НЕПОРОЧНАЯ ВДОВА

ДЖИН ПЛЕЙДИ

Солнце выхватывало острые кремни в серых стенах башен, заставляя их сверкать подобно алмазам. Стояла изнуряющая жара; придворные потели под стомаками, поверх которых были изящно зашнурованы их дублеты, но никто не смел даже пошевелиться, чтобы откинуть длинные широкие рукава верхних одеяний. Взоры всех мужчин и женщин были прикованы к арене, где лев — один из самых великолепных и свирепых в королевском зверинце — вступил в кровавую схватку с четырьмя английскими мастифами. Псы были крепкими и азартными, но этот лев еще не знал поражений. Он рычал, выказывая презрение к четырем собакам, а зрители подбадривали его криками.

— А ну, Рекс, задай им жару! — крикнул мальчик, сидевший в королевской ложе.

Щёки его рдели, отливающие рыжим золотом волосы сияли на солнце, а голос звенел от возбуждения.

Девочка, сидевшая рядом с ним — она была на несколько лет старше, — успокаивающе положила руку ему на плечо; некоторые зрители отвлеклись от зверей, переведя взгляд на детей. Многие невольно заражались азартом мальчика, ибо в жизненной силе и веселье юного принца Генриха таилось нечто неотразимое.

Сам же Генрих не замечал ничего, кроме битвы на арене. Он хотел, чтобы победили мастифы, но не верил, что это возможно. Рекс был лучшим львом в мире, потому его и назвали Рексом.

Король со своего почетного места зорко наблюдал за происходящим. Он сидел прямо, одетый не столь пышно, как многие из его подданных, ибо этот человек не терпел траты денег на внешнюю мишуру. Деньги, по его убеждению, должны делать новые деньги. Такова была его политика со времен битвы при Босворте. И каков результат? Некогда пустая казна теперь была полна, находясь под неусыпным надзором скупого монарха и постоянно пополняясь благодаря его хитроумным схемам; хотя он первым признал бы, что многим обязан двум своим способным министрам — Ричарду Эмпсону и Эдмунду Дадли, которые сейчас сидели рядом с королевской семьей, посверкивая цепкими глазами юристов.

Взгляд короля ненадолго задержался на королеве — красивой женщине, которой он втайне гордился. Но он был не из тех, кто выставляет чувства напоказ, и никогда не позволил бы Елизавете Йоркской узнать, насколько высоко он ее ценит. Когда права человека на престол сомнительны, когда среди его предков есть намек на незаконнорожденность, нужно быть осторожным. Генрих VII был осторожным человеком.

Елизавета была хорошей женой, и он ни разу не пожалел об этом браке, даже вспоминая свою юношескую влюбленность в Мод Герберт или более зрелую страсть к Кэтрин Ли. Он был не тем мужчиной, кто позволит эмоциям встать на пути амбиций.

Как только Ричард III был повержен, как только Генрих понял, что великая цель почти достигнута, он перестал думать о Кэтрин Ли; он знал, что для него есть лишь одна подходящая невеста — Елизавета Йоркская, дабы дома Йорков и Ланкастеров могли объединиться и принести мир Англии. Генрих VII никогда не вел войн, если мог их избежать, ибо война для него означала потерю золота.

Он взглянул на свою семью и позволил чувству удовлетворения на миг приподнять уголки его сурового рта. Два сына и две дочери.

— Неплохо, весьма неплохо, — пробормотал он про себя.

Елизавета была беременна шесть раз, и пока они потеряли только двоих, что, учитывая судьбу большинства детей, было поистине удачей.

Правда, Артур, старший сын и принц Уэльский, которому не исполнилось и пятнадцати, был болезненным мальчиком. Он был довольно красив со своим нежным бело-розовым лицом, но в его случае это не служило признаком здоровья. Артур слишком часто кашлял; бывало, он харкал кровью; и все же он жил.

Возможно, был бы повод для тревоги, не будь у Артура такого брата, как Генрих. Вот уж принц, способный усладить взор любого родителя. Взгляды и сейчас обращались к этому десятилетнему мальчику. То же происходило, когда они появлялись на людях. Именно юного Генриха звал народ. Именно ему дарили улыбки. К счастью, Артур обладал мягчайшим нравом и не знал зависти. А может, он просто слишком уставал, чтобы завидовать; может, он был благодарен этому крепкому, полному жизни брату, который выглядел таким свежим даже после целого дня верховой езды и всегда знал, как ответить на приветствия толпы.

Между двумя мальчиками сидела Маргарита, полная достоинства принцесса, выглядевшая старше своих двенадцати лет; она бдительно присматривала за своим буйным братом Генрихом, который, как ни странно, не возражал против этого. Приятно было видеть такую привязанность между братом и сестрой. А по другую сторону от Генриха сидела Мария, очаровательное создание пяти лет от роду, немного своевольная — возможно, из-за своей миловидности, и, несомненно, чересчур избалованная по той же причине.

«Четверо детей, — размышлял король, — и лишь здоровье Артура внушает тревогу. Дочь Эдуарда хорошо исполнила свой долг».

Королева повернулась к нему с улыбкой. Она прочла его мысли. Она знала, что он изучает детей и думает: «Есть время и для других».

Елизавета Йоркская подавила внезапно вскипевшую обиду. Единственное подлинное желание ее мужа — возвеличивание трона. Она была ему дорога, это она знала, но не из-за красоты или талантов, которыми могла обладать, а потому что была дочерью Эдуарда IV, и их союз принес Англии мир; к тому же она подарила ему детей, четверо из которых были живы.

Среди зрителей нарастало напряжение; внимание короля вновь переключилось на арену, где битва пошла не так, как ожидалось. Рекс лежал на спине: один из мастифов вцепился ему в горло, остальные набросились сверху, раздирая плоть окровавленными челюстями.

Принц Генрих вскочил на ноги.

— Они одолели Рекса! — закричал он. — О, браво... браво!

Крик подхватили зрители, пока безжизненное тело Рекса лежало на песке, а собаки продолжали терзать его.

Королева слегка наклонилась к королю.

— Я бы не поверила, что собаки способны одолеть льва.

Король не ответил, но подозвал одного из смотрителей зверинца.

— Уберите собак, — приказал он. — Тушу льва унести, а затем вернитесь ко мне.

Когда человек низко поклонился и удалился исполнять королевский приказ, среди детей поднялся взволнованный гомон.

Генрих кричал:

— Ты видел? Артур, ты видел?..

Артур был бледен.

— Не по нраву мне такие забавы, — пробормотал он.

Генрих рассмеялся над ним.

— А я люблю забавы больше всего на свете, и никогда еще не видывал такой битвы.

Мария спросила:

— Что случилось со львом?

Но никто не обратил на нее внимания. Маргарита сжала руку Генриха.

— Тише, — прошептала она. — Разве ты не видишь, что наш отец недоволен?

Генрих повернулся и уставился на короля.

— Но почему... — начал он. — Я бы подумал, что это славная потеха. Я...

Суровый взгляд короля остановился на сыне.

— Генрих, — произнес он, — однажды ты поймешь, что твои мысли куда интереснее тебе самому, нежели окружающим.

Генрих выглядел озадаченным, но унять его бьющую через край энергию было невозможно.

Король подал знак одному из смотрителей.

— Пусть выведут медведей и цепных псов, — сказал он.

***

Собравшиеся застыли в ужасе.

Перед ними на арене воздвигли эшафоты, и на них покачивались тела четырех английских мастифов — тех самых псов, что всего полчаса назад столь доблестно сражались с королевским львом.

Король молча наблюдал за присутствующими. Его главные советники, Дадли и Эмпсон, тоже смотрели на толпу.

Фарс был окончен, но каждый должен был усвоить урок, ради которого всё это затевалось.

Собак приговорили к смерти за государственную измену. Они посмели уничтожить Рекса — льва. Они были предателями.

Король приказал зачитать приговор, прежде чем на шеи животных накинули веревки. А затем произнес своим низким мрачным голосом:

— Так да погибнут все предатели!

Его подданные смотрели на корчащихся в петле псов, но думали они при этом о короле.

Поистине, должно быть, его одолевают страхи, раз он не смог удержаться и не указать им на судьбу тех, кто пытался посягнуть на власть королей.

Генрих внезапно поднялся, и, когда он покинул свое место, его семья и ближний круг приготовились последовать за ним.

Игры на сегодня закончились.

***

Дети убежали в личный сад. Снаружи было приятно, так как с реки начинал дуть свежий ветерок.

Они были необычно молчаливы — казнь четырех мастифов присмирила их. Они часто собирались здесь, в этом чудесном саду, где так сильно пахло розами, когда родители жили во дворце лондонского Тауэра. Сейчас привычная обстановка радовала их, ибо увиденное зрелище оказалось неожиданным, и находиться в хорошо знакомом месте было утешительно. Они считали этот сад своим маленьким владением; здесь они чувствовали себя укрытыми от церемоний, составлявших столь значительную часть их жизни. Могучие стены Колыбельной башни и Колодезной башни служили надежным заслоном от чересчур любопытных глаз. Здесь они могли забыть, что они принцы и принцессы, и побыть просто детьми.

Генрих нарушил молчание.

— Но почему! — потребовал он ответа. — Те четыре храбрых мастифа... предатели! Как они могли быть предателями?

Мария заплакала. Она любила собак и была в восторге, когда четверо псов одолели жестокого льва. Если бы ей так часто не твердили, что принцессы не плачут на людях, она бы разрыдалась еще в тот момент, когда увидела, как им на шеи накидывают веревки.

— Тише, Мария, — сказала Маргарита, строгая Маргарита, которая следила за порядком, словно была самой старшей. Кто-то, как часто указывала Маргарита, должен призывать семью к порядку, а Артур в этом отношении был бесполезен.

Мария послушно перестала плакать, но было ясно, что забыть мастифов она не может.

Артур повернулся к Генриху. В этот миг он выглядел почти таким же старым, как его отец.

— Все это так легко понять, — сказал он.

— А я не понимаю, — горячо воскликнул Генрих.

— Это потому, что ты всего лишь мальчишка, несмотря на все твое высокомерие, — парировала Маргарита.

— Не смей называть меня мальчишкой. Я такой же высокий, как Артур.

— Может и так, но это не делает тебя взрослым, — отрезала Маргарита.

Артур произнес почти устало:

— Наш отец приказал повесить собак, потому что они применили свою силу против Рекса. Рекс был королем зверей отца, а имя Рекс означает «Король». Отец показывал всем этим людям, что бывает с теми, кто меряется силой с королями.

— Но собак отправили на арену драться, — настаивал Генрих. — В этом нет смысла.

— Поступки королей не всегда кажутся осмысленными, — ответил Артур.

— А я бы хотел, чтобы здравый смысл торжествовал всегда.

— Я... я... я! — передразнила Маргарита. — Клянусь, ты используешь это слово чаще любых других.

— Разве Король не должен показывать подданным, что он человек здравого смысла? — не унимался Генрих.

— Нет, — ответил Артур, — только то, что он Король, которого следует бояться.

— Я не хочу, чтобы собаки были мертвы, — крикнула Мария и громко всхлипнула.

Маргарита опустилась на колени и, достав из кармана платок, вытерла слезы Марии.

— Разве тебе не говорили, что недостойно принцессы реветь, как крестьянка?

— Но они убили собак. Они надели им веревки на шеи. Они убили...

— Я понимаю, — произнес Генрих своим звонким голосом, — что всех предателей нужно вешать, но...

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — скомандовала Маргарита. — Я должна унять этого ребенка, пока она не подняла шум. Ну же, Мария, что скажет твоя новая сестра, когда приедет сюда и увидит такую плаксу?

Мария перестала плакать; было очевидно, что она забыла о смерти собак и думает о новой сестре.

— Только представь, — продолжала Маргарита, — она проделала такой путь через море, чтобы стать нашей сестрой. Так что вместо четверых нас станет пятеро.

Артур отвернулся от остальных, делая вид, что рассматривает одну из роз. Его смущали эти разговоры о скорой женитьбе. Предстоящее событие тревожило его куда сильнее, чем он готов был признать.

— Она будет большой, как ты? — спросила Мария, заглядывая в лицо Маргарите.

— Больше. Она старше.

— Такая же старая, как наш отец?

— Не говори глупостей. Но она старше Артура.

— Значит, она, должно быть, очень старая.

— Артур на самом деле не так уж и стар, — вставил Генрих. — Я почти такого же возраста, как Артур.

— Чепуха, — сказала Маргарита, — ты на пять лет моложе.

— Значит, через пять лет и у меня будет свадьба.

Маргарита резко сказала:

— Тебе уготована церковь, Генрих. Это значит, что никакой женитьбы у тебя не будет.

— Будет, если я захочу, — огрызнулся Генрих; его маленькие глазки на пухлом лице с ямочками внезапно сузились.

— Не болтай ерунды.

— У Артура ее тоже может не быть, — продолжал Генрих, которому не нравилась мысль, что у брата будет то, чего не может быть у него. — Сдается мне, его испанка что-то долго едет.

Артур повернулся к ним лицом. Он сказал:

— Ее корабли попали в беду. Ей предстоит долгий и опасный путь.

— И все же, — сказал Генрих, — мы уже давно слышали, что она отправилась в путь... а ее все нет и нет.

— В Бискайском заливе штормы, — вставила Маргарита.

— Может быть, — злорадно выкрикнул Генрих, — она утонет. Тогда у тебя тоже не будет свадьбы.

Артур мягко кивнул; казалось, эта возможность его ничуть не встревожила.

«Бедный Артур, — подумала мудрая Маргарита, — он не ждет с особой радостью роли мужа».

Ей пришло в голову, что тема испанского брака на самом деле не намного веселее темы мастифов.

— Я пойду сыграю в теннис, — внезапно заявил Генрих.

Это означало, что он покидает семейный круг, потому что Артур играл недостаточно хорошо для него. Генрих пойдет искать самых резвых мальчишек и, несомненно, выиграет — не только потому, что ненавидел проигрывать и его соперники знали об этом, но и потому, что он действительно преуспевал во всех играх. Артур запрется в своих покоях, чтобы читать или предаваться раздумьям. Маргарита передаст Марию нянькам, а сама займется вышиванием с избранными компаньонками, ведя легкую беседу, но думая о браке Артура с инфантой Испании и гадая, какие еще браки готовятся. Почти наверняка следующим будет ее собственный. Ей не повезет так, как Артуру, который, по крайней мере, останется дома. Она полагала, что ей придется отправиться в дикую страну за границей.

***

Королева при первой же возможности удалилась в свои покои. Зрелище вызвало у нее отвращение и тревогу. Она была потрясена тем, что ее муж так выдал себя. Она не смела взглянуть на него, когда он сидел, с каменным лицом уставившись на эти бьющиеся тела, но точно знала, какое у него было выражение. Его губы были, должно быть, плотно сжаты, а глаза — сощурены и расчетливы. Она понимала его натуру куда лучше, чем он мог вообразить. За свою жизнь она часто видела то страшное очарование, которым корона обладала для некоторых мужчин и женщин; она видела, как они шли навстречу гибели и смерти, чтобы завоевать, а затем удержать ее.

И все же Генрих, ее муж, не понимал этого. Он вообще не понимал ее и не пытался понять. Он был человеком, замкнутым в своих чувствах, и не делился ими ни с кем. Лишь к двум вещам питал он всепоглощающую страсть: к короне и к золоту; и их, она знала, он любил с такой силой, какой никогда не испытывал ни к чему и ни к кому иному.

Сама она была уже не молода, отметив в прошлом феврале тридцать пятый день рождения; и в течение этих тридцати пяти лет больше всего ей не хватало безопасности.

Красавец-отец души в ней не чаял; он планировал для нее великий брак, и когда ей было девять лет, ее обручили с Карлом, старшим сыном Людовика XI, и она помнила, как в то время все называли ее мадам дофина. Она помнила уроки французского, которые брала тогда. Отец говорил, что ей необходимо бегло говорить на языке страны, которая однажды станет ее домом. Она также научилась писать и говорить по-испански.

Вспоминая те ранние дни, она проговорила про себя: «Испанский пригодится, когда прибудет инфанта... если инфанта вообще когда-нибудь доберется до нас».

Ох уж эти королевские браки! Разве можно быть уверенным, что они состоятся, пока своими глазами не увидишь обряд венчания? Уж ее-то брак с дофином так и не случился; она помнила тот день, когда в Вестминстерский дворец пришла весть, что Людовик просит для своего сына руки Маргариты Австрийской.

Елизавета помнила ярость отца; помнила, как горячая кровь приливала к его лицу, как наливались ею глаза. Вскоре он умер — и некоторые шептались, что причиной тому был гнев, вызванный этой вестью.

С тех пор она страшилась подобных чувств. Ибо то было началом бед. Отец умер, дядя захватил корону, а она сама с матерью и родными искала спасения в Вестминстерском убежище, откуда у них забрали ее маленьких братьев, чтобы заточить в Тауэр — тот самый Тауэр, где она сидела сейчас. Где-то здесь покоились тела двух юных принцев, таинственным образом исчезнувших из своих покоев. Она так живо помнила их, своих маленьких братьев, которых так нежно любила. Что же с ними стряслось? Они стояли на пути к трону. На пути ее дяди Ричарда? Или на пути ее мужа, Генриха?

Она не смела думать об их участи.

Все это случилось так давно. Дядя Ричард, некогда помышлявший взять ее в жены, нашел свою смерть в битве при Босворте; началась эпоха Тюдоров.

Именно казнь мастифов заставила ее погрузиться в мысли о прошлом. В этом поступке сквозил предательский страх мужа, его решимость показать всем, кто осмелится восстать против него, какая кара их ожидает.

За этими раздумьями и застал ее Генрих. Она знала: он пришел, чтобы узнать, что она чувствует после случившегося на арене, хотя прямо он об этом не спросит. Он никогда не спрашивал ее совета или мнения. Он твердо решил, что она должна оставаться лишь его консортом. Это стремление сохранить собственное превосходство сквозило во всем. Елизавета видела в этом слабость, которую он пытался скрыть за напускным высокомерием.

— Ты отдыхаешь? — спросил он.

Он явился к ней без доклада. Даже сейчас это немного удивило ее — ту, что помнила пышные церемонии, которыми окружал себя ее отец.

Она подала ему руку, и он поцеловал ее без особого изящества.

— Жара на арене была невыносимой, — сказала она. — В какой-то миг я испугалась, что Артуру станет дурно.

Король нахмурился.

— Здоровье мальчика оставляет желать лучшего, — произнес он.

Королева согласилась.

— Зато юный Генрих, — пробормотала она, — с каждым днем все больше походит на моего отца.

Королю это польстило; ему нравилось, когда напоминали, что дедом его сына был Эдуард IV. Но он не желал, чтобы Елизавета заметила, сколь велика его гордость, а потому сказал:

— Будем надеяться, он не унаследует пороки твоего отца.

— У него было много добродетелей, — тихо возразила Елизавета.

— Добродетели давали ему силу бороться за трон; они привлекали людей на его сторону. Но погубили его именно пороки. Будем надеяться, юный Генрих не будет столь падок на хорошую еду, вино и, прежде всего, на женщин.

— Генрих о себе позаботится. Меня тревожит Артур.

— Скоро здесь будет инфанта, и мы отпразднуем свадьбу. — Генрих потер руки, и его суровое лицо вдруг озарилось улыбкой.

Елизавета знала, что он мысленно подсчитывает приданое инфанты и поздравляет себя с тем, что нельзя было заключить более выгодного союза, чем с Испанией.

Генрих повернулся к королеве.

— С Фердинандом нужно держать ухо востро. Не уверен, что ему можно доверять. Он постарается все устроить к собственной выгоде.

— Ты тоже проницателен, — напомнила ему жена.

Генрих кивнул.

— Мне было жизненно необходимо взращивать в себе проницательность. Я буду весьма доволен, когда приданое окажется у меня, а брачный обряд свершится.

— Похоже, нашу инфанту задерживает не отцовская дипломатия, а погода.

— Ах, погода. Ветры в Бискайском заливе непредсказуемы даже летом.

— Каковы последние вести о ее путешествии?

Король заколебался. Он ни с кем не делился подобной информацией, даже со своими министрами. Но не будет вреда, если он расскажет ей, как продвигается путь инфанты.

— Я слышал, ее эскадра все еще в Ларедо, в порт которого она была вынуждена вернуться из-за штормов. Мне кажется, Фердинанд и Изабелла намеренно держат ее там, чтобы оттянуть ее прибытие в Англию.

— Несомненно, королеве-матери тяжело расстаться с дочерью.

Король нетерпеливо хмыкнул.

— Эта девица должна стать принцессой Уэльской. Я полагал, их должна огорчать задержка не меньше нашего.

«Многого он не понимает, — подумала Елизавета, — и никогда не поймет». Этот ее муж был лишен чувств, если не считать амбиций.

— И все же, — пробормотала королева, — я слышала, что королеве Изабелле не хочется терять дочь.

— А еще говорят, что она великая королева!

Генрих задумался; он вспоминал слухи об отношениях испанских короля и королевы, с которыми его семья вскоре должна была породниться. Говорили, что Изабелла ни на миг не забывает, что она королева Кастилии и старшая в этом королевском союзе. Генрих, бросив быстрый взгляд на свою королеву, в очередной раз возблагодарил судьбу, даровавшую ему такую жену.

В минуту откровенности он произнес:

— Думаю, некоторых наших подданных слегка шокировало повешение предателей.

— Четырех псов? Думаю, многих.

— А тебя?

Он так редко позволял чему-то личному просочиться в их отношения, что она на миг опешила.

— Я... я была удивлена.

— Смерть не из приятных, — сказал король. — Полезно время от времени напоминать об этом честолюбцам.

Он улыбался, но улыбка его была холодной. Он уже собирался сказать ей, что намерен отправить в Ларедо английского моряка — лоцмана из Девона, который без проволочек приведет флот испанской инфанты в Англию, но передумал.

Елизавета осуждала его поведение, а он не потерпел бы критики ни от мужчины, ни от женщины.

Он сказал:

— Государственные дела требуют моего внимания. Сегодня ночью я приду к тебе.

Она покорно склонила голову, но ей было страшно. Неужели снова беременность, снова ребенок, который, скорее всего, никогда не доживет до зрелости?

Казалось, совсем недавно умер маленький Эдмунд. Сердце разрывалось, когда они жили совсем недолго, а ты успевала их полюбить. Прелестное дитя, Эдмунд, но перенести столько мук, столько боли, а затем произвести на свет болезненного ребенка, за которым следишь с тревогой, пока не наступает очередная утрата!

«Я слишком стара, слишком слаба, чтобы снова рожать», — подумала она. Но вслух ничего не сказала. Какой прок жаловаться ему — говорить: «Я подарила тебе шестерых детей, четверо из которых живы. Разве их недостаточно?»

Его ответ был бы холоден и по существу. Королева должна рожать детей до тех пор, пока это возможно. Таков ее долг.

Вспоминал ли он когда-нибудь, гадала она, о Кэтрин Ли, ее собственной фрейлине? Если и вспоминал, даже Кэтрин об этом не знала. Она сомневалась, был ли Генрих неверен ей хотя бы в мыслях.

Она вышла замуж за странного, холодного человека; но, по крайней мере, у нее был верный муж. Генрих вступал в плотскую связь лишь с одной целью: ради произведения потомства; а зачинать детей с кем-либо, кроме законной жены, по его мнению, было действием излишним.

Временами королеве Англии хотелось отбросить достоинство и рассмеяться в голос; но то был бы истерический смех, а королева была не более склонна к истерикам, чем ее муж.

Поэтому она склонила голову и сказала себе, что должна сообщить своим дамам: эту ночь король проведет в ее постели.

Инфанта стояла на палубе, глядя, как тают вдали очертания испанского берега.

«Увижу ли я его вновь?» — гадала она.

Донья Эльвира Мануэль — суровая, даже грозная дуэнья, которую королева Изабелла приставила к инфанте и ее фрейлинам, — тоже взирала на удаляющуюся землю; но Эльвира не разделяла скорби инфанты. С отъездом из Испании начиналось время ее владычества, а Эльвира была женщиной, страстно любившей власть.

Она коснулась руки инфанты и произнесла:

— Вам не стоит печалиться. Вы направляетесь в новую страну, королевой которой непременно станете однажды.

Инфанта не ответила. Разве могла она ждать понимания от Эльвиры Мануэль? Она безмолвно молилась: молила о мужестве, о том, чтобы не опозорить свою семью и суметь сохранить в памяти все, чему учила ее мать.

Зря она подумала о матери. Эта мысль вызвала в памяти образ строгого, но любящего лица, так изменившегося за последние годы. Инфанта помнила королеву Изабеллу всегда исполненной спокойного достоинства и в то же время кипучей, целеустремленной энергии. Но горе переменило ее — то горе, что принесла ей великая любовь к собственным детям.

«В Испании меня горячо любили, — подумала инфанта. — Что ждет меня в Англии? Кто полюбит меня там? Я даже не красива, в отличие от моих фрейлин. Рядом с ними я буду выглядеть еще более невзрачной. Жестоко со стороны моего свекра было требовать, чтобы все мои фрейлины были красавицами».

— Все будет иначе, — прошептала она.

Эльвира Мануэль тут же отозвалась:

— Вы что-то сказали, Ваше Высочество?

— Я лишь сказала, что в этой новой земле все будет не так, как в Испании. Даже мое имя изменится. Отныне я больше не Каталина, я — Катарина. И говорят, в Англии почти не бывает лета.

— Там не может быть холоднее, чем в некоторых краях Испании.

— Но мы будем скучать по солнцу.

— Когда у вас появятся свои дети, вам станет безразлично, светит солнце или нет.

Инфанта отвернулась и посмотрела на вздымающиеся волны. «Да, — подумала она, — сын». Дети принесут ей счастье, она это знала. И дети у нее будут. Сама ее эмблема — гранат, что у арабов означал плодородие. Он напоминал ей о гранатовых деревьях, что в изобилии росли вместе с миртами в садах Альгамбры. Всякий раз, глядя на свой герб — а она знала, что он будет сопровождать ее всю жизнь, — она будет вспоминать дворики Гранады и сверкающие струи фонтанов. Она будет думать о детстве, о родителях, о брате и сестрах. Неужели она всегда будет думать о них с такой щемящей тоской? Быть может, когда у нее появятся свои дети, она преодолеет это желание вернуться в собственное детство.

Но до рождения детей было еще далеко, а пока ей оставалось лишь тосковать по дому.

— О мама, — прошептала она, — я бы все отдала, чтобы сейчас быть с тобой.

В королевских покоях Альгамбры королева Изабелла сейчас наверняка думает о ней. В этом можно не сомневаться. Королева будет молиться о безопасности дочери на море, пока та не достигнет Англии; а затем она будет молиться, чтобы брак ее Каталины с английским принцем был благословлен потомством, чтобы Каталина обрела счастье, в котором было отказано ее сестрам, Изабелле и Хуане, и ее брату Хуану.

Инфанта поежилась, и Эльвира резко сказала:

— Ветер усиливается, Ваше Высочество. Вам следует спуститься в каюту.

— Мне тепло, — последовал ответ.

Она не замечала ветра. Она думала о прежних днях в детской, когда все они были вместе. Невыносимо грустно было вспоминать то время: как она сидела у ног матери, пока сестры, Изабелла и Мария, корпели над вышивкой, а Хуан читал им вслух. Сестра Хуана не сидела за рукоделием, не читала и не пристраивалась тихонько у материнских ног — беспокойная Хуана, причинявшая им всем столько тревог!

Сестра Изабелла и брат Хуан трагически погибли; Мария недавно уехала в Португалию, чтобы выйти замуж за вдовца Изабеллы — Эмануэла, короля Португалии. Она будет счастлива там, ибо Эмануэл — человек добрый и мягкий, он будет беречь Марию ради памяти ее сестры, которую горячо любил. А Хуана? Кто знает, что творится с Хуаной? Ее жизнь никогда не будет спокойной. Ходили слухи, что в ее браке с красивым эрцгерцогом Филиппом не все ладно и что при брюссельском дворе часто случаются бурные сцены ревности, заканчивающиеся вспышками странного поведения со стороны Хуаны.

Всю свою жизнь инфанта осознавала, какую густую тень бросает сестра Хуана на счастье матери.

Но это была семья, которую она покидала. А что насчет той, новой, к которой она ехала?

— Артур, Маргарита, Генрих, Мария. — Она прошептала их имена. Теперь они станут ее спутниками; и для них она будет Катариной... больше не Каталиной.

Она ехала в чужую страну. Король и королева Англии отныне станут ее отцом и матерью. «Мы будем относиться к инфанте как к родной дочери, и ее счастье станет нашей главной заботой...» — так писал король Англии ее матери, и та показала ей эти строки.

— Видишь, — сказала королева, — у тебя будет новая семья, так что, возможно, ты скоро забудешь нас всех, оставшихся дома.

Услышав это, она не смогла сохранить достоинство, приличествующее инфанте Испании, бросилась в объятия матери и зарыдала:

— Я никогда не забуду тебя. Я никогда не перестану мечтать о возвращении.

Мать плакала вместе с ней. «Только мы, ее дети, знаем, как она нежна, — думала инфанта. — Только мы знаем, что она лучшая мать на свете и что наши сердца неизбежно должны разбиваться при расставании с ней».

Прощание с отцом было иным.

Он ласково обнял ее, нежно поцеловал, но глаза его блестели не от слез расставания, а от удовлетворения браком. Будь его воля, ее бы отправили в Англию давным-давно. Ему нужна была дружба с Англией, он жаждал этого союза. Он любил ее, но главными страстями его жизни были власть и деньги, а чувства к детям всегда стояли на втором месте после выгод, которые они могли ему принести.

Он и не пытался скрыть свою радость при прощании. В натуре Фердинанда было мало утонченности.

— Ну же, дочь моя, — сказал он, — ты станешь принцессой Уэльской, и ручаюсь, не пройдет много времени, как ты станешь королевой Англии. Ты ведь не забудешь свой дом, дитя мое?

Он вкладывал в эти слова совсем иной смысл, нежели ее мать. Королева имела в виду: ты будешь помнить любовь, что мы питаем друг к другу, счастье, что мы пережили вместе, и все, чему я учила тебя, чтобы ты могла стойко переносить испытания. Фердинанд же имел в виду: не забывай, что ты испанка. Находясь при английском дворе, будь постоянно начеку ради выгоды Испании.

— Пиши часто, — шепнул Фердинанд, приблизив губы к ее уху. — Ты знаешь каналы, через которые следует передавать мне любые тайные сведения.

Она закрыла глаза, отгоняя воспоминания, а затем уставилась на серые воды.

И правда, поднималась буря. Морские опасности окружали ее со всех сторон. Что, если она так и не доберется до Англии?

Она вцепилась в поручень, думая об Изабелле и Хуане, которые уже завершили свой земной путь. Сколько времени пройдет, прежде чем мать присоединится к ним?

Такие мысли были греховны. Ей нет еще шестнадцати, а она уже жаждет смерти!

Лишь в этот миг она осознала глубину своего страха.

«Это трусость, — резко одернула она себя. — Откуда мне знать, что ждет меня в Англии?»

***

Страдая от морской болезни из-за качки, озябшая и промокшая от соленых брызг, Катарина стояла на палубе, вглядываясь в землю, очертания которой становились все отчетливее.

Англия! Страна, где ей суждено стать королевой.

Эльвира была рядом.

— Ваше Высочество, вам следует приготовиться к встрече с королем.

— Вы думаете, он будет в Плимуте, чтобы приветствовать меня?

— Несомненно, будет, и принц с ним. Идемте! Мы должны подготовить вас к встрече.

Они прошли в ее каюту, где ее обступили фрейлины. «Они все куда миловиднее меня», — подумала она и представила Артура: вот он смотрит на них и чувствует разочарование оттого, что инфанта и его невеста — именно она.

— Мы далеко от Лондона, — сказала Эльвира. — Я слышала, путь до столицы займет три недели.

Катарина подумала: «Три недели!» Какое значение имеют неудобства, если это означает отсрочку церемонии на целых три недели!

Когда она была готова подняться на палубу, корабль уже стоял на якоре. Ее взору открылось прекрасное зрелище: выглянуло солнце, заставляя синюю воду сверкать алмазами. Перед ней раскинулось чудесное побережье Девона, трава на котором была зеленее всего, что она когда-либо видела, а цветущий утесник сиял золотом.

Прямо перед ней возвышался Плимут-Ху; она увидела множество людей с транспарантами, на которых было начертано — она плохо знала английский, но ей перевели: «Добро пожаловать, принцесса Уэльская!», «Боже, благослови инфанту Испании!»

Когда она в сопровождении дам вышла на палубу, раздались приветственные крики, и у нее сразу стало легче на душе. Затем зазвонили колокола, и она увидела приближающуюся к кораблю лодку; в ней сидели роскошно одетые мужчины.

Английский лоцман, благополучно доставивший их в Англию, приблизился к Катарине и, поклонившись укутанной вуалью фигуре, произнес:

— Ваше Высочество, морские опасности позади. Это Плимут-Саунд, и жители Девона жаждут показать вам, как они рады вашему прибытию. Сюда направляются мэр и олдермены, чтобы официально поприветствовать вас.

Она повернулась к стоявшему рядом переводчику и велела спросить, находятся ли король и принц Уэльский в Плимуте.

— Сомневаюсь, что они смогли бы проделать путь до Плимута, Ваше Высочество, — последовал ответ. — Мы в трех неделях езды от Лондона. Но они прислали приказ оказывать вам поистине королевский прием, пока не смогут встретить вас лично.

У нее возникло чувство, что он извиняется за отсутствие своего короля и принца. Ей эти извинения были не нужны. Она испытала облегчение от того, что получила небольшую передышку перед встречей с ними.

Она приняла мэра и олдерменов так милостиво, как только могла пожелать ее мать.

— Передайте им, что я счастлива быть с ними, — сказала она. — Я благодарна за то, что избежала морских опасностей. Я вижу там шпиль церкви. Сначала я хотела бы пойти в храм и вознести благодарность за свое благополучное прибытие.

— Будет исполнено, как приказывает Ее Высочество, — ответил мэр.

Затем Катарина сошла на берег, и жители Плимута обступили ее.

— Да она же совсем дитя, — говорили они.

Ибо, хотя лицо ее скрывала вуаль, в молодости ее сомнений не было, и многие матери в толпе утирали слезы при мысли о юной девушке, покинувшей родной дом ради чужой страны.

Как она была храбра! Она ничем не выдала своего беспокойства.

— Она принцесса, — говорили люди, — принцесса до кончиков ногтей. Благослови ее Господь.

Так Екатерина Арагонская проехала по улицам Плимута, чтобы возблагодарить Небеса за благополучное прибытие в Англию и помолиться о том, чтобы не оскорбить народ своей новой страны, а во всем угодить ему.

Настроение ее немного улучшилось, пока она ехала по улицам, где явственно ощущался запах моря. Она улыбалась свежим лицам людей, протискивающихся вперед, чтобы взглянуть на нее. Их непринужденные манеры были ей в диковинку; но они показывали, что рады ее видеть, и это принесло безмерное утешение одинокой девушке.

***

Началось путешествие в Лондон; оно было неизбежно медленным, ибо король повелел народу Англии оказать принцессе из Испании самый радушный прием. Впрочем, в подобных указаниях нужды не было: люди всегда были готовы ухватиться за любой повод для веселья.

В деревнях и городах, через которые проходила кавалькада, люди задерживали процессию. Принцесса непременно должна была посмотреть их народные танцы, полюбоваться цветочными украшениями и кострами, зажженными в ее честь.

Эта тихая принцесса привлекала их. Она была таким ребенком, такой застенчивой, полной достоинства юной девушкой.

Путь от Плимута до Эксетера оказался на редкость приятным, и Катарина была поражена теплом и яркостью солнца. Ей говорили ждать туманов и мглы, но погода стояла столь же чудесная, как и в Испании; а такой прохладной зеленой травы она не видела никогда прежде.

В Эксетере характер путешествия переменился. В этом благородном городе ее ждали еще более пышные церемонии, чем в Плимуте, и она поняла, что так будет и впредь по мере приближения к столице.

Ее ожидал лорд Уиллоуби де Брок, который сообщил, что является лордом-стюардом королевского двора и что по особому повелению Его Величества для ее удобства будет сделано все возможное.

Она заверила его, что для нее уже сделано больше, чем нужно; но он поклонился и серьезно улыбнулся, словно полагая, что она не имеет ни малейшего представления о размахе английского гостеприимства.

Теперь вокруг ее жилища выстроились латники и йомены в королевских зелено-белых ливреях — и зрелище это было приятным.

Она познакомилась с послом своего отца в Англии и Шотландии, доном Педро де Айялой, забавным и очень остроумным человеком, чье пребывание в Англии, казалось, лишило его испанской чопорности. Был там и доктор де Пуэбла, человек, с которым она больше всего жаждала встретиться, поскольку Фердинанд предупреждал ее: если у нее будет какое-то секретное дело, она может передать его через Пуэблу.

Оба этих человека, как она понимала, были в какой-то мере шпионами ее отца, как и большинство послов своих стран. И какими же разными они были: дон Педро де Айяла — аристократ, получивший титул епископа Канарских островов. Красивый, элегантный, он умел очаровать Катарину своими придворными манерами. Пуэбла же был низкого происхождения, юрист, достигший нынешнего положения благодаря собственной изобретательности. Он был высокообразован и презирал всех, кто не мог похвастаться тем же; в эту категорию он заносил и Айялу, ибо епископ провел молодость в разгульной жизни и, будучи выходцем из знатной семьи, не счел нужным утруждать себя науками.

Пуэбла держался несколько угрюмо, ибо говорил себе: если бы все шло, как он хотел, он приветствовал бы инфанту без помощи Айялы. Что до Айялы, тот прекрасно знал о чувствах Пуэблы к нему и делал все возможное, чтобы их разжечь.

Когда они покинули Эксетер, дон Педро де Айяла ехал рядом с Катариной, а с другой стороны — лорд Уиллоуби де Брок, в то время как Пуэблу оттеснили на задний план, отчего тот кипел от ярости.

Айяла заговорил с Катариной на беглом кастильском наречии, зная, что Уиллоуби де Брок его не поймет.

— Надеюсь, Ваше Высочество не были расстроены этим возмутительным типом, Пуэблой?

— Вовсе нет, — ответила Катарина. — Я нашла его весьма предупредительным.

— Остерегайтесь его. Этот малый — авантюрист, да к тому же еврей.

— Он состоит на службе у монархов Испании, — возразила она.

— Да, Ваше Высочество, но вашему благородному отцу прекрасно известно, что этот человек служит королю Англии вернее, чем королю и королеве Испании.

— Тогда почему его не отзовут и не назначат на его место другого?

— Потому что, Ваше Высочество, он понимает короля Англии, а король Англии понимает его. Он давно в Англии. В Лондоне он занимается ремеслом юриста; живет как англичанин. О, я мог бы рассказать вам о нем немало историй. Он скуп — до такой степени, что позорит нашу страну. Он снимает жилье в непотребном доме, и я слышал, что, когда он не обедает за королевским столом, он ест в этом злачном месте, тратя два пенса в день. Это, Ваше Высочество, ничтожная сумма для человека его положения, и я слышал, будто хозяин дома рад приютить его в обмен на определенные услуги.

— Каких услуг? — спросила Катарина.

— Этот человек — юрист и практикует как таковой; он на хорошем счету у короля Англии. Он защищает своего домовладельца от закона, Ваше Высочество.

— Странно, что мой отец нанимает такого человека, если он таков, как вы говорите.

— Его Высочество полагает, что он бывает полезен. Всего несколько лет назад английский король предложил ему епископство, что принесло бы ему хорошие доходы.

— И он не принял?

— Он жаждал принять, Ваше Высочество, но не мог сделать этого без согласия ваших царственных родителей. В согласии было отказано.

— Значит, похоже, они ценят его службу.

— О, он втерся в доверие к королю. Но остерегайтесь этого человека, Ваше Высочество. Он еврей и, как все они, злопамятен.

Катарина молчала, размышляя о том, как неприятно иметь дело с двумя послами, которые явно недолюбливают друг друга; и она не удивилась, когда Пуэбла воспользовался случаем, чтобы предостеречь ее насчет Айялы.

— Фат, Ваше Высочество. Не доверяйте такому. Епископ! Он ничего не смыслит в праве и никогда не знал латыни. Его образ жизни — позор для Испании и его сутаны. Тоже мне епископ! Ему бы сейчас быть в Шотландии. Именно с этой целью его и прислали в эту страну.

— Моих родителей не обрадовало бы, узнай они об этом раздоре между двумя их послами.

— Ваше Высочество, они знают об этом. Я бы пренебрег своим долгом, если бы не сообщил им. И я сообщил.

Катарина с легкой неприязнью посмотрела на Пуэблу. Он не только был лишен очаровательных манер Айялы, но и казался ей напыщенным, а его мелочная скупость, замеченная многими спутниками, была унизительна для Испании.

— Я использовал этого малого в Шотландии, — продолжал Пуэбла. — Там он был полезен для укрепления англо-шотландских отношений, чего, Ваше Высочество, желал ваш благородный отец. Война между Англией и Шотландией была бы для него сейчас затруднительна, а Яков IV укрывал самозванца Перкина Уорбека и, похоже, собирался его поддержать.

— Уорбек теперь заплатил цену за свою самонадеянность, — сказала Катарина.

— Ваше Высочество, я погляжу, весьма мудро осведомились об английской политике.

— Ее Высочество, моя матушка, настояла, чтобы я хоть немного знала о стране, в которую еду.

Пуэбла покачал головой.

— Самозванцы неизбежны, когда исчезают два юных принца. Вот и у нас появился Перкин Уорбек, объявивший себя Ричардом, герцогом Йоркским.

— Как это печально для королевы Англии, — сказала Катарина. — Скорбит ли она до сих пор по двум своим братьям, так таинственно исчезнувшим в лондонском Тауэре?

— Королева не из тех, кто выставляет чувства напоказ. У нее есть собственные дети, хороший муж и корона. Последнее уж точно не досталось бы ей, останься ее братья в живых.

— И все же она, должно быть, скорбит, — сказала Катарина; она подумала о своем брате Хуане, который умер молодым и красивым через несколько месяцев после свадьбы. Она верила, что никогда не забудет Хуана, как и потрясение от трагедии его смерти.

— Что ж, Уорбека совершенно справедливо повесили в Тайберне, — продолжал Пуэбла, — и это дельце улажено. Все было бы хорошо, если бы это не означало, что Айяла покинул шотландский двор ради английского. Лондон подходит ему больше Эдинбурга. Он любит мягкую жизнь. Ему не по нраву северный климат и грубые шотландские замки. Так что... теперь он с нами.

Айяла поравнялся с ними. Улыбка его была лукавой.

— Доктор де Пуэбла, — произнес он, — заявляю вам, ваш дублет порван. Разве в таком виде предстают перед нашей инфантой! О, он настоящий скупердяй, Ваше Высочество. Если хотите знать почему — посмотрите на форму его носа.

Катарина ужаснулась этой насмешке и не стала смотреть на Айялу.

— Ваше Высочество, — воскликнул Пуэбла, — прошу вас учесть следующее: дон Педро де Айяла, может, и обладает носом кастильца, но мешки под его глазами красноречиво говорят о жизни, которую он ведет. С носом рождаются; это не результат распутства и порочной жизни...

Айяла направил свою лошадь ближе к Катарине.

— Не будем слушать его, Ваше Высочество, — промурлыкал он. — Он низкий человек; я слышал, в Лондоне он промышляет ремеслом ростовщика. Но чего еще ожидать от еврея?

Катарина тронула бока лошади и поехала вперед, чтобы присоединиться к лорду Уиллоуби де Броку.

Она была встревожена. Эти двое мужчин, не умеющих сдерживать ненависть друг к другу, были теми, кого родители избрали ей в наставники и советчики на первые месяцы в этой чужой стране.

***

И все же по мере путешествия ее начала привлекать веселость Айялы.

Она обнаружила, что он забавен и остроумен, что он готов отвечать на все ее вопросы об обычаях страны и, что было еще интереснее, сообщать ей маленькие обрывки сплетен о семье, к которой она вскоре будет принадлежать.

Большую часть пути Катарина путешествовала в конном паланкине, хотя иногда пересаживалась на мула или иноходца. Октябрь на западе страны был вовсе не холодным, но в воздухе висела сырость, и часто Катарина видела солнце лишь как красный шар сквозь туман. Иногда случались ливни, но обычно они были короткими, а затем сквозь облака пробивалось солнце, и Катарина наслаждалась его мягким теплом. В деревнях, через которые они проезжали, люди выходили посмотреть на них, а принимали их в домах местных сквайров.

Еды здесь было вдоволь; Катарина обнаружила, что ее новые соотечественники придают большое значение еде; в огромных каминах полыхал яркий огонь; даже слуги в домах толпились вокруг, чтобы взглянуть на нее — пухлые, румяные юноши и девушки, которые перекрикивались друг с другом и, казалось, много смеялись. Эти люди отличались от испанцев так сильно, как только возможно. У них, похоже, было мало достоинства и мало уважения к достоинству других. Это был энергичный народ; и, приняв Катарину всем сердцем, они не стеснялись давать ей это понять.

Если бы не испытание, которое, как она знала, ждало ее в конце пути, она бы наслаждалась своим шествием по этому краю туманов, бледного солнца и румяных, жизнерадостных людей.

Айяла часто ехал рядом с ее паланкином, и она задавала ему вопросы, на которые он отвечал с величайшей готовностью. Она отвернулась от напыщенного Пуэблы в его потертой одежде к веселому священнику, и Айяла был полон решимости использовать ситуацию сполна.

Он заставлял ее чувствовать, что между ними существует заговор, что отчасти так и было. Ибо она знала: когда он трещал на кастильском наречии, никто из находящихся рядом не мог понять сказанного.

Его речи были веселыми и полными скандальных подробностей, но Катарина чувствовала, что это именно то, что ей нужно, и с нетерпением ждала этих бесед.

— Вы должны остерегаться короля, — говорил он ей. — Артура не бойтесь. Артур кроток, как овечка. Вы сможете лепить из него что угодно... на этот счет не беспокойтесь. Вот будь это Генрих, дело было бы иное. Но, хвала святым, Генрих — второй сын, и Вашему Высочеству достался Артур.

— Расскажите мне об Артуре.

Айяла пожал плечами.

— Представьте себе юного мальчика, немного нервного, бело-розового и златовласого. Он на полголовы ниже вас. Он будет вашим рабом.

— Правда ли, что он не отличается крепким здоровьем?

— Правда. Но он это перерастет. И он кажется слабее, потому что его сравнивают с крепким юным Генрихом.

Катарина испытала облегчение; мысль о нежном юном муже привела ее в восторг. Она уже начала думать о нем как о своем брате Хуане, который был светел, как ангел, и мягок в обращении.

— Вы сказали, я должна остерегаться короля.

— Король спокоен и безжалостен. Если вы ему не понравитесь, он без малейших угрызений совести отправит вас обратно в Испанию.

— Это не сильно меня огорчит.

— Это огорчит ваших царственных родителей. И подумайте о позоре для Вашего Высочества и Испанского дома.

— Неужели король так страшен?

— Он будет милостив к вам, но никогда не перестанет наблюдать. Не обманывайтесь его мягкими манерами. Он все время боится, что появится какой-нибудь претендент на трон и найдутся сторонники, которые заявят, что у этого претендента больше прав. Носить корону не всегда уютно.

Катарина кивнула; она подумала о распрях, омрачивших первые годы совместной жизни ее родителей, когда Изабелла вела ожесточенную Войну за кастильское наследство.

— Смерть двух юных братьев королевы, старшим из которых был король Эдуард V, а младшим — герцог Йоркский, окутана тайной. Многие говорят, что их убил в лондонском Тауэре их злой дядя, горбун Ричард, но тела так и не нашли. Вокруг этих смертей ходит множество слухов, о которых, Ваше Высочество, неразумно даже помышлять.

Катарина поежилась.

— Бедные дети, — прошептала она.

— Они уже вне земных страданий, а на троне Англии сидит мудрый король. Он женился на сестре принцев и тем самым объединил две враждующие фракции. Было бы благоразумно не зацикливаться на прошлом, Ваше Высочество. На трон посягали два самозванца: Перкин Уорбек и Ламберт Симнел. Симнел, выдававший себя за Эдуарда Плантагенета, графа Уорика и племянника Ричарда III, теперь служит судомойкой при королевском дворе. Он был явным обманщиком, поэтому король отправил его на кухню — в знак своего презрения, — а Уорбека повесили в Тайберне. Этот король любит преподать урок своему народу, ибо живет в вечном страхе, что кто-то попытается его свергнуть.

— Надеюсь, я найду милость в его глазах.

— Ваше приданое уже нашло у него милость, Ваше Высочество. Что касается вас самой, вы тоже ему понравитесь.

— А королева?

— Не бойтесь королевы. Она примет вас ласково. У нее нет влияния на короля, который жаждет показать ей, что ни малейшей частью трона он ей не обязан. Он из тех, кто ни с кем не советуется, но если кто и имеет на него влияние, так это его мать. Если хотите угодить королю, вы должны угодить Маргарите Бофорт, графине Ричмонд. А все, что вам нужно делать — это обеспечивать королевский дом наследниками, и все устроится наилучшим образом.

— Молю Бога, чтобы он сделал меня плодовитой. Похоже, это молитва всех государей.

— Если Ваше Высочество пожелает узнать что-то еще в любое время, прошу вас, спрашивайте меня и не обращайте внимания на еврея.

Катарина склонила голову. Так продолжалось их путешествие.

***

Король выехал из Ричмондского дворца. Он потерял терпение. Ему не терпелось увидеть испанскую инфанту, которая так долго добиралась до его страны.

Артур был в паломничестве в Уэльсе — как принца Уэльского его там горячо приветствовали, а король желал, чтобы сын время от времени показывался в Княжестве. Артур получил весть от отца, что должен со всей скоростью ехать в Ист-Хэмпстед, где он встретит свою невесту.

Генрих не любил путешествия, ибо не был человеком действия, и они казались ему ненужной тратой денег.

— Но по случаю свадьбы моего сына, — проворчал он Эмпсону, — смею думать, от нас ждут, что мы немного раскошелимся.

— Именно так, сир, — последовал ответ.

— Будем надеяться, у нас хватит доходов, чтобы покрыть это событие, — вздохнул король; и Эмпсон решил, что повысит некоторые штрафы, чтобы компенсировать лишние расходы.

Генрих криво усмехнулся, но на самом деле был в восторге от того, что его сын получает одну из богатейших принцесс Европы. Хорошо, что этот островок будет в союзе с величайшей державой мира, а какие узы могут быть крепче брачных?

Наследники — вот что было нужно, и как только эта девушка их обеспечит — все будет прекрасно. Но он немного беспокоился о ней. Ее брат, наследник Испании, умер вскоре после свадьбы. Говорили, он был истощен обязанностями мужа. Генрих надеялся, что Катарина покрепче здоровьем. А если так... что насчет его собственного Артура? Кашель Артура и харканье кровью указывали на слабость. Им придется очень беречь Артура, а ведь ему еще нет пятнадцати. Не слишком ли он юн, чтобы испытывать его силы невестой?

Он не советовался со своими врачами; он ни с кем не советовался; он и только он решит, должен ли брак быть консуммирован немедленно, или же королевской чете следует подождать несколько месяцев, а может, и год.

Молодые люди, размышлял он, могут предаваться любовным утехам безрассудно. Они могут не знать удержу. Не то чтобы он верил, что так будет с Артуром. Будь это Генрих, дело другое; но тогда не было бы и поводов для беспокойства на этот счет. Но что насчет инфанты? Была ли она здоровой, полной сил девицей? Или же болезненной, как ее старшая сестра, недавно умершая от родильной горячки?

Чем больше король размышлял об этом, тем сильнее жаждал встретиться с инфантой.

***

В свите инфанты царил переполох.

Айяле доставили сообщение, гласившее, что король едет встречать невесту сына, которая остановилась на ночь в резиденции епископа Батского в Догмерсфилде, что в пятнадцати лигах от Лондонского моста.

Айяла не передал новость Пуэбле. Он твердо решил скрыть это от него — не только потому, что не любил его и не упускал случая оскорбить, но и потому, что искренне верил: Пуэбла с большей готовностью служит Генриху VII Английскому, нежели Изабелле и Фердинанду Испанским.

Вместо этого он разыскал Эльвиру Мануэль.

— Король едет нам навстречу, — отрывисто сообщил он ей. — Он хочет видеть инфанту.

— Это совершенно невозможно, — возразила Эльвира. — Вы знаете инструкции их Высочеств.

— Знаю. Инфанту не должны видеть ни жених, ни кто-либо при английском дворе, пока она не станет женой. Она должна оставаться под вуалью до окончания церемонии.

— Я полна решимости, — заявила Эльвира, — повиноваться приказам короля и королевы Испании, каковы бы ни были желания короля Англии.

— Интересно, что на это скажет Генрих. — Айяла улыбнулся несколько лукаво, находя ситуацию пикантной и забавной.

— Нужно сделать одно дело, — сказала Эльвира. — Чтобы предотвратить раздор, вы должны поехать вперед и объясниться с королем.

— Я выеду немедленно, — ответил Айяла. — А вы тем временем предупредите инфанту.

Айяла отправился по дороге в Ист-Хэмпстед; а Эльвира, решительно поджав губы, приготовилась к битве.

Она пошла к Катарине и сказала, что король попытается увидеть ее, и что он ни в коем случае не должен преуспеть.

Катарина была встревожена. Она боялась, что король Англии сочтет ее крайне неучтивой, если она откажется его принять.

***

Когда Артур присоединился к отцу в Ист-Хэмпстеде, Генрих заметил, что сын выглядит бледным и встревоженным.

«Нет, — решил король, — консуммации не будет год. В любом случае, сомневаюсь, что Артур способен ее совершить».

— Расправь плечи, парень, — сказал он. — Ты слишком сутулишься.

Артур послушно распрямил плечи. Никакого возмущения. Как иначе повел бы себя юный Генрих! Но, конечно, критиковать осанку Генриха не было бы нужды.

«Нам нужно больше сыновей», — с тревогой подумал король.

— Ну что ж, сын мой, — произнес он, — очень скоро ты окажешься лицом к лицу с невестой.

— Да, отец.

— Не позволяй ей думать, что ты дитя, понимаешь? Она почти на год старше тебя.

— Я знаю, отец.

— Очень хорошо. Приготовься к встрече с ней.

Артур попросил разрешения удалиться и обрадовался, добравшись до своих покоев. Его мутило от тревоги. Что сказать невесте? Что он должен с ней делать? Его брат Генрих лукаво толковал об этих делах. Генрих уже много о них знал. Генриху следовало бы быть старшим сыном.

«Он стал бы хорошим королем, — подумал Артур. — Я бы лучше преуспел в церкви».

Он позволил себе погрузиться в мысли о мирной монашеской жизни. Какое облегчение! Быть одному, читать, размышлять, не быть обязанным играть видную роль в церемониях, не сносить постоянные упреки за то, что пара часов в седле утомляет его, за то, что он никак не может научиться биться на копьях и играть в игры, в которых так преуспел Генрих.

— Если бы только, — пробормотал он про себя, — я не был первенцем. Если бы я мог чудесным образом поменяться местами с братом Генрихом, как счастлив я мог бы быть!

***

На следующее утро король вместе с принцем отправились в путь к Догмерсфилду.

Почти сразу пошел дождь, и король с беспокойством поглядывал на сына, пока Артур ежился в седле. Если он промокнет, кашель почти наверняка вернется, а дождь, хоть и мелкий, был пронизывающим.

Артуру всегда казалось, что это его вина — то, что он не родился сильным. Он пытался улыбаться и делать вид, будто ничто не доставляет ему такого удовольствия, как верховая езда под дождем.

Когда до дворца епископа оставалось всего несколько миль, король увидел всадника, скачущего галопом навстречу их отряду, и очень скоро узнал испанского посла Айялу.

Айяла осадил коня перед Генрихом и, смахнув шляпу, изящно поклонился.

— Мне донесли, что Ваша Милость направляется навестить инфанту.

— Весть подтвердилась, — ответил король. — Наш юный жених был столь нетерпелив, что, услышав о пребывании инфанты в Догмерсфилде, не мог более ждать. Он сам во весь опор примчался из Уэльса. Он жаждет увидеть свою невесту.

Артур попытался придать мокрому лицу выражение, подтверждающее слова отца, а испанский посол бросил в его сторону лукавую улыбку, ясно давая понять, что заметил нервозность юноши.

— Увы, — произнес Айяла, — Ваша Милость не сможет увидеть невесту.

— Я... не смогу увидеть невесту! — произнес король холодным, спокойным голосом.

— Король и королева Испании настаивают, чтобы их дочь соблюдала обычаи высокородной испанской дамы. Она будет скрыта под вуалью до окончания церемонии, и даже жених не смеет видеть ее лица до этого момента.

Король молчал. Страшное подозрение закралось ему в душу; он был самым подозрительным из людей. Почему ему нельзя взглянуть на лицо инфанты? Что скрывают испанские монархи? Уж не уродку ли они ему прислали? «Не раньше окончания церемонии». Эти слова звучали зловеще.

— Странное условие, — медленно произнес Генрих.

— Сир, таков испанский обычай.

— Мне это не по нраву.

Он слегка повернул голову и бросил через плечо:

— Мы соберем совет, милорды. Нужно обсудить срочное дело. Господин посол, вы извините нас. Полагаю, принятие решения не займет много времени.

Айяла склонил голову и отъехал на обочину дороги, а король махнул рукой в сторону близлежащего поля.

— Поезжай с нами, Артур, — сказал он. — Ты должен присоединиться к нашему совету.

Генрих вместе с сыном встал в центре поля, а его свита расположилась вокруг. Затем он обратился к ним:

— Мне это не нравится. Мне отказывают в доступе к невесте моего сына, хотя она находится на моей земле. Я не хотел бы нарушать закон в этом вопросе. Посему совет должен решить, как поступить. Инфанта сочеталась браком с принцем по доверенности. Мы должны решить, является ли она теперь моей подданной; и если она моя подданная, какой закон может помешать мне видеть ее, если я того пожелаю. Прошу вас, джентльмены, рассмотрите этот вопрос, но поторапливайтесь, ибо дождь и не думает утихать, и мы промокнем до нитки, прежде чем доберемся до Догмерсфилда.

Среди собравшихся в поле послышался шепот. Генрих украдкой наблюдал за ними. Он, как обычно, дал понять свои желания и ожидал, что советники им подчинятся. Если кто-то из них выдвинет возражения, этот человек, несомненно, позже окажется виновным в каком-нибудь проступке; его не отправят в тюрьму, ему просто придется заплатить солидный штраф.

Все это знали. Многие уже платили штрафы за мелкие провинности. Король не думал о них хуже после уплаты. Именно их деньги умиротворяли его.

Через несколько секунд совет вынес решение.

— В королевстве короля король — полновластный хозяин. Ему нет нужды считаться с какими-либо иностранными законами или обычаями. Все подданные короля должны повиноваться его воле, а инфанта, выйдя замуж за принца Уэльского, пусть и по доверенности, является подданной короля.

Глаза Генриха сверкнули удовлетворением, в котором сквозила слабая тень сожаления. Он не мог по справедливости взыскать штраф ни с кого из них.

— Ваш ответ — единственный, которого я от вас ожидал, — сказал он. — Немыслимо, чтобы королю было отказано в доступе к кому-либо из его подданных.

Он выехал с поля туда, где его ждал Айяла.

— Решение принято, — сказал он. Затем повернулся к Артуру: — Ты можешь ехать в Догмерсфилд во главе кавалькады. Я поеду вперед.

Он пришпорил коня и умчался галопом; Айяла, посмеиваясь про себя, последовал за ним по пятам.

«Монархи Испании узнают, что этот Генрих Английский не тот человек, которому можно приказывать», — подумал посол. Ему было любопытно, что скажет донья Эльвира, когда столкнется лицом к лицу с королем Англии.

***

Катарина сидела со своими фрейлинами, когда внизу, в холле, послышался шум. День был слишком ненастным, чтобы покидать дворец епископа, и было решено, что они останутся там, пока не прекратится дождь.

К ним ворвалась Эльвира, и Катарина никогда еще не видела ее в таком волнении.

— Король внизу, — сказала она.

Катарина в тревоге встала.

— Он настаивает на встрече с вами. Он заявляет, что увидит вас. Не представляю, что скажут их Высочества, когда это дойдет до их ушей.

— Разве королю Англии неизвестна воля моих родителей?

— Похоже, здесь считаются с желаниями только одного человека, и это король Англии.

— Что происходит внизу?

— Граф Кабра объясняет королю, что вас нельзя видеть до свадьбы, а король отвечает, что ждать не намерен.

— Остается только одно, — спокойно сказала Катарина. — Это Англия, и, находясь в стране короля, мы должны повиноваться королю. Оставим протесты. Мы должны забыть свои обычаи и перенять их порядки. Идите и скажите им, что я готова принять короля.

Эльвира уставилась на нее в изумлении; в этот миг Катарина была очень похожа на мать, и ослушаться ее для Эльвиры было так же невозможно, как ослушаться Изабеллы Кастильской.

***

Она стояла лицом к свету, откинув вуаль.

Она увидела своего свекра: человек чуть выше среднего роста, такой худой, что мрачноватые одежды висели на нем мешком; его жидкие светлые волосы, спадавшие почти до плеч, промокли и свисали сосульками; длинное одеяние, скрывавшее дублет, было оторочено горностаем вокруг шеи и на широких рукавах. На его одежде и даже на лице виднелась грязь. Он явно проделал долгий путь верхом в эту непогоду и не счел нужным смыть дорожную пыль, прежде чем предстать перед ней.

Катарина улыбнулась, и настороженные, хитрые глаза пристально изучили ее, выискивая какой-нибудь изъян, какое-нибудь уродство, которое заставило бы ее родителей прятать дочь от него; он не нашел ни одного.

Генрих не говорил по-испански и не знал латыни. Катарина немного выучила французский от жены своего брата Хуана, Маргариты Австрийской, но пребывание Маргариты в Испании было недолгим, а когда она уехала, Катарине не с кем было беседовать на этом языке.

Генрих заговорил по-английски:

— Добро пожаловать в Англию, миледи инфанта. Мы с сыном с нетерпением ждали вашего прибытия все эти месяцы. Если мы грубо попрали обычаи вашей страны, просим прощения. Вы должны понять: нас заставило сделать это великое желание приветствовать вас.

Катарина попыталась ответить по-французски, но сбилась на испанский. Она присела в реверансе перед королем, пока его маленькие глазки вбирали в себя подробности ее фигуры. Эта испанская инфанта была здорова, куда здоровее его хлипкого Артура. Она была значительно выше Артура; глаза у нее были чистые, как и кожа. Тело ее было крепким, и пусть оно не отличалось чувственностью, но было сильным. Она не была красавицей, но была здорова и молода; лишь обычай заставил ее родителей желать скрыть ее от него. Единственным, что в ней можно было назвать поистине красивым, были волосы — густые, здоровые, с рыжим отливом.

Генрих был вполне доволен.

Она говорила с ним на своем родном языке, и хотя он не понимал ни слова, он чувствовал, что она отвечает на его приветствие с присущим ей изяществом и обаянием.

Он взял ее за руку и подвел к окну.

Затем он подал знак Айяле, который в этот момент вошел в покои.

— Скажите инфанте, — произнес Генрих, — что сегодня я счастливый человек.

Айяла перевел, и Катарина ответила, что доброта короля делает счастливой и ее.

— Передайте ей, — продолжал король, — что через несколько минут ее жених подъедет ко дворцу во главе кавалькады. Они отстают от меня не больше чем на полчаса.

Айяла перевел это Катарине, и она улыбнулась.

Она стояла между королем и Айялой — оба были в промокших одеждах, — когда впервые увидела своего жениха.

Он казался совсем маленьким во главе этой процессии, и ее первым чувством к нему было удивление: «Он так юн — моложе меня. У него испуганный вид. Он напуган сильнее, чем я».

И в этот миг она ощутила, что ее обида на судьбу утихает.

Она твердо решила: они с Артуром будут счастливы вместе.

***

Вечер был в разгаре. При свете свечей Катарина казалась почти хорошенькой; ее щеки слегка рдели, а серые глаза сияли от волнения. Ее фрейлины, все как одна подобранные за красоту, были поистине прелестны. Лишь донья Эльвира Мануэль сидела в отдалении, всем своим видом выражая недовольство. Она не могла забыть, что волей ее государей пренебрегли.

Инфанта пригласила короля и принца на ужин в свои покои во дворце епископа; на галерее играли менестрели. Трапеза затянулась; Катарину не переставало изумлять то неимоверное количество еды, которое поглощали в Англии. На сегодняшнем пиру были молочные поросята и каплуны, павлины, куры, баранина и говядина, сытные пироги, оленина, рыба и дичь — и все это запивали мальвазией, ромнеей и мускаделем.

Англичане смаковали еду, громко причмокивая в знак одобрения; даже глаза короля заблестели от удовольствия, и лишь те, кто хорошо его знал, догадывались: он подсчитывает, во сколько обошелся этот пир, и прикидывает, что раз епископ может позволить себе столь щедрое угощение, от него можно ожидать столь же щедрого вклада в вечно голодную казну.

Принц сидел рядом с Катариной. Это был изящный юноша, весьма разборчивый в своих привычках; его батистовая рубашка была безупречно чистой, как и тонкий шелк воротника и манжет; его длинное одеяние, как и у отца, было оторочено мехом, а светлые волосы обрамляли лицо, сверкая золотом после недавнего дождя.

Кожа его была белой как молоко, но на щеках играл нежный румянец, а голубые глаза, казалось, слишком глубоко запали в глазницы; однако улыбка у него была очень милой и немного застенчивой, и Катарина прониклась к нему теплотой. Он совсем не походил ни на своего отца, ни на ее собственного. Мать однажды рассказывала ей о первой встрече с отцом и о том, что сочла его самым красивым мужчиной на свете. Катарина никогда не подумает так об Артуре; но ведь Изабелла Кастильская еще до встречи твердо решила выйти замуж за Фердинанда Арагонского и приложила немало усилий, чтобы избежать всех прочих браков, которые пытались ей навязать.

Не все браки могут быть подобны союзу Изабеллы и Фердинанда, да и в том браке случались свои опасные моменты. Катарина помнила борьбу за власть между ними. Она знала, что у нее есть братья и сестры, которые были детьми ее отца, но не ее матери.

Глядя на кроткого Артура, она была уверена, что их брак будет совсем иным, нежели у ее родителей.

Артур заговорил с ней на латыни, так как не знал испанского, а она не владела английским.

Это скоро исправится, сказал он ей. Она научит его своему языку, а он научит ее своему. Он поблагодарил ее за письма, которые она ему писала, а она поблагодарила его за ответные послания.

Это были короткие формальные записки на латыни, написанные по указке родителей и не содержащие ни намека на то нежелание, которое оба испытывали к этому браку; теперь же, увидев друг друга, они почувствовали облегчение.

— Я жажду познакомиться с вашими братом и сестрами, — сказала она ему.

— Вы увидите их совсем скоро.

— Должно быть, вы счастливы, что они рядом с вами. Все мои родные теперь далеко. Все до единого.

— Мне жаль, что вам пришлось пережить такую печаль.

Она склонила голову.

Он продолжал:

— Вы полюбите их. Маргарита весьма благоразумна. Она поможет вам понять наши обычаи. Мария — совсем еще дитя, немного избалована, боюсь, но при этом очаровательна. Что до Генриха... когда вы увидите его, вы пожалеете, что он не родился старшим сыном моего отца.

— Но отчего мне желать этого?

— Ибо вы увидите, насколько он превосходит меня во всем, и, будь он старшим сыном моего отца, он стал бы вашим мужем.

— Мне кажется, он всего лишь мальчик.

— Ему десять лет, но ростом он уже с меня. Он полон жизненной силы, и народ приветствует именно его. Думаю, все жалеют, что он не старший сын. Ему, несомненно, суждено стать архиепископом Кентерберийским, а мне — носить корону.

— Вы предпочли бы стать архиепископом Кентерберийским?

Артур улыбнулся ей. Он чувствовал, что признаться в этом было бы неучтиво, ведь это означало бы, что он не смог бы жениться на ней. Он ответил довольно застенчиво:

— Я желал этого прежде; теперь же, полагаю, я переменил свое мнение.

Катарина улыбнулась. Все оказалось намного проще, чем она могла себе представить.

Эльвира приблизилась к ней и зашептала:

— Король желает увидеть испанские танцы. Он хочет, чтобы вы станцевали. Вы должны сделать это только с одной из ваших фрейлин.

— Я сделаю это с радостью! — воскликнула Катарина.

Она встала и выбрала двух фрейлин. Они покажут англичанам, сказала она, один из самых величественных испанских танцев; и она подала знак менестрелям играть.

Три грациозные девушки, торжественно танцующие в озаренной свечами зале, представляли собой прелестное зрелище.

Артур наблюдал за ними, и его бледные глаза светились удовольствием. Как грациозна его инфанта! Как чудесно уметь танцевать и не задыхаться, как это случается с ним!

Взгляд короля был оценивающим. «Девица здорова, — размышлял он. — Она родит много детей. Бояться нечего. Более того, Артур увлекся ею и, кажется, за последний час немного повзрослел. Готов ли он? Вот в чем вопрос! Уложить их в постель вместе? Это может напугать сверхчувствительного мальчика, может раскрыть его бессилие. С другой стороны, если он окажется мужчиной, не подорвет ли он свои силы чрезмерным усердием?»

Как поступить? Ждать? В ожидании нет вреда. Полгода, быть может. Год. Они все еще почти дети.

Если бы только Генрих был старшим сыном!

Айяла тут же оказался у локтя короля — хитрый, проницательный, угадавший его мысли.

— Инфанта говорит: она не желает, чтобы Ваша Милость полагали, будто в Испании танцуют лишь торжественные танцы; она и ее дамы покажут вам нечто иного склада.

— Пусть покажут, — ответил король.

И вот инфанта, все такая же грациозная, полная достоинства и очарования, но веселая, словно цыганка, закружилась в вихре, и ее белые руки были столь же выразительны, как и ноги. Екатерина Арагонская умела хорошо танцевать.

Король захлопал в ладоши, и принц присоединился к аплодисментам отца.

— Мы благодарны дамам Испании за то, что они доставили нам такое удовольствие, — произнес Генрих. — Полагаю, наши английские танцы тоже не лишены достоинств; и раз уж инфанта станцевала для принца, принц должен станцевать для инфанты. Принц Уэльский сейчас составит пару леди Гилдфорд в одном из наших английских танцев.

Артура охватила внезапная паника. Как он сможет сравниться с Катариной в танце? Она станет презирать его. Она увидит, какой он маленький, какой слабый; он до ужаса боялся, что задохнется, и если закашляется, как это часто случалось в такие моменты, отец будет недоволен.

Леди Гилдфорд улыбалась ему; он хорошо ее знал, ведь она была гувернанткой его сестер, и они часто учились танцам вместе. Прикосновение ее прохладных пальцев успокоило его, и, танцуя, он встретился с серьезным взглядом наблюдающей за ним инфанты и подумал: «Она добрая. Она поймет. Бояться нечего».

Когда танец закончился, он снова сел рядом с ней. Он немного запыхался, но чувствовал себя совершенно счастливым.

***

Настал день ее свадьбы. Она ждала во дворце епископа у собора Святого Павла, откуда ее должны были сопроводить в храм на церемонию. К алтарю ее поведет герцог Йоркский, с которым она уже встречалась и который вызвал у нее смутную тревогу. В этом юном девере сквозило что-то столь дерзкое и высокомерное, а на лице, когда он смотрел на нее, появлялось выражение, которого она не могла постичь. Это было почти капризное, угрюмое выражение; она чувствовала себя лакомым кусочком, который он жаждал, но который у него отняли, чтобы отдать другому.

Это казалось нелепым. Она не лакомство. И с чего бы десятилетнему мальчику досадовать из-за того, что его старший брат женится?

Она это выдумала; и все же при мысли о новой встрече с герцогом Йоркским она испытывала необъяснимое волнение.

Она въехала в Лондон из Ламбета в Саутуарк через Лондонский мост, и ее юный деверь прибыл, чтобы сопровождать ее.

Он был, безусловно, красив, этот мальчик. Он влетел в покои, словно сам король, в великолепном атласном дублете, рукава которого были с разрезами и отделаны рюшами с некоторой чрезмерностью; на шее у него сверкали рубины. Лицо его было широким, с ямочками; рот тонкий, голубые глаза смотрели свирепо, но были так малы, что, когда он улыбался, казалось, исчезали в гладкой розовой плоти. Кожа у него была чистая, яркая и пышущая здоровьем; волосы сияли, полные жизни, отливая рыжим золотом. Ошибиться было невозможно: перед ней был Принц. Ей с трудом верилось, что ему всего десять лет, ибо он казался старше Артура, и она мимолетно подумала: а что бы она почувствовала, окажись ее женихом этот мальчик, а не его брат?

Ее не выдали бы за десятилетнего мальчика. Но почему нет? Бывали и более нелепые королевские браки.

Он снял шляпу с перьями, чтобы поклониться ей.

— Мадам, ваш покорный слуга, — произнес он; но его вид противоречил смирению его слов.

Он объяснил на латыни, что прибыл сопроводить ее в Лондон.

— Таков приказ моего отца, — сказал он. — Но не будь его, я приехал бы сам.

Она не поверила этому, заподозрив в нем хвастуна; но она ощущала исходящее от него очарование и понимала, что не одна она осознает его силу.

Он уставился на ее густые волосы, которые она должна была оставить распущенными для въезда в Лондон, и протянул пухлый палец, чтобы коснуться их.

— Они очень мягкие, — сказал он, и его маленькие глазки заблестели.

Она понимала, что кажется ему странной с этими волосами, струящимися из-под шляпы, привязанной к голове золотым шнурком; под шляпой на ней был алый головной убор.

— Ваша шляпа, — заметил он, — напоминает мне те, что носят кардиналы.

И рассмеялся, в этот миг выглядя всего лишь десятилетним мальчишкой.

Он ехал с одной стороны от нее, пока они двигались по улицам, а с другой стороны ехал папский легат. Люди выстроились вдоль улиц, чтобы увидеть процессию, и она заметила, что, хотя многие любопытные взгляды доставались ей, глаза толпы постоянно обращались к юному принцу, ехавшему рядом. Он знал об этом, и она заметила, что он не упускает возможности насладиться своей популярностью и, как она подозревала, делал все возможное, чтобы ее приумножить.

Жители Лондона устроили театрализованное шествие, чтобы поприветствовать испанскую принцессу, которую считали своей будущей королевой, и в центре этого зрелища была Святая Екатерина в окружении сонма дев, воспевающих хвалу принцессе Уэльской.

Она милостиво улыбалась людям, а они кричали: «Да здравствует принцесса Уэльская! Боже, благослови инфанту Испании! Да здравствует принц Уэльский! Да здравствует герцог Йоркский!»

И юный герцог Йоркский высоко поднимал свой берет, так что свет играл на его золотых волосах, и Катарина признала, что он и впрямь красивый принц.

Когда они добрались до дворца епископа, примыкавшего к собору, именно юный герцог Йоркский взял ее за руку и ввел внутрь.

Это случилось несколько дней назад, а сегодня был день ее свадьбы; и снова этот мальчик пойдет рядом с ней и поведет ее к алтарю, где ее будет ждать его брат.

Она застыла в своем сложном свадебном наряде; двигаться в нем и правда было нелегко. Платье топорщилось на обручах, а на голове она несла мантилью из золота, жемчуга и драгоценных камней. Вуаль ниспадала, скрывая лицо. Она была одета как испанская принцесса, и этот стиль был внове для Англии.

Генрих подошел к ней и посмотрел с откровенным восхищением.

Затем он произнес:

— О, вы прекрасны!

— А вы добры, — ответила она.

— Я правдив, — сказал он. — Это не доброта, сестра.

— Я рада, что нравлюсь вам.

Его глаза внезапно сузились — она уже знала, что это вошло у него в привычку.

— Вы хотите понравиться не мне, — угрюмо произнес он. — Разве не так? А моему брату.

— Я хочу понравиться всем членам моей новой семьи.

— Вы нравитесь Артуру, — сказал он, — и вы нравитесь Генриху. Неважно, понравитесь ли вы девчонкам.

— О, нет, это... это чрезвычайно важно.

— Маргарите вы понравитесь, если будете вышивать. — Он щелкнул пальцами. — Ваши глаза слишком красивы, чтобы утомлять их рукоделием. Что до Марии, ей нравится любой, кто с ней нянчится. Но мне вы нравитесь, потому что вы красивы. Разве это не лучшая причина?

— Вышивать — значит, научиться этому мастерству. В этом есть большая заслуга. А если я и красива — хотя я так не думаю, — то в этом нет моей заслуги.

— Вы обнаружите, что люди в Англии восхищаются вашей красотой больше, чем вышивкой, — заявил он.

Он нахмурился. Ему хотелось придумать что-нибудь умное, какое-нибудь замечание в духе его наставника, Джона Скелтона, будь тот здесь. Генрих восхищался Скелтоном больше, чем кем-либо из знакомых. Скелтон многому научил своего ученика — и не только по учебникам. Генриху нравилась дерзкая, хвастливая речь Скелтона, его острый ум; он впитал все, чему тот учил его касательно жизни джентльмена, да и многого другого; Скелтон не прочь был пересказать придворные сплетни и истории о скандальных повадках некоторых придворных. Часто между ними передавались сведения, предназначенные быть тайной; Скелтон говорил: «Вы должны быть мужчиной, мой принц, так же как и архиепископом, и если злой рок заставит вас принять сан, вам следует заранее посеять свой дикий овес». Генрих прекрасно знал, что за «дикий овес» можно посеять, и жаждал приступить к посеву. Он жалел бедного Артура, находящегося под опекой доктора Линейкера, торжественного, мудрого старца, который считал — и пытался заставить Артура согласиться с ним, — что главной целью в жизни должно быть овладение греческим и латынью.

Ему хотелось сказать Катарине сейчас, что, хотя он и молод, он, несомненно, стал бы для нее лучшим мужем даже сейчас, чем Артур. Но не по годам развитый ребенок не знал, как выразить такие мысли.

Поэтому он взял ее за руку — эту чудесно разряженную невесту брата — и повел из дворца в собор; а люди приветствовали их и говорили: «Каким красивым женихом станет наш принц Генрих, когда придет его время!»

Генрих слышал это и был доволен; но в то же время сердился. Жизнь дала ему все, кроме одной важной вещи, считал он. Крепкое здоровье, красивую внешность, жизненную силу, способность превосходить других — и при этом сделала его вторым сыном.

В соборе воздвигли помост; он был круглой формы и достаточно велик, чтобы вместить восемь человек, включая Катарину в ее объемном свадебном платье. Помост был покрыт алой тканью и обнесен перилами.

К этому возвышению Генрих подвел Катарину; и там ее ждал Артур, ослепительный в белом атласе, украшенном драгоценностями.

Генрих VII и его королева, Елизавета Йоркская, наблюдали за церемонией из ложи сбоку от помоста.

Король думал о том, каким маленьким выглядит Артур рядом со своей невестой, и гадал, не становится ли нездоровая бледность его кожи еще очевиднее из-за лихорадочного румянца на щеках. Он все еще не принял решения. Допустить консуммацию или нет? Попытаться быстро получить внука и, возможно, подвергнуть опасности здоровье наследника, или позволить паре подождать год-другой? У него уже была половина приданого невесты; ему не терпелось заполучить и вторую. Придется следить за Фердинандом. Фердинанд вечно планирует войны; он хочет видеть итальянские государства под контролем Испании; он найдет любые отговорки насчет второй половины приданого.

«Но я прижму его, — подумал Генрих. — Если появится ребенок, это заставит его осознать необходимость выплатить вторую половину как можно скорее». Он был бы вдвойне доволен браком, если бы дочь Фердинанда зачала и родила быстро.

И все же...

Елизавета чувствовала мысли мужа. «Они слишком молоды, — размышляла она. — По крайней мере, Артур слишком юн. Чрезмерное волнение ослабляет его. Если бы только Генрих поговорил со мной об этом! Но какой толк желать этого, если он никогда ни с кем не советуется. Лишь один человек решит, лишится ли юная инфанта девственности этой ночью, — и это будет король Англии. И пока он не принял решения».

Архиепископ Кентерберийский с девятнадцатью епископами и аббатами готовился принять участие в церемонии. Теперь он требовал от юной пары повторить клятвы; их голоса были едва слышны в притихшем соборе. Голос инфанты звучал довольно твердо; голос Артура — слабо.

«Надеюсь, — с тревогой подумала мать, — он не упадет в обморок. Это истолковали бы как дурное предзнаменование».

Ее взгляд надолго задержался на облаченном в белое первенце, и она вспомнила тот сентябрьский день в замке Винчестер, когда впервые услышала слабый плач сына.

Роды проходили в ее покоях, увешанных богатыми гобеленами; но она настояла, чтобы одно окно оставили незанавешенным, ибо не могла вынести мысли о том, что свет и воздух будут полностью перекрыты. Свекровь, Маргарита Бофорт, графиня Ричмонд, была с ней, и она была благодарна за ее присутствие. До этого она испытывала сильный трепет перед этой грозной дамой, зная, что та была единственной женщиной, имеющей реальное влияние на короля.

Роды были мучительными, и она радовалась, что за ней ухаживали только женщины. Маргарита согласилась с ней, что рождение детей — женское дело; поэтому, когда начались схватки, она попрощалась со всеми джентльменами двора и удалилась в свои покои, где ее свекровь руководила прислужницами.

Как же она была больна! Артур появился на месяц раньше срока, и после она жестоко страдала от лихорадки; но она поправилась и старалась не страшиться следующих родов, зная, что они неизбежны. Королева должна сражаться, даже насмерть, если потребуется, чтобы дать своему королю и стране наследников. Такова была ее миссия в жизни.

И вот он здесь — тот светловолосый, хрупкий младенец, ее первенец, — переживший полное опасностей и болезней детство, готовящийся теперь повторить этот путь с юной девушкой из Испании.

В глазах ее стояли слезы, губы шевелились. Она поняла, что молится: «Сохрани моего сына. Дай ему силы служить своей стране. Даруй ему счастье, долгую жизнь и плодовитый брак».

Елизавета Йоркская боялась, что молится о чуде.

***

После того как была отслужена месса, юные жених и невеста встали у дверей собора, и толпа смогла увидеть, как они преклонили колена, а Артур объявил, что наделяет невесту третью своего имущества.

Народ ликовал.

— Да здравствуют принц и принцесса Уэльские!

Пара поднялась, и тут же рядом с невестой оказался юный принц Генрих, словно решив не позволить вытеснить себя из центра внимания. Он взял невесту за руку и вместе с ней и братом прошествовал в пиршественный зал дворца епископа, где для них был накрыт великолепный пир.

Там Катарине подавали кушанья на золотом блюде, усыпанном драгоценными камнями; но, принимая пищу, она с трепетом думала о предстоящей ночи и знала, что жених разделяет ее страхи. Ей хотелось удержать наступление ночи; она была так напугана, что тосковала по матери, жаждала услышать тот спокойный, безмятежный голос, говорящий ей, что бояться нечего.

Пир продолжался несколько часов. Как же англичане любили поесть! Сколько было блюд! Какое количество вина!

Король наблюдал за ними. Знал ли он об их страхе? Катарина начинала верить, что мало что скрыто от понимания короля.

Королева тоже улыбалась. Как она добра — или была бы добра, если бы ей позволили. Королева всегда будет такой, какой пожелает ее муж, подумала Катарина; и могут настать времена, когда он пожелает, чтобы она была жестокой.

Катарина слышала о церемонии укладывания невесты в постель. В Англии она проходила шумно и непристойно... даже среди королевских особ. Она была уверена, что у ее матери такого быть не могло. Но эти люди не были полными достоинства испанцами; это были грубые, полные сил англичане.

Она повернулась к Артуру, который пытался ободряюще улыбнуться ей, но она была уверена, что зубы у него стучат.

***

Момент настал, и они оказались в спальне. Там стояла кровать, и пологи были отдернуты, пока ее благословляли; Катарина знала английский уже достаточно, чтобы распознать слово «плодовитый».

Она не смела взглянуть на Артура, но догадывалась, что он чувствует.

Комната была освещена множеством свечей, и их свет падал на алые гобелены, на шелковые пологи кровати и на множество лиц тех, кто набился в спальню.

Король подошел к ним и, положив руки им на плечи, привлек их к себе.

Он сказал:

— Вы очень молоды. Ваши жизни еще впереди. Вы еще не готовы к браку, но эта церемония станет символом, и когда вы достигнете возраста, подходящего для консуммации брака, тогда она и свершится.

Катарина увидела облегчение на лице Артура и почувствовала, что сама готова заплакать от радости. Она больше не боялась; не боялся и Артур.

Их подвели к кровати и задернули пологи, пока слуги раздевали их; и когда их белые нагие тела остались ничем не прикрыты и они опустились на колени бок о бок, страха все равно не было.

Они молились о том, чтобы суметь исполнить свой долг; молились так, как полагается молиться всем супругам в брачную ночь. Но это была не обычная брачная ночь, ибо таков был прямой приказ короля: они слишком молоды для консуммации брака.

Им поднесли чашу теплого сладкого вина, и они выпили, как было велено. Затем подошел слуга и закутал их в халаты. Церемония окончилась.

Люди, толпившиеся в спальне, удалились; слуги Катарины и Артура — испанские и английские — остались в прихожей; дверь брачного покоя была заперта, и жених с невестой остались одни.

Артур сказал ей:

— Бояться нечего.

— Я слышала приказ короля, — ответила она.

Затем он поцеловал ее в лоб и сказал:

— Со временем я стану вашим мужем по-настоящему.

— Со временем, — ответила она.

Потом она легла в брачную постель, все еще не снимая халата, в который ее закутал слуга. Кровать была большой. Артур лег рядом в своем халате.

— Я так устала, — сказала Катарина. — Было так много шума.

Артур произнес:

— Я часто устаю, Катарина.

— Спокойной ночи, Артур.

— Спокойной ночи, Катарина.

Они были так истощены церемониями и сопутствующими им страхами, что вскоре уснули; и наутро девственные жених и невеста были готовы продолжить свадебные торжества.

Весь Лондон жаждал отпраздновать свадьбу принца Уэльского и инфанты; король был достаточно мудр, чтобы понимать: в жизни его народа должно быть хоть какое-то веселье, и если он позволит им отпраздновать свадьбу сына, они, возможно, на время забудут о тяжких налогах, которыми были обременены.

— Пусть веселятся, — сказал он Эмпсону. — Фонтана с вином здесь и там будет довольно, чтобы их удовлетворить. Пусть будет побольше пышных зрелищ. Об этом позаботится знать.

Генрих был даже готов немного раскошелиться сам, ибо очень хотел, чтобы подданные выразили свою преданность новой династии Тюдоров. Ничто так не нравилось народу, как королевская свадьба; а поскольку это была свадьба юноши, которому суждено стать их королем, король желал, чтобы празднования продолжались.

Катарина чувствовала себя немного сбитой с толку всем этим. Артур устал от торжеств, зато юный Генрих упивался ими. Маргарита с беспокойством гадала, когда же отпразднуют ее свадьбу, а что до маленькой Марии, та приходила в восторг всякий раз, когда ей позволяли смотреть на пышные зрелища.

Самое грандиозное театрализованное шествие было устроено в Вестминстере, куда королевская семья отправилась на барке. После ночи, последовавшей за днем свадьбы, Катарину отослали в замок Бейнард, где она находилась под строгим надзором доньи Эльвиры. Король ясно дал понять дуэнье, что брак еще не должен быть консуммирован; а поскольку Эльвира считала свою инфанту еще слишком юной для консуммации, она была полна решимости проследить, чтобы желания короля уважались.

Итак, инфанта прибыла на барке вместе со своей дуэньей и прелестными фрейлинами.

Катарина порой жалела, что ее фрейлины так красивы. Правда, она всегда была одета ослепительно, и платья ее были великолепнее, чем у девушек, но красота, которой обладали некоторые из них, не нуждалась в роскошных нарядах, чтобы блистать.

Люди выстроились вдоль берегов реки, приветствуя ее на пути в Вестминстер, и, улыбаясь и отвечая на их приветствия, она на время забыла о тоске по дому.

Сойдя с барки, она увидела, что перед Вестминстер-холлом приготовлено ристалище. С южной стороны был воздвигнут помост, роскошно драпированный золотой парчой; а вокруг открытого пространства для зрителей установили другие помосты, куда менее великолепные.

Это, как обнаружила Катарина, был джостинг — представление англичан об идеальном развлечении. Здесь знать Англии собиралась, чтобы сразиться друг с другом на копьях.

По случаю самой важной свадьбы в Англии великие дома решили затмить друг друга, и они старались сделать это с такой расточительностью, что, когда чемпионы выезжали на арену, постоянно слышались изумленные вздохи и дикие аплодисменты.

Катарину провели на помост под приветственные крики толпы; и там она уселась на подушки из золотой парчи. С ней были король, королева и вся королевская семья. Но сама она занимала почетное место.

Она подумала, как были бы довольны ее родители, если бы могли видеть ее сейчас.

Рядом с ней сидел Артур, бледный и уставший; но, возможно, так казалось потому, что тут же находился Генрих, сияющий и полный здоровья. Он устроился на табурете у ног невесты и сидел, обхватив руками колени, в позе одновременно ребяческой и полной достоинства.

Маргарита, перед которой Катарина испытывала некоторый трепет, сидела с матерью, но Катарина заметила, что та не сводит глаз с юного Генриха. Маленькая Мария не могла удержаться и то и дело подпрыгивала на месте от волнения. Никто ее не одергивал, ибо ее детские повадки очень нравились народу.

Король был доволен. В такие минуты он чувствовал себя спокойно. Он сидел здесь в королевском облачении, окруженный семьей — два принца и две принцессы напоминали любой знати, у которой могли возникнуть нелояльные мысли касательно его прав на трон, что он твердо закладывает фундамент своего дома.

— Смотри, — сказал Генрих. — Вон едет мой дядя Дорсет.

Катарина посмотрела и увидела, как на арену выезжает сводный брат королевы под балдахином из золотой парчи, который несли над ним четыре всадника. В своих сверкающих доспехах он выглядел великолепно.

— А вон, — воскликнул Генрих, — мой дядя Кортни. Ого, на чем это он едет? Клянусь, это дракон!

Он посмотрел снизу вверх на Катарину, желая увидеть, какое впечатление произвели на нее эти чудесные зрелища. Ее безмятежность слегка его раздражала.

— Ручаюсь, в Испании вы таких зрелищ не видали, — с вызовом бросил он.

— В Испании, — сказал Артур, — есть великая церемония корриды.

— Ручаюсь, — похвастался Генрих, — в Испании нет церемоний, которые могли бы сравниться с английскими.

— Хорошо, — ответил Артур, — что Катарина тебя не понимает, иначе она не восхитилась бы твоими манерами.

Генрих сказал:

— Я бы хотел, чтобы она быстрее выучила английский. Я бы многое ей сказал.

Катарина улыбнулась мальчику, чье внимание снова переключилось на арену, куда, оседлав дракона, неуклюже выезжал лорд Уильям Кортни, женатый на сестре королевы Елизаветы.

Катарина знакомилась с английскими театрализованными шествиями; она находила их немного вульгарными, немного простоватыми, но не могла не дивиться старанию, вложенному в создание этих символов; и восторг, который они вызывали, был заразителен.

Теперь появился граф Эссекс, чей павильон был сделан в форме зеленой горы с камнями, деревьями, цветами и травами; а на вершине горы сидела прекрасная юная дева с распущенными длинными волосами.

Зрители дико аплодировали, но многие из присутствующих вельмож шептались, что Эссекс — глупец, раз так выставляет свое богатство перед алчными глазами короля. Его «гора» была явно очень дорогой, а времена, когда знать так открыто кичилась своим богатством, прошли.

Так Катарина сидела на своем почетном месте и смотрела на джостинг. Она слушала приветственные крики толпы, когда любимцы народа выезжали на арену; и ее внимание было приковано не столько к тем, чье искусство владения копьем доставляло такое удовольствие обществу, сколько к двум братьям — ее мужу и Генриху.

Глаза Генриха сузились от сосредоточенности; щеки раскраснелись. Было ясно, что он жаждет оказаться там, на арене, и выйти чемпионом. Артур же, казалось, сжимался в своем золотом кресле, то и дело закрывая глаза, когда одному из бойцов грозила беда. Он знал, что эти джостинги легко могут закончиться смертью, и никогда не мог с равнодушием относиться к подобным несчастным случаям.

В тот день серьезных увечий не было, и он радовался, что на дворе ноябрь, сумерки сгустились рано и пришлось покинуть ристалище ради дворцового зала, где их ждали банкет и дальнейшие развлечения.

В центре стола на возвышении занял место король, слева от него сидели Катарина, королева и почитаемая мать короля, графиня Ричмонд. По правую руку от короля сидел Артур. Маргарита и Мария находились рядом с бабушкой со стороны королевы, а со стороны короля, рядом с Артуром, в порядке старшинства расположилась английская знать.

С церемониями вносили монументальные пироги с золотистой корочкой, огромные куски мяса, блюда из дичи и птицы; играли менестрели, и начались пир и возлияния.

Но без театрализованных шествий не обошлось, и на пространстве, подготовленном перед банкетным столом, начались танцы и представления.

Катарина смотрела на корабль, замок и гору, которые по очереди вкатывали в зал под восхищенные возгласы гостей. Корабль, появившийся первым, был укомплектован людьми, одетыми моряками, которые перекрикивались морскими терминами, пока их ярко раскрашенная повозка катилась по кругу залы. На палубе стояли две фигуры, призванные изображать Надежду и Желание, и вдруг рядом с ними появилась прекрасная девушка в испанском костюме.

Генрих окликнул Катарину со своего места за столом:

— Видите, все это в вашу честь. Вы — надежда и желание Англии.

Это было весьма лестно, и Катарина, догадавшись, на что намекает ее юный деверь, милостиво приняла комплимент, ответив улыбкой, которая, как она надеялась, выражала величайшее удовольствие и признательность.

Следом появилась гора, и здесь снова присутствовали аллегорические фигуры, призванные воздать почести новобрачной.

Самым великолепным из всех театрализованных шествий стал замок, который втянули в зал золотые и серебряные львы; при виде этих зверей послышались шепотки и смех, ибо всем было хорошо известно, что внутри каждой львиной шкуры скрываются двое мужчин: один изображал переднюю часть, другой — заднюю. Зрители уже видели выступления этих зверей, поскольку те были непременным атрибутом большинства представлений, но теперь все украдкой поглядывали на Катарину, желая увидеть ее изумление: полагали, что она, должно быть, гадает, что это за диковинные животные.

На вершине замка восседала еще одна прекрасная дева в испанском костюме, и за ней, как и за предыдущей, ухаживали Надежда и Желание.

Когда корабль, гора и замок оказались в зале, менестрели заиграли, и из декораций вышли прекрасные девушки и статные юноши; поскольку тех и других было поровну, они тут же разбились на пары для танца, который и исполнили на свободном пространстве перед пиршественным столом.

Когда танец закончился, исполнители низко поклонились и под громкие аплодисменты выскользнули из зала.

Теперь к веселью предстояло присоединиться гостям, но первыми должны были танцевать королевские жених и невеста, а за ними — остальные члены монаршей семьи.

Катарина и Артур не стали танцевать друг с другом. Многим присутствующим показалось, что это знак того, что брак еще не будет консуммирован. Поэтому Катарина выбрала свою фрейлину Марию де Рохас, и вместе они исполнили низкий танец — величественный и, по ее мнению, более подходящий случаю, нежели один из тех танцев, известных как вольта, что требовали высоких прыжков и скачков.

В танце Катарина была неотразима: она двигалась с грацией и выглядела очень привлекательно, несмотря на превосходящую красоту Марии де Рохас.

Два джентльмена за столом наблюдали за танцующей Марией. Одним из них был внук графа Дерби, которому она казалась самой красивой девушкой на свете; но был и другой, не сводивший с Марии глаз. Это был Иньиго Манрике, сын доньи Эльвиры Мануэль, прибывший в Англию в качестве пажа Катарины.

Мария чувствовала на себе эти взгляды и намеренно дарила свои улыбки молодому англичанину.

Но хотя красота Марии и привлекала внимание, многие пристально наблюдали за юной инфантой. Король и королева были от нее в восторге; она была здорова, а красива она или нет — не имело большого значения. Она была достаточно свежа и юна, чтобы не вызвать отвращения у молодого человека. Оба они думали о том, что, когда придет время, она будет плодовита.

Артур смотрел на нее и находил в этом удовольствие; теперь, зная, что ему не нужно бояться консуммации брака, он всей душой стремился завоевать дружбу своей жены.

Генрих не мог оторвать глаз от Катарины. Чем больше он смотрел на нее, тем сильнее росла его обида. Этот не по годам развитый юноша любил подобные торжества, но никогда не чувствовал себя полностью счастливым, если не был центром внимания. «Если бы только я был женихом! — думал он. — Если бы только я был будущим королем Англии!»

Танец закончился, раздались аплодисменты, и Катарина с Марией вернулись на свои места. Тогда Артур вывел свою тетку, принцессу Сесили, и они выбрали серьезный и торжественный танец. Генрих, наблюдая за ними мрачным взглядом, думал, что Артур обязан танцевать именно так, потому что быстрые танцы заставляют его задыхаться. Но это было не по-английски. Когда англичане танцевали, они отдавались делу всем сердцем. Они должны скакать, делать антраша и показывать, что получают удовольствие. Он покажет им, когда придет его черед. Ему не терпелось сделать это.

Когда время настало, он и его сестра Маргарита вышли на середину зала; тут же грянули аплодисменты, и вся угрюмость исчезла с лица Генриха, когда он поклонился зрителям и начал танец. Он крикнул менестрелям играть быстрее; он хотел мотив повеселее. Затем он взял Маргариту за руку, и лица их раскраснелись, пока они плясали и скакали по залу, взлетая в воздух и кружась на носках; а когда Маргарита начинала уставать, Генрих подстегивал ее к еще большим усилиям.

Общество смеялось и рукоплескало, а Генрих, по лицу которого струился пот, сбросил сюрко и, оставшись в нижнем платье, продолжал прыгать и гарцевать на потеху публике.

Даже король и королева смеялись от удовольствия, и когда музыка наконец смолкла и энергичный юный принц с сестрой вернулись к столу, поздравления посыпались на них со всех концов зала.

Генрих принимал приветствия за себя и за Маргариту, но его маленькие глазки не отрывались от Катарины. Он знал: отец жалеет, что его первенец не похож на второго сына.

И тогда Генрих понял, что надеется, будто и Катарина сейчас сравнивает его с Артуром.

***

Донья Эльвира Мануэль, самая властная из дуэний, была в восторге от положения дел в Англии, ибо, хотя у Катарины был свой отдельный двор, Эльвира оставалась во главе его и прекрасно понимала: как только Катарина станет женой Артура по-настоящему, она, Эльвира, утратит ту власть, которой обладала сейчас.

Как дуэнья при девственной невесте она была всесильна, ибо сама Катарина, по наставлению королевы Изабеллы, должна была подчиняться ее воле.

Донья Эльвира никогда не стеснялась выражать свое мнение, и было неизбежно, что другие амбициозные люди в испанской свите сочтут ее невыносимой и попытаются подорвать ее влияние.

Был один человек, имевший большой вес в глазах Катарины. Это был отец Алессандро Джеральдини, который много лет служил ее наставником, а теперь стал ее главным капелланом и духовником.

С тех пор как Джеральдини оказался в Англии, он все больше осознавал важность своей роли и то, какая огромная разница между положением наставника инфанты Испании и советника и наперсника принцессы Уэльской. Катарина была не только самой важной дамой в Англии после королевы, но и стала для политических планов своих родителей важнее, чем когда-либо прежде. А он, Джеральдини, был ее духовником. Неужели он позволит какой-то язвительной женщине помыкать им?

Он искал способы уничтожить ее власть. Он попросил разрешения поговорить с доном Педро де Айялой наедине.

Посол закрыл дверь прихожей, где проходила встреча, и попросил Джеральдини изложить свое дело.

Джеральдини перешел прямо к сути:

— Донья Эльвира Мануэль стала невыносима. Можно подумать, что принцесса Уэльская — это она.

— Чем же она оскорбила вас, друг мой?

— Она ведет себя так, будто распоряжается самой душой инфанты. А это, так уж вышло, мой долг.

Айяла кивнул. Втайне его это забавляло; ему нравилось наблюдать за распрей между властной дуэньей и амбициозным священником.

— Чем скорее наша инфанта освободится от такого надзора, тем лучше, говорю я, — продолжал Джеральдини. — И чем скорее этот брак станет настоящим, тем больше будут довольны наши государи.

— Я вижу, вы пользуетесь доверием их Высочеств, — с улыбкой заметил Айяла.

— Полагаю, я знаю свой долг, — резко ответил Джеральдини. — Нельзя ли убедить их Высочества, что для испанской политики опасно, если брак останется неконсуммированным?

— Скажите, в чем именно вы видите опасность девственности нашей инфанты?

Священник покраснел.

— Это... неправильно.

— Я передам ваши замечания государям, — сказал ему Айяла.

Джеральдини не был удовлетворен. Он отправился к Пуэбле. Как и большинство людей из свиты инфанты, он привык презирать Пуэблу, которого часто пренебрежительно называли марраном. Инквизиция приучила испанцев с опаской относиться к крещеным евреям.

Что до англичан, то они находили Пуэблу скупым, и, хотя эту черту им приходилось принимать в своем короле, в других она им не нравилась. Поэтому Джеральдини меньше заботился о том, чтобы не обидеть Пуэблу, нежели Айялу.

— Брак должен быть консуммирован, — заявил он сразу. — Наш долг как слуг их Католических Высочеств проследить, чтобы этому неудовлетворительному положению дел был положен конец.

Пуэбла оценивающе посмотрел на священника. Он знал о влиянии Джеральдини на Катарину.

— Таково желание инфанты? — спросил он.

Джеральдини сделал нетерпеливый жест.

— Инфанта невинна. Она не высказывает своего мнения. Как она может, зная о подобных вещах так мало? Однако она готова повиноваться приказу своих родителей.

Пуэбла задумался, размышляя, как лучше всего втереться в доверие к английскому королю. Он полагал, что Англия станет его домом на долгие годы и что угодить королю Англии — дело столь же важное (если не более), как и угодить испанским монархам. Однако консуммация брака инфанты казалась ему делом маловажным по сравнению с вопросом о ее приданом.

Слушая Джеральдини, он уже прикидывал, что бы такое сделать, чтобы порадовать короля Англии в этом вопросе, не вызывая неудовольствия испанских государей. Приданое было оговорено в размере двухсот тысяч крон, сто тысяч из которых были выплачены в день свадьбы. Еще пятьдесят тысяч причитались через шесть месяцев, и оставшиеся пятьдесят тысяч — в течение года. Драгоценная посуда и украшения, которые Катарина привезла с собой из Испании и которые должны были составить часть платы, оценивались в тридцать пять тысяч крон. Для Генриха это было важно, поскольку посуда и украшения фактически уже находились в Англии. Что касается остальной части приданого, ему приходилось полагаться лишь на слово Изабеллы и Фердинанда. Почему бы Генриху не забрать посуду и украшения сейчас? Они в Англии, так что протесты Испании будут бесплодны. Генрих уже показал, когда увиделся с инфантой перед свадьбой, что в Англии он намерен поступать по-своему.

Посему Пуэбла придерживался мнения, что консуммация брака куда менее важна, чем приданое инфанты.

— Решать всегда будет король Англии, — сказал он.

— Тогда, я полагаю, нам следует дать понять, что государи Испании ожидают консуммации без промедления.

Пуэбла пожал плечами, и Джеральдини увидел, что тот, как и Айяла, равнодушен к этому вопросу.

Но тот факт, что Джеральдини обратился к обоим послам, был доведен до сведения доньи Эльвиры, и она немедленно поняла, что назойливость священника направлена против ее собственной власти.

Донья Эльвира никогда не была женщиной, которая задумывается, оскорбляет она кого-то или нет.

Она попросила Джеральдини прийти в ее покои и, когда он явился, сразу перешла в наступление.

— Похоже, отец Джеральдини, вы предпочитаете забывать, что хозяйством инфанты управляю я!

— Я не забыл.

— Неужели? Тогда кажется странным, что вы ходите повсюду и объясняете, будто желание их Католических Высочеств состоит в том, чтобы брак был консуммирован.

— Странным, донья Эльвира? Это здравый смысл.

— Вы пользуетесь доверием государей?

— Я... я духовник инфанты, и как таковой...

Глаза доньи Эльвиры сузились. «И как таковой, — подумала она, — вы пользуетесь слишком большим ее доверием. Я это исправлю».

Она холодно прервала его:

— Королева Изабелла поставила меня во главе двора своей дочери, и, пока она не сместит меня с этой должности, я останусь здесь. Для всеобщего блага будет лучше, если брак пока останется неконсуммированным. Наша инфанта еще слишком юна, а ее муж и того моложе. Я буду благодарна вам, отец, если вы не станете вмешиваться в дела, которые вас не касаются.

Джеральдини поклонился, чтобы скрыть ненависть в глазах, но донья Эльвира даже не попыталась скрыть свою.

Между ними шла война, и донья Эльвира не успокоится, пока не устроит отзыв дерзкого священника в Испанию.

***

Генрих вбежал в покои брата, глаза его горели от возбуждения.

Артур лежал на кушетке, выглядя очень бледным.

— Ты болен, Артур? — спросил Генрих, но не стал дожидаться ответа. — Я только что видел странную вещь, брат. Наш отец умертвил своего лучшего сокола, и только лишь по той причине, что тот не побоялся сразиться с орлом.

— Неужели? — устало спросил Артур.

— Истинно так. Наш отец приказал сокольничим оторвать ему голову, и это было исполнено.

— Я понимаю почему, — сказал Артур, — ибо помню, как он повесил мастифов.

— Да, — кивнул Генрих. — Я тоже вспомнил. Наш отец сказал: «Не подобает подданному нападать на вышестоящего».

— Ах, — задумчиво произнес Артур, — наш отец любит эти маленькие притчи, не так ли?

— Но его лучший сокол! И все потому, что птица была достаточно отважна, чтобы не выказать страха перед могучим орлом. Я бы дорожил таким соколом. Я бы гордился им. Я бы постоянно пускал его в дело. Я бы не стал отрывать ему голову за храбрость.

— Ты не король.

— Нет — это не для меня. — Артур заметил угрюмые складки у маленького рта брата.

— Жаль. Ты стал бы куда лучшим королем, чем я, Генрих.

Генрих не стал этого отрицать.

— Но ты старше. Мне уготована церковь. И у тебя уже есть жена.

Артур покраснел. Он немного стыдился того, что был мужем и в то же время не был им. Было неловко знать, что вокруг ходит столько разговоров о том, должен ли брак быть консуммирован или нет. Это заставляло его чувствовать себя глупо.

Генрих думал сейчас о том же. Лицо его, как обычно, было выразительным, и Артур всегда мог угадать его мысли.

Генрих расхаживал по комнате, воображая себя на месте мужа. Тогда вопрос о консуммации даже не стоял бы.

— Ты находишь ее миловидной? — лукаво спросил он.

— Она очень миловидная, — ответил Артур.

— И она доставляет тебе много удовольствия?

Артур залился краской.

— Несомненно.

Генрих покачался на пятках, принимая вид знатока.

— Я слышал, что испанцы — страстный народ, несмотря на всю их торжественную важность.

— О, это правда... это правда... — сказал Артур.

Генрих улыбнулся.

— Говорят, что вы с ней не муж и жена на самом деле. Ручаюсь, те, кто так говорит, не знают истины.

Артур начал кашлять, чтобы скрыть смущение; но он не стал опровергать намек Генриха.

Генрих рассмеялся; затем вдруг вспомнил о соколе.

— Будь я королем, — сказал он, — не думаю, что мне пришлось бы вешать своих самых храбрых псов и уничтожать своего самого отважного сокола, чтобы предупредить подданных о необходимости повиновения.

Генрих смотрел в будущее, и Артур снова угадал его мысли. «Неужели я выгляжу таким больным? — подумал он. — И он знал, что так и есть, и что велики шансы на то, что он не выживет и не произведет на свет детей, которые удержали бы Генриха от трона.

***

Настало время Артуру возвращаться в Княжество Уэльс, и возник вопрос, должна ли Катарина сопровождать его.

Король пребывал в нерешительности. С каждым днем ему казалось, что Артур выглядит все слабее.

К нему явился Пуэбла и, пытаясь заверить Генриха, что он, Пуэбла, на самом деле служит королю Англии, хотя и должен быть слугой испанских монархов, предложил Генриху немедленно вступить во владение драгоценной посудой и украшениями Катарины.

— Они, разумеется, станут собственностью Вашей Милости в конце года, но почему бы вам не взять их сейчас?

Генрих прикинул стоимость утвари и драгоценностей — около тридцати пяти тысяч крон, согласно оценке лондонских ювелиров, — и при мысли о таком богатстве у него зачесались руки завладеть им. Год — долгий срок. За год может случиться всякое, особенно учитывая, что Артур не отличается силой. Но как только посуда и украшения окажутся в его владении, там они и останутся.

Поэтому он послал к казначею Катарины, дону Хуану де Куэро, и потребовал, чтобы драгоценная посуда и украшения были переданы ему.

Хуан де Куэро отказался это сделать.

— Нет, — заявил он посланцу Генриха, — я распоряжаюсь доходами инфанты, и таков был прямой приказ государей Испании: драгоценная посуда и украшения должны оставаться собственностью их дочери, пока не придет время для выплаты второй половины приданого.

Генрих был раздражен, получив такой ответ, но не намеревался на данном этапе ссориться с испанскими монархами и готов был оставить мысль о захвате посуды и украшений до назначенного срока.

К нему явился Пуэбла с предложением. Пуэбла решил, что для Испании будет выгодно, если брак будет консуммирован, и был полон решимости сделать все, что в его силах, дабы это произошло.

Он пользовался доверием Генриха. Уже не раз он доказывал королю Англии, что печется о выгодах его страны, и теперь у него созрел план.

— Если бы инфанту можно было побудить носить свои украшения и использовать свою посуду, их можно было бы назвать бывшими в употреблении, и вы могли бы отказаться принять их в качестве частичной уплаты приданого. Тогда Фердинанд и Изабелла были бы обязаны выплатить вам тридцать пять тысяч крон вместо посуды и украшений — которые все равно остались бы в Англии, так что вы всегда могли бы забрать их, если бы пожелали.

Хитрому уму Генриха эта идея показалась удачной. Но он заметил:

— Ее казначей держит крепкой рукой посуду и украшения, зная, что они должны пойти в уплату приданого. Он никогда не согласится, чтобы она ими пользовалась.

Пуэбла изобразил задумчивость. Он хорошо знал Изабеллу и Фердинанда и был убежден: тот факт, что посуда и украшения использовались их дочерью, никак не повлияет на заключенную сделку. Они слишком остро нуждались в деньгах, чтобы так легко расстаться с ними. Но желание Пуэблы состояло не в том, чтобы действовать против Испании ради Генриха, а лишь в том, чтобы создать у Генриха впечатление, будто он так поступает.

Тогда Пуэбла сказал:

— Если инфанта будет сопровождать принца в Уэльс, они смогут устроить там малый двор, и посуда инфанты будет использоваться ими обоими. Она захочет носить свои украшения при своем собственном малом дворе.

Король кивнул.

— Принцесса Уэльская будет сопровождать мужа в Ладлоу, — произнес он.

***

Путешествие на запад было довольно приятным. Артур казался счастливым оттого, что избежал надзора отца. Он ехал во главе кавалькады, а Катарина держалась рядом с ним, сидя в седле позади своего конюшего; когда же такой способ передвижения утомлял ее, она пересаживалась в конный паланкин, который несли две лошади.

Жители деревень выходили приветствовать ее и Артура, и она была восхищена тем, что Артур всегда думал о радости людей и останавливался, чтобы поговорить с ними, всегда мягкий, всегда с улыбкой, как бы он ни устал — а уставал он очень часто.

Она радовалась, что отец послал с ним совет во главе с сэром Ричардом Поулом; это означало, что Артуру не придется принимать решений, которые вызывали бы у него тревогу. Он путешествовал как представитель короля и всегда мог призвать своих советников, если требовались действия; и если бы они не были выполнены в соответствии с волей короля, виноват был бы сэр Ричард и совет, а не Артур.

Вместе с Катариной ехал ее собственный двор во главе с доньей Эльвирой, чей сын, дон Иньиго Манрике, числился среди пажей Катарины. Дон Иньиго старался ехать рядом с Марией де Рохас, которая делала все возможное, чтобы держаться поближе к Катарине. Алессандро Джеральдини также был в составе свиты, и вражда между ним и доньей Эльвирой с каждым днем разгоралась все сильнее.

Многих из окружения Катарины, сопровождавших ее из Испании, отослали обратно на родину; и пока Катарина ехала в сторону Уэльса, она почувствовала внезапное опустошение, ибо простилась с архиепископом Сантьяго и многими другими. Она завидовала их возвращению в Испанию и позволяла себе гадать, что сейчас происходит в Мадридском Алькасаре или великой Альгамбре. Как счастлива она была бы, если бы могла ворваться в покои матери и броситься в ее любящие объятия!

«Я никогда не перестану тосковать по ней», — с грустью думала она, откидываясь на подушки паланкина.

На ночь они остановились в королевском поместье в Бьюдли, в Вустершире, и именно здесь Артур показал ей часовню, в которой их брак был заключен по доверенности.

— Пуэбла был твоим представителем, — сказал Артур, с отвращением морща нос.

Катарина рассмеялась.

— По крайней мере, меня ты предпочитаешь ему! — медленно ответила она по-английски; он учил ее языку, и она делала заметные успехи.

— Он мне не нравится, — ответил Артур. — А ты мне нравишься очень.

Когда они возвращались в поместье, в свои отдельные покои, Катарина подумала, что ей и вправду повезло иметь такого доброго и мягкого мужа, как Артур.

— Ты улыбаешься, — заметил Артур, — и выглядишь счастливее, чем когда-либо прежде.

— Я думала, — ответила она, — что, будь здесь с нами моя матушка, я была бы совершенно счастлива.

— Когда я стану королем по-настоящему, — сказал ей Артур, — мы навестим твою матушку, а она навестит нас. Ты так нежно ее любишь, не правда ли? У тебя меняется голос, когда ты упоминаешь о ней.

— Она самая добрая мать на свете. Она величайшая из королев, и все же... и все же...

— Я понимаю, — сказал Артур, нежно касаясь ее руки.

— Другие не всегда ее понимали, — продолжала Катарина. — Они считали ее холодной и суровой. Но с нами, своими детьми, она всегда была мягкой. И все же никто из нас, даже моя сестра Хуана, не посмел бы ослушаться ее. Иногда мне жаль, что она не была совершенством; тогда было бы легче проститься с ней.

Они замолчали, но во время пребывания в Бьюдли она поняла, что легко может полюбить Артура. Что до Артура, он был счастлив со своей невестой.

Он думал: «Через год или около того я стану ее мужем по-настоящему. Тогда у нас будут дети, и она станет им такой же матерью, какой королева Изабелла была для нее».

Артур смотрел в будущее с безмятежностью и радостью, которых почти не знал прежде.

Так они прибыли в Ладлоу.

***

Замок вырастал на мысе, и его дерзкие серые башни казались неприступными.

— Во всей Англии нет видов лучше тех, что открываются из этого замка, — сказал Артур Катарине. — С северной стороны лежит Корв-Дейл, а с востока виден Титтерстон-Кли-Хилл. А за ними простирается долина реки Тим, и холмы Стреттон служат ей обрамлением. Я питаю большую привязанность к Ладлоу. Он стоит на самой границе валлийских земель, которые я всегда чувствовал своими.

Катарина кивнула.

— Люди здесь любят тебя, — сказала она.

— Разве я не принц Уэльский? И не забывай, что ты — принцесса. Они полюбят и тебя.

— Я горячо на это надеюсь, — ответила Катарина.

Катарина никогда не забывала свои первые ночи в замке Ладлоу. Там, в большом зале, разожгли огонь; со стен лили свет факельники, и, сидя рядом с Артуром, пока вожди Уэльса приходили в замок принести оммаж своему принцу, она чувствовала, что находится дальше от залов Альгамбры, чем когда-либо.

Никогда не видела она столь свирепых людей, как те, что спускались с валлийских гор. Она не могла понять их певучей речи; одни выглядели как горные разбойники, другие являлись в странных нарядах, но все говорили как поэты и развлекали ее таким сладким пением, что она диву давалась.

Первым из вождей Уэльса явился Рис ап Томас, чтобы принести оммаж и поклясться Артуру, что принимает его как своего принца и будет сражаться за него когда угодно и где угодно, если потребуется.

Артур испытывал некоторый трепет перед свирепым вождем, который, как он знал, на многое надеялся теперь, когда на троне сидел король из Тюдоров. Возможно, он был немного разочарован. Возможно, Тюдор оказался больше англичанином, чем валлийцем. Но, по крайней мере, он прислал сына налаживать дружбу с народом Уэльса, и в горах продолжали надеяться, что однажды Тюдоры вспомнят об Уэльсе.

Вместе с Рисом ап Томасом прибыл его сын, Гриффит ап Рис, прекрасный юноша, который, по словам отца, искал службы при дворе принца и принцессы Уэльских; и когда юношу подвели, чтобы он преклонил колена и поцеловал руки Артура и Катарины, он заверил Артура на валлийском наречии в своей преданности и желании служить.

— А теперь говори на других языках, которые ты знаешь, парень, — с гордостью сказал отец; и Гриффит ап Рис начал говорить на языке, в котором Катарина узнала французский.

Это обрадовало Катарину, ибо здесь был кто-то, с кем она могла разговаривать. Она ответила Гриффиту по-французски, и, к ее удовольствию, он ее понял; и хотя их акценты и интонации сильно разнились, они могли вести беседу.

— Я хочу сделать Гриффита своим джентльменом-ушвером, — сказала она Артуру, и ничто другое, сказанное ею, не доставило бы отцу юноши большей радости.

Ни у кого не осталось сомнений в том, что Уэльс доволен своей принцессой.

***

Прошло несколько недель — недель, которые впоследствии казались Катарине сном. Она была счастлива так, как не была с момента отъезда из Испании. Она, Артур и Гриффит ап Рис вместе ездили верхом; она находила большое удовольствие в разговорах по-французски с Гриффитом, а Артуру нравилось слушать их. Они были словно два брата и сестра — постоянно открывали для себя общие интересы. Долгими вечерами у пылающих каминов, при свете факелов, в большом зале пели и танцевали; а те, кто наблюдал за этим, говорили: «Вскоре этот брак будет консуммирован. Принц и принцесса влюбляются друг в друга».

Они сидели бок о бок, а Гриффит устраивался на табурете у их ног, перебирая струны своей арфы и распевая песни, любимой из которых была песня о великом короле Артуре, некогда правившем в Британии.

Говорили, что однажды появится другой великий король Артур, чтобы править Англией и Уэльсом; и им станет этот Артур, который сейчас сидел в зале замка Ладлоу. Он был еще молод; был немного бледен и казался слабым; но он оставлял отрочество позади, становясь мужчиной, и рядом с ним была прекрасная юная принцесса из Испании.

***

Наступил март, и снег сменился дождем. Целыми днями туман висел в продуваемых сквозняками комнатах замка; сырость пробирала до костей, и даже огромные костры, пылавшие в очагах, не могли изгнать мглу из замка Ладлоу.

Катарина тосковала по холодной, морозной погоде; тогда они с Артуром могли бы ездить верхом. Она не смела предложить выехать под проливной дождь, ибо с тех пор, как они прибыли в Ладлоу, Артур начал кашлять все настойчивее.

Однажды Гриффит ап Рис довольно бесцеремонно ворвался к ним.

Они сидели у огня в одной из малых комнат замка, и с ними было несколько придворных из их свиты.

Донья Эльвира сурово посмотрела на молодого валлийца и уже собиралась упрекнуть его за то, что он забыл об уважении, причитающемся принцу и принцессе Уэльским, когда Гриффит выпалил:

— У меня дурные вести. В Ладлоу пришла потливая горячка.

Воцарилось исполненное ужаса молчание. Потливая горячка считалась одним из величайших бедствий, которые могли обрушиться на общество. Она быстро передавалась от одного к другому и неизменно заканчивалась смертью, хотя говорили, что если больной сможет пережить первые двадцать четыре часа болезни, он обычно выздоравливает.

Гриффита засыпали вопросами, и он рассказал, что поражены несколько горожан и что он сам видел людей на улицах, падавших на землю, ибо лихорадка одолевала их прежде, чем они успевали добраться до дома.

Когда это объяснили Эльвире, она начала отдавать быстрые приказания. Замок следовало закрыть для всех посетителей; они должны считать себя на осадном положении. Любой ценой нельзя допустить, чтобы потливая горячка проникла в замок Ладлоу, пока там находится инфанта Испании.

Новости нагнали на компанию уныние, но Катарина жаждала узнать больше о страшной болезни, и Гриффит сел рядом с ней и рассказал ей и Артуру, как она начинается с жара и что многие умирают еще до того, как начинается стадия потения. Затем они обильно потели, и, если удавалось цепляться за жизнь достаточно долго, у них появлялся шанс на выздоровление; ибо с потом они изгоняли из тела злые гуморы и таким образом исцелялись.

Артур был встревожен; он сказал Катарине:

— Болезнь вспыхнула вскоре после того, как мой отец завоевал трон. Думаю, некоторые сочли это дурным предзнаменованием. Странно, что она разразилась здесь, в Ладлоу, теперь, когда мы приехали. Кажется, будто на нашем Доме лежит проклятие.

— Нет, — пылко возразила Катарина, — эта болезнь могла случиться где угодно.

— Она началась в армии, которая высадилась с моим отцом в Милфорд-Хейвене.

Катарина пыталась развеять его мрачные мысли, но это было нелегко; и в ту ночь пение в замке Ладлоу смолкло.

***

Катарина проснулась среди ночи. Она ощущала странное жжение в теле; попыталась крикнуть, но во рту пересохло.

Она лежала неподвижно, думая: «Значит, она пришла в замок Ладлоу, и я стала ее жертвой. Но если мне суждено умереть, то я буду с сестрой Изабеллой и братом Хуаном, и, думаю, я буду счастлива».

Пришла к ней и другая мысль, которую она не осмелилась бы высказать вслух. Мысль о том, что ее матери, возможно, недолго осталось на этом свете, и если она тоже уйдет с земли, чтобы воссоединиться с Изабеллой и Хуаном, то Катарина жаждала бы присоединиться к ним.

Голова у нее кружилась; она забыла, что находится в мрачном замке Ладлоу; ей казалось, она снова за розоватыми стенами Альгамбры; ей казалось, что она мешкает в одном из двориков, погружая горячие пальцы в прохладные фонтаны; но фонтаны не были прохладными; они были горячи как огонь, и ей чудилось, что она сунула пальцы в костры, на которых сжигали еретиков, приняв их за фонтаны.

Она металась в постели, когда Мария де Рохас пришла пожелать ей доброго утра.

Мария бросила один взгляд на госпожу и пришла в ужас. С криком она побежала к донье Эльвире.

***

Так Катарина лежала, став жертвой страшной болезни. Весь следующий день и ночь Эльвира не покидала комнату больной. Гневно она приказала готовить поссеты и травяные отвары на случай, если они смогут хоть чем-то помочь ее инфанте. Она проклинала тех, кто посмел занести заразу в замок. Она не думала ни о чем, кроме здоровья своей госпожи.

Катарина перешла в стадию потения. Эльвира тревожно хлопотала у ее постели. Если она будет обильно потеть, злые гуморы выйдут; и она потела.

— Государи никогда не простят меня, — восклицала Эльвира, — за то, что я позволила их дочери столкнуться с такой заразой. Она должна поправиться. Немыслимо, чтобы она умерла... с невыплаченным приданым, с нетронутой девственностью.

Энергия доньи Эльвиры передавалась всем, кто приближался к комнате больной.

Для Катарины принесли новости, но Эльвира не пустила посланца.

Значит, принц болен? Что ж, разве принц не всегда хворал? А вот инфанта, которая никогда не болела, теперь свалена их проклятой потливой горячкой!

Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как Катарина заболела. Она лежала на постели, обмякшая и обессиленная; но она была жива.

Донья Эльвира хлопотала, готовя варево из ароматических трав, лавра и ягод можжевельника, рекомендованное врачами; и когда Катарина выпила его, она открыла глаза и произнесла:

— Донья Эльвира, приведите ко мне маму.

— Вы в своей постели в замке Ладлоу, Ваше Высочество. Вы были очень больны, но я выходила вас.

Катарина слегка кивнула.

— Теперь я помню, — сказала она; и в ее глазах стояли слезы, которые никогда бы не появились, если бы не слабость тела. Она хотела к матери сейчас, сильнее, чем когда-либо. Она знала: если бы только она могла почувствовать прохладную руку на своем лбу, увидеть безмятежные глаза, глядящие в ее собственные и повелевающие ей сносить любую злую долю, какую Господь счел нужным ей послать, она бы заплакала от радости; а так она не могла удержаться от слез печали.

— Самое страшное позади, — сказала Эльвира. — Теперь вы поправитесь. Я выхаживала вас собственными руками и буду делать это впредь, пока вы окончательно не исцелитесь.

— Благодарю вас, донья Эльвира.

Эльвира взяла руку Катарины в свои и поцеловала ее.

— Я всегда к вашим услугам, моя дражайшая инфанта, — произнесла она. — Разве вы этого не понимаете?

— Понимаю, — ответила Катарина и закрыла глаза.

Но как она ни старалась, она не могла сдержать слез, что просачивались сквозь ресницы.

«Если бы я могла увидеть ее хоть раз...» — подумала она. Она отвернула голову, чтобы донья Эльвира не увидела ее плача.

— Знает ли моя матушка о моей болезни? — спросила она.

— Она узнает о ней и о вашем выздоровлении из одного и того же послания.

— Я рада этому. Теперь она не будет горевать. Если бы я умерла, это стало бы для нее величайшим горем. Она нежно любит меня.

Теперь слезы потекли свободнее, и пытаться сдерживать их было бесполезно. Это были слезы, которые так долго просились наружу и которые она удерживала, пока у нее были силы. Теперь же она была слишком слаба, чтобы бороться с ними, и плакала, не стыдясь.

— Ибо она так любит меня, — прошептала она, — а мы разлучены. Никогда не будет другого человека, который любил бы меня так, как любила мать. Всю мою жизнь у меня не будет такой любви, какую дарила мне она.

— Что за вздор? — возмутилась Эльвира. — Вы должны быть хорошо укрыты. Быть может, вы недостаточно пропотели. Возможно, еще не все гуморы вышли. Полноте, что сказала бы ваша матушка, увидев эти глупые слезы?

— Она бы поняла, — воскликнула Катарина. — Разве она не понимала меня всегда?

Эльвира резко укрыла ее. Слезы инфанты шокировали ее.

«Она очень слаба, — подумала дуэнья. — Но худшее позади. Я выходила ее. Она права, когда говорит, что королева души в ней не чает. Я заслужу вечную благодарность Изабеллы за то, что выходила ее дочь во время этой болезни».

***

В замке царила приглушенная тишина. Люди говорили шепотом. Гриффит ап Рис сидел, держа арфу у колен, но арфа молчала.

В замок Ладлоу пришла смерть. Болезнь нанесла удар там, где ее нельзя было победить.

В покоях принца Уэльского у кровати горели свечи, и наблюдатели несли свое бдение. Гонец сэра Ричарда Поула был уже на пути в Гринвич, чтобы сообщить новости королю и королеве.

Во всем замке Ладлоу Катарина, лежащая на одре болезни, была единственной, кто не знал, что в этот день она стала вдовой.

Едва королева Елизавета получила послание, требующее, чтобы она со всей поспешностью явилась в покои короля, едва она заглянула в лицо гонца, как поняла: ее Дом постигла ужасная трагедия. А узнав, что курьеры прибыли из Ладлоу, она догадалась, что то, чего она так долго страшилась, наконец свершилось.

Она собралась с духом перед тяжким испытанием.

Генрих стоял в центре покоев; его обычно бледное лицо стало серым, а во взгляде читалось страдание. Какое-то время он молчал, и взгляд королевы перешел с мужа на брата-обсерванта, который был королевским духовником.

— Мой сын? — прошептала королева.

Брат-обсервант склонил голову.

— Он... болен?

— Он отошел к Богу, Ваша Милость.

Королева промолчала. Столько лет она ждала этой вести, страшась ее. Страх зародился в те дни, когда она держала Артура на руках — слабого младенца, который не плакал, а смирно лежал в колыбели не потому, что был доволен, а потому, что был слишком слаб для чего-либо иного. И вот, наконец, это случилось.

Король произнес:

— Прошу, оставьте королеву и меня. Мы разделим эту тяжкую скорбь наедине.

Брат-обсервант оставил их, и даже когда дверь за ним закрылась, они не сделали ни шага навстречу друг другу; несколько секунд между ними висела тишина.

Прервал ее король.

— Это жестокий удар.

Она кивнула.

— Он никогда не был силен. Я всегда боялась этого. Теперь это постигло нас.

Она подняла глаза на лицо мужа и внезапно ощутила к нему глубокую жалость. Она смотрела на это худом лицо, на морщины, прорезавшие кожу у уголков рта; на глаза, которые были слишком настороженными. Она читала мысли, скрытые за этим худым и умным лицом. Наследник трона мертв, и у него остался только один сын. Существовала также знать, которой он никогда не доверял и которая постоянно была начеку, готовая кричать, что у Тюдоров нет законных прав на престол. Всю свою жизнь Елизавета прожила рядом с борьбой за завоевание и удержание короны. Ей было больно сейчас оттого, что муж думал об Артуре не как об их дорогом сыне, а как о наследнике.

Он никогда не узнает, что значит любить, чувствовать острую скорбь, какую чувствовала сейчас она. Должна ли она завидовать ему, потому что он не страдает так, как она, из-за потери сына? Нет, даже в этот горький миг она жалела его, ибо он никогда не познает радости любви.

— За что Бог так поступает с нами? — резко спросил Генрих. — Брат-обсервант только что сказал, что если мы принимаем добро из рук Господа, то должны терпеливо сносить и зло, которое Он нам посылает.

— Это правда, — сказала Елизавета. Она подошла к окну и посмотрела на реку, мирно текущую мимо Гринвичского дворца. — У нас есть много такого, за что стоит благодарить Бога, — добавила она.

— Но это был мой старший сын... мой наследник!

— Ты не должен предаваться горю. Ты должен помнить, что у тебя есть долг. У тебя есть другие дети.

— Но чума может унести наших детей за несколько часов.

— Артур был недостаточно крепок, чтобы выдержать этот удар. Остальные сильнее. Полно, Генрих, у твоей матери был только ты, и посмотри, чего ты достиг. У тебя есть здоровый принц и две принцессы.

— Теперь мой наследник Генрих, — задумчиво произнес король.

Елизавета отошла от окна и направилась к нему. Она должна была утешить его.

— Генрих, — сказала она, — мы не стары. Быть может, у нас будут еще дети. Еще сыновья.

Король, казалось, немного успокоился. Он обнял ее и произнес с большим чувством, чем обычно выказывал:

— Ты была мне хорошей женой. Разумеется, мы добудем себе еще сыновей.

Она закрыла глаза и попыталась улыбнуться. Она думала о грядущих ночах, которые должны быть посвящены зачатию детей. Она жаждала покоя по ночам. Она все больше и больше осознавала свою потребность в отдыхе. Она думала об утомительных месяцах беременности, которые должны предшествовать родам.

Но долг королевы — отвернуться от скорби, перестать горевать о детях, которые потеряны для нее, и думать о тех, кто еще не рожден.

Генрих взял ее руку и поднес к своим холодным губам.

Отпуская ее, он сказал:

— Я предвижу трудности с приданым Катарины. Если бы Артур прожил еще год, все было бы выплачено, и, возможно, к тому времени она уже понесла бы от него.

Королева не ответила; ей почудилось, что муж упрекает их хрупкого сына за то, что тот умер в момент, наиболее неудобный для планов отца.

«Бедный Генрих! — размышляла она. — Он ничего не знает о любви. Он мало что знает, кроме искусства управления государством и лучших способов наполнить сундуки своей казны».

Почему она должна говорить «Бедный Генрих», когда он совершенно не осознает никакой нехватки в своей жизни? Возможно, ей следовало бы сказать «Бедная Катарина», которая в это время лежала больной в Ладлоу, с наполовину выплаченным приданым, в самом шатком положении. Что теперь будет с Катариной Арагонской? Королева Англии сделает все, что в ее силах, чтобы помочь бедной девочке, но какая власть у королевы Англии?

***

Юный Генрих стоял перед полированным зеркалом в своих покоях.

Он принял весть со смешанными чувствами. Артур... мертв! Он знал, что это должно случиться, но все же новость стала потрясением.

Никогда больше не видеть Артура! Никогда не выставлять напоказ свою превосходящую удаль, никогда не важничать перед хрупким братом. От этого ему стало немного грустно.

Но какие великие пути открывались перед ним! Стать принцем Уэльским, будучи герцогом Йоркским! Это не пустячный титул, ибо тот, кому было предначертано стать архиепископом Кентерберийским, однажды станет королем Англии.

Король Англии! Маленькие глазки загорелись удовольствием; гладкие щеки порозовели. Теперь почести, оказываемые ему, удвоятся, а крики людей на улицах станут громче.

Больше не принц Генрих — а Генрих, принц Уэльский, наследник престола Англии.

«Генрих VIII Английский!» В английском языке не было слов слаще.

Размышляя об этом и о том, что это значит, он мог перестать горевать о смерти своего хрупкого брата Артура.

***

В конном паланкине, обитом черным бархатом и черной тканью, Катарина ехала из Ладлоу в Ричмонд. Как отличалось это путешествие от того, что она совершила так недавно с Артуром!

Погода переменилась, но Катарина не замечала красоты английской весны. Она могла думать только о муже, которого потеряла, о муже, который так и не стал ей мужем.

И тут вспыхнула ослепительная надежда, когда она вспомнила судьбу своей сестры Изабеллы, столь похожую на ее собственную. Изабелла отправилась в Португалию, чтобы выйти замуж за наследника престола, и вскоре после свадьбы тот погиб на охоте из-за несчастного случая. В итоге Изабелла вернулась в Испанию.

«Теперь, — думала Катарина, — меня отправят домой. Я снова увижу матушку».

Так как же она могла быть полностью несчастна при такой перспективе? Она верила, что в будущем году в это же время ее пребывание в Англии станет лишь далеким сном. Она будет бродить по вымощенным плитами коридорам Альгамбры; будет смотреть из окон на Львиный дворик; забредать в Миртовый дворик, и матушка будет рядом. Гранат перестанет быть просто эмблемой; он будет повсюду вокруг нее — растущий в садах, изображенный на щитах и стенах дворца ее родителей. И самое счастливое — матушка будет с ней. «Ты исполнила свой долг, — скажет она. — Ты безропотно поехала в Англию. Теперь, моя Каталина, ты останешься со мной навсегда».

Екатерина Арагонская снова станет Каталиной, инфантой, любимой дочерью королевы.

И пока она ехала в Ричмонд, она с нежностью думала об Артуре, который был так добр к ней при жизни и который своей смертью, как она верила, принесет ей освобождение от уз.

***

Королева Елизавета ждала прибытия вдовы.

«Бедное дитя! — думала она. — Она будет безутешна. Каково ей, одинокой, в чужой стране? Понимает ли она, как переменилось ее положение? Она, бывшая принцессой Уэльской, теперь всего лишь испанская принцесса, побывавшая замужем лишь номинально. Если бы ожидался наследник, обстоятельства изменились бы значительно. Но теперь... каково ее положение? Как печально, что честолюбивые мужчины так используют девушек».

Король вошел в ее покои. Он окинул ее тем холодным оценивающим взглядом, который, как она знала, означал, что он ищет признаки беременности.

Она сказала:

— Инфанта, полагаю, прибудет в Ричмонд завтра.

Настороженный взгляд в глазах короля сменил оценивающий.

— Я оставлю ее у себя на какое-то время, — продолжала королева. — Это ужасное потрясение для нее.

— Ей неразумно оставаться в Ричмонде, — быстро возразил король.

Королева не ответила, ожидая его распоряжений.

— Ее следует поселить вместе с ее двором отдельно от королевского двора, — продолжил король.

— Я думала, что так скоро после ее утраты...

Король выглядел удивленным. Королева редко пыталась оспаривать его приказы.

— Положение дел крайне неудовлетворительное, — заявил он. — Наш сын умер через несколько месяцев после свадьбы, и этот брак так и не был консуммирован — или, по крайней мере, так мы полагаем.

— У тебя есть причины подозревать, что он был консуммирован? — резко спросила королева.

Король пожал плечами.

— Я приказал, чтобы этого не случилось, но они отправились в Уэльс вместе — двое молодых людей, не испытывающих неприязни друг к другу. Для них не было невозможным оказаться вместе... наедине.

— Если это случилось, — взволнованно произнесла королева, — если Катарина понесла...

— Тогда она носит наследника престола. Наш сын Генрих, клянусь, не обрадуется.

— Генрих! Порой он так похож на моего отца, что я не знаю, радоваться мне или трепетать.

— Благодарю Бога, у нас есть сын Генрих, но я и сам не старик, и мне должно быть отпущено еще несколько лет... достаточно, чтобы Генрих достиг совершеннолетия, прежде чем придет его черед занять трон. Но, как ты говоришь, что, если Катарина носит ребенка? Это возможно, хотя я сомневаюсь, что Артур пошел бы против моего прямого желания. Если бы только он прожил на несколько месяцев дольше... Будь уверена, с этими испанцами возникнут трудности.

— Они будут более склонны удовлетворить твои требования, если мы будем хорошо обращаться с их дочерью.

— Я буду обращаться с ней так, как того требует ее достоинство. Она побудет с тобой в Ричмонде день или около того, пока у нее не будет времени справиться со своим горем. Затем она поселится в доме напротив Твикенемской церкви. Она будет жить там со своей собственной свитой. Помни, теперь у нее нет прав на нас, и будет лучше, если она не останется при дворе, пока мы не договоримся с ее родителями о том, что с ней станет.

Королева склонила голову. Спорить с мужем было бесполезно. Она не сможет утешить юную девушку, обращаться с ней как со скорбящей дочерью. Король хотел, чтобы государи Испании знали: смерть принца Уэльского поставила их дочь в шаткое положение.

***

Катарине было жаль, что она не может остаться при дворе в Ричмонде, но она считала это лишь периодом ожидания, ибо была уверена: как только ее родители услышат новости, они отдадут приказ о ее возвращении в Испанию. Но требовалось время, чтобы весть достигла Испании, а приказы государей прибыли в Англию.

Было бы приятно побыть в обществе Генриха и Маргариты. Маргарита и сама нуждалась в утешении, ибо вскоре должна была отправиться в Шотландию в качестве невесты.

Но этому не суждено было сбыться, и после краткого пребывания в Ричмонде Катарину и ее двор перевезли в дом с башенками напротив церкви, и донья Эльвира взяла на себя все управление хозяйством.

Вскоре было решено, что дворец епископа Даремского, расположенный на Стрэнде, будет более подходящим жилищем для инфанты; и так она отправилась в Дарем-хаус.

Эльвира была в восторге от этого уединения, ибо это означало, что вдали от двора она полностью распоряжается всем хозяйством. Ее муж, дон Педро Манрике, и сын, дон Иньиго, занимали высокие посты в свите Катарины, и Эльвира жаждала возвышения для них. Она решила, что Мария де Рохас будет обручена с Иньиго; она полагала, что за Марией дадут большое приданое.

Эльвира часто думала о брате, доне Хуане Мануэле, чья служба государям не должна остаться без награды. Изабелла, как она знала, была о нем высокого мнения, и он заслуживал больше почестей, чем получил до сих пор. Эльвира догадывалась, что путь к успеху ему преграждал Фердинанд, ибо Фердинанд постоянно искал милостей для своих незаконнорожденных детей, и, хотя королева настаивала на своем, Фердинанд был полон коварства и часто выигрывал вопреки жене.

«Не будь короля Фердинанда, — часто думала Эльвира, — Хуан получил бы причитающееся ему».

Иногда ей хотелось оказаться в Испании; она была уверена, что смогла бы ускорить возвышение Хуана так же эффективно, как заботилась о продвижении Иньиго в Лондоне.

Но на данный момент она была довольна. Инфанта вернулась под ее опеку, и поскольку теперь она была вдовой в трудном положении, то полагалась на Эльвиру. Изабелла скоро пришлет инструкции, и эти инструкции придут к Эльвире.

Так жизнь в Дарем-хаусе приняла уклад испанского Алькасара. Английская речь звучала редко; английские дворяне, занимавшие места в свите принца и принцессы Уэльских, исчезли, и их места заняли испанцы. Дон Педро Манрике снова стал первым камергером; дон Хуан де Куэро — казначеем; Алессандро Джеральдини остался духовником инфанты; а дон Иньиго возглавил ее пажей. Эльвира управляла двором; но это не означало, что враждебность, которую она породила в сердце и разуме Джеральдини, утихла. Напротив, она усилилась.

Пуэбла помнил оскорбления, которыми дуэнья не переставала его осыпать.

Айяла наблюдал за этим с ехидством, опасаясь, что вскоре его могут отозвать в Испанию и он пропустит ту потеху, которая, он был уверен, таилась в столь щекотливой ситуации.

***

Пока кавалькада ехала к Ричмонду, люди останавливались, чтобы поглазеть на нее.

— Испанцы! — шептали они. Они знали это наверняка, ибо насмотрелись на испанцев с тех пор, как инфанта прибыла в Англию.

Что-то намечалось. Возможно, джентльмен, ехавший во главе этой группы иностранцев, прибыл, чтобы забрать овдовевшую инфанту обратно в Испанию.

Отряд направлялся к дворцу, где пребывал король.

Эрнан Дуке де Эстрада был задумчив; он не замечал внимания, которое привлекал он и его спутники. Ему предстояла трудная задача, которая была ему не по душе; и дело осложнялось вдвойне из-за его плохого знания английского языка.

Рядом с ним ехал доктор де Пуэбла — человек, к которому он не мог испытывать симпатии. Как мог астурийский дворянин питать приязнь к маррану! Этот тип, может, и умен — ясно, что Государи так считали, — но одной его внешности и манер было достаточно, чтобы заставить испанского дворянина содрогнуться.

Айяла был другого сорта. Дворянин до кончиков ногтей, но легкомысленный. Эрнан Дуке был не слишком доволен обоими коллегами.

— Вон там Ричмондский дворец, — сказал Айяла, и Эрнан Дуке увидел линию зданий, выступающие башни, далеко не симметричные башенки. Он, поспешно прибывший прямиком из Альгамбры, не был впечатлен зодчеством этой страны и на мгновение забыл, что прекрасное здание, с которым он сравнивал этот дворец, было шедевром арабской, а не испанской архитектуры.

— Король часто бывает в Ричмонде, — пояснил Айяла. — Он питает особые чувства к этому месту. Вполне возможно, ему нравится быть у реки, ведь Гринвич — другая его любимая резиденция.

Пуэбла вставил:

— И значит, мы должны подчиняться вам беспрекословно.

— Таковы прямые приказы Государей, — ответил Эрнан Дуке.

— Странно, — проворчал Пуэбла. — Мы, находящиеся здесь так давно, понимаем ситуацию куда лучше, чем кто-либо в Испании.

— У меня есть инструкции их Высочеств. Вам несдобровать, если вы не сделаете все возможное, чтобы помочь мне их выполнить.

Пуэбла вскинул голову.

— Не завидую вашей задаче. Вы обнаружите, что Тюдор — не тот человек, с которым легко торговаться.

— Так неудачно, что смерть принца случилась в это время.

— Каков ваш первый шаг? — спросил Айяла.

Эрнан Дуке оглянулся через плечо.

— Давайте отъедем вперед, — предложил Айяла. — Лучше быть абсолютно уверенными. Хотя, несомненно, говорить безопасно. Англичане не способны выучить чужие языки. Их тайная вера состоит в том, что все, кто не говорит по-английски, — варвары, и что иностранцы в любом случае заслуживают этого прозвища.

— Островной народ, — пробормотал Дуке. — Мне жаль нашу инфанту.

— С чего бы? Разве вы не везете приказ их Высочеств о том, что она должна вернуться в Испанию?

— Я привез три документа. Вы видели первый... тот, что повелевает вам подчиняться мне во всем, что касается этого дела. Второй и третий — для глаз короля. Но он не увидит третьего, пока не усвоит второй. И на данном этапе он не должен знать о его существовании.

— А второй? — спросил Пуэбла.

— Он требует возврата ста тысяч крон, первой половины приданого, которая уже выплачена.

— Вы хотите разбить сердце короля Англии? — спросил Айяла.

— Ему это не понравится, я знаю.

— Не понравится! — взвизгнул Айяла. — Король любит эти сто тысяч крон больше, чем любил своего сына. Вы не можете нанести ему еще один удар — так скоро после первого.

— Я сделаю больше. Я потребую доходы, которые принц Уэльский обещал жене в день свадьбы.

— Король никогда на это не согласится.

— Тогда я попрошу вернуть инфанту в Испанию.

— С трофеями, — вставил Айяла, смеясь. — Неплохо — приданое, треть доходов Уэльса, Честера и Корнуолла, и наша инфанта с нетронутой девственностью. Приятное маленькое приключение для инфанты и прибыльное для Государей. Ах, думаете, король Англии согласится?

— Ему это не придется по вкусу, я знаю, — сказал Дуке. — Он откажет, ибо я не сомневаюсь, что его никогда не заставят расстаться с деньгами. Но какая у него альтернатива, кроме как навлечь на себя неудовольствие государей Испании? Вот почему третий документ так важен.

— А этот третий документ? — жадно спросил Пуэбла.

Дуке снова оглянулся через плечо.

— У короля есть второй сын, — тихо сказал он.

— Ах! — прошептал Айяла.

— Опасно! — вставил Пуэбла. — Он ее брат по браку. Разве не сказано в Книге Левит, что мужчине запрещено жениться на вдове брата?

— Папа даст диспенсацию. Он дал ее Эмануэлу Португальскому, когда тот женился на инфанте Марии после смерти ее сестры Изабеллы.

— То была сестра покойной жены.

— Ситуация схожая. Трудностей не будет, если Папа даст необходимую диспенсацию. А поскольку говорят, что брак не был консуммирован, это должно упростить дело.

— Я хотел бы убедиться в этом пункте, — сказал Пуэбла. — Это важно.

Айяла презрительно посмотрел на еврея.

— Ваш адвокатский ум застревает на несущественных мелочах. Будьте уверены, если Государи захотят диспенсацию, они ее получат. Испания достаточно велика, чтобы обеспечить это.

— Сначала я ничего не скажу об этом предлагаемом браке. Я хочу встревожить короля, потребовав возврата приданого и передачи имущества, которое инфанта унаследовала в браке. Это настроит его на согласие с этим вторым браком — а Государи желают, чтобы он состоялся.

— А я думал, — сказал Айяла, — что королева желала бы вернуть дочь.

— Она желает этого всей душой, но долг для нее, как всегда, превыше личных желаний. Есть и другое дело. Ее здоровье быстро ухудшилось за последние месяцы. Вы, не видевшие ее так долго, едва узнали бы ее. Не думаю, что Изабелла Кастильская задержится в этом мире. Она знает это и хочет видеть свою младшую дочь счастливо устроенной, с короной в перспективе, прежде чем покинет эту жизнь.

— Ей нечего бояться. Генрих согласится на этот брак, — улыбнулся Айяла. — Для него это выход. Он никому не позволит забрать у него сто тысяч крон.

Они достигли ворот дворца.

Эрнан Дуке въехал внутрь, сопровождаемый Пуэблой с одной стороны и Айялой с другой; и вскоре после этого Пуэбла и Айяла представили его королю, который с готовностью проводил его в малую палату, где они могли обсудить вопрос будущего инфанты наедине.

***

В уединении Дарем-хауса Катарина и не подозревала, что посланник ее родителей прибыл в Англию со столь важными документами, влияющими на ее будущее.

Она чувствовала покой, ибо была уверена, что очень скоро начнет готовиться к путешествию обратно в Испанию. В своих покоях, окна которых выходили на Темзу, она почти верила, что вернулась домой. Здесь она сидела с тремя своими фрейлинами, которые были ей дороги, и они вышивали, как делали бы это в своей стране.

Она почти верила, что в любой момент ее позовут в покои матери в этом самом дворце, и что, выглянув из окна, она увидит не оживленную лондонскую реку с ее баржами, паромами и лодочниками, перекрикивающимися на английском языке, а далекие Сьерра-де-Гвадаррама или кристально чистые воды Дарро.

А пока она могла жить в Дарем-хаусе, словно в испанском Алькасаре, и ждать призыва вернуться домой.

Мария де Рохас стала еще красивее за последние недели. Мария была влюблена в англичанина. Франческа де Карсерас лишь притворялась, что шьет, потому что ненавидела сидеть смирно и не любила иглу; жизнь в Дарем-хаусе казалась ей утомительной, она жаждала веселья, и лишь мысль о том, что скоро они вернутся в Испанию, позволяла ей терпеть это. Мария де Салинас работала молча. Она тоже была счастлива, полагая, что скоро они уедут в Испанию.

Франческа, которая никогда не могла долго держать свои мысли при себе, вдруг выпалила:

— Мария де Рохас желает поговорить с Вашим Высочеством.

Мария де Рохас слегка покраснела, а Мария де Салинас тихо произнесла в своей спокойной манере:

— Не стоит колебаться. Ее Высочество поможет тебе, я уверена.

— В чем дело? — спросила Катарина. — Ну же, Мария, расскажи мне.

— Она влюблена! — воскликнула Франческа.

— В дона Иньиго? — спросила Катарина.

Мария де Рохас густо покраснела.

— Вовсе нет.

— А, значит, в англичанина, — сказала Катарина. — Он отвечает тебе взаимностью?

— Истинно так, Ваше Высочество.

— И ты желаешь выйти за него замуж?

— Желаю, Ваше Высочество; и его дед согласен на наш брак.

— Потребуется согласие короля Англии, — заметила Катарина, — и моих родителей.

— Мария думает, — сказала Мария де Салинас, — что если Ваше Высочество напишет королю и королеве Испании, сообщив им, что граф Дерби — великий английский вельможа, а его внук достоин нашей Марии, они с готовностью дадут свое согласие.

— И ее приданое тоже, — вставила Катарина. — Можешь положиться на это, Мария, я немедленно напишу родителям и попрошу их сделать все необходимое.

— Ваше Высочество так добры ко мне, — с благодарностью прошептала Мария. — Но также потребуется согласие короля Англии.

— Его будет легко получить, — ответила Франческа, — если сначала обратиться к графине Ричмонд. Ее мнение имеет для короля Англии больший вес, чем чье-либо другое.

— Попроси своего возлюбленного уладить английскую сторону дела, — сказала Катарина. — Что до меня, я напишу родителям без промедления.

Мария де Рохас опустилась на колени и, взяв руку Катарины, поцеловала ее с драматическим чувством.

Франческа рассмеялась, а Мария де Салинас улыбнулась.

— Как это чудесно — быть влюбленной! — воскликнула Франческа. — Как бы я хотела, чтобы это случилось со мной! Но есть одна вещь, которой я обрадовалась бы больше.

— Чему же? — спросила Катарина, хотя уже знала ответ.

— Возвращению домой, Ваше Высочество. Покинуть эту страну и вернуться домой, в Испанию.

— Ах да, — вздохнула Катарина. — Кто из нас не чувствует того же — кроме Марии, у которой есть веская причина желать остаться здесь. Приготовьте мой письменный стол. Я немедленно напишу родителям и испрошу их согласия.

Мария де Рохас с готовностью повиновалась, и три фрейлины встали вокруг стола Катарины, пока та писала.

— Вот! — сказала Катарина. — Готово. Как только гонец отправится в Испанию, он заберет это с собой вместе с другими важными документами.

— Ни один из них не важен так, как этот, Ваше Высочество, — воскликнула Мария де Рохас, беря письмо и целуя его.

— Значит, когда мы уедем в Испанию, мы оставим тебя, — сказала Катарина. — Мы будем скучать по тебе, Мария.

— Ваше Высочество будет так счастливо вернуться домой — как и остальные, — что вы все забудете Марию де Рохас.

— А какое ей будет до того дело? — спросила Франческа. — Она будет счастлива со своим английским лордом, которого любит достаточно сильно, чтобы попрощаться с Испанией и принять эту страну как свою собственную навеки.

— Это, — серьезно ответила Катарина, — и есть любовь.

***

Доктор де Пуэбла нанес визит в Дарем-хаус. Инфанта не желала его видеть. Он был ей крайне неприятен, и хотя она всегда была рада видеть Айялу, маленький марран раздражал ее; а поскольку она знала, что над ним насмехается весь английский двор, ей было стыдно за него.

Пуэбла прекрасно это осознавал, но не слишком расстраивался; он привык к презрению и полагал, что останется на своем посту дольше, чем дон Педро де Айяла, по той простой причине, что был полезнее Государям и что король Англии считал его таким хорошим другом, каким только может быть иностранный посол.

Его адвокатский склад ума требовал знать правду относительно брака инфанты. Был ли брак консуммирован или нет — это казалось ему делом огромной важности, ибо, если нет, получить диспенсацию от Папы было бы куда проще. Он был полон решимости выяснить это.

А кто мог знать правду лучше, чем духовник Катарины? Поэтому, прибыв в Дарем-хаус, Пуэбла пришел не к Катарине и даже не к донье Эльвире, а к духовнику Катарины — отцу Алессандро Джеральдини.

Джеральдини был в восторге от того, что Пуэбла его разыскал. Вместе со всеми он притворялся, что презирает этого человека, но знал о власти Пуэблы и чувствовал, когда посол пришел к нему, что сам приобретает большую значимость. Разве Торкемада не начинал как духовник королевы? И посмотрите, какой властью он обладал! Хименес де Сиснерос был еще одним примером скромного монаха, ставшего великим человеком. Хименес считался самым могущественным человеком в Испании в это время — после Государей, разумеется.

Джеральдини с гордостью принял Пуэблу.

Хитрый Пуэбла прекрасно понимал чувства монаха и решил воспользоваться ими.

— Я хотел бы узнать ваше мнение по весьма деликатному вопросу, — начал Пуэбла.

— С радостью выскажу его.

— Речь идет о браке инфанты. Кажется весьма странным, что двое молодых людей могли быть женаты и не консуммировать брак.

Джеральдини кивнул.

— Поскольку король запретил консуммацию, почти наверняка инфанта упомянула бы на исповеди своему священнику, если бы она и ее муж ослушались воли короля.

Джеральдини напустил на себя мудрый вид.

— Исповедник — единственный наперсник, которому можно поведать то, что хранится в тайне от всего мира. Не так ли?

— Истинно так.

— Следовательно, если кто и знает, что произошло в брачную ночь инфанты, так это, скорее всего, вы сами. — Маленький священник не мог скрыть гордости, светившейся в его глазах. — Именем Государей прошу вас, скажите мне, что произошло.

Джеральдини заколебался. Он знал: если он скажет правду и признается, что не знает, то перестанет представлять для Пуэблы какую-либо важность; а этого он вынести не мог. Ему хотелось видеть себя наперсником инфанты, человеком, которому суждено играть роль в испанской политике.

— Видите ли, — продолжал Пуэбла, заметив нерешительность, — если брак был консуммирован и этот факт скрыли, булла о разрешении от Папы может оказаться недействительной. Необходимо изложить Его Святейшеству все факты. Нам нужна правда, и вы — тот человек, который может ее дать. Вы знаете ответ. Ваше особое положение позволяет вам знать его. Молю вас, дайте мне его сейчас.

Поскольку признать неведение было выше сил Джеральдини, почему бы ему не высказать догадку? Молодая чета провела брачную ночь вместе, согласно обычаю. Конечно, они должны были консуммировать брак. Это было лишь естественно.

Джеральдини помедлил лишь секунду, а затем решился.

— Брак был консуммирован, — заявил он. — Вероятно, он окажется плодотворным.

Пуэбла покинул Дарем-хаус со всей поспешностью. Сначала он отправил письмо Государям, а затем разыскал членов Королевского совета.

Именно на это он и надеялся. Он любил четкие факты. Если инфанта носит во чреве наследника Англии, то в ее положении в королевстве Генриха больше не может быть сомнений.

Убеждение, что брак не был консуммирован, было крайне опасным. Это порождало бы бесконечные догадки.

Поэтому Пуэбла был очень рад объявить, что Артур и Катарина сожительствовали и что есть надежда на плоды их союза.

***

Донья Эльвира держала в руке письмо, которое достала из ящика своего стола, куда незадолго до этого поспешно его спрятала.

Гонец уехал и был уже на полпути к побережью с письмами, которые вез из Англии в Испанию.

— А это, — сказала себе Эльвира, — не будет одним из них.

Она собиралась сжечь его на пламени свечи, как только покажет Иньиго и даст ему понять, что он должен действовать быстрее. Очевидно, он был медлителен в ухаживаниях, раз позволил Марии де Рохас предпочесть ему этого англичанина.

Ей хотелось бы знать, каким образом англичанин получил возможность ухаживать за Марией де Рохас! Явно в доме завелись предатели. Она, донья Эльвира Мануэль, и только она одна должна здесь править; и будь ее власть абсолютной, Мария де Рохас обменивалась бы с англичанином разве что взглядами.

Она подозревала троих в попытках отлучить от нее Катарину. Первым был этот зловредный маленький священник, который в последнее время слишком много о себе возомнил; вторым — дон Педро де Айяла, чья циничная и разгульная жизнь вызывала у нее неодобрение; и, конечно же, как и все люди благородной крови, она не любила Пуэблу.

Она пошлет за Иньиго. Она покажет ему письмо, написанное рукой Катарины, с просьбой о приданом для Марии де Рохас; и она даст ему понять, что ее сын не должен позволять другим обходить себя.

Она позвала одного из пажей, но в тот же миг дверь распахнулась, и в комнату вошел ее муж, дон Педро Манрике. Он был явно в смятении, и донья Эльвира временно забыла о Марии де Рохас и ее любовной интриге.

— Ну, — потребовала она, — что с тобой стряслось?

— Ясно, что ты еще не слышала этот слух.

— Слух! О чем речь?

— Это касается инфанты.

— Говори немедленно, — потребовала донья Эльвира, ибо ожидала от мужа такого же мгновенного повиновения, как и от остальных домочадцев.

— Пуэбла сообщил членам Совета, что брак был консуммирован и что есть все надежды на то, что инфанта понесла.

— Что?! — вскричала Эльвира, побагровев от ярости. — Это ложь. Инфанта такая же девственница, какой была в день своего рождения.

— Так верил и я. Но Пуэбла заявил членам Совета, что это не так. Более того, он написал Государям, сообщая им о том, что, по его словам, является истинным положением дел.

— Я должна немедленно увидеть Пуэблу. Но сперва... нужно остановить гонца. Он везет Государям ложь.

— Я сейчас же отправлю всадника следом за ним, но боюсь, мы опоздали. Тем не менее я посмотрю, что можно сделать.

— Поторопись же! — скомандовала донья Эльвира. — И пусть Пуэблу приведут ко мне немедленно. Я должна остановить распространение этой лжи.

Ее муж поспешно удалился, оставив донью Эльвиру расхаживать по покоям.

Она была уверена, что Катарина все еще девственница. Будь иначе, она бы знала. Они были вместе лишь в брачную ночь, и оба были слишком молоды, слишком неопытны... Кроме того, король объявил о своих желаниях.

Если то, что говорит этот жалкий Пуэбла, — правда, если Катарина носит под сердцем ребенка, то она больше не будет прозябать в изгнании в Дарем-хаусе; она окажется при дворе, и это станет концом правления доньи Эльвиры.

— Она девственница, — громко воскликнула она. — Разумеется, девственница. Я могу в этом поклясться. А если потребуется, можно провести освидетельствование.

***

Доктор де Пуэбла стоял перед доньей Эльвирой и ее мужем. Он был немного встревожен яростью этой женщины. Она была внушительна, и к тому же он знал, что королева Изабелла высоко ее ценит.

— Я хочу знать, — закричала она, — почему вы посмели сказать эту ложь здешним членам Совета и написать о том же Государям?

— О какой лжи речь?

— Вы заявили, что брак был консуммирован. Где вы были в брачную ночь, доктор де Пуэбла? Подглядывали сквозь полог кровати?

— У меня есть достоверные сведения, что брак был консуммирован, донья Эльвира.

— С чьих слов?

— Со слов духовника инфанты.

— Джеральдини! — выплюнула это имя Эльвира. — Этот выскочка!

— Он заверил меня, что брак был консуммирован и что есть надежда на потомство.

— Откуда у него такие познания?

— Предположительно, инфанта исповедалась ему в этом.

— Он лжет. Одну минуту. — Эльвира повернулась к мужу. — Пошлите за Джеральдини, — приказала она.

Через несколько минут к ним присоединился священник. Он был немного бледен; как и все в этом доме, он страшился гнева доньи Эльвиры.

— Итак, — воскликнула Эльвира, — вы сообщили доктору де Пуэбле, что брак между нашей инфантой и принцем Уэльским был консуммирован и что Англия вскоре может ожидать наследника.

Джеральдини молчал, потупив взор.

— Отвечайте мне! — крикнула Эльвира.

— Я... я истинно веровал...

— Вы истинно веровали, как же! Вы истинно гадали. Глупец! И вы смеете лезть в дела, которые выше вашего разумения! Вам место в монастыре, бормотать молитвы в одинокой келье. Таким, как вы, не место в придворных кругах. Признайтесь, что инфанта никогда не говорила вам, что брак был консуммирован!

— Она... она не говорила мне, донья Эльвира.

— И все же вы посмели сказать доктору де Пуэбле, что знаете это наверняка!

— Я думал...

— Я знаю! Вы истинно веровали. Вы ничего не знали. Убирайтесь с глаз моих, пока я не приказала вас выпороть. Вон... живо! Идиот! Подлец!

Джеральдини с облегчением сбежал.

Как только он ушел, Эльвира повернулась к Пуэбле.

— Видите, к чему привело это вмешательство. Если вы желаете знать что-либо касательно инфанты, вы должны обращаться ко мне. Теперь остается сделать только одно. Вы согласны, что этот человек, Джеральдини, ввел вас в полное заблуждение?

— Согласен, — сказал Пуэбла.

— Тогда вы должны немедленно написать Государям, сообщив им, что в новостях, содержащихся в вашем предыдущем документе, нет правды. Если вы поспешите, то, возможно, предотвратите попадание того первого письма в руки их Высочеств. Будем молиться, чтобы прилив был неблагоприятен еще несколько часов. Идите немедленно и исправьте это дело.

Хотя Пуэблу задевал ее властный тон, он не мог не согласиться, что должен поступить так, как она сказала; и он действительно жаждал написать Государям, исправляя свою ошибку.

Он откланялся и немедленно приступил к делу.

Оставшись наедине с мужем, донья Эльвира села за стол и начала писать. Она адресовала письмо Ее Высочеству королеве Изабелле и рассказала о вреде, причиненном отцом Алессандро Джеральдини инфанте. Она добавила, что полагает, будто присутствие дона Педро де Айялы в Англии более не является необходимым для блага Испании. Она заколебалась, думая о Пуэбле. Он был достаточно послушным и готовым признать свою ошибку. Она решила, что любой другой посол, которого Государи сочтут нужным прислать, может оказаться хуже для нее. Слишком большое количество жалоб могло создать впечатление, что ей трудно угодить. Если благодаря этому делу она сможет избавить двор от Джеральдини, она будет удовлетворена.

Запечатывая письмо, она вспомнила о другом послании, которое разгневало ее до того, как она услышала сплетни Джеральдини.

Она взяла его и сунула в руки мужа.

— Прочти это, — сказала она.

Он прочел.

— Но ты же решила... — начал он.

Она оборвала его.

— Я желаю, чтобы Иньиго увидел это. Пусть его приведут сюда немедленно, но сперва отправь это письмо Государям. Я бы хотела, чтобы оно дошло до них по возможности раньше, чем они получат письмо Пуэблы.

Дон Педро Манрике повиновался ей, как привык за время их супружеской жизни; и вскоре вернулся с сыном.

— А, Иньиго, — сказала она, — разве я не говорила тебе, что решила, будто брак с Марией де Рохас будет выгоден для тебя?

— Говорила, матушка.

— Что ж, тогда, возможно, тебе будет интересно прочесть это письмо, которое инфанта написала своим родителям. Это мольба о том, чтобы они дали согласие на брак Марии де Рохас с англичанином и обеспечили ее приданым.

— Но, матушка, вы...

— Читай, — рявкнула она.

Юный Иньиго нахмурился, читая. Он почувствовал, что краснеет. Не то чтобы он так жаждал брака с Марией, но он боялся гнева матери, а казалось, она готова обвинить его — хотя он не совсем понимал за что.

— Ты закончил? — Она забрала у него письмо. — Мы ведь не должны позволять другим обходить нас и уводить добычу у нас из-под носа, не так ли?

— Нет, матушка. Но она желает выйти за англичанина, и инфанта поддерживает ее.

— Похоже на то. — Эльвира задумалась. — Пока мы ничего не будем предпринимать.

— Но тем временем Государи могут предоставить приданое и согласие.

— С чего бы им это делать, — сказала Эльвира, — если они не знают, что об этом просили?

— Но об этом просят в письме инфанты, — заметил ее муж.

Эльвира рассмеялась и поднесла письмо к пламени свечи.

Долгие весенние и летние дни тянулись для Катарины без особых событий. Она все ждала вызова домой.

Но он не приходил, хотя других отозвали в Испанию. Одним был отец Алессандро Джеральдини, другим — дон Педро де Айяла.

Донья Эльвира объяснила Катарине причины их отъезда. Дон Педро де Айяла, по ее словам, недостоин представлять Испанию в Англии. Он вел слишком плотский образ жизни для посла, да к тому же епископа. Что до Джеральдини, то он распускал клевету о самой инфанте, и за это она потребовала его отзыв.

— Ее Высочество ваша матушка заявляет, что он и впрямь недостоин оставаться в вашей свите. Благодарю святых, что мне вовремя открылось его вероломство.

— Что он говорил обо мне? — пожелала узнать Катарина.

— Что вы понесли.

Катарина залилась краской от такого предположения, а Эльвира почувствовала уверенность: если дело когда-нибудь дойдет до освидетельствования, ее правота подтвердится.

— Я надеялась, матушка пришлет за мной, — скорбно произнесла Катарина.

Эльвира покачала головой.

— Моя дорогая, почти наверняка вас ждет еще один брак в Англии. Неужели вы забыли, что у короля есть еще один сын?

— Генрих! — прошептала она и подумала о дерзком мальчишке, который вел ее к алтарю, где ждал Артур.

— А почему бы и нет?

— Он всего лишь мальчик.

— Немногим моложе вас. Когда он немного повзрослеет, это не будет иметь большого значения.

Генрих! Катарина была поражена и немного напугана. Ей хотелось сбежать от Эльвиры, чтобы обдумать эту перспективу.

В ту ночь она не могла уснуть. Мысли о Генрихе преследовали ее, и она не знала, рада она или напугана.

Она ждала новостей об этом, но их не было.

Было так трудно узнать, что происходит дома. До нее долетали лишь обрывки вестей. Война за Неаполь, которую ее родители вели против короля Франции, шла для них не слишком удачно. Именно поэтому, полагала она, король Англии медлил с помолвкой с сыном. Если Государи в затруднении, он может заключить с ними более жесткую сделку. Он не забывал, что выплачена лишь половина ее приданого.

Так шли месяцы без особых новостей. Она обнаружила, что у нее совсем мало денег — не хватало даже на оплату слуг. Она беспокоилась о приданом Марии, ибо из Испании не было вестей на этот счет.

Король Англии заявил, что она не имеет права на треть имущества своего покойного мужа, поскольку вторая половина ее приданого не выплачена. Ей нужны были новые платья, но денег на их покупку не было. У нее были драгоценная посуда и украшения, составлявшие тридцать пять тысяч крон; могла ли она их заложить? Она не смела этого сделать, зная, что они присланы из дома как часть приданого; но если у нее нет денег, что ей делать?

Временами она чувствовала себя брошенной, ибо ей не дозволялось появляться при дворе.

— Она вдова, — говорил король Англии. — Ей подобает пожить некоторое время в уединении.

Генрих обратил взор на континент. Возможно, поскольку французы, казалось, одерживали победу над испанцами, брак его сына с Францией или с домом Максимилиана был бы выгоднее союза с Испанией.

Тем временем в Англии жила дочь Изабеллы и Фердинанда — принцесса, но без гроша, жена, но не жена, фактически заложница хорошего поведения своих родителей.

Его не касается, что она терпит нужду, говорил король. Нельзя ожидать, что он будет платить содержание женщине, чье приданое не выплачено.

К ней приходил Пуэбла, печально качая головой. Он тоже не получал денег из Испании. К счастью, у него были иные средства к существованию в Англии.

— Они тратят каждый мараведи на войны, Ваше Высочество, — говорил он. — Нам поневоле приходится быть терпеливыми.

Иногда Катарина плакала, засыпая, когда фрейлины оставляли ее одну.

— О матушка, — рыдала она, — что происходит дома? Почему ты не пришлешь за мной? Почему не вызволишь меня из этой... тюрьмы?

***

Приближалось рождество. Целый год, думала Катарина, прошел с тех пор, как она приехала в Англию, и за это время она вышла замуж и овдовела; и все же казалось, что она была узницей в Дарем-хаусе уже очень давно.

Ей не суждено было присоединиться к двору в Ричмонде для рождественских празднеств: она была вдовой, в трауре. Более того, король Англии желал, чтобы испанские Государи знали: он не осыпает их дочь почестями, пока ему все еще причитается половина ее приданого, и он не слишком жаждет заключать новый союз с их Домом.

Мария де Рохас капризничала.

— Нет вестей из дома? — постоянно спрашивала она. — Как странно, что королева не отвечает на вашу просьбу о моем замужестве.

Мария тревожилась, ибо, запертая в Дарем-хаусе, не имела возможности видеть своего возлюбленного. Она гадала, что с ним происходит и по-прежнему ли он жаждет свадьбы.

Франческа заявляла, что сойдет с ума, если им придется оставаться в Англии намного дольше; даже кроткая Мария де Салинас проявляла беспокойство.

Но дни шли, похожие один на другой, и Катарина почти потеряла счет времени, зная лишь, что с каждой неделей она должна членам своего двора все больше и больше, что грядет Рождество, а у них нет денег ни на празднества, ни на подарки, ни даже на то, чтобы немного украсить рождественский стол.

В ноябре королева Елизавета приехала в Дарем-хаус навестить Катарину.

Катарина была потрясена, увидев Елизавету, ибо та сильно изменилась с момента их последней встречи. Королева была на последних сроках беременности и выглядела нездоровой.

Королева пожелала остаться с Катариной наедине, и, когда они сели у огня, Елизавета сказала:

— Мне больно видеть вас такой. Я пришла сказать, как мне жаль, и привезла еды для вашего стола. Я знаю, в каком вы положении.

— Как вы добры! — ответила Катарина.

Королева накрыла руку инфанты своей.

— Не забывайте, что вы моя дочь.

— Боюсь, король не считает меня таковой. Мне жаль, что приданое не выплачено. Я уверена, мои родители заплатили бы, если бы не были сейчас вовлечены в войну.

— Знаю, милая. Войны... кажется, войны идут всегда. Нам в Англии повезло. У нас король, который не любит воевать, и я этому рада. Я видела слишком много войн в своей жизни. Но давайте поговорим о более приятных вещах. Я бы хотела, чтобы вы присоединились к двору на Рождество.

— Нам и здесь будет неплохо.

— Я завидую тишине Дарем-хауса, — сказала королева.

— Скажите, когда ожидается ваше дитя?

— В феврале. — Королева поежилась. — Самый холодный месяц.

Катарина заглянула в лицо старшей женщины и увидела там смирение; она гадала, что это значит.

— Надеюсь, у вас будет принц, — пробормотала Катарина.

— Молитесь, чтобы у меня было здоровое дитя. Я потеряла двоих в раннем возрасте. Так печально, когда они поживут немного и умирают. Столько страданий... лишь ради того, чтобы вынести еще большие страдания.

— У вас осталось трое здоровых детей. Я никогда не видела такого цветущего здоровья, как у Генриха.

— Генрих, Маргарита и Мария... они все отличаются добрым здоровьем, не так ли? Жизнь научила меня не надеяться на слишком многое. Но я пришла говорить не о себе, а о вас.

— Обо мне!

— Да, о вас. Я догадывалась, что вы чувствуете. Вы живете здесь, можно сказать, почти пленницей, в чужой стране, пока строятся планы на ваше будущее. Я понимаю, ибо у меня самой была нелегкая жизнь. Было столько борьбы. Я помню, как матушка увела меня в Вестминстерское убежище. Мои маленькие братья были тогда с нами. Вы слышали, что мы их потеряли... убиты, смею поклясться. Видите ли, я пришла сказать, что сочувствую вам, потому что сама страдала.

— Я никогда не забуду, как вы добры.

— Помните: страдание не длится вечно. Однажды вы покинете эту темницу. Вы снова будете счастливы. Не отчаивайтесь. Вот что я пришла сказать вам.

— И вы проделали путь по такому холоду, чтобы сказать мне это?

— Быть может, это моя последняя возможность.

— Надеюсь, я смогу навестить вас, когда дитя родится.

Королева слабо улыбнулась, и вид у нее был немного печальный.

— Не смотрите так! — вскричала Катарина в нежданной панике. Она думала о своей сестре Изабелле, которая вернулась в Испанию, чтобы родить ребенка, маленького Мигеля, умершего, не дожив и до двух лет. У Изабеллы было некое предчувствие смерти.

Она ожидала упрека от королевы за свою вспышку, но Елизавета Йоркская, знавшая, что случилось с юной Изабеллой, прекрасно поняла ход ее мыслей.

Она встала и поцеловала Катарину в лоб. Этот поцелуй был словно последнее прощание.

***

Настало сретение, и холодные февральские ветры бились о стены дворца в лондонском Тауэре, хотя королева их не замечала.

Она лежала в постели, терзаемая болью, говоря себе: «Скоро все кончится. И после этого, если я выживу, родов больше не будет. Если бы это был сын... о, если бы только это был сын!»

Затем она ненадолго задумалась, сколько королев лежало в этих королевских покоях, и помолилась: «Пусть это будет сын».

«Это должен быть сын, — твердила она себе, — ибо это в последний раз».

Она пыталась отогнать предчувствие, не покидавшее ее с тех пор, как она узнала, что ждет еще одного ребенка. Если бы ее роды могли состояться где угодно, только не в этом лондонском Тауэре, она чувствовала бы себя счастливее. Она ненавидела это место. Иногда, оставаясь одна по ночам, она воображала, что слышит голоса братьев, зовущих ее. Тогда она гадала, не зовут ли они ее из какой-то близкой могилы.

Это был признак ее слабости. Эдуард и Ричард мертвы. В этом она была уверена. То, как они умерли, теперь вряд ли имело для них значение. Вернулись бы они на эту беспокойную землю, даже если бы могли? Зачем? Обличить дядю как убийцу? Сразиться с мужем сестры за корону?

— Эдуард! Ричард! — прошептала она. — Правда ли, что где-то в серых стенах этих башен погребены ваши маленькие тела?

Ребенок приходил в мир. Матери не следует думать о других детях — даже если это ее собственные братья, — которых выгнали из него раньше срока.

«Думай о приятном», — приказала она себе: о прогулке на лодке по реке с фрейлинами, с добрым Льюисом Уолтером, ее баржевиком, и его веселыми гребцами; о рождественских празднествах в Ричмонде. Менестрели и чтецы были занимательнее обычного. Она улыбнулась, вспомнив своего главного менестреля, которого всегда звали маркиз Лоридон. Какой гений! Какая способность доставлять удовольствие! И другие — Жанин Маркурс и Ричард Деноус — обладали талантом почти под стать Лоридону. Ее шут, Патч, был в отличной форме в прошлое Рождество; она беззаботно смеялась над его выходками с Гусем, шутом юного Генриха.

Как доволен был Генрих, что Гусь так блистал. Мальчику льстило, что его шут так же забавен, как шуты короля и королевы.

«Генрих всегда должен быть на первом плане, — размышляла она. — Ну что ж, это качество, которого ищут в короле».

Был еще приятный танец испанской девушки из Дарем-хауса. Елизавета наградила ее четырьмя шиллингами и четырьмя пенсами за выступление. Девушка была искренне благодарна. Бедное дитя, в Дарем-хаусе мало роскоши.

Лицо королевы исказилось от тревоги. «Где все это кончится?» — спросила она себя. Она думала о сыне Генрихе, о его глазах, сияющих гордостью оттого, что его шут Гусь может соперничать с шутами родителей. Она думала об одинокой инфанте в Дарем-хаусе.

«Участь принцев часто печальна», — думала она; а затем времени для размышлений не осталось.

Ребенок вот-вот должен был родиться, и для королевы не осталось ничего, кроме сиюминутной муки.

***

Испытание закончилось, и дитя лежало в колыбели — болезненный ребенок, но все же живой.

Король подошел к постели жены, стараясь не выказать разочарования тем, что она родила девочку.

— Теперь у нас один сын и три славные девочки, — сказал он. — И мы еще молоды.

Королева в страхе затаила дыхание. «Только не снова, — подумала она. — Я не вынесу всего этого снова».

— Да, мы молоды, — продолжал король. — Тебе всего тридцать семь, а мне еще нет сорока шести. У нас еще есть время.

Королева не ответила на это. Она лишь произнесла:

— Генрих, давай назовем ее Катариной.

Король нахмурился, и она добавила:

— В честь моей сестры.

— Да будет так, — ответил король. Вполне допустимо назвать ребенка в честь сестры Елизаветы, Катарины, леди Кортни, которая, в конце концов, была дочерью короля. Он бы не пожелал, чтобы дитя назвали Катариной в честь инфанты. Фердинанд и Изабелла могли бы подумать, что он выказывает их дочери излишнюю благосклонность, а это было бы неразумно.

Торг касательно их дочери должен продолжаться; и он хотел, чтобы они знали: теперь о милостях должны просить они. Он все еще горевал о той половине приданого, которая не была выплачена.

Он заметил, что королева выглядит изможденной, и, взяв ее руку, поцеловал ее.

— Отдыхай сейчас, — повелел он. — Ты должна беречь себя, знаешь ли.

«И вправду должна, — покорно подумала она. — Я выстрадала месяцы неудобств и произвела на свет лишь девочку. Я должна дать ему сыновей... или умереть, пытаясь».

***

Прошла неделя после рождения ребенка, когда королеве стало очень худо. Когда ее женщины вошли в покои и нашли ее в лихорадке, они тотчас послали гонца в апартаменты короля.

Генрих в потрясении поспешил к постели жены, ибо казалось, что она оправилась после родов, и он уже начал уверять себя, что в это же время в будущем году она может разрешиться от бремени здоровым мальчиком.

Взглянув на нее, он пришел в ужас и немедленно послал за доктором Холлисуортом, своим лучшим врачом, который, к несчастью, в это время отсутствовал при дворе, находясь в своей резиденции за Грейвзендом.

Весь день король ждал прибытия доктора Холлисуорта, веря, что, хотя другие врачи могут сказать ему, будто королева страдает от лихорадки, крайне опасной после родов, у доктора Холлисуорта найдется средство, которое спасет ей жизнь.

Как только доктора нашли и передали послание короля, он отправился ко двору, но когда он прибыл в пределы Тауэра при свете факелов, уже опустились сумерки.

Его сразу провели в спальню королевы, но едва он взял ее за руку и заглянул ей в лицо, Елизавета начала бороться за каждый вздох, и доктор мог лишь печально покачать головой. Через несколько минут Елизавета откинулась на подушки. Дочь Эдуарда IV была мертва.

Генрих смотрел на нее со скорбью. Она была ему хорошей женой. Где бы он нашел лучше? Ей было всего тридцать семь лет. Этот скорбный день, 11 февраля 1503 года, был годовщиной ее рождения.

— Ваша Милость, — пробормотал доктор Холлисуорт, — ничего нельзя было сделать, чтобы спасти ее. Смерть наступила от губительной горячки, которая часто следует за родами. Она была недостаточно сильна, чтобы побороть ее.

Король кивнул. Затем сказал:

— Оставьте меня сейчас. Я хочу побыть наедине со своей скорбью.

***

Колокола собора Святого Павла начали звонить; и вскоре другие присоединились к печальной почести мертвым, так что по всему Лондону колокола возвещали о смерти королевы.

В часовне Тауэра было выставлено ее тело. Его обернули в шестьдесят эллей голландского полотна и пропитали смолами, бальзамами, специями, воском и сладким вином. Ее заключили в свинец и положили в деревянный гроб, поверх которого был наброшен черный бархатный покров с белым дамасским крестом.

Четверо дворян внесли ее в зал для прощания. Ее сестра Катарина, граф Сюррей и леди Елизавета Стаффорд возглавляли процессию, следовавшую за гробом; и когда была отслужена месса, гроб остался в освещенном зале, пока определенные дамы и латники несли над ним бдение.

Всю долгую ночь они ждали. Они думали о ее жизни и смерти. И разве могли они не вспомнить тех маленьких мальчиков, ее братьев, которых держали в заточении в этом самом Тауэре и которых больше никто никогда не видел?

Где теперь лежат их тела? Неужели рядом с этим самым местом, где выставлено для прощания тело их сестры, эти два мальчика сокрыты под каким-то камнем, под какой-то лестницей?

***

Через неделю после смерти королевы Елизаветы умерла и маленькая девочка, чье рождение стоило королеве жизни.

Это был еще один удар для короля, но он был не из тех мужчин, что долго предаются скорби. Его мысли были заняты делом в тот день, когда его жену провожали в последний путь.

Шел двенадцатый день после ее кончины; когда отслужили мессу, гроб водрузили на повозку, обитую черным бархатом. На гробу установили стул, на котором восседало изображение королевы, точное в размере и деталях; фигура эта была облачена в парадные одежды, а распущенные волосы венчала корона. Вокруг стула на коленях стояли ее дамы, склонив головы в горе. Так они и оставались, пока шесть лошадей везли траурную повозку из Тауэра в Вестминстер.

Люди выстроились вдоль улиц, чтобы увидеть прохождение кортежа, и многие говорили о добрых делах и милосердии покойной королевы.

Знамена, которые несли в процессии, изображали Деву Марию, Успение, Благовещение и Рождество, дабы показать, что королева умерла в родах. Лорд-мэр и именитые горожане, облаченные в глубокий траур, заняли свои места в процессии; а на Фенчерч-стрит и Чипсайде похоронную повозку ожидали юные девы. Их было тридцать семь — по одной на каждый год жизни королевы; они были одеты в белое в знак своей непорочности, и все держали в руках зажженные свечи.

Когда кортеж достиг Вестминстера, гроб внесли в аббатство, приготовив к погребению, которое должно было состояться на следующее утро.

Король попросил оставить его одного в своих покоях. Он был искренне опечален, ибо не верил, что когда-либо найдет супругу, сравнимую с той, что потерял. Она дала ему все: королевскую родословную, право на корону Англии, красоту, покорность и, в некоторой степени, плодовитость.

И все же в жизни королей мало времени для траура. Он больше не был юным романтиком. Это удел молодости, и он никогда не должен касаться мужчин, которым судьбой предначертано править.

Он не мог запретить своим мыслям возвращаться в прошлое. Теперь он вспоминал, как, когда войска Эдуарда IV штурмовали замок Пембрук, его обнаружили там — пятилетнего мальчика, о котором некому было позаботиться, кроме его старого наставника Филиппа ап Хоэлла. Он мог воскресить в памяти свой страх в тот миг, когда услышал грубую поступь солдат, поднимающихся по лестнице, и понял, что его дядя, Джаспер Тюдор, граф Пембрук, уже бежал, оставив его, своего маленького племянника, на милость врагов.

Сэр Уильям Герберт командовал той операцией, и хорошо, что он привез с собой супругу; ибо, увидев одинокого малыша, она отчитала мужчин за то, что те посмели обращаться с ним как с пленником, взяла его на руки и ласково ворковала над ним, словно он был котенком. До того момента это было самым странным переживанием в его жизни. Филипп ап Хоэлл умер бы за него, но в их отношениях никогда не было нежности.

Он вспоминал свою жизнь в семье Гербертов. Сэр Уильям стал графом Пембруком, ибо титул был отобран у дяди Джаспера Тюдора и дарован сэру Уильяму за услуги, оказанные королю.

Странно было жить в большой семье; в доме Гербертов было три сына и шесть дочерей, и одной из них была Мод. Его детство пришлось на годы сражений — непрекращающейся распри между Йорками и Ланкастерами; и когда победа Ланкастеров вернула графство и замок Пембрук Джасперу Тюдору, Генриха забрали у Гербертов, чтобы он снова жил с дядей.

Он помнил тот день, когда услышал, что Мод выдали замуж за графа Нортумберленда. То был печальный день; и все же он не отчаялся; он никогда не был из тех, кто отчаивается. Он обдумал свои отношения с Мод и смог сказать себе, что, хотя и любил ее нежно, он любил всех Гербертов; и если брак с Мод ему заказан, он все еще может стать членом этой любимой семьи, женившись на сестре Мод, Катарине.

А затем фортуна переменилась. Появился намек на более блистательный брак. Почему бы Тюдору (надежде дома Ланкастеров) не жениться на дочери короля, чтобы красная и белая розы могли цвести бок о бок в согласии?

Тогда он начал познавать себя. Он не был романтичным юношей — никогда им не был. Желал ли он жениться на Мод лишь для того, чтобы стать членом семьи, которая всегда казалась ему идеальной, потому что леди Герберт забрала его туда из одиночества, и там он нашел счастье юности? Возможно, раз казалось, что Катарина сгодится вместо Мод.

Но союз с Елизаветой Йоркской был слишком великолепен, чтобы его игнорировать, и он был готов оставить все мысли о том, чтобы стать частью своей идеальной семьи, ради короны.

Жизнь никогда не была гладкой. Было столько тревог, столько моментов, когда казалось, что цель никогда не будет достигнута. И пока он ждал Елизавету, он нашел Кэтрин Ли, дочь одного из своих приближенных — милую, нежную Кэтрин, которая любила его так искренне, что готова была отступиться от него, если это позволит ему освободиться для брака с дочерью короля.

Он был холодным человеком. Он хранил верность Елизавете, хотя Кэтрин Ли была одной из ее фрейлин. Он часто видел ее, но никогда не подавал виду, что она значит для него больше, чем любая другая женщина во дворце.

Теперь Елизавета мертва, и она оставила ему троих детей. Всего троих! Он должен произвести на свет еще детей. Это настоятельная необходимость.

Сорок шесть! Это не старость. Мужчина в сорок шесть лет все еще способен зачать ребенка.

Но времени терять нельзя. Он должен быстро найти жену. Он подумал обо всех этих утомительных переговорах. Время... будет потеряно драгоценное время.

И тут его осенила мысль. Здесь, в Англии, есть принцесса — она молода, приятна собой и достаточно здорова, чтобы рожать детей.

Сколько времени будет сэкономлено! Время часто означало деньги, так что беречь первое было почти столь же необходимо, как и второе.

Почему бы и нет? Она согласится. Как и ее родители. Эта еле теплящаяся помолвка с одиннадцатилетним принцем — что это по сравнению с браком с коронованным королем?

Решение было принято; его следующей невестой станет Катарина Арагонская. Брак следует устроить как можно быстрее; а затем — больше сыновей для Англии.

На следующий день королеву Елизавету опустили в могилу; но мысли короля были не с женой, которую он потерял, а с инфантой в Дарем-хаусе, которая должна была занять место покойной.

Катарина была в ужасе.

Она сидела со своей фрейлиной, уставившись на вышивку в руках, тщетно пытаясь казаться спокойной.

Они пытались ее утешить.

— Он долго не проживет, — сказала неисправимая Франческа. — Он стар.

— Он может прожить еще двадцать лет, — вставила Мария де Рохас.

— Только не он! Разве ты не заметила, как он бледен... и стал еще бледнее? Ему больно ходить.

— Это ревматизм, — сказала Мария де Салинас, — болезнь, от которой в Англии страдают многие.

— Он такой холодный человек, — сказала Франческа.

— Тише, — укорила ее Мария де Салинас, — разве ты не видишь, что расстраиваешь инфанту? Несомненно, он станет добрым мужем. По крайней мере, он был верен покойной королеве.

Франческа поежилась.

— Фу! Я бы предпочла, чтобы такой мужчина был неверен, чем уделял мне слишком много внимания.

— Не верю, что моя матушка согласится на этот союз, — с тревогой воскликнула Катарина, — а без ее согласия он никогда не состоится.

Мария де Салинас печально посмотрела на свою госпожу. Не было сомнений, что королева Изабелла любит дочь и была бы счастлива, вернись та в Испанию, но она, безусловно, даст благословение на брак, если сочтет его выгодным для Испании. Бедная инфанта! Девственная вдова, сберегаемая для стареющего мужчины, чей ревматизм часто делал его раздражительным; для холодного, угрюмого человека, который хотел ее только потому, что желал держать крепкую руку на ее приданом и верил, что она сможет подарить ему сыновей.

***

Из Испании не было вестей. Каждый день, напряженная и полная нетерпения, Катарина ждала.

Она знала, что дела родителей должны быть в ужасном беспорядке, раз они так пренебрегают дочерью. Если бы только они прислали за ней. Если бы она могла отплыть обратно в Испанию, коварные моря не страшили бы ее. Она была бы совершенно счастлива.

Никогда, казалось ей, никто так не тосковал по дому, как она сейчас.

Мария де Рохас места себе не находила. Почему она так и не получила от Государей согласия на ее брак? Почему нет ответа касательно ее приданого? Катарина написала снова, опасаясь, что первое письмо могло не дойти до матери; но ответа на вопросы все не было.

Франческа громко выражала свое недовольство; Марию переполняла меланхолия. Лишь Мария де Салинас и Инес де Венегас попеременно то утешали, то корили их. Они были несчастны, но каково инфанте? Насколько тяжелее ее участь. Подумать только, вполне возможно, ей придется подчиниться воле старого короля Англии.

***

Наконец пришли вести из Испании. Катарина увидела гонцов, прибывших с депешами, и велела немедленно привести их к ней.

Матушка писала так же нежно, как и всегда, и один лишь вид этого любимого почерка сделал тоску по дому еще острее.

Изабелла не желала, чтобы дочь выходила замуж за короля Англии. Она жаждала союза между Катариной и юным принцем Уэльским. Она писала королю Англии, предлагая ему поискать невесту в другом месте.

Катарина обмякла от облегчения, словно ей отменили смертный приговор.

Если для будущего Катарины в Англии не будет найдено удовлетворительного решения, писала Изабелла, она потребует возвращения дочери в Испанию.

От этого у Катарины почти закружилась голова от счастья, и когда фрейлины вошли к ней, они нашли ее сидящей за столом и ошеломленно улыбающейся письму.

— Я не выйду за него замуж, — объявила она.

Тогда все они забыли о почтении, подобающем инфанте, и бросились к ней, обнимая и целуя.

Наконец Мария де Рохас спросила:

— Дает ли она согласие на мой брак?

— Увы, — ответила Катарина, — об этом нет ни слова.

***

Генрих долго сидел, слушая отчет Пуэблы об инструкциях из Испании. Значит, Государи не желают видеть его своим зятем. Он читал между строк. Они были бы рады, стань их дочь королевой Англии, но он стар, а она молода; они полагали, что он не проживет долго, а когда умрет, она станет всего лишь вдовствующей королевой, не играющей роли в государственных делах. Более того, даже будучи королевой, она не имела бы власти, ибо Генрих был не тем человеком, что позволил бы молодой жене участвовать в своих советах.

Изабелла была категорична в своем отказе от этого брака.

— Ее Высочество, — сказал Пуэбла королю, — полагает, что было бы лучше, если бы инфанта вернулась в Испанию.

Это было и впрямь высокомерно. Генрих не желал отправлять инфанту обратно. Пока их дочь жила в полузаточении в Англии, он имел рычаг давления на Государей. Он хотел остаток ее приданого и был полон решимости его получить.

— Эти вопросы не решаются в один час, — уклончиво ответил Генрих.

— Ее Высочество полагает, что, поскольку вы ищете жену, королева Неаполя, ныне вдовствующая, вполне может вам подойти.

— Королева Неаполя! — Глаза Генриха на мгновение сузились. Такое предложение нельзя игнорировать. Подобный брак дал бы ему вес в Европе; так что, если вдова молода, хороша собой и способна рожать детей, она стала бы хорошей партией; а Генрих, всегда помнивший о своем возрасте, жаждал жениться поскорее.

Поэтому он решил немедленно отправить посольство в Неаполь.

Прошло совсем мало времени после смерти его жены, и он не хотел казаться слишком нетерпеливым.

Пуэбла нашептывал:

— Инфанта могла бы написать письмо королеве Неаполя, чтобы его передали лично ей в руки. Это дало бы посланцу, на которого вы сможете положиться, возможность рассмотреть королеву вблизи.

Генрих с дружелюбием посмотрел на испанца, который всегда казался ему добрым другом.

Это была отличная мысль.

— Велите ей написать это письмо немедленно, — сказал он. — Вы найдете мне посланца, на которого я смогу положиться. Я желаю знать, полна она или худа, белы ли ее зубы или черны, и сладко ли ее дыхание или зловонно.

— Если Ваша Милость поручит это дело мне, я прослежу, чтобы вы получили описание дамы, которое не окажется ложным. И, Ваша Милость, вы помните, что надежда Государей — в помолвке их дочери с принцем Уэльским.

— Принц Уэльский — один из самых завидных женихов в мире.

— И потому, Ваша Милость, он хорошая пара для инфанты Испании.

Генрих выглядел серьезным.

— Войны в Европе, похоже, складываются более благоприятно для французов, чем для испанцев. Возможно, было бы лучше, если бы инфанта действительно вернулась в Испанию.

Пуэбла покачал головой.

— Если она вернется, Государи будут ожидать, что вы вернете вместе с ней сто тысяч крон, составлявших половину ее приданого.

— Не вижу причин, почему я должен это делать.

— Если вы этого не сделаете, Ваша Милость, вы наживете очень могущественного врага в лице Государей. Где ваши друзья в Европе? Вы доверяете французам? А кто в Европе доверяет Максимилиану?

Генрих помолчал несколько мгновений. Но он видел мудрость в совете Пуэблы.

— Я обдумаю это дело, — сказал он.

Пуэбла ликовал. Он знал, что добился своего. Скоро он напишет Государям, что устроил помолвку их дочери с принцем Уэльским.

***

Вошел принц Генрих, разгоряченный после игры в теннис. С ним были его спутники, юноши его возраста и мужчины постарше, все восхищенные, все готовые твердить ему, что никогда не видели такой игры в теннис.

Ему никогда не было довольно их похвал, и хотя он знал, что это лесть, ему было все равно. Такая лесть была сладка, ибо означала, что они понимают его силу.

Каждый день, просыпаясь — а просыпался он на рассвете, — он вспоминал, что теперь он единственный сын своего отца и что однажды его голову увенчает корона.

Было правильным и подобающим, чтобы он носил эту корону. Разве он не был на добрую голову выше большинства своих друзей? Предметом его тайной гордости было то, что, если бы кто-то не знал, что он наследник короля, его бы все равно выделили из любой группы как прирожденного лидера.

Недолго осталось ждать, когда он станет королем. Его отец был уже немолод. И как он постарел после смерти королевы! Он постоянно мучился от ревматизма и порой сгибался от него в три погибели. Он становился все более раздражительным, и Генрих знал, что многие жаждут дня, когда на трон взойдет новый король — молодой, веселый, расточительный, полная противоположность старому королю.

Генрих не испытывал сочувствия к отцу, ибо тот, кто никогда в жизни не чувствовал боли, не мог понять боль. Физические недуги других интересовали его лишь потому, что привлекали внимание к его собственному превосходному телосложению и здоровью.

Жизнь была хороша. Она всегда была такой. Но при жизни Артура его глодала обида из-за того, что он не был первенцем.

Теперь он направился с теннисного корта в покои своей сестры Маргариты. Он нашел ее там, и глаза ее были красными от слез. Бедная Маргарита! Сегодня она не была властной старшей сестрой. Ему стало немного жаль ее. Он будет сильно по ней скучать.

— Значит, завтра ты покидаешь нас, — сказал он. — Будет странно, что тебя здесь нет.

В ответ Маргарита обхватила его руками и крепко прижала к себе.

— Шотландия! — захныкала она. — Я слышала, там так холодно. В замках такие сквозняки.

— Здесь тоже дует, — напомнил ей Генрих.

— Там вдвойне сильнее. И как мне понравится муж, а я — ему?

— Ты будешь им управлять, не сомневаюсь.

— Я слышала, он ведет весьма беспорядочную жизнь, и у него много любовниц.

Генрих рассмеялся.

— Он король, пусть даже только Шотландии. Ему положено иметь любовниц, если он того желает.

— У него их не будет, когда у него появится жена! — яростно воскликнула Маргарита.

— Клянусь, уж ты об этом позаботишься. Значит, у меня осталась только одна сестра. А Мария еще совсем дитя.

— Всегда присматривай за ней, Генрих. Она своенравна и будет нуждаться в твоей заботе.

— Она будет моей подданной, а я буду заботиться обо всех своих подданных.

— Ты еще не король, Генрих.

— Нет, — задумчиво пробормотал он, — еще нет.

— Я бы хотела, чтобы инфанта была с нами. Печально думать о ней в Дарем-хаусе, отрезанной от нас всех. Мне бы хотелось иметь сестру моего возраста, с которой можно поговорить. Нам было бы что обсудить вместе.

— О супружестве она расскажет тебе немного, — сказал Генрих. — Если слухи не лгут, наш брат так и не познал свою жену. Что за странный это был брак!

— Бедная Катарина! Я страдаю за нее. Она чувствовала то же, что и я сейчас. Покинуть родной дом... отправиться в чужую страну...

— Сомневаюсь, что твой Яков будет так же кроток, как наш брат Артур.

— Нет, возможно, он будет больше похож на моего брата Генриха.

Генрих посмотрел на сестру, прищурив глаза.

— Говорят, — продолжала Маргарита, — что Катарина станет твоей невестой.

— Я слышал об этом.

Он улыбался. Маргарита подумала: «Он должен обладать всем. Другие женятся, значит, и он должен жениться. Он уже, кажется, предвкушает удовольствие от обладания невестой».

— Ну, о чем ты думаешь? — спросил Генрих.

— Если ты такой в двенадцать, каким же ты будешь в восемнадцать?

Генрих громко рассмеялся.

— Гораздо выше. Я буду самым высоким английским королем. Во мне будет больше шести футов роста. Я обгоню всех своих подданных в верховой езде. Куда бы я ни пошел, меня будут узнавать как короля Англии.

— Ты делаешь это так же часто, как и всегда, — сказала она.

— Что именно?

— Начинаешь каждое предложение с «Я».

— А почему бы и нет? Разве я не буду королем?

Он смеялся, но был наполовину серьезен. Маргариту захлестнула новая волна печали. Ей хотелось бы не уезжать в Шотландию, остаться здесь, в Лондоне, и увидеть, как этот ее брат взойдет на трон.

***

Пуэбла принес новости Катарине. Маленький человечек был в восторге. Ему казалось, что то, ради чего он трудился долгие трудные месяцы, наконец достигнуто. По его мнению, существовал лишь один выход из затруднительного положения инфанты: брак с наследником Англии.

— Ваше Высочество, наконец-то я убедил короля согласиться на вашу помолвку с принцем Уэльским.

Было много случаев, когда Катарина обдумывала такую возможность, но теперь она столкнулась с ней лицом к лицу и поняла, как глубоко это ее тревожит.

Ей пришлось разом оставить всякую надежду на возвращение домой в Испанию. Она вспомнила также, что была женой брата юного Генриха, и потому чувствовала, что родство между ними слишком близкое. Более того, ей восемнадцать лет, Генриху — двенадцать. Не слишком ли велика разница в возрасте?

Но были ли это истинные причины? Не боялась ли она немного этого высокомерного, блистательного принца?

— Когда это произойдет? — спросила она.

— Официальная помолвка будет отпразднована в доме епископа Солсбери в ближайшем будущем.

Катарина быстро сказала:

— Но я была женой его брата. Родство между нами слишком близкое.

— Папа не откажет в булле о разрешении.

Выхода не было, поняла Катарина, отпуская Пуэблу и удаляясь в свои покои. Она хотела обдумать это в одиночестве, не делясь пока даже со своими фрейлинами.

Она избежала отца, чтобы достаться сыну. Она была уверена, что король вызывает у нее отвращение, но чувства к юному Генриху проанализировать было сложнее. Мальчик очаровывал ее, как, казалось, очаровывал всех. Но он был слишком дерзок, слишком высокомерен.

«Он всего лишь мальчик, — твердила она себе, — а я уже женщина».

Тогда ею овладело сильное желание сбежать, и, поддавшись порыву, она подошла к столу и села писать. На этот раз она напишет отцу, ибо в поддержке матери она была уверена; и если она сможет тронуть его сердце, если убедит его попросить мать о ее возвращении, Изабелла уступит немедленно.

Как трудно было выразить эти смутные страхи. Она никогда не умела выражать свои эмоции. Возможно, потому что ее всегда учили подавлять их.

Слова на бумаге выглядели холодными, лишенными глубокого чувства.

«У меня нет склонности ко второму браку в Англии...»

Она некоторое время сидела, глядя на эти слова. Какое значение имеют ее склонности? Она почти слышала голос матери, мягкий, но твердый: «Разве ты забыла, моя дорогая, что долг дочерей Испании — усмирять свои желания ради блага страны?»

Какой в этом толк? Ничего нельзя сделать. Она должна закалить себя, смириться. Она должна безмятежно принять судьбу, навязанную ей.

Она продолжила письмо:

«Но молю вас, не принимайте в расчет мои вкусы или удобство, но во всем поступайте так, как считаете лучшим».

Затем она решительно запечатала письмо, и когда фрейлины вошли к ней, она все еще сидела, держа его в руках.

Она повернулась к ним и заговорила так, словно пробуждалась от сна:

— Я никогда больше не увижу свой дом, никогда больше не увижу матушку.

***

Знойное июньское солнце пекло стены дома епископа на Флит-стрит.

Внутри этого дома Катарина Арагонская стояла рядом с Генрихом, принцем Уэльским, и была официально обручена с ним.

Катарина думала: «Это бесповоротно. Когда этому мальчику исполнится пятнадцать, мне будет за двадцать. Может ли такой брак быть счастливым?»

Генрих изучал свою невесту и видел, что она не в восторге от перспективы их брака. Он был поражен, и это изумление быстро сменилось гневом. Как смела она не радоваться! Ведь перед ней он — самый красивый, самый популярный и талантливый из принцев. Конечно же, любая женщина должна быть счастлива при мысли о браке с ним.

Он вспомнил некоторых девиц, которых видел при дворе. Они были постоянным вызовом; они так жаждали угодить ему и приходили в восторг, когда он их замечал. Джон Скелтон забавлялся такими похождениями, намекая, что они достойны мужественного принца. И эта женщина, не отличавшаяся особой красотой, бывшая женой его брата, смела выказывать сомнение.

Генрих посмотрел на нее холодно; взяв ее руку, он не пожал ее с теплом; его маленькие глазки стали похожи на кусочки кремня; они утратили свою глубокую синеву и стали цвета моря перед штормом.

Его раздражало, что он должен пройти через эту помолвку. Ему хотелось вырвать руку и сказать: «Вы не желаете выходить за меня, мадам. Что ж, будьте уверены, меня это мало волнует. В мире много принцесс, которые почли бы себя счастливыми на вашем месте, но раз вы слепы к выпавшему вам преимуществу, обойдемся без помолвки».

Но рядом был его отец, суровый, бледный, с прорезавшими лицо морщинами боли, а пока он жив, принц Генрих оставался лишь принцем Уэльским, а не королем Англии. Было вдвойне унизительно осознавать, что он не смеет нарушить приказы отца.

Что до короля, то он наблюдал за помолвкой с удовлетворением. Он сохранит сто тысяч крон, уже полученных в качестве первой выплаты приданого Катарины, а еще сто тысяч крон будут выплачены после ее свадьбы. Тем временем она не получит ничего из той трети доходов Уэльса, Честера и Корнуолла, которая причиталась ей по праву после брака с Артуром; хотя, выйдя замуж за Генриха, она получит сумму, равную этой.

Все складывалось весьма удачно, размышлял король. Катарина останется в Англии; он удержит первую половину приданого; она не получит причитающихся ей доходов; а помолвка — это всего лишь обещание, что она выйдет за наследника Англии; так что, если король передумает до того, как принц достигнет своего пятнадцатилетия, — что ж, это будет не первый случай, когда принц и принцесса прошли церемонию помолвки, за которой не последовала свадьба.

Да, весьма удовлетворительно. Так он мог сохранить то, что имел, поддерживать перемирие с испанскими Государями и отложить брак на несколько лет.

Теперь он ждал лишь вестей из Неаполя. Его собственная женитьба была делом более спешным, чем женитьба сына.

На залитую июньским солнцем Флит-стрит вышли довольный король, угрюмый принц и полная дурных предчувствий принцесса.

***

Теперь, когда Катарина была официально обручена с принцем Уэльским, ей уже не позволяли жить в уединении в Дарем-хаусе, и жизнь ее стала интереснее.

Фрейлины были в восторге от такого поворота событий, ибо это означало, что теперь они смогут время от времени бывать при дворе. В их покоях царило оживление: они поспешно пересматривали свои гардеробы и сокрушались, что их платья поношены и вышли из моды.

Катарина была расстроена. Ей отчаянно нужны были деньги. Родители писали, что не могут прислать ей ничего, так как нуждаются во всем, до чего могут дотянуться, чтобы вести войну, а военные действия складывались для Испании неудачно. Катарине приходилось полагаться на милость свекра.

Было неприятно зависеть от щедрости скупца. И больше всего Катарину огорчало то, что она не могла платить своим слугам.

Но теперь, когда она была невестой его сына, король больше не мог позволить ей жить в нищете и неохотно назначил ей содержание. Это принесло облегчение, но поскольку требовалось содержать большой штат, а долги неуклонно росли, содержание быстро таяло, и хотя положение значительно улучшилось, в Дарем-хаусе все еще царила относительная бедность.

Донья Эльвира была единственной, кого возмущали перемены. Она ревниво оберегала свою власть и тревожилась, желая уладить дело Марии де Рохас и Иньиго.

Одно дело — перехватывать письма касательно желанного брака Марии с внуком графа Дерби, не давая им дойти до Государей, но совсем другое — устроить брак между Марией и Иньиго.

Она дала Иньиго полную власть над пажами, и он постоянно искал общества фрейлин — в особенности Марии де Рохас. Впрочем, его не любили, и Эрнан Дуке жаловался на его дерзкое поведение.

Это приводило Эльвиру в ярость, и она тут же отписала Изабелле, заявляя, что, если она отвечает за двор инфанты, то не потерпит вмешательства послов и посланников их Высочеств.

Изабелла, всецело доверявшая Эльвире как опекунше дочери, написала Эрнану Дуке письмо с порицанием; и это так восхитило Эльвиру, что она стала еще более властной, чем прежде.

Катарину начала утомлять власть Эльвиры. Она больше не была ребенком и чувствовала, что пора самой заняться управлением своим двором. Она начала с того, что приказала Хуану де Куэро выдать ей часть посуды и драгоценностей, которые она заложила, чтобы выплатить жалованье слугам.

Узнав об этом, Эльвира выразила протест, но Катарина твердо решила настоять на своем.

— Это мои драгоценности и посуда, — заявила она. — И я поступлю с ними так, как пожелаю.

— Но это часть приданого, которое вы принесете мужу.

— Я использую их вместо доходов, которые должна была получить от покойного мужа, — ответила Катарина. — Драгоценности и посуда не понадобятся, пока я не выйду за принца Уэльского. Тогда я получу сумму, равную той, от которой мне пришлось отказаться. Ею я и выкуплю драгоценности.

Донья Эльвира не могла поверить, что ее власть над Катариной ослабевает и что она может хоть в чем-то потерпеть поражение.

Поэтому она продолжала вести себя так же решительно, управляя двором и не понимая, что Катарина взрослеет.

***

Катарина нашла Марию де Рохас в полном унынии.

— Что с тобой, Мария?

Мария выпалила, что встретила своего возлюбленного при дворе и он был менее пылок.

— Чего еще можно ожидать? — вопрошала Мария. — Мы ждали столько времени, а ваша матушка игнорирует ваши просьбы обо мне.

— Мне это кажется очень странным, — сказала Катарина. — На нее непохоже оставлять без внимания такое дело, ибо она явно сочла бы своим долгом позаботиться о благополучии моих приближенных.

Размышляя об этом, Катарина вспомнила, что Иньиго надеялся заполучить Марию и что донья Эльвира одобряла его выбор. Это было несомненно, ибо он никогда не посмел бы выказывать свои намерения, будь иначе.

Катарина медленно произнесла:

— Я напишу матушке снова, и на этот раз отправлю письмо с тайным гонцом — не через обычные каналы. Мне пришло в голову, Мария, что что-то — или кто-то — могло помешать матушке получить те письма.

Мария подняла голову и уставилась на свою госпожу.

В глазах Марии забрезжило понимание.

***

Письмо было написано; тайный гонец найден. Через несколько дней после его отъезда — слишком рано, чтобы надеяться на ответ, — Катарина, сидя у окна, увидела прибытие курьера и поняла, что он привез депеши из Испании.

Прошло шесть месяцев с момента ее помолвки с Генрихом в доме епископа Солсберийского на Флит-стрит, и теперь, свыкшись с мыслью, что она должна выйти замуж за юного Генриха, она смирилась с жизнью. Небольшое облегчение, которое принес новый поворот дел ее уровню жизни, было желанным, и существование стало куда более сносным.

Она обнаружила, что теперь говорит по-английски довольно бегло, и, привыкая к своей приемной стране, даже начала испытывать к ней привязанность.

Вести из Испании всегда заставляли ее сердце сжиматься от надежды и страха; и это послание было явно важным. Курьер спешил: он спрыгнул из седла и, даже не взглянув на конюха, принявшего лошадь, бросился в дом.

Она не стала ждать, пока его приведут, а спустилась навстречу. Теперь она твердо решила, что письма должны попадать прямо к ней, минуя руки доньи Эльвиры.

Она вошла в холл и увидела стоящего там курьера. Донья Эльвира была уже там. Курьер выглядел убитым горем, и когда Катарина увидела, что донья Эльвира плачет, ее охватила ужасная тревога.

— Что случилось? — потребовала она ответа.

Курьер открыл рот, словно пытаясь заговорить, но не мог найти слов. Донья Эльвира прижимала платок к глазам.

— Говорите... скорее! — вскричала Катарина.

Заговорила донья Эльвира. Она опустила платок, и Катарина увидела, что лицо ее пошло пятнами от слез и что горе это не притворное.

— Ваше Высочество, — начала она. — О... мое дражайшее Высочество... это самое ужасное бедствие, которое могло нас постичь. Как мне сказать вам... зная, что она значила для вас? Как мне быть той, кто...

Катарина услышала собственный голос; она прошептала:

— Не... моя матушка!

Ответа не последовало, и она поняла, что это так. Это и впрямь было величайшее бедствие.

— Она больна? Ей нездоровится? Она так давно болеет. Если бы она не болела... жизнь здесь была бы иной. Она бы никогда не позволила...

Она говорила... говорила, чтобы отсрочить весть, которую боялась услышать.

Донья Эльвира взяла себя в руки. Она сказала:

— Высочество, идемте в ваши покои. Я позабочусь о вас там.

— Моя матушка... — произнесла Катарина. — Она...

— Упокой Господь ее душу! — пробормотала Эльвира. — Она была святой. На небесах будет ликование.

— Значит, это так? — жалобно спросила Катарина. Она была словно ребенок, умоляющий: скажи мне, что это не так. Скажи, что она больна... что она поправится. Что мне делать, если ее нет? Она всегда была... даже когда мы были в разлуке. Как мне жить, зная, что она ушла... что она мертва?

— Она мирно отошла в вечный покой, — сказала донья Эльвира. — Ее забота о вас была очевидна до самого конца. Последнее, что она сделала, — велела принести ей буллу о разрешении. Перед смертью она узнала, что родство с Артуром не сможет помешать вашему браку с Генрихом. Она убедилась, что ваше будущее обеспечено, а затем... составила завещание и легла, чтобы умереть.

Катарина отвернулась, но Эльвира была тут как тут.

— Оставьте меня, — сказала Катарина. — Я хочу побыть одна.

Эльвира не стала настаивать, и Катарина удалилась в свою комнату. Она легла на кровать и задернула полог, чтобы остаться наедине со своим горем, отрезанная от всего мира.

«Она ушла, — говорила она себе. — Я потеряла самого дорогого друга, какой у меня когда-либо был. Никто и никогда не займет ее место. О Боже, как мне вынести пребывание в мире, где нет ее?»

И тут ей показалось, что она слышит этот голос, укоряющий ее — строгий, но добрый, такой спокойный, всегда такой понимающий: «Когда придет твой час, дочь моя, ты тоже отойдешь в вечный покой. До тех же пор ты должна сносить невзгоды, которые Господь считает нужным ниспослать тебе. Сноси их благородно, Каталина, моя дорогая, ибо именно этого я бы от тебя хотела».

— Я сделаю все, как ты желаешь, — произнесла Катарина.

Затем она закрыла глаза и начала молиться: молиться о мужестве вынести все, что уготовила ей жизнь, о мужестве жить в мире, в котором больше нет Изабеллы Кастильской.

Король Англии был в ярости.

Его посланник вернулся из Неаполя с донесением, что королева Неаполя полна и миловидна, у нее удивительно красивые глаза и дыхание ее сладко.

Генриху не было до этого никакого дела с тех пор, как он выяснил, что королева Неаполя не имеет абсолютно никаких прав на неаполитанскую корону и является не более чем получательницей пансиона от Фердинанда.

Его обманули. Государи пытались хитростью заманить его в брак. Было потеряно много драгоценного времени, а он ни на шаг не приблизился к получению сыновей, по сравнению с тем временем, когда умерла его жена.

Фердинанду нельзя было доверять. Во всей Европе не было более коварного государственного деятеля.

Более того, каково положение Фердинанда после смерти Изабеллы? Все знали, что главой в их союзе была королева Кастилии. Что такое Арагон по сравнению с Кастилией? И хотя брак Государей объединил Испанию, кастильцы не были готовы принять Фердинанда своим королем теперь, когда Изабелла умерла.

Дочь Изабеллы, Хуана, была объявлена наследницей Кастилии, что означало, что королем стал ее муж Филипп. Он оказался в том же положении, какое занимал Фердинанд при Изабелле. А Фердинанд? Он был низведен до короля Арагона... титул, весьма отличный от короля Испании.

Фердинанд был хитер; на него нельзя было положиться. Он мало беспокоился о своей дочери в Англии. Вся забота исходила от Изабеллы.

Было и еще одно дело, расстроившее короля Англии. Он заключил с испанскими Государями договор, согласно которому английские моряки должны были пользоваться свободой в испанских портах и иметь возможность вести там дела на тех же условиях, что и испанцы. Он только что получил известия от некоторых купцов и моряков, что это соглашение не соблюдается и что те, кто отправился в Севилью с добрыми намерениями, столкнулись со старыми торговыми ограничениями, из-за чего, будучи к этому не готовы, понесли большие убытки.

— Вот, значит, как Фердинанд Арагонский держит свои обещания, — сказал Генрих.

Он послал за Пуэблой и потребовал объяснений.

У Пуэблы их не было. Он был сбит с толку. Он сказал, что со всей поспешностью напишет Фердинанду, и англичанам будет выплачена справедливая компенсация.

Он так и сделал, но Фердинанд был не в том положении, чтобы возмещать убытки. Его власть в Кастилии шаталась, и он был глубоко обеспокоен воцарением своей дочери Хуаны, ибо опасался двуличия ее мужа.

— А я тут выплачиваю содержание дочери Фердинанда, — бушевал король. — Оно будет немедленно прекращено.

В его глазах читался расчет. Была ли дочь короля Арагона таким уж ценным призом? Достойна ли она союза с одним из самых завидных женихов Европы?

Максимилиан, может, и ненадежен, но таков же и Фердинанд; и, судя по тому, как разворачивались события, казалось, что очень скоро Габсбурги станут самой влиятельной семьей в Европе. Юный Карл, сын Хуаны и Филиппа, станет наследником не только Изабеллы и Фердинанда, но и владений своего деда по отцовской линии. Несомненно, самой крупной добычей в Европе был маленький Карл.

Его тетка Маргарита, дочь Максимилиана, вышла замуж за наследника Фердинанда и Изабеллы — Хуана, который умер через несколько месяцев после свадьбы, и снова стала вдовой после кончины герцога Савойского.

Генрих начал обдумывать союз с Габсбургами. Маргарита — для него самого; она и миловидна, и богата. Юный Карл — для его дочери Марии; а Элеонора, дочь Хуаны и Филиппа, — для Генриха, принца Уэльского. А как же его помолвка с Катариной Арагонской? Да что с того? Изабелла Кастильская мертва, и какое ему дело до Фердинанда, ныне всего лишь короля Арагона, у которого наверняка будут неприятности с зятем Филиппом и дочерью Хуаной, когда те приедут требовать корону Кастилии!

Генрих принял решение. Он послал за неким доктором Сэвиджем, человеком, в чьи способности он верил.

Он сказал ему:

— Я хочу, чтобы вы подготовились к отъезду к брюссельскому двору. Дон Педро де Айяла — испанский посол при этом дворе, и я полагаю, он хорошо ко мне расположен, ибо мы стали друзьями во время его пребывания в Англии. Я хочу, чтобы вы дали знать эрцгерцогу Филиппу, что я ищу его дружбы. Что касается его эрцгерцогини, ныне королевы Хуаны Кастильской, вам нужно лишь завоевать дружбу ее мужа, чтобы заручиться и ее расположением. Уверен, Айяла вам поможет.

Затем Генрих начал излагать доктору Сэвиджу свои планы союза между его семьей и Габсбургами.

— Действуйте, — сказал он, — со всей поспешностью, ибо, хотя мои сын и дочь могут подождать своих партнеров, у меня осталось не так уж много времени. Сделайте свою работу хорошо, и я не сомневаюсь, что вскоре герцогиня Маргарита отправится в путь в Англию.

Доктор Сэвидж заявил о своем желании служить королю во всем.

Он приготовился немедленно отбыть в Брюссель.

***

Как же изменилась жизнь в Дарем-хаусе!

Присутствие Катарины при дворе больше не требовалось; денег не поступало; вернулись нищета и скука.

Фрейлины ворчали между собой и отчаивались когда-либо вернуться в Испанию. Они использовали броши с драгоценными камнями, чтобы закалывать свои порванные платья; их еда состояла из несвежей рыбы и того немногого, что можно было купить по самым низким ценам на уличных рынках. Слабым утешением было то, что такую еду подавали на золотой и серебряной посуде.

Катарина редко видела принца, с которым, как предполагалось, была обручена; до нее доходили сплетни, что он собирается жениться на ее маленькой племяннице Элеоноре. Жизнь стала даже хуже, чем в прежние времена забвения, потому что тогда она всегда могла написать матери.

В отчаянии она написала Фердинанду: «Молю вас, помните, что я ваша дочь. Ради любви к Господу нашему, помогите мне в моей нужде. У меня нет денег, чтобы купить сорочки, в которых я очень нуждаюсь. Мне пришлось продать кое-что из своих украшений, чтобы купить себе платье. У меня было всего два платья с тех пор, как я покинула Испанию, ибо я носила те, что привезла с собой. Но у меня их осталось очень мало, и я не знаю, что станет со мной и моими слугами, если кто-нибудь мне не поможет».

Фердинанд игнорировал подобные мольбы. У него было слишком много собственных проблем, чтобы думать о сорочках дочери.

Так проходили недели.

Доктор Сэвидж мало преуспел в Брюсселе; в основном это было вызвано обстоятельствами, неизвестными Генриху. После смерти Изабеллы возникли определенные группировки, полные решимости вытеснить Фердинанда из Кастилии; и при дворе в Брюсселе находились две соперничающие фракции из Испании: одна работала на Фердинанда, другая — на Филиппа, его зятя. Главой фракции Филиппа был Хуан Мануэль, брат доньи Эльвиры, который работал на Государей при жизни Изабеллы из-за своего восхищения королевой. Он никогда не восхищался Фердинандом; и теперь, когда королева умерла, он был полон решимости вытеснить его из Кастилии, поддерживая его зятя Филиппа. Сторонниками Фердинанда были его посол в Брюсселе дон Гутьерре Гомес де Фуэнсалида и дон Педро де Айяла. Айяла, которому представился доктор Сэвидж, конечно же, не собирался сводить Филиппа с доктором, ибо союз между Филиппом и Англией нанес бы ущерб Фердинанду.

Итак, хотя Айяла принял доктора Сэвиджа с показным дружелюбием, он все время тайно действовал так, чтобы не допустить встречи доктора с Филиппом. Переговоры застопорились, и это весьма раздражало английского короля, который мало что смыслил в хитросплетениях политики брюссельского двора.

Эти задержки не прибавляли ему любви к невестке, а поскольку ревматизм причинял все более сильную боль, он стал раздражительнее, чем когда-либо, и совершенно безразличным к лишениям, которые терпела Катарина.

Катарина начала закладывать все больше своих драгоценностей; она знала, что когда придет время оценивать их и передавать королю как часть приданого, их останется совсем мало. Но что она могла поделать? Ей нужно было кормить свой двор, даже если они не получали жалованья уже много месяцев.

Весь двор становился раздражительным, и однажды Катарина застала Марию де Рохас рыдающей в таком отчаянии, что прошло немало времени, прежде чем Катарина смогла понять, что случилось.

Наконец из Марии удалось вытянуть эту печальную историю.

— Я получила известие, что он женился на другой.

— Бедная моя Мария! — Катарина попыталась утешить несчастную фрейлину. — Но раз он не смог сохранить верность, из него наверняка вышел бы дурной муж.

— Все дело в ожидании! — воскликнула Мария. — Его семья настояла. Они считали, что мы никогда не получим согласия Государей и что приданого не будет. Да ведь только половина твоего была выплачена, и посмотри, в какой нищете твой отец позволяет тебе жить!

Катарина вздохнула.

— Иногда, — сказала она, — я гадаю, что станет со всеми нами.

Мария продолжала плакать.

***

Несколько дней спустя донья Эльвира позвала к себе Марию де Рохас.

Мария, пребывавшая в апатии с тех пор, как услышала новость о женитьбе возлюбленного, не испугалась, как это бывало обычно при вызове к донье Эльвире. Ей было просто все равно. Что бы ни сделала с ней донья Эльвира, сказала она Марии де Салинас, какое бы наказание ни вздумала наложить, ей будет безразлично. Ничто не могло теперь причинить ей боль.

С доньей Эльвирой был ее сын, Иньиго, который при входе Марии виновато посмотрел на нее.

Мария не обратила на него внимания.

— А, Мария, — сказала донья Эльвира с улыбкой, — у меня для тебя хорошие новости.

Мария подняла свинцовый взгляд на лицо Эльвиры, но не спросила, что это за новости.

— Бедная девочка! — продолжала Эльвира. — Если бы принц Уэльский не умер, для всех вас нашли бы хорошие партии. Ты, должно быть, сильно тревожилась о своем будущем.

Мария по-прежнему молчала.

— Тебе, однако, очень повезет. Мой сын желает жениться на тебе. Его отец и я согласны на этот брак. Не вижу причин медлить.

Тогда Мария заговорила — дерзко, впервые в жизни не заботясь о том, что может сделать с ней донья Эльвира:

— Я не желаю выходить замуж за вашего сына, донья Эльвира, — заявила она.

— Что?! — взвизгнула дуэнья. — Ты понимаешь, что говоришь?

— Я прекрасно осознаю, что говорю. И говорю серьезно. Я желала выйти замуж, но мне не дали. Теперь я замуж не хочу.

— Ты желала выйти замуж! — закричала Эльвира. — Ты убедила инфанту молить Государей о согласии и приданом. И что случилось, а? Получила ты это согласие? Я не видела никакого приданого.

Эльвира улыбалась так злобно, что Мария внезапно все поняла. Разве Эльвира не видела все письма, отправляемые Государям? Катарина, должно быть, осознала это, потому что то последнее письмо — а она наверняка написала его как раз тогда, когда Изабелла лежала при смерти, — должно было быть доставлено тайным гонцом, а это означало, конечно, что оно не должно было пройти через руки Эльвиры.

Тогда Мария поняла, что эта женщина разрушила ее надежды на счастье; она возненавидела ее и не пыталась сдерживать свои чувства.

— Так это были вы! — вскричала она. — Это вы сделали. Они бы дали то, о чем я просила. Я была бы уже замужем, но вы... вы...

— Боюсь, — тихо произнесла донья Эльвира, — что это не может быть Мария де Рохас, фрейлина инфанты. Должно быть, это какая-то цыганская девка, похожая на нее.

Иньиго смотрел на Марию большими умоляющими глазами; его взгляд был нежным, он молил ее: «Мария, успокойся. Ты забыла, что это моя матушка, которой все должны повиноваться?»

Мария одарила его презрительным взглядом и в отчаянии воскликнула:

— Как вы могли это сделать, злая вы женщина? Я ненавижу вас. Говорю вам, я ненавижу вас и никогда не выйду за вашего глупого сына.

Донья Эльвира, искренне потрясенная, схватила Марию за плечи и заставила опуститься на колени. Она взяла ее за длинные темные волосы и, потянув, запрокинула голову девушки назад.

— Ты дерзкая маленькая дурочка, — прошипела она. — Я покажу тебе, что бывает с теми, кто бросает мне вызов. — Она повернулась к Иньиго. — Не стой и не глазей. Иди за помощью. Позови моих слуг. Скажи, чтобы шли сюда немедленно.

Она тряхнула Марию, которая теперь захлебывалась рыданиями, и, когда пришли слуги, донья Эльвира крикнула:

— Уведите эту девчонку в прихожую. Заприте ее там. Я решу, что с ней делать.

Рыдающую Марию унесли, и Эльвира, сжав губы и сверкая глазами, сказала сыну:

— Не бойся. Девушка станет твоей женой. Я знаю, как сделать ее послушной.

Иньиго был потрясен. Ему было больно видеть, как с Марией так дурно обращаются. Он был уверен, что она станет его женой, потому что так сказала мать, а все, что постановляла донья Эльвира, сбывалось.

***

Катарина была глубоко встревожена тем, что случилось с Марией де Рохас. Донья Эльвира держала ее взаперти, отдельно от других фрейлин, и все они знали, что донья Эльвира полна решимости заставить Марию принять Иньиго в качестве жениха.

Катарина обдумывала это дело и спрашивала себя, почему она позволяет донье Эльвире властвовать над своим двором. Разве не она сама его глава?

Она вспомнила прощание с матерью. Она почти слышала этот твердый голос, предостерегающий ее: «Повинуйся донье Эльвире во всем, моя дорогая. Она сильная и мудрая женщина. Порой она может показаться суровой, но все, что она делает, будет тебе во благо. Всегда помни, что я доверяю ей и я выбрала ее тебе в дуэньи».

Из-за этого Катарина всегда старалась повиноваться донье Эльвире, и всякий раз, когда у нее возникало искушение поступить иначе, она вспоминала слова матери. Но какое двуличие проявила Эльвира, не позволив просьбам Катарины касательно Марии дойти до Изабеллы!

Катарина попросила Эльвиру прийти в ее покои и, как только дуэнья вошла, увидела, что губы той плотно сжаты в решимости: она собиралась дать жестокий бой в деле о замужестве Марии.

— Вы удалили мою фрейлину от службы, — начала Катарина.

— Потому что, Ваше Высочество, она вела себя самым недостойным образом, образом, который ваша дорогая матушка решительно не одобрила бы.

Это было правдой. Если Мария рыдала, плакала и заявляла о своей ненависти к Эльвире, как слышала Катарина, Изабелла, безусловно, не одобрила бы этого.

— Донья Эльвира, я написала несколько писем матушке, и полагаю, что она их так и не получила.

— Шторма на море, — пробормотала Эльвира. — Неизбежно случается так, что некоторые письма не доходят до места назначения. Если я хочу отправить важные вести, я посылаю двух курьеров, и не вместе. Вы предприняли эту предосторожность?

Катарина смело посмотрела в лицо своей дуэнье.

— Я полагаю, эти письма никогда не покидали этот дом.

— Это обвинение, Ваше Высочество.

— Я так и задумывала.

— Ваша матушка поручила мне управление вашим двором, Ваше Высочество. Я никогда этого не забываю. Если я считаю, что в каком-то деле должна действовать решительно, я так и поступаю.

— Даже уничтожая письма, предназначенные моей матушке?

— Даже так, Ваше Высочество.

— Значит, вы решили, что Мария должна выйти за Иньиго, а не за человека, которого выбрала сама.

— Истинно так, Ваше Высочество. Она желала выйти за англичанина. Есть много вещей, скрытых от Вашего Высочества. И подобает лишь, чтобы так и было. Ваша матушка наставляла меня, что я должна остерегаться тех, кто будет шпионить против вас. Я не должна слишком доверять англичанам. Какая превосходная возможность для шпионажа была бы у англичанина, будь он женат на одной из ваших фрейлин!

— Но здесь речь не о шпионаже. Они любили...

— Он так нежно любил ее, что женился на другой... вскоре после того, как поклялся ей в верности.

— Их разлучили.

— И эта великая любовь не выдержала небольшой разлуки? Нет, Ваше Высочество, доверьтесь своей дуэнье, как это делала ваша матушка. Всегда помните, что именно наша дражайшая королева облекла меня этим доверием. Она взирает сейчас со своего места на Небесах — ибо кто усомнится, что такая святая ныне на Небесах? — и умоляет меня... разве вы не чувствуете ее? Я чувствую... она умоляет меня быть твердой, а вас — понять, что все, что я делаю, — ради вашего же блага.

Любое упоминание о матери выбивало Катарину из колеи. Стоило лишь произнести или услышать ее имя, как образ дорогого человека возникал столь ясно, что она не чувствовала ничего, кроме горечи утраты.

Донья Эльвира увидела слезы в глазах Катарины; она воспользовалась случаем:

— Пойдемте, Ваше Высочество, позвольте мне проводить вас в ваши покои. Вам нужно прилечь. Вы еще не оправились от ужасного потрясения после ее смерти. Да и кто из нас оправился? Не терзайте себя любовными интрижками легкомысленной фрейлины. Доверьтесь мне... как она всегда того желала.

Катарина позволила увести себя в свои покои и там легла на кровать, продолжая думать о матери.

Но когда горе немного утихло, она с растущим недоверием подумала о донье Эльвире, и хотя она уже ничего не могла сделать, чтобы вернуть любовь Марии, с этого мгновения она решила, что впредь будет тверже управлять собственным двором.

***

Иньиго поскребся в дверь. Мария услышала его, но не обратила внимания.

— Мария, — прошептал он.

— Уходи, — ответила она.

— Уйду, когда поговорю с тобой.

— Я не желаю тебя видеть.

— Но ты слышишь меня через замочную скважину.

Она не ответила.

— Я знаю, что слышишь, — продолжал он. — Я пришел сказать, что мне жаль.

Она по-прежнему молчала.

— Моя матушка полна решимости поженить нас. Она всегда этого хотела. Бесполезно бороться с моей матушкой, Мария. Мария, ты так сильно меня ненавидишь?

— Уходи, — повторила она.

— Я всегда буду добр к тебе. Я заставлю тебя полюбить меня. Тогда ты забудешь, что сделала моя матушка.

— Я никогда не забуду, что она сделала.

— Ты хочешь оставаться здесь взаперти?

— Мне все равно, что со мной станет.

— Нет, не все равно, Мария. Когда ты выйдешь за меня, я увезу тебя обратно в Испанию. Просто ответь на один вопрос: ты хочешь вернуться в Испанию, Мария?

— В Испанию! — слова вырвались у нее. Она подумала о доме, о том, как снова стать юной. Если ей когда-нибудь и суждено забыть неверного возлюбленного, то только дома.

— А, — сказал он, — меня не проведешь. Ты жаждешь этого. Если выйдешь за меня, Мария, я увезу тебя домой, как только это удастся устроить.

Она молчала.

— Ты слышишь меня, Мария? Я хочу угодить тебе. Я сделаю все, что ты попросишь.

— Уходи. Вот о чем я прошу. Так ты мне угодишь.

Он ушел, но немного погодя вернулся. Он приходил снова и снова; и через несколько дней она начала ждать его прихода.

Он был всегда мягок, всегда стремился ей угодить.

Она обнаружила, что способна смеяться, говоря: «Ты не слишком-то похож на свою матушку, дон Иньиго Манрике».

Он смеялся вместе с ней; и с этого момента их отношения изменились.

Несколько дней спустя она воссоединилась с фрейлинами.

Она была подавленной и угрюмой.

— Я согласилась обручиться с доном Иньиго Манрике, — сказала она им.

Принц Уэльский приближался к своему четырнадцатому дню рождения и был полон решимости отпраздновать его со всей пышностью, подобающей его сану.

У него будут маскарады и театрализованные шествия, каких не видели за все правление его отца. Четырнадцать лет — возраст, когда детство остается позади и мальчик становится мужчиной.

Он уже был выше большинства мужчин и обладал силой двоих. Люди часто говорили, что он станет золотым гигантом. Ему нравилось это слышать.

Он отказался учить уроки и приказал Джону Скелтону спланировать маскарад.

— Больше всего я люблю такие, — заявил принц, — где на джостинге появляются люди в масках и просят дозволения принять участие. Один из них, выше остальных и явно благородный, несмотря на маскировку, бросает вызов чемпиону.

— И побеждает его, — прошептал Скелтон.

— Да, и побеждает его; а затем раздается крик: «Это бог, ибо ни один человек на Земле не мог бы победить чемпиона». Затем выходят дамы, и начинается танец...

— И герой в маске позволит снять с себя маску лишь прекраснейшей из дам, — добавил Скелтон.

— Именно так, и когда маска снята...

— Бог оказывается Его Милостью принцем Уэльским! — воскликнул Скелтон. — Фанфары.

— О, но это в точности то, что я планировал, — удивленно вскричал Генрих.

— Разве это не доказывает, что мы мыслим в унисон, Ваша Милость?

— Похоже на то.

— Но ведь у нас уже были такие шествия, и, сдается мне, герой без маски уже дебютировал. Но я не вижу причин, почему бы ему не появиться снова... и снова, и снова.

Генрих никогда не был до конца уверен, смеется над ним Скелтон или нет, но поскольку он восхищался этим человеком и верил, что может многому у него научиться, то предпочитал думать, что нет, и неизменно смеялся вместе с ним.

— Четырнадцать, — размышлял он. — Еще через год я буду обручен.

— Год пролетит как один день в насыщенной жизни Вашего Королевского Высочества.

— Истинно так, мой добрый Джон. А слышал ли ты, что теперь я должен жениться на Маргарите Ангулемской? Говорят, она очень красива.

— Обо всех высокородных дамах говорят, что они красивы, — ответил Джон.

— Это неправда, хотя драгоценности и наряды часто делают их такими на вид.

— Я говорил не о том, каковы они есть, а о том, что о них говорят.

Принц задумался. Затем произнес:

— Говорят, Маргарита обожает своего брата Франциска. Говорят, он красив и преуспевает во всех видах спорта; что во всей Франции нет ему равных, и если он когда-нибудь взойдет на трон, то станет великим королем.

— Значит, есть два таких образца совершенства — один в Англии, другой во Франции.

Принц выпрямился во весь рост.

— Я полагаю, он не так высок, как я, и он темноволосый.

— Незначительное совершенство, — пробормотал Скелтон.

— И, — продолжал принц, — нет сомнений, что однажды я стану королем. Но Франциск взойдет на трон, только если старый Людовик умрет бездетным. Должно быть, он вне себя от страха.

— Ну, мой принц, старикам нелегко зачинать детей.

— Но чтобы его будущее висело на таком волоске! Мать и сестра называют его Цезарем. Надеюсь, Маргариту скоро привезут в Англию.

— Вашей Милости многому придется ее научить, и не последним уроком, который она усвоит, будет то, что есть принц прекраснее, превосходнее и богоподобнее, чем ее брат.

Принц не ответил. Глаза его характерно сузились; маленький рот был сжат. «Ну и король из него выйдет! — подумал Скелтон. — Его министрам придется научиться потакать его желаниям, иначе им придется туго. Наш золотой бог будет деспотом, и головы, несомненно, полетят, как теннисные мячи».

Генрих думал о Маргарите. Конечно, она должна скоро приехать. Он собирался настоять на женитьбе на этой девице. Многих ему предлагали, а потом предложения отзывали. Он хотел Маргариту. Она красива, как он слышал, и пусть Скелтон говорит, что все знатные дамы красивы; он этому не верил. Взглянуть хоть на Катарину Арагонскую в ее выцветшем платье, с бледным лицом, убитую горем. Он радовался, что для него выбрали Маргариту, а не Катарину.

Пока он сидел со Скелтоном, прибыл гонец от короля и сообщил принцу, что отец желает видеть его безотлагательно.

Скелтон наблюдал за принцем, который немедленно повиновался вызову. «Есть лишь один человек, способный сбить спесь с нашего великого принца, — размышлял Скелтон, — его венценосный отец. Когда его не станет, какой же надутый индюк будет у нас в королях».

Как только Генрих предстал перед отцом, король махнул рукой своим приближенным, давая понять, что желает остаться наедине с сыном.

Он сурово посмотрел на Генриха. Цветущее здоровье мальчика не могло не вызывать у него глубочайшего удовлетворения, и все же он опасался, что у юного Генриха есть склонность к расточительству. В самом ближайшем будущем ему предстоял серьезный разговор с сыном; он должен заставить его понять, с какой тщательностью отец выстраивал надежную казну. Было бы ужасно, если бы богатство страны и Тюдоров было растрачено впустую на бесполезные шествия.

Но он призвал мальчика не для разговора о расточительности. Это могло подождать. Было дело, которое он считал более неотложным.

— Сын мой, — сказал король, — однажды ты женишься, и этот день не за горами.

— Я слышал, Сир, что сейчас предлагают новую невесту. Мне нравится то, что я слышу о Маргарите.

— Да, Маргарита, — произнес отец. — Помнишь ли ты, что, когда тебе было тринадцать, ты был обручен с другой в доме епископа Солсберийского?

— Я хорошо это помню — был жаркий день. Люди приветствовали меня, когда я выехал на Флит-стрит!

— Да. — Тон Генриха был резок. — Мы прекрасно знаем, что люди приветствуют тебя, куда бы ты ни пошел. Катарина Арагонская сегодня уже не та партия, какой была в то время. Обстоятельства меняются. Теперь, когда ее мать умерла, положение ее отца уже не то, что прежде. Я не доверяю ее отцу. Я уверен, что, если бы свадьба состоялась, возникли бы трудности с получением остатка приданого. Иными словами, я не одобряю брак с Катариной.

— Нет, Сир. Я…

Король поднял руку.

— Мы не будем обсуждать твои желания, ибо в данный момент они не имеют значения.

Кровь прилила к лицу юного Генриха. Протест готов был сорваться с его губ; но тут он вспомнил, что перед ним отец; перед ним король. С королями не спорят. Он попытался подавить гнев. Рот его был сжат, а глаза полыхали синевой.

— Согласно тому, что было устроено в доме епископа Солсберийского год назад, когда тебе исполнится пятнадцать, ты должен жениться на Катарине. Это произойдет через год. Ныне я желаю, чтобы ты выразил формальный протест. Тебе надлежит встретиться здесь, во дворце, с архиепископом Уорэмом. Он ждет. Ты торжественно заявишь, что не имеешь желания вступать в брак с Катариной Арагонской.

— Но… — начал Генрих.

— Ты сделаешь так, как тебе велено, сын мой. Архиепископ ждет встречи с тобой.

Весь эгоизм в натуре принца восставал в протесте — не против брака с Катариной, но против того, как отец распоряжается тем, что он считал своим личным делом. Юный Генрих знал, что королевские браки обычно устраиваются другими, но он был не обычным принцем. Он был достаточно взрослым, чтобы иметь право голоса в собственных делах.

Если бы он по собственной воле решил не жениться на Катарине, все было бы прекрасно. Но приказ выступить с таким протестом оскорблял его самолюбие, которое было крайне чувствительным.

Отец раздраженно произнес:

— Вот что ты скажешь: «Помолвка была заключена в моем несовершеннолетии. Сам я в этом деле не участвовал. Я не ратифицирую ее, когда придет время, и посему она недействительна».

— Я бы хотел времени, чтобы обдумать это дело, — дерзко заявил Генрих.

— Довольно, — парировал отец. — Делай, как тебе велено. Ну же… повтори эти слова за мной.

Несколько секунд Генрих горящим взором смотрел в глаза отцу. Но он знал, что должен повиноваться. Он был всего лишь мальчиком, которому еще нет четырнадцати, а этот человек, чье лицо избороздили страдания, был королем. Он пробормотал слова, которые ему велели повторить.

— Еще раз, — сказал отец.

Это было унизительно. С какой стати? — спрашивал он себя. Затем хитрая мысль пришла ему в голову. Так будет не всегда. Однажды он станет королем, а человек, который сейчас повелевает им, превратится лишь в тлеющий труп. Какое значение имеют слова? Когда юный принц Генрих станет королем Генрихом, он поступит по-своему, и, если пожелает жениться на Катарине Арагонской, никто не откажет ему в этом желании.

Он угрюмо повторил слова.

— Идем, — сказал король. — Клянусь, Уорэм уже прибыл.

Так, в покоях на первом этаже Ричмондского дворца, юный Генрих повторил слова, ставшие его формальным протестом против брака с Катариной Арагонской.

«Слова», — думал Генрих, возвращаясь в свои покои. Он никогда не позволит нескольким словам встать между ним и тем, чего он хочет.

После этого он стал чаще думать о Катарине Арагонской. Он вспоминал ее такой, какой она была, когда он вел ее во дворец после свадебной церемонии.

Отец решил, что Катарина никогда не достанется ему, и все же отец сам хотел на ней жениться. Теперь Катарина была недосягаема. Она представляла собой вызов. Внезапно она стала весьма привлекательной — более, чем Маргарита, которая была так влюблена в собственного брата, что считала его самым красивым юношей на свете.

Донья Эльвира вела очень секретное совещание со своим мужем, доном Педро Манрике. Она говорила быстро и тихо, ибо очень хотела, чтобы сказанное не достигло чужих ушей.

— Хуан уверен в этом, — говорила она. — Если эту встречу удастся устроить, это преподаст Фердинанду урок, в котором он нуждается.

Дон Педро был встревожен. Правда, его жена была женщиной, которая всегда добивалась своего; но внутренняя политика двора инфанты — это совсем иное дело, нежели политика Европы. Она стала увереннее, чем когда-либо, с тех пор как успешно устроила помолвку Иньиго и Марии де Рохас. Но дон Педро желал бы, чтобы она оставила интриги своему брату.

Великая цель Эльвиры состояла в том, чтобы принести власть семьям Манрике и Мануэль. Поэтому она собиралась твердо стоять за своего брата, дона Хуана Мануэля, который при дворе Брюсселя представлял кастильскую фракцию, целью которой было отстранить Фердинанда от власти и поддержать Филиппа.

— Он просит твоей помощи в этом деле? — спросил дон Педро.

Эльвира гордо кивнула.

— Почему бы и нет? Я занимаю важное положение здесь, в Англии. Я могу многое сделать.

— Что ты предлагаешь? Ты собираешься посоветоваться с Пуэблой?

— С этим маленьким глупцом? Разумеется, нет. Это дело я не доверю никому.

— Но как ты собираешься устроить встречу между Генрихом и Филиппом? И какова будет реакция Фердинанда, если это произойдет?

— Не думаю, что нам стоит беспокоиться о реакции Фердинанда. Фердинанд стареет. Он словно лев, у которого вырвали зубы. Теперь он понимает, что многим был обязан Изабелле. Ему предстоит осознать, что даже большим, чем он подозревает. Дни Фердинанда как влиятельной силы в Европе сочтены. Как только я устрою эту встречу…

— Эльвира, поберегись.

— О, ты глупец, Педро. Ты слишком робок. Если бы это зависело от тебя, Иньиго все еще искал бы невесту.

— Все, о чем я прошу, — действуй осмотрительно.

— Разве ты не можешь доверить мне это?

— Ты умна, Эльвира; ты проницательна. Но это опасная политика. Скажи мне, что ты предлагаешь сделать.

Она посмотрела на него с презрительной улыбкой, сделала вид, что хочет сказать, а затем умолкла.

— Нет, — промолвила она, — думаю, я расскажу тебе потом. Ты слишком робок, мой дорогой Педро. Но не бойся. Я точно знаю, как уладить это дело.

***

Фрейлины Катарины помогали ей одеваться, когда к ним вошла Эльвира.

— Это лучшее платье, которое вы смогли найти для Ее Высочества? — спросила она, уставившись на жесткую парчовую юбку, заштопанную в нескольких местах.

— Это наименее поношенное из платьев Ее Высочества, — сказала Инес де Венегас.

Эльвира цокнула языком и пробормотала словно про себя:

— Скверное дело… скверное дело…

Она наблюдала, как фрейлины укладывали волосы Катарины, затем махнула руками — жест, который они хорошо знали, — прогоняя их, словно цыплят.

Когда они ушли, Эльвира сказала:

— Меня это огорчает, Ваше Высочество. Я часто гадаю, что сказала бы ваша матушка, если бы могла видеть, что приключилось с вами в Англии.

— Она знала, в каком я положении, еще до смерти, и все же она ничего не могла сделать. Будь это возможно, она бы сделала.

— Инфанта Испании — и в таком убогом виде! Я чувствую, что нельзя позволять этому продолжаться.

— Это продолжается так долго, что к этому привыкаешь.

— Теперь в Испании новая королева. Интересно, что бы она сказала, если бы могла видеть свою сестру.

— Ах... Хуана! — пробормотала Катарина и подумала о той необузданной сестре, которая слишком легко смеялась и плакала. — Странно думать о ней как о королеве на месте нашей матушки.

— А не хотели бы вы увидеть ее снова?

Катарина промолчала. Увидеть Хуану! Это было бы лучше всего на свете после встречи с матерью.

— Не вижу причин, — прошептала Эльвира, пристально наблюдая за ней, — почему бы это нельзя было устроить.

Катарина стремительно повернулась к ней:

— Но как?

— Что если вы напишете ей, рассказав о своем желании увидеться? Не забывайте, теперь она королева. Что если вы поведаете ей о своей тоске по дому, о жажде увидеть родного человека? Я уверена, она будет так же рада видеть вас, как и вы ее.

— Вы имеете в виду, что я должна покинуть Англию?..

— Почему бы и нет? Они могли бы приехать на побережье, чтобы встретить вас. Король мог бы сопровождать вас; это была бы возможность для него встретиться с новой королевой и ее мужем.

— Донья Эльвира, вы правда думаете?..

«Как она молода, — подумала Эльвира. — Как невинна. Как легко ее обмануть!»

Эльвира отвернулась, словно желая скрыть чувство, которого стыдилась, ибо оно выказывало слабость.

— Думаю, стоит попытаться. Почему бы вам не написать записку сестре с предложением о такой встрече? Какой от этого может быть вред?

— Я не вижу в этом вреда. Я бы так обрадовалась весточке от Хуаны.

— Тогда напишите записку, и мы отправим ее со специальным курьером в Брюссель. Он подождет там и привезет вам ответ вашей сестры.

Катарина встала и подошла к столу. Пальцы ее дрожали от волнения, когда она бралась за перо.

***

Катарина смотрела на записку. Она воскресила воспоминания о Хуане.

Как чудесно им будет вместе, обменяться пережитым, предаться радости «А помнишь?..» Это было бы почти как снова пережить те дни детства.

«Мы должны быть вместе, — подумала Катарина, — нас осталось так мало».

Хуана писала, что будет счастлива видеть сестру, что нет ничего, чего бы она желала больше. Почему бы двум сторонам не встретиться на полпути?

Если король Генрих и Катарина переправятся в Кале и поедут в Сент-Омер, что всего в восьми лье оттуда, там Хуана и ее муж Филипп будут ждать встречи с ними.

Катарина показала письмо донье Эльвире, которая пришла в восторг. Хуан ловко заставил неуравновешенную Хуану написать письмо именно так, как он желал, так что стратегия удалась даже лучше, чем она надеялась.

Теперь, конечно, предстояла трудность убедить короля принять участие в этом плане, но Эльвира не думала, что это будет сложно, так как Генрих отчаянно нуждался в невесте и желал породниться с Габсбургами. Он чувствовал свой возраст, это правда, и морское путешествие не сулило большого удобства, но он всегда был человеком, ставившим дипломатию выше комфорта. Эльвира почти не сомневалась, что он примет приглашение.

Она ликовала. Она добыла для брата то, над чем он так усердно трудился: встречу между Генрихом и Филиппом, которая могла обернуться лишь ущербом для Фердинанда и арагонской фракции.

— Вы должны немедленно написать королю, — сказала Эльвира, — показав ему это приглашение от сестры. Если вы сделаете это сейчас, я сама отдам приказ вашему камергеру готовиться везти его в Ричмонд со всей поспешностью.

— Я напишу немедленно. Велите Алонсо де Эскивелю готовиться. Он скачет быстрее всех, а я едва могу дождаться ответа короля. Я сама снесу письмо ему, как только напишу, с особыми наставлениями не передавать его ни в чьи руки, кроме рук короля.

Эльвира довольно кивнула и тут же отправилась велеть камергеру собираться.

Катарина тщательно написала письмо королю, запечатала его и, спускаясь во двор, нос к носу столкнулась с доктором де Пуэблой.

Она чувствовал себя такой счастливой, что не удержалась и доверилась послу, сказав почти по-детски:

— Я получила приглашение от сестры. Она пригласила меня... и короля... повидаться с ней. Я прошу короля согласиться на это.

Пуэбла вытянул руку и оперся о стену, чтобы удержать равновесие. Он сразу понял, что это значит. Катарина поедет не одна. Будет королевская свита, и король, несомненно, возглавит ее. Враги Фердинанда долго и тайно работали над организацией такой встречи. Это было прямое предательство по отношению к отцу Катарины.

Он взял у нее письмо, и она, не подумав, отпустила его.

Катарина резко сказала:

— Верните мне это письмо.

Маленький посол продолжал крепко сжимать его.

— Ваше Высочество, — начал он, — это может быть вопросом политики...

Привычное спокойствие изменило Катарине. Она подумала о месяцах одиночества, скуки, нищеты и унижения. Она не доверяла Пуэбле, которого никогда не любила, а Эльвира не упускала случая отравить ее разум против него. Она выхватила письмо у посла и прошла мимо.

Посольские обязанности приучили Пуэблу к быстрому мышлению. Он догадался, что за этими приготовлениями стоит Эльвира, ибо прекрасно знал, что ее брат, Хуан Мануэль, работал в Брюсселе на кастильскую партию против арагонской.

Следовать за Катариной было бесполезно. Бросив поспешный взгляд в окно, он увидел камергера, готового к поездке и стоявшего рядом, пока седлали его лошадь. У него оставалось несколько мгновений для действий. Он помчался к покоям Эльвиры и по пути встретил ее, возвращающуюся со двора.

— Это предательство! — вскричал он. — Предательство нашего государя.

Эльвира была слишком застигнута врасплох, чтобы изобразить удивление.

— Если инфанта желает видеть сестру, почему ей нужно мешать?

— Эта встреча устроена по наущению вашего брата, который является предателем Фердинанда. Мы — слуги Фердинанда. Ваш брат — предатель, и вы это прекрасно знаете. Если письмо с приглашением будет отправлено королю, у меня не останется иного выбора, кроме как известить Фердинанда о вашем вероломстве. Одно дело, когда ваш брат действует против короля Арагона в Брюсселе, но совсем другое — когда вы делаете это здесь, при дворе дочери Фердинанда. Он может отозвать вас в Испанию, и он это сделает. Не думаю, что ваша участь будет завидной, если это случится.

— Я не понимаю... — начала Эльвира, но в этот раз она дрожала. Успех ее затеи всецело зависел от ее кажущейся невинности. Встреча, которую она спланировала, должна была выглядеть так, словно произошла по воле Катарины и Хуаны. Она понимала опасность, грозящую ей, если Фердинанду донесут, что она сыграла в этом роль.

— Времени терять нельзя, — сказал Пуэбла. — Меньше чем через пять минут Эскивель будет уже на пути в Ричмонд.

Донья Эльвира приняла быстрое решение.

— Я сейчас же спущусь и скажу ему, что он не должен везти письмо королю.

Пуэбла, вспотевший от волнения и смятения этих мгновений, теперь расслабился.

Она осознала опасность для себя и своей семьи. Ей нужно было думать не только о своем будущем, но и о будущем родных. Она не хотела, чтобы стало известно, что Хуан Мануэль сыграл в этом свою роль; и хотя Фердинанд был ослаблен смертью Изабеллы, он все еще оставался силой в Испании, и могло статься, что он будет регентом при Хуане и Филиппе, которым неизбежно придется проводить время в других своих владениях.

Эльвира очень хорошо знала, что ведет опасную игру.

Она спустилась во двор, а Пуэбла наблюдал из окна. Катарина передала камергеру письмо с приказом скакать в Ричмонд со всей поспешностью и вернулась в дом.

Это облегчило задачу Эльвиры. Пуэбла смотрел, как она забирает письмо у камергера; он видел выражение удивления на лице мужчины, когда лошадь повели обратно в конюшню.

Посол вздохнул с облегчением. Случайная встреча с инфантой предотвратила катастрофу. Он чувствовал себя изможденным. Он немедленно вернется в свои комнаты на Стрэнде и немного отдохнет там.

«Я слишком стар для таких треволнений», — сказал он себе.

Когда он вышел из Дарем-хауса, слуга, ожидавший его, поспешил к нему, удивленный усталым видом господина.

Пуэбла уже собирался отправиться в путь, но вдруг резко остановился.

— Жди здесь, — сказал он. — Если увидишь, что дон Алонсо де Эскивель спешно скачет в сторону Ричмонда, не теряй времени и сразу иди ко мне.

Затем он направился к себе. Он не доверял Эльвире. Он всегда знал, что эта женщина посылала Изабелле дурные донесения о нем, и, без сомнения, делала то же самое для Фердинанда. У него было подозрение, что она может попытаться помешать ему даже сейчас, когда он знает о ее двуличии.

Он был прав.

Не успел он пробыть у себя и долго, как прибежал запыхавшийся слуга и сообщил, что камергер вскоре после ухода доктора де Пуэблы из Дарем-хауса на большой скорости поскакал в сторону Ричмонда.

Пуэбла пришел в ужас. Ему следовало это предвидеть.

Зло свершилось. Королю предложили то, что было равносильно приглашению встретиться с Филиппом и Хуаной; если он согласится, месяцы дипломатической работы пойдут прахом.

Он не мог помешать письму Катарины дойти до короля, но мог хотя бы предупредить Катарину о роли, которую ее хитростью заставили сыграть. А затем, возможно, предостеречь короля о ненадежном характере эрцгерцога Филиппа.

Времени на сложные планы не было. Нужно было действовать быстро. В одном он был уверен: инфанта беззаветно предана своей семье; узнай она, что ее использовали в заговоре против отца, она придет в ужас.

Не теряя времени, он вернулся в Дарем-хаус и бесцеремонно ворвался к инфанте.

Катарина была с несколькими фрейлинами, и когда он, запинаясь, попросил поговорить с ней наедине, она была так потрясена его расстройством, что немедленно согласилась.

Как только они остались одни, он сказал:

— Ваше Высочество, вы стали жертвой заговора против вашего отца.

Затем он объяснил, как кастильская партия в Брюсселе месяцами работала над организацией встречи между Генрихом Английским и ее зятем Филиппом.

— Вы должны понять, Ваше Высочество, что ваш зять — не друг вашему отцу. Он стремится отобрать у него всю власть в Кастилии и низвести его исключительно до дел Арагона. Вы знаете, как огорчилась бы ваша матушка, узнай она о происходящем. В своем завещании она просила, чтобы в отсутствие или при недееспособности вашей сестры Хуаны ваш отец был единоличным регентом Кастилии до совершеннолетия ее внука Карла. Филипп намерен усугубить раздор и недоверие между вашим отцом и королем Англии. Он попытается заключить с ним пакт против вашего отца. Брат доньи Эльвиры, дон Хуан Мануэль, — главарь этого заговора. Именно поэтому она побудила вас помочь устроить эту встречу.

Катарина с ужасом смотрела на посла. Она вспоминала, как донья Эльвира сочувствовала ей, как уговаривала написать Хуане. Значит, ее и Хуану использовали враги отца! Катарина подумала о матери, которая всегда твердо стояла на стороне отца. Как она была бы потрясена и напугана мыслью, что ее дочери действуют заодно с врагами отца.

Дрожа, она произнесла:

— Я верю тому, что вы говорите. Я вижу, что стала их марионеткой. Что мне теперь делать?

Пуэбла печально покачал головой, понимая, что сделать уже ничего нельзя. Король получит письмо от невестки с вложением от Хуаны. Принять приглашение или нет — теперь всецело в его власти.

— По крайней мере, Ваше Высочество, — сказал он, — теперь вы знаете, что ваша дуэнья — интриганка. С вашего позволения, я удалюсь. Я со всей поспешностью отправлюсь в Ричмонд и попытаюсь использовать свое влияние на короля, чтобы предотвратить эту встречу.

***

Генрих изучал письмо от Катарины и письмо от Хуаны.

Переправиться в Сент-Омер, встретиться с наследницей Изабеллы и ее мужем! Возможно, договориться о тех союзах, которых он так жаждал? У Филиппа будет поддержка его отца, Максимилиана, и если они придут к соглашению, это может означать, что скоро его невеста будет в Англии. Дочь Максимилиана, прекрасная молодая женщина, хоть и дважды вдова... Они могли бы завести детей. Он очень хотел найти невесту для себя и заключить союзы для своей семьи. Карл, наследник Габсбургов, а также Изабеллы и Фердинанда, станет богатейшим монархом Европы, когда достигнет совершеннолетия. Маленькая Мария — невеста для него. А Элеонора, дочь Филиппа и Хуаны, отлично подойдет юному Генриху. Все это можно устроить, если он встретится с Филиппом и Хуаной.

Они захотят чего-то взамен — несомненно, обещаний помощи против Фердинанда, потому что в Кастилии между Фердинандом и Филиппом наверняка возникнут распри. Давать обещания легко.

Встреча желательна, но она обойдется дорого; король не может путешествовать за границей скромно; это создаст впечатление бедности и будет неразумно. Он не любил путешествовать; он старел, и его члены по утрам часто были такими негибкими, что он едва мог ступить на пол. И все же эти союзы были нужны его семье.

Объявили о приходе Пуэблы, и посол, войдя и встав перед королем, был явно расстроен.

— Вы выглядите встревоженным, — сказал Генрих.

Пуэбла, чувствуя, что ситуация слишком опасна для уловок, подробно объяснил, как донья Эльвира использовала Катарину, чтобы предложить эту встречу.

— Ну и так ли важны средства?

— Ваша Милость, ситуация в Испании шаткая... очень шаткая. В этом замешано столько предательства, что трудно понять, кто друг, а кто враг. В Брюсселе две соперничающие фракции. Как вы можете знать, кто именно устроил эту встречу? Ваши друзья? Или враги? Король уязвим, когда покидает свои берега. Филипп непостоянен, как пух чертополоха. Его качает то туда, то сюда. Он не держит обещаний, если прихоть велит ему нарушить их. Вам было бы неразумно воспринимать предложение о встрече всерьез.

Король задумался. Он знал, что во всех странах есть шпионы и контршпионы, но положение в Испании сейчас было, безусловно, опасным.

Он знал Филиппа как любителя удовольствий, чьи политические амбиции то вспыхивали, то угасали. Фердинанда он считал плутом, но, по крайней мере, они с Фердинандом были одного поля ягоды.

— Я обдумаю это дело, — сказал он, и дух Пуэблы воспрял.

Он не верил, что Генрих совершит это путешествие. Ясно было, что он его страшится. Пересечение пролива могло быть опасным, и если он хоть немного промокнет, ревматизм наверняка усилится.

Генрих думал, что эта встреча, задуманная женщинами, возможно, не самый мудрый шаг в настоящее время. А что, если Филипп не желает его видеть? Что, если это окажется лишь воссоединением Катарины с сестрой? Он содрогнулся при мысли о предстоящих расходах, о пустой трате денег.

— Я поразмыслю над этим, — сказал он.

***

У окна своих покоев в Дарем-хаусе долго сидела Катарина, глядя на улицу. Пуэбла отправился в Ричмонд и сейчас должен быть у короля.

Катарина была глубоко потрясена. Она не могла изгнать из памяти лицо матери. Изабелла была счастливее всего, когда семья собиралась вокруг нее. Катарина помнила те случаи, когда родные сидели с ней: девочки за рукоделием, Хуан читал им вслух; затем, возможно, присоединялся Фердинанд, и лицо матери приобретало то выражение безмятежного довольства, которое Катарина так любила вспоминать.

Теперь их разбросало по свету. Брат Хуан и сестра Изабелла умерли, Мария стала королевой Португалии, Хуана — женой Филиппа, а она сама — в Англии; и здесь, в Англии, она оказалась втянута в заговор против собственного отца.

Ее ужас уступил место гневу. Она забыла о том, что отец никогда не питал к ней той нежной любви, какой одаряла ее мать; забыла, с какой радостью он отослал ее в Англию. Она думала о нем лишь как об отце, который был частью их семьи и приумножал счастье матери. Фердинанд был ее отцом. Матушка всегда наказывала ей помнить об этом. Бывали времена, когда Изабелла уступала Фердинанду; так она напоминала всем, что он их отец. В такие моменты она забывала, что она — королева Кастилии, а он — всего лишь король Арагона. Когда дело касалось семьи, главой был он, Фердинанд.

А донья Эльвира хитростью заставила ее действовать против собственного отца! Катарина встала. Она не видела своего отражения, иначе заметила бы перемену, произошедшую в ней. Она высоко подняла голову, и ее поношенное платье не могло скрыть того факта, что она — принцесса в собственном доме. Она перестала быть забытой вдовой; она была дочерью Изабеллы Кастильской.

Она позвала одну из фрейлин и сказала:

— Передай донье Эльвире, что я желаю видеть ее безотлагательно.

Тон ее был безапелляционным, и девушка посмотрела на нее с изумлением; но Катарина не заметила этого взгляда. Она думала о том, что скажет донье Эльвире.

Эльвира вошла, сделала довольно короткий реверанс, как обычно, и, взглянув в лицо инфанты, увидела перемену.

— Я послала за вами, — сказала Катарина, — чтобы сообщить, что прекрасно понимаю, почему вы убедили меня написать сестре.

— Но, Ваше Высочество, я знала, что вы хотите увидеть сестру, и казалось постыдным, что вы живете здесь в таких условиях…

— Прошу вас замолчать, — холодно произнесла Катарина. — Я знаю, что ваш брат, дон Хуан Мануэль, плетет интриги против моего отца в Брюсселе и убедил вас помогать ему здесь, в Дарем-хаусе.

— Ваше Высочество…

— Прошу не перебивать меня. Вы забываетесь, с кем говорите.

Эльвира ахнула от изумления. Никогда прежде Катарина не говорила с ней в такой манере. Она знала, что Пуэбла предал ее перед Катариной, но была уверена, что сможет и дальше управлять Дарем-хаусом.

— Я не желаю, — сказала Катарина, — держать здесь, при себе в Англии, слуг, которым не доверяю.

— Что вы говорите?.. — начала Эльвира в своей старой повелительной манере.

— Что я изгоняю вас.

— Вы… изгоняете меня! Ваше Высочество, меня назначила ваша матушка.

Это была ошибка. Эльвира поняла это, как только упомянула Изабеллу. Лицо Катарины стало еще бледнее, но глаза вспыхнули новым гневом.

— Знай моя матушка, что вы будете плести заговор против моего отца, вы бы провели эти последние годы в темнице. Там вам и место. Но я буду снисходительна. Приготовьтесь немедленно покинуть Дарем-хаус и Англию.

— Это совершенно невозможно.

— Это будет возможно. Я не отправлю вас к отцу с объяснением вашего поведения. Я избавлю вас от этого. Но раз уж вы так жаждете помочь брату в Брюсселе, можете отправляться туда.

Эльвира попыталась призвать на помощь всю свою былую грубость, но та покинула ее.

— Теперь можете идти, — продолжала Катарина. — Собирайтесь со всей поспешностью, ибо я не потерплю вас под этой крышей ни днем дольше, чем необходимо.

Эльвира знала, что протестовать бесполезно. Если она попытается утвердить свою власть, Катарина разоблачит ту роль, которую она играла в замыслах брата.

Гордой женщине было трудно принять такое поражение.

Она поклонилась и, не сказав больше ни слова, покинула покои инфанты.

Катарина была потрясена, но чувствовала ликование.

Так долго она была не столько узницей Дарем-хауса, сколько пленницей доньи Эльвиры. Теперь она была свободна.

Катарина начала задаваться вопросом, кому она может доверять, ибо, когда гнев на донью Эльвиру утих, она поняла, насколько была шокирована двуличием дуэньи.

Мария де Рохас погрузилась в меланхолию. Очередной запланированный для нее брак не состоялся, так как Иньиго уехал вместе с матерью.

Правда, двор освободился от тирании доньи Эльвиры, но нищета осталась.

Катарина призвала к себе Пуэблу, и тот, хромая, предстал перед ней. Он старел, и потрясения, подобные пережитому, казалось, добавляли ему годы за считанные недели.

В своей новообретенной независимости Катарина говорила смело.

— Это положение не может продолжаться. У меня должны быть средства для содержания двора. Я невестка короля Англии, и полагаю, что вы, как посол моего отца, должны пошевелиться и предпринять что-нибудь по этому поводу.

Пуэбла беспомощно развел руками.

— Вы должны пойти к королю, — продолжала Катарина, — и смело поговорить с ним. Скажите ему, что это позор для его имени — позволять мне жить таким образом.

— Я сделаю все, что в моих силах, Ваше Высочество, — ответил Пуэбла.

Он, шаркая, вышел из покоев, не испытывая восторга от своего задания, но соглашаясь с Катариной, что она не может долго продолжать жить в такой нужде.

Он испросил аудиенции у короля.

Генрих все еще размышлял о предложенной встрече с Филиппом и Хуаной. «Возможно, весной или летом...» — думал он, ибо перспектива того, что сырость проберет его до костей, пугала его. Было бы катастрофой, стань он полным калекой. Казалось таким нелепым, что он не может найти себе невесту. И все же королям нелегко найти подходящих партнерш. Столько качеств требовалось от королевы.

Он нахмурился, увидев вошедшего Пуэблу, но спокойно выслушал, пока посол излагал жалобу Катарины.

Генрих важно кивнул.

— Это правда, — сказал он, — содержать такой дом, как Дарем-хаус, должно быть накладно. Мне жаль инфанту. Я помогу ей.

Лицо Пуэблы озарилось удовольствием.

— Пусть она оставит Дарем-хаус, — продолжал Генрих, — и переезжает ко двору. Уверен, когда ей больше не придется содержать такой большой штат, она заживет с большим удобством.

Пуэбла поблагодарил короля, но возвращался в Дарем-хаус с сомнением, не зная, как Катарина воспримет эту новость. Он знал, что с достойным содержанием и без доньи Эльвиры жизнь в Дарем-хаусе могла бы быть весьма приятной; и именно на это содержание надеялась Катарина. Но если она отправится ко двору, то окажется под надзором столь же строгим, как и при донье Эльвире.

Он был прав. Катарина была отнюдь не довольна.

Она смотрела на потертого маленького человечка, и ее переполняло отвращение. Этот человек... посол той страны, которую ее всегда учили считать величайшей в мире! Как она может надеяться на уважительное отношение, как может сохранить свое достоинство, когда представитель ее отца в Англии — этот мелкий выкрест!

Она заговорила с ним холодно:

— Я вижу, что мое положение едва ли изменилось к лучшему. Порой я гадаю, на кого вы работаете больше: на короля Англии или на короля Испании.

Пуэбла был глубоко уязвлен. Как она могла понять хитросплетения государственной политики? Как могла осознать опасную и трудную игру, которую ему приходилось вести непрерывно?

Казалось, таков его рок — быть непонятым, быть презираемым теми, кому он служил.

Катарина думала, глядя ему вслед: «Действительно ли донья Эльвира шпионила для брата, или же Пуэбла с дьявольской хитростью подстроил все это, чтобы убрать Эльвиру? Стоит ли за этим планом король Англии? Желает ли он закрыть Дарем-хаус, чтобы привезти ее ко двору, где многие смогут злорадствовать над ее бедностью и унизительным положением? Кому можно доверять?»

***

Из Испании пришли вести, потрясшие Катарину.

Ее отец собирался жениться снова.

Катарина была так расстроена, что заперлась в своих покоях и велела фрейлинам оставить ее одну. Короли быстро женились повторно, потеряв королев; она знала это. Королям была свойственна непрестанная нужда в наследниках. Но здесь дело казалось иным. Кто-то должен был занять место Изабеллы Кастильской, и в глазах Катарины это было кощунством.

Более того, отец намеревался жениться на юной девушке восемнадцати лет.

Ходили слухи, что она очень красива, и это ранило Катарину еще сильнее. Она думала об отце, осыпающем ласками прекрасную юную девицу, и представляла себе мать, с печалью взирающую на это с Небес.

«Глупости! — одернула она себя. — Это политический брак».

Правда, Фердинанд жаждал заключить союз с французским королем Людовиком XII. Ситуация изменилась. Французы были изгнаны из Неаполя, ибо слишком легкий успех сделал их беспечными; к тому же за Фердинанда сражался Гонсальво Кордова, Великий капитан.

В сложившихся обстоятельствах Людовик был рад видеть раздор между Фердинандом и его зятем Филиппом. Филипп или его сын Карл должны были стать самыми могущественными людьми в Европе. К ним перейдут владения Максимилиана, включая Австрию, Фландрию и Бургундию; но это еще не все, ибо от Хуаны им достанутся объединенные короны Испании, а в придачу — все заморские владения.

Людовику союз с Фердинандом казался целесообразным, хотя дочь Людовика и была обещана юному Карлу.

Людовик выдвинул свои условия. Он откажется от притязаний на Неаполь, который отдаст юной невесте в качестве приданого. Гермэна де Фуа была дочерью Жана де Фуа, виконта Нарбоннского; матерью этого виконта была Леонора, королева Наварры, сводная сестра Фердинанда, отравившая свою сестру Бланш, чтобы заполучить корону Наварры. Виконт был женат на одной из сестер Людовика XII, так что Гермэна приходилась родственницей не только Людовику, но и Фердинанду.

Фердинанд также согласился выплатить Людовику миллион золотых дукатов в течение следующих десяти лет, чтобы компенсировать потери Людовика в неаполитанской кампании.

Таковы были вести, дошедшие до Катарины и показавшиеся ей оскорблением памяти матери. Дело было не только в том, что отец взял молодую жену на место ее матери, но и в том, как она поняла, что этот брак мог разрушить ту политику, ради которой Изабелла трудилась все свое правление: единство Испании. Для Изабеллы было счастьем, что, выйдя замуж за Фердинанда, она объединила Кастилию и Арагон; а когда они вместе изгнали мавров из королевства Гранада, они создали единую Испанию. Но если этот новый брак окажется плодовитым, если Гермэна родит Фердинанду сына, этот сын станет наследником Арагона, в то время как Хуана и ее наследники — а у нее уже были сыновья — станут правителями Кастилии.

Так своим эгоистичным поступком — возможно, ради обладания красивой молодой женой, но, скорее всего, ради того, чтобы ухватиться за довольно пустой титул короля Неаполя, — Фердинанд выказывал безразличие к чаяниям всей жизни Изабеллы.

Этот договор между Фердинандом и Людовиком уже был подписан в Блуа.

Катарина, уже не ребенок, уже не несведущая в государственной политике и всепоглощающей алчности и гордыне амбициозных мужчин и женщин, снова оплакивала свою мать.

***

Стоял суровый январь, и вдоль всего побережья бушевали шторма; ветер несся вверх по Темзе, и даже огромные камины, пылавшие в Виндзорском замке, не могли сдержать холод. Катарина сидела, сжавшись у огня, с несколькими своими фрейлинами. Они были очень мрачны и почти не переставали говорить о своем желании вернуться в Испанию.

Франческа де Карсерас, которая была импульсивна и никогда не умела держать язык за зубами, по очереди винила разных членов двора Катарины. Сначала она винила Пуэблу, затем Хуана де Куэро. Все они в сговоре с королем Англии, заявляла она, и их желание — продержать всех на этом острове, пока их не скрючит ревматизм.

Мария де Рохас погрузилась в уныние. Как прежде она оплакивала своего англичанина, так теперь оплакивала Иньиго Манрике.

Катарина понемногу тратила свои запасы посуды и драгоценностей и часто гадала, что случится, когда придет время оценивать их остатки.

Новостей из Испании не было. У Фердинанда редко находилось время написать дочери. Он был слишком занят, с горечью полагала она, думая о его новом браке, который должен был вскоре состояться.

Пока они так сидели, снаружи послышался цокот копыт и крики, и Франческа подбежала к окну.

— Внизу какой-то переполох, — сказала она. — Очевидно, важные новости.

— Новости из дома? — быстро спросила Катарина.

— Нет, — ответила Франческа, когда остальные подошли к окну и встали рядом с ней. — Это не испанский курьер.

Катарина, которая было поднялась, безучастно села обратно.

— Из Испании никогда нет новостей... никогда нет новостей, которые хотелось бы услышать.

Девушки отвернулись от окна, и Мария де Салинас сказала:

— Скоро все должно измениться. Так не может продолжаться. Быть может, когда будет новый король...

— Он женится на Ее Высочестве, — воскликнула Франческа.

Катарина покачала головой.

— Нет, он обещан Маргарите Ангулемской.

— О, он был обещан стольким, — сказала Франческа.

— Это случается с большинством из нас, — горько вставила Мария де Рохас.

Катарина молчала; она думала о принце Уэльском, которого видела время от времени. Это было странное положение; она не знала, помолвлена ли она с ним до сих пор или нет. Правда, в доме епископа Солсберийского состоялась официальная помолвка, но с тех пор ходили слухи о других невестах, выбранных для него.

Он быстро взрослел, ибо казался намного старше своих лет. Когда они были вместе, она часто замечала на себе его задумчивый взгляд. Это немного тревожило; это заставляло ее гадать, что уготовит ей будущее, когда старый король умрет и королем Англии станет Генрих VIII.

Кто-то у двери молил позволения увидеть инфанту, и Инес де Венегас бесцеремонно ворвалась в покои. Она была явно взволнована.

— Ваше Высочество, — пролепетала она. — Внизу большой переполох. Корабли, потрепанные штормом, искали убежища здесь, в Англии.

Франческа нетерпеливо бросила:

— Этого и следовало ожидать в такую погоду.

— Но это корабли Ее Высочества королевы Кастилии.

Катарина встала; она побледнела, а затем густо покраснела.

— Хуана... моя сестра... в Англии!

— Ваше Высочество, она здесь... ищет укрытия от шторма. Ее флот потерпел бедствие на пути из Фландрии в Испанию. И она, и ее муж, и их свита...

Катарина прижала руки к груди; сердце ее колотилось от волнения.

Хуана здесь... в Англии!

Это была самая радостная весть, какую она слышала за многие годы.

***

Хуана, королева Кастилии, была наконец счастлива. Она находилась на корабле, плывущем в Кастилию, и муж был с ней; и пока они плыли вместе, он не мог сбежать от нее.

Она была безумно весела; она стояла на палубе, подставив лицо ветру, пока тот распускал ее волосы и заставлял их развеваться вокруг головы. Ее приближенные поглядывали на нее с тревогой, украдкой; что до мужа, то иногда он насмехался над ней, иногда был иронически ласков — все зависело от его настроения.

Филипп был человеком настроения. Он менял планы изо дня в день, как менял любовниц. Занимай он менее видное место в мировой политике, это было бы не так важно; но при нынешнем положении он становился известен своим непостоянством, а для сына Максимилиана это было опасно.

В Европе не было правителя, который не смотрел бы на него с беспокойством. И все же благодаря своему положению он был одним из самых могущественных людей в Европе; и он знал это. Это его восхищало. Он любил власть, будь то в политике или в отношениях с женщинами.

Он вышел на палубу и встал рядом с женой.

«Как безумно она выглядит!» — подумал он, и его охватило ликование. Он добьется полного повиновения или упрячет ее подальше.

Не будет ложью сказать: «Я должен держать ее под надежной стражей. Увы, моя жена — сумасшедшая».

Однако бывали времена, когда необходимо было говорить: «О нет, она не безумна. Немного импульсивна, немного истерична, но это не безумие».

Сейчас был как раз последний случай, потому что он собирался заявить права на ее корону Кастилии. Народ Испании никогда не примет сына Максимилиана своим правителем; они примут лишь мужа дочери своей королевы Изабеллы, Хуаны, которая теперь сама была королевой Кастилии.

Хуана обернулась к нему, и в глазах ее возник тот мягкий, тоскующий взгляд, который порой забавлял его, а порой вызывал отвращение.

«Как же он красив!» — подумала она. Ветер зажег яркий румянец на его щеках, и без того всегда розовых; длинные золотистые волосы падали на плечи; черты лица напоминали греческого бога; голубые глаза сияли здоровьем и жаждой жизни. Он не был ни высоким, ни низким; он был строен и двигался с грацией. Прозвище Филипп Красивый, под которым его знали, было дано ему отнюдь не из пустой лести.

— Ветер крепчает, — произнесла она, но выражение ее лица говорило об ином, как всегда, когда он был рядом. Оно умоляло его оставаться с ней каждый час дня и ночи, оно выдавало, что счастлива она лишь тогда, когда он рядом.

Филипп внезапно повернулся к ней и сжал ее запястье. Ей было больно, но он часто был жесток с ней, и она приветствовала эту жестокость. Она была счастливее, когда он касался ее — пусть даже грубо, — чем когда он приберегал свою ласку или гнев для других.

— Я жду неприятностей от этого хитрого старого лиса, твоего отца.

Она вздрогнула. В конце концов, она была дочерью Изабеллы, а Изабелла учила своих детей важности дочернего долга. Даже в необузданной Хуане, одурманенной страстью к этому жестоко своенравному мужу, все еще жило влияние великой Изабеллы.

— Не сомневаюсь, он будет рад нас видеть, — начала она.

— Рад? Скажу тебе вот что, жена моя: он надеется, что мы сгинем в море. Он надеется взять нашего сына Карла под свою опеку и править Кастилией и Арагоном как регент при мальчике. Вот на что надеется Фердинанд. А мы стоим у него на пути.

— Этого не может быть. Он мой отец. Он любит меня.

Филипп рассмеялся.

— Это твои глупые бабьи рассуждения. Твой отец никогда не любил ничего, кроме корон и дукатов.

— Филипп, когда мы будем в Кастилии, не запирай меня. Позволь мне быть с тобой.

Он склонил свою красивую голову набок и сардонически улыбнулся ей.

— Это зависит от тебя, дорогая. Мы не можем показать народу Кастилии безумную.

— Филипп, я не безумна... я не безумна... не тогда, когда ты добр ко мне. Если бы только ты был ласков со мной. Если бы не было других женщин...

— А, — усмехнулся Филипп. — Ты просишь слишком многого.

Затем он рассмеялся и обнял ее за плечи. Она тут же прильнула к нему, ее лихорадочные пальцы вцепились в его дублет. Он посмотрел на нее с брезгливостью и, отвернувшись, чтобы уставиться на вздымающиеся волны, сказал:

— На этот раз ты будешь мне повиноваться. Больше ничего похожего на дело Кончильоса, а?

Хуана задрожала.

— Ты забыла тот случай? — продолжал Филипп. — Ты забыла, как, когда твой отец стремился стать регентом Кастилии, этот предатель Кончильос убедил тебя подписать письмо с одобрением действий твоего отца?

— Я сделала это, потому что ты никогда не бывал со мной. Тебе было все равно, что со мной станется. Ты проводил все время с той крупной фламандкой...

— Значит, ты предала меня из ревности, да? Ты сказала себе: «Я послужу отцу, и если это значит, что я стану врагом своему мужу, какое мне дело?»

— Но мне было дело, Филипп. Если бы ты попросил меня, я бы никогда этого не подписала. Я бы сделала все, что ты просил.

— И все же ты знала, что, подписывая то письмо, идешь против моей воли. Ты встала на сторону отца против меня. Ты думала, что немного отомстишь, потому что я предпочел тебе другую женщину. Взгляни на себя порой, моя королева. Подумай о себе, а потом спроси себя, почему я предпочитаю проводить ночи с кем-то другим.

— Ты жесток, Филипп. Ты слишком жесток...

Он сжал ее руку, и она снова стерпела боль. У нее мелькнула мысль: завтра останется синяк. И она будет целовать эти синяки, потому что это следы его пальцев. Пусть он будет жесток, лишь бы не покидал ее.

— Прошу тебя помнить, что случилось, — тихо сказал Филипп. — Кончильос был брошен в темницу. Что с ним там стало, я не знаю. Но это справедливая награда, не так ли, моя желанная, для человека, который встал между мужем и женой? А что до моей маленькой королевы, моей вероломной Хуаны, ты знаешь, что случилось с ней. Я упрятал ее. Я сказал: «Моя бедная жена страдает от видений. Она унаследовала безумие от своей сумасшедшей бабушки, старой дамы из Аревало. Мне скорбно, что я должен на время скрыть ее от мира». Помни. Ты снова свободна. Ты можешь какое-то время побыть разумной женщиной. Ты можешь отправиться в Кастилию и потребовать свою корону. Но берегись, как бы тебе не оказаться снова отрезанной от мира.

— Ты обращаешься со мной самым зверским образом, Филипп.

— Помни об этом, — пробормотал он, — и пусть это будет тебе уроком.

Он повернулся и ушел, а она долго с тоской смотрела ему вслед. С какой грацией он шел! Он был словно бог, сошедший на Землю с каких-то языческих небес. Она хотела бы укротить свое желание, но не могла; оно захлестывало все ее чувства, весь рассудок. Она была готова отбросить гордость, достоинство, приличия — все, что, как учила ее мать, было наследием принцессы Испании, — все это она отринула бы ради одного короткого часа безраздельного внимания Филиппа.

***

На борту случилась беда. Несколько часов назад, когда они вошли в Ла-Манш, на море и в небе воцарилось странное затишье, длившееся почти час; затем внезапно поднялся ветер, небо потемнело, и разразился шторм.

Хуана покинула свою каюту; ветер рвал ее платье и выбивал волосы из-под головного убора. Она смеялась; ей было не страшно. На борту не было никого, кто боялся бы смерти меньше, чем она.

— Мы умрем вместе! — кричала она. — Теперь он не сможет меня бросить. Я буду рядом с ним; я обниму его, и мы встретим Смерть вместе... наконец-то вместе.

Две ее женщины подошли к ней; они решили, что ею овладевает приступ безумия. Это было понятно. Все на корабле были в ужасе и боялись, что никогда не доберутся до Кастилии.

— Ваше Высочество, — сказали они, — вам следует молиться.

Она повернулась к ним с широко раскрытыми, дикими глазами.

— Я так много молилась, — тихо сказала она, — и мои молитвы редко были услышаны. Я молилась о любви. Мне было отказано в ней. Так почему я должна молиться о жизни?

Женщины переглянулись. В этих взглядах читалось: «Сомнений нет, безумие близко».

Одна из них прошептала:

— Ваша матушка желала бы, чтобы вы молились, будь она здесь.

Хуана умолкла, и они поняли, что она думает о королеве Изабелле.

— Я должна сделать то, чего она бы хотела, — пробормотала она словно про себя. Затем крикнула: — Идемте, помогите мне одеться. Найдите мое самое богатое платье и наденьте на меня. Потом принесите мне кошелек с золотыми монетами.

— Ваше самое богатое платье, Ваше Высочество? — пролепетала одна из женщин.

— Именно так я и сказала. Мое самое богатое платье и золото, которое нужно привязать к моему телу. Когда меня выбросит на какой-нибудь далекий берег, я не хочу, чтобы сказали: «Вот женщина, погубленная морем», но: «Вот Королева!» Этого хотела бы моя матушка. Я напишу записку, что деньги предназначены для моих похорон... похорон королевы. Живее, что вы стоите? Времени может остаться совсем мало. Мы едва слышим друг друга. Мы едва держимся на ногах. Платье... кошелек...

Она дико смеялась, пока они шли исполнять ее приказ.

***

В церемониальном платье, с кошельком, крепко привязанным к талии, Хуана, спотыкаясь, добралась до каюты мужа. Она едва узнала Филиппа Красивого в бледном человеке, который выкрикивал приказы высоким, срывающимся от страха голосом, пока слуги помогали ему облачиться в надутую кожаную куртку. Где теперь был тот самодовольный наследник Максимилиана? Светлые волосы были в беспорядке, под голубыми глазами залегли тени усталости, а красивый рот скривился от каприза и страха.

— Живее! — визжал Филипп. — Эта штука надежна? Застегните ее. Думаете, у нас есть часы в запасе? В любую минуту...

В то самое мгновение, как он заговорил, раздался внезапный крик: «Пожар!», и зловещий мерцающий свет стремительно озарил тьму.

Хуана, стоявшая теперь совершенно безмятежно в своих богатых одеждах, произнесла голосом гораздо более спокойным, чем обычно:

— Корабль горит.

— Горит! — закричал Филипп. — Тушите огонь! Тушите огонь! Что же с нами будет!

Дон Хуан Мануэль, сопровождавший королевскую чету в Испанию, тихо произнес:

— Делается все возможное, Ваше Высочество.

— Где остальные корабли? Они рядом?

— Ваше Высочество, мы потеряли остальные корабли. Шторм разбросал их.

— Тогда что же делать? Мы обречены.

Никто не ответил, и тогда Филипп повернулся и посмотрел в лицо жене, стоявшей рядом. В этот миг они словно заново оценили друг друга. Она, в своем роскошном платье с привязанным к талии кошельком, спокойно ждала смерти. Филипп, в надутой кожаной куртке, которая, как клялись его слуги, удержит его на плаву в бурном море, был напуган.

Она рассмеялась ему в лицо.

— Теперь мы вместе, Филипп, — крикнула она. — Теперь ты не можешь меня бросить.

Затем она бросилась к его ногам и обхватила его колени.

— Я буду держаться за тебя, — продолжала она. — Я вцеплюсь в тебя так крепко, что даже Смерть не сможет нас разлучить.

Филипп не ответил; он замер, глядя на нее сверху вниз; и некоторым наблюдавшим показалось, что он нашел утешение в ее объятиях.

Она стала нежной и удивительно спокойной, словно понимала: из-за его страха сильной сейчас должна быть она.

— Полно, Филипп, — сказала она, — кто слышал, чтобы короли тонули? Не бывало такого, чтобы король утонул.

Филипп закрыл глаза, словно не в силах был видеть признаки надвигающейся катастрофы. Его рука коснулась кожаной куртки, на которой огромными буквами было начертано: «Король, Дон Филипп». Он, столь полный жизненных сил, никогда не думал о смерти. Ему не было еще и тридцати, и жизнь дала ему так много. Только Хуана, чей разум часто уводил ее на странные тропы, только Хуана, страдавшая так глубоко, могла смотреть смерти в лицо с улыбкой, в которой читалось приветствие.

Сквозь грохот бури он услышал ее крик:

— Я голодна. Не пора ли нам поесть? Принесите мне шкатулку с какой-нибудь едой.

Один из людей отправился исполнять ее приказание, а она продолжала улыбаться, обнимая колени дрожащего мужа.

***

Огонь был взят под контроль благодаря почти нечеловеческим усилиям команды. Корабль дал сильный крен, и с наступлением дня стало видно, что земля совсем близко.

Филипп вскрикнул от облегчения, крича, что они должны со всей скоростью идти к суше.

Дон Хуан Мануэль был рядом с ним.

— Это Англия, — сказал он. — Если мы высадимся, то отдадим себя в руки Тюдора.

— А что еще нам остается? — вопросил Филипп. — Разве Тюдор страшнее могилы на дне океана?

Дон Хуан признал, что, пока их корабль не будет отремонтирован, у них мало надежды добраться до Испании.

Филипп развел руками. Вид земли вернул ему хорошее расположение духа, ибо в своей юношеской самонадеянности он верил, что способен справиться с королем-Тюдором; лишь смерть внушала ему ужас.

— Мы направимся к берегу со всей поспешностью, — сказал он.

Так, наконец, в мелкую гавань Мелкомб-Реджиса вошел потрепанный корабль, везущий Хуану и Филиппа. Люди вдоль всего побережья вплоть до Фэлмута видели терпящий бедствие флот, но не знали, принадлежат ли эти корабли друзьям или врагам.

Они собрались на пляжах, размахивая луками, стрелами и сельскохозяйственными орудиями; и когда Филипп и Хуана вошли в гавань Мелкомб-Реджиса, их встретила толпа неуверенных в себе английских мужчин и женщин.

Команда корабля собралась на палубе, и несколько мгновений люди на берегу полагали, что чужеземцы прибыли напасть на них, ибо их мольбы о помощи были неразборчивы.

Тогда молодой человек, явно из дворян, протиснулся вперед сквозь толпу на пристани и крикнул людям на палубе по-французски:

— Кто вы? И зачем вы прибыли сюда?

Последовал ответ:

— Мы везем Эрцгерцога и герцогиню Австрийских, короля и королеву Кастилии, которые направлялись в Испанию и потерпели крушение у ваших берегов.

Этого было достаточно. Полный краснолицый мужчина встал рядом с молодым человеком, говорившим по-французски.

— Передайте им, — сказал он, — что они должны принять мое гостеприимство. Пусть сойдут на берег и отдохнут немного в моем доме, пока я извещу Его Милость Короля об их прибытии.

Так Филипп и Хуана высадились в Англии, и пока они вкушали щедрое английское гостеприимство в поместье сэра Джона Тренчарда в Мелкомб-Реджисе, близ Уэймута, гонцы скакали ко двору, чтобы сообщить королю о прибытии королевской четы.

***

Как же приятно было оказаться на твердой земле и каким щедрым было гостеприимство, оказанное сэром Джоном Тренчардом и его домочадцами.

Хуана и Филипп познакомились с уютом английского поместья. В огромных открытых каминах ревел огонь; большие куски мяса вращались на вертелах, и с кухонь доносился запах выпечки.

Филипп был счастлив расслабиться и так рад оказаться на суше, что несколько дней был добр к Хуане, которая от этого пребывала в блаженстве.

Пришли вести, что другие корабли их флота нашли убежище вдоль побережья на западе, вплоть до Фэлмута. Некоторые не были повреждены безвозвратно и могли в скором времени снова выйти в море.

Это были утешительные новости, ибо, когда шторм утих, погода установилась мягкая, а море стало таким спокойным, что дон Хуан Мануэль жаждал продолжить путешествие.

Сэр Джон Тренчард добродушно возмутился, когда ему предложили это.

Нет, заявил он. Он этого не допустит. Он не позволит лишить себя чести предложить еще немного развлечений своим именитым гостям. Да ведь король никогда не простит его, если он отпустит их. Это выглядело бы грубостью.

Дон Хуан Мануэль все понял.

— Он ждет указаний от Генриха, — сказал он Филиппу. — Сомневаюсь, что король Англии позволит вам уехать, пока не состоится встреча.

— Не вижу причин, почему бы встрече не состояться, — парировал Филипп. — Хотя, если бы я пожелал уехать, ничто бы меня не остановило.

— Король Англии мог бы. Кто знает, может быть, к нам уже приближается армия, чтобы задержать вас.

— Зачем ему это делать?

— Потому что вы в его стране, и здесь он всемогущ. Было бы проще, если бы вы побыли здесь некоторое время в качестве гостя, а не пленника.

— Я бы хотела увидеть сестру Каталину, — сказала Хуана. — Как странно, что совсем недавно она хотела устроить встречу. Теперь шторм, возможно, сделал это за нас.

Филипп изучающе посмотрел на жену. В это время у нее был один из периодов просветления. Испытание морем успокоило ее, тогда как других повергло в уныние. Никто бы сейчас не догадался, что в ней таятся ростки безумия.

— Тогда, — сказал Филипп, — нам волей-неволей придется еще немного насладиться английским гостеприимством. И я не боюсь встречи с королем Англии. Напротив, есть многое, что я хотел бы с ним обсудить.

Хуан Мануэль опустил глаза. Бывали времена, когда он боялся своего безрассудного господина и боялся за него.

Филипп заметил опасения Хуана Мануэля, и это его позабавило. Он собирался дать понять всем своим слугам, что он и только он будет принимать политические решения. Видя Хуану сейчас вполне нормальной, королевой Кастилии, Филипп решил, что при встрече с Генрихом будет выступать от своего собственного имени. Он встретится с ним как эрцгерцог Филипп, наследник Максимилиана, а не как консорт королевы Кастилии, хотя, разумеется, именно Кастилию он желал обсудить с Генрихом. Он собирался попытаться заручиться поддержкой Генриха против Фердинанда; а поскольку Хуана, внезапно вернувшаяся к здравомыслию, могла вспомнить, что Фердинанд — ее отец, ему следовало отправиться на встречу с королем Англии раньше Хуаны.

***

Вести от Генриха пришли в Мелкомб-Реджис быстро. Он не позволит своим гостям покинуть Англию, пока они не поговорят. Он был в восторге от визита столь августейших персон и посылал эскорт, чтобы доставить их в Виндзор, где он и принц Уэльский будут ждать их для приема.

Филипп был в восторге, увидев великолепие кавалькады, посланной доставить его в Виндзор, но дон Хуан Мануэль и его более рассудительные советники испытывали тревогу. Они знали, что бесполезно предостерегать их своевольного господина. Это могло лишь сделать его еще более безрассудным.

Хуана подошла к мужу, когда тот стоял у окна, глядя на лошадей в блестящих попонах, ожидавших внизу.

— А говорят, — воскликнул Филипп, — что Генрих — скряга.

— С моей сестрой он уж точно обошелся весьма скупо, — ответила Хуана.

Филипп выглядел довольным. Король Англии был скуп с дочерью Фердинанда, но жаждал осыпать почестями сына Максимилиана.

Тут он вспомнил, что часть этого представления предназначалась для другой дочери Фердинанда, и что эта дочь — его жена, королева Кастилии.

— Я с нетерпением жду поездки, — продолжала Хуана. — Будет приятно увидеть страну, которая теперь стала домом Каталины. И какая радость увидеть ее в конце пути! Моя бедная Каталина, ее письма часто были печальны.

— Хуана, — сказал Филипп, — я больше всего пекусь о твоем удобстве.

Улыбка счастья коснулась ее губ, и она пылко посмотрела на него.

— О, Филипп, — прошептала она, — тебе нечего бояться за меня. Мне нужно лишь быть с тобой, чтобы быть счастливой.

Он мягко разжал ее пальцы, вцепившиеся в его руку.

— Я должен ехать в Виндзор со всей поспешностью, — сказал он. — Ты последуешь за мной, но медленнее.

— Ты имеешь в виду... ты поедешь без меня! — Ее голос прозвучал пронзительно.

— Я не хочу подвергать тебя опасностям быстрой езды. Ты поедешь медленно и с достоинством.

— Почему, почему? — закричала она. — Я смотрела в лицо морским опасностям вместе с тобой. Какие опасности могут быть на дороге? Тебе не отделаться от меня. Я прекрасно знаю, почему ты ищешь способа сбежать от меня. Там эта женщина...

— Замолчи, — резко оборвал он. — Ты утомляешь меня своей вечной ревностью.

— Тогда устрани причину моей ревности.

— Я умер бы от скуки, что, полагаю, утомительнее, чем смерть в морской пучине.

— Ты так жесток, — жалобно посетовала она.

— Ты сделаешь так, как я говорю, — сказал он ей.

— Почему я должна? Разве я не королева? Если бы не я, Кастилия никогда не досталась бы тебе.

— Значит, ты снова хвастаешься титулами, которые принесла мне. Разве я не заплатил за них дорого? Разве мне не приходится терпеть еще и тебя?

— Филипп, я поеду с тобой.

— Ты сделаешь так, как я велю. Хочешь, чтобы я снова тебя упрятал?

— Ты не можешь этого сделать.

— Не могу? Я делал это раньше. Почему бы мне не сделать это снова? Все знают, что ты безумна. Ты не делаешь из этого тайны. Ты попрощаешься со мной, как подобает жене, и я поеду вперед. Ты будешь спокойна и последуешь за мной. Ты поедешь той же дорогой, но на несколько дней позже меня. Разве это такое уж лишение?

— Быть не с тобой — всегда лишение.

Он взял ее за щеку и больно ущипнул.

Он сказал:

— Если сделаешь, как я говорю, обещаю быть тебе любящим мужем этой ночью.

— Филипп... — Она не смогла скрыть тоску в голосе.

— Только если, — продолжал он, — ты пообещаешь попрощаться со мной завтра мило, приятно и спокойно.

— Это подкуп, — сказала она. — И уже не в первый раз. Ты даешь мне как уступку то, что принадлежит мне по праву, и всегда требуешь за это плату.

Он рассмеялся над ней. Он был так уверен в своей власти над ней. Он проведет свою последнюю ночь в Мелкомб-Реджисе с ней, а утром оставит ее и поскачет в Виндзор на встречу с королем Англии.

***

В тот зимний день Виндзор казался Катарине приятным. Она была рада, что покинула Дарем-хаус и находилась теперь при дворе. Было бы чудесно снова увидеть Хуану, пошептаться о секретах, вспомнить былое и, возможно, объяснить трудности своего положения здесь, в Англии.

Окруженная фрейлинами, она стояла у окна, ожидая первых признаков появления кавалькады.

— Интересно, узнаю ли я ее, — пробормотала Катарина. — Несомненно, она изменилась с тех пор, как я ее видела.

— Прошло много времени с тех пор, как она уехала во Фландрию, — напомнила Мария де Салинас.

Катарина вспомнила тот день, почти десять лет назад, когда Хуана отправилась во Фландрию. Она помнила печаль матери, сопровождавшей Хуану в Ларедо, и то, как Изабелла вернулась и обнаружила, что ее собственная мать — так похожая на Хуану своим буйством — умирает в замке Аревало.

Это было так давно. Какое сходство сохранила Хуана, королева Кастилии, с той пылкой, своенравной девушкой, уехавшей во Фландрию, чтобы выйти за Филиппа Красивого?

Она посмотрела на своих фрейлин, но их лица ничего не выражали, и она знала, что они думают о диких историях, которые слышали о ее сестре: как та связала одну из любовниц мужа и обрезала ей длинные золотые волосы, как вообразила себя пленницей в Медина-дель-Кампо, сбежала из своих покоев и отказалась возвращаться, проведя холодную ночь под открытым небом в одной ночной рубашке. Тревожные слухи о поведении Хуаны продолжали поступать из Фландрии.

Когда я увижу ее, думала Катарина, она расскажет мне о своей жизни; я смогу утешить ее, как и она меня.

Так она ждала, и когда фанфары возвестили о прибытии кавалькады, а король и принц Уэльский спустились во двор встречать гостей, Катарина увидела светлого и красивого Филиппа, но тщетно искала взглядом сестру.

Она стояла у окна, наблюдая за приветствиями королевских особ. Конечно, Хуана должна быть там. Она была в Англии с Филиппом. Почему ее нет с ним сейчас?

Вскоре и от нее будут ждать, что она спустится приветствовать гостей короля; но она должна ждать вызова; она должна помнить, что при дворе много людей важнее ее.

Она смотрела на зятя. Он и вправду был красивым мужчиной. Каким надменным он выглядел, полный решимости держаться как равный королю Англии; и на его фоне, когда они приветствовали друг друга, Генрих VII Английский казался еще более старым и немощным, чем обычно.

Но там был принц Уэльский — уже выше самого Филиппа — золотой принц, еще более высокомерный, чем Филипп, еще более уверенный в своем праве быть в центре внимания.

Катарина никогда не могла смотреть на принца Уэльского равнодушно, и даже в такой момент она на время забыла о Хуане, ибо не могла не гадать, станет ли этот тревожащий ее мальчик в конце концов ее мужем.

Она услышала, как шепчутся ее фрейлины:

— Но как это странно! Что могло случиться с королевой Кастилии?

***

Для свиты Филиппа наступили тревожные дни в Виндзоре, но не для самого Филиппа; он был полон решимости насладиться щедрым гостеприимством. Ему доставляло удовольствие демонстрировать свое мастерство в охоте и соколиной забаве в лесах Виндзора; ему нравилось проезжать по петляющей улице, представлявшей собой город Виндзор, и видеть женщин в окнах или останавливающихся на улице, когда он проезжал мимо, — всех с теми взглядами и улыбками, которые он привык получать от женщин повсюду. Ему нравилось сидеть в большом обеденном зале по правую руку от короля, пробовать различные английские блюда, слушать менестрелей, смотреть на травлю медведей, лошадей и мастифов.

Он не знал, что король Англии устраивал приемы с таким размахом, только когда надеялся извлечь из этого выгоду.

Это были славные дни, и Филипп не спешил отбывать в Испанию. Он встретился со своей свояченицей, бедной маленькой Катариной, с которой этот хитрый старый Тюдор, казалось, обращался довольно дурно. Девица скучна, подумал он; слишком меланхолична, лишена веселья, которое он любил находить в женщинах. Она была одета бедно по сравнению с другими придворными дамами; она мало его интересовала.

В те редкие моменты, когда они встречались, она настойчиво расспрашивала его о Хуане. Почему Хуаны нет с ним? Почему они не ехали вместе?

— Ах, — отвечал он, — я ехал со всей поспешностью по настоятельному желанию короля. Я не хотел подвергать Хуану столь утомительному путешествию.

— Разве она не предпочла бы ехать с вами?

— Мне приходится быть с ней твердым. Я должен думать о ее здоровье.

Катарина не доверяла ему и больше прежнего жаждала увидеть сестру.

Тем временем король добивался успехов в переговорах с Филиппом.

В Бургундии, под защитой Максимилиана, укрывался кузен того самого графа Уорика, которого Генрих казнил из-за его притязаний на трон; кузеном этим был Эдмунд де ла Поул, именовавший себя герцогом Саффолком. Пока такой человек был жив, Генрих не мог чувствовать себя в полной безопасности. Его великой целью было устранение всех, кто претендовал на престол, а пока Эдмунд де ла Поул скрывался на континенте, король никогда не мог быть уверен, когда этот человек высадится в Англии и попытается отнять у него корону. Он помнил свои собственные дни изгнания и то, как он выжидал удобного момента, чтобы восстать и захватить трон.

Он был искусен в обращении с Филиппом, а Филипп искусности не обучился. Королю Англии было отрадно иметь дело с таким высокомерным юнцом, ибо это делало путь к цели гораздо легче, чем если бы пришлось торговаться с более мудрыми советниками Филиппа.

Он знал, что Филиппу нужно от него: помощь против Фердинанда. «Что ж, — рассуждал король Англии, — этот хитрый старый лис Фердинанд всегда был моим врагом».

Генрих находил визит Филиппа воодушевляющим и наслаждался им настолько, насколько ревматизм позволял ему чем-либо наслаждаться.

Генрих жаждал заключить торговый договор с Фландрией и добился этого, позаботившись о том, чтобы условия были весьма выгодными для Англии.

Добиться выдачи Эдмунда де ла Поула было не так легко, но Генрих лукаво и тонко напомнил Филиппу, что тот удерживается в Англии в качестве пленника — из-за погоды. Но Филипп знал, что в этих словах кроется скрытая угроза; и даже он не понимал, как они смогут покинуть Англию, если Генрих не пожелает их отпустить.

Так де ла Поул был брошен королю, и Генрих благословил шторм, выбросивший этого неосторожного молодого человека на его берега.

— Это поистине счастливый день, — воскликнул он. — Смотрите, мы пришли уже к двум соглашениям. У нас есть торговый договор между нашими странами, и вы согласились выдать мне предателя де ла Поула. Это был счастливый день, когда вы прибыли навестить нас.

«Счастливый для Англии», — подумал Хуан Мануэль; и он уже гадал, как скоро флот, который сейчас собирали в Уэймуте, будет готов выйти в море. Он надеялся, что это случится прежде, чем опрометчивый Филипп сделает новые уступки своему хитрому хозяину.

— Давайте устроим еще более счастливые соглашения, — продолжал король Англии. — Девиз вашего Дома гласит, что лучше жениться, чем воевать. Если вы отдадите мне свою сестру Маргариту, я буду счастливым человеком.

— Нет никого, кому я отдал бы ее с большей охотой, — ответил Филипп.

— А Император?

— Мой отец и я единодушны в этом вопросе.

— Скорая свадьба весьма порадовала бы меня.

— Скорая свадьба непременно состоится, — ответил Филипп.

Он не упомянул, что его сестра громко протестовала против брака со старым королем Англии и что, будучи дважды замужем и дважды вдовой, а ныне герцогиней Савойской, она не может быть насильно выдана замуж против воли.

Но Филипп не сказал об этом ни слова. Как он мог сказать такое человеку, который хоть и был его хозяином, но в некоторой степени являлся и его тюремщиком?

Обсуждать брак дочери короля Марии с Карлом было довольно приятным занятием. Этот брак, если он вообще состоится, произойдет в далеком будущем, когда Филипп будет за много миль от Англии. Брак принца Уэльского с дочерью Филиппа Элеонорой, если он случится, тоже дело неблизкое. Обсуждать это было очень приятно, хотя Генрих ступал по опасному пути, подумал Филипп, говоря о женитьбе сына на дочери Хуаны, когда тот уже был обещан ее сестре.

Что ж, Хуана в этих вопросах права голоса не имела.

***

Катарину в ее покоях в замке фрейлины готовили к развлечениям в большом зале.

Все они вздыхали, потому что у них не было новых платьев, и даже то, что должна была надеть Катарина, было заштопано.

— Как мы будем выглядеть? — причитала Франческа. — Эрцгерцог устыдится нас.

— Возможно, он пожалеет нас, — вставила Мария де Салинас.

— Не думаю, что он вообще кого-то жалеет, — возразила Мария де Рохас.

Катарина слушала их болтовню. «Бедная Хуана, — думала она. — Как странно, что тебя нет здесь с нами!»

Она смотрела, как они вплетают драгоценности в ее волосы.

— Эта брошь прикроет протершееся место на лифе, — сказала Мария де Салинас.

Было нелепо закрывать огромным рубином потертый лиф. «Но ведь, — подумала Катарина, — вся моя жизнь нелепа с тех пор, как я приехала в Англию».

— Интересно, будет ли танцевать принц Уэльский, — сказала Франческа, — и с кем.

Катарина почувствовала на себе их взгляды и постаралась не выказать смущения; самым странным было не знать, помолвлена ли она всерьез с принцем Уэльским. Скоро ему исполнится пятнадцать, и именно в день его пятнадцатилетия они должны были пожениться.

«Если этот день придет и пройдет, а я останусь вдовой, — размышляла Катарина, — я буду знать, что Генрих не предназначен мне».

В покои вошла принцесса Мария с лютней, на которой она научилась играть весьма искусно.

— Надеюсь, — сказала она, — я смогу сыграть для гостей сегодня вечером.

«Как жадно они ищут внимания толпы, эти Тюдоры», — подумала Катарина.

Мария была красивой девочкой лет десяти, своенравной, упрямой, но такой очаровательной, что даже лицо короля смягчалось, когда он смотрел на нее; а когда он был с ней раздражителен, все знали, что его ревматизм, должно быть, особенно мучителен.

— Они непременно попросят тебя об этом, — заверила ее Катарина.

— Надеюсь, мне позволят играть, пока Генрих танцует. Мне бы этого хотелось.

— Несомненно, позволят, если ты попросишь.

— Я попрошу, — сказала Мария. — Знаете ли вы, что мы возвращаемся в Ричмонд одиннадцатого?

— Нет, право, я не слышала.

— Вы должны вернуться со мной. Это приказ моего отца.

Катарина оцепенела от разочарования. Каждый день она ждала прибытия Хуаны. Сегодня было уже восьмое число, и если она уедет одиннадцатого, у нее оставалось всего три дня, чтобы дождаться сестры, — и даже если та приедет сейчас, они проведут вместе совсем мало времени.

Она промолчала. Протестовать было бесполезно. По крайней мере, она усвоила, что это глупо.

«О, пусть она приедет скорее», — молилась она. Затем она начала гадать, почему Хуаны нет с ними и что это за тайна окружает ее сестру, которая была королевой Кастилии и все же не имела власти. Ведь Хуана заняла место их матери, а Изабелле никто не посмел бы диктовать, что делать, — даже Фердинанд.

В тот день в большом зале был пир, и Катарина танцевала испанские танцы с несколькими своими женщинами. Женщинам это понравилось; Франческа была особенно весела. «После этого, — подумала Катарина, — они будут тосковать по возвращению в Испанию еще сильнее».

Мария играла на лютне, пока отец с нежностью наблюдал за ней, а принц Генрих энергично танцевал под громкие аплодисменты. Вернувшись на свое место, он устремил взгляд на Катарину. Аплодировала ли она так же громко, как остальные?

Он казался удовлетворенным; и Катарина замечала в течение всего вечера, что его глаза часто останавливались на ней — задумчивые, оценивающие.

Она гадала, о чем он думает, но вскоре забыла об этом. Ее мысли постоянно возвращались к Хуане, и она спрашивала себя: «Что это за тайна в жизни моей сестры? Уж не нарочно ли ее держат вдали от меня?»

***

Десятого февраля, за день до того, как по приказу короля Катарина должна была уехать с принцессой Марией, Хуана прибыла в Виндзор.

Ее внесли в замок в паланкине, и Катарина была среди тех, кто ждал, чтобы встретить ее.

Катарина с ужасом смотрела на женщину, которой стала ее сестра. Неужели это юная Хуана, веселая — слишком веселая — девушка, покинувшая Испанию, чтобы выйти замуж за человека, который теперь стал ее наваждением? Волосы ее потускнели, огромные глаза были печальны; казалось, вся та жизненная сила, что была неотъемлемой ее частью, исчезла без следа.

Ее встретили торжественно. Сначала король взял ее руку и поцеловал, затем принц Уэльский отвесил низкий поклон в приветствии.

— Нам недоставало вас на наших празднествах, — произнес Генрих.

Хуана не поняла его слов, но милостиво улыбнулась.

Затем Катарина оказалась лицом к лицу с сестрой. Она преклонила колени, даже в такой миг не забывая, что находится перед королевой Кастилии.

Сестры вгляделись в лица друг друга, и обеих поразило увиденное. Маленькая сестренка Хуаны превратилась в такую же трагическую фигуру, как и она сама.

— Хуана... о, как я счастлива наконец видеть тебя! — прошептала Катарина.

— Сестра моя! Да ведь ты больше не дитя.

— Я теперь вдова, Хуана.

— Моя бедная, милая сестра!

И это было все. Нужно было приветствовать остальных, соблюдать формальности; но даже пока они длились, Катарина заметила, с какой жадностью сестра провожает взглядом изящную фигуру своего мужа, и подумала: «Какая же это мука — любить мужчину так, как Хуана любит его!»

Как мало времени им отвели для встречи. Неужели это было подстроено нарочно, гадала Катарина, — чтобы сестра прибыла за день до ее отъезда в Ричмонд и они могли лишь мельком взглянуть друг на друга, и не более?

И все же, когда они наконец остались одни, Катарина остро ощутила быстротечность времени. Ей хотелось удержать его. Нужно было так много сказать, задать столько вопросов, что она, боясь не успеть и наполовину, на мгновение растерялась и не могла вспомнить ни одного.

Хуана не помогала ей; она сидела молча, словно мыслями была далеко от Виндзорского замка.

— Хуана, — в отчаянии воскликнула Катарина, — ты несчастна. Почему, сестра моя? Твой муж здоров, и ты нежно любишь его. Ты королева Кастилии. Ты несчастна, Хуана, потому что теперь, когда нашей матери больше нет, ты всего лишь королева Кастилии?

Фердинанду принесли весть, что его зять высадился в Ла-Корунье.

Это были тревожные новости. Фердинанд знал, что у него есть веские причины не доверять Филиппу и что намерение зятя — изгнать его из Кастилии, стать королем самому и низвести Фердинанда до положения всего лишь мелкого монарха Арагона.

Против этого Фердинанд будет бороться изо всех сил.

Он не старик, напомнил он себе. Он чувствовал себя моложе, чем за многие годы. Несомненно, это было связано с тем, что он обрел новую жену, свою прекрасную Гермэну.

Многие удивленно подняли брови, когда Гермэна прибыла в Дуэньяс, близ Вальядолида, ибо туда, тридцать семь лет назад, он тайно прибыл из Арагона для бракосочетания с Изабеллой.

В Кастилии было много людей, почитавших Изабеллу как святую, и они были глубоко потрясены тем, что Фердинанд помыслил заменить ее; а сделать это с помощью юной и красивой девицы казалось двойным кощунством; более того, поскольку любой плод этого союза мог привести к распаду Испании на два королевства, этот брак не пользовался популярностью.

Фердинанд осознавал, какой долей своей популярности он был обязан Изабелле. И все же он не утратил амбиций; и он был вполне готов прервать свой шестинедельный медовый месяц с обворожительной Гермэной, чтобы отправиться навстречу Филиппу, чтобы противопоставить безрассудству зятя свой собственный опыт и хитрость.

Был в Испании один человек, которого он от души не любил, но который, как он знал, был самым блестящим государственным деятелем страны. Этим человеком был Хименес, которого, вопреки совету Фердинанда, Изабелла сделала архиепископом Толедским и примасом Испании. Фердинанд призвал Хименеса к себе, и Хименес явился.

На аскетичном лице читалось слабое презрение, означавшее, как догадался Фердинанд, что архиепископ презирает новобрачного. Этот брак казался Хименесу нечестивым, и, принимая его, Фердинанд ощущал растущее негодование. Но он успокоил себя. Фердинанд научился обуздывать свой горячий нрав ради политики.

— Вы слышали новости, архиепископ? — спросил он, когда архиепископ приветствовал его в своей несколько высокомерной манере, которая, по мнению Фердинанда, подразумевала, что правителем является он, Хименес.

— Слышал, Ваше Высочество.

— И что же?

— Придется действовать осторожно. Должна состояться встреча между вами и эрцгерцогом, и она должна быть мирной.

— Согласится ли он на это?

— Согласится, если он мудр.

— Он молод, архиепископ. Мудрость и молодость редко уживаются вместе.

— Мудрость и старость сочетаются почти столь же редко, — ответил архиепископ.

Этот намек на брак заставил горячую кровь прилить к щекам Фердинанда. Он часто советовал Изабелле отправить этого дерзкого малого обратно в его келью отшельника. Но он был слишком полезен. Слишком умен. И он был готов посвятить эту полезность и ум Испании.

— Что, по-вашему, следует предпринять в этом деле? — коротко спросил Фердинанд.

Архиепископ помолчал, затем сказал:

— Как муж Правящей королевы, Филипп имеет больше прав на регентство, чем Ваше Высочество. Однако поскольку вы правитель с огромным опытом, а у этого молодого человека больше опыта в легкой жизни, чем в серьезном управлении, возможно, гранды Испании предпочтут видеть регентом вас, а не вашего зятя.

— И вы поддержите мои притязания?

— Я полагаю, что Ваше Высочество с большей вероятностью принесет благо Испании, и по этой причине я окажу вам поддержку.

Фердинанд испытал облегчение. От архиепископа зависело многое. К счастью, репутация Филиппа как распутника опередила его; это не пойдет ему на пользу в глазах Хименеса.

— Филипп сейчас в Галисии, — сказал Фердинанд. — Нам потребуется немного времени, чтобы встретиться; а тем временем, как я понимаю, многие гранды стекаются к нему, чтобы приветствовать его в Испании.

Хименес кивнул.

— Боюсь, недавний брак не добавил Вашему Высочеству любви многих подданных покойной королевы.

— Она не пожелала бы, чтобы я оставался неженатым.

— Одним из ее величайших достижений было объединение Кастилии и Арагона под одной короной.

Фердинанд нахмурил брови, и ему потребовалась огромная выдержка, чтобы не послать этого наглеца ко всем чертям. Но это и было его дело. Хименес был примасом Испании и не тем человеком, который отступит от того, что считает своим долгом, кого бы он этим ни расстроил. Такой человек с радостью взошел бы на костер за свои убеждения.

«Ему стоит радоваться, — неохотно подумал Фердинанд. — Он не ищет почестей для себя. Он думает только об Испании; и поскольку он верит, что я буду лучшим регентом, чем Филипп, он поддержит меня».

— Между Вашим Высочеством и вашим зятем должна состояться скорая встреча.

— Должен ли я идти на поклон, через страну, которой я правил, чтобы умолять об аудиенции этого юнца, у которого нет права быть здесь, кроме того факта, что он женат на моей дочери?

Хименес помолчал несколько секунд, затем произнес:

— Я сам мог бы отправиться к нему как ваш посланник. Я мог бы устроить эту встречу.

Фердинанд изучал костлявую фигуру архиепископа в великолепном облачении, которое тот носил небрежно и с неохотой. Лишь приказ Папы заставил его облачиться в такие одежды, и Фердинанд знал, что под ним он носит власяницу и грубую францисканскую рясу. Такой человек, несомненно, внушит трепет любому — даже такому, как Филипп Красивый.

Фердинанд знал, что может доверить это дело таким рукам. Он испытал огромное облегчение, и в тот миг ему пришло в голову, что Изабелла была права, настояв на передаче этому человеку высокого поста архиепископа Толедского, хотя сам Фердинанд желал его для своего незаконнорожденного сына.

Казалось, теперь, когда ее не стало, Фердинанд постоянно обнаруживал, сколь часто Изабелла оказывалась права.

***

В деревне Санабрия, на границе Леона и Галисии, Фердинанд встретился с Филиппом. Филипп прибыл во главе большого отряда хорошо вооруженных солдат, Фердинанд же привел с собой лишь около двухсот придворных верхом на мулах. По правую руку от Филиппа ехал Хуан Мануэль, а по правую руку от Фердинанда — Хименес.

Встреча должна была состояться в церкви, и когда Филипп вошел, его сопровождал только Хуан Мануэль; Хименес же был единственным спутником Фердинанда.

Хименес изучал молодого человека и обнаружил, что не испытывает к нему того презрения, которого ожидал. Филипп был не просто волокитой и искателем удовольствий. В нем была и амбиция. Ум этого необычайно красивого юноши был легковесен, и он так и не научился подолгу сосредотачиваться на одном предмете. Он родился наследником Максимилиана, и потому всю жизнь его баловали и лелеяли. Но здесь был материал, размышлял Хименес, который могли бы лепить такие люди, как он сам; как только этот юноша осознает, сколь кратковременное удовлетворение приносит потакание чувственности, из него может выйти значительный правитель.

Что касается Фердинанда, то они с Хименесом никогда не были друзьями. Хименес служил королеве с того самого времени, как Изабелла забрала его из хижины отшельника, и до самой ее смерти, когда он занял высочайший пост в Испании; и хотя Хименес — как он уверял себя — никогда не искал подобных почестей, раз уж они были на него возложены, он делал все, что было в его силах, чтобы их заслужить. Благополучие Испании было для него превыше всего. Он готов был служить Испании своей жизнью; и теперь он встал на сторону Фердинанда, и его величайшим желанием было предотвратить гражданскую распрю между этими двумя.

Ему не нравился Хуан Мануэль — смутьян и карьерист, решил Хименес. Его присутствие сильно помешает делу, ибо Хименесу было ясно, что Филипп полагается на этого человека.

Хименес повернулся к Хуану Мануэлю и сказал:

— Их Высочества желают поговорить наедине. Нам с вами следует оставить их на время. Идемте.

Он взял Хуана Мануэля под руку и вышел с ним из церкви.

Хуан Мануэль был настолько подавлен личностью этого странного человека, что повиновался беспрекословно; когда же они оказались снаружи, Хименес сказал:

— Ах, но кто-то должен охранять дверь. Будет нехорошо, если беседу Их Высочеств прервут. Как человек Церкви, я возьму эту задачу на себя. Возвращайтесь к своей армии, и я пошлю за вами немедленно, как только потребуется ваше присутствие.

Хуан Мануэль колебался, но, взглянув в эти глубоко посаженные глаза, почувствовал, что находится в присутствии святого человека, и не посмел ослушаться. Так он оставил Хименеса, который вернулся в церковь, вошел внутрь и присоединился к Филиппу и Фердинанду.

Фердинанд спрашивал Филиппа, почему дочь не сопровождает мужа к месту встречи, ведь она, по правде говоря, правительница Кастилии; а Филипп объяснял, что его жена, увы, не всегда в своем уме. Бывают случаи, когда рассудок ее достаточно ясен, но бывают и другие, когда необходимо держать ее взаперти.

Фердинанд принял это. Ему, не меньше чем Филиппу, было на руку, чтобы Хуана временами была здорова, а временами безумна. Ее неуравновешенное состояние было тем обстоятельством, которое такие люди, как ее муж и отец, могли использовать в своих целях.

Вскоре стало ясно, что все преимущества в руках у Филиппа, и уступать он не намерен. Хуана — королева Кастилии; ее сын Карл — наследник корон и Кастилии, и Арагона. Следовательно, как муж Хуаны и отец наследника, он имеет больше прав управлять Кастилией в качестве регента.

Фердинанд ничего не мог с этим поделать, и Хименес это понимал. Фердинанд должен подписать требуемые от него документы; он должен передать весь суверенитет над Кастилией Филиппу и Хуане, и все, что ему оставалось, — это титулы великого магистра рыцарских орденов и те доходы, которые Изабелла оставила ему в своем завещании.

Так Фердинанд в деревне Санабрия потерял все, что так жаждал удержать. Он был всего лишь королем Арагона; а у Кастилии был регент. Казалось, провинции вновь разделены, и мечта Изабеллы о единой Испании под угрозой разрушения.

Хименес согласился, что это единственный путь. В любом случае, отказ принять это означал бы гражданскую войну в Испании, а это было немыслимо. Поэтому архиепископ решил, что его долг — примкнуть к Филиппу. Он не доверял молодому человеку и испытывал огромное желание наставлять его. Более того, как архиепископ Толедский, его место было рядом с правителем Кастилии. Но он знал, как опечалила бы Изабеллу эта сцена в церкви; и Хименес твердо решил, что будет блюсти интересы мужа Изабеллы.

Когда они вышли из церкви, выражение лица Фердинанда было загадочным. И все же он не выглядел как амбициозный человек, который только что отписал королевство.

Филипп торжествовал. Теперь он въедет в Вальядолид, и все провозгласят его правителем Кастилии. Что до Хуаны, он решил упрятать ее подальше. Он давно устал от ее страсти и собственничества; Фердинанд сдал Кастилию. Так почему он должен колебаться, идти вперед и брать свое? И поскольку Хуана была обузой, почему бы не избавиться от нее, заперев ее так же, как до нее заперли ее бабку?

Филипп обычно действовал импульсивно, и он немедленно созвал самых влиятельных дворян Кастилии, а когда они собрались, поведал им, как обеспокоен душевным состоянием своей жены.

— Я глубоко обдумал этот вопрос, как вы можете себе представить, — продолжал он, — и пришел к взвешенному суждению, что интересам королевы лучше всего послужит, если ей позволят жить в уединении. Мое величайшее желание — сделать то, что лучше для нее, и по этой причине я прошу всех вас подписать декларацию, одобряющую ее удаление в затворничество.

Среди дворян воцарилось молчание. Они не могли забыть, что королева — дочь великой Изабеллы и что единственное право этого молодого человека на корону зиждется на его браке с Хуаной и на том факте, что он отец Карла, мальчика, который немедленно станет их королем в случае смерти Хуаны.

«Не возможно ли, — спрашивали они себя, — что хитрые люди пытаются обмануть их? Могут ли они быть уверены, что Хуана безумна?»

Адмирал Кастилии, двоюродный брат Фердинанда, выступил от имени сомневающихся.

— Похоже, хотя и говорят, что рассудок королевы порой помрачается, есть многие, кто объявляет ее здоровой; и мы все должны помнить, что она истинная королева Кастилии и наследница Изабеллы. Прежде чем согласиться на такие меры, я хотел бы получить аудиенцию у королевы.

Филипп был в замешательстве. Он вовсе не желал, чтобы Хуана встречалась с этими людьми лицом к лицу. Как он может быть уверен в том, что она им скажет? Он мог бы пригрозить Хуане или подкупить ее обещаниями своего общества, как делал в других случаях; но Хуана становилась подозрительной. Если она и была безумна, то не лишена хитрости. Она догадывалась, что он подумывает упрятать ее, и это было тем, против чего она будет бороться изо всех сил.

Но он не посмел отказать Адмиралу во встрече с королевой.

***

Хуана подняла тяжелый взгляд на лицо Адмирала. Он смотрел на нее с добротой; он пытался сказать ей, что он ее кузен; что его печалит видеть, как Кастилией правит тот, кто не имеет к ним отношения, кроме как через брак с ней.

— Вы недавно видели моего отца? — спросила наконец Хуана.

— Да, Ваше Высочество. Я простился с ним только вчера. Это было в Туделе. Сейчас он направляется в Арагон.

— Это кажется таким странным. Я не увиделась с ним. Прошло столько лет с тех пор, как я видела его; и все же я, его дочь, не увидела его.

— Это странно, Ваше Высочество, и печально.

В ее глазах стояла меланхолия.

— Со мной теперь, кажется, происходит так много странного, — грустно сказала она. — Я была бы счастлива увидеть отца, даже несмотря на то, что у него теперь новая жена, и я не могу понять, как он мог заменить мою матушку. Но я бы дорого дала, чтобы увидеть его снова. Да хранит его Бог всегда.

— Ваше Высочество, мы, кастильцы, желаем видеть, как вы правите бок о бок со своим мужем.

Она кивнула.

— Таково желание всех нас. Наша великая королева Изабелла назначила вас своей наследницей. Ее волей было, чтобы вы правили Кастилией, а ваш муж был рядом с вами. Но, как ее дочь, наша королева — вы.

При упоминании матери лицо Хуаны немного прояснилось.

— Такова была ее воля, — сказала она. — Здесь, в Кастилии, я вспоминаю прошлое гораздо легче, чем во Фландрии. Это было ее желание, не так ли? И это правда, я — королева Кастилии.

— Истинная правда, Ваше Высочество, — ответил Адмирал.

Покинув ее, он отправился к своим друзьям и высказал свое мнение:

— Она казалась настолько рассудительной, насколько только можно желать. Мы должны остерегаться честолюбцев.

***

Озарение пришло к Хуане однажды утром, когда она проснулась после беспокойной ночи, проведенной в одиночестве.

«Он хочет избавиться от меня, — подумала она. — Он планирует упрятать меня».

Где он провел ночь? Несомненно, с одной из своих женщин. Он никогда не считался с ее чувствами и хотел убрать ее с глаз долой. Не потому, что она мешала ему иметь других женщин, а потому, что он хотел ее корону. Он не желал быть просто ее консортом. Он хотел править единолично.

Она не расстанется с короной. Это единственное, что делало ее желанной для него.

Тупая тоска покинула ее глаза. Они заблестели решимостью. Она покажет ему теперь, что готова бороться, что она не так глупа, как он думает.

Он пришел в ее покои, весь сияя улыбками.

Им предстоял торжественный въезд в Вальядолид, и он не смел ехать без нее. Народ относился к нему с подозрением; люди хотели видеть свою королеву. Они не поверили бы его словам о ее безумии, а хотели судить сами.

«Ах, Филипп, — подумала она, — ты, может быть, и повелитель королевы Кастилии, но ты еще не повелитель Кастилии».

Он взял ее руку и поцеловал; каким любезным он мог быть, каким очаровательным! Она жаждала броситься в его объятия, но смогла сдержать себя, потому что продолжала думать о замке Аревало, где доживала свои омраченные безумием дни ее бабушка.

«Не бывать этому со мной! — хотелось ей крикнуть. — Я королева Кастилии, и я не позволю тебе упрятать меня».

— Ты готова к церемонии? — спросил он.

— Готова, — парировала она, — и полна решимости сопровождать тебя.

— Рад это слышать.

— Рад ли, Филипп? Я думала, ты надеялся поехать один.

— Но с чего у тебя такая мысль?

Она улыбнулась, ничего не сказав, и спокойствие ее улыбки встревожило его. Неужели он теряет власть над ней?

— Я думал, в твоем положении...

— Всего лишь три месяца беременности. Это пустяки, Филипп.

Он едва мог смотреть на нее, так он был обескуражен. Теперь, когда он хотел, чтобы она проявила безумие, она была совершенно сдержанна. Она не висла на нем, как он привык. Она казалась почти отстраненной. Это Адмирал Кастилии вбил ей в голову такие мысли. Ему придется действовать осторожно в отношении нее.

Он обнял ее и прижал к себе.

— Я беспокоюсь о твоем здоровье, — сказал он, и когда почувствовал, как дрогнуло ее тело, торжествующая улыбка искривила его губы. Прежняя власть никуда не делась. Она вела отчаянную битву, сопротивляясь ей, но он был полон решимости сделать эту битву проигранной.

— Я ценю твою заботу, — сказала она, — тем более что она редкость.

— Полно, Хуана, ты знаешь, как ты мне дорога.

— Я не знала. Возможно, потому что способы, какими ты это выражаешь, так странны.

— Ты позволила себе ревновать... без нужды.

— Это было глупо с моей стороны, — сказала она. — Теперь, когда я в Кастилии, я вспоминаю многое, чему учила меня мать. Я слышала, что есть два знамени. Я хотела бы их увидеть.

— Тебе их принесут, — сказал Филипп, скрывая досаду. Это новое спокойствие, это несомненное здравомыслие тревожили больше, чем ее безумие, и он собирался приложить все усилия, чтобы упрятать ее, потому что, если она будет упорствовать в таком духе, он окажется в том же положении, что и Фердинанд в отношениях с Изабеллой. Этого Филипп никогда не потерпит.

Но пока нужно действовать осторожно.

Знамена принесли, и Хуана изучила их.

— Кажется, — сказала она, — здесь два правителя Кастилии. Но есть только один; это королева.

— Ты забыла, что я твой муж? — горячо спросил Филипп.

— В прошлом ты забывал об этом куда охотнее меня. Ты и вправду мой муж; вот почему ты едешь рядом со мной как мой консорт. Но правитель у Кастилии только один.

Что он мог сказать? Он был окружен сильными мужчинами, готовыми броситься ей на помощь против него. Филипп не верил, что такое возможно; но когда они въехали в Вальядолид, Хуана ехала как королева Кастилии, а ее спутником был не король, а всего лишь ее консорт.

Верхом на белой испанской лошади, облаченная в черные королевские одежды, Хуана восхитила жителей Вальядолида. Они помнили, что это дочь их собственной Изабеллы, и их приветствия предназначались их королеве.

***

Филипп был недоволен. Кортесы присягнули на верность королеве Хуане и заявили о готовности принять Филиппа лишь как ее консорта.

Филипп кипел от ярости.

— Королева безумна! — кричал он. — Она ни капли не похожа на свою мать. Порой я гадаю, кто безумнее — королева или люди, которые настаивают на том, чтобы сделать ее своей правительницей.

Адмирал Кастилии стоял на своем.

— Я и многие другие со мной не позволим свершиться этому беззаконию, — сказал он. — Мы никогда не останемся в стороне, видя, как нашу королеву отправляют в заточение, чтобы другие правили вместо нее.

Филипп увидел, что ждать помощи от кастильских грандов бесполезно; он обратился к своим сторонникам, главным из которых был Хуан Мануэль, понимавший, что при правителе Филиппе в его руки попадет много лакомых кусков. Он постоянно находился рядом с Филиппом и уверял его, что в свое время они добьются своего, и Хуану принудят удалиться от дел, оставив поле чистым для Филиппа.

Филипп был щедр к тем, кого считал друзьями, и безрассудно раздавал им доходы, которые должны были идти на содержание государства. Хуан Мануэль, на которого он полагался как ни на кого другого, богател с каждой неделей; но Хуан был алчен; он перешел на сторону Филиппа, полагая, что Фердинанд отказал ему в должных почестях, и никак не мог насытиться.

Он страстно желал получить Сеговийский Алькасар, находившийся в ведении маркиза и маркизы де Мойя — последняя была той самой Беатрис де Бобадильей, лучшей подругой Изабеллы. Филипп, решив, что Алькасар следует отдать Хуану Мануэлю в награду за верность, послал приказ маркизу и маркизе немедленно покинуть крепость.

Приказ был передан в руки бесстрашной Беатрис де Бобадилье, которая ответила, что Алькасар будет передан лишь одной персоне, и персона эта — дочь Изабеллы, королева Хуана.

Филипп пришел в ярость, услышав это, и послал вперед войска, чтобы захватить Алькасар, а сам приготовился следовать за ними вместе с Хуаной.

Сопротивление Хуаны начинало слабеть. Усилия сохранять спокойствие были для нее непосильны. Если бы она могла побороть свою страстную нужду в Филиппе, она могла бы сохранять сдержанность; но он всегда был рядом, всегда дразнил ее, понимая, как он ей нужен, и наслаждаясь травлей. Он провоцировал ее проявить истерику перед грандами Кастилии, объявившими ее здоровой. Она знала это, но не всегда могла с этим бороться. И когда он насмехался над ней, ей хотелось броситься в его объятия, как она делала во многих прежних случаях, и умолять его быть ей хорошим и верным мужем.

— Филипп, — спросила она, — почему ты так жаждешь захватить Сеговийский Алькасар?

— Потому что эта дерзкая женщина отказала нам в нем.

— Она внушительная женщина. Я помню ее с детства. Она давала советы даже моей матушке.

— Она увидит, что мы не потерпим ее дерзости.

— И все же она была добрым другом. Разве тебе не следует оставить ее в покое из уважения к моей матушке?

— Я не намерен оставлять в покое тех, кто меня оскорбляет.

Губы его сжались, и недавно осознанный страх вернулся к ней.

— Зачем тебе нужен Сеговийский Алькасар?

Он не ответил.

— Я знаю, — вскричала она. — Ты хочешь сделать меня там пленницей. Сеговия станет для меня тем же, чем Аревало было для моей бабушки. Ты собираешься упрятать меня... прочь от мира. Ты хочешь заставить всех поверить, что я безумна.

Он по-прежнему молчал.

Она продолжала исступленно:

— Я не сделаю больше ни шагу. Я не позволю себя упрятать. Я не безумна. Я — Королева. Ты хочешь отнять у меня корону, но не получишь ее.

Филипп положил руку на уздечку ее испанской лошади, но она ударила его. Она услышала его тихий, дьявольский смех.

Теперь она была по-настоящему напугана; теперь она была уверена, что ее предчувствие верно. Он собирался заточить ее в Сеговии и объявить миру, что она больше не способна жить среди обычных людей.

Она соскользнула со своей испанской лошади и легла на землю.

— Я не сделаю больше ни шагу в сторону Сеговии, — объявила она.

Кавалькада остановилась, и Филипп был в восторге. Сейчас разыграется одна из тех сцен, которые непременно убедят всех очевидцев в ее безумии.

— Садись на свою испанскую лошадь, — тихо сказал он. — В Сеговии тебя ждут.

В его словах чудилась смертельная угроза, которая привела ее в ужас, и она корчилась на земле.

Филипп спрыгнул с коня и склонился над ней с притворной нежностью.

— Хуана, — произнес он так, чтобы все слышали, — молю тебя, сядь в седло. Ты хочешь, чтобы все говорили, что ты безумна?

Она посмотрела ему в глаза и испугалась его; и все же она знала, что ее величайший страх — не быть отрезанной от мира, а быть отрезанной от него.

Она послушно встала и села на свою испанскую лошадь; затем отвернулась от свиты и крикнула:

— Я не войду в Сеговию, ибо знаю, что ты задумал запереть меня там в Алькасаре.

Затем она поскакала вперед через поле и обратно, отказываясь ехать к Сеговии или вернуться по дороге, которой они прибыли.

Сгустились сумерки, наступила ночь; а Хуана продолжала скакать взад и вперед по окрестностям Сеговии, полная решимости не входить в город.

Филипп подумал: «Если кто-то еще сомневался в ее безумии, возможно ли это теперь?»

Ничто не могло порадовать его больше.

Такое поведение королевы Кастилии вряд ли можно было назвать здравомыслием.

***

Войска Филиппа изгнали Беатрис де Бобадилью из Сеговии, и теперь Алькасар находился во владении Хуана Мануэля.

По всей Кастилии зрело недовольство тем, что этот чужеземец явился к ним, захватывает их замки вместе с доходами и раздает их своим друзьям. Вскоре, говорили люди, все твердыни Кастилии окажутся в руках приспешников Филиппа, и старая кастильская знать утратит всякую власть в стране.

Филипп решил не входить в Сеговию, раз Хуана выказывала такой страх перед этим местом, и вместо этого отправился в Бургос, где он, Хуана и их свита разместились во дворце Коннетабля Кастилии, который принадлежал к семье Энрикес и был родственником Фердинанда.

Ввиду странного поведения Хуаны по пути в Сеговию, Филипп счел себя вправе выставить стражу у ее покоев, так что она оказалась под своего рода надзором.

Жена Коннетабля, принимавшая гостей, выразила обеспокоенность тем, что с королевой так обращаются, и в результате Филипп приказал ей покинуть дворец.

Это казалось верхом высокомерия, и шепотки против консорта королевы усилились; но Филиппа это мало заботило, и он смеялся над кастильцами вместе с Хуаном Мануэлем. У него были войска, и они заставят исполнять его волю. Он не сомневался, что вскоре окончательно упрячет Хуану и сам будет принят как полноправный правитель.

— Тем временем, — сказал он, — нам следует отпраздновать наши победы, мой дорогой Хуан. Сеговийский Алькасар попал в наши руки; теперь мы можем сказать, что то же самое случилось и с этим дворцом в Бургосе. Как только мы избавились от этой назойливой женщины, место стало нашим. Не думаешь ли ты, что это стоит небольшого празднества?

— Весьма стоит, Ваше Высочество, — согласился Хуан.

— Тогда займись этим. Устрой банкет, бал; а я покажу этим испанцам, как фламандцы могут побить их в любых состязаниях.

— Будет исполнено.

Пока они беседовали, явился паж, чтобы сообщить Филиппу, что в Бургос прибыл посланник от Фердинанда.

— Пусть его приведут ко мне, — сказал Филипп; и когда паж удалился, он улыбнулся Хуану Мануэлю.

— Интересно, какие депеши счел нужным прислать мне мой достойный тесть?

— О, его бояться нечего. У старого льва вырвали зубы. Он обнаружит, что быть всего лишь королем Арагона вместо Испании — совсем иное дело.

— Моя теща знала, как держать этого малого на месте. Должно быть, она была женщиной твердого нрава.

Хуан Мануэль на мгновение стал серьезен. Вспомнив великую королеву Изабеллу, он не мог не задаться вопросом, что бы она сказала, увидев его сейчас, предателем ее мужа.

Он отбросил эту мысль; поведение Фердинанда тоже не порадовало бы ее, рассудил он. Ему казалось, что если бы великая королева могла ожить, она была бы так опечалена поведением мужа, что уделила бы мало внимания Хуану Мануэлю.

Теперь его господином был Филипп, и интересы Филиппа были его собственными.

— Любопытно взглянуть, какие депеши привез этот малый, — продолжал Филипп. — Ты можешь остаться, и мы изучим их вместе.

Через несколько минут паж вернулся с посланником Фердинанда.

— Дон Луис Феррер, — объявил он.

И посланник Фердинанда поклонился человеку, который был уверен, что вскоре станет единоличным правителем Кастилии.

***

Торжества были великолепны. Хуан Мануэль устроил их так, чтобы угодить своему господину. Он хотел выказать благодарность за все блага, выпавшие на его долю с тех пор, как он поступил на службу к Филиппу; он хотел, чтобы тот знал, что он и впредь будет класть все свое мастерство к ногам господина.

Хуане позволили принять участие в празднествах.

Хуан сказал:

— На данном этапе неразумно запирать ее насовсем. Подожди, пока в наши руки перейдет больше крепостей.

— Будь уверен, — сказал Филипп, — будут и другие, столь же важные, как Сеговия и Бургос.

— Пусть она покажет людям, что она истинно безумна. Тогда они не смогут жаловаться.

Филипп согласился с этим. Но он твердо решил, что упрячет ее в столь же полное затворничество, в каком провела последние годы жизни ее бабушка.

Хуана присоединилась к пирам. Бывали дни, когда она была очень весела, и другие, когда ее одолевала меланхолия. Были времена, когда она спокойно принимала всеобщее почтение; были и другие, когда она запиралась в своих покоях.

Она призвала к себе посланника отца, Луиса Феррера, и потребовала новостей об отце: часто ли он говорит о ней или о ком-то из ее сестер; как ему живется с новой женой.

Луис Феррер охотно говорил с ней о Фердинанде, и Мануэль опасался, что он пытается устроить встречу отца и дочери, которая, он был уверен, может лишь навредить Филиппу.

— Нам следует присматривать за этим Луисом Феррером, — сказал он Филиппу. — Сдается мне, этот малый здесь не с добрыми намерениями.

Кульминация торжеств была намечена на теплый сентябрьский день. Ожидался банкет, более роскошный, чем все предыдущие, а после — игры в мяч, поскольку Филипп преуспевал в них и очень хотел показать кастильцам то, что он называл своим превосходным фламандским мастерством.

Хуана присутствовала на банкете. Она редко видела мужа таким веселым и думала о том, как он красив и какими уродливыми и лишенными изящества казались по сравнению с ним все остальные — и мужчины, и женщины.

Рядом с ней за столом сидел Луис Феррер, и она была этому рада, ибо знала: Филиппа тревожит, когда он видит их вместе, а это значило, что, пока она с Феррером, Филипп по крайней мере думает о ней.

Как только банкет завершился, начались игры в мяч, и здесь Филипп, несомненно, блистал, ибо победил всех соперников. Впрочем, гадала Хуана, как можно быть уверенной, не сочли ли его противники за благо позволить ему выиграть? И все же он играл с большим мастерством, и она была счастлива в этот миг видеть его раскрасневшимся и гордящимся своими достижениями с мальчишеским задором.

Когда игра была выиграна, ему стало очень жарко, и он потребовал пить. Впоследствии никто не мог с уверенностью сказать, кто подал ему тот напиток; одно было несомненно: он пил жадно и много.

Во время танцев и представлений, последовавших за этим, некоторые заметили, что он выглядит немного усталым. Но ведь игра в мяч была напряженной.

Удалившись в свои покои той ночью, Хуана лежала в постели, надеясь, что он придет к ней, хотя и знала, что этого не случится; через четыре месяца она ожидала рождения ребенка, так что он не придет — если только, конечно, не пожелает умилостивить ее, к чему он, казалось, был склонен в последнее время.

Там, в тишине своих покоев, Хуана начала размышлять о печали своей жизни и задаваться вопросом, не лежит ли проклятие на Испанском Доме. Она слышала подобную легенду во время смерти сестры. Ее брат Хуан умер, а его наследник родился мертвым; ее сестра Изабелла умерла в родах, и ее дитя последовало за ней в могилу. Остались Хуана, Мария и Каталина. Мария, возможно, счастлива в Португалии, но Каталина в Англии уж точно нет. Что же до нее самой, то, несомненно, никто не был так несчастен, как она.

Она с грустью подумала о бедах Каталины. Сестра рассказывала о них.

— Но я не слушала, — прошептала Хуана. — Я могла думать лишь о собственных страданиях, которые, я знаю, куда больше ее бед. Ибо какая трагедия может быть ужаснее для женщины, чем иметь мужа, которого она обожает со страстью, граничащей с безумием, но которому она настолько безразлична, что он планирует объявить ее сумасшедшей и отослать прочь?

Этой ночью во дворце раздавались странные звуки. Она слышала шум шагов и шепот голосов.

— Стоит ли будить королеву?

— Она должна знать.

— Она захочет быть с ним.

Хуана встала с постели и накинула халат.

— Кто здесь? — позвала она. — Кто там шепчется?

Вошла одна из ее женщин, выглядевшая испуганной.

— Врачи прислали весть, Ваше Высочество... — начала она.

— Врачи! — вскричала Хуана. — Весть о чем?

— Что Его Высочество в лихорадке и бреду. Ему сейчас пускают кровь. Не желает ли Ваше Высочество пройти к его ложу?

Хуана не стала отвечать; она помчалась через покои к комнатам Филиппа.

Он лежал на кровати, его светлые волосы потемнели от пота, а красивые голубые глаза смотрели на нее отсутствующим взглядом. Он что-то бормотал, но никто не понимал его слов.

Она опустилась на колени у кровати и воскликнула:

— Филипп, любимый мой, что случилось?

Губы Филиппа шевельнулись, но его стеклянный взгляд был устремлен сквозь нее.

— Он не узнает меня, — сказала она. Она повернулась к врачам. — Что это значит? Что произошло?

— Это простуда, Ваше Высочество. Несомненно, Его Высочество слишком разгорячился во время игры в мяч и выпил слишком много холодной воды. Это может вызвать лихорадку.

— Лихорадка! Так это лихорадка. Что вы делаете для него?

— Мы пустили ему кровь, Ваше Высочество. Но жар не спадает.

— Тогда пустите кровь снова. Не стойте здесь без дела. Спасите его. Он не должен умереть.

Врачи понимающе улыбнулись.

— Ваше Высочество напрасно тревожится. Это всего лишь легкая лихорадка. Его Высочество скоро снова будет играть в мяч на радость своим подданным.

— Он молод, — сказала Хуана, — и здоров. Он поправится.

Теперь она была спокойна, ибо ощущала ликование. Настал его черед быть в ее власти. Она никому не позволит ухаживать за ним. Она все будет делать сама. Теперь, когда он болен, она поистине королева Кастилии и хозяйка этого дворца. Теперь она будет отдавать приказы, и кому бы она ни повелевала, они должны повиноваться.

***

Весь остаток ночи она провела с ним, и утром ему, казалось, стало немного лучше.

Он открыл глаза и узнал ее, сидевшую рядом.

— Что случилось? — спросил он.

— У тебя был небольшой жар. — Она положила прохладную руку ему на лоб. — Я сижу у твоей постели с тех пор, как мне сообщили. Я выхожу тебя.

Он не возразил; он лежал, глядя на нее, и она подумала, каким беззащитным он выглядит: высокомерие исчезло, а его обычно румяные щеки побледнели. Она почувствовала к нему огромную нежность и сказала себе: «Как я люблю его! Больше всего на свете. Больше своих детей, больше своей гордости».

Он осознавал ее чувства, и даже сейчас, в своей слабости, наслаждался властью над ней.

— Я буду ухаживать за тобой, пока ты полностью не поправишься. Я не позволю ни одной другой женщине войти в эту комнату.

Его губы дрогнули в слабой улыбке, и она подумала, что он вспоминает первые дни их отношений, когда находил ее более желанной, чем сейчас.

Он попытался приподняться, но был очень слаб, и при движении гримаса боли исказила его лицо.

— В боку, — ответил он на ее немой вопрос, и, когда он откинулся назад, она увидела капли пота, выступившие на его гладком лбу и переносице его красивого носа.

— Я позову врачей, — сказала она. — Я пошлю за доктором Паррой. Я верю, что он лучший в стране.

— Я чувствую себя в безопасности... с тобой, — сказал Филипп, и губы его криво усмехнулись.

— Ах, Филипп, — мягко произнесла она, — у тебя много врагов, но тебе нечего бояться, пока я здесь.

Казалось, это утешило его, и она с ликованием сказала себе: «Он радуется, что я здесь. Мое присутствие утешает его. Он знает, что я защищу его. На время он любит меня».

Она улыбнулась почти лукаво.

— Теперь ты не считаешь меня безумной, Филипп?

Она взяла его руку, лежавшую на одеяле, и он слабо пожал ее в ответ, ибо чувствовал сильную слабость.

Она подумала: «Когда ты станешь сильным и здоровым, ты снова будешь насмехаться надо мной. Ты попытаешься убедить их, что я безумна. Ты попытаешься заточить меня в тюрьму, потому что хочешь мою корону только для себя. Но сейчас... я нужна тебе, и ты любишь меня, хоть немного».

Она улыбалась. Да, он забрал всю ее гордость. Когда-то он любил ее ради короны; а теперь любил ради безопасности, которую ощущал в ее присутствии.

«Но я люблю его всем своим существом, — напомнила она себе, — так что мне неважно, по какой причине он любит меня, лишь бы любил».

Она встала и тут же послала за доктором Паррой.

Никто другой не должен приближаться к нему. Она сама будет ухаживать за ним. Она запретит всем другим женщинам входить в эту комнату больного. Теперь приказывать будет она. Разве она не королева Кастилии?

***

Прошло четыре дня, прежде чем доктор Парра добрался до Бургоса, и к тому времени жар у Филиппа усилился. Он уже совершенно не осознавал, где лежит и кто за ним ухаживает. Бывали дни, когда он вовсе не говорил, лежа в забытьи, и другие, когда он бессвязно бормотал.

Хуана оставалась в комнате больного, твердо держась своего решения, что никто, кроме нее, не должен прислуживать ему. Он не принимал пищи, лишь изредка делал глоток питья, и Хуана не позволяла никому подавать его, кроме себя самой.

Никто не мог быть спокойнее, чем она в то время. Вся истерия исчезла; она передвигалась по комнате больного как самая расторопная сиделка и все время молилась о выздоровлении Филиппа.

Но после семи дней лихорадки его состояние начало стремительно ухудшаться, и доктор Парра распорядился поставить ему на плечи кровоносные банки и дать слабительные. Эти предписания были выполнены, но больному не стало лучше.

Теперь он впал в летаргию, из которой его невозможно было вывести; лишь время от времени он стонал и прикладывал руку к боку, что указывало на то, что он испытывает боль.

Утром 25 сентября того, 1506 года, на его теле выступили черные пятна. Врачи пребывали в недоумении, но теперь по всему дворцу крепли подозрения, что в тот день, когда Филипп, разгоряченный игрой, попросил пить, он выпил нечто большее, чем просто воду.

Поползли шепотки: «Кто принес питье?» Никто не мог сказать наверняка. Возможно, Филипп помнил, но был слишком слаб, чтобы говорить.

У Филиппа было много врагов, и величайшим из них был Фердинанд, которого вынудили отказаться от прав на Кастилию. Фердинанд был далеко, но люди вроде Фердинанда не совершали подобных деяний собственноручно; они находили других, кто делал за них грязную работу.

Вспомнили, что незадолго до того, как Филипп занемог, в Бургос прибыл посланник Фердинанда, Луис Феррер. Но об этом предпочитали помалкивать, ибо, если Филипп умрет, а Хуану признают безумной, то Фердинанд, несомненно, станет регентом Кастилии.

Поэтому лишь тайком люди спрашивали себя, кто отравил Филиппа Красивого. Публично же говорилось, что он жестоко страдает от лихорадки.

***

Он был мертв. Хуана не могла в это поверить. Врачи сказали, что это так, но этого не могло быть.

Он был так молод, всего двадцати восьми лет от роду, и был так полон жизненных сил. Это невозможно.

Они окружали ее, говоря о своей скорби, но она не слышала их; она видела только его, не таким, каков он был сейчас, лишенный жизни, а молодым, красивым, насмешливым, полным радости бытия.

«Он не умер, — твердила она себе. — Я никогда в это не поверю. Я никогда не покину его. Он останется со мной навеки».

Затем она подумала: «Теперь я могу оставить его себе. Я могу прогнать их всех. Я — правительница Кастилии, и нет никого, кто встал бы рядом и попытался вырвать у меня корону».

Они плакали; они говорили, что страдают вместе с ней. Как глупы они были! Словно они могли страдать так, как страдала она!

Теперь она выглядела по-королевски. На ее лице не было и следа безумия. Она была спокойнее любого из них.

— Отнесите его в зал, пусть он покоится там для прощания, — сказала она. — Оберните его в горностаевые мантии и наденьте на голову украшенный драгоценностями берет. Он будет прекрасен в смерти, как был прекрасен в жизни.

Они повиновались ей. Они завернули его в мантию из горностая на подкладке из богатой парчи; возложили на голову украшенный драгоценностями берет, а на грудь положили бриллиантовый крест. Его поместили на катафалк, покрытый золотой парчой, и снесли в зал. Там был установлен трон, и его усадили на него так, словно он был еще жив. Затем зажгли свечи, и монахи запели скорбные песнопения в зале смерти.

Хуана лежала у его ног, обнимая его колени; и так она оставалась всю ночь.

А когда тело забальзамировали и положили в свинцовый гроб, она отказалась покинуть его.

— Я никогда больше не оставлю его, — кричала она. — При жизни он часто оставлял меня; в смерти же — никогда.

И тогда показалось, что безумие вновь овладело ею.

***

Ее отнесли в ее покои, куда не проникал свет. Она была истощена, ибо не желала ни спать, ни есть. Лишь из-за слабости им удалось оттащить ее от гроба. Несколько дней она сидела в своей темной комнате, отказываясь от пищи; она не снимала одежды и ни с кем не разговаривала.

— Несомненно, — говорили домочадцы, — рассудок покинул ее.

Пока она оставалась взаперти, гроб перенесли из зала дворца в Бургосе в Картуху-де-Мирафлорес, и когда она узнала, что это сделано, то поспешно покинула свою темную комнату.

Теперь она снова была королевой, готовящейся со всей поспешностью следовать за гробом, отдавая приказы сшить траур, и чтобы одеяние это напоминало облачение монахини, ибо она желала быть навеки далекой от мира, в котором нет ее Филиппа.

Прибыв в церковь, она обнаружила, что гроб уже поместили в склеп, и приказала немедленно вынести его обратно.

Она не потерпит неповиновения. Она напомнила всем, что она — королева Кастилии, и ждет покорности. Так гроб вынесли из склепа.

Затем она крикнула:

— Снимите вощеные пелены с ног и с головы. Я желаю видеть его снова.

И когда это было сделано, она целовала эти мертвые губы снова и снова и прижимала его ступни к своей груди.

— Ваше Высочество, — прошептала одна из ее женщин, — вы истязаете себя.

— Что мне остается, кроме мук, когда его больше нет со мной? — спросила она. — Я предпочту иметь его таким, чем не иметь вовсе.

И она не желала оставлять тело мужа, но оставалась там, целуя и лаская его, как жаждала делать это при его жизни.

Она ушла лишь после того, как отдала строгий приказ не закрывать гроб. Она придет снова на следующий день, и на следующий, и до тех пор, пока гроб остается на этом месте, она будет приходить, чтобы целовать мужа и держать его мертвое тело в своих объятиях.

И так она и поступала. Приезжая каждый день из дворца в Бургосе, она оставалась у гроба, то взирая на мертвую фигуру в глубочайшей меланхолии, то хватая ее в объятия в неистовой страсти.

— Это правда, — говорили те, кто наблюдал за ней. — Она безумна... Это доказывает всё.

После встречи с Хуаной Катарина поняла, что ей не приходится ждать помощи от своих. Ее отец был поглощен собственными делами и, право, был куда менее способен помочь ей, выслав остаток приданого, чем при жизни ее матери. Что до Хуаны, та не помышляла ни о чем, кроме своей трагической одержимости мужем.

Настал тот самый месяц, в который, как верила Катарина, решится ее судьба в Англии.

Ее фрейлины болтали об этом важном дне — двадцать девятом числе; она слушала их и не корила. Она знала, что они будут говорить тайком, если не при ней.

— Двадцать девятого ему исполнится пятнадцать.

— Тот самый месяц, тот самый год.

— Тогда и увидим.

— Когда они поженятся, это изменит все наше положение. О, разве не чудесно было бы снова получить новое платье!

Катарина прервала их разговор.

— Глупо надеяться, — сказала она. — Принц был обручен со мной, но это было давно. Разве вы не понимаете: если бы свадьбе суждено было состояться, мы бы услышали об этом задолго до сего дня? Несомненно, шли бы великие приготовления к бракосочетанию принца Уэльского.

— Быть может, о свадьбе объявят, — сказала Франческа. — Возможно, они приберегают объявление, чтобы сделать его в день его пятнадцатилетия.

Катарина покачала головой.

— Разве король Англии обращается со мной как с будущей невесткой?

— Нет, но после объявления он может перемениться.

— Вы живете в грезах, — сказала Катарина.

Она смотрела на эти лица, которые прежде были так светлы, а теперь часто омрачались разочарованием и безысходностью.

Она знала, что о помолвке ее и Генриха забудут, как забывали о многих подобных помолвках, и что его пятнадцатый день рождения пройдет без всякого упоминания о браке, который должен был состояться в этот день.

Катарина заразилась отчаянием своих фрейлин и послала за доктором де Пуэблой.

Доктор прибыл, и один его вид заставил ее содрогнуться от отвращения. Он выглядел таким оборванным; казалось, на лице его застыло вечно заискивающее выражение, что, вероятно, объяснялось тем, что он постоянно извинялся перед Генрихом за Фердинанда, а перед Катариной — за свою неспособность улучшить ее участь. Ныне он был немощен и почти калека; он не мог пройти пешком или проехать верхом расстояние от своего скромного жилья на Стрэнде до двора, поэтому путешествовал в паланкине. Он испытывал постоянную боль от подагры и, поскольку очень давно не получал денег от Фердинанда, был вынужден жить на те крохи, что приносила его юридическая практика. Это было немного, ибо англичане не горели желанием консультироваться у испанца, и ему приходилось полагаться на живущих в Англии соотечественников. Он обедал в гостях, когда мог, а когда не мог — питался как можно дешевле; и был он гораздо более оборванным, чем Катарина и ее фрейлины.

Ему не повезло уже тем, что он раздражал Катарину; по натуре она была спокойной и сострадательной, но этот маленький еврей, возможно, потому что был послом ее отца при дворе, где она так нуждалась в помощи, доводил ее почти до исступления. Ей начинало казаться — ошибочно, — что если бы только у нее был человек, более достойный представлять ее отца и трудиться ради нее, ее положение не было бы столь плачевным, каким оно оставалось большую часть времени ее пребывания в Англии.

— Доктор де Пуэбла, — сказала Катарина, когда он, шаркая, подошел к ней и поцеловал ее руку, — понимаете ли вы, что пятнадцатый день рождения принца Уэльского наступил и прошел, а о браке, который когда-то предполагался между нами, не было сказано ни слова?

— Боюсь, я и не ожидал, что оно будет, Ваше Высочество.

— Что вы предприняли по этому поводу?

Пуэбла развел руками в хорошо знакомом жесте.

— Ваше Высочество, я ничего не могу поделать.

— Ничего! Разве вы здесь не для того, чтобы блюсти интересы моего отца, а разве они не мои?

— Ваше Высочество, если бы я мог склонить короля Англии к этому браку, не сомневайтесь, я бы это сделал.

Катарина отвернулась, потому что на язык просились едкие слова, а вид больного маленького человечка заставил ее устыдиться своего гнева.

— Неужели ничего так и не произойдет? — спросила она. — Как, по-вашему, я живу?

— Ваше Высочество, вам тяжело. И мне тяжело. Поверьте, я хорошо знаком с бедностью.

— Это тянется, и тянется, и тянется, — воскликнула она. — Выхода нет. Если бы я могла вернуться в Испанию...

Она осеклась. В этот миг она сделала открытие. Она не хотела возвращаться в Испанию, потому что всего того, к чему она желала вернуться, больше не существовало. Она тосковала по матери, но в Испании больше не было Изабеллы. Хотела ли она быть с отцом? Между ними никогда не было большой нежности, ибо его привязанность к детям всегда была окрашена надеждами на то, что они могут ему принести. Мария была в Португалии. Хуана стала странной. Хотела ли она поехать в Испанию, чтобы быть с Хуаной и ее мужем, наблюдать их бурные отношения, видеть, как этот красивый волокита постепенно сводит ее сестру с ума?

В Испании для нее ничего не было. Что же было в Англии? Ничего, кроме ослепительной перспективы брака с принцем Уэльским.

В этот миг Катарина поняла, что должна выйти замуж за принца или остаться на всю жизнь изгнанницей из Испании, ненужной чужестранкой на чужой земле.

Ей требовалась блестящая дипломатия, чтобы устроить этот брак, а у нее был лишь этот потрепанный, страдающий подагрой еврей.

Он говорил:

— Ваше Высочество, я сделал все, что мог. Поверьте, я не щажу себя...

Катарина покачала головой и пробормотала:

— Быть может, вы делаете все возможное, но мне не нравится, как идут эти дела. Можете идти. Если вам станет известно что-либо о намерениях короля, молю вас, придите ко мне, ибо я пребываю в тревоге.

Пуэбла, шаркая, вышел, и, покинув ее покои, с удивлением обнаружил, что щеки его влажны.

«Я измучен, — сказал он себе, — всей этой работой, которая ни к чему не привела. Я страдаю от боли; я больше не могу развлекать и веселить. Я пережил свою полезность. Вот почему старики льют слезы».

Оставшись одна, Катарина написала отцу. Она сообщила ему, что его посол в Англии больше не способен трудиться на ее благо или на благо Испании. Она умоляла его уделить внимание этому вопросу и назначить нового посла при дворе короля Тюдора ради Испании и ради его дочери, которая была вне себя от горя.

***

С нетерпением она ждала вестей от отца. Каждый день того лета казался более мучительным, чем предыдущий. Фрейлины не пытались скрыть своего недовольства. Они постоянно тосковали по Испании.

В доме вспыхивали вечные ссоры, и Катарина почти желала, чтобы донья Эльвира вернулась к ним и призвала всех к порядку. Франческа была беспокойнее остальных и, казалось, находила злобное удовольствие, обвиняя каждого члена свиты в интригах с целью удержать их в Англии. В глазах Франчески не могло быть греха тяжелее.

«Дело в том, — думала Катарина, — что им нужно замуж. Если бы Артур был жив, у них у всех были бы теперь достойные мужья и богатая, полная жизнь».

Ей казалось, что каждый месяц приходится опустошать свои запасы драгоценностей и столового серебра. Она чувствовала вину, когда продавала или закладывала эти вещи, но что она могла поделать? Расходы нужно было покрывать, и продажа серебра и украшений была единственным способом сделать это.

Наконец пришли вести из Испании, и когда она прочла о смерти Филиппа, то не смогла сдержать радости.

«Он был врагом моего отца, — сказала она себе, — он отвернул его от Кастилии и хотел отнять корону у Хуаны. Она сейчас несчастна, но это благо, что его не стало».

Она представила тайное торжество отца, ибо если Хуана неспособна править, то несомненно, что Фердинанд вернет себе Кастилию и регентство.

Она понимала, что это будет означать. Фердинанд станет более значимой фигурой в Европе, чем прежде, а то, как король Англии обращается с ней, во многом зависит от положения ее отца.

Так могла ли она считать эту внезапную и загадочную смерть своего красивого зятя доброй вестью? Она верила, что могла.

Пришло письмо от отца в ответ на то, в котором она просила о новом после.

«Почему бы тебе не быть моим послом? — писал Фердинанд. — Ты находишься при английском дворе уже несколько лет. Ты знаешь их обычаи; ты говоришь на их языке. В свое время я пришлю тебе посла, но пока ты можешь считать таковым себя. Слушай Пуэблу; он умный человек, возможно, умнее, чем ты полагаешь. Руководствуйся его советами. Он хорошо потрудился для Испании и, надеюсь, продолжит в том же духе».

Когда Катарина закончила читать, на ее щеках проступил слабый румянец. Она почувствовала себя бодрее, чем за долгое время. Теперь у нее появится интерес к жизни; теперь у нее будет больше власти, и она постарается верно служить отцу и в то же время устроить для себя более счастливую участь. А как она могла достичь такой участи? Ответ был один: только через брак с принцем Уэльским.

***

Король Англии просил почтить его своим присутствием. Она отправилась в его покои с большими надеждами, гадая, какие новости он ей сообщит.

Он был один и принял ее с любезностью, словно, как ей показалось, считал ее более важной персоной, чем во время их последней встречи.

После официального приветствия ей позволили сесть в его присутствии, и, обхватив лицо руками, король сказал:

— Это дело, которое, как я полагаю, я могу доверить вашим рукам с большей готовностью, чем чьим-либо иным.

— Ваше Высочество радует меня, — ответила она.

Генрих кивнул, выпятив нижнюю губу; выражение его лица было приятнее обычного.

— Я никогда не забуду тот день, когда ваша сестра, королева Кастилии, прибыла в Виндзор. Какое у нее было изящество! Какое очарование!

Катарина была озадачена. Она тоже никогда не забудет тот день, но ее больше поразила меланхолия Хуаны, чем ее изящество и очарование.

— С того дня и по сей я не забывал ее, — сказал король. Он помолчал, а затем продолжил: — Ныне вы действуете как посол вашего отца, поэтому я собираюсь доверить это дело вам. Я хочу, чтобы вы передали отцу, что я прошу руки королевы Кастилии.

Катарина затаила дыхание от изумления. Хуана... жена короля Англии! Она, обожавшая этого красивого, златовласого волокиту, станет женой этого стареющего человека с холодным, жестким лицом и переменчивым нравом! Это невозможно.

Но так ли это? Королевские браки бывают нелепыми. И если этот станет явью, ее сестра будет в Англии, королевой Англии. Разумеется, сестру королевы Англии нельзя унижать. Конечно же, она сможет жить в условиях, достойных ее родства с королевой.

И какая радость — иметь родную сестру в Англии!

Беспокойные мысли Катарины внезапно прервались. Но выйти замуж за короля... Она вспомнила свои чувства, когда ей предложили его в качестве следующего жениха. Она содрогнулась от отвращения, и все же обрадовалась мысли, что Хуана займет то место, которым она гнушалась.

Но этому не бывать. Хуана безумна. Теперь, когда Катарина услышала новые слухи о странном поведении сестры, она почти не сомневалась в этом.

Король пристально наблюдал за ней. Ей нужно научиться владеть своим лицом. Она надеялась, что не выказала отвращения.

Казалось, он ничего не заметил и улыбался почти бессмысленно, как деревенский увалень при мысли о невесте. Словно он влюбился в Хуану. О нет, нет! Генрих VII никогда не мог влюбиться... разве что в корону. Вот и ответ. Он влюблялся в корону Кастилии.

Она должна быть хитрой. Она не должна говорить ему, что считает этот брак омерзительным, потому что он старик, а ее сестра безумна.

Если она прислушается к его планам, если будет действовать с ним заодно, он, возможно, вознаградит ее. Она больше не глупая девчонка. Она женщина, пережившая тяжкие лишения и глубокое унижение, и мало что могло бы заставить испанскую инфанту страдать еще сильнее.

Она спокойно произнесла:

— Я передам отцу вашу просьбу.

Генрих кивнул, все еще улыбаясь той улыбкой, что так странно смотрелась на его суровом лице.

— Вам следует написать сестре и рассказать о прелестях английского двора. Скажите ей, что я был верным мужем одной королеве и буду таковым для другой. Вы будете ходатайствовать за меня; а от кого такая мольба может исходить действеннее, чем от родной сестры?

Так Катарина в своей новой роли посла приготовилась положить начало ухаживаниям этой нелепой пары — Генриха Тюдора, короля Англии, и Хуаны, королевы Кастилии, которую теперь начинали называть Хуаной Безумной.

Когда Хуана получила предложение высказаться насчет брака с Генрихом Тюдором, она пожала плечами и тут же выбросила это из головы. Ее заботило лишь одно: удержать Филиппа при себе теперь, когда он был мертв.

Она часами сидела в одиночестве в своей затемненной комнате, облаченная в траурные одежды, подобные монашеским, с огромным капюшоном, скрывавшим большую часть лица.

Она бормотала про себя:

— Женщины... Пусть ни одна женщина не приближается ко мне. Они и теперь пытаются отнять его у меня. Так было всегда. Куда бы он ни пошел, они искали его. Он не мог бы скрыться от них, даже если бы пожелал... но, конечно, он не желал. Теперь они не отнимут его у меня.

Иногда ее слуги слышали дикий смех, доносившийся из ее покоев. Рыданий они не слышали никогда. Она не проронила ни слезинки с момента его смерти. Когда на нее находила меланхолия, она могла сидеть молча часами напролет.

Она почти ничего не ела, и тело ее под развевающимися монашескими одеждами стало жалобно худым. Но бывали времена, когда она велела музыкантам играть для нее, ибо только музыка могла ее успокоить. Она посылала за своими менестрелями, и они играли ей в темной комнате, пока она не уставала от них и не прогоняла прочь.

Теперь в ее свите не было женщин, кроме одной — ее прачки.

— И даже за ней я должна следить, — часто шептала она себе.

Тогда она посылала слуг-мужчин проверить, что делает прачка, и приказывала привести ее к себе.

— Стирай белье здесь, — кричала она, — чтобы я видела, чем ты занята.

И в королевские покои вносили воду и лохани, а бедная сбитая с толку прачка стирала белье под подозрительным оком королевы.

Неудивительно, что слухи о ее безумии росли.

Срок ее беременности был велик, и иногда она заговаривала об этом.

— Не так давно он был здесь, — говорила она, кладя руки на живот, чтобы почувствовать движение ребенка. — Он был счастлив видеть, как растет его семья. Надеюсь, скоро я смогу сказать ему, что у нас еще один мальчик.

Случалось, к ней приходили некоторые гранды и умоляли проявить интерес к государственным делам, напоминая, что она — королева.

Но она лишь качала головой.

— До самой смерти я не буду делать ничего иного, кроме как молиться за душу моего мужа и охранять его мертвое тело, — говорила она. — Ни на что другое времени нет.

Им оставалось лишь качать головами и ждать возвращения Фердинанда.

Год подходил к концу, наступил декабрь. В январе должен был родиться ее ребенок, и те, кто желал ей добра, говорили себе, что с появлением дитя она забудет эту одержимость мертвым телом мужа.

В один холодный декабрьский день она отправилась слушать мессу в картезианский монастырь, где покоилось тело Филиппа. Вскоре, говорили люди, она не сможет совершать даже этот короткий путь из дворца, обремененная беременностью. Она прошла через обычную церемонию целования губ мужа и объятий его ног; и вдруг внезапно объявила:

— Его волей было, чтобы его похоронили в Гранаде. Он достаточно задержался здесь. Я отвезу его в Гранаду. Прошу, готовьтесь к отъезду немедленно.

— Ваше Высочество, — ответили ей, — сейчас зима. Вы не сможете пересечь кастильские степи в это время года.

Она выпрямилась во весь рост, и глаза ее дико сверкнули.

— Его волей было отправиться в Гранаду, и мое желание — отвезти его туда.

— С наступлением весны...

— Сейчас, — сказала она. — Мы выезжаем сегодня.

Это было поистине безумие. Она предлагала пересечь снежные пустоши между Бургосом и Гранадой в лютый холод, будучи сама на восьмом месяце беременности!

Монахи делали все возможное, чтобы отговорить ее. Она разгневалась; она напомнила им, что она их королева.

— Он больше не останется в этом месте, — кричала она. — Оно недостойно его. Готовьтесь немедленно, говорю я вам.

— Но погода, Ваше Высочество...

— Он не почувствует погоды. Он никогда не любил жару. Он любил свежий воздух. Холодные ветры бодрят его, говорил он. — Вдруг она закричала: — Почему вы медлите? Не смейте ослушаться меня. Если ослушаетесь, вам же будет хуже. Готовьтесь немедленно. Мы везем его в Гранаду сегодня же.

***

Процессия медленно прокладывала свой мучительный путь через заснеженные плоскогорья. Ветер пронизывал одежды епископов, певчих, церковников и слуг. Единственной, кто не чувствовал холода, была королева, которую в монашеском одеянии несли по неровной земле в паланкине.

В свите не было никого, кто не надеялся бы, что ребенок королевы родится раньше середины января, когда его ожидали. Они молились о чем угодно, что могло бы положить конец этому кошмарному путешествию.

Рядом с паланкином, накрытый бархатным покровом, двигался катафалк, чтобы он никогда не исчезал из поля зрения королевы. Пока они шли, долгом певчих было распевать скорбные песнопения.

В сумерках королева неохотно позволяла кортежу остановиться на постоялом дворе или в монастыре, и там каждую ночь гроб должны были открывать, чтобы королева могла броситься на мертвое тело, снова и снова целуя эти безмолвные губы.

Наблюдавшие за этим ритуалом спрашивали себя, как долго им еще оставаться во власти прихотей безумной женщины.

Однажды ночью гроб внесли в здание, которое сочли монастырем; и там, перед входом, при свете факелов гроб открыли, и началась жуткая церемония.

Пока она длилась, из здания появилась фигура, сопровождаемая двумя другими.

Один из епископов сказал:

— Мы пришли с королевой, чтобы отдохнуть здесь ночь.

— Я приготовлюсь принять Ее Высочество, — последовал ответ.

Но при звуке этого высокого, мелодичного голоса Хуана вскочила на ноги, глаза ее внезапно вспыхнули.

— Это женщина! — закричала она. — Подойди сюда, женщина. Нет... нет. Оставайся на месте. Я сама подойду к тебе. Ты к нему не приблизишься.

— Я аббатиса, Ваше Высочество, — произнесла женщина.

Хуана закричала на своих епископов:

— Как вы посмели привезти меня сюда! Здесь женщины. Это место полно женщин. Вы знаете, я не позволю ни одной женщине приблизиться к нему.

— Ваше Высочество, это монахини...

— Монахини — тоже женщины, — отрезала она. — Я не доверяю женщинам. Закройте гроб. Мы едем дальше.

— Ваше Высочество, ночь холодна и темна.

— Закройте гроб! — Она повернулась к аббатисе. — А ты... ступай обратно в свой монастырь. Не смей и шагу ступить наружу, пока мы не уедем. Говорю тебе, ни одна женщина не приблизится к нему.

Аббатиса поклонилась и удалилась, благодарная за то, что безумная королева не станет ее гостьей.

Гроб закрыли; процессия покинула пределы женской обители и двинулась дальше в надежде, что следующим прибежищем окажется мужской монастырь.

Так продолжалось это унылое путешествие, мучительно медленное.

Все испытали огромное облегчение, когда добрались до деревни Торкемада, ибо здесь у Хуаны начались схватки, и даже она поняла, что ехать дальше не сможет. За какие-то три недели они преодолели всего тридцать миль.

Гроб установили так, чтобы она могла видеть его и быть уверенной, что ни одна женщина не подойдет близко; и 14 января того, 1507 года, родился ее ребенок.

Это была девочка, и она назвала ее Каталиной в честь сестры, из-за которой порой ее мучила совесть.

«Она была несчастна, совсем как я, — думала Хуана, — и все же я не стала слушать ее повесть о страданиях».

Она лежала в меланхоличном молчании, с ребенком на руках, не сводя глаз с того единственного, что осталось ей от ее веселого и бессердечного Филиппа.

***

В Англии Генрих с нетерпением ждал вестей о своем предполагаемом браке с Хуаной.

Он послал за Пуэблой, и подагрического старика доставили в Ричмонд в паланкине.

— Я не слышу из Испании ничего касательно моих предложений, — начал он. — Похоже, они пришлись не ко двору.

— Ничто, Ваша Светлость, не было бы для Испании более желанным, чем брак между Вашим Высочеством и королевой Хуаной.

— Тогда почему я ничего не слышу?

— Мой господин все еще в Неаполе, и у него много хлопот.

— А сама королева Кастилии?

— Она совсем недавно овдовела и только что разрешилась от бремени...

Эти слова лишь усилили нетерпение Генриха. Вот женщина, родившая нескольких детей. Будь она его женой, он мог бы не сомневаться, что произведет на свет множество мальчиков. Она уже родила двух здоровых сыновей, а ей всего двадцать восемь. Разумеется, она способна родить еще. Она доказала свою плодовитость. Разве не оставил ее муж беременной, когда умер? И это при том, что, как говорили, большую часть своего внимания он уделял другим женщинам.

Пуэбла, привыкший теперь к раздражительному нраву Генриха, напомнил ему, что рассудок Хуаны считается несколько неустойчивым.

— Я видел ее здесь, в Англии, и был впечатлен ее очарованием и красотой, — сказал король. — Я не заметил никаких признаков безумия. И все же... если окажется, что она безумна, я не сочту это препятствием для брака, ибо она доказала, что этот душевный недуг не мешает ей рожать детей.

— Я передам моему господину слова Вашей Светлости.

Генрих кивнул, и знакомая гримаса боли исказила его лицо, когда он пошевелился в кресле.

— Есть еще одно небольшое дело, — продолжил он. — Его Высочество Фердинанд вполне может вернуться на положение, которое занимал сразу после смерти королевы Изабеллы. Он вернется к власти как регент Кастилии и правитель Испании — то есть, если его дочь действительно неспособна занять свое место на троне. Он не предпринял никаких попыток выплатить остаток приданого своей дочери. Напишите ему следующее: если он в скором времени не оплатит этот давно просроченный счет, у меня останется лишь один путь. Я буду вынужден считать брак между его дочерью Катариной и принцем Уэльским расторгнутым.

Пуэбла воспрянул духом. Это был знак, что брак между Катариной и юным Генрихом все еще возможен. Условия Генриха таковы: остаток приданого, не выплаченного после смерти Артура, и брак с Хуаной.

***

Хуана восстанавливалась после рождения дочери Каталины медленно. Спутники, сопровождавшие ее в тридцатимильном переходе от Бургоса, надеялись, что, поправившись, она сосредоточится на ребенке и оставит безумную затею везти труп мужа в Гранаду таким манером.

Пока Хуана лежала в своих покоях, с колыбелью дочери рядом и гробом, установленным в комнате так, чтобы она могла смотреть на него в любой час дня и ночи, один из слуг пришел сообщить ей, что некий монах, прослышав о ее пребывании в Торкемаде, проделал долгий путь, чтобы увидеть ее. У него были для нее важные вести.

Хуану не интересовали никакие вести, что могли ей принести; но она согласилась принять монаха, и когда человек предстал перед ней, она посмотрела на него печальными глазами, явно выказывая равнодушие.

Человек был покрыт дорожной пылью; глаза его блуждали дико. Когда он поклонился, взгляд его тут же упал на гроб и застыл на нем; наблюдая за ним, Хуана стряхнула апатию, охваченная волнением.

— Ваше Высочество, — воскликнул монах, — у меня было видение.

— О ком?

Монах указал на гроб.

— Я видел, как он восстал из него. Он вышел, сияющий и прекрасный.

Хуана села в постели, чтобы лучше видеть лицо монаха.

— Он восстал из мертвых! — прошептала она.

— Да, Ваше Высочество. Он сбросил вощеные пелены и предстал целым и невредимым; и было великое ликование.

— Это пришло к тебе во сне?

— Как видение, Ваше Высочество. Я постился много дней и еще больше провел на коленях в смиренном уединении. И тогда мне явилось это видение. Он покинул свой гроб и вышел отсюда на улицы. Я ясно видел его на этих самых улицах... и я знал, что именно в Торкемаде супруг королевы восстал из мертвых.

— Здесь, в Торкемаде! — вскричала Хуана, в экстазе ломая руки. — Значит, по божьей воле мы покинули Бургос... пришли сюда и были вынуждены остановиться в Торкемаде. О, слава Богу и всем Его святым! Здесь, в Торкемаде, мой Филипп восстанет из мертвых.

— Я спешил изо всех сил, чтобы поведать Вашему Высочеству.

— Благодарю тебя от всего сердца. Ты будешь щедро вознагражден.

Монах закрыл глаза и склонил голову.

Волнение охватило деревню Торкемада. Все ждали чуда. У дома, где разместилась Хуана, собирался народ; люди приходили из соседних деревень в ожидании чуда.

Хуана совершенно переменилась; вся ее меланхолия была отброшена; она была весела — не истерически, но с тихим умиротворением. Она была уверена, что монах — святой человек и что Филипп вот-вот вернется к жизни.

Она несла вахту у гроба, полная решимости первой приветствовать его возвращение к жизни. Тогда он услышит, как она хранила его при себе, и будет так счастлив пробудиться от смерти рядом с ней, а не во мраке какого-нибудь унылого склепа, что проникнется к ней благодарностью. Если ему и требовалось доказательство ее любви, теперь он его получит.

Монах, щедро вознагражденный, покинул Торкемаду, но зеваки продолжали прибывать. Лето выдалось жарким, и деревня никогда еще не вмещала столько людей; поскольку дома были переполнены, многие были вынуждены спать на улице и в полях.

В полуденный зной один из паломников внезапно рухнул и лежал, стеная в сильной лихорадке. Он умер почти мгновенно, и в тот же день та же участь постигла еще троих. Не успел наступить следующий день, как толпы в Торкемаде и окрестностях поняли, что кто-то принес к ним чуму, и пришли в ужас.

Хуане принесли весть, что в Торкемаде чума.

— Ваше Высочество, — сказал один из ее епископов, — нам следует приготовиться покинуть это место со всей поспешностью.

— Покинуть! — закричала она. — Но именно здесь мой Филипп вернется к жизни.

— Ваше Высочество, каждый час промедления подвергает опасности вас и ребенка.

— Наша вера подвергается испытанию, — ответила она. — Если я покину Торкемаду сейчас, чуда не случится.

Снова и снова предпринимались попытки убедить ее. Хуана упорствовала.

Так, пока в Торкемаде свирепствовала чума, Хуана оставалась там с новорожденной дочерью и останками мужа, ожидая чуда.

***

Все лето Хуана оставалась в Торкемаде. С уходом жары чума отступила, а Хуана все так же бдела над гробом, ожидая чуда.

Временами она верила, что Филипп и впрямь восстал из мертвых, и слуги слышали, как она шепчет ласковые слова или громко корит его за неверность. Странное это было семейство, что обосновалось в деревне Торкемада. Королева Кастилии, живущая скромно, без женщин в свите, кроме прачки; юная принцесса, которая росла здоровой вопреки условиям жизни; и останки в гробу, которые регулярно осыпали поцелуями и заключали в объятия.

Но однажды в Торкемаде случилось великое ликование. Новость разлетелась быстро, и все в этом мрачном доме узнали, что дни ожидания сочтены.

Фердинанд прибыл в Валенсию. Теперь во всей Кастилии воцарятся закон и порядок.

***

— Я должна отправиться навстречу отцу, — объявила Хуана. — Он будет ждать этого от меня.

Она либо забыла пророчество монаха, либо оставила всякую надежду на его исполнение, ибо почти с облегчением готовилась к отъезду.

Она не желала видеть солнце, говорила она. Она вдова, и потому впредь жизнь ее пройдет во тьме. Она будет путешествовать только по ночам, при свете факелов, и куда бы она ни направилась, муж последует за ней.

Напрасно те, кто пекся о ее удобстве, пытались отговорить ее; любое сопротивление ее воле приводило ее в припадки ярости. Ей должны повиноваться. Она заставит их помнить, что, хотя она и самая несчастная вдова в мире, она их королева и ждет от них покорности.

И снова кортеж тронулся в путь. Рядом с ней двигался катафалк, чтобы она не теряла из виду гроб Филиппа. Они передвигались при свете факелов, и путь был тяжелым и очень медленным. Певчие на ходу распевали унылые похоронные гимны, а Хуана, верхом или в своем паланкине, ехала в неизменном меланхоличном молчании.

В Тортолесе Фердинанд и его дочь встретились лицом к лицу.

Увидев ее, Фердинанд ужаснулся. Они не виделись много лет, но течение времени не могло полностью объяснить столь великую перемену. Почти невозможно было поверить, что эта скорбная женщина с тоскливыми глазами, в которых таилось безумие, — его веселая дочь, что часто шокировала мать своим необузданным нравом.

Хуана тоже была тронута. В эти первые мгновения встречи она перенеслась в дни своего детства, когда она, брат, сестры, отец и мать были все вместе.

Она опустилась на колени и схватила отца за руки, а Фердинанд, удивленный собственным волнением, тоже преклонил колени и, обняв ее, нежно прижал к себе.

— Дочь моя, дочь моя, — пробормотал он, — что случилось, что довело тебя до такого?

— О, отец мой, — прошептала она, — я страдала так, как мало кому выпадает страдать. Я потеряла все, что любила.

— У тебя есть дети. Они могут принести великое утешение.

— Это и его дети тоже, — сказала она, — но когда он умер, солнце ушло из моей жизни. Теперь вокруг лишь тьма, ибо настала вечная ночь.

Фердинанд поднялся с колен, его волнение улетучилось. Если Хуана действительно так безумна, какой кажется, то путь будет легок. Теперь он мог быть уверен, что возьмет регентство.

— Я позабочусь о тебе теперь, — сказал он, и она не заметила блеска в его глазах; не увидела она и скрытого смысла в его словах.

— Для меня радость, что вы пришли, — сказала она.

Фердинанд откинул черный капюшон и поцеловал ее в лоб.

«Она и впрямь безумна, — подумал он. — В этом нет сомнений. Регент Кастилии, пока Карл не достигнет совершеннолетия! Впереди у него много лет правления».

— Мы не можем оставаться здесь, в Тортолесе, — сказал Фердинанд. — Нам следует отправиться туда, где мы сможем жить и обсуждать государственные дела с удобством.

Она не возразила, и он был в восторге, что она, казалось, готова согласиться со всем, что он говорит; но вскоре он обнаружил, какой упрямой она может быть.

— Я путешествую только по ночам, — заявила она.

Он изумился.

— Путешествовать по ночам! Но как это возможно? Путь займет вчетверо больше времени.

— Быть может, и так, но я не спешу. Я скрыта от солнца и дневного света. Отныне жизнь моя будет проходить во тьме.

— Разумеется, мы не можем ехать ночью. Ты должна прекратить это безрассудство.

И тут он увидел это — вспышку упрямства, и вспомнил, что она дочь Изабеллы. На ум пришли схожие конфликты; он вспомнил, как часто его воля сталкивалась с волей Изабеллы и как Изабелла неизменно побеждала, потому что была королевой Кастилии, а он — лишь ее консортом. Теперь же дочь Изабеллы напоминала ему, что она — королева Кастилии, а он — всего лишь ее отец.

Фердинанд решил тогда, что вся Кастилия должна узнать: Хуана страдает от периодического помрачения рассудка, на нее нельзя положиться. Единственный способ удовлетворительно управлять Кастилией — через регента, пока королева проводит жизнь в уединении.

Пусть путешествует по ночам. Пусть возит с собой гроб мужа; пусть ласкает труп, когда ей вздумается. Все это поможет людям понять, что королева поистине безумна.

Так Фердинанд ехал днем, а Хуана — ночью; и когда Хуана поняла, что они направляются в Бургос, город, полный самых мучительных воспоминаний — ибо именно там умер Филипп, — она отказалась ехать дальше.

Она остановилась в Аркосе и обосновалась там. Напрасно слуги протестовали, что она выбрала самое нездоровое место в Испании. Она возражала, что ей нет дела до погоды. Холод ничего не значил для нее; она больше не чувствовала ничего, кроме скорби.

Фердинанд не стал возражать. Он мог подождать.

Она облегчала ему задачу убедить народ, что их королева безумна, и тогда он перестанет бояться любых ее действий. С огромной энергией он принялся приводить свои дела в порядок.

Он читал депеши от Пуэблы. Пуэбла стареет; он пошлет нового посла в Англию; он должен попытаться еще раз устроить брак своей младшей дочери с принцем Уэльским.

Стоял промозглый февральский день, и холодный туман окутывал окрестности. Изящный иностранец явно находил погоду отвратительной, а его свита, прекрасно осведомленная о его вспыльчивом нраве и привычке говорить все, что думает, перешептывалась о том, что остается лишь надеяться на улучшение погоды до прибытия в Лондон.

Путь от побережья занял несколько дней, и они остановились на ночлег на постоялом дворе в нескольких милях от столицы. Их прибытие вызвало некоторое волнение в гостинице, ибо было известно, что группа, должно быть, направляется к королевскому двору, и даже среди судола и поварят пошли толки: не означает ли это свадьбу принца Уэльского с вдовой брата, а может быть, и невесту для короля.

Это была не первая группа испанцев, которую они видели; но дворянин, явно бывший самой важной персоной в свите, оказался господином весьма обидчивым. Он жаловался на то и на это, и хотя был слишком надменен, чтобы говорить с ними, они прекрасно чувствовали его привередливость.

Дон Гутьерре Гомес де Фуэнсалида, однако, пребывал далеко не в дурном расположении духа. Погода могла быть скверной, и он ненавидел неудобства путешествий, но был совершенно уверен, что завершит миссию, на которой этот глупец Пуэбла спотыкался столько лет, и завершит ее к такому удовольствию своего господина, что на него посыплются великие почести.

«Какая тщетность, — говорил он себе, — позволять такому человеку, как Пуэбла, вести эти деликатные дела! Еврей без положения! Дипломатией должны заниматься только дворяне».

Дон Гутьерре был преисполнен самодовольства. Сам он принадлежал к семье, чью славную родословную можно было проследить вглубь веков; он был богат; он состоял на дипломатической службе своей страны не ради финансовой выгоды, а ради почестей. Недавно он прибыл от двора Филиппа Красивого, а ранее представлял Фердинанда при дворе Максимилиана. Он был прекрасно осведомлен об интригах предателей вроде Хуана Мануэля и никогда не отступал от дела Фердинанда. Теперь, когда Филипп был мертв, а Хуану почти повсеместно признали безумной, настало время Гутьерре Гомеса де Фуэнсалиды; ему достанутся награды за верность, и когда он успешно устроит брак между дочерью Фердинанда и принцем Уэльским, Фердинанд будет ему искренне благодарен.

Пока он предавался этим размышлениям, на постоялый двор прибыл посетитель; он прискакал в сопровождении нескольких слуг и тут же спросил у одного из слуг Гутьерре, могут ли его проводить к господину.

— Я прискакал из Лондона, — сказал он, — с единственной целью поприветствовать дона Гутьерре Гомеса де Фуэнсалиду и иметь удовольствие вернуться с ним в столицу.

Гутьерре, польщенный тем, что столь знатный господин нанес ему визит, хотя этого требовала простая вежливость и он, безусловно, ожидал подобного, приказал немедленно провести гостя к нему.

— Я доктор Николас Уэст, епископ Илийский, — представился вошедший. — Я прослышал, что вы прибыли, и пришел ввести вас в придворные круги по прямому повелению Его Высочества короля.

— Мне очень приятно познакомиться с вами, — ответил Гутьерре.

Хозяин постоялого двора, немного смущенный столь важными гостями, предоставил отдельную комнату, где двум джентльменам подали угощение.

Когда они поговорили об опасностях морских путешествий и погоде в Англии, то перешли к истинной цели встречи.

— Нынешней зимой король не отличается таким добрым здоровьем, как прежде, — пояснил доктор Уэст. — Поистине, врачи не отходят от него ни на шаг.

— Что за недуг у Его Милости?

— Уже несколько лет его мучают боли в теле, а суставы настолько утратили подвижность, что ему зачастую больно ступать на землю. Эти боли всегда усиливаются в зимние месяцы. Но этой зимой он страдал больше обычного. Его одолевали простуды и кашель, из-за которых он много недель не вставал с постели. Врачи не позволяют ему подолгу беседовать с министрами, а бывают дни, когда они умоляют его вовсе никого не принимать.

— Я понимаю, — сказал Гутьерре. — Это означает, что мой прием может отложиться?

— Весьма вероятно.

— Значит, мне придется ждать, пока он не призовет меня к себе. Тем временем я навещу инфанту. Не сомневаюсь, она жаждет получить вести от отца.

— Об этом я должен вас предостеречь. Придворный этикет гласит, что послы не должны посещать никого из членов королевской семьи, пока не будут приняты королем.

— Вот как? Это ставит меня в несколько затруднительное положение... если только я не получу аудиенцию у короля в ближайшее время.

— Можете быть уверены, что как только здоровье Его Милости улучшится, он примет вас. Он жаждет получить вести от своего друга и брата, короля Фердинанда.

— Он не может желать этих переговоров сильнее, чем мой господин.

— У вас есть планы, где остановиться?

— Да. Я думал пожить некоторое время в доме Франческо Гримальди, который, как вы знаете, является лондонским представителем генуэзского банка.

Доктор Уэст кивнул. Он понимал, что это знаменательно. У него не было сомнений: Фердинанд теперь готовится выплатить остаток приданого Катарины, и Гримальди привлекут для ведения этого дела.

— Не могу представить более удачного решения, — сказал он.

Беседа продолжалась в самой приятной манере. Доктор Уэст поведал новому испанскому послу о делах при дворе. Он говорил о популярности и обаянии принца Уэльского, который становился все более значимой фигурой для народа по мере того, как его отец дряхлел.

Глаза испанского посла блеснули от удовольствия.

Не было сомнений, что его главной целью приезда в Лондон было заключение брака между дочерью его господина и принцем Уэльским.

***

Франческо Гримальди был рад приветствовать испанского посла. Гримальди давно перешагнул порог среднего возраста, но жил на широкую ногу, любил веселье и приветствовал любые развлечения. Он был проницательным дельцом, сколотившим значительное состояние, и потому мог принимать дона Гутьерре Гомеса де Фуэнсалиду с той роскошью, к которой тот привык.

За столом Гримальди подавали превосходную еду и вина, а Гутьерре не был самым сдержанным из людей.

Значит, приданое, принесшее столько бед инфанте, наконец-то будет выплачено? Сколько лет прошло с тех пор, как она прибыла в Англию невестой, полной надежд? Должно быть, почти семь. И какую печальную жизнь вела бедная леди после смерти принца Артура!

Гутьерре нашел Гримальди не только занимательным собеседником, но и полезным человеком, ибо тот мог снабдить его придворными сплетнями, которые никогда не попадали в государственные бумаги.

Посол не видел причин менять жилье, так как чувствовал себя совершенно комфортно в доме Гримальди, расположенном недалеко от двора.

В день его прибытия в дом банкира к нему явился молодой человек. Он смиренно представился сыном доктора де Пуэблы, который глубоко сожалеет, что не может нанести визит послу, так как прикован к постели приступом подагры.

Гутьерре посмотрел вниз вдоль своего длинного аристократического носа на смиренного сына смиренного отца. Ему не терпелось показать этим людям, что он, Командор ордена Мембрилья, отпрыск древнего рода, твердо намерен не слушать лепет выскочек, которые к тому же низкого происхождения, да еще и марраны.

— Передайте отцу мои сожаления и пожелания скорейшего выздоровления, — сказал он холодно.

— Мой отец надеется, что вы навестите его, как только Ваше Превосходительство сочтет это удобным. Он просил меня передать вам, что дело, ради которого вы прибыли в Англию, очень сложное, и, поскольку англичане чрезвычайно проницательны, он хотел бы как можно скорее ознакомить вас со всеми подробностями.

Гутьерре наклонил голову и пробормотал, что примет это к сведению.

Он не стал назначать время визита в резиденцию своего коллеги-посла, и молодой человек был вынужден удалиться в некотором недоумении.

Когда он ушел, Гутьерре дал волю гневу.

«Неужто этот еврей думает, что может учить меня придворным манерам?» — спросил он себя. Он покажет доктору де Пуэбле — и их господину, Фердинанду, — что единственные послы, достойные этого звания, — это люди благородной крови.

***

Катарине принесли весть, что посол ее отца находится в Англии, и она возрадовалась. Она была полна оптимизма. Дела ее отца вновь шли в гору, и она знала, что ее собственные перспективы будут колебаться вместе с взлетами и падениями отцовской власти.

Она горько плакала, услышав новости о странном поведении Хуаны и о том, как та возит с собой мертвое тело мужа, отказываясь расстаться с ним. Она уже привыкла слышать, как сестру называют «безумной королевой»; но она все еще пыталась устроить брак между Хуаной и Генрихом, потому что Генрих так желал этого, и, говорила она себе: «Если Хуана приедет в Англию, я смогу присматривать за ней; и уж, конечно, она не сможет привезти сюда тело своего мертвого мужа». Катарина верила, что как только Хуану удастся убедить похоронить Филиппа, к ней начнет возвращаться рассудок.

Она не упускала из виду тот факт, что в результате безумия Хуаны Фердинанд обрел в Испании большую власть, чем если бы Хуана была в здравом уме и способна править; и, поскольку именно благодаря растущему могуществу Фердинанда к ней самой стали относиться с большим уважением, она не могла не размышлять с грустью, что их дом словно разделился сам в себе, раз несчастье Хуаны могло послужить ей, Катарине, во благо.

Она с нетерпением ждала встречи с Гутьерре Гомесом де Фуэнсалидой, ибо была бы рада отказаться от услуг Пуэблы.

Ее фрейлины — и Франческа де Карсерас в особенности — постоянно жаловались на маленького человечка. Они были уверены: именно из-за его неумелого ведения дел они до сих пор живут в столь неудовлетворительных условиях, пока идут годы, они стареют, а мужей для них так и не нашли.

Франческа была особенно язвительна, так как любила веселье больше остальных. Мария де Салинас и Инес де Венегас смирились, и Катарина полагала, что эти две ее самые близкие подруги страдают больше за нее, чем за себя.

Катарина не мешкая сообщила им о прибытии нового посла.

Франческа была откровенно восхищена.

— И это дон Гутьерре Гомес де Фуэнсалида! — воскликнула она. — Он весьма знатный господин. Он будет знать, как вести себя с вашим свекром, Ваше Высочество.

— Не думаю, что моему свекру важно, с кем иметь дело: с дворянином или с евреем-юристом. Его главная забота — выплата приданого.

— Я поведаю новому послу о нашем печальном положении, — заявила Франческа. — Что-то должно быть сделано для нас, пока мы не стали слишком стары для замужества вообще.

«Бедная Франческа! — подумала Катарина. — Как она жаждала замужества! К этому времени она уже должна была стать матерью нескольких детей».

— Я немного тревожусь, — сказала она. — Гадаю, что случится, когда оценят мою посуду и драгоценности. Окажется, что их стоимость куда ниже, чем когда я прибыла. А они должны были стать частью приданого.

— Но что могло поделать Ваше Высочество? — спросила Мария де Салинас. — Вам нужно было жить.

— Бывают времена, — пробормотала Катарина, — когда мне кажется, что короли и послы не считают, что принцессе и ее свите необходимо есть. Она лишь фигура, которую используют, когда она нужна государству. Она может выходить замуж. Она может рожать детей. Но есть! Это вовсе не считается необходимым.

Мария де Салинас была поражена горечью в голосе Катарины. Хорошо, подумала она, что прибыл новый посол и, возможно, он доведет переговоры, тянущиеся уже столько лет, до благополучного конца.

***

Когда Генрих принял испанского посла, король был закутан в длинную мантию и сидел, съежившись, у пылающего камина.

— Мой дорогой посол, — произнес Генрих с большей теплотой, чем выказывал обычно. — Вы застали меня в нездоровье. Мне трудно двигаться, посему садитесь рядом со мной и сообщите мне вести о моем дорогом брате, короле Арагона.

— Мой господин шлет приветствия Вашей Светлости, — ответил Фуэнсалида, кланяясь с придворным изяществом.

— Прошу вас, садитесь, — сказал Генрих; и его живые глаза, глядящие из-за морщин, проложенных болью, оценивали характер нового посла. Перед ним был один из испанских грандов, человек высокого мнения о себе. Это не вызывало неудовольствия. Генрих любил слабость в послах других стран.

Когда Фуэнсалида сел, Генрих произнес:

— Я знаю, что вы прибыли ко мне по двум вопросам, имеющим для меня огромную важность и интерес. Это также вопросы великого счастья: браки. Сколь лучше для королей объединяться через такие союзы, чем ссориться! Какие вести вы принесли мне о королеве Хуане?

— Нет короля, за которого Фердинанд желал бы выдать свою дочь охотнее, чем за вас.

— Тогда к чему промедление... к чему задержка?

— Это из-за странностей королевы Кастилии.

Генрих нахмурился.

— Я слышал об этих странностях, но что это значит? Недавно она разрешилась от бремени прекрасной дочерью. Она рожала сыновей. Я бы не просил от жены ничего большего.

— Говорят, что королева Кастилии безумна.

— Безумна! Ба! Она плодовита. Мы в Англии не имели бы возражений против толики безумия, будь королева плодовита, как я уже объяснял.

— Тогда переговоры должны продвигаться вперед.

— И поспешно, — воскликнул король. — Вы видите меня здесь...

Он не закончил, и Фуэнсалида договорил за него:

— Ваша Светлость уже не первой молодости. Скорый брак для вас — необходимость, дабы вы могли получить сыновей, пока не стало слишком поздно.

Генрих был изумлен. Никто никогда не смел упоминать тот факт, что, возможно, он не задержится на этом свете. А тут этот чужеземец спокойно говорит ему об этом. Он чувствовал сильный гнев, тем более что знал истинность этого утверждения. Неужели они сказали Хуане, что он старик и что его жажда брака вызвана не уважением к ней, а немедленной и отчаянной нуждой зачать сына, прежде чем могила заберет его?

Несомненно, этот посол — самый бестактный человек, которого Фердинанд только мог ему прислать.

— И есть еще дело огромной важности для нас обоих, — продолжал Фуэнсалида, который, никогда не считаясь с чувствами других, даже не подозревал, что ранит их, — и это брак инфанты и принца Уэльского.

«Наглость! — подумал Генрих. — Он смеет менять тему! Где его манеры? Или он полагает, что испанский гранд выше короля Англии?»

Генрих не выказывал гнева, имея дело с иностранными дипломатами. Он спокойно произнес:

— Я отношусь с большим уважением к дочери короля Арагона. Я нахожу ее любезной, очаровательной и красивой. Меня печалило, что она вынуждена жить так долго в столь неопределенном положении.

— Ваша Светлость помнит, что обещал выдать ее за принца Уэльского?

— Я не забываю этого и не вижу причин, почему этот брак не может состояться, при условии, что некоторые вопросы удастся полюбовно уладить между моим другом, королем Арагона, и мной.

— Именно для того, чтобы уладить такие вопросы, я здесь с Вашей Светлостью.

— Вот как?

Генрих по-прежнему не выказывал ярости, которую ощущал. Не брак Катарины и принца Уэльского жаждал он обсуждать, а свой собственный брак с Хуаной.

— Да, — продолжал он, — я прекрасно помню, что эти двое были обручены. Я не тот человек, что нарушает свое слово. Должен сказать вам, что у принца Уэльского было много предложений... много блестящих предложений о браке.

— Вряд ли может быть более блестящий брак, Ваша Светлость, чем с дочерью Испании.

«Дерзкий малый! — подумал Генрих. — Он позаботится о том, чтобы Фердинанд осознал свою глупость, прислав такого человека в Англию». Генрих куда больше предпочитал маленького доктора де Пуэблу — человека, лишенного этого высокомерия и уж точно понимающего, что лучший способ служить господину — не настраивать против себя тех, с кем этот господин желает завести новую дружбу.

— Я утомлен, — сказал он. — Мои врачи предупреждали меня. Вас примут мои советники, и вы сможете изложить им условия короля Арагона.

Король закрыл глаза. Гутьерре Гомес де Фуэнсалида был отпущен.

***

Совет отнюдь не был склонен помогать. Фуэнсалида не знал, что король уже сообщил им о своей неприязни к новому послу и намекнул, что никаких уступок ему делать не следует.

Что до Фуэнсалиды, он опасался, что некоторые члены этого Совета недостаточно знатны, чтобы быть с ним на равных, и испытывал отвращение от того, что король не присутствовал лично, дабы он мог обращаться к нему.

Епископ Винчестерский, который вместе с епископом Или и графом Сюрреем составлял часть Совета, не проявил ни такта, ни тонкости в обсуждении деликатного вопроса о приданом Катарины. Они желали знать, как будут выплачены деньги.

— Как и было условлено ранее, — сказал Фуэнсалида. — Шестьдесят пять тысяч крон, а остаток — в посуде и драгоценностях.

— Надо полагать, вы привезли посуду и драгоценности с собой? — осведомился один из членов Совета.

— Вам прекрасно известно, что инфанта привезла свою посуду и драгоценности, когда прибыла в эту страну.

— Это, — заметил Сюррей, — было в 1501 году; довольно давно.

— Вы знали, что эта посуда и эти драгоценности предназначались для ее приданого?

— Как это возможно, — спросил Винчестер, — если инфанта носила эти драгоценности и пользовалась этой посудой?

— И избавляется от них, если мои сведения верны, — добавил Сюррей.

Епископ Или лукаво добавил:

— При вступлении в брак имущество жены становится имуществом мужа. Следовательно, представляется, что драгоценности инфанты стали собственностью принца Артура, а в итоге — собственностью короля.

— Неужто дон Гутьерре Гомес де Фуэнсалида намерен выплатить королю остаток приданого инфанты королевской же посудой и драгоценностями? — поинтересовался Или.

— Это чудовищно! — вскричал Фуэнсалида, который так и не научился обуздывать свой нрав.

Винчестер был в восторге, ибо знал, что лучший способ одержать верх над испанцем — вывести его из себя.

Он продолжил:

— Это собственность короля, которую инфанта на протяжении нескольких лет расхищала, продавая то одну вещь, то другую, так что многое из того, что должно быть в королевской казне, теперь находится в сундуках торговцев с Ломбард-стрит!

— Это вам должно быть стыдно! — прокричал Фуэнсалида. — Вы обращались с инфантой как с попрошайкой. Вы посмели так вести себя с дочерью Испании.

— Чье приданое так и не было выплачено сполна, — вставил Винчестер.

— Я не останусь здесь, чтобы выслушивать подобную дерзость! — крикнул Фуэнсалида; и он покинул зал совета к радости англичан.

Франческа де Карсерас решилась действовать. Нужно было что-то предпринимать, и она догадывалась, что переговоры о браке инфанты и принца Уэльского так же далеки от благополучного завершения, как и всегда.

Пока инфанта не выйдет замуж, никто из ее фрейлин тоже не выйдет.

«И так, — думала Франческа, — пройдут годы, пока мы все не станем высохшими старыми девами, которых никто не возьмет в жены, даже будь у нас большое приданое».

Франческа была не из тех, кто ждет удобного случая; она сама отправлялась на его поиски.

Она встречала дона Гутьерре Гомеса де Фуэнсалиду и признала в нем дворянина, каким Пуэбла никогда не мог бы стать. Подозревая Пуэблу и полагая, что он работает скорее на короля Англии, чем на Фердинанда, она желала, чтобы его отозвали в Испанию; но, казалось, этому не бывать, ибо Фердинанд по какой-то странной причине доверял ему. И в любом случае старик был теперь так немощен, что в Испании от него не было бы никакого толку. Для Фердинанда это было характерно — не отзывать его. Куда проще было держать больного старика в Англии, не платить ему жалованья и позволять работать на Испанию.

Франческа возлагала надежды на Фуэнсалиду.

Поэтому она решила встретиться с ним наедине. При дворе сделать это было непросто, ибо он никогда не появлялся один; да и какой шанс у фрейлины на частную беседу, не привлекая к себе излишнего внимания?

В свите Катарины теперь царила достаточная свобода, так что Франческа задумала ускользнуть однажды днем и навестить посла в его жилище, которое, как она знала, находилось в доме банкира Франческо Гримальди.

Она закуталась в плащ, капюшон которого надежно скрывал лицо, и отправилась в путь. Когда она добралась до дома банкира, ее провели в небольшую комнату, а впустивший ее слуга удалился, чтобы узнать, у себя ли испанский посол.

Ожидая, Франческа разглядывала богатые драпировки и изящную мебель в этой маленькой комнате. Великолепие дома поразило ее, едва она вошла. Возможно, это впечатление было тем сильнее, что она помнила о нищете, в которой она и другие фрейлины инфанты жили последние несколько лет.

«Банковское дело, должно быть, прибыльное занятие, — размышляла она, — и люди вроде банкиров живут в большем достатке, чем иные принцы или принцессы».

Дверь отворилась, и на пороге появился довольно полный мужчина. Франческа сразу заметила, что его камзол сшит из дорогого бархата, а стомак изящнейшим образом расшит. Его свисающие рукава были несколько преувеличенно длинны, а на шее и пальцах сверкали драгоценности. Он производил впечатление элегантности и богатства, а его тучность и общий цветущий вид выдавали человека, живущего в полном довольстве. Глаза его были карими, теплыми и очень дружелюбными.

Когда он низко склонился над рукой Франчески, задержав на ней губы чуть дольше, чем того требовал придворный этикет, она обнаружила, что ей это даже нравится.

— Я счастлив видеть вас в моем доме, — сказал он. — Но, увы, дона Гутьерре Гомеса де Фуэнсалиды сейчас нет. Если я могу чем-то помочь вам, будьте уверены, для меня это станет великой честью.

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответила Франческа и представилась.

— Это счастливый день для моего дома, — ответил банкир, — когда его посещает одна из дам инфанты. А то, что она, несомненно, самая прекрасная из них, лишь усиливает мою радость.

— Вы очень любезны. Будьте так добры, передайте дону Гутьерре Гомесу де Фуэнсалиде, что я заходила. Мне следовало предупредить его о визите.

— Молю, не уходите так скоро. Я не могу сказать, когда он вернется, но, возможно, это случится в течение часа. Если бы я мог своим скромным способом развлечь вас в это время, я был бы счастлив.

Франческа сказала:

— Пожалуй, я могла бы немного задержаться.

И она с удовольствием отметила растерянную радость на лице банкира.

— Позвольте предложить вам угощение, — сказал он.

Франческа колебалась. Это было весьма необычно, но она слыла самой смелой из фрейлин инфанты и подумала, как оживит всех по возвращении рассказом о своих приключениях в доме генуэзского банкира; поэтому она поддалась искушению и села, после чего Гримальди призвал слугу и отдал распоряжения.

Полчаса спустя Франческа все еще находилась в обществе банкира; она развлекала его историями из придворной жизни, а он в ответ веселил ее рассказами о своем мире. Когда она выразила восхищение его прекрасной мебелью, он настоял на том, чтобы показать ей некоторые из своих самых искусных вещей, что вылилось в осмотр этого великолепного дома, которым он явно — и по праву — гордился.

Фуэнсалида так и не вернулся, когда Франческа решила, что ей действительно пора уходить; Гримальди хотел проводить ее, но она отказалась.

— Нас могут увидеть, — сказала она. — И мне, без сомнения, сделают строгий выговор.

— Какая же вы озорная юная леди! — с восторгом пробормотал банкир.

— Надо же как-то себя встряхивать, — парировала Франческа. — Должна признать, остальные несколько чопорны.

— Я никогда не перестану благословлять тот день, когда вы пришли к дону Гутьерре Гомесу де Фуэнсалиде, и я благодарен ему за то, что он не вернулся, позволив мне насладиться вашим обществом безраздельно.

— Неужели банкиры всегда столь галантны? — спросила Франческа почти лукаво.

— Даже банкиры не могут не быть таковыми в присутствии столь ослепительной красоты, — ответил он ей.

Все это было очень приятно, и Франческа насладилась встречей; а когда он прощался, его губы задержались на ее руке еще дольше. «Мы так отвыкли от подобного внимания, — сказала она себе, — и даже если оно исходит не от знати, в нем есть своя прелесть».

— Если вы когда-нибудь пожелаете снова оказать мне эту честь, — проникновенно произнес он, — я буду радоваться своей удаче.

Она не ответила, но улыбка ее была вызывающей.

Она поспешила обратно во дворец, предвкушая, с каким удовольствием поведает о своем маленьком приключении остальным; она представляла, как будет подражать голосу банкира, когда тот расточал ей самые пышные комплименты. Как они будут смеяться! И с кем еще из них случалось подобное приключение?

Но вдруг она решила, что ничего не скажет. Что, если ей запретят снова посещать дом банкира? Не то чтобы она намеревалась пойти туда снова, но допустим, она захочет; было бы крайне досадно получить запрет.

Нет, пока что ее встреча с Франческо Гримальди останется тайной.

***

Когда Катарина услышала, что Фуэнсалида поссорился с Советом, она была встревожена и приказала Пуэбле немедленно явиться к ней.

Старик послал за своим паланкином и, пока его несли от его жилья ко дворцу, размышлял, что не совершит много таких путешествий, ибо прекрасно понимал, что конец близок. Было печально, что он так усердно и неизменно трудился, чтобы устроить этот брак, но безуспешно, а теперь, когда Фердинанд прислал нового посла, положение стремительно ухудшилось.

Он не ожидал признания. Когда его ценили? Он был евреем по рождению и стал христианином. Такие, как он, должны привыкнуть к несправедливости. Ему следует считать себя счастливчиком, что он не в Испании, где он мог бы легко совершить малую оплошность и предстать перед трибуналом инквизиции по обвинению в ереси.

«По крайней мере, — думал он, — я умру в своей постели; а наградой за мои услуги будут лишь пренебрежение и всеобщая неблагодарность».

Когда он с трудом вошел, превозмогая боль, в покои инфанты, Катарина сразу почувствовала к нему жалость.

— Да вы больны! — сказала она.

— Я старею, Ваше Высочество, — пробормотал он.

Она велела подать стул, чтобы он мог сидеть в ее присутствии, и за это он был благодарен.

Она сразу перешла к делу.

— Я надеялась, — сказала она, — что мое приданое будет выплачено и я смогу потребовать исполнения брачного договора. Похоже, этому не бывать. Когда я приехала сюда, подразумевалось, что моя посуда и драгоценности составят часть приданого, а теперь дон Гутьерре Гомес де Фуэнсалида сообщает мне, что король этого не примет.

— Он должен принять это, — сказал Пуэбла. — Это было частью брачного договора.

— Но дон Гутьерре говорит, что Совет отказывается признать это.

— Тогда их нужно заставить признать это. Боюсь, он оскорбил Совет своим вспыльчивым нравом и высокомерными манерами. Он забывает, что находится в Англии; и он никогда не приведет дела к успешному завершению, если будет оскорблять людей, которых необходимо умилостивить.

— Вы думаете, их можно заставить принять посуду и драгоценности?

— Уверен, что да. Но драгоценности и посуда сильно поубавились, я полагаю.

— Мне были необходимы деньги на жизнь, и я заложила или продала значительное количество посуды и украшений.

— Ваше Высочество, если ваш отец возместит недостачу, я уверен, мы сможем прийти к соглашению с королем.

— Тогда вы должны увидеться с Фуэнсалидой и заставить его понять это.

— Я сделаю это. И Вашему Высочеству не стоит бояться. Король захочет прийти к этому соглашению. Он жаждет брака между вашим племянником Карлом и принцессой Марией. Еще сильнее он жаждет вступить в брак с вашей сестрой, Ее Высочеством королевой Хуаной. Верю, что толика дипломатии уладит эти дела полюбовно.

— Тогда прошу вас, отправляйтесь к Фуэнсалиде со всей поспешностью. И, доктор де Пуэбла, я обеспокоена вашим здоровьем. Я пришлю к вам моего врача. Вы должны следовать его советам.

— Ваше Высочество милостивы, — пробормотал Пуэбла.

Он смирился. Он знал, что Фуэнсалида — последний человек, способный уладить эту деликатную ситуацию с должным тактом и проницательностью. Он знал также, что, когда врач Катарины осмотрит его, ему велят не вставать с постели. А это, он знал, равносильно смертному приговору.

***

Катарина была в отчаянии. Она знала, что король не любит испанского посла и постоянно находит отговорки, чтобы не давать ему аудиенций, о которых тот просил.

Пуэбла, единственный, кто мог бы добиться хоть какого-то успеха теперь, когда Фердинанд действительно казался желающим уладить дела дочери, слёг в постель. Слишком поздно Фуэнсалида понял, сколь полезен мог быть этот маленький человечек.

Дело затягивалось. Генрих, начинавший понимать, что никогда не заполучит Хуану, злился. Он не доверял Фердинанду. С Генрихом становилось все труднее иметь дело, потому что теперь он испытывал острую боль, и спокойствие, которое было ему свойственно, покидало его. Кожа его желтела, и он стремительно терял вес. Бывали целые дни, когда его никто не видел, кроме врачей.

Катарина так напряженно следила за ходом своих дел, что не заметила перемены в одной из своих фрейлин. Франческа словно помолодела; у нее появились красивые украшения. Правда, она не выставляла их напоказ перед глазами остальных, но однажды, когда Мария де Рохас обратила внимание на красивое кольцо с рубином, которое та носила, Франческа пожала плечами, пробормотала: «Разве ты не видела его раньше?» — и поспешно сменила тему.

Франческа была единственным членом свиты инфанты, кого не угнетало то, как идут дела; каждый день она ухитрялась ускользнуть и отсутствовала по нескольку часов.

Фуэнсалида вел себя неприятно с различными членами свиты инфанты. Он много раз ссорился с Пуэблой, и лишь смирение маленького человечка и желание привести к успешному решению хлопотное дело о приданом делали их общение возможным. Его главным врагом в свите был фрей Диего Фернандес, исповедник Катарины, чье положение давало ему особое влияние на нее. Этот монах казался Фуэнсалиде высокомерным молодым человеком, поскольку не выказывал достаточного уважения послу, и тот угрожал написать Фердинанду, что Фернандес не только некомпетентен, но и опасен, так как инфанта слишком ему доверяет.

Катарина была в отчаянии, понимая, что когда ей нужна любая поддержка, какую только можно получить, ее делам постоянно мешают распри в ее собственном кругу.

Однажды Фернандес пришел к ней в великом негодовании. Он едва спасся, сказал он ей. Фуэнсалида попытался арестовать его и выслать из страны.

Катарина рассердилась, но ничего не могла поделать. Пуэбла был прикован к постели и явно умирал; теперь она корила себя за то, что не ценила этого маленького человечка раньше. Только теперь, когда она могла сравнить его с Фуэнсалидой, она поняла, как он был замечателен. Она не могла просить отца отозвать Фуэнсалиду и прислать ей другого посла. Ситуация была слишком запутанной, и к тому времени, когда прибудет новый человек, кто знает, что может случиться?

Поэтому она постоянно молилась, чтобы ее злая судьба переменилась и вскоре ее дела пришли в порядок.

***

Какая радость была сбегать в дом генуэзского банкира! — думала Франческа. Какой он веселый, и как он восхищен тем, что Франческа де Карсерас снизошла до визита к нему. Конечно, правда была в том, что она происходила из знатнейшей семьи, а он был всего лишь банкиром; но как роскошно он жил и каким огромным комфортом наслаждался!

Она уже не могла вспомнить, сколько раз была в его доме, якобы для визита к послу, и как подгадывала свои визиты к тому времени, когда знала, что Фуэнсалиды не будет на месте.

Она собиралась умолять его сделать что-нибудь для фрейлин Катарины, которым следовало устроить браки, но так и не нашла возможности поговорить об этом с послом.

В доме было столько интересного, и банкир с удовольствием все ей показывал. Стоило ей чем-то восхититься, как он умолял ее принять это в дар. Поистине, он был самым щедрым человеком на свете!

Так что было забавно накинуть плащ и поспешить к его жилищу.

В этот раз он ждал ее и казался более серьезным; поскольку видеть его серьезным было необычно, она гадала, что случилось.

Они выпили вина с теми превосходными пирожными, которые его повара готовили специально для нее, и, когда они сидели вместе, он вдруг сказал:

— Как странно, что я — Франческо, а вы — Франческа. Кажется, это еще одна связь между нами.

— Да, — улыбнулась она, — это, безусловно, странно.

Тогда он стал еще серьезнее и спросил:

— Как долго это может продолжаться?

— Вы имеете в виду мои визиты? О, пока двор не переедет или пока меня не обнаружат и не запретят приходить.

— И это остановило бы вас... если бы вам запретили?

— У меня может возникнуть искушение ослушаться.

Он наклонился к ней и взял ее за руку.

— Франческа, — произнес он, — не согласились бы вы стать хозяйкой этого дома?

Она слегка побледнела, осознав всю немыслимость того, что он предлагал. Ей... выйти за него замуж! Но ее брак — это дело, которое должно быть одобрено инфантой, королевой Кастилии или Фердинандом, а также королем Англии. Разве он не понимает, что она не какая-то там мелкая швея или подобное создание, чтобы вступать в брак под влиянием момента?

— Это предложение вам противно? — спросил он с тоской.

— Нет... нет! — решительно возразила она. Она думала о том, какой скучной была ее жизнь до этих визитов, и какой еще более скучной она покажется, если ее заставят от них отказаться. Она продолжила: — Браки для людей моего положения устраивают другие. Мне никогда не позволят выйти за вас.

— Вами пренебрегают, — возразил он. — Кому вы обязаны верностью? Что до меня, я не подданный короля Англии. Если я желаю жениться, я женюсь. Если однажды вы решите, что не хотите возвращаться во дворец, у меня здесь найдется священник, который обвенчает нас. Я отдам всего себя и все свое имущество вам на службу. Я люблю вас, Франческа. Вы молоды, вы прекрасны, вы благородного происхождения, но вы пленница; и единственное из этих качеств, которое может у вас остаться, — это ваше благородное происхождение. Франческа, не позволяйте им похоронить вас заживо. Выходите за меня. Разве мы не были счастливы вместе? Я сделаю вас счастливой на всю оставшуюся жизнь.

Франческа встала. Она дрожала.

Ей нужно уйти, и быстро. Ей нужно побыть одной, чтобы подумать. Она была в ужасе от того, что может совершить какое-нибудь безрассудство, которое определит всю ее дальнейшую жизнь.

— Теперь вам страшно, — мягко сказал он. — Не заблуждайтесь. Не меня, Франческа, вам следует бояться. Меня вы никогда не испугаетесь. Вы смелая и любите приключения. Дворцовая тюрьма не для вас. Идите ко мне, Франческа, и я сделаю вас свободной.

— Я должна идти, — сказала она.

Он не пытался ее удержать.

— Вы подумаете над тем, что я сказал? — спросил он.

— Я не могу перестать думать об этом, — ответила она.

Тогда он взял ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал в лоб. Она знала, что будет чувствовать себя обманутой, если не увидит его снова. И все же, как она сможет?

Хуана в городе Аркос ничего не знала о переговорах, которые велись касательно ее брака с королем Англии. Она поселилась в этом месте с самым нездоровым климатом, но совершенно не замечала холодных ветров, пронизывающих дворец. Ее маленькая Каталина превратилась в живую девочку, которая, казалось, с готовностью принимала странности матери. Хуана также настояла, чтобы к ней привезли жить ее сына Фердинанда, и это желание было исполнено. Но маленький Фердинанд, которому было почти шесть лет, не прижился в доме матери. Ему не нравился гроб, который всегда был выставлен на видном месте; не нравилось ему и смотреть на мертвого отца и видеть, как мать ласкает труп.

Хуана ходила по дворцу в лохмотьях, она не садилась за стол, а ела с тарелки на полу, как кошка или собака. Она никогда не мылась, и в доме не было слуг-женщин, кроме старой прачки.

Иногда из покоев королевы доносилась музыка; в остальное время там царила почти непрерывная тишина.

Юный Фердинанд был очень счастлив, когда его дед приехал в Аркос и забрал его, хотя мать кричала и вопила, и слугам пришлось удерживать ее, пока он уезжал с дедом. Фердинанд любил деда, который его баловал.

— Мы оба Фердинанды, — сказал старший Фердинанд, и это привело в восторг мальчика, который решил, что вырастет точь-в-точь как дедушка.

Хуана могла бы и дальше пребывать в таком состоянии в Аркосе, если бы в Андалусии не вспыхнул мятеж, и Фердинанду тут же не пришло в голову, что повстанцы могут задумать использовать ее как знамя. Тогда он решил перевезти ее в уединенный замок Тордесильяс, где держать ее в узде будет гораздо проще.

Однажды он прибыл во дворец в Аркосе и направился прямо в те покои, где сидела Хуана, мрачно глядя на гроб мужа. Ее волосы, которые не чесали много месяцев, свисали вокруг изможденного лица; лицо и руки были грязными, а одежда висела на ее костлявой фигуре омерзительными лохмотьями.

Фердинанд посмотрел на нее с ужасом. Поистине, притворяться безумной ей не было нужды.

Несомненно, ее нужно перевезти в Тордесильяс. Он знал, что зреет заговор с целью сместить его и возвести на трон юного Карла. Поскольку Карлу было уже девять, такой расклад дал бы определенным амбициозным людям необходимую власть; но Фердинанд был полон решимости сохранить регентство в своих руках и не мог быть спокоен, пока Хуана не станет его пленницей в месте, где он сможет надежно ее охранять.

— Дочь моя, — сказал он, приближаясь к ней, — он не мог заставить себя коснуться ее. С таким же успехом можно коснуться нищенки или цыганки; они, вероятно, были бы чище. — Я тревожусь за тебя.

Она не смотрела на него.

— В прошлый раз, когда я был здесь, — продолжал он, — я не угодил тебе. Но ты должна понять: народу необходимо видеть маленького Фердинанда, и то, что я сделал, было к лучшему.

Она по-прежнему не отвечала. Значит, это правда: хотя она и бесновалась, когда он забрал сына, несколько дней спустя она совершенно забыла о мальчике. В этом расстроенном уме не было настоящего места ни для кого, кроме мертвеца в гробу.

Фердинанд продолжал:

— Это место крайне нездоровое. Ты не можешь продолжать жить здесь в этой... нищете. Я должен настоять, чтобы ты уехала отсюда. Замок Тордесильяс подготовлен к твоему приезду. Он достоин тебя. Климат там хороший. Там ты поправишь здоровье.

Она внезапно оживилась.

— Я не поеду. Я останусь здесь. Вы не можете заставить меня уехать. Я — королева.

Он ответил тихо:

— Это место окружено моими солдатами. Если ты не поедешь по доброй воле, я буду вынужден заставить тебя. Ты должна приготовиться к отъезду немедленно.

— Значит, вы делаете меня пленницей! — сказала она.

— Солдаты здесь, чтобы охранять тебя. Все, что делается, — для твоего же блага.

— Вы пытаетесь отнять его у меня! — закричала она.

— Забирай гроб с собой. Нет причин, почему бы тебе не продолжить траур в Тордесильясе так же, как в Аркосе.

Она помолчала некоторое время. Затем произнесла:

— Мне нужно время, чтобы подготовиться.

— Один день, — сказал он. — За день ты можешь помыться, привести в порядок волосы и переодеться в подобающую одежду.

— Я никогда не путешествую днем.

— Тогда поезжай ночью.

Она сидела неподвижно, кивая.

И следующей ночью она покинула Аркос. Ее помыли; ее дикие волосы привели в некое подобие порядка; на ней было платье, соответствующее ее сану; и, взяв маленькую Каталину в свой паланкин, она отправилась в путь со своей свитой; как обычно, рядом с паланкином королевы, так, чтобы никогда не исчезать из поля ее зрения, ехал катафалк, запряженный четверкой лошадей.

Она путешествовала ночами, и когда начинался рассвет третьего дня, процессия прибыла к старому мосту через Дуэро. Там Хуана остановилась, чтобы взглянуть на замок, так похожий на крепость. Прямо напротив этого замка стоял монастырь Санта-Клара, и в галереях этого монастыря она позволила поставить гроб. Теперь из окон своих покоев она могла смотреть на гроб, и большую часть дней она проводила у окна, охраняя своего мертвеца. Каждую ночь она покидала замок и шла в монастырь, где обнимала труп Филиппа Красивого.

Так тянулись долгие годы скорби, и с каждым днем она становилась все более странной, все более далекой от мира; лишь в одном она была постоянна — в любви к красивому волоките, который сыграл столь большую роль в том, чтобы сделать ее такой, какой она стала.

Катарина утратила всякую надежду. Дела ее пришли в полнейшее расстройство. Фуэнсалида открыто поссорился с Генрихом, и когда посол явился ко двору, ему объявили, что король не желает его видеть.

Фуэнсалида, надменный, высокомерный и бестактный, попытался прорваться силой, в результате чего перенес крайнее унижение: стража схватила его и выдворила за пределы дворца.

Никогда еще посол не подвергался подобному позору, что ясно указывало на полное неуважение Генриха к предложениям Фердинанда. Более того, Генрих хвастался, что устроит брак Марии и Карла без помощи Испании.

Катарина находилась со своими фрейлинами, когда ей сообщили о смерти Пуэблы. Это, как она наконец осознала, стало одним из тяжелейших ударов, которые могли ее постичь, ибо теперь в Англии некому было хлопотать за нее, кроме некомпетентного Фуэнсалиды.

— Это последний удар, — сказала она. — Боюсь, теперь надежды нет.

— Но что станется с нами? — спросила Мария де Салинас.

— Несомненно, нас отправят обратно в Испанию, — с надеждой вставила Мария де Рохас.

Катарина промолчала. Она понимала: возвращение в Испанию — последнее, чего она желала. Она вернется униженной, ненужной инфантой, вдовой, так и оставшейся девственницей. Была ли хоть одна испанская принцесса столь же несчастна, как она? У нее оставался лишь один достойный выход — брак с принцем Уэльским.

Но надежды на это не было, ибо король совершенно ясно дал понять, что не допустит этого союза. Всякий раз, когда она видела принца, он приветливо улыбался ей, и это служило утешением, ибо значимость его росла с каждым днем, можно сказать — с каждым часом.

Катарина заметила, что Франчески с ними нет.

— Где Франческа? — спросила она.

— Я не видела ее, Ваше Высочество, — ответила Мария де Салинас.

— Теперь, когда я задумалась об этом, — продолжала Катарина, — кажется, она часто отлучается. Чем она занята, когда не с нами?

Никто не смог ответить; и это было странно, ведь Франческа была склонна говорить очень много — порой казалось, даже слишком много — о своих личных делах.

— Я спрошу ее, когда она вернется, — сказала Катарина; и затем они принялись обсуждать, что произойдет, когда Фердинанд узнает, что его послу было отказано в доступе во дворец.

«Ничего не произойдет», — с горечью подумала Катарина. Оглядываясь на годы, прошедшие со смерти Артура, она видела, что ее положение почти не изменилось. Она вполне могла прожить в нищете и неизвестности до конца своих дней.

***

— Ваше Высочество! — Это была Мария де Рохас, и голос ее дрожал от волнения.

Катарина оставила своих фрейлин час назад, пожелав побыть в одиночестве; она чувствовала, что больше не в силах выносить их болтовню, в которой попытки обнадежить ее несбыточными переменами судьбы сменялись вздохами по родине.

Она быстро взглянула на Марию, желая узнать, что же произошло.

— Это доставили во дворец. Это для вас.

Катарина взяла письмо, которое протягивала ей Мария.

— Оно написано рукой Франчески, — сказала Мария.

— Франчески!

Сердце Катарины забилось быстрее, когда она вскрыла письмо; она поспешно пробежала глазами по строкам, с первого раза не уловив смысла. Затем перечитала снова. Послание было кратким и по существу.

Франческа больше не вернется. Она вышла замуж за Франческо Гримальди, банкира из Генуи.

— Это... невозможно! — выдохнула Катарина.

Мария оказалась рядом; забыв о церемониале и дисциплине, она заглянула через плечо Катарины и прочла слова, написанные новобрачной.

— Франческа... замужем! И за банкиром! О, как она могла? Как она могла! Банкир! Что скажет ее семья? Ваше Высочество, что вы будете делать?

— Должно быть, это какая-то шутка, — пробормотала Катарина.

Но обе они знали, что это не шутка; ужас Марии мгновенно сменился завистью.

— По крайней мере, она вышла замуж, — прошептала она; губы ее дрогнули, и в глазах мелькнуло отчаяние узника, узнавшего о чужом побеге, но не видящего пути к свободе для себя.

— Так вот где она пропадала, — продолжила Катарина. — Это тот человек, у которого квартировал Фуэнсалида. Как могла она, урожденная Карсерас, настолько забыть о чести, подобающей ее положению, чтобы выйти замуж за банкира!

Мария говорила словно сама с собой:

— Возможно, она влюбилась в него. Но, скорее всего, потому что он очень богат, а мы были так бедны. Франческе не сделали ни одного предложения за все время, что мы здесь... возможно, она подумала, что так и не дождется.

Катарина вспомнила о своем достоинстве.

— Оставь меня, — сказала она. — Если она покинула нас, мы не должны пытаться вернуть ее. Она выбрала свой путь.

— Ваше Высочество, вы позволите это?

Катарина горько улыбнулась.

— Ты не осуждаешь ее, Мария. Я помню, когда я ехала в Англию, как все вы жаждали поехать со мной. Будущее казалось таким блистательным, не правда ли? Но как все обернулось! Франческа сбежала... вот и все. Как сбежала бы и ты, Мария, представься тебе такая возможность. Ступай же. Сообщи эту новость остальным. Ручаюсь, они разделят твою зависть к Франческе.

Мария покинула свою госпожу, и Катарина перечитала письмо. Франческа писала, что счастлива. Она вышла замуж за своего избранника. В каждой строчке сквозил восторг. Франческа сбежала.

В этот миг Катарине показалось, что она достигла дна отчаяния. Веселая Франческа рискнула навлечь на себя гнев королей и могущественной знатной семьи, лишь бы вырваться из того унылого существования, которое была вынуждена делить с дочерью Фердинанда и Изабеллы.

***

Шел апрель. Цвели береза и ива; звездчатка отливала серебром на зеленых живых изгородях, а луга пестрели темно-желтыми первоцветами.

В Ричмондском дворце умирал Генрих VII, а на улицах народ украдкой ликовал. Старое правление уходило в прошлое, и вскоре должно было начаться новое. Люди забыли, что их король принес Англии мир. Большинству он казался монархом, недостойным своего титула, ибо ненавидел войну — правда, не из-за страданий, которые она несла, а из-за растраты доброй монеты и человеческих жизней, что могли бы послужить процветанию страны. Он никогда не тратил щедро на театрализованные шествия ради увеселения народа, и пышные церемонии устраивались лишь тогда, когда возникала нужда поразить других правителей мощью Англии.

Для народа он был скупым королем с невзрачной внешностью; он обложил своих подданных жестокими налогами; он выказывал мало привязанности даже к собственной семье. Они забыли, что с 1485 года, когда он взошел на престол, и до нынешнего, 1509 года, страна жила в мире, и на месте обанкротившегося государства он создал богатую казну. Они не говорили себе, что это был первый король, который жил по средствам, заложив фундамент, на котором можно было построить великую державу. Они твердили: «Старый скряга помирает. Старый Генрих уходит; настает день молодого Генриха». И, думая о своем смеющемся, златокудром принце, они говорили: «Теперь Англия станет веселой».

Волнение при дворе нарастало до лихорадочного предела. Придворные собирались небольшими группами, ожидая возгласа: «Король умер!»

Все, казалось, сходились во мнении, что молодой Генрих должен жениться почти немедленно. Такому принцу нужна королева. Кто же ею станет?

Многие выступали за союз с Францией. Пусть это будет Маргарита Ангулемская, говорили они. Другие полагали, что союз с Габсбургами будет выгоднее. Пусть это будет Элеонора, дочь Хуаны и Филиппа. Элеонора слишком юна для их златокудрого принца? Что ж, тогда у герцога Альбрехта Баварского есть дочь. Максимилиан будет в восторге поддержать такой брак.

Никто и словом не обмолвился о Катарине Арагонской, которая прошла через церемонию обручения с принцем Уэльским несколько лет назад.

Когда Фуэнсалида навестил Катарину, он был мрачнее тучи. Вход во дворец был для него закрыт; как союзник он был бесполезен. Он сообщил ей, что готовит тайную отправку ее столового серебра и драгоценностей обратно в Испанию.

Он не мог бы выразиться яснее: игра окончена, и мы проиграли.

***

Принц Уэльский ждал в своих покоях. Скоро он услышит топот бегущей толпы. Они придут провозгласить его своим королем. Они, не меньше чем он сам, ждали этого дня.

Он будет возвышаться над всеми; никто не сможет ошибиться, увидев его огромный рост и корону огненных волос; его крупное, сияющее и благодушное лицо было известно всей стране.

Он прищурился, вспоминая годы ограничений, когда он, любимец народа, был вынужден повиноваться отцу.

Он больше не мальчик, ему шел восемнадцатый год. Несомненно, это порог блистательной зрелости. Он не мог быть просто мужчиной; он был богом. В нем было столько красоты, столько силы. Никто при дворе не мог сравниться с ним; и теперь, словно не довольствуясь дарами, которыми осыпала его природа, судьба возлагала корону из желтого золота на эту рыжевато-золотую голову.

Из окна он видел придворных. Они шептались друг с другом... о нем. Конечно же, о нем. Вся страна говорила о нем. Они говорили, что ему следует скоро жениться, и он женится скоро, ибо возжелал иметь жену.

Маргарита из Франции, которая считала своего брата самым чудесным мужчиной на свете? Маленькая Элеонора, которая была всего лишь ребенком? Они смели выбирать ему невесту!

Он едва мог дождаться мгновения, когда они провозгласят его королем. Одним из первых его деяний будет показать им, что он их король на самом деле, и что, будь то выбор невесты или вопросы политики, решать будет король.

Теперь они шли. Значит, все кончено. Долгожданный миг настал.

Он был готов к их появлению, когда они вошли в покои. Глаза его сверкнули от удовольствия, ибо он быстро ощутил новое уважение, то тонкое различие в том, как приветствуют короля.

Они стояли перед ним на коленях.

— Значит, свершилось? — сказал он. — Увы, мой отец!

Но времени на скорбь не было. Было лишь торжество, ибо раздался клич:

— Король умер. Да здравствует король! Да здравствует король Генрих VIII!

***

Катарина пришла воздать почести вместе с остальными и, преклонив колени перед ним, выглядела трогательно в своем смирении.

Молодой король повернулся к тем, кто стоял вокруг, и сказал:

— Вы можете оставить нас. Я должен сказать инфанте нечто, что она должна узнать прежде всех остальных.

Когда они остались одни, он произнес:

— Вы можете встать, Катарина.

Он улыбался ей с выражением мальчика, приготовившего для друга чудесный сюрприз, от которого он сам получит столько же удовольствия — или даже больше, — чем тот, кому он предназначен.

— Несомненно, — сказал он, — вы слышали о множестве планов женить меня на принцессах Европы.

— Слышала, Ваша Милость.

— И смею думать, они причинили вам некоторое беспокойство. — Генрих не стал ждать подтверждения того, что считал очевидным. — Они больше не должны вас тревожить. Я выбрал себе невесту сам. Неужто вы думаете, Катарина, что я тот человек, который позволит другим решать за меня подобные вопросы?

— Я не думала, что вы позволите, Ваша Милость.

— Тогда вы правы, Кейт. Я сделал выбор. — Он взял обе ее руки в свои и поцеловал их. — Вы станете моей невестой. Вы будете королевой Англии.

— Я... я... — пролепетала она.

Он сиял. Никакая речь не могла быть для его ушей красноречивее. Она была ошеломлена честью; она была сражена радостью. Он был в восторге от нее.

— Я не потерплю отказа! — Это была шутка. Разве могла женщина в здравом уме отказаться от самого великолепного предложения, какое только можно сделать? — Я принял решение. Вы станете моей женой!

Как он был красив; лицо его расплылось в этой счастливой, солнечной улыбке. И все же за ней оставалась тень угрюмого мальчика, который говорил: «Никто не будет указывать мне, что делать. Я сам принимаю решения».

На мгновение Катарина спросила себя, что сталось бы с ней, если бы этому мальчику велели жениться на ней, вместо того чтобы запрещать.

Затем она отогнала эту мысль.

Какое значение имеет то, что могло бы быть, когда ей предлагают свободу от нищеты и унизительного положения, в котором она жила столько лет?

Она знала, что ожидание закончилось. Пренебрегаемая инфанта вот-вот станет самой обхаживаемой женщиной в Англии, королевой, невестой самого красивого, самого царственного правителя в христианском мире.

Катарина ехала рядом с королем по улицам Лондона.

Несколько дней назад они обвенчались в Гринвичском дворце, ибо Генрих, однажды приняв решение, жаждал поскорее отпраздновать свадьбу.

Он был внимателен к невесте; он был ласков; он, никогда не скрывавший своих чувств, объявил советникам, что любит ее больше всех женщин.

Итак, они должны были проследовать из Гринвича в Тауэр, и с ними ехал цвет знати; они двигались по улицам, мимо богатых гобеленов, вывешенных из окон в знак приветствия; и Корнхилл, гордый тем, что все должны знать — это самая богатая улица в городе, вывесил из окон золотую парчу. Вдоль пути стояли юные девушки в белом, в знак их девственности; все пели хвалу своим королю и королеве.

Там был Генрих, и даже он никогда не выглядел столь великолепно, как в тот день; его огромная фигура сверкала драгоценностями, его открытое лицо сияло добрыми намерениями и довольством своим народом и собой. Самый красивый король, когда-либо проезжавший через Лондон, не исключая его деда по материнской линии, Эдуарда IV.

И там была королева, сияющая, с прекрасными волосами, струящимися по плечам, и венцом, усыпанным разноцветными камнями, на голове. Она была одета как невеста, в белый атлас изысканной вышивки, и ехала в паланкине из золотой парчи, несомом двумя белыми лошадьми.

Нелегко было узнать в этой ослепительной невесте пренебрегаемую инфанту из Дарем-хауса.

Счастье вернуло красоту ее лицу.

Она могла лишь твердить себе: «Все кончено... все унижения, вся скорбь». Кто бы поверил, что это может случиться так быстро?

И был еще один повод для радости. Она была влюблена. Какая женщина могла не влюбиться в веселого и красивого короля, спасшего ее от всех бед? Он был принцем из легенды, и ни один такой принц никогда не был так красив, как этот юный Генрих VIII Английский.

Люди приветствовали ее. Они были готовы приветствовать любого, кого почтил их король, ибо говорили себе: старые времена скупости и поборов прошли; на троне веселый молодой король.

Некоторые в толпе помнили день, когда королева выходила за Артура. Был ли выбор вдовы брата самым счастливым? Разве не было в Библии намека на то, что такой брак незаконен?

Но солнце сияло. Суровое правление Генриха VII закончилось, и Англия готовилась стать веселой.

Прочь такие мысли! Это свадьба их короля. Он женился на женщине, которую выбрал сам. Он был сияюще счастливым женихом и ослепительным королем.

— Да здравствует король Генрих VIII и его невеста! — кричали жители Лондона.

И так из приятного Гринвичского дворца двигалась ослепительная кавалькада, через празднично украшенные улицы в пределы Лондонского Тауэра.

Серая крепость выглядела мрачной, каменные башни — угрожающими; но Катарина видела лишь золотую красоту своего жениха, слышала лишь крики людей: «Да здравствует невеста короля! Да здравствует наша королева, Катарина Арагонская».