да, – киваю.

Мои пояснения достаточно исчерпывающие, для того чтобы удовлетворить интерес, но недостаточные, если этот интерес чуть глубже маленькой лужи.

Я даю ему возможность свернуть тему, если впрягаться за меня он близко не собирается. Я даже близко не рассчитываю на то, что он стал бы впрягаться. Я просто не хотел бы, чтобы меня сочли неким дебилом, которого время от времени пиздят на полупустых стоянках недоброжелатели.

– Трое на одного… – постукивает по колену пальцами. – Нехорошо…

– Я разберусь.

– Негодяев надо наказывать, – сообщает. – Безнаказанность порождает беззаконие. Кто же у нас инициатор ситуации? Кому ты, так сказать, перешел дорогу?

Молчу, решая, стоит ли ввязываться в этот разговор.

– Послушай, – говорит Ян Абрамов. – Мы ведь не в суде. Мы в прекрасном месте, и я здесь не как официальное лицо, а как твой собеседник, и у меня есть привычка чужие секреты не раскрывать.

Все еще не зная, могу ли ему доверять, говорю:

– ЗдОрово. Я тоже чужие секреты уважаю.

Он улыбается: тянет вверх уголок губ и хмыкает.

– Упрямый ты парень, да?

– Наверное.

– Я хочу понимать, чью фамилию теперь носит моя дочь, поэтому давай отбросим упрямство. Неправильное мнение, построенное на додумывании, – плохой спутник, повторюсь. Нам это ни к чему, мы ведь хотим… – разводит руками. – Нормальную семью. Как я понял, брак у вас к январю не распадется, к следующему наверняка тоже.

– Думаю, что не распадется.

– В таком случае, слушаю.

Строгость его голоса намекает, что шутки кончились и меня прижали к стенке.

Ладно, раз так.

Но он прав, я упрямый.

– У меня в жизни такой случай в первый раз, – объясняю. – У меня не так много вариантов, кому я мог перейти дорогу. Он, вообще-то, один. Полина рассталась со своим… прошлым парнем. Если конкретно, была инициатором этого расставания. Вполне возможно, ему это не понравилось.

Ян Вячеславович трет подбородок, глядя на меня. Я не пытаюсь заполнить паузу нашем общении. Если бывший моей жены для этого человека особо дорогой гость в доме, я это проглочу и переварю. У меня нет готового решения на такой случай, я просто буду двигаться дальше, и Полину я заберу с собой.

– Как я и сказал, – произносит наконец-то. – Негодяев нужно наказывать.

Воображаемый скафандр на моей башке не настолько толстый, чтобы я мог не прочувствовать флер от каждого слова. Благодарность. Благодарность за то, что мой тесть оказался не мудаком. Это жизнь упрощает раз в пятьсот.

– Напишешь заявление в полицию… – продолжает он.

– Заявления не будет, – останавливаю. – Я через несколько дней уезжаю.

– Твои интересы может представлять адвокат.

– У меня нет денег на адвоката, и я уверен, даже если бы у меня был юрист, вину Захара Токарева доказать будет очень сложно. Даже если бы у меня был юрист, уверен, его будет лучше.

– Призывать кого-то к ответственности – проявление силы духа. Ты можешь призвать к ответственности нападавших. Кто знает, сколько еще вреда обществу они могут принести.

– Я обеими руками за помощь обществу, но через несколько дней меня в городе не будет, и я не могу менять свои планы.

– Твои интересы могла бы представлять Полина.

– Я не хочу, чтобы Полина этим занималась.

Я наконец-то перехожу к главному.

К сути своих выводов, которые принял, пока меня латал врач.

– Довольно скоропалительное решение.

– У моего решения есть обоснованные причины.

– Поясни, – предлагает.

– Я знаю, что Полина… вцепится в ситуацию, как бульдог. Я даже уверен, что у нее хватит силы духа все довести до конца, у меня самого на это нет ни времени, ни ресурсов, но я не хочу, чтобы ей стукнули по голове где-нибудь в темном углу. Меня не будет рядом, и я не смогу ее защитить в случае чего. Даже если это только мои предположения, мне наср… кхм… плевать. Если у такого… прецедента есть хоть двухпроцентная вероятность, я не хочу ее допускать. Полина не будет нырять в это дело, пока я далеко, и я скажу ей об этом очень скоро.

– Но ведь она не одна, – замечает он. – У нее есть семья. Или мы не в счет? – выгибает брови.

– В данном случае, нет. Она умеет вляпываться в неприятности, вы, скорее всего, даже не в курсе, поэтому… я не хочу никого оскорбить… я могу быть спокоен только в том случае, если сам буду рядом, а быть рядом я не смогу.

– О каких неприятностях идет речь? – его брови удивленно ползут вверх.

Вздохнув, я перевожу глаза на узкую спину, одетую в тонкий летний сарафан. Белые волосы моя жена распустила, и они водопадом спадают почти до середины ее спины.

Я дико хочу расслабиться в компании только ее одной, но ради нее же самой я должен донести свою точку зрения тестю во всех красках и аргументах. Рассказывая о приключениях его дочери на парковке бизнес-центра неделю назад, наблюдаю, как мрачнеет лицо моего нового родственника.

Он переваривает информацию не спеша, будто времени у него полно, а когда начинает говорить, делает так же вдумчиво:

– Но ведь это ее профессия. Ее выбор. Подобный риск… часть ее профессии. Как же ты планируешь справляться с ситуацией в будущем?

Помолчав, я провожу ладонью по волосам. Топчу кроссовком траву у себя под ногами, наблюдая за процессом, когда поднимаю глаза, говорю:

– Наверное, в будущем, если ее выбор профессии не изменится… нам придется установить какие-то правила…

– Правила – это хорошая практика, – чешет он свой подбородок.

Мы молчим на фоне тихих женских голосов где-то в районе пластиковой теплицы. Я снова изучаю траву у себя под ногами, когда мой тесть говорит:

– Если я скажу, что могу найти для тебя адвоката?

– Я не возьму ваших денег…

– Я разве говорил о деньгах? Адвокат, которого я предлагаю, за твое дело возьмется бесплатно. По крайней мере, нападавших он к ответу призовет. Можешь считать это моим свадебным подарком.

Блять.

Я смущаюсь. Реально смущаюсь.

– Спасибо. Это… кхм… – говорю, посмотрев на него. – Было бы отлично.

Твою мать, это уничтожает пятьдесят процентов разногласий, которые могут возникнуть у нас с Полиной. Свадебные подарки от семьи Абрамовых незабываемые просто, но конкретно этот решает мою проблему, не задевая гордости.

– В таком случае, решено.

Почти сорок минут спустя одной рукой кое-как расстегиваю джинсы.

В доме абсолютная тишина, во дворе тоже. Цикады своим стрекотом меня реально усыпляют, я не чувствую себя хуже или лучше. Все еще. Я просто хочу спать.

Через форточку окна, выходящего на уличную сторону, слышу, как шелестят по гравию колеса отъезжающей машины. Спустя полминуты на крыльце шаги, затем скрипит входная дверь. Щелкает замок.

– Что ты ему сказал? – слышу полный эмоций голос.

– Да так, ничего особенного, – сев на край дивана, пытаюсь стянуть с задницы джинсы.

Полина останавливается надо мной, я вынужден поднять на нее глаза.

Она кусает губы. Дышит быстро, глядя на меня сверху вниз.

– Ты невозможный… – шепчет.

– Это как? – дергаю вверх бровь.

– Вот так! – выдыхает. – Он поздравил меня с замужеством! Господи, Матвеев… – стонет в потолок. – Ты просто не представляешь, как я тебя сейчас хочу…

Даже избитый, я реагирую на особую интонацию ее голоса.

– Дай мне пару дней… – прошу хрипловато. – Потом так тебя оттрахаю…

– М-м-м… – тянет с наслаждением и кладет мне на плечи руки. – Звучит очень грубо…

– Если хочешь, оттрахаю тебя нежно…

– Не заговаривай мне зубы, – сдвинув брови, она рассматривает мое лицо. – Все, на что ты будешь способен через пару дней – самостоятельно снять штаны. Что произошло? Говори… иначе… я тебе тоже двину…

Тихо смеясь, я утыкаюсь лбом в ее живот.

У меня был супердерьмовый день, но почему-то я чувствую себя дофига счастливым.

Полина

Два дня спустя

У «Музкафе» группа знакомых мне лиц. Это Юля, девушка Олега, младшего брата Захара, в компании подруг.

Я непроизвольно сжимаю пальцы Антона.

Я слишком взвинченная в последние дни, чтобы вести себя рационально. Взгляды, которыми приветствуют наше появление, ироничны, полны прохладного любопытства, но я взвинчена не из-за них. Мне плевать на насмешки. Когда Антон придерживает для меня дверь и пропускает внутрь, я впиваюсь глазами в людей вокруг. Точнее, в парней. Я ищу знакомый подтянутый силуэт Захара, понятия не имея, что стану делать, если действительно его здесь найду.

Я не была наивной в отношении него, но я, наверное, слишком, черт возьми, наивна по отношению к миру вокруг себя.

Люди… их поступки непредсказуемы.

Мне придется запомнить это на всю жизнь. Это то, что Антон потребовал запомнить, назвав это «правилом номер 1» в моей жизни и… карьере.

Я не настолько глупа, чтобы не понимать таких вещей, но уроки, которые прочувствовал на своей коже – они самые запоминающиеся. Они делают тебя внимательнее. Закаляют твой чертов взгляд на мир.

Пусть так.

Моя карьера… не вижу себя кем-то другим через десять лет, я выбрала свою дорогу! Поддержка, которую чувствую от своего мужа, она другая. Не такая, как поддержка моего отца. Антон делает меня уверенной в том, что эту дорогу я осилю, хоть и с шишками на лбу, и у меня будет, кому выплакать все свои неудачи.

Это та поддержка, которой никогда не ощущала от Захара.

Но даже с Антоном я хочу иметь свое мнение, и это не значит, что я не слышу его самого! Знаю, понимаю, что привлечь Захара к ответственности будет сложнее, чем помахать перед его носом угрозами. Вообще, мало выполнимо. Антон взял с меня обещание, что я не стану тратить свое время на Захара. Что сосредоточусь на других вещах. Не могла отказать ему в этом, черт побери! Откровенно говоря, он потребовал, чтобы я сосредоточилась на нем самом и на нас с ним. И сейчас и после того, как он уедет, ведь я собираюсь навещать его так часто, как только смогу. Он взял с меня обещание, что сосредоточусь на нашем будущем, вот только кипучая внутри меня злость никак не уймется…

Вижу Олега у барной стойки, он бросает на нас взгляд через плечо и, хмыкнув, отворачивается. По мне он только взглядом скользнул, а по Антону прошелся сверху донизу. У Антона огромный синяк вокруг глаза, я к нему так и не привыкла. Хотя Матвеев и делает вид, что все у него отлично, мы спим раздельно. Не хочу ему мешать, когда он засыпает во время очередного фильма на ночь, пристроив свою инженерную голову где-нибудь у меня на груди, я осторожно испаряюсь, оставляя его на дачном диване одного. Сама сплю в гамаке на улице, а просыпаясь, всегда вижу заспанную побитую физиономию над собой.

На даче нас никто не тревожит.

Наш перекошенный медовый месяц…

Все будто приняли тот факт, что эти дни мы хотим провести только друг с другом и с Сахарком, которого забрали из семейной квартиры Антона и которого я возьму с собой, когда придет время возвращаться домой…

Завтра Денис Фролов отбывает в столицу. Антон присоединится к нему через три дня, именно такой промежуток времени он выделил себе для восстановления, с чем я, естественно, не согласна, но удержать его в городе невозможно.

Денис вместе с друзьями занимает один из столиков, у него что-то вроде прощальной вечеринки, на которой вижу уже знакомые лица: Карина, Кирилл Дубцов с женой и его двоюродный брат Стас, рядом с которым Даша. Еще здесь Никита Барков, я с ним несколько лет не общалась, и высокая брюнетка, та самая официантка, которую уже здесь видела.

Кроме Стаса за этим столом я близко никого не знаю, и не забыла, что Карина и Аня Дубцова не горели желанием со мной общаться всего каких-то две недели назад. Может, оттого что нахожусь в идеальном внутреннем балансе, меня это больше ни капельки не задевает.

Глаза Даши округляются, когда она видит нас. Стас тоже не остается равнодушным. Они оба смотрят на Антона, и только потом на меня, но в слова Дубцов облачает только одно из своих открытий, оставляя тему нашего совместного с Антоном появления нетронутой:

– Ничего себе. Вот это боевой раскрас…

– Привет, – Антон протягивает ему руку.

Глаза Даши падают на наши с Матвеевым сцепленные ладони и, когда моя коллега смотрит мне в лицо, я отчетливо вижу, что нам больше никогда не быть приятельницами. Но не собираюсь извиняться за то, что украла его у нее! Он никогда ей не принадлежал. Ни единой секунды!

Я тоже умею быть сукой. Иногда даже высокомерной. Вздергиваю вверх подбородок и отворачиваюсь, глядя на Антона, который пожимает руки сидящим за столом парням.

Они все под впечатлением. Все присутствующие за этим столом.

– Всем привет, – говорю, перекрикивая музыку.

В меня летят тихие приветствия, после которых Карина в шоке спрашивает:

– Кто тебя так?

– Упал.

Антон опускается на свободный стул, я сажусь на соседний.

– Ты сказал «ничего страшного», – подается вперед Денис. – Это ничего страшного?!

– А что здесь страшного? – парирует Антон. – Ты и похуже видел.

– Да, – кивает Денис, – но там безрукий долбоеб с двенадцатиметровой вышки свалился.

– Я буду в норме через три дня.

– Знаю, у тебя рог бараний во лбу, но если вдруг через три дня ты в норме не будешь, можешь взять столько дней, сколько нужно.

– Спасибо.

Почти уверена, что ни дня больше заявленного он на себя не потратит, поэтому и сердце у меня не пляшет от радости. Оно стучит ровно, ведь я уже смирилась с тем, что в нашем с Антоном случае время не растягивается, а сжимается.

Берет в руки прибитое к деревянной дощечке меню, принимаясь листать страницы. Положив ладонь на его бицепс, прижимаюсь щекой к плечу.

– Есть хочешь?

– Да… картошку фри…

– Что? – Антон улыбается, повернув ко мне голову.

Я смотрю на губы Антона, а она смотрит на мои.

Царапина на его губе затянулась, но ее очень легко растревожить, поэтому мы почти не целуемся, и возникший из-за этого голод мучительный, по крайней мере, для меня.

– У меня разгрузочный день, – поясняю.

– Если по существу, то картошкой фри ты свои органы, наоборот, загрузишь.

– Я буду картошку фри и пиво.

Выбор настолько не вяжется с моим обычным рационом и жизненной философией, что брови Антона ползут вверх.

Уткнувшись носом в его плечо, смеюсь.

– Можно нескромный вопрос? – голос Стаса заставляет меня повернуть голову.

Парень смотрит на нас с подозрением, постукивая по столу пальцами.

– Эт че? Кольца обручальные? – кивает в неопределенном направлении.

– Да, – отвечает ему Антон.

Лица за столом второй раз за этот вечер становятся шокированными. Все, кроме лиц Дениса Фролова и Кирилла Дубцова.

В ответ на эту реакцию даже покраснеть не могу. Со своим новым семейным положением я срослась. Слилась в единое целое. Мне двадцать один. И я замужем.

– Блин, я чет выпал вообще… – делится Стас.

Его лицо по-прежнему полно неверия. Глядя на нас, он спрашивает:

– А что, так кто-то еще делает?

– Как так? – уточняет Антон.

– Ну… женится?

– Представь себе, – отвечает его двоюродный брат Кирилл.

– А… – чешет голову Стас. – То есть, у вас тоже… – изображает круглый живот руками.

– Это, как бы, не твое дело, – замечает мой муж.

– Прошу простить… – снова дурачится. – Я просто офигел, поэтому несу всякий бред.

– Мои поздравления, – объявляет Денис.

– Спасибо, – благодарит его Антон.

Я тоже благодарю, понимая, что еще до того, как мы уйдем из этого кафе, все мои знакомые будут в курсе.

– Горько! – хлопает в ладоши Стас.

– Ты не в цирке, – посмеивается Матвеев.

Теряю нить разговора, когда в толпе у бара вижу Захара. На нем летние брюки и рубашка с подкатанными рукавами. Он будто с другой планеты. С той, на которой я обитала в виде собственной видоизмененной копии. Была не на своем месте. Будто жила чьей-то чужой жизнью. И это не его вина. Я сама согласилась, точно зная, что стоит немного расслабиться, и мои сны заполонит лицо с глазами цвета темного шоколада.

На лице Захара презрительная усмешка, которую мне дико хочется стереть. Он смотрит на нас через плечо, расслабленный и самоуверенный, но самоуверенность парней, как и любая система, зашатается, если выбить из-под нее стул.

Наверное, те дни, которые я провела за городом, наслаждаясь каждой секундой, пошли мне на пользу: в своей голове не перестаю быть рациональной, даже вопреки поднимающемуся внутри шторму.

– Куда ты собралась? – Антон хватает меня за локоть, как только пытаюсь встать со стула.

– В туалет, – нагло вру ему в глаза.

Он всматривается в мое лицо, но ведь поступки других людей непредсказуемы, только я никогда не сделаю ничего ему во вред. Получила свои уроки. Дважды. И я рациональна. Как никогда.

Посмотрев мне за спину, он тянет меня к себе и говорит рядом с моим лицом.

– Мне похер на него. Просто. Абсолютно. Похер.

– Я знаю… – осторожно высвобождаю локоть из его хватки.

Действительно иду в туалет. Мою руки под ледяной водой и прикладываю ладони к щекам. До этого дня мне приходилось отстаивать только собственную честь, а теперь я собираюсь отстоять честь Антона Матвеева, моего мужа. Мне это необходимо, иначе эта несправедливость будет камнем висеть на моей шее всю оставшуюся жизнь как неоплаченный долг.

Встряхнув руки, выхожу из туалета и сворачиваю к барной стойке. За столиком Антон выгибает шею, но я быстро теряю его из виду, двигаясь быстро.

Стоящая перед Захаром Юля ловит мой взгляд, что-то произнося моему бывшему. Не оборачиваясь, он кладет на стойку локоть, но вынужден развернуться, когда возникаю перед ним.

Я хотела остаться друзьями. Когда-то. Чувствовала вину, а он… его эго оказалось выше всего, что нас связывает.

Захар выгибает брови.

Не знаю, чего он ожидает, не собираюсь тратить на него слова. Я сказала ему достаточно в тот день, когда мы расстались. Попросила прощения за то, что не могу быть с ним, стерпела его оскорбления, чувствуя себя виноватой!

Больше не чувствую себя виноватой, когда до миллиметра высчитав разделяющее нас расстояние, выбрасываю вперед чуть согнутую в колене ногу и выпрямляю ее, сотрясая ударом пах моего бывшего парня.

Удар выходит отличным.

Это неудивительно, ведь вчера Матвеев учил меня этому приему половину вечера. Я дурачилась, смеялась, а мой муж утверждал, что смешного в этом приеме нет ничего, и однажды он может чуть ли не спасти мою жизнь.

– Бля-я-я-я-ть… – согнувшись пополам, Захар накрывает руками пах.

Он воет, покачнувшись. Олег придерживает его плечи, не давая упасть. Юля вскрикивает и закрывает ладонями рот.

Вокруг нас смех и свист. Возгласы, которые я почти не разбираю, разворачиваясь, чтобы вернуться за свой стол.

Антон стоит посреди зала, чуть расставив ноги и положив руки на талию. Он не смотрит на меня сурово. С упреком тоже не смотрит. Он просто пронизывает меня своим взглядом насквозь.

– И правда, не смешно, – говорю ему, проходя мимо.

За столом тишина, когда занимаю свое место.

Возвращаюсь к изучению меню, боковым зрением наблюдая, как Матвеев садится на свой стул.

Чувствую аппетит. Это распад адреналина на атомы действует на меня так? Сердце колотится…

Слышу протяжное «вау» и поднимаю глаза, глядя на очень высокую девушку-официантку, ну или кто она там.

– Я Алёна, – сообщает она мне. – Тебе пиво за счет заведения.

– Так можно? – поднимаю я брови.

– Да. Когда у меня хорошее настроение.

– А я думаю, почему у меня концы с концами не сходятся, – бросает Ник Барков.

Его поддерживает дружный смех. Тоже смеюсь, обращаясь к Алёне:

– Я Полина.

На улице совершенно стемнело, когда мы покидаем «Музкафе». Сегодня за рулем моей машины Антон, да и вообще за то время, которое мы провели вместе, я привыкла почти ни о чем не думать, оставляя выбор за нас двоих за ним.

Матвеев расслабленный.

Пока идем по тротуару, он раскачивает наши соединенные в замок руки и с усмешкой смотрит себе под ноги, а когда садимся в машину, откидывает назад голову и говорит, полуприкрыв глаза и продолжая улыбаться своим мыслям:

– Я говорил не отклоняться так назад, когда заносишь ногу.

– Мне нужно больше практики.

– Да. Наверное.

– Так мы едем?

Повернув голову, он смотрит на меня и, вдохнув, сообщает:

– Я люблю тебя. Просто хочу, чтобы ты была рядом всегда. Обещаю, что на нашу первую годовщину я подарю тебе нормальный медовый месяц.

Знаю, как это важно для него: сдержать данное слово. Поэтому не пытаюсь сказать ему о том, что самый лучший «медовый месяц» он уже мне подарил.

Посмотрев на него, тихо спрашиваю:

– А на десятую?

Его губы изгибаются в улыбке.

Заведя машину, он сообщает:

– Надо подумать.

Антон

Десять лет спустя

За окнами темно и порхает снег, когда вхожу в пустую приемную. В углу новогодняя елка, табличка на двери босса украшена колокольчиками в цвет нашего бренда. Денис смотрит в свой ноутбук, переводит на меня глаза, как только появляюсь в дверном проеме.

Я опоздал на совещание, был на объекте. Официальный рабочий день закончился полтора часа назад, у меня самого он плавающий. Фролов хотел со мной поговорить, так что я завернул в офис вместо того, чтобы отправиться по своим делам.

– Привет, – на ходу расстегиваю куртку.

– Привет.

Он убирает в сторону ноутбук и откидывается в кресле, наблюдая за тем, как усаживаюсь на ближайший к нему стул в начале длинного стола для переговоров. Этим столом пользуются нечасто. Чаще всего совещания у нас проходят удаленно, но иногда все же случаются реальные, с физическим присутствием всех тех, кого Денис хочет видеть воочию.

Вид у него философский. Складывает руки на животе, покачивая свое кресло из стороны в сторону.

– Где был? – интересуется.

– В Апрелевке.

– Как там дела?

– Все в графике. Грузить тебя нечем.

– Супер, – выпрямляется.

В моем распоряжении три заместителя, и я давно научился использовать каждую единицу так, чтобы грузить большого босса по пустякам не было никакой надобности. Он тоже давным-давно сдал на мои плечи кусок ответственности, и наша система работает без сбоев. Его бизнес на пике своей прибыли, моя прибыль от этого тоже прогрессирует. Когда-то нас было двое, теперь у нас почти два десятка сотрудников, и это не считая внештатных. В этом году фирме стукнуло десять лет, корпоратив был с размахом.

– У меня есть информация, что с тобой связывался «ГринГрупп», – сообщает деловым тоном.

Вздохнув, забрасываю за голову руки.

Конкуренты связываются со мною не в первый раз, но он прекрасно знает, что им всем я отвечал отказом. Почему завел разговор сейчас? Наверное, потому что в курсе, что предложение мне сделали сказочное.

– Пару дней назад, – отвечаю на его вопрос.

Он разминает шею, смотрит в мои глаза, выжидает паузу – его любимый прием, когда нужно кому-то пощекотать нервы. В моем случае это ни к чему, мы знаем друг друга слишком хорошо, чтобы не ходить вокруг да около, тем не менее, я всего лишь наемный работник, а он мой работодатель, даже несмотря на то, что мы каждую пятницу паримся в его бане.

– Ладно, – снова откидывается в кресле. – Я прекрасно знаю твою стоимость на рынке труда, озолотить тебя, как они, я пока не могу, бизнес-план Питерского филиала пока в зачаточном состоянии, но через года полтора он пойдет в реализацию.

– Я в курсе.

– Я знаю, что ты в курсе. Я отдам этот проект тебе, если ты готов подождать немного. Год или два. Смотря, как быстро соберем инвесторов.

Он смотрит на меня ровно, но фирменно-твердо.

Мое настроение ползет вверх, так что быть таким же ровным я не могу. Прямо сейчас меня избавили от дилеммы, из-за которой, что уже греха таить, парился последние два дня. Как наемный работник я должен думать о своих перспективах, и я о них думал. Мне нужно двигаться вперед. Этого требует и мой внутренний перфекционист, и мое честолюбие, и тяга к росту, как карьерному и финансовому, так и ментальному. Я не должен объяснять Денису таких вещей, он все сам прекрасно понимает. Я же знаю все возможности своего работодателя, знаю, что он может мне предложить, и ждал этого.

Устало посмеиваюсь, глядя в окно:

– Это отличное предложение.

– Ты согласен?

– Я могу подумать? – смотрю на него. – Это все же переезд. Мне нужно с женой обсудить.

Мы оба понимаем, что это чушь собачья, но обсудить вопрос мне действительно нужно.

– Конечно, – смотрит на меня испытующе. – Я бы сделал тебе это предложение вне зависимости от «ГринГрупп». Если я тормозил, то только потому, что… – взяв паузу, тоже посмеивается. – Я не хочу расставаться ни с сотрудником, которому будет сложно найти замену, ни с другом. Эгоизм, – разводит руками. – Но, как и сказал, я знаю, чего ты стоишь. И кроме тебя этот проект никому бы не доверил.

– Не думаю, что нашу дружбу способно убить расстояние, – говорю с иронией, кривя губы усмешкой.

Ден тоже кривится и ухмыляется. Мы оба понимаем, что ностальгии во всем этом дохера, как и выводов, которые иногда приходят только с возрастом. Обстоятельства вокруг тебя могут меняться, города тоже, чем больше вокруг твоей жизни движения и развития, тем больше вероятность того, что и тебя это движение увлечет за собой. Я не говорю за других, но у меня есть обстоятельство, которое новый виток жизни и карьеры поможет пережевать и усвоить без сильных внутренних штормов – это моя семья.

Куда бы я ни отправился, она будет рядом. Большего мне не нужно.

– После праздников жду твоего ответа, – Денис встает и медленно идет к окну. – Семье привет. Ждем вас на Новый год, если желание будет. Мы на даче осядем. Народу соберется много. У вас какие планы?

– Да такие же примерно, – встаю. – Завтра на дачу выезжаем, только тестя и тещу с вокзала подхватить нужно.

У нас с Деном загородные дома через забор, так что в любом случае не разминемся.

– До завтра тогда, – кивает. – И, Тох, – переводит на меня взгляд, – совет директоров предварительно мое предложение уже поддержал.

С учетом того, что я тоже член этого совета, голосование, судя по всему, будет условным.

– Оперативно, – хмыкаю.

– Работа на опережение, – пожимает он плечами.

Если в каждом человеке есть внутренний ребенок, то мой точно не сдох, именно поэтому я перманентно улыбаюсь даже лютой московской пробке, пока двигаюсь по городу. Несмотря на усталость, в этот день еще один пазл моей жизни лег на свое место, и этой легкостью где-то в недрах моей головы хочется просто наслаждаться, забив на то, что жизнь часто похожа на черно-белые полосы, и это нормально.

У одного из районных судов десять минут ищу место для парковки. Бесполезно. Паркуюсь во дворе через два дома и быстрой трусцой возвращаюсь к зданию суда, посматривая на часы.

Мороз сковывает мышцы на лице, пока скриплю снегом, расхаживая за углом туда-сюда, чтобы согреться.

В свете фонаря крутятся мелкие снежинки.

Оборачиваюсь на возню под козырьком крыльца. Туда из дверей высыпает народ, в маленькой толпе я сразу нахожу Полину, одетую в светло-серый длинный пуховик и белую шапку.

Пристроившись плечом к стене, наблюдаю.

Она возится, засовывая в большую сумку на плече какие-то документы. Рядом с ней высокий, тощий брюнет в пальто и без шапки галантно помогает сумку придержать. Переговариваются, отойдя в сторону.

Я чешу языком зубы, наблюдая эту картину.

Этот петух давно меня бесит. Меня не может не бесить человек, который смотрит на мою жену, на каждом слове заглядывая ей в рот. Если бы его интерес к тому, что она говорит и делает, был стопроцентно профессиональным, проблемы бы не было, но у этого типа в башке рот моей жены выполняет другую функцию.

Мне хватает опыта, чтобы утверждать это безапелляционно.

Это ее коллега из адвокатской конторы, в которой она работает последние четыре года. Они с ним часто работают в паре.

Он предлагает подвезти. Она отказывается. Смотрит на часы. Оглядывается. Тень, в которой я стою, меня прячет.

Петух тянет резину, но все-таки уходит, оставляя ее у крыльца одну.

Она снова лезет в сумку, находит свой телефон. Мой тут же начинает звонить в кармане куртки.

Наклонившись, загребаю с земли снега и леплю снежок, которым запускаю по заднице адвоката Матвеевой.

Пискнув, подскакивает на месте и стрелой поворачивает голову.

Выхожу из тени, медленно двигаясь на Полину.

Она хотела почитать документы по дороге в офис, поэтому я сам отвез ее туда утром, чтобы ей не пришлось садиться за руль и тратить время на дорогу. Приносить работу домой она не любит, поэтому у нее есть тысяча и один способ, как этого избежать. Я готов обеспечить ей любые условия на данном пути, как и себе самому. Тоже стараюсь не тащить работу домой, ее и так выше крыши в моей жизни. В первые годы нашей совместной жизни это было не так просто, а потом мы начали искать компромиссы и варианты. Иногда бурно, иногда конструктивно. Просто мы умеем договариваться, вот и все. Иногда пиздец, как бурно, иногда конструктивно.

– Очень смешно, – Поля отряхивает попу. – Давно ждешь?

– Не-а.

Беру ее за локоть и тоже отряхиваю.

На моем лице расслабленная лыба, это не может не броситься в глаза.

Воротник пуховика скрывает ее подбородок и почти закрывает губы, но из-под края шапки на меня смотрят большие голубые глаза, в которых с удовольствием тону. Мне это позволено, у меня на нее все права.

Моя жена прикусывает губу, спрашивая:

– Как день прошел?

– Он еще не «прошел», – замечаю. – Че этот тощий гризли от тебя хотел? Предлагал к нему поехать? – спрашиваю без раздражения.

– О господи, – закатывает она глаза. – Ты опять за свое?

– Ну, повестка-то все еще актуальна. Мою жену хочет какой-то хлыщ. Я реагирую. Пока только словесно, обрати внимание.

– Я же не психую оттого, что твой кабинет прямо напротив бухгалтерии, которая набита женщинами до тридцати…

– Я разве психую?

– Слава богу, у тебя хватает ума этого не делать.

– Я слишком редко бываю в офисе, так что твой аргумент слабый.

– Мой аргумент прочнее некуда. Я знаю все, что в вашей бухгалтерии творится, скажи спасибо своей сестре. Знаешь, о чем спрашивает каждая новая сотрудница, и не только бухгалтерии?

Моя сестра подрабатывает в фирме, в основном на должности «бумажного» разнорабочего, но коммуникабельность у нее запредельная.

– Надеюсь, о своей зарплате, – предполагаю.

– Нет. О том, женат ли ты.

– Все знают, что женат.

– То же самое и меня касается.

– Не аргумент, – цокаю. – Этому петуху пофиг на то, что я ему могу нос подправить. Он влюбленный и бесстрашный.

– О-о-о, – втискивает свою руку мне под локоть. – Хватит.

– Пожалуй, – веду ее к машине.

– Смени тему, иначе поеду на такси.

– Окей, – хмыкаю, вдыхая свежий воздух поглубже. – Если говорить о пристрастиях, бухгалтера меня не вставляют. Я предпочитаю адвокатов.

– Ну, тогда помни, что в случае развода я обдеру тебя как липку.

Запрокинув голову, смеюсь, заставляя работать скованные морозом мышцы на лице.

Угроза не беспочвенная.

Моя жена – адвокат по разводам. Я бы и без суда отдал ей все, что попросит. Единственное, чего я бы ей не дал – этого самого развода. Думаю, в тот день, когда она перестанет меня любить – я просто сдохну, и развод ей не понадобится.

– До развода доводить не будем, – предлагаю лениво. – Обратимся к семейному психологу.

– Тебя ни один семейный психолог не вывезет.

– Просто я не люблю психологов. Меня вставляют адвокаты.

Она смеется, тоже запрокинув голову.

Я наслаждаюсь звуками ее смеха.

Нам не нужен психолог.

Многие вещи из тех времен, когда мы только начинали отношения, чуть стерлись из памяти. Разные мелочи, какие-то дни. Такие же абсолютно расслабленные, как этот вечер. Они стали одной общей картинкой, смазанной, но при этом наполненной эмоциями и прочим. От некоторых остались фотографии, от каких-то только флешбэки, вроде нашей первой брачной ночи или того дня, когда моя жена появилась на пороге моей убитой съемной московской квартиры с тремя охеренно большими чемоданами.

Я не мог за ней приехать, она приехала сама.

Я ждал ее на четыре дня позже, даже посуду не помыл.

Это был канун Нового года, в точности как сейчас.

Это было тридцатого декабря десять лет назад.

Это было ярко. Черт. Это было…

Разговор с Денисом макнул меня головой в те времена, где мне двадцать три и у меня нет НИ. ХЕ. РА. Ничего, кроме Полины. Не уверен, что и сейчас что-то изменилось. Теперь у меня есть много чего, но только с ней я по-прежнему хочу все это разделить.

Дверь в нашу квартиру открывает Варя.

Моей сестре девятнадцать. Они с матерью перебрались в столицу семь лет назад. Мама работает в фирме в отделе кадров. У нас с Варей есть отчим, в целом отличный мужик, но у меня часто возникает ощущение, что давать ей пиздюлей как следует, он никогда не пробовал.

– Че это такое? – спрашиваю, заходя в квартиру вслед за Полиной. – Шорты-трусы? – киваю на одежду сестры.

– Господи, как душно! – она лезет в шкаф, начиная извлекать оттуда свою верхнюю одежду.

– Хочешь задницу отморозить? Тебе еще рожать, – сваливаю на комод телефон и ключи.

– Привет, – Полина целует ее щеку, раздеваясь.

– Привет, – Варька целует ее в ответ. – Мы поели…

Клацанье когтей по полу извещает о появлении нашего пса. Десятилетний метис устало тычется носом сначала в ладонь Полины, потом в мою.

Достаю из ящика поводок.

– Мамочка… папочка…

На пороге коридора с противоположной стороны возникает моя четырехлетняя дочь. Черные волосы у нее, как обычно, в полном бардаке, майка и шорты – тоже. Судя по капризно выпяченной губе, она собирается плакать.

Все-таки сбрасываю куртку, глядя, как она семенит босыми ногами по полу.

– Что случилось, Кукушонок? – сажусь на корточки, раскрывая для нее руки.

Полина разувается, наблюдая за нами.

Маленькие руки обнимают мою шею.

Сжав хрупкое тело в объятьях, встаю вместе с Соней. Целуя ее висок, слышу тихое:

– Там…

– Что там? – бормочу в ее волосы.

– Там упала ваза…

– Ваза?

– Это не я… это Захар… – лепечет она.

Полина улыбается, Варя тоже.

– Точно? – спрашиваю чуть строго.

– Угу…

Пес поднимает на нас печальные глаза, и я почти ей верю.

– Придется его наказать.

– Не надо… – хнычет дочь.

Почти девять вечера, ей пора спать. В это время суток расплакаться для нее не проблема.

– Тс-с-с… – шепчу. – Завтра поговорим.

– Угу… – хлюпает носом. – Завтра…

Целую еще раз и отдаю ее Полине.

Соня обхватывает ее ногами и кладет голову ей на плечо, потирая кулаком глаз. Полина свои прикрывает, прижимаясь губами к маленькому лбу, потом уносит нашу малявку по коридору, велев мне тихо:

– Дай Варе на кино.

Перевожу глаза на сестру, которая прикрыла задницу длинным пуховиком. Завязывая шарф, она добавляет:

– И на такси.

Обычно за дочерью присматривает няня, но сегодня мы с Полиной оба задержались. На этот случай у нас есть Варя, нянька из нее отличная.

– Ты домой, надеюсь? – спрашиваю, делая ей перечисление.

– Надейся, – пожимает она плечом.

– Не борзей, ребенок.

– Очнись, мне девятнадцать. Я совершеннолетняя.

– Надеюсь, мозги ты с собой носишь.

– И презервативы тоже.

– Тогда вопросов нет. Как там зовут твоего парня?

– Его зовут Майкл.

– Передай ему, что я эти презервативы заставлю его сожрать, если он решит ими воспользоваться по назначению.

– О-о-о, иди в задницу! – шипит сестра.

Ухмыляюсь, уступая ей дорогу.

– До свидания! – выносится за дверь, прихлопнув ее за собой.

Смотрю на Сахарка, который терпеливо ждет, пока соизволю вывести его на улицу. Выходить дико не хочется, но сам он себя не выгуляет. Его официальную кличку дочь не смогла осилить, поэтому к нему прилипла неофициальная. Даже спустя десять лет это немного веселит.

– Ладно, пошли, – снова надеваю куртку.

Мы управляемся за десять минут. Наш пес слишком стар, чтобы таскаться по пятнадцатиградусному морозу дольше. Видеть его таким чертовски грустно, но здесь ничего не поделаешь.

В квартире повсюду приглушенный свет и тишина. Дверь в комнату дочери плотно прикрыта. Стараюсь не шуметь, Полина укладывает Соню спать.

Порывшись в холодильнике для вина, достаю бутылку красного и снимаю два бокала с подвесного держателя. Наполняю оба, слушая тихие шаги сзади. Через секунду мою талию обнимают руки жены, к спине прижимается ее грудь, между лопаток ложится ее щека.

Делая глоток, прикрываю от удовольствия глаза.

Полина водит ладонями по моей груди, спускается ниже, сжимая мои яйца через джинсы. Кровь медленно отправляется вниз, напрягая член.

– Твоя мать считает, что я рожаю тебе слишком мало детей, – слышу нежный голос Поли. – То есть плохо выполняю свои главные обязанности.

– Можешь все валить на меня, – бормочу.

– Она не поверит… все равно плохой буду я…

– По мнению твоей, я тоже такое себе приобретение.

– Неправда… – смеется мне в спину. – Она хвастается тобой перед всеми своими знакомыми.

– Но не забывает намекнуть, что мне еще есть куда расти.

– Она готовит для тебя. Это само по себе признание.

– Так вот что это? – улыбаюсь.

– Да…

По правде говоря, у меня нет проблем с тещей. Что касается Полины… моя мать поздравила меня с годовщиной свадьбы через три года после той. Не такой уж большой срок для признания моего выбора, а на десятую годовщину она подарила нам «оберег для семьи и дома» ручной работы некоего деревянного зодчего. Собственно говоря, мы научились сосуществовать в гармонии. Все мы. А после рождения Сони вообще вышли на новый уровень. Теперь мне не приходится заливать в себя виски, чтобы выдержать очередную встречу наших матерей. Они бывают слишком поглощены внучкой, им просто не хватает ресурса вытрахивать друг другу мозги. Ну а мой тесть, с ним у меня проблем никогда и не было. Его компанией, как и прежде, я наслаждаюсь, а он, кажется, наслаждается жизнью, потому что три года назад вышел на пенсию.

Может быть, дело в том, что когда-то мы не оставили им выбора, но ни один из наших родителей никогда не пытался встать между мной и моей женой. Случись это хоть единожды, свою реакцию даже для себя я боюсь предсказывать. Может быть, дело не в выборе, а в том, что они тоже это поняли. Что обрастая панцирем из жизненного опыта, я становился все жестче и жестче к попыткам мною манипулировать или проверять на прочность мое терпение. Именно наличие в моей жизни Полины спасло меня от того, чтобы не стать в край бескомпромиссной скотиной, я совсем не уверен, что смог бы стать хорошим мужем для какой-то другой женщины. Просто никакая другая никогда не будет той самой – девушкой, на которую запал с первого взгляда.

Чувствуя мое возбуждение, Полина начинает дышать чаще, а ее тело настойчивее тянет из меня энергию, которой я всегда готов с ней делиться.

– Я хочу еще одного ребенка… – шепчет она.

В первый раз она сказала примерно то же самое. Выбор я всегда оставлял за ней, ведь она хотела построить карьеру. И молчаливо давала мне время самому встать на ноги.

– Я тоже, – отвечаю, посылая на этот вечер к чертям перспективу нашего переезда и все, что не касается поднятой только что темы.

Отстранившись, Полина делает мелкие шаги назад, развязывая шелковый бант блузки у себя на шее и доставая ту из-за пояса клетчатой строгой юбки.

Развернувшись, наблюдаю за этим раздеванием и за тем, как она манит меня пальцами, говоря:

– Иди ко мне…

Сделав большой глоток, ставлю стакан на стойку бара и двигаюсь следом, снимая с себя свитер.

Я в гребаном предвкушении окунуться в то, что моя жена дает мне с огромным удовольствием – свою нежность, даже когда хочет, чтобы я брал ее жестче. Это ее природа – быть нежной для меня и нашего ребенка.

На ее пальце поблескивает узкий серебряный ободок обручального кольца. Я давно подарил ей другое. То, которого она достойна, но она продолжает носить этот узкий серебряный ободок. Как и я.

Ловлю ее спустя два широких шага. Сжимаю талию и кладу ладонь на шею, приникая к мягким манящим губам.

– М-м-м… – тянет с наслаждением, заглядывая в мои глаза. – Я люблю, когда ты такой…

– Думающий членом? – с хрипом целую ее шею.

– Только мой… – шепчет, возвращая мне поцелуй.