© Ковалев В., 2020

© ИК «Крылов», 2020

В основу этой повести положены неопубликованные мемуары вице-адмирала Михаила Андреевича Усатова, переданные автору его близким товарищем, экс-начальником 6 отдела 3 управления КГБ СССР контр-адмиралом Владимиром Ивановичем Батраковым.

Михаил Андреевич прожил насыщенную и яркую жизнь, оставив заметный след в истории органов государственной безопасности.

Родившись в 1919 году в поселке Котюбок Кустанайской области и закончив техникум, в 1939 году он был призван на Краснознаменный Балтийский флот, где служил старшиной группы турбинистов на линкоре «Октябрьская революция».

В 1940-м старшина 1-ой статьи Усатов – боевой пловец морского диверсионного отряда, проходившего подготовку на Балтике, а затем в парашютно-десантном батальоне 214-й воздушно-десантной бригады РККА в поселке Марьина горка близ Минска. С началом Великой Отечественной войны (в августе и ноябре 41-го) Михаил Усатов – участник двух первых десантов в тыл врага.

Впоследствии в составе той же части он воевал на Курской дуге, форсировал Днепр, защищал Сталинград и освобождал Польшу.

После окончания войны, Михаил Андреевич продолжил службу на флоте, закончил Военно-политическую академию имени В. И. Ленина, после которой, пройдя спецкурсы, в 1955-м году был направлен в органы государственной безопасности. Там занимал должности начальников Особых отделов КГБ Восточно-Балтийской флотилии и Краснознаменного Северного флота, осуществив ряд блестящих оперативных разработок, приведших к выявлению вражеских агентов и ликвидации резидентуры западногерманской разведки.

В 1968 году контр-адмирал Усатов был переведен в центральный аппарат, где поочередно возглавлял отдел морской контрразведки, а затем (в должности первого заместителя) Первое Главное управление КГБ СССР, осуществлявшее внешнюю разведку. Под его руководством были проведены еще ряд успешных операций за рубежом, достойно оцененных советским правительством и лично Ю. В. Андроповым. Занимаясь наставничеством, воспитал целую плеяду чекистов, достойно продолжающих его дело. В 1986 году Михаил Андреевич вышел в отставку.

Награжден орденами Красного Знамени, Александра Невского, Красной Звезды и еще шестью отечественными, а также четырьмя иностранными. Не считая медалей.

Ушел из жизни в 1995 году. Светлая ему память.

Над Минной гаванью Кронштадта занимался летний рассвет. Он окрасил в пурпурные тона далекий, в тумане горизонт, высветлив край неба на востоке, а затем, прогнав мелкую рябь по свинцовой воде, коснулся черных тел стоящих у берега субмарин.

Чуть позже со стороны входного КПП, с черно-белым шлагбаумом, на пирсах материализовались темные строи, остановившиеся каждый против своей лодки. А на их рубках и в носу, держа в руках шкерты, застыли вахтенные.

– Бум-бум-бум! – размеренно нарушил утреннюю тишину метроном, сорвав с поверхности стылой воды облачко спящих чаек.

– На фла-аг и гюйс, смир-рна! – с последним ударом метронома металлически прокатилась над гаванью команда. – Фла-аг и гюйс поднять!

Над мостиками рубок и острыми форштевнями кораблей вверх, на легком ветерке плеснуло сине-белым и красным.

– Вольно! – унеслось в пространство.

Задраив за собой входной люк первого отсека, вахтенный торпедист Юрка Легостаев привычно скользнул по стеблям трапа вниз, уселся на брезентовую разножку[1] под пультом ВВД[2] и стал ждать спускающихся вниз сослуживцев.

Оттрубил Юрка на Балтфлоте три года (еще оставалось два) и всерьез подумывал о сверхсрочной. Родителей он потерял в Гражданскую, воспитывался в трудовой колонии под Харьковом, так что после службы парня никто не ждал. А флот пришелся ему по нраву. Своими порядком и дисциплиной, морскими походами, а также настоящей мужской дружбой. Здесь Легостаев вступил в комсомол, стал отличником ВМФ, а потом старшиной команды. Помимо основной, освоил специальность лодочного комендора, метко стреляя из сорокапятки. Еще увлекся гиревым спортом, был кандидатом в мастера и регулярно выступал на первенство Ленинградской военно-морской базы. Внешне Юрка выглядел тоже ничего. Рослый, косая сажень в плечах, волевое жесткое лицо с косой челкой и карие, всегда прищуренные глаза. Говорящие о твердости характера. Его он выработал в детстве, когда был беспризорником, а затем в колонии имени Горького, которую считал родным домом.

Через несколько минут в конце отсека металлически звякнул клинкет, в переборке отворилась узкая дверь, внутрь, согнувшись, поочередно вошли три человека. На первом была щегольская мичманка с позеленевшим «крабом» и черный глухой китель с двумя золотыми шевронами на рукавах, на остальных – выцветшие матросские робы и пилотки с алыми звездочками.

Юрка встал с разножки, сделал по пайолам[3] несколько шагов вперед, а затем бросил руку к виску.

– Товарищ лейтенант, за время несения вахты происшествий не случилось! Матчасть исправна! Вахтенный торпедист, старшина команды Легостаев!

– Вольно, – пожал ему руку офицер, а пришедшие с ним, кивнув старшине, молча проследовали к своему заведованию у четырех торпедных аппаратов, на выпуклых крышках которых алели пятиконечные звезды.

– Здесь такое дело – отведя Юрку чуть в сторону, сказал лейтенант. – Тебя вызывает командир. Ты случайно ничего не отчебучил?

– Да вроде нет, – пожал плечами старшина. – У меня все нормально.

– Ну, тогда вперед, – кивнул мичманкой офицер. – Потом мне доложишь.

– Есть, – ответил Легостаев, думая, зачем понадобился командиру. Грехов он за собой не знал, служил, в основном, исправно. Правда, неделю назад, когда лодка вернулась с отработки в Ботническом заливе, с Юркой беседовал особист[4], время от времени появлявшийся в бригаде[5]. Он пригласил Легостаева в свой неприметный, с глухой дверью кабинет, расположенный в одном из зданий экипажа, где, усадив напротив, под включенную настольную лампу, стал дотошно расспрашивать о прошлой жизни.

Старшина рассказал о себе все, что знал, без утайки.

– Так выходит, родных и близких у тебя нет? – поинтересовался капитан-лейтенант, когда тот закончил.

– Получается, что нет, – вздохнув, ответил Легостаев.

– А когда беспризорничал, воровал?

– Не без того, товарищ капитан-лейтенант. Случалось.

– Что думаешь делать после службы?

– Наверное, останусь на флоте. Здесь мне нравится.

– Похвально, – ответил особист, чиркнув авторучкой в лежавшем перед ним пухлом, в коленкоровой обложке, блокноте.

На этом разговор закончился, капитан-лейтенант собеседника отпустил, посоветовав о разговоре не распространяться.

– Вас понял, – ответил Легостаев и вышел из кабинета.

К чекистам старшина относился ровно. Те опекали колонию, в которой он жил, часто навещали воспитанников, играли с ними в футбол и привозили подарки.

Поправив на голове пилотку и одернув робу, Юрка прошагал мимо стеллажных торпед к переборке, отдраил глухую стальную дверь и ступил за высокий комингс[6]. Миновав второй отсек, где под пайолой возился электрик, прошел в центральный пост (там находился командир со штурманом) и, вытянувшись, доложился.

– Значит так, Легостаев, – поглядел на него снизу вверх, сидевший на разножке у перископа капитан 3-го ранга с орденом «Красной Звезды» на кителе. – Ровно в десять тебе быть в штабе базы, у флагмана[7]. Сейчас зайдешь в каюту помощника, получишь тревожный пропуск[8] на выход в город. Форма одежды «три»[9]. Все понял?

– Точно так, товарищ командир, понял, – ответил старшина. – Разрешите выполнять?

– Свободен.

«Да, дела, – размышлял Юрка, подходя спустя пятнадцать минут к флотскому, за высокой оградой экипажу[10], где в числе других обитала команда их «Щуки». – Оказывается, я нужен самому флагману».

Его старшина видел пару разу – когда был курсантом школы подводного плавания, во время принятия присяги, а потом, спустя год, на гарнизонном параде. Воинский начальник во главе штаба принимал парад, стоя на обитой кумачом трибуне у Морского собора, а личный состав в строю и с карабинами на плечах печатал шаг напротив, по гранитной брусчатке.

В красно-кирпичной, прошлого века казарме экипажа, в эти утренние часы было пустынно, только у тумбочки при входе скучал дневальный из молодых, с висящим на поясе штыком, да еще двое из наряда шаркали влажными машками[11] по серому бетону пола. Миновав обширный кубрик с двуярусными, аккуратно заправленными койками, Легостаев ступил в длинный сводчатый коридор с выходившими туда несколькими дверьми и потянул на себя крайнюю. За ней была с высоким потолком каптерка с чисто вымытым в торце окном, по бокам которой на трепмелях висела матросская парадно-выходная форма. Ниже тянулись крашеные деревянные рундуки с личными вещами. Пахло в каптерке одеколоном и немного папиросами.

Спустя несколько минут Юрка вышел оттуда в фасонистой мичманке с рубиновой звездочкой на околыше, приталенной форменке с бледно-синим воротником и широких, отутюженных клешах, под которыми блестели хромовые ботинки.

– В увольнение? – поинтересовался на выходе дневальный.

– Типа того, – последовал ответ. – Бывай, парень.

Дробно процокав подковками каблуков по бетонному маршу лестницы, старшина вышел из казармы и перекурил у обреза[12] на скамейке. Далее пересек пустынный широкий плац со старыми липами у ограды, а потом, предъявив вахтенному пропуск, снова вышел через КПП в город.

Лето преобразило Кронштадт. Из серого и неуютного зимой, продуваемого колючими ветрами Финского залива, теперь, в лучах утреннего солнца, он выглядел ярким и зеленым. В Петровском парке буйно цвели липы и сирень, по его серого гранита дорожкам прогуливались мамаши с колясками.

Откуда-то издалека донесло песню.

– выводил чистый молодой голос. Потом из-за угла прошлого века дома, на булыжник улицы вывернул флотский строй и дружно грянул:

– Да, хорошо поют, бродяги, – довольно хмыкнул старшина, остановившись в тени акации на тротуаре.

Парни, судя по виду, были курсантами учебного отряда: в синих необмятых робах, тяжелых яловых ботинках, именуемых «гадами», и бескозырках без ленточек. Их они получат, как только примут присягу.

Обдав старшину запахом табака, кожи и гуталина, строй монолитно прошел мимо, а Юрка, проводив его глазами, направился в сторону штаба базы. Тот находился неподалеку от Якорной площади с высящимся над ней памятником адмиралу Макарову, в четырехэтажном, дореволюционных времени особняке, рядом с которым стояли, блестя лаком, две черных «эмки», военный грузовик и защитного цвета мотоцикл с коляской.

Взглянув на свои «Кировские» (подарок командования за первое место в базовых соревнованиях), Юрка отметил, что до десяти осталось семнадцать минут, после чего направился к массивным дверям входа. Поднявшись по ступеням на широкое крыльцо, по бокам которого стояли два гранитных льва с грустными мордами, он потянул на себя надраенную бронзовую поперечину и оказался в высоком прохладном холле с уходящей к лестничному пролету, бордового цвета ковровой дорожкой. Справа, на невысокой платформе, у отделанной серым мрамором стены белело в штативе военно-морское Знамя базы, у которого застыл с винтовкой у ноги часовой, а слева, у противоположной, за стеклянной перегородкой с окошком восседал дежурный офицер с нарукавной повязкой «РЦЫ». Преисполненный собственного достоинства.

– Ты к кому? – поинтересовался он, когда Юрка подошел к перегородке.

– Мне назначено на десять, – ответил моряк, чувствую холодок волнения в груди. – К командиру базы.

– Фамилия? – поинтересовался дежурный.

– Легостаев. Старшина команды торпедистов со «Щ-317».

– Есть такой, – лейтенант пробежал глазами лежавший перед ним, рядом с телефоном список, вслед за чем нажал темневшую на крышке кнопку.

Из двери за его спиной тут же возник конопатый матрос, изобразив строевую стойку.

– Проводи старшину в ленкомнату, – бросил ему офицер, после чего взял трубку зазуммерившего телефона.

Следуя за матросом, Легостаев поднялся на второй этаж, и оба пошагали по обшитому темными панелями, широкому коридору. В него выходил десяток с медными номерками вверху дверей, конопатый остановился у последней.

– Тебе, браток, сюда, – ткнул в нее пальцем, вслед зачем поспешил обратно.

Юрка нажал на медную тугую рукоятку, переступил порог и оказался в небольшом зале. Из трех широких окон в него лился солнечный свет, а за двумя рядами полированных столов, в окружении висящей не стенах наглядной агитации, сидели полтора десятка старшин и краснофлотцев. Впереди них, под портретами вождей, за таким же, только длиннее, столом, на возвышении расположился уже знакомый особист, перед которым лежала открытая папка. Капитан-лейтенант, держа в пальцах остро заточенный карандаш, просматривал в ней какие-то бумаги, а аудитория молча взирала на это.

– Так, это у нас кто? – поднял он на вошедшего глаза.

– Старшина Легостаев! – козырнул Юрка. – Из экипажа капитана третьего ранга Иванова.

– Проходи, старшина, – сделал отметку в бумагах особист. – Присаживайся.

Юрка снял мичманку с головы, шагнул к ближайшему пустому месту и опустился на один из стульев. Потом оглядел лица соседей. И узнал их! С этими ребятами в мае, по указанию командования, он проходил медкомиссию в Ленинградском военно-морском госпитале. На нее были представлены двадцать моряков срочной службы. С кораблей, подводных лодок и береговых объектов. Все без исключения спортсмены.

Одного парня Юрка хорошо знал. Как-то познакомились в увольнении, а потом не раз встречались. Его звали Михаил Усатов, он был старшиной группы турбинистов с линкора «Октябрьская революция», стоявшего на кронштадтском рейде.

Кроме всего прочего, у обследуемых тогда проверяли объем легких, помещали в барокамеру и до одурения вертели на центрифуге.

– Не иначе направят для поступления в летные училища, – высказывали предположение некоторые.

– Да ладно вам, – возражали другие. – Туда поступают только по личному желанию.

Врачи же причин комиссии не объясняли. Говорили, так надо.

После Легостаева в ленкомнате добавились еще пять вызванных, а когда до назначенного времени осталось пять минут, капитан-лейтенант, взглянув на свои часы, закрыл папку, встал и сообщил, что с моряками будет беседовать флагман 1 ранга Ралль.

– А поскольку разговор с вами будет секретным, – обвел взглядом присутствующих, – никаких записей не делать, лишних вопросов не задавать. Всем всё ясно?

– Точно так, ясно, – вразнобой ответили краснофлотцы.

– Ну, тогда следуйте за мной, – прихватив папку, спустился вниз особист и проскрипел хромовыми ботинками по паркету к двери.

Выйдя из ленкомнаты, группа поднялась по лестнице на третий этаж и прошла в приемную командира базы. Там чекист оставил всех на попечение адъютанта, чем-то напоминавшего известного артиста Жарова, после чего исчез, а адъютант, испросив разрешение по телефону, сопроводил военморов в кабинет.

В просторном, с портретом Сталина на стене помещении, оказались целых два флагмана. Один (в нем Юрка опознал командира базы), сидел в кресле под портретом за двутумбовым, с зеленым сукном на крышке, массивным столом, увенчанным чернильным прибором, а второй – за приставным, сбоку.

– Проходите, товарищи, садитесь, – сделал приглашающий жест рукой командир базы в сторону длинного ряда стульев.

Несколько оробевшие моряки бесшумно разошлись вдоль ряда и присели, держа в руках головные уборы.

Второй флагман, откинувшись в кресле, все это время оценивающе рассматривал краснофлотцев, неспешно поворачивая голову с ровным пробором слева направо. По годам он был значительно старше первого, с жесткой щеточкой усов на обветренном лице и двумя орденами Красного Знамени на габардине кителя. Юрий Федорович Ралль начинал службу еще на царском флоте. Участник Первой мировой, а потом Гражданской войны, он поочередно командовал эсминцами «Подвижный», «Капитан Изыльметьев» и линкором «Марат», возглавлял высшее военно-морское училище имени Фрунзе, а ко времени описываемых событий являлся начальником управления боевой подготовки Рабоче-Крестьянского Красного флота.

– Группа перед вами, товарищ флагман первого ранга, – сказал в возникшей тишине хозяин кабинета.

Вслед за этим Ралль встал и сообщил, что приказом наркома ВМФ Кузнецова все присутствующие зачислены в Отряд особого назначения. Главной задачей которого будет совершение подводных диверсий в отношении кораблей противника и его береговых объектов в военное время.

Несколько ребят переглянулись, а остальные напряглись. Известие явилось неожиданным.

– В ближайшее время вы поступите в распоряжение командования сухопутных войск, – продолжил флагман, – где будете переодеты в форму десантников и на базе бригады ВДВ обучитесь прыжкам с парашютом на землю, воду и лес. В дневное, а также ночное время. А перед этим освоите навыки подводной диверсионной деятельности, – далее он выдержал паузу и завершил: – На ваших кораблях никто не должен знать, куда вы отправляетесь. По прибытию на место свою принадлежность к флоту не раскрывать. У меня все. Вопросы?

После этого сел, выжидательно глядя на краснофлотцев.

В кабинете возникла звенящая тишина, нарушаемая мерным ходом стоящих сбоку от входа напольных часов в футляре.

– Разрешите? – поднял руку один из старшин.

Со значком «Ворошиловский стрелок» на форменке.

– Слушаю, – кивнул флагман.

– После учебы нас снова вернут на флот? – встал тот со своего места.

– Обязательно, – последовал ответ. – Для него и готовим. Еще вопросы?

Таких больше не оказалось.

– Ну, если вопросов больше нет, завтра в восемь ноль-ноль всем быть в фойе у дежурного, – сказал все это время молчавший, командир базы. – Все свободны.

Моряки встали со своих мест и один за другим вышли из кабинета. На улице они расстались (каждый осмысливал услышанное) и отправились на свои корабли, стоявшие в гаванях и на внешнем рейде.

– Привет, Юра, – послышалось сзади. Легостаев обернулся, перед ним стоял Усатов. Такой же рослый, как и он, с открытым и доброжелательным взглядом.

– Здорово, Михаил, – протянул старшина руку. – Получается, будем вместе служить?

– Получается так, – тряхнул руку Усатов. – В новом качестве. Хотя, честно сказать, я такого не ожидал.

– И я тоже.

– Ну, тогда до завтра, – сказал Михаил, после чего, хлопнув друг друга по плечам, они расстались.

Проводив взглядом шагавшего враскачку Усатова, Юрка на свою лодку не пошел, к чему имелась веская причина. Уже почти год он встречался с девушкой, причем серьезно. Познакомились они прошлой осенью, при не совсем обычных обстоятельствах.

Сентябрь, а это было в первых его числах, выдался солнечным и без дождей, что было редкостью для туманного Кронштадта. Его парки со скверами зажелтели листвой, небо поднялось выше, в чистом воздухе плавали серебряные нити паутины. Одним таким воскресеньем Юрка вместе с акустиком Сашкой Иванцом и рулевым-сигнальщиком Ваней Кругловым отправился на берег в увольнение. Для начала они сходили в кино, где посмотрели новую картину «Суворов», затем перекусили в пельменной, выпив там по кружке «Жигулевского». Затем Сашка с Ваней отправились в базовый матросский клуб на танцы, а Юрка, испытывая лирическое настроение, решил прогуляться вдоль Обводного канала.

Ему нравились подобные места, тихие и безлюдные. Здесь можно было побыть с собой наедине – старшина не любил шум и колготню, как многие, кто служил в подплаве. На «судах потаенных» ведь как? Все делается тихо и бесшумно. Согласно их предназначению.

Неспешно пройдя одной из улиц, по которой изредка проезжали автомобили, Легостаев вышел к Итальянскому пруду с плававшими по нему утками, откуда начинался в гранитных берегах канал, и вскоре шагал по его пустынной набережной. Там он и набрел на двух гражданских парней, пристававших к девушке у белой с округлым куполом ротонды. Девушка молча отбивалась ридикюлем, наглецы же, довольно гогоча, толкали жертву друг на друга.

– А ну кончайте! – налился злостью старшина, оказавшись рядом.

– Или что? – обернулся один, с золотой фиксой. А второй, в кепке-восьмиклинке, прошипел: – Топай отсюда, пад…

Закончить не успел. Юрка врезал ему кулаком в челюсть (хулиган опрокинулся на спину), а второго сгреб за грудки и, протащив метр, замахом швырнул в канал.

– Шух! – высоко взлетели в воздух брызги.

Когда обернулся, фиксатый мелькал вдали пятками, а девушка, прижав ладошки ко рту, беззвучно хохотала.

– Ты чего? – не понял старшина.

– Здорово ты их, – ответила она, вслед за чем протянула вперед узкую ладошку. – Маша.

– Юра, – растянул губы в улыбке Легостаев.

Девушка ему очень понравилась. Невысокого роста, со стройной фигуркой и золотистыми волосами.

– А у тебя шов на плече лопнул, – сказала, чуть помолчав, Маша.

– Точно, – пощупал в том месте форменку парень.

– Пойдем, зашью, я живу здесь неподалеку, – кивнула девушка в сторону от ротонды.

– Пойдем, – тут же согласился Юрка.

Они спустились с набережной на тропинку между высоких кленов, миновали старинной постройки кирпичные склады и вышли к небольшому домику за ними. Домик был финского типа и стоял в окружении нескольких раскидистых, с рыжими стволами сосен.

– Проходи, – распахнула Маша калитку в невысоком, потемневшем от времени штакетнике. За ним был зеленевший травкой двор с мурованным подвалом в конце и аккуратным сараем.

Вскоре оба сидели в одной из уютных комнат (новая знакомая умело орудовала иголкой) и беседовали. Как оказалось, Маша перешла в десятый класс, ее родители-геологи находились в длительной экспедиции на Дальнем Востоке, дочь жила с дедушкой. Тот в прошлом служил гальванером[13] на броненосце «Цесеревич», а теперь был смотрителем на одном из маяков форта Кроншлот.

Затем они пили чай с медом и антоновскими яблоками на кухне, а когда Маша (фамилия ее была Ремезова) проводила Юрку до калитки, он предложил ей встретиться в следующем увольнении.

– Хорошо, – улыбнулась девушка. – На том же месте.

Встреча состоялась, вскоре перешла в дружбу, а затем Юрка понял, что полюбил Машу. Это случилось с ним впервые. Девушка привлекала его своей добротой и веселым нравом (в детстве Легостаев повидал много грустного), а еще удивляла эрудицией. Грамотных людей Юрка с детства уважал.

Маша отлично знала историю с географией, в которых ее новый знакомый был не особо силен, и много чего другого. Еще она не раз читала по памяти стихи Блока и Есенина. Особенно старшине запали в душу последние. Про старушку, которая ждала своего сына на дороге. А тот все не шел. Под впечатлением, Юрка рассказал Маше о своей прошлой жизни. О которой мало с кем делился. Как скитался со шпаной по вокзалам, ездил в Крым и тырил по карманам, а потом воспитывался в колонии. После которой, до призыва, работал автослесарем в Купянске, а затем шофером на самосвале.

– Ты совсем-совсем не помнишь своих родителей? – растроганно спросила тогда девушка.

– Отца нет, – нахмурился Легостаев. – Его зарубили под Варшавой белополяки, когда я был совсем маленький, а маму помню. Она умерла от тифа в двадцать пятом.

Сошелся Юрка характером и с Машиным дедом, Степаном Аристарховичем. Тот против встреч с внучкой не возражал, как-то пригласил молодых к себе на маяк полюбоваться заливом, а потом они втроем несколько раз ловили пахнущую свежими огурцами корюшку на его ялике. Затем на берегу варили из нее запашистую, на укропе уху в закопченном котелке, под негромкий шум прибоя.

Бывший гальванер любил вспоминать свою службу на броненосце и рассказывал, как в дальних плаваниях приходилось заходить в английский Портленд и французский Брест, а в Первую Мировую сражаться с немцами.

– Воинственный народ германец, – говорил он, снимая пену деревянной ложкой. – Однако супротив нашего не потянет. Хлипковатый.

Теперь же надолго приходилось расставаться. Отчего на душе у старшины было тоскливо. Но, как говорится, служба есть служба.

Поглубже надвинув мичманку на лоб (солнце било в глаза), паруся клешами, Юрка направился быстрым шагом в сторону Обводного канала. Минут через пятнадцать свернул у ротонды на знакомую тропинку, вышел к домику под соснами и, отворив калитку, вошел в пахнущий травою двор.

На ступеньке крыльца сидел хозяин в тельняшке и, привычно действуя кочедыком[14]^{, вязал ячеистую}сеть для рыбы. Рядом, на траве, положив голову на лапы, за всем этим наблюдал лохматый пес по кличке Абрек. Большой любитель рыбалки и гроза местных котов.

– День добрый, Степан Аристархович, – пройдя по гравийной дорожке, остановился перед ними Легостаев.

– Здоро́во живешь, – весело прищурился старик. Абрек же дружески вильнул хвостом и басовито гавкнул.

– Ты никак к Машутке? – продолжил старый моряк. – Ее сейчас нету.

– А где она?

– Утренним паромом уехала в Питер. Будет только к вечеру.

– Да, незадача, – огорчился Юрка, присев рядом с хозяином на ступеньку.

– А в чем дело? – Аристархович отложил в сторону кочедык. – Давай, старшина, докладывай.

– Меня, дед, переводят в другую часть, – наклонился к нему Легостаев. – За пределами Кронштадта. Завтра утром убываю.

– Вона оно что, – вздохнул старик. – Понятно.

– Я оттуда Маше сразу напишу. Так и передайте.

– Будь уверен, передам, – заверил Аристархович.

После этого он проводил гостя до калитки, где оба распрощались.

– Так смотри, непременно дай весточку! – крикнул вслед старый моряк.

– Обязательно! – помахал на прощание рукой Юрка.

Ночью в кубрике он спал беспокойно. Снилась грустная Маша, подводные диверсанты, похожие на морских крабов и почему-то Абрек, сидящий на торпеде.

Ровно в восемь следующего утра, вся группа была в фойе штаба: с сидорами на плечах, у некоторых фибровые чемоданы, а у одного в руке даже гитара. Там у стойки дежурного их встретил коренастый старший лейтенант, представившийся заместителем командира отряда Гусевым, и вывел во внутренний, мощеный булыжником двор, где стояла полуторка. Построив у нее, произвел перекличку. Все двадцать были на лицо. Серьезные и молчаливые. Аккуратно свернув список, офицер сунул его в нагрудный карман кителя и приказал: – В машину!

Парни влезли в кузов, оборудованный поперечными лавками, опустили вещи на пол, расселись по четыре. Хлопнув дверью, офицер занял место рядом с водителем, и тот запустил двигатель. Железные ворота КПП с лязгом откатилась в сторону, и грузовик, оставив за собой сизый выхлоп бензина, выехал наружу. От штаба он покатил по брусчатке в сторону Купеческой гавани и спустя короткое время стал у замшелой бетонной стенки. Рядом с ней на легкой ряби покачивался морской охотник[15].

Выйдя из кабины, старший лейтенант бросил: «Всем с машины!» (парни, прихватив свою хурду[16], ловко попрыгали через борта вниз), а потом указал рукой на корабль: «Грузиться». По сходне дробно застучали матросские ботинки.

Как только офицер последним ступил на палубу, сходню убрали, и, отдав швартовы, охотник, урча моторами, отошел от стенки. Выполнив циркуляцию, он прибавил ход, взяв курс на Финский залив, подернутый легкой дымкой утреннего тумана.

– Группе вниз! – отдал очередной приказ старший лейтенант и, проследив, как в настройке исчез последний из краснофлотцев, поднялся по трапу на открытый ходовой мостик.

– Ну как, всех своих забрал? – обернулся от рулевого командир в выцветшей штормовке.

– Всех, – ответил Гусев, глядя на пенные усы, катившиеся по бортам и исчезавшие за кормою.

Спустившись вниз, группа разместилась в тесном матросском кубрике, где парни стали гадать, куда охотник держит курс. Мнения разделились. Одни считали, что в какую-нибудь базу на побережье, вроде Лиепаи или Таллина, а другие, что в Ленинград, как того хотелось.

– Да ладно вам, – поставил точку в споре угрюмого вида усатый боцман, все это время сидевший молча. – Скорее всего, нас запихают к черту на кулички.

– Типун тебе на язык, – сказал парень с гитарой.

Спустя полтора часа (многие из группы задремали от легкой качки), корабль сбавил обороты, а еще через пятнадцать минут вниз заглянул веселый матрос из его команды.

– Кончай припухать, братва! – заорал он сквозь гул двигателей – Всем приказано наверх!

Зевая и разбирая сидора с чемоданами, группа выбралась на палубу.

Охотник, ровно гудя моторами, шел малым ходом меж небольших скальных остров, на которых зеленела скудная растительность; шел к одному из островов, более крупному, на склонах которого синел хвойный лес, а внизу желтела узкая кромка галечного пляжа.

Изменив курс, корабль двинулся вдоль острова, а затем скользнул в узкий проход между двух скал. Впереди открылась гавань. По размерам она была вдвое меньше той, где базировалась Юркина бригада, с чистой спокойной водой и стоящей посреди фарватера на якоре ржавой железной баржой. В дальнем конце темнел пирс, к которому был пришвартован защитного цвета дебаркадер[17], а на пологом берегу виднелись несколько щитовых домов.

– Кажись, причапали, – сказал один из старшин. – К черту на кулички.

Между тем охотник на инерции мягко причалил к пирсу, заскрипев кранцами, старший лейтенант дал команду на сход, и строй моряков, с интересом оглядываясь по сторонам, в его сопровождении широко зашагал к строениям. Миновав первый, по виду новый щитовой дом с четырьмя окнами по фасаду, остановились у второго, чуть поменьше, с невысоким, в три ступени крыльцом, под навесом железной крыши.

– На месте стой! – приказал Гусев. – Напра-во!

Строй выполнил команду и замер.

– Ждать, – бросил старший лейтенант, вслед за чем, одернув китель, поднялся на крыльцо и исчез за дверью.

– Да, интересное место, – сказал кто-то из ребят. – Типа курорта.

– Ага, и не иначе с танцами по вечерам, – добавил парень с гитарой.

Через несколько минут Гусев вернулся с небольшой группой флотских офицеров. Впереди шествовал невысокий, крепкого сложения человек, с тремя нашивками на рукавах кителя, за ним старший политрук в очках, два лейтенанта и пожилой мичман-сверхсрочник.

Спустившись со ступеней, они встали напротив.

– Здравствуйте, товарищи краснофлотцы! – приложил руку к козырьку мичманки первый из офицеров.

– Здравия желаем, товарищ капитан третьего ранга! – дружно рявкнули в ответ шеренги.

– Я командир отряда специального назначения Орлов, – опустил он руку, вслед за чем представил остальных.

Старший политрук по фамилии Бережной оказался комиссаром, лейтенанты Васильев с Сосновским – инструкторами, а усатый сверхсрочник Гудзь – комендантом.

– Вы – наши первые курсанты, – продолжил командир, обведя парней строгим взглядом. – Из которых в течение трех месяцев будут подготовлены подводные диверсанты.

Далее он сообщил, что сейчас всех определят на жительство и накормят обедом, после которого начнутся занятия.

– Комендант, – обернулся к сверхсрочнику.

– Нале-во! – ступив вперед, громко рявкнул тот. – Правое плечо вперед! Ш-агом марш!

Строй зашуршал ботинками по гравию.

Прибывших разместили в том самом щитовом доме, который они уже видели. В светлом просторном кубрике, где стояли одноярусные койки со свернутыми матрацами, тумбочками между ними и банками[18]. За кубриком находилась каптерка, там моряки, поместив свои вещи на стеллажи, получили у Гудзя казенное постельное белье, вафельные полотенца и синие шерстяные одеяла. Далее, застелив койки, группа строем прошла на камбуз, располагавшийся позади штаба. Там, в обшитом сосновой вагонкой зале, стояли два длинных, со скамейками по бокам накрытых стола, а из окна раздачи на прибывших пялились упитанный кок в белом колпаке, с чумичкой[19]. Комендант дал команду усаживаться.

В качестве закуски были шпроты в масле, на первое – горячий, с мослами борщ, на второе котлеты с гречкой и вишневый компот с пончиками.

– Нехилый рубон[20], – сказал кто-то из ребят, после чего все дружно заработали ложками.

– Как только начнете спускаться под воду, будут шоколад, вобла и красная икра, – сказал наблюдавший за приемом пищи интендант.

Однако, – переглянулись многие, с надводных кораблей.

– Как у нас в подплаве, – сказал, наворачивая вкусный борщ, Легостаев.

После обеда Гудзь, оказавшийся свойским дядькой, разрешил всем подымить в курилке рядом с камбузом, под тенистой березой, а затем сопроводил прибывших в кубрик.

– Час отдыха, хлопцы, – распорядился там, взглянув на карманные, с витой цепочкой часы. – После отведу всех на занятия.

Вслед за этим, разгладив усы, комендант покинул помещение, а полные впечатлений моряки, сняв форменки с ботинками, прилегли на жесткие койки. Это время на флоте именовалось «адмиральским часом» и существовало со времен Петра Великого, основателя русского флота. По его прошествии группа в полном составе, переодевшись в робы, синие береты и гады[21], сидела в одном из учебных классов отряда, где внимала вводной лекции. Ее читал лично капитан 3 ранга. Она оказалась настолько интересной и познавательной, что многие слушали, открыв рты.

Как оказалось, боевые пловцы существовали с античных времен. Первый такой факт упоминал Геродот, описывая гибель двухсот кораблей персидского царя Ксеркса у острова Эвбея от рук греческого ныряльщика Скиллиса. Он вместе с дочерью Киа-ной, пробравшись ночью под водой на охраняемую стоянку, перерезал якорные канаты судов, а разразившаяся буря разнесла те в щепки. Использовались боевые пловцы и при обороне Сиракуз – устанавливали тайные подводные заграждения. В период Пелопонесской войны боевые пловцы доставляли осажденным города Пизы продовольствие.

В более поздние времена подводных ныряльщиков успешно применяли финикийцы против войск Александра Македонского, блокировавших с моря торговый порт Тир. Но особо выделились в этом плане римляне. У них на военном флоте существовало спецподразделение боевых пловцов, оснащенное специальным снаряжением для осуществления диверсий в морских гаванях. Применялись ныряльщики и английским королем Ричардом Львиное Сердце во время Третьего крестового похода. У берегов Палестины они напали из-под воды на военный корабль сарацин «Дродмунда» и вырезали до ноги его команду. Были ныряльщики также у французского Флип-па II, отличились при захвате крепости Шато-Гайяр на реке Сене и нападении на английские корабли в порту Лез-Андели.

– В настоящее время подводные диверсанты имеются в составе военно-морских сил Италии, – подытожил Орлов. – Начало боевого применения сил специального назначения этой страны относится к периоду Первой мировой войны, когда в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого года два итальянских пловца с помощью управляемых ими торпед с подрывными зарядами взорвали австрийский линейный корабль «Вирибус Юнитас» на рейде базы Пола. Имеются ли у кого вопросы?

– Разрешите? – поднял вверх руку один из курсантов.

– Слушаю, – взглянул на него капитан 3 ранга.

– Получается, у нас таких пловцов до сих пор не было? – встал тот со своего места.

– Можно сказать и так, – последовал ответ. – Хотя в Запорожской сечи многие козаки были обучены долгое время скрытно находиться под водой для ведения разведки и нападения на турецкое побережье.

Вслед за первым поднял руку второй, поинтересовавшийся, на каких глубинах могут находиться боевые пловцы и как долго.

– Наиболее подготовленные погружаются до семидесяти метров. Но работают обычно на двадцати. Время же пребывания под водой зависит от глубины, течений и может составлять до часа.

Третий вопрос задал коренастый крепыш с перебитым носом (не иначе, боксер), он касался увольнений. Все навострили уши. Увольнения на флоте, дело святое.

– До ближайшего населенного пункта от нас добрых двадцать миль, – чуть улыбнулся командир. – Так что увольнений не будет. Но зато по воскресеньям день отдыха. Можете играть в волейбол, удить рыбу или гулять по острову.

«М-да, с увольнениями облом», – грустно подумал Юрка.

После этого лекция закончилась, и занятия продолжил лейтенант Васильев, оказавшийся инструктором по легководолазной подготовке. В отличие от командира, это был рослый, широкоплечий человек с вологодским говором. Он принес с собой и повесил на школьную доску перед курсантами два глянцевых цветных плаката. На одном был изображен похожий на химеру легкий водолаз, а на втором – дыхательный аппарат. В целом и деталях. Сопровождавший лейтенанта незнакомый кряжистый матрос, аккуратно водрузил на стол такой же, а рядом разложил цвета морской тины, очкастый гидрокомбинезон. Вслед за чем, прикрыв дверь, вышел.

– Итак, начнем! – пробасил, взяв в руки указку, лейтенант. – Перед вами, – поочередно стукнул ею по плакатам, – легкий водолаз в снаряжении и изолирующий дыхательный аппарат замкнутого цикла. Приходилось ли кому из вас в нем работать?

– Нет, – прошелестело по рядам.

– Почему нет? Я умею, – встал со своего места Юрка.

– И я, – поднялся из-за последнего стола еще один парень.

– Как зовут? – обратился к ним инструктор.

– Легостаев, – представился Юрка. – Был старшиной команды торпедистов на «щуке».

– Зорин, – доложился второй, смуглый и похожий на цыгана. – А я служил электриком на «малютке»[22].

– Добро, – кивнул инструктор. – Садитесь.

Далее он снова обратился к плакатам и подробно изложил назначение аппарата, который именовался ИСА-М, рассказал о его назначении, технических характеристиках и устройстве, после чего перешел к гидрокостюму.

– Все понятно? – по завершении обратился офицер к курсантам.

– Понятно, – закивали те стрижеными под польку[23] головами.

– Ну, тогда пять минут перекур, а затем продолжим, – положил инструктор на стол указку.

– Так вы точно погружались в этом аппарате? – окружили в курилке Зорина с Легостаевым ребята.

– Ну да, – затянулся Юрка, папиросой. – Нас этому обучали в учебном отряде. Теории и практике.

– И как там под водой? – спросил один из некурящих. Рыжий, с кошачьими глазами.

– Как-как, – покосился на него Зорин. – Темно, как у негра в жопе.

– Га-га-га, – дружно заржали краснофлотцы.

– Я серьезно, а ты, – обиделся рыжий.

– Дак и я серьезно, – невозмутимо заявил подводник.

Вторая часть урока оказалась практической.

– Легостаев, давай сюда, – сказал инструктор, когда все заняли свои места. – Будешь моим ассистентом.

Юрка встал и направился к лейтенанту.

– Сейчас я вам продемонстрирую, одевание в гидрокомбинезон и включение в аппарат, – продолжил, окинув взглядом класс, офицер. – Внимание.

Потом кивнул старшине – снимай ботинки.

Легостаев сел на стоявшую сбоку лавку и стащил за хлястики с ног гады, после чего, встав, с помощью лейтенанта влез в пахнущий тальком, эластичный комбинезон.

– Теперь жгутуемся, – обернулся Васильев к морякам, вслед за чем собрал в кулак прорезиненную ткань на груди, с натягом закрутил, а потом туго замотал ее похожим на макаронину жгутом, продернув остаток с наростом в кольцо фиксатора.

– Так, теперь следует освободиться от остатков воздуха внутри, – сказал он, хлопнув Легостаева по плечу.

Тот, сложив руки крест-накрест, присел, «хр-рр» – задергались ушастые лепестки по бокам маски.

Затем встал (комбинезон обтянул тело), а лейтенант, взяв со стола аппарат, навесил его ассистенту спереди на шею, защелкнул на талии карабин браса, а потом навинтил гайку клапанной коробки на патрубок маски.

– Теперь все готово готов к погружению, – оглядел инструктор творение своих рук. – Показываю порядок включения в аппарат. Всем смотреть внимательно.

Отойдя чуть в сторону, он выполнил несколько манипуляций на «ИСА», комментируя каждую, а потом совершил их в обратном порядке.

– Изобрази еще раз, – бросил Юрке.

Тот изобразил.

– Уразумели? – взглянул инструктор на курсантов.

– Вроде да, – раздались неуверенные голоса.

– «Вроде» не пойдет, – отрицательно помахал пальцем в воздухе лейтенант. – Показываю еще раз. С присказкой. Слушайте и запоминайте.

После этого он проделал все в третий раз, сопровождая каждую манипуляцию отдельным словом. Получилось: «Господи, спаси, помилуй, аминь».

– Ни хрена себе, – зашептались по рядам. – Ну и присказка.

– У нас все как в школе, – чуть улыбнулся Васильев. – Помните, «каждый охотник желает знать, где сидят фазаны»?

Большинство дружно закивали.

– Ну, вот и лады. Врубите ее себе в память.

Затем он освободил ассистента от снаряжения, сказав «молоток» и назначил старшим группы.

– Будешь водить всех на камбуз и занятия.

– Есть, – ответил порозовевший Легостаев.

Ровно в шесть учеба закончились, и строй вольным шагом, с потягом, отправился на ужин. Последний состоял из жареной трески с картофельным пюре, молочного супа и чая с сушками. После в кубрике состоялась встреча с комиссаром, рассказавшим о военном конфликте с Финляндией, в котором принимал участие. Был он там комиссаром одной из морских рот, штурмовавших Выборг. Рассказ был интересный и познавательный, тем более что в газетах об этом практически не писали.

– Товарищ старший политрук, а война с Германией будет? – поинтересовался кто-то из ребят, когда он закончил (на флоте ходили такие слухи).

– Исключено, – уверенно заявил политработник. – У нас с Гитлером пакт о ненападении.

Затем были вечерняя поверка и отбой, после которого парни смогли расслабиться.

– Да, круто здесь заворачивают, – сказал Юркин сосед по койке Усатов. – Даже увольнений нет, как у молодых в учебке.

– А мне, браток, оно нужно позарез, – вздохнул, закинув руки за голову, Юрка.

– В смысле?

– Не успел попрощаться в Кронштадте с Машей.

– Скучаешь?

– Еще как.

– У меня тоже есть девушка, в Кустанае, – улыбнулся в полумраке Михаил. – Как только вернусь, женимся.

В разных концах кубрика тоже шли негромкие разговоры, а потом стихли. За окном в небе висела желтая луна и мерцал ковш Большой медведицы. Обещая хорошую погоду.

Утром все проснулись от команды «подъем!» На среднем проходе стоял старший лейтенант Гусев с секундомером в руке и в шерстяном тренировочном костюме.

– Строиться на зарядку!

Через пять минут вся группа, в тельниках и штанах, попарно рысила за ним по росистой травке.

– И раз, и раз, и раз! – подсчитывал ногу старлей. – Не растягиваться!

Оставив позади жилой городок, строй пробежал трехкилометровый кросс по пересеченной местности, а затем вернулся назад, на спортивную площадку за последним из подсобных строений. Там имелись два турника на растяжках, параллельные брусья и пара вкопанных в землю столбов для волейбольной сетки. Сбоку тянулась низкая, в одну доску, сосновая скамейка.

Далее заместитель начальника выстроил всех в одну шеренгу по ранжиру, на правом фланге оказались два здоровенных лба (Юрка с Мишкой сразу за ними), после чего, заложив руки за спину, прошелся перед строем.

– Фамилии? – остановился перед здоровяками.

– Сафронов! – гаркнул, выпятив грудь, первый.

– Бойко, – прогудел второй, глядя сверху вниз на начальство.

– На кораблях получали двойной паек?

– Точно так!

– Здесь тоже будете, я распоряжусь, – пообещал Гусев.

После этого вернулся на середину и сообщил, что помимо занятий спортом будет обучать курсантов рукопашному бою, а также стрельбе.

– Интересно, – переглянулись курсанты. Подраться на флоте всегда уважали, а вот стрелять приходилось только в учебных отрядах. Три боевых патрона в белый свет, как в копейку.

Далее офицер скомандовал: «Первая шеренга два шага вперед! Интервал два шага!» и под его руководством началась зарядка. Она была традиционной и включала в себя «разрыв военно-морской груди», отжимание лежа из упора, приседания на одной ноге, а также всякого рода махи и растяжки. После «разогрева» старший лейтенант приказал всем снять тельники, под которыми открылись мускулистые, в наколках торсы; стали выполнять упражнения на турнике и параллельных брусьях. В них входили подтягивание, выход силой, а еще подъем переворотом и стойка на плечах.

Общей подготовкой Гусев оказался доволен, а вот наколками нет.

– Размалевались, как обезьяны, – недовольно пробурчал он. – Вот что это за порнография? – ткнул пальцем в грудь здоровяку Бойко.

– Это того, русалка, – смущенно пробормотал краснофлотец.

– Вижу, что русалка. А почему с пи…?

– Так вышло, – обреченно вздохнул Бойко.

– А у тебя на спине что за лозунг? – перешел к парню с кошачьими глазами (фамилия того была Шаулин) «матрос пьет все, что горит и е… все, что шевелится». Это ж форменное безобразие!

– Виноват, товарищ старший лейтенант, по дурости наколол, – опустил курсант рыжую, как огонь, голову.

После этого зарядка окончилась, группа, почистив мятным порошком зубы, ополоснулась ледяной водой в открытом умывальнике за их домом, растерлась вафельными полотенцами, и после одевания Юрка повел ее на завтрак. Он состоял из гречневой каши, щедро сдобренной тушенкой, какао со сгущенкой, белого хлеба и масла. Сафронову с Бойко кок по имени Аркаша выдал по двойной порции.

– Рубайте на здоровье. А если кому добавки, – поправил на голове белоснежный колпак, – с нашим, так сказать, почтением.

– В таком случае, плесни мне еще какавы и добавь на птюху[24] масла, – протянул коку кружку вихрастый старший краснофлотец.

– Ну и здоров же ты кореш порубать, – засмеялись Бойко с Сафроновым.

– Море любит сильных, а сильный любить пожрать, – сказал вихрастый, принимая от кока желанную добавку.

Затем в классе прошло второе занятие по легководолазной подготовке, на котором Васильев ознакомил подопечных с правилами безопасности при спусках под воду и их особенностями, сигналами, применяемыми при этом, а также основам декомпрессии. При этом сообщил, что после обеда состоятся первые практические погружения. Группа это восприняла как должное. Ребята отслужили по два-три года, не раз бывали на отработках и в дальних морских плаваниях. А там опасностей тоже хватало.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – сказал во время перерыва по этому поводу здоровяк Бойко.

Следующие два часа лейтенант Сосновский, интеллигентного вида блондин, в соседнем классе знакомил моряков с основами подрывного дела. При этом он рассказал им о видах взрывчатки, ее свойствах, поражающей способности и показал несколько образцов. В том числе часовые, магнитные, а также те, что приводятся в действия по проводам, взрывной машинкой.

– И запомните главное, – прищурил светлые глаза. – Минер ошибается только один раз. Понятно?

– Чего понятнее, – пробубнил сидевший за первым столом, молчаливый боцман-усач. Звали его Петро Томилин.

Затем инструктор продемонстрировал, как мины приводятся в боевое состояние, сообщив, что курсанты сначала будут их устанавливать на суше, а затем на барже, что стояла на фарватере.

– Из-под воды? – поинтересовался кто-то.

– Именно.

После обеда вся группа с Васильевым во главе строем отправилась на дебаркадер. Когда строй подошел ближе, перед ним открылась вся гавань, к выходу из которой шел морской охотник. Скорее всего, он охранял базу.

Окрашенный в шаровую краску дебаркадер являлся плавучим, однодечным[25] и стоял бортом к гавани. С берега на палубу была установлена сходня, по которой все поднялись на палубу, а затем направились за лейтенантом в кормовую часть, представлявшую из себя низкую платформу с длинной откидной скамейкой по одному борту. На ней с равными промежутками лежали четыре дыхательных аппарата, а сзади на туго натянутых леерах[26] было развешено столько же гидрокостюмов.

Противоположный борт ограждения не имел, с него в воду вели четыре узких, навесных трапа. Рядом с которыми находились свернутые в бухты пеньковые шкерты[27] с алюминиевыми карабинами. У крайнего трапа на деревянной банке курил трубку средних лет человек в сером водолазном свитере и брезентовых штанах.

– Мой помощник, водолазный специалист Ян Лацис, – представил его лейтенант. – Прошу любить и жаловать.

Специалист молча кивнул, окутавшись легким дымом.

– Итак, начинаем учебные спуски, – обратился Васильев к курсантам. – Первыми будут Легостаев с Зориным, для показа.

Вслед за этим остальные были усажены в ряд на скамейку, а лейтенант с Лацисом стали облачать пару в снаряжение.

– Прошу всех обратить внимание, – герметизируя Юркин комбинезон, обернулся к морякам инструктор. – Шнуровать аппендикс надо туго и аккуратно. Иначе разойдется под водой и вам кранты, захлебнетесь как котята.

Затем на Юрку с Колькой (так звали Зорина) навесили аппараты, а на поясах защелкнули карабины страховочных шкертов.

– Показываю сигналы, – инструктор взял в руку Легостаевский шкерт. – Одно подергивание – все нормально. Два – потрави вперед, ну а если нештатная ситуация – три. Вас срочно вытащат обратно. Уразумели?

– Точно так, уразумели – дружно ответили со скамейки.

– Ваша задача, – обратился инструктор к подготовленным к спуску. – По трапам спуститесь под воду, затем пройдете вон к тем буям, – указал на три алого цвета конуса, покачивающихся на водной глади метрах в пятнадцати от борта, – после чего вернетесь назад. Понятно?

– Бу-бу-бу, – закивали обрезиненными ушастыми головами Зорин с Легостаевым.

После этого последовала команда «включиться в аппараты!» (курсанты исполнили), а затем вторая – «пошли!».

Оба, стуча бахилами по металлу, неуклюже последовали к трапам, взялись за поручни и спиной к воде стали туда спускаться. Лейтенант со специалистом, стоя у кромки, потравливали страховочные концы. Сначала в воде исчезли ноги водолазов, а затем все остальное. Оставив на поверхности воздушные пузырьки.

– Можете поглядеть, – обернулся к остальным инструктор.

Курсанты вскочили со скамейки и сгрудились у борта.

– Здорово, – восхищенно протянул кто-то.

В прозрачной воде по песчаному дну от дебаркадера удалялись две неясных фигуры.

– Какая тут глубина, товарищ лейтенант? – спросил Томилин.

– В месте погружения три метра, у буев восемь. Рельеф дна с понижением, грунт плотный.

– А они могут плыть? – отмахнул жужжащего у лица комара Шаулин.

– Нет, только идти шагом.

Вскоре первопроходцы вернулись, и все повторилось в обратном порядке.

– Ну как? – поинтересовались ждавшие на палубе курсанты, когда тех освободили от снаряжения.

– Во! – поднял вверх большой палец раскрасневшийся Легостаев.

– Ништяк, – сопя и улыбаясь, добавил потный Зорин.

Вторыми в воду пошли сразу две пары. Инструктор со специалистом и первая пара страховали.

Курсантам весьма понравилось, что после каждого выхода Лацис протирал изнутри резиновые маски комбинезонов ваткой, смоченной в спирте-ректификате из стоявшей неподалеку алюминиевой канистры.

– Хорошее дело – шило[28], – сказал, принюхиваясь, Самохвалов.

– А то! – ответили сразу несколько голосов. – Пользительное для здоровья!

До захода солнце первые спуски совершили все.

Правда, не без приключений.

Бойко при возвращении зацепился страховочным концом за трап, рванул его, и тот лопнул, за что неловкий курсант получил нахлобучку. А парня по фамилии Григорьев в воде перевернуло вверх ногами.

На следующее утро после завтрака состоялись практические занятия по взрывному делу. Лейтенант Сосновский вывел курсантов в негустой хвойный лес, перемежавшийся покрытыми мхом скальными массивами, на одном из которых для наглядности провел установку двух мин (курсанты наблюдали), после чего, отведя их на безопасное расстояние, выполнил подрыв.

Воздух ощутимо дрогнул, вверх полетели осколки с дерном, вдаль унеслось и замолкло эхо.

– Сильно, – переглянулись ребята. – Аж уши заложило.

Затем аналогичные установки под контролем инструктора выполнили все остальные. До полудня в этой части острова гулко ухало, тренировка шла полным ходом.

После обеда снова была легководолазная подготовка. Теперь курсанты учились подводной ориентировке по компасу, выходу к нужному месту и отысканию там предметов. На занятиях присутствовал командир отряда.

– Ну как? Осваиваются ребята? – поинтересовался он, наблюдая, как в воду ушла очередная пара.

– Я думал, будет хуже, Иван Васильевич, – ответил Васильев.

А когда группа поужинала и немного отдохнула, старший лейтенант Гусев провел с моряками вводное занятие по рукопашному бою на спортивной площадке. Он выстроил краснофлотцев у засыпанного мелким песком с галькой участка, приказав всем раздеться до пояса. Разновидность этого боя старший лейтенант назвал самбо и для начала спросил, знает ли кто, что это такое? Знающих не нашлось, хотя Сафронов, а также еще один курсант, Паша Григорьев, увлекались вольной борьбой. И даже имели разряды.

– Самбо – это самооборона без оружия, – значительно сказал Гусев, расхаживая перед строем. – Культивируется в ряде частей РККА, а также подразделениях войск НКВД с тридцатого года. Основателем и родоначальником его является Василий Сергеевич Ощепков, который собрал воедино приемы самых различных школ, систематизировал их и создал практически новую форму боя. Уяснили?

– Точно так! – дружно откликнулись курсанты.

– Хорошо. Теперь показываю для наглядности. Сафронов, ко мне! – приказал офицер правофланговому.

Тот сделал несколько развалистых шагов вперед и глыбой встал перед офицером.

– Щас Колька его придавит, – тихо сказал Усатов Легостаеву.

Невысокий, хотя и крепко сбитый зам командира был Сафронову едва по плечо, да и по весу намного легче.

– Давай, нападай, – чуть пригнувшись, Гусев развел в стороны руки.

– Можно, – чуть улыбнулся амбал и проделал то же самое.

В следующее мгновение он двинулся вперед, уцепив старшего лейтенанта обеими руками за плечи. Гусев двумя руками перехватил правую руку Сафронова в запястье, крутанул ее в сторону и вверх, а затем через бедро швырнул курсанта наземь.

– Ни хрена себе, – прокатилось по шеренге.

– Давайте еще, – вскочил на ноги Сафронов.

– Можно.

В этот раз противники с минуту кружили друг против друга, затем Николай, пригнувшись, резко прыгнул вперед и ухватил руками старлея под коленки. Далее последовал рывок, Гусев опрокинулся на спину, увлекая нападавшего за собой, а в следующий момент сделал тому упор ногами в живот и резко перебросил через себя.

– Хэк! – грузно брякнул позади противник.

– А теперь нападай вот с ней, – извлек офицер из кармана лежавшего неподалеку кителя финку и вручил отряхивавшему песок Сафронову.

– Бить взаправду? – курсант попробовал остроту лезвия.

– Ну да, – снова принял боевую стойку Гусев.

Николай хищно ощерился, пригнулся, а потом резко взмахнул рукою. Она тут же попала в крестообразный захват двух ладоней противника, и последовал резкий разворот. Финка полетела в одну сторону, курсант в другую.

– Ну вот, примерно так, – сделав пару шагов в сторону, поднял финку Гусев. – Молодец, Сафронов.

Затем он вернул тяжело дышавшего курсанта в строй и рассказал, как правильно падать.

– В противном случае вы можете серьезно травмироваться, – продолжил. Вслед за чем вызвал из строя Григорьева и показал это на практике. Далее курсанты были распределены по парам, при этом учитывались рост и вес. Занятие продолжилось.

Вечером, после отбоя у парней от бросков с подсечками, всевозможных блоков и падений ныло все тело.

– Да, знает свое дело старший лейтенант, – шевеля пальцами на ногах, изрек Григорьев.

– Еще как знает, – ответил с другого конца кубрика Сафронов. – Я, например, у себя в деревне, спокойно мог переломить подкову или раскидать пятерых крепких мужиков. А тут шалишь, номер не проходит.

– Так это ж наука, понимать надо, – пробасил с соседней койки Ваня Бойко.

Потом все погрузились в крепкий сон. Очень уж насыщенным выдался день. На кораблях, по общему мнению, служилось легче.

Все последующие дни были аналогичными. С утра, после физкультуры и завтрака, на котором стали выдавать шоколад с воблой, занятия по легководолазной подготовке; затем обед и «адмиральский час», а далее взрывное дело. После ужина и короткого отдыха – самбо до седьмого пота.

По прошествии двух месяцев обветренные и загоревшие курсанты уверенно осуществляли спуски под воду, где неплохо ориентировались; при участии Васильева (нередко с командиром) выполняли учебное минирование стоявшей на фарватере баржи. Туда добирались по дну своим ходом (до объекта было двести метров), а еще на подводном носителе. Он находился в носовой части дебаркадера, под брезентом. Носитель представлял собой укороченную торпеду без заряда, на аккумуляторах, оборудованную сверху рулевым управлением и двумя алюминиевыми сидениями. Его опускали под воду ручными талями Лацис с двумя помощниками у внешнего борта дебаркадера. Затем отдавались концы, на агрегат усаживались два боевых пловца и, запустив двигатель, беззвучно скользили на глубине к цели.

Уверенно применяли ребята и приемы рукопашного боя. Теперь каждый из них знал дюжину бросков, защитных блоков, удушений и подсечек, так что при необходимости мог не только защищаться, но и нападать на вооруженного противника. Особенно поднаторели в этом деле Бойко с Сафроновым. Что было неудивительно при их богатырской силе.

Однажды Николай даже победил Гусева, заломав тому во время поединка руку. Впрочем, старший лейтенант не обиделся, а наоборот, подарил тому свою финку.

– Держи на память, – протянул наборной рукояткой к курсанту. – У меня еще есть. А тебе пригодится.

– Отличная вещь, – рассматривая ее после занятий, цокали языками ребята. – Везет тебе, однако, Колька.

– Это да, – довольно прогудел Сафронов.

Увольнений, как и предупреждал командир, не было, но зато парни неплохо отдыхали по воскресеньям. Вставали на час позже, завтракали и до полудня играли в волейбол, натянув имевшуюся в отряде сетку. Нашлись и свои мастера. Мартыновский делал головокружительные подачи, а Андреев с Самохваловым наносили атакующие удары, которые из противников редко кто мог парировать.

После обеда, захватив пустые рюкзаки, курсанты отправлялись в лес, где собирали уйму белых грибов, подосиновиков и лисичек, а еще лакомились начинавшими поспевать жимолостью и земляникой. Любители же рыбалки уходили вместе с Гудзем на побережье, где немудреной снастью ловили крупную жирную салаку. Добыча доставлялась на камбуз отрядному коку Аркаше, и на ужин была жареха из грибов, а к ней золотистая уха и подкопченная на ольхе рыба.

После ужина многие шли на дебаркадер, где Лацис устанавливал на лючину[29] граммофон. И слушали пластинки с ариями из различных опер. До которых латыш был большой любитель.

Больше всего парням нравилась ария варяжского гостя. В исполнении Шаляпина.

– гремел над притихшей гаванью могучий бас. Да так, что по коже шли мурашки.

– Убедительно поет, – каждый раз восхищался арией задиристый Витька Бойцов – Так и хочется дать кому-нибудь в морду.

– Чего ты такой шебутной, Витек? – добродушно гудел Бойко. – И фамилия у тебя того, уркаганская.

– Фамилия обычная, как у всех, – обижался Бойцов, а окружающие смеялись.

Если же вечер был ненастный, ребята активно забивали «морского козла», в кубрике за раскладным столом, или слушали песни Сани Вишневского, исполняемые тем под гитару. Обладавший похожим тенором, он колоритно выдавал напевы Лещенко, в том числе «У самовара», «Ах эти черные глаза» и другие. Когда же переходил к особо популярному на флоте «Чубчику», на середину кубрика выходил гибкий Витька Книжников и, засунув руки в карманы штанов, дробно выбивал ботинками чечетку.

– Давай, корешок, наяривай! – с восторгом вопили сослуживцы, и кто-нибудь, сунув в рот пальцы, издавал разбойничий свист.

В такие дни, после вечерней поверки, улегшись в койки, еще больше сдружившиеся Легостаев с Усатовым, разговаривали о жизни. Мишка был родом из Казахстана, до службы окончил техникум, работал санитарным инспектором, а потом секретарем райкома комсомола в своем районе.

Говорили в основном о будущем. Легостаев мечтал, как оставшись на флоте, предложит Маше руку и сердце, а Усатов собирался отправиться в Москву и выучиться там на журналиста.

– Нравится мне эта профессия, Юрок, – говорил он, заложив за голову руки. – Встречи с новыми людьми, беседы, командировки. Опять же можно посмотреть весь Союз и побывать на комсомольских стройках.

В оставшийся месяц подводные диверсанты (теперь их можно было так называть) кроме всего прочего прошли огневую подготовку. До этого стрелять им доводилось только один раз. В учебных отрядах из винтовки. Да и то курам на смех. По тройке боевых патронов. Теперь же, под руководством Гусева, моряки каждый второй вечер отправлялись в неглубокую лесную долину, ограниченную скалой, где до заката палили по мишеням из пистолетов «ТТ», автоматов «ППД» и ручного пулемета.

Проявились и свои снайперы. Молчаливый и спокойный Женя Бобров с тридцати метров точно всаживал из пистолета все восемь пуль в яблочко, а Илья Плюшкин на предельной дистанции разносил короткими очередями из «дегтярева» мишени в щепки.

Гусев рассказал подопечным, что одним из закрытых НИИ Ленинграда начата разработка пневматического оружия для боевых пловцов. Но когда оно поступит на вооружение, неизвестно.

За неделю до окончания срока подготовки в ночное время, группа выполнила боевой подрыв баржи магнитной миной с часовым механизмом. Судно переломило надвое, и вскоре оно затонуло, а на его месте долго вертелась сатанинская воронка.

– Ну вот, уничтожена ваша первая цель, – сказал по этому поводу Васильев. – Пока учебная.

– Хотелось бы боевую, – сказал кто-то из ребят. – И чтобы побольше тарарама.

– Всему свое время, – ответил офицер. – Только тарарама не надо.

А потом настало время расставаться.

За время учебы теперь уже бывшие курсанты сплотились в единый воинский коллектив и стали серьезной боевой единицей. Готовой к выполнению разного рода тайных операций.

– Теперь пройдете дополнительную подготовку в ВДВ, и мы, возможно, встретимся, – сказал застывшему перед ним парадному строю капитан 3 ранга Орлов. – А пока благодарю за службу, – приложил к лаковому козырьку руку. То же самое сделали все присутствующие офицеры.

– Служим трудовому народу! – набрав воздух в грудь, дружно гаркнули военморы.

– Нале-во! – сделал шаг вперед стоявший рядом с командиром Гусев.

– Бах-бах, – стукнули каблуки ботинок.

– Правое плечо вперед, ша-агом марш!

С последними словами, рубя шаг, строй двинулся вперед, а со стороны дебаркадера, у которого стоял морской охотник, грянул марш «Прощание славянки». Поднявшись на палубу, краснофлотцы увидели улыбающихся рядом с граммофоном Гудзя с Лацисом. Ветераны крепко пожали каждому руки (комендант даже прослезился), а затем Гусев, у которого через плечо висела планшетка, объявил посадку. Ребята взяли в руки заранее сложенные на палубе вещи и вместе с офицером перешли по сходне на корабль.

Отдав концы, он дал прощальный гудок и взял курс по мелкой ряби в сторону выхода из гавани.

– волнующе летело за кормой, а потом стихло.

Против ожиданий (Юрка надеялся, что их сначала доставят в Кронштадт), охотник закончил свой путь в Ораниенбауме.

Это был небольшой, основанный еще князем Меншиковым городок, в котором во время подавления кронштадтского мятежа находился штаб маршала Тухачевского. Там группа выгрузилась на причал, и ждавший ее военный грузовик доставил моряков в форт Красная Горка, находившийся в нескольких километрах от города. Построенный Петром I-м, он являлся одним из двух мощных береговых крепостей кронштадтской минно-артиллерийской позиции, надежно защищавшей подступы к Петербургу от подхода крупных боевых кораблей противника.

На вещевом складе форта, у которого молодой матросик-первогодок красил известью стену, всех переодели в солдатское х/б без знаков различия, защитного цвета пилотки и сапоги, изъяв флотское обмундирование, что вызвало ряд шуток.

– Ну и штаны, – оттянув в стороны галифе, критически оглядел их Мишка Ивашутин. – Все наоборот. Вверху широкие, а по низу узкие. Умора!

– Зато с мотней и подчеркивают стройность ног, – виляя задом, прошелся по проходу Колька Быков.

– А у меня гимнастерка на плече лопнула, и сапоги не лезут – пробурчал Бойко в окошко, откуда выглядывал мордастый интендант – сверхсрочник.

Тот исчез, долго копался, а потом возник снова, брякнув на стойку сорок пятого размера кирзачи и положив рядом аккуратно свернутую гимнастерку.

– На. Самые большие. И где вас таких делают?

– Известно где, в Сибири, – уселся Иван на лавку у стены, с кряхтеньем натягивая обновки. – Ну как? – шлепнув на затылок пилотку, обернулся к Томилину.

– М-да, – почесал тот затылок. – Форменный бандит.

Остальные дружно заржали.

Когда группа, переобмундировавшись, направлялась вслед за Гусевым к машине, один, уже видевший ее береговой матрос, удивленно выпучил глаза.

– Вас, кореша, никак турнули с флота? – Подошел ближе.

– Типа того, – подмигнул ему Вовка Крючков.

– За что?

– Исключительно за раздолбайство, сынок, – ответил Ваня Самохвалов. – Так что служи исправно.

– Ну и дела, – покачал тот головою.

Затем ребята погрузились в кузов, Гусев сел рядом с шофером в кабину, и грузовик, урча, выехал за ворота.

Сначала он покатил по наезженной дороге в сторону хвойного леса, миновал его стороной и выбрался на ухабистый проселок. Километров через десять автомобиль свернул к полосатому шлагбауму с часовым и после проверки документов въехал на территорию полевого военного аэродрома, где стояли защитного цвета краснозвездные самолеты. Громоздкие и неуклюжие.

– С машины! – вылез офицер из кабины, когда полуторка, скрипнув тормозами, остановилась на краю обширного летного поля.

Прихватив вещи, моряки спрыгнули вниз, а старший лейтенант, приказав ждать, натянул поглубже мичманку и пошагал в штаб. Оставшиеся присели на траву в тени машины, некоторые вытащили папиросы и закурили.

– Вот с таких мы, наверное, и будем прыгать, – показал рукой в сторону крылатых машин Вовка Курочкин. – Это ТБ-три, тяжелые бомбардировщики.

– Откуда знаешь? – спросил Вишневский, пожевывая в губах травинку.

– Поступал в летное училище. Не получилось.

– Ну и как они? – поинтересовался Шаулин.

– Машины будь здоров, – значительно сказал Курочкин. – Потолок восемь тысяч метров, дальность полета две тысячи километров, скорость триста километров в час. Вооружение – четыре пулемета калибра семь шестьдесят две, бомбовая нагрузка три тонны.

– Впечатляет, – согласился Вовка.

Спустя минут двадцать вернулся Гусев (группа встала) и сообщил, что через час будет погрузка в самолет, а затем перелет в Белоруссию.

– Однако, – переглянулись ребята, но ничего не сказали.

Затем Гусев отщелкнул кнопки на планшетке и вручил Легостаеву засургученный пакет. – Отдашь представителю части, старшина. Вас встретят.

– Слушаюсь, – козырнул Юрка.

– Ну, а теперь прощайте, – тряхнул руку каждому старший лейтенант. – Не поминайте лихом.

Затем сел в кабину, водитель запустил двигатель, и грузовик выехал с территории.

– Ну, вот и простились с флотом, – глядя ему вслед, вздохнул Зорин.

– Почему простились? – обернулся к нему Сафронов. – Флагман с командиром обещали, что мы вернемся.

– Да это я так, к слову.

После этого все снова уселись на траву, потянулись тягостные минуты ожидания. На исходе второго часа (солнце стояло в зените) ребята перекусили захваченным в дорогу сухпаем, запивая его водой из фляг. Из одноэтажного кирпичного здания неподалеку, появились шесть летчиков в кожаных шлемах и комбинезонах и направились в сторону самолетов. Одновременно из штаба вышел какой-то человек и помахал в сторону группы рукой. Моряки встали, разобрали вещи и пошагали к штабу.

Человек оказался лейтенантом в синем галифе и такой же фуражке с крабом, лихо заломленной набекрень.

– Так, орлы, построиться по двое и за мной, – оглядел парней офицер.

Спустя минуту диверсанты следовали за авиатором по серому бетону к взлетной полосе, где уже ревел двигателями тяжело выкативший туда бомбардировщик. Из открытой двери фюзеляжа в бетон упирался короткий алюминиевый трап, а в проеме темнел человек в шлеме.

– Всем в машину! – громко заорал лейтенант, придерживая рукой фуражку.

Поднявшись по одному наверх, моряки оказались в довольно просторном отсеке с длинными металлическими скамейками по бортам, где и расселись. Через минуту самолет вздрогнул (от рева заложило уши), и все почувствовали, как началось движение. Далее оно ускорилось, последовали несколько толчков, а потом возникло непонятное ощущение.

– Никак летим, Юрок! – наклонился к тому сидевший рядом Мишка Усатов.

– Вроде того! – откликнулся приятель и поднял кверху большой палец.

За ребристой, дюралевой обшивкой монотонно гудели двигатели, крылатая машина уносила их все дальше.

Спустя три часа, на закате, ТБ-3 приземлился. На другом аэродроме: поменьше первого, с зеленой травой и с трех сторон окруженном высоким лесом. Группа, прихватив вещи, выгрузилась из бомбардировщика и на взлетной полосе была встречена загорелым офицером в сопровождении старшего сержанта с медалью «За отвагу» на гимнастерке. Старший лейтенант принял от Легостаева пакет, сунул его в полевую сумку, а затем упруго прошелся перед шеренгами.

– Слушать меня внимательно! – остановился в центре.

– Вы прибыли в двести четырнадцатую воздушно-десантную бригаду под командованием полковника Левашова. Я ваш командир роты старший лейтенант Романенко. Сейчас всех отведут в часть, накормят и определят в казарму. Дорошенко! – обернулся назад.

– Я! – вытянулся старший сержант.

– Выполняйте.

После этого офицер направился к самолету, у которого стояли летчики, а Ковальчук повел группу к выходу с аэродрома.

– И де ж вы раньше служили, хлопцы? – шагая сбоку, поинтересовался у Легостаева сопровождавший. – По виду вроде не новобранцы.

– Мы, товарищ старший сержант, из стройбата, – ответил Юрка. – Оттуда перевели к вам.

– Вон оно шо, – хмыкнул Дорошенко. – Стройбата нам токо не хватало.

Оставив позади аэродром и пройдя по грунтовой дороге километра три, группа оказалась на КПП части. Старший сержант предъявил вышедшему из будки дежурному с наганом в кобуре пропуск, и прибывшие вошли на территорию. Там, разделенные бетонным плацем, располагались шесть кирпичных трехэтажных казарм, а за ними виднелись разных размеров и высоты другие здания.

– Ось тут будете жить, – ткнул пальцем старший сержант в первую казарму слева, после чего группа вслед за ним поднялась на третий этаж, где за дверью у тумбочки стоял дневальный, а справа и слева имелись два просторных, с высокими потолками помещения.

Судя по заправленным постелям и висящим в изголовьях вафельным полотенцам, одно было обитаемым, а второе нет. На койках лежали только голые полосатые матрацы и подушки без наволочек.

– Ваша спальня, – завел в него подопечных старший сержант. – Оставляйте тут вещи.

– А там кто живет? – кивнул Сафронов на смежную.

– Первый взвод, – ответил Дорошенко. – Он щас на учениях в поле. Я, до сведения, ваш старшина роты.

Затем, что-то сказав дневальному, он отвел всех в столовую. Там на прибывших был оставлен расход[30], и моряки подкрепились мясной рисовой кашей, горячим чаем и ржаным хлебом с маслом.

Во время ужина старший сержант исчез, а потом возник снова. Когда бойцы вернулись в казарму, на каждой кровати лежало постельное белье, а еще Дорошенко извлек из карманов галифе и вручил всем синие петлицы на гимнастерки.

– До отбоя пришить уместе з подворотничками, – нахмурил густые брови. – А то ходите як те партизаны.

Далее он пригласил ребят за собой в каптерку, где новички получили половину чистой простыни на подворотнички. Иголки с нитками у всех имелись. Пока подшивались, ребята выяснили у словоохотливого старшины, что часть дислоцируется рядом с местечком Марьина Горка, в шестидесяти километрах от столицы Белоруссии Минска.

– Далековато нас занесло, братва, – даже присвистнул Быков.

Еще Дорошенко (его звали как Чапаева – Василий Иваныч), рассказал, что десантная бригада имеет боевое прошлое. Сформированная в 1938 году, она приняла участие в войне с белофиннами, а еще имела отношение к освобождению Бессарабии в составе Южного фронта от гнета румынских помещиков и капиталистов.

– Так медаль у вас за финскую? – поинтересовался Ивашутин.

– Эгэ ж, – ответил Дорошенко. – Я тогда був командиром отделения, и в поиске мы захватили финского капитана.

А еще моряки выяснили, что в бригаде существуют увольнения, чему весьма обрадовались. Очень уж хотелось побывать в гражданкой обстановке, да и пообщаться с женским полом.

– Белорусские девчата как, симпатичные? – поинтересовался Шаулин.

– Ничо, тикы мелковатые и сиськи малэньки, – ответствовал старший сержант. – Самые лучшие наши хохлушки, есть за шо взяться.

– Ох, я б сейчас взялся, – прищурил зеленые глаза Шаулин. – А ты, Никола? – толкнул локтем Зорина, орудовавшего рядом иголкой.

– Я к девушкам отношусь серьезно, не то, что ты, балаболка, – покраснел Зорин.

– Так и я серьезно, – сделал удивленную рожу Вовка. Кубрик грохнул смехом.

Когда закончили с шитьем и надели гимнастерки, Дорошенко всех построил на среднем проходе и осмотрел. Скрипя по доскам пола хромовыми офицерскими сапогами.

– Вот теперь настоящие бойцы, – довольно крякнул он. А потом достал из нагрудного кармана список и провел вечернюю поверку.

– Теперь всем умываться и отдыхать, – сказал в завершении. – Завтра подъем в шесть. После чего ушел к себе в каптерку.

Ровно в двадцать три ноль-ноль дневальный заорал со своего места «Отбой!» и вырубил на этаже свет, включив ночное освещение. Вскоре в разных концах спальни раздался храп. Диверсанты крепко спали.

На следующее утро, после зарядки и завтрака, в казарме состоялось знакомство с командиром взвода лейтенантом Иванченко. Тот был примерно их лет, подтянутый и спортивного вида. Офицер сообщил, что во взвод будут добавлены еще десять человек из молодого, принявшего присягу пополнения, занятия начнутся после обеда.

– Разрешите вопрос? – поднял вверх руку Андреев.

– Разрешаю.

– А письма домой отсюда писать можно? Не возбраняется?

– Не возбраняется, – чуть улыбнулся офицер. – У нас, кстати, своя почта.

Во второй половине дня все тридцать сидели в одном из учебных классов бригады, и Иванченко знакомил бойцов с азами десантной подготовки. При этом рассказал, что ВДВ – род войск, предназначенный для охвата противника по воздуху и выполнения задач в его тылу по нарушению управления войсками, срыву выдвижения и развертывания резервов, нарушению работы тыла и коммуникаций, а также по прикрытию отдельных направлений, районов, открытых флангов. Блокированию и уничтожению высаженных воздушных десантов, прорвавшихся группировок противника и выполнения других задач. Основным способом его доставки является десантирование как парашютным, так и посадочным порядком. На самолетах или планерах.

Первое применение воздушного десанта в СССР произошло весной 1929-го года. В осаждённом басмачами городе Гарм была высажена с воздуха группа вооружённых красноармейцев, которая при поддержке местных жителей разгромила банду, вторгшуюся из-за границы на территорию Таджикистана.

Лекция впечатлила бойцов, они почувствовали свою значимость.

– Да, – сказал по этому поводу во время перерыва в курилке Николай Зорин. – Десантные войска это тебе ни хухры-мухры. Тут все серьезно, почти как на флоте.

– Совершенно центрально, – поддержали его Легостаев с Усатовым.

Потом все завертелось, как в калейдоскопе. От теории перешли к практике (укладке парашютов), а вскоре к прыжкам с вышки. Она, в числе других тренировочных сооружений, имелась на учебном полигоне. Тот располагался за жилым городком и был отлично оборудован. Имел полосу препятствий, наземный тир, а также всевозможные спортивные снаряды. Которые содержались в образцовом порядке. Штатная численность бригады составляла тысячу семьсот десантников, сведенных в парашютный и мотомеханизированный батальоны, а также артиллерийский дивизион.

Скрыть то, что ребята военные моряки, не удалось. В первую же баню, где мылись поротно, многие из их новых сослуживцев обратили внимание на флотские наколки. Да и приобретенный за годы службы на кораблях жаргон давал о себе знать. Вновь прибывшие называли табуретки банками, свое спальное помещение – кубриком, пол в нем – палубой, а порции белого хлеба – птюхами. Впрочем, особых вопросов в этом плане ни у кого не возникало. Дисциплина в бригаде была на высоте, командиры строгие, и десантники лишнего не болтали. Кстати, новые сослуживцы, которые добавились в группу, тоже захотели иметь наколки. На что Бойко авторитетно заявил – вам еще рано, потому как салажата.

А затем состоялся первый прыжок с ТБ-3. В составе взвода.

Ранним росистым утром, когда над травой таял ночной туман, подразделение во главе с лейтенантом, экипированное в комбинезоны и парашюты, проследовало на аэродром. Там, построив его у готового к взлету самолету, в кабине которого чернели головы пилотов, командир взвода провел последний инструктаж. После этого была дана команда «на погрузку!», и сапоги застучали по металлу трапа.

В отсеке все расселись двумя рядами по скамейкам, бортмеханик захлопнул боковую дверь, а пилоты запустили двигатели. Затем бомбардировщик тяжело покатил по взлетке, набрал ход и с ревом, от которого заложило уши, оторвался от земли. Начав набор высоты. Через несколько минут полета на подволоке отсека зажегся желтый фонарь, и Иванченко дал команду «зацепить карабины» за протянутые сверху тросы, что проверил лично. Спустя еще некоторое время замигал второй – зеленый, лейтенант крикнул – «Приготовиться!», бортмеханик распахнул дверь, а вся группа встала, подойдя ближе, и изготовилась к прыжку.

– Пошел! – заорал командир взвода, и Сафронов, сложив на груди руки, первым шагнул в холодный, выжимающий слезы ветер.

Далее, с короткими интервалами, последовали Бойко с Мартыновским. Легостаев, сделав глубокий вдох, сиганул четвертым.

Сначала в ушах раздался свист воздуха (в глазах зарябило), а затем последовали резкий хлопок с рывком, и над ним широко раскрылся купол.

– Даешь! – в восторге завопил Юрка.

Потом вспомнил, что следует подрабатывать стропами, взглянул вниз и потянул одну из них. Парашют чуть изменил направление. Взвод выбросили над обширной пустошью, окаймленной с одной стороны рекой, а с другой опушкой уходившего к горизонту леса.

Перед самой землей Легостаев сгруппировался, чуть подогнув колени, далее последовал сильный толчок в подошвы, десантник повалился на бок. Его немного протащило по траве, потом, зацепившись за кочку каблуком, Юрка вскочил, подтянул за стропы опавший купол и задрал голову к небу. Там, приближаясь к земле, белели остальные, а затем один за другим опадали по всему поросшему мелким кустарником ландшафту.

Как было оговорено заранее, взвод собрался у просеки на опушке, где стоял бортовой «ЯАЗ» с дремавшим в кабине водителем. Рядом, на пеньке, отмахиваясь веткой от комаров, сидел Дорошенко, у ног которого стоял перехваченный лямкой сидор.

– С почином, вас, хлопцы – встал старшина навстречу. – А де ж товарыш лейтенант? – оглядел группу.

Не оказалось и рядового Гриши Юдина, из пополнения.

– М-да, незадача, – сдвинул на затылок синюю фуражку Дорошенко. – Будем ждать.

– Да вон они, вон! – показал в дальнюю часть пустоши кто-то из ребят. Там возникли два темных, со светлыми блестками человечка.

– Видать отнесло, – приложил к глазам руку старшина. – Бувають случаи.

После чего приказал всем приступить к укладке парашютов. Переходя от одного к другому, внимательно наблюдая, при необходимости оказывал помощь.

Спустя полчаса подошли, неся свои парашюты в охапках, командир взвода с Юдиным.

– Отнесло? – поинтересовался Дорошенко у лейтенанта.

– Немного.

Далее укладка продолжилась, затем ранцы поместили в кузов, а вслед за этим, построив взвод в две шеренги, Иванченко произвел разбор. Отметив в завершение, что с поставленной задачей бойцы справились.

– Теперь разрешаю двадцать минут отдохнуть, – взглянул на наручные часы и распустил строй.

Старшина раздернул горловину мешка и вручил каждому десантнику (командиру первому) по ломтю хлеба с тонкой пластиной сала: «Трэба пополнить калории».

Усевшись, кто где, все дружно заработали челюстями.

– Я бы десять таких срубал, – прикончив свой бутерброд, облизнулся Мишка Ивашутин.

– Товарищ старшина, так будет после каждого прыжка? – отхлебнув из фляжки тепловатой воды, поинтересовался у старшего сержанта Диденко.

– Ни, – захлестнул тот лямкой опустевший мешок. – Тикы после первого. В бригаде така традиция.

Затем курящие задымили выданной махоркой, а не подверженные вредной привычке с удовольствием растянулись на траве, глядя в небо. Чистое и бездонное. Несколько позже, подрагивая на рытвинах, грузовик ехал по лесной дороге в сторону части, до которой, со слов лейтенанта, было тридцать шесть километров

– весело пели в кузове диверсанты, и им вторило лесное эхо.

Уже вечером, после отбоя Юдин рассказал ребятам, что прыгая предпоследним замешкался, и командир дал ему здоровенного пинка.

– Ну а ты? – с интересом спросили несколько.

– Вылетел как пробка из бутылки.

– Правильно сделал лейтенант – заявил Бойцов. – Здесь тебе не у мамы дома, а десантные войска. Не фиг обижаться.

– Да я не к тому, – продолжил Юдин. – Он ведь мог меня поставить перед строем и наказать. Однако не стал. Видать, мужик нормальный.

– Ладно, давайте спать, – сладко зевнул Курочкин. – Поживем-увидим.

После этого были новые прыжки: на точность приземления, с полной выкладкой, в дневное, а потом ночное время. Десантировались на пересеченную местность и лес, а однажды в неглубокое, поросшее осокой озеро. При этом имел место трагикомичный случай.

Как-то раз взвод выбросили на большое, уже сжатое ржаное поле, неподалеку от белорусского колхоза. У Пашки Григорьева перехлестнуло стропу, а потом ветром отнесло к строениям, где при посадке он проломил собой крышу, убив насмерть свиноматку и осиротив девять ее детенышей. По такому случаю состоялся скандал с набежавшими селянами, и ремонт пришлось выполнять за счет части. Свиноматку командование выкупило на мясо, а Пашке за небрежную укладку парашюта влепили семь суток гауптвахты.

– Целых семь за какую-то свинью, – расстроился Григорьев.

– Не горюй, браток, – успокаивали его друзья. – Могли дать на полную катушку. Опять же поросята остались без мамки. Так что легко отделался.

Одновременно с парашютной подготовкой продолжились занятия по рукопашному бою, стрельбе из всех видов стрелкового оружия, метанию гранат, а также подрывному делу. К этому добавились обучение работе на передатчике, ориентирование на местности по компасу и топографической карте.

Рукопашным боем с взводом занимался Иванченко. Основное внимание при этом он уделял новому пополнению, а старшие оттачивали уже имевшиеся знания в парах. Впрочем, обучил лейтенант всех и нескольким приемам джиу-джитсу, заключавшимся в нанесении противнику обездвиживающих ударов. Головой, руками и ногами. Но коньком командира взвода, являлось метание ножей и остро заточенных саперных лопаток. Ими он точно поражал цели на расстоянии до десяти метров. Через три недели многие во взводе приобрели в этом деле неплохие навыки.

Устанавливать разного рода мины с толовыми шашками и их взрывать десантников натаскивали на специальном полигоне в лесу, в трех километрах от части. Полигон был оборудован фрагментами железнодорожного полотна, бетонными надолбами и другими подобными объектами.

Ориентирование на местности и радиосвязь выполнялись в составе отделений, командирами которых назначили Бойко с Сафроновым и Легостаева. Каждому отделению выдавались компас с картой и рация, после чего они вывозились «в поле», выходили к контрольным точкам и устанавливали между собой связь. Получалось не сразу, но постепенно опыт накапливался.

В октябре, когда окружающие леса окрасились багрянцем, а в поблекшем небе закурлыкали журавли, Юрка получил долгожданное письмо от Маши (он написал ей в Кронштадт сразу после прибытия в часть, узнав номер полевой почты).

Маша сообщала, что сначала была очень расстроена переводом Легостаева к другому месту службы, но теперь знает, где он, и успокоилась. Надеется встретиться снова. Еще девушка писала, что из экспедиции вернулись родители и теперь в доме веселее. Далее шли еще несколько новостей из городской жизни. А еще передавался привет от деда. «Жду ответа, как соловей лета», значилось в конце. «Целую».

Писем Юрка никогда не получал, тем более от любимой, и несказанно обрадовался. От полноты ощущений он сгреб в охапку подвернувшегося под руку Книжникова и закружил вокруг себя.

– Ты чего, сдурел? – выпучил тот глаза.

– Самую малость, Витек, – весело рассмеялся Легостаев.

За истекшее время парни побывали в увольнении только один раз. Ими командование бригады не баловало.

Было это в воскресенье и группа из пяти человек (Усатов с Легостаевым, Андреев, Бойко и Сафронов) отправились в Марьину Горку. На парнях было чисто выстиранное и отутюженное х/б со свежими подворотничками и начищенные до блеска сапоги. Местечко находилось в нескольких километрах от бригады, населяли его порядка трех тысяч человек. В былое время оно входило в состав Речи Посполитой, а во время ее второго раздела отошло к России.

Пройдясь по главной, вымощенной булыжником улице, застроенной каменными и деревянными домами, с католическим костелом в центре, ребята выпили шипучей газировки у тележки рядом с магазином под бормотанье висящего на столбе репродуктора, а затем отправились на местный рынок. Со слов ротных старожилов, по воскресеньям туда стекались чего-нибудь купить или продать многочисленные селяне из окрестных деревень, иногда наезжал из Минска передвижной цирк-шапито, да и вообще было интересно.

Рынок, по местному базар, раскинувшийся на окраине, впечатлял своим видом и колоритом. В разных его местах стояли палатки промкооперации, между ними тянулись торговые ряды, а с многочисленных телег продавали фрукты с овощами, различный инвентарь и всяческую живность. И над всем этим стоял разноголосый шум. Слышался белорусский, польский и даже еврейский говор.

– Ну, просто Вавилон, – восхищенно покачал головой Миша Андреев.

Для начала ребята потолкались между рядами, где купили по стакану каленых семечек и послушали, как носатый еврей с грустными глазами виртуозно играет на скрипке «Семь-сорок»; затем полюбовались на красивую девицу, сидевшую на телеге, откуда небритый мужик в шляпе, продавал расписные глечики[31] и другую глиняную посуду.

– Эй, красотка! – подмигнул девушке Сафронов. – Пошли с нами!

– Няможна, – улыбнулась та, опустив ресницы. – Я замужам.

Заметив вдали полосатый купол шапито, десантники сквозь толпу направились туда и вскоре стояли у входа.

– Проходите, служивые! – заорал, увидев их, веселый администратор с пучком билетов в руке. – Дитя́м и солдатам у нас бесплатно.

– Ну, коли так, зайдем, – рассмеялись ребята.

Внутри тоже было полно народа, пахло табаком и потом, а на помосте жонглировали кольцами одетые в светлые трико женщина и мужчина. Потом, закончив номер, они сделали реверанс и под аплодисменты удалились, а на их место выскочили клоуны. Те пищали тонкими голосами, смеша публику, и кувыркались, а потом исчезли. Когда же тощий конферансье во фраке объявил номер канатоходцев, и те заскользили под куполом с шестами, снаружи раздались все усиливающиеся крики. Часть стоявшей сзади публики (и уволенные вместе с ними), тут же поспешили наружу.

Метрах в ста от цирка, бурлил людской поток, слышался женский визг, а потом кто-то завопил: «Ратуйте!» Десантники, работая локтями, протолкались вперед, где увидели занимательную картину.

Между телегами носился здоровенный, с кольцом в носу пятнистый бык, а от него во все стороны разбегались люди. Когда пространство передним животным освободилось, он встал, роя землю задними копытами, наклонил рогатую голову, а потом угрожающе заревел, поводя налитыми кровью глазами.

– Тякайте, забьеть! – проорал с одной из телег с капустой вскочивший туда хозяин.

– А ну-ка, дядя, пусти, – отодвинул в сторону мужчину в городском костюме Бойко.

– Брось, Вань, не связывайся, – предупреждающе сказал Андреев.

– Я быстро, – растопырил моряк клешнястые руки и, чуть присев, двинулся к быку.

Тот угрожающе засопел, рыкнул, а потом, убыстряя ход, ринулся на человека. В следующее мгновение Бойко схватил животное за рога, проехав каблуками с метр назад, затем послышалось громкое «хэк!», и бык боком повалился наземь.

– Давай шкерт! – крикнул, тяжело сопя, Иван хозяину.

Тот шустро соскочил с веревкой в руках и, спустя несколько минут, понурый бык был привязан за кольцо к телеге.

– Ну и силища, – прошелестело в толпе. – Скрутил вязы, как куренку.

Хозяин между тем поманил солдат пальцем, те подошли и встали рядом.

– Варка! – обернулся он к тетке в платке, – а ну дай хлопцам гостинец.

Та чуть покопалась в телеге и протянула парням небольшую холщовую торбочку:

– На ласку.

– Спасибо, только нам не надо, – добродушно прогудел Бойко.

– Бярите, бярите, – настоял хозяин. – Он чертяка, кого бы запорол, – покосился на меланхолично жующего быка, – а мне сплошной убыток.

Сафронов взял гостинец, парни кивнули «спасибо» и, провожаемые взглядами селян, направились к выходу. Там молодая ромала предложила им погадать, а целая свора цыганят, окружив, стала просить «солдат, дай денюжку!».

Узнать свою судьбу десантники не пожелали, а вместо денег отсыпали в грязные ладошки пацанят семечек.

– Интересно, чего в мешке? – когда оказались на соседней улице, – спросил Усатов.

Группа остановилась, Сафронов раздернул затянутую тесемкой горловину и присвистнул. Внутри имелись с розоватыми прожилками, изрядный шмат сала, домашняя, с золотистой корочкой паляница, несколько пупырчатых огурцов и бутылка, заткнутая газетной пробкой.

– Ну вот, кореша, Ванюшка заработал для всех обед! – рассмеялся Легостаев.

– Да чего там, – смущенно отмахнулся Бойко.

По улице ребята спустились к недалекой реке, делавшей в этом месте излучину, прошли по тропинке чуть в сторону и расположились на лужайке, под плакучими ивами. Там, вынув из кармана складной нож, Андреев нарезал сала с хлебом и огурцов, а Сафронов откупорил бутылку и понюхал.

– Ну как? – вопросили сослуживцы.

– Пахнет ржаным дымком. На, – протянул Бойко.

Тот взял, запрокинул голову и забулькал горлом.

– Хороша, черт, – выдохнув, утер губы. Бутылка пошла по кругу.

На уровне оказалось и все остальное. Сало было чуть подкопченное и ароматное, ноздреватая паляница[32] кисловатая, огурцы хрусткие. После такой еды с выпивкой всех разморило, и парни, сняв сапоги с портянками, вскоре засвистели носами. На закате они проснулись, ополоснули в холодной воде лица, а потом взяли курс в часть. Увольнение заканчивалось.

В бригаде скоро узнали о происшествии на базаре, и как-то вечером в роту наведался местный силач из продсклада, сопровождаемый несколькими друзьями.

– Ты, что ли, Бойко? – поинтересовался он, подойдя к Ивану.

– Ну, я, – кивнул тот лобастой головой. – Чего надо?

– Давай потягаемся на руках, – растопырил тот здоровенную лапу.

Моряк стал было отказываться, но ребята настояли. Давай, мол, Ваня, покажи марку!

– Ну ладно, – вздохнул Бойко.

Вскоре пара сидела друг против друга за столом в каптерке, кругом сгрудились болельщики. Противник Ивана был ему под стать, но несколько рыхловатый. По команде рефери (им выступил Сафронов), атлеты, вплотную сдвинув локти, уцепили друг друга за ладони и стали давить каждый в свою сторону. Их лица налились краской, оба засопели, а потом рука гостя, дрожа, пошла вниз.

– Есть! – заорал Сафронов, когда она припечаталась к крышке стола. – Ваши не пляшут!

Окружившие стол моряки стали бурно радоваться, а гости, почесывая затылки, удрученно молчали.

– Ты того, не обижайся, – похлопал по плечу расстроенного противника Коля.

Прошли слякотная осень, за нею морозная зима. Весна выдалась поздней. Снега растаяли только в апреле, а к маю чуть подсохли дороги.

Все это время бригада вела активную боевую учебу: выброски проводились одна за другой, в составе взвода, роты и батальона. Устроили несколько лыжных кроссов с полной выкладкой, огневые, в том числе артиллерийские, стрельбы.

В самом начале лета, во взводе произошел очередной казус. Теперь с Усатовым и Легостаевым. На очередном выходе «в поле» они проявили инициативу, попросив лейтенанта Иванченко разрешить скрытно подобраться к проходящей в километре железнодорожной ветке, по которой обычно перевозили грузы, и имитировать подрыв железнодорожного состава. Взрывпакетом с бикфордовым шнуром. Тот немного подумал и согласился.

Действуя по всем канонам, друзья перебежками приблизились к цели, проползли оставшиеся метры по-пластунски и заложили имитатор под рельс. А когда из-за поворота показалась сцепка вагонов, подожгли бикфордов шнур и укрылись поблизости.

– Бах! – звонко хлопнуло через пару минут, состав чуть притормозил, а затем снова набрал ход и покатил дальше.

– Точно под паровозом, – довольно переглянулась пара, вылезла из укрытия и направилась к месту взрыва, желая ознакомиться с результатами.

В следующий момент с другой стороны насыпи выскочили пятеро в форме НКВД. Старший, пальнув из нагана вверх, заорал «руки вверх!», а остальные, с винтовками, взяли злоумышленников на прицел.

– Да вы что, товарищи, мы же… – начали было ребята, но их быстро окружили и потолкали прикладами вперед – попались гады!

Затем, не давая говорить, погрузили в один из вагонов (поезд ждал на полустанке) откуда доставили в Минск. Там после допроса оба оказались в карцере, где просидели пять суток. При этом выяснилось, что в составе перевозили заключенных, а десантников охрана приняла за лиц, пытавшихся тех освободить. На шестой день за ними приехали из части.

– Больше мне таких вылазок не проводить, – хмуро сказал энкэвэдэшный майор, выдавая арестантов комбату Полозкову. – Тренируйте бойцов в другом месте.

Наказывать друзей за инициативу не стали, но Иванченко после беседы у комбата, несколько дней ходил грустный и задумчивый.

Шло время, и вся «секретная» двадцатка с нетерпением ждала, когда поступит долгожданный приказ о возвращении ее на флот, по которому все изрядно скучали. Служба в десантных войсках парням нравилась, но все равно тянуло к морю. Там был простор, боевые корабли и родные экипажи.

За прошедшие месяцы Юрка получил несколько писем от Маши, добрых и теплых. Она сообщала, что после окончания школы будет поступать в Ленинградский медицинский институт, желая стать доктором. Легостаев о себе писал вскользь, ограничиваясь общими фразами. Больше упирал на то, как они встретятся снова, чтобы никогда не расставаться.

Между тем, обстановка в мире накалялась. Германия захватила Францию, Данию и Норвегию, оккупировала часть Польши и бомбила города Великобритании. На советско-германской границе то и дело возникали провокации. Политработники бригады регулярно проводили с личным составом политинформации, призывая на них не поддаваться на провокации, а также проявлять бдительность.

В ночь на двадцать второго июня, во взводе многим не спалось. После ужина, в клубе части крутили популярную картину «Путевка в жизнь», а на воскресенье были назначены спортивные соревнования с участием гражданской молодежи. Среди которой у ребят появились знакомые девушки. А ровно в четыре тридцать голос стоявшего дневальным Томилина «Рота подъем! Боевая тревога!» сбросил всех с коек. Привычно натянув обмундирование и расхватав оружие с противогазами, все заняли свои места в шеренгах на среднем проходе, где уже стоял хмурый Романенко с взводными.

– Всем вниз! – приказал командир роты, и по гулким пролетам задробили солдатские сапоги.

Сначала бригаду выстроили на плацу перед казармами, а затем вывели за территорию части и расположили на опушке леса.

Мучительно тянулись минуты ожидания.

– Кажется, война, – прошептал кто-то из ребят, на него цыкнули.

Наконец первая команда старшины Дорошенко – выделить бойцов для получения боеприпасов, снаряжения и продовольствия!

Бойцов выделили, а из штаба прибыли дневальные, сообщившие, что по боевой тревоге подняты все войска Западного военного округа. Новость была встречена гробовым молчанием.

А еще через час, батальон в полной боевой экипировке, поротно, лесом двинулся на свой аэродром. Соблюдая скрытность. На одной из полян его остановили, и комбат Полозков, обратившись к бойцам, сообщил, что фашистская Германия без объявления войны нарушила государственную границу СССР, бомбит города и села. Задача подразделения – сосредоточиться в месте дислокации и ждать дальнейших указаний командования. Вслед за этим капитан распорядился продолжить движение, и оно возобновилось.

Лес к этому времени уже проснулся. Сквозь кроны высоких сосен пробивались солнечные лучи, в кустах весело трещали сойки, где-то далеко рассыпалась дробь дятла.

На подходе к аэродрому все услышали гул приближающихся с запада самолетов и подняли к небу головы. Те шли на большой высоте, держа курс на восток. Затем более десятка машин отделились от основной группы и, снижаясь, понеслись в сторону батальона.

– Воздух! – заорали в разных местах колонны. Она тут же привычно рассредоточилась, укрывшись в кюветах и густом подлеске, а самолеты с черными крестами на плоскостях сделали два захода на аэродром, сбросив туда бомбы.

От взрывов колыхнулась земля, а когда поднятые взрывом комья осели, на том месте заклубился густой дым и вырвались языки пламени. Аэродрома больше не существовало.

Затем пикировщики, сделав разворот, подвывая моторами, ушли на запад.

– А где же наши истребители, а, ребята? – проводил их недоуменным взглядом Зорин.

– Спроси чего-нибудь полегче, – буркнул в ответ Григорьев.

Когда похоронили убитых на аэродроме, а также оказали помощь раненым, комбат вышел по рации на связь со штабом бригады, доложив о случившемся. Оттуда получили приказ следовать на соединение с бригадой в обусловленное место.

Выслав вперед охранение, батальон двинулся лесом дальше, неся с собой на самодельных носилках раненых. Шли молча и подавлено, осмысливая случившееся.

Через несколько дней в бригаду из корпуса поступила директива Ставки «Для изоляции и уничтожения подвижных частей противника, прорвавшихся от Слуцка на Бобруйск, путем диверсионных нападений на отдельные машины, части и тылы, 214-ю авиадесантную бригаду форсированным маршем на автотранспорте выбросить сегодня же ночью для действия в направлениях на Глушу, Глуск и Старые дороги». Когда наступили сумерки, бригада, оставив место временной дислокации, погрузилась на автомашины и скрытно двинулась по указанным маршрутам. Тихо урчали грузовики с затененными фарами, за которыми на конной тяге следовала артиллерия. Спустя некоторое время каждый батальон взял свое направление и исчез во тьме. Дорога опустела.

На утренней заре, в редеющем тумане рота старшего лейтенанта Романенко, загнав свои ЗИС-5 в березовую рощу, устроила засаду перед мостом через реку, на выезде из райцентра Глуск. Слева тянулись густые кусты верболоза, а справа, за дорогой, зеленело овсяное, с цветущими васильками поле, заканчивающееся у далекой опушки.

Мост заминировали, и десантники укрылись в кустарнике на подходе. По другую же сторону, у кромки поля за мостом, Романенко приказал установить ручной пулемет с самим метким расчетом.

Примерно через час, со стороны райцентра, по дороге запылила колонна. Впереди следовал пятнистый бронетранспортер, за ним три мотоцикла с колясками, а следом двигались четыре тупорылых грузовика, полные солдат. На одном весело пиликала гармошка.

– Давай, – прошептал командир роты, лежавшему рядом Дорошенко, как только бронетранспортер въехал на мост.

Тот крутанул ручку взрывной машинки, через секунду на мосту гулко ухнуло, и тяжелая машина опрокинулась в воду вверх колесами.

Когда вниз еще летели обломки досок с бревнами, из засады по колонне ударили шквальным огнем «дегтяревы» с ППД и винтовки.

– Алярм!! – посыпались из кузовов немцы.

В ответ полетели гранаты, вверх плеснула серия разрывов. Через несколько минут все было кончено.

Раскуроченные грузовики вонюче дымились на дороге, кругом валялись трупы захватчиков, а пулемет из-за моста добивал короткими очередями, убегавших в поле. Один из мотоциклов остался цел (его прихватили с собой, выкинув из люльки убитого офицера), с двух других сняли пулеметы и полные канистры, вслед за чем рота быстро отошла в рощу.

Спустя короткое время она удалялась на грузовиках по проселку. Впереди урчал трофейный «Цундап», за рулем которого восседал старшина, а в люльке покачивался Романенко.

– Ну и дали мы гадам, – сказал в кузове следующего за командиром ЗИСа хрустящий галетой Зорин.

– И еще дадим, – подбросив в руке трофейный «вальтер», харкнул за борт Шаулин.

Отъехав от места засады, где рота не потеряла ни одного человека, километров десять, подразделение остановилось в молодом ельнике. Там командир вылез из коляски, приказав выставить боевое охранение и отдыхать, а сам, позвав взводных, открыл планшетку и извлек оттуда карту.

Пока офицеры совещались, намечая план дальнейших действий, бойцы расположились у машин. Одни тут же задымили махоркой, другие стали обсуждать первый бой, а Андреев с Книжниковым и Плюшкин с интересом осматривали захваченные пулеметы. В бригаде изучали оружие вероятного противника, и парни знали, что те называются МГ-34. Ухватистые, с пластмассовыми пистолетными рукоятками и семидесяти пяти зарядными барабанами, они производили впечатление.

– Да, этот будет посерьезнее нашего «дегтяря», – хлопнул по ствольной коробке одного Плюшкин.

– Скоро увидим, – щелкнул сошками другого Книжников.

По прошествии часа, наметив с взводными маршрут, Романенко дал сигнал к отправке. Все быстро погрузились в машины, и в том же порядке последовали дальше. С проселка короткая колонна свернула на более широкую дорогу, потом машины спустились в долину, переехали вброд мелкую речушку и через некоторое время остановились на невысоком песчаном склоне, поросшим вековым бором. За ним виднелся исчезающий за поворотом широкий тракт.

Машины снова укрыли под деревьями, личный состав рядом, а Романенко выслал на тракт разведку из трех человек во главе со старшим сержантом. Вскоре она вернулась, и сержант доложил, что сразу за поворотом стоит немецкий Т-4. У него возятся трое танкистов, а еще два играют в карты.

– Танк, говоришь? – прищурился старший лейтенант. – Вот его-то нам и надо.

После этого оставив за старшего командира первого взвода Яковлева, прихватил с собой старшину Дорошенко, а вместе с ним Бойко, Сафронова и Легостаева, к которым благоволил, после чего группа поспешила в сторону тракта. Несколько позже она лежала в высокой осоке за поворотом, метрах в ста от танка.

В карты рядом с машиной никто не играл, экипаж в черных комбинезонах натягивал тросом на катки лопнувшую гусеницу. Уходившая вперед на несколько километров дорога была пуста, в небе беззаботно кувыркался жаворонок.

– Значит так, – обозрев все в бинокль, сунул его за пазуху Романенко. – Мы со старшиной выдвигаемся вперед и расстреливаем танкистов, остальные на подстраховке.

Далее пара неслышно поползла вперед и исчезла. На щеку Юрки, зудя, уселся комар, он тихо выругался. Спустя некоторое время тишину нарушил стрекот очередей, десантники, вскочив, бросились вперед с оружием наизготовку.

Когда подбежали, все было кончено. Пятеро, подплывая кровью, валялись на земле, лейтенант со старшиной стояли рядом.

– Осмотреть машину, – утер пот со лба Романенко.

Внутри танка оказалось пусто, на внешних креплениях висели пять канистр с горючим, а сзади башни была привязана здоровенная опаленная свинья.

– Хорошая огневая точка, – обошел машину старший лейтенант. – Жаль, артиллеристов у нас нет, – похлопал ладонью по броне.

– Почему нет? – ответил Сафронов. – Я в прошлом комендор главного калибра, служил на крейсере. Для меня эта пукалка – семечки – кивнул на танковое орудие.

– Я тоже могу, – добавил Легостаев.

– Вот как? – вскинул брови ротный и тут же принял решение. Сафронова с остальными моряками посадить в машину, а роте скрытно выдвинуться к тракту.

– Давай, Василь Иваныч, к Яковлеву, – приказал он Дорошенко. – Пускай залягут на опушке, я скоро буду. И еще, пришли нескольких ребят. Нужно забрать горючее со свиньей. Они нам пригодятся.

– Понял, – выдохнул старшина и шустро порысил к бору.

Спустя полчаса все было готово. Убитых немцев оттащили в кювет, трофеи в свои ЗИСы; новый экипаж танка (к нему добавили Усатова) занял свои места, а рота укрылась в засаде.

Оговорили необходимые сигналы. При появлении на тракте врага танк первым открывает по нему огонь из пушки с пулеметами, а затем с фланга в дело вступает рота. Красная ракета – отход на исходную позицию.

Когда все исчезли, оставшиеся в машине захлопнули верхний люк и начали осваиваться. Сафронов с Легостаевым, заняв места наводчика с заряжающим, быстро разобрались с орудием, а Бойко с Усатовым устроились у пулеметов, оказавшимися уже знакомыми МГ.

Затем Иван обнаружил небольшую картонную коробку с продуктами (в ней был кирпич хлеба в фольге, палка копченой колбасы и полголовки сыра).

– Щас подрубаем, – довольно прогудел он. – С утра не жрамши.

После чего достал из голенища сапога кинжал и разделил все поровну.

Хлеб ребятам не понравился – был черствым и отдавал химией, а колбаса с сыром оказались вкусными. Подкрепившись, все хлебнули воды из фляг, захотелось покурить, но не стали. В тесном пространстве было и так душно.

– А как вам после того, как мы перебили немцев у моста? – чуть помолчав, спросил Бойко. – Не тошно?

– Туда им и дорога, тварям, – жестко ответил Легостаев. – Нашли то, что искали.

– Не мы их, так они нас, – хмуро добавил Усатов.

Прошел час, время близилось к полудню, на пустынном тракте никто не появлялся. Наконец, далеко впереди, возникло пыльное облако.

– Идут! – первым заметил его Сафронов, наблюдавший в оптику.

Вскоре из облака показалась длинная вереница грузовиков с сидящей в кузовах пехотой.

– Не меньше батальона, – сглотнул слюну Бойко.

– Юра, заряжай, – тихо сказал Сафронов.

Легостаев дослал в казенник снаряд, а наводчик приник к прицелу.

Когда первый грузовик приблизился на триста метров, он чуть шевельнул ствол и нажал кнопку. Внутри оглушительно громыхнуло, в ушах возник звон, головную машину разнесло в клочья. А по колонне уже били танковые пулеметы, к ним присоединились с фланга ротные.

На дороге начался ад.

Грузовики съезжали с дороги в поле, с них сыпались солдаты, а танк бил по ним, не переставая. Факелами вспыхнули еще три машины, поле усеялось неподвижными телами. Оставшиеся в живых залегли в кювете и хаотично отстреливались.

Когда боезапас был использован наполовину, в той стороне, где залегла рота, стали рваться мины, а из огня с дымом выползла самоходка и ударила по танку. Снаряд скрежетнул по броне, машину слегка тряхнуло.

В следующую минуту впереди на фланге вверх взлетела красная ракета.

– Рвем когти! – заорал чумазый Сафронов, открывая верхний люк.

Один за другим, десантники выбрались из машины и, спрыгнув наземь, припустили к бору. Через короткое время позади рвануло (Усатов на бегу оглянулся). Их огневая точка горела, окутываясь чадным дымом.

Когда группа, загнанно хрипя и отхаркиваясь от пороховых газов, достигла бора, рота завершала погрузку.

– Все целы? – встретил «танкистов» потный Иванченко. – Быстро в машину!

Ребята один за другим перевалились в кузов последней, ЗИСы вслед за мотоциклом тронулись с места.

На ночевку остановились спустя полтора часа в заброшенном песчаном карьере. Он был хорошо укрыт от посторонних глаз, но вверху командир роты приказал выставить охранение.

Для начала под росшим на склоне вековым дубом похоронили двух убитых в бою десантников из первого взвода. Одним был Тенгиз Кобуа, родом из Сухуми, а вторым – дальневосточник Саша Цветков. Ротный запевала. У изголовий могилок вбили два тонких березовых ствола с фанерками. На которых химическим карандашом надписали фамилии ребят, с датой смерти. Склонив головы, их товарищи стояли рядом с зажатыми в кулаках пилотками, а потом вперед вышел Романенко и сказал всего две фразы: «Вы погибли, как герои, в бою с врагом. Мы отомстим за вас ребята».

Потом все разошлись и занялись текущими делами. Одни разожгли два жарких, бездымных костра из сухого, набранного в лесу валежника, другие, под руководством Дорошенко, разделали и зажарили трофейную свинью на углях, часть которой десантники употребили на ужин. После все, кроме часовых, спали до утра, завернувшись в плащ-палатки, а на восходе солнца, заправив баки горючим, рота двигалась к очередной цели.

Ею оказалась группа военнопленных, которую немцы гнали по проселочной дороге на запад. Их обнаружил подвижный дозор при очередной стоянке. Около сотни понурых красноармейцев, среди которых имелись раненые, конвоировали пятнадцать автоматчиков. Впереди, на рослом жеребце, в седле покачивался офицер, за колонной громыхали две чем-то груженые телеги.

Время от времени со стороны колонны доносились хриплые крики «Шнель!» и «Русиш швайн!», под которые фашисты толкали прикладами и пинали сапогами отстававших.

Романенко тут же принял решение.

Два взвода скрытно выдвинулись вперед и залегли в пересохшем болотце, меж кочек по обе стороны дороги, а впереди был выставлен заслон.

– Бить по охране, после меня, – приказал командир роты. – А затем сразу в атаку.

Когда, шаркая ногами, группа военнопленных вошла в сектор обстрела, лейтенант за кустом лещины вскинул к плечу взятую у бойца винтовку, хлестнул выстрел. Офицер, взмахнув руками, повалился с коня, тишина взорвалась двумя залпами, а потом с обеих сторон на дорогу вынеслись десантники. Оставшихся в живых конвоиров добили прикладами и ножами. Чуть позже освобожденные (одни с радостными лицами, другие, наоборот, угрюмые) стояли на поляне в ближнем лесу, построенные в две шеренги. А рядом – повозки с лошадьми, в которых обнаружились несколько десятков русских трехлинеек, а также патроны к ним. В ящиках и подсумках.

– Офицеры среди вас есть? – хмуро оглядел заросшие лица Романенко.

– Я, – прихрамывая, вышел один, со шпалой в петлице.

– И я, – добавился к нему второй, круглолицый и в прожженном комбинезоне.

– Чем командовали?

– Батальоном, – опустил голову капитан.

– А я броневым взводом, – сказал круглолицый.

– Где и как вы попали в плен, я спрашивать не буду, – жестко сказал ротный. – Принимайте над остальными командование и выходите лесами к нашим. Оружие, карту и немного продуктов я дам. Раненых посадите на телеги. Яковлев! Иванченко! – обернулся к молча стоявшим у машин десантникам.

– Слушаем, – подошли взводные.

– Всех переписать, выдать, что сказал, и отправить.

– А может, мы с вами? – с надеждой поднял глаза на старшего лейтенанта капитан.

– С нами нельзя, – ответил Романенко. – Мы на задании.

После чего отвел капитана с товарищем по несчастью (тот был младший лейтенант) к своему «Цундапу», вынул из планшетки карту с карандашом и расстелил под турельным пулеметом на люльке.

– Мы здесь, – ткнул грифелем в сетку. – А выходить вам сюда, – провел невидимую линию до второй отметки. – Это полторы сотни километров.

– Ясно, – наклонились над картой офицеры.

Затем ротный, сложив лист вчетверо, вручил его капитану.

– Держи, у меня есть запасная.

– Спасибо, – кивнул тот и сунул карту в голенище сапога, а младший лейтенант шмыгнул носом.

В это время Иванченко выдавал бывшим пленным винтовки с боеприпасами, а Яковлев записывал в блокнот их фамилии. Трехлинеек не хватило, добавили пять захваченных в бою немецких автоматов и несколько гранат с длинными рукоятками. Одновременно Дорошенко передал раненым в телегах два туго набитых сухарями и жареной свининой вещмешка, добавив пару коробок спичек, йод и индивидуальные пакеты.

Спустя полчаса строй с двумя запряжками позади виднелся у дальней опушки.

– Как думаешь, дойдут? – глядя ему вслед, спросил Томилин у Быкова.

– По идее, должны. А там как получится, – ответил Колька.

Еще двое суток по лесным и проселочным дорогам рота колесила в заданном районе. Неоднократно наблюдая, как по большакам в сторону Могилева двигались фашистские войска: танки, пехота, артиллерия, а над ними в небе тяжело гудели самолеты.

В эти дни десантники разгромили в одной из деревень немецкую комендатуру, потеряв еще одного бойца – Мингажева, подорвали штабной автомобиль, а затем уничтожили из засады армейский обоз с продовольствием. Поскольку топливо было на исходе, они утопили все свои машины в болоте, а затем вышли к своей бригаде. В заранее обусловленном квадрате. Там узнали, что вернулись и остальные роты батальона Полозкова, совершившие ряд диверсий в полосе наступления противника. А еще в расположение бригады вышла группа солдат во главе с капитаном. Прорвалась с боем. Но главной новостью было взятие немецкими войсками Минска. О чем сообщили по рации из штаба корпуса.

Ночью, лежа в палатке рядом с Усатовым (бригада стояла в лесном урочище), Юрка тихо спросил:

– Как же так? Политрук говорил, у нас с Германией мирный договор, а она напала. Командиры – будем бить врага на его территории, а немцы взяли Минск.

– Капиталисты всегда брешут, – ответил Мишка. – А фашистов скоро погоним назад. Дай время.

– Я тоже так думаю, – согласился Легостаев, и друзья уснули.

По брезенту забарабанили капли дождя, редкого этим летом.

С первыми лучами солнца рота проснулась, искупалась в лесном, поросшем кувшинками озере, простирнув обмундирование, а затем получила из дымящих в расположении полевых кухонь рассыпчатую гречневую кашу, а к ней чай, хлеб и сахар. Когда же, позавтракав, приступили к чистке оружия, Романенко вызвали в штаб. Вернулся он оттуда спустя час и сообщил, что по полученным разведкой сведениям в оставленном бригадой военном городке разместилась немецкая часть. Совершавшая карательные акции в отношении населения. Фашисты вешали и расстреливали коммунистов, а также жен и родственников гарнизонных офицеров. Командование приняло решение уничтожить оккупантов в их расположении.

К началу ночи бригада в составе парашютного батальона, усиленного артиллерийским дивизионом, скрытно заняла позиции на опушке леса у недавно своего жилого городка. В его казармах горел свет, где-то играл аккордеон, на плацу темнели крытые брезентом автомашины.

Для начала, выкатив в темноте орудия на прямую наводку, артиллеристы дали залп по казармам, а затем батальон молча поднялся в атаку. Ведя огонь на ходу, бойцы вынеслись на плац, в окна нижних этажей полетели гранаты. С верхних с воплями выпрыгивали фашисты в нижнем белье, часть десантников ворвалась в казармы. Они расстреливали врагов в упор, рубили саперными лопатками и крушили прикладами.

Уничтожили не всех. Два десятка захватили в плен и согнали вниз, где взяли под охрану. При этом обратили внимание, что немцы, убитые на КПП и плацу, а также несколько пленных, были в униформе с молниями на петлицах и кокардами в виде черепов на головных уборах. Таких раньше десантникам видеть не приходилось.

– Спроси вон у того, что за часть? – указал пальцем Левашов начальнику штаба на одного с витыми серебристыми погонами на плечах и железным крестом на вороте разорванного мундира.

Майор, знавший язык, обратился к немцу и задал вопрос. Тот скривил губы и что-то прокартавил.

– Отдельный гренадерский батальон дивизии СС «Дас Райх», – перевел начштаба. – А этот тип – командир роты.

В это время к Левашову подошел бригадный особист с окровавленной гимнастеркой в руках:

– Разрешите?

– Слушаю, – Левашов повернул к нему голову.

– Вот, товарищ полковник, нашли в подвале, – развернул. – У них там что-то вроде пыточной.

На гимнастерке были знаки различия батальонного комиссара и медаль «ХХ лет РККА».

– Вот как, – отвердел скулами Левашов, взглянув на немецкого офицера. Тот забегал глазами.

– Расстрелять всех к чертовой матери! – приказал полковник.

Эсэсовцев отвели к горящим автомобилям, грянули автоматные очереди.

Спустя еще сутки, опять ночью бригада совершила налет на железнодорожную станцию Марьина Горка. Туда как раз прибывал вражеский эшелон с боевой техникой и боеприпасами.

Место для засады выбрали в двух километрах от нее, на участке, где дорога проходила в низине. Сначала прошли две моторные дрезины с пулеметами, которые десантники пропустили, а потом эшелон, тягой в два паровоза. Как только они поравнялись с засадой, в середине состава сработали три фугаса, а в паровозы полетели связки гранат. Раздались оглушительные взрывы, и вагоны начали громоздиться друг на друга. Горело все. На многие километры разнеслись гул с грохотом от рвущихся снарядов и авиабомб.

– Вроде ничего воюем, а ребята? – оглядываясь на зарево позади, сказал по этому поводу Гриша Луценко.

– Нужно их бить, чтоб кровью харкали, – добавил Пашка Григорьев и погрозил в сторону станции жилистым кулаком. – Попомните нас, твари.

Четвертый воздушно-десантный батальон отходил на восток.

Днем далеко позади к небу поднимался густой маслянистый дым и доносилась глухая канонада, а ночью горизонт озарялся багровыми вспышками.

Бойцы шли молча, со стиснутыми от горя и бессилия зубами. Лица понурые, серые от пыли и усталости, плечи опущены, словно от непосильной ноши. Каждый думал о том, сколько ему пришлось пройти мучительным путем отступления под непрерывными бомбежками с обстрелами, вступая в стычки с врагом и отлавливая вражеских диверсантов. Бередили сердца товарищи, погибшие в боях.

Когда проходили белорусские деревни, их жители молча стояли по обе стороны дороги и, будто обманутые в чем-то, смотрели на отступавших. В лицах читался укор – вот вы, молодые и сильные, уходите и оставляете нас одних, старых и малых, на поругание врагу, спасая свои шкуры. Они не знали, что бойцы выдержали страшный бой и отходят непобежденными.

Поздно вечером 13 июля 1941-го года, на опушке леса у белорусского городка Климовичи батальон остановился на привал. Сняв с себя оружие со снаряжением и утирая пыльные лица кто рукавом, а кто пилоткой, все устало присели под деревьями. Командиры отошли к кустам орешника, где начали совещаться.

Поскольку полевой кухни в батальоне не было, десантники поужинали всухомятку сухарями с консервами, привели в порядок оружие и тут же уснули мертвым сном на прошлогодней хвое.

В полночь роту Романенко подняли по тревоге. Некоторые спали так крепко, что пришлось расталкивать. Через десять минут рота выстроилась немного в стороне от остального личного состава. Затем из темноты возник майор Полозков в сопровождении политрука и начальника штаба, приказав отобрать семьдесят добровольцев для выполнения особо важного боевого задания. Старший лейтенант хрипло подал команду:

– Добровольцы, два шага вперед!

Ее выполнила вся рота. Тем не менее, отобрали семьдесят, наиболее подготовленных. Туда вошли практически все моряки, а также другие бойцы подразделения. В основном старослужащие и младшие командиры.

Полозков еще раз обошел добровольцев, пристально всматриваясь в лица, затем обернулся к следовавшему за ним Романенко, – приступайте.

Всех усадили в четыре подогнанные автомашины, группа влезла в кузова и расселась по лавкам. Далее, чуть подсвечивая затененными фарами, грузовики, переваливаясь на кочках, выехали на дорогу и взяли нужное направление. Ехали весь остаток ночи, дважды сверяясь по карте, многие дремали.

Ранним утром небольшая колонна остановились у какого-то зернохранилища. От него навстречу выгружавшимся вышел человек в темном комбинезоне и летной фуражке, пригласил следовать за собой. Иванченко построил группу, она двинулась за встретившим.

В зернохранилище, где едва уловимо пахло хлебом, всем выдали парашюты ПД-6, гранаты, по две бутылки авиационного бензина, оборудованных зажигательной спичкой и терки к ним. Затем, снова погрузившись в грузовики, десантники направились к городу Кричеву. По пути остановились на берегу небольшой светлой реки, где искупались в прохладной воде и перекусили. Там же поверх обмундирования все надели темно-синие куртки с брюками.

Приехали к полевому аэродрому они поздно ночью. Выгрузились в ста метрах от стоянки самолета ТБ-3, к которому авиатехники, подсвечивая фонариками, крепили авиационные бомбы. Их подвозили на специальных тележках. У техников что-то не ладилось с подвеской (слышались тихие матерки), однако помочь им десантники не могли и молча лежали в траве. Некоторые, упрятав самокрутки в кулак, незаметно курили.

Вскоре показалась полуторка с посеченным осколками кузовом, и лейтенант Иванченко с политруком Диденко убыли на ней к представителю штаба Западного фронта. Для получения специального задания.

Это оперативно-стратегическое объединение было сформировано из войск Западного особого военного округа в первые дни войны, во главе с командующим – генералом армии Павловым.

Ребятам было ясно, что они полетят в тыл врага в качестве первого воздушного десанта в этой войне. И от того, как выполнят задание, зависит честь всей 214-й бригады.

Через некоторое время к группе подъехал легковой автомобиль с погашенными фарами. Из него вышел коренастый мужчина в кожаном реглане, поздоровался, сел рядом на землю и представился:

– Я Кравченко. Ну, что, друзья, ждете посадки в самолет?

Все молчали, хотя сразу поняли, что это дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Кравченко. Известный советский ас, участвовал в боях против японцев в Китае и на Халхин-Голе, а после успешно сражался с белофиннами.

– Вам предстоит выполнить очень сложную боевую задачу, – продолжил он.

– По данным воздушной разведки, в районе машинно-тракторной станции поселка Горки Могилевской области гитлеровцы организовали заправочную базу с мастерской по ремонту танков, бронемашин и другой техники. Сейчас их там сосредоточено несколько сотен. Все подготовлены к наступлению на Смоленск и Москву. Было бы преступлением, если бы мы не попытались уничтожить хотя бы часть этого бронированного чудовища. Командование фронтом приняло решение сегодня на рассвете пробомбить немецких мерзавцев, а затем, после бомбежки, выбросить на их головы десант, который бы уничтожил и сжег все, что там останется. Ваша задача очень сложная, но весьма важная. Необходимо во что бы то ни стало задержать этот бронированный кулак, направленный в сердце нашей Родины. Только молниеносное дерзкое нападение на врага, смелость и отвага помогут вам ее выполнить. Днем я пролечу над тем районом и по вашей зеленой ракете помашу крылышками истребителя. Успеха вам!

Затем Кравченко сел за руль автомобиля и уехал в сторону ангара.

– Да-а, – удивленно протянул Андреев. – Никогда не видел живого генерала. Да еще дважды Героя Советского Союза.

– И неужели прилетит? – ни к кому не обращаясь, сказал Самохвалов.

– Будем живы, увидим, – ткнул загашенный бычок в землю Зорин.

Через час прибыли Иванченко с Диденко и подошли к группе. Бойцы сообщили офицерам о беседе с Кравченко и той задаче, которую он поставил.

– В таком случае моя облегчается, – чуть улыбнулся лейтенант, – поговорим о деталях. Итак, выбрасываются четыре десантные группы, – обвел ребят глазами. Затем назначил старших и продолжил: – Каждая действует самостоятельно. Прыгаем с высоты шестисот метров, после бомбометания. С учетом отсутствия у нас большого груза будем выбрасываться «средним затяжным», чтобы противник не перебил десант в воздухе. Объекты уничтожения – танки, бронемашины, бензовозы, боеприпасы, оборудование мастерских и живая сила противника. Ее уничтожать всеми видами оружия, включая финки и кинжалы. Отход по красной ракете в сторону водонапорной башни, а затем в лес вдоль железной дороги в направлении станции Темный Лес. Время проведения операции – полчаса, иначе фашисты опомнятся и по открытой местности нам не оторваться. Все ясно?

– Имеется вопрос, – поднял вверх руку Гвоздилин.

– Слушаю.

– Я понял так, что в плен никого не брать? Всех кончать на месте.

– Верно поняли, боец, – ответил лейтенант. – И чем больше, тем лучше.

Затем группа, выстроившись в цепочку, погрузились в бомбардировщик, его развернули тягачом и тот подтащил машину к взлетной полосе. Взревели моторы, и ТБ-3 медленно, прижимаясь к земле, порулил на взлет. Создалось впечатление, что он никогда не оторвется от земли. Однако перед самой деревней машина все-таки оторвалась от взлетной полосы и стала набирать высоту.

За всю службу в бригаде, ребятам никогда не приходилось прыгать после бомбометания. Да и неуютно было сидеть рядом с авиабомбами. Тем более что на подлете к объекту противник открыл по самолету ураганный огонь из зенитных орудий с пулеметами. Облачка взрывов и трассирующие пули все ближе подбирались к машине, и взирать через бомболюк на все это зрелище было занятием не из приятных.

«Того и гляди попадут, суки», – подумал про себя Легостаев. Погибать вот так, просто, не хотелось, было желание как можно больше убить фашистов. Которые пришли на его родную землю, сея вокруг смерть и разрушения.

В один из моментов самолет ощутимо тряхнуло, и всех прожгла мысль, что в него угодил снаряд. Однако выглянувший из турели стрелок-радист успокоил «пассажиров», сообщив, что сброшены бомбы из-под плоскостей и сейчас пойдут с бомболюков.

Когда оттуда исчезла последняя, поступила команда – «пошел!».

По сигналу Иванченко, сгруппировавшись, прыгнул Усатов, затем политрук Диденко, а вслед за ними Легостаев с Сафроновым, Зорин и другие ребята. Пролетев в свободном падении метров триста, Усатов дернул кольцо основного парашюта и ощутил непривычно слабый динамический удар. Подняв голову, увидел перехлест купола стропой.

Земля стремительно приближалась, и навстречу летели трассы искрящихся в воздухе пуль.

Михаил быстро рванул кольцо запасного, его раскрытие практически совпало с приземлением и спасло бойца. Он оказался в высокой ржи, рядом с горящей мастерской, откуда слышалась все нарастающая стрельба. Освободившись от парашюта, побежал к приземлившемуся рядом десантнику, который запутался в стропах. Им оказался политрук. После освобождения Диденко «из плена», оба стремглав помчались к мастерской.

Правее, во ржи, внезапно вырос замаскированный танк, из башни которого гитлеровец из автомата вел огонь в ту же сторону. Короткой очередью Диденко расстрелял его, а Усатов поджег запал бутылки с бензином и метнул ее в танк. По счастью, попал прямо в люк, откуда сразу же полыхнуло ослепительное пламя, а еще через секунду из аварийного люка машины, истошно крича, выскочили трое немцев. Комбинезоны на них горели. Добили и этих.

Сзади послышалось запаленное дыхание – догнали Сафронов, Зорин, Книжников и Григорьев. Все вместе, перебросившись парой фраз, побежали к мастерской, а по пути зажгли еще три танка и несколько автомашин с боеприпасами. В мастерской уже орудовали– Бойко, Легостаев, Самохвалов и другие во главе с Иванченко. У правой, обвалившейся стены двора мастерской обнаружили еще шесть бронированных машин, те тоже закидали бутылками. Вскоре к этому добавились три бензовоза и два грузовика с боеприпасами. Кругом ревело пламя, вверх поднимался мазутный дым, гремели взрывы и вопили перепуганные фашисты.

– Забегали, курвы! – всаживая в них автоматные очереди, яростно хрипел Сафронов.

Потом загорелась рожь. Дышать стало почти нечем, но десантники, продолжая свою разрушительную работу, едва заметили взмывшую в небо красную ракету. Та лопнула на излете, всплеснув по сторонам брызгами. Бойцы сразу же отбежали к водонапорной башне, огибая дымящее поле и оставляя пылающий сзади ад.

Внутри башни Ваня Самохвалов уже раскурочил насос, а заодно швырнул в водозаборник пару ручных гранат. Изрешетив бак и выпустив из него воду, ребята из последних сил стали догонять своих. Все были в копоти и саже, с черными обожженными лицами, у многих обгорело обмундирование, а Гвозди-лину при прыжке лямкой оторвало часть уха.

– Давай забинтую, – предложил на ходу Григорьев.

– Потом, – просипел тот в ответ. – Ходу, Паша, ходу!

К своим товарищам, парни присоединились, тяжело дыша, в трех километрах от поселка Горки. Там повалились на траву, кашляя и отхаркивая копоть.

– Давно я так не бегал, – отстегнув с пояса флягу, сделал из нее пару глотков Зорин. – На, освежись – протянул Григорьеву.

Тот прополоскал рот и пустил флягу по кругу.

Немцы диверсантов не преследовали, находясь, скорее всего, в шоке или прострации. Сколько было уничтожено фашистской техники и живой силы, точно сказать пока было нельзя, поскольку на территории МТС действовали несколько десантных групп. Каждая индивидуально. Но только та, в которой находились Легостаев с Усатовым, сожгла более сорока танков, не считая автомашин и отправила в мир иной около роты гитлеровцев. Этот смелый и дерзкий налет показал, что фашистов можно бить даже малыми силами. Проявляя известную степень мастерства и находчивости.

В лесу все немного отдохнули, переживая за друзей, которые так и не явились на сборный пункт. Среди них были Сеня Вишневский, Алеша Москаленко, Ефим Зайцев, Гриша Юдин и Петя Томилин. Что произошло с ребятами, осталось неизвестным.

Во время этого привала в небе над десантниками развернулся воздушный бой. Краснозвездные, с курносыми носами истребители сбили три «юнкерса». Затем долго кружили над лесом, и когда Иванченко дал зеленую ракету, один из них трижды помахал крыльями. Генерал Кравченко сдержал слово.

Затем, соблюдая меры предосторожности, бойцы гуськом двинулись в направлении станции Темный Лес. К месту вышли перед заходом солнца. Оно висело у горизонта, обещая желанную прохладу. Иванченко выслал по сторонам разведку, та вскоре вернулась и доложила, что со станции готовится к отправке на восток последний эшелон с бойцами 100-й стрелковой дивизии. Та отводилась на формирование после кровопролитных боев на Березине.

– Вперед! – тут же приказал лейтенант.

Группа из последних сил двинулась в направлении станции, на которой царило оживление, слышались команды. Теплушки были забиты солдатами и ранеными с техникой. Для группы прицепили две открытых платформы с низкими бортами, куда все и погрузились. Перед отправкой начальник эшелона, капитан с забинтованной головой, сообщил Иванченко, что на складе, который они собираются сжечь, имеется много продуктов.

– Если надо, можете взять в дорогу, – предложил он. – Чего добру пропадать зря. Так что не стесняйся.

Со склада десантники притащили несколько ящиков тушенки, сала и гречневого концентрата, добавив к ним сухари с рафинадом и махорку. Когда все определили на платформы и погрузились сами, к ним добавили десяток солдат из перегруженных вагонов.

– Ну, щас поедем, мать ее ити, – сказал пожилой ефрейтор с ручным пулеметом и в пропотевшей гимнастерке. – А то все пехом да пехом.

– Это да, – согласился второй, чернявый, слюнявя завернутую цигарку.

Паровоз впереди зашипел белым паром (по составу прокатился лязг сцепок), колеса начали медленно вращаться. Когда от станции отъехали примерно с километр, там грохнули два сильных взрыва, к небу полетели обломки.

По ходу движения эшелон несколько раз подвергался налетам вражеской авиации. Это были, как правило, одиночные самолеты. Сначала состав останавливался, и бойцы прятались в лес, а затем эта беготня всем надоела, и десантники начали «огрызаться». Сначала они били вверх из автоматов с винтовками, а во время очередного налета Бойко потянул из рук ефрейтора «дегтярь», – ну ка дай, дядя!

Когда атаковавший состав истребитель, зайдя на очередной круг, снизился, намереваясь пройти над вагонами, Иван встал во весь рост и высадил ему навстречу половину диска.

«Мессершмидт» дернулся в сторону и вверх, а потом, густо задымив, рухнул в лес, снося по пути деревья.

– …р-ра-а!!! – дружно завопили на платформах.

– Ловко ты его, хлопец, – сказал, принимая от Ивана свой пулемет, ефрейтор. – Где так наловчился?

– Да это я того, случайно, – улыбнулся Бойко.

При очередной короткой остановке на крыши теплушек установили еще десяток пулеметов, и теперь при появлении фашистских стервятников он ощетинивался плотной огневой завесой. В результате подбили еще две машины.

Эшелон двигался мучительно долго, с множеством остановок, и ребята несколько раз порывались пойти пешком. Однако этому препятствовали Иванченко с политруком.

– Прекратить самодеятельность! – всякий раз отвечал лейтенант, а Диденко его поддерживал.

Наконец прибыли в Кричев, где группу встретил начальник связи бригады и препроводил в комендатуру. Там уже находились ротный Романенко, а также секретарь партбюро Якушев. Вместе проследовали в расположение батальона, который расположился в густом лесу рядом с городом.

Со всех сторон вернувшихся окружили друзья, сослуживцы, командиры и политработники. Вопросы, вопросы и вопросы. Одних интересовало, как выполнили задание, других – сколько угробили техники и фашистов, третьих, боевые потери. Затем диверсантов пригласили к комбату – капитану Полозкову. Он поздравил ребят с выполнением задания, приказал всех вымыть в бане, переодеть и накормить. Мылись долго и с наслаждением (все были грязные, как черти), поддавали на каменку пару и всласть хлестались березовыми вениками.

– Эх, сейчас бы еще пивка холодного, – отдуваясь, просипел Витька Бойцов.

– С раками, – мечтательно добавил Димка Мартыновский, наполняя крутым кипятком очередную шайку.

– Раки это хорошо, – намылил голову Жора Сорокин. – Особенно наши, астраханские.

– А вот был у меня случай, – оживился Курочкин. – Я тогда пару месяцев, как призвался и был курсантом в учебном отряде. Как-то выделяют нашу смену[34] в июле на разгрузку баржи в заливе. Сначала выгружали разные продукты, а потом шампанское в деревянных ящиках. И один случайно уронили за борт. Военторговская тетка, что все это принимала, разоралась, а потом составила акт об утрате. У них это допускается. Ну а мы по-тихому в обеденный перерыв ящик достали. Глубина под баржей была метра три. Ну и, естественно, употребили. Правда, градуса в этой шипучке было мало. То ли дело шило.

– Шило это вещь, – одобрили остальные.

На следующий день в батальоне состоялся митинг, на котором старший политрук Якушев, обратившись к присутствующим, сказал:

– Сегодня мы встречаемся с нашими боевыми товарищами, участвовавшими в первом воздушном десанте по разгрому фашистов. По докладу летчиков, и в частности дважды Героя Советского Союза генерала Кравченко, задачу наши воины выполнили блестяще. Вместе с авиацией уничтожена практически вся боевая техника и живая сила противника в районе высадки. Поздравим их с первой победой!

Вслед за чем первым захлопал в ладоши, окружающие поддержали.

Затем состоялся обмен боевым опытом, в ходе которого приняли следующие решения:

– перед десантированием укладку своих парашютов производить каждому лично;

– по возможности заменить винтовки (за исключением снайперских) на автоматы;

– усовершенствовать зажигательные средства и технику их применения;

– заменить скоропортящиеся рыбные и другие консервы на тушенку с салом;

– каждого десантника снабдить элементарной медицинской аптечкой.

В заключение выступил майор Полозков, который отметил, что батальон пополнился бойцами, имеющими боевой опыт действий в тылу врага. Его необходимо использовать во всех подразделениях. Основная задача – готовиться к очередным выбросам за линию фронта. С учетом этого будут пересмотрены все планы боевой подготовки и учтены пожелания вернувшихся с задания. Командованию бригады и фронта будет доложено о готовности подразделения к новым боевым операциям.

На следующий день батальон передислоцировался в район Сухиничей, где в густом лесу оборудовал палаточный городок и приступил к активной боевой подготовке.

Часто вечерами, сидя у палаток, бойцы вспоминали свой первый бой и не вернувшихся с задания товарищей. Как сложилась их судьба? Это оставалось неизвестным.

Легостаев отлично помнил, как при отходе от машинно-тракторной станции они встретили двух десантников из другого самолета, активно ведших бой. Это были Дима Мартыновский и Володя Шаулин. Впоследствии Мартыновский рассказал, что десантирование с их самолета почему-то произошло не совсем гладко.

Сначала прыгнули они с Шаулиным, а затем случилась заминка, и основная группа приземлилась в полукилометре от мастерских. В результате он с товарищем присоединился к первой группе. Как сложилась судьба той – загадка.

Преодолеть столь значительное расстояние на открытой местности под шквальным огнем противника было практически невозможно. Со слов Володи, при отходе к станции Темный лес, они встретили только троих своих, которые тоже были в неведении об участи остальных.

Не раз бойцы возвращались и к вопросу, все ли было сделано для выполнения боевой задачи в том десанте. В этих беседах принимал участие и Иванченко. Говорил он мало, но последнее слово всегда оставалось за командиром.

Как-то Николай Сафронов высказал мысль о том, правильно ли поступило командование фронтом, выбросив десант сразу после бомбежки, то есть на верную гибель. Возник серьезный спор, в котором многие выступили за правильность этого решения. Они доказывали, что после бомбометания еще оставалось достаточно неповрежденной вражеской техники, которую и удалось уничтожить, свалившись немцам как снег на голову.

Другие же поддерживали Сафронова и заявляли, что если бы десант был высажен ночью, без шума, они смогли бы сделать еще больше и со значительно меньшими потерями. На таких позициях стояли Бойцов с Курочкиным. Имелись и другие мнения.

Завершая разговор, Иванченко резюмировал:

– Все вы, товарищи, по своему правы, однако не знаете одной очень важной детали. Именно в тот день немцы планировали отправить восемьдесят танков под Смоленск. Это и заставило командование фронтом срочно высадить десант, чтобы сорвать планы фашистов. Конечно, – продолжил он, – высадка десанта была осуществлена с большим опозданием по времени. Если бы мы приземлились в темное время, у нас было бы больше успеха и меньше потерь. Одно меня радует – среди бойцов отряда не было ни малейшего колебания в необходимости выполнения такого сложного задания. Мы исполнили свой воинский долг с честью.

Между тем, боевая подготовка в подразделении, была теперь организована с учетом опыта первой выброски. Бойцы активно занимались подрывным делом и изучали новые электровзрыватели, отрабатывались приемы нападения на часового, а также другие навыки рукопашного боя. Продолжались тренировочные прыжки на парашютах, особенно в ночное время и с грузом до сорока килограммов. Особое внимание уделялось ориентированию на местности, ежедневно по два часа стали изучать немецкий язык. Многим ребятам он давался с трудом.

Силач Коля Сафронов, в прошлом колхозный бригадир из Курска, как-то заявил: «Мне фрица проще задавить, чем спросить его фамилию». Во взводе он был единственным, кто имел жену и дочь, которых безумно любил. Когда сестра из Свердловска написала брату, что те нашлись и едут к ней на жительство, Николай от радости обхватил руками и свалил березу диаметром сантиметров в двадцать. Та грохнулась на лужайку и едва не убила политрука Диденко, который готовился там к политинформации.

– Сафронов, твою мать! – выбравшись из-под накрывших его ветвей, – возмущенно заорал Диденко. – Ты чего творишь? Немедленно отставить!

– Виноват, товарищ политрук, – смущенно прогудел десантник.

Ребята кое-как упросили Иванченко не наказывать Сафронова. После этого случая к нему пристала кличка «Танк».

К слову, некоторые немецкие фразы, десантники все-таки освоили. В том числе «хенде хох», «Гитлер капут», «хальт» и другие.

В эти дни рядовой и сержантский состав удивлялся неутомимости и энергии офицеров батальона, которые день и ночь вели тщательную подготовку десантников к новой заброске в тыл врага. Их стараниями всем выдали новые автоматы ППШ, добротное обмундирование и обувь. Врач подразделения – лейтенант медицинской службы Кузьменко, снабдил каждого десантника медицинской аптечкой, а также провел самый тщательный инструктаж о правилах пользования ею.

Рядом с батальоном, в лесу располагался банно-прачечный комбинат, укомплектованный в основном девушками-москвичками. Своего медработника там не было, и Кузьменко нередко приглашали туда для лечения ожогов, травм и прочих заболеваний.

Девушки часто приходили к десантникам в кино, а ребята наведывались к ним на танцы.

Расположение неподалеку такого большого числа молодых девчат отрицательно сказалось на состоянии дисциплины в батальоне. Появились самовольные отлучки среди бойцов, в одной из которых отличился Шаулин. Вовка имел не только кошачьи глаза, но и повадки донжуана. Как-то после отбоя, когда соседи уснули, он в очередной раз прокрался на территорию комбината, где предался в кустах любовным утехам со своей подругой. В пылу страсти, пара так рычала и стонала, что это услышал местный часовой, тут же доложивший по команде. В результате нарушителей воинской дисциплины и нравственности задержали со всеми вытекающими последствиями.

Поскольку гауптвахты в батальоне не было, Шаулину влепили пять нарядов вне очереди, отправив копать нужник, а его пассию осудили на комсомольском собрании.

Командование же приняло строгие меры к пресечению непотребства, для чего организовало патрули, призванные выявлять и отлавливать самовольщиков. Девиц это возмутило, несколько наиболее активных прорвались к комбату, где устроили чуть ли не скандал.

Порядок, в конечном счете, навели, но врагов себе нажили.

Незадолго до выброски начальство банно-прачечного комбината уговорило Полозкова передать им для стирки белье всех бойцов с командирами, обещая вернуть его через сутки. Белье сдали, оставшись в гимнастерках и бриджах.

Прошел день, второй, третий, а белье не возвращали, мол, сгорело при дезинфекции. И только за день до вылета всем привезли новое – со складов. Вот такой оказалась девичья месть за бойкотирование их внимания.

Ранним утром двадцатого августа 1941-го года радист принял радиограмму штаба Западного фронта, в которой начальник штаба маршал Советского Союза Шапошников срочно вызывал командира батальона Полозкова к себе. Перед вылетом тот приказал командирам рот и спецподразделений привести подразделение в полную боевую готовность.

К исходу того же дня комбат вернулся в расположение части. Он привез приказ на десантирование и топографические карты районов действий десанта в тылу врага. В штаб немедленно были вызваны командиры двух рот, подлежащих заброске за линию фронта.

Майор сообщил им, что готовность десантников назначена на 22.00 часов двадцать второго августа. К этому времени на аэродром прилетят самолеты для выброски десанта. На боевое задание отправляются подразделения старших лейтенантов Терещенко и Романенко. В своем районе каждая действует самостоятельно.

Более ответственное задание возложили на роту Романенко, поскольку ее бойцы имели опыт действий в тылу врага.

– В штабе фронта мне было приказано, – продолжил Полозков, – направить в Калининскую область самых опытных бойцов.

Далее он подробно охарактеризовал то тяжелое положение, которое создалось на Западном фронте, и отметил, что в планах гитлеровского командования на первом месте стоит захват Москвы.

На московском направлении немецкое командование сосредоточило саму мощную группировку своих войск, именовавшуюся группой армий «Центр», под командованием генерал-фельдмаршала фон Бока. В ее состав входили отборные танковые и моторизованные соединения, артиллерия и авиация.

– Наши армии, – сказал в заключение майор, – в исключительно тяжелых условиях ведут оборонительные бои. Ваша задача – задержать противника на день, два, неделю. Не дать ему возможности подвоза живой силы и техники к фронту.

Это будет существенной помощью Красной Армии и защитникам Москвы. Каждый уничтоженный гитлеровец, каждый танк, каждый взорванный мост или пущенный под откос эшелон – неоценимая помощь фронту. Прежде чем отдавать боевой приказ, прошу вас вдуматься в то, что сказано о положении на фронте. Помните, враг силен и коварен. Но мы должны его победить во что бы то ни стало. Вы будете бить врага на дальних подступах от столицы, но помните, что защищаете Москву. Я уверен, что задачу, которую ставит перед нами командование фронтом, вы выполните.

Далее командир батальона отдал боевой приказ, который гласил:

– роте Терещенко выброситься в район Духновщины Смоленской области и, действуя двумя группами, взорвать два моста через реку Хмось. После их уничтожения перейти к разведывательно-диверсионным действиям, совершая налеты на тылы противника, уничтожая обозы и линии связи;

– роте Романенко, действуя в районе станции Старая Торопа, Торопец Калининской области, блокировать железные и шоссейные дороги, идущие из Великих Лук на Ржев и Бологое. Взрывать железнодорожные и шоссейные мосты на них, пуская эшелоны врага с живой силой и техникой под откос. В течение двух недель не дать противнику возможности подвоза к линии фронта людских резервов, техники и боеприпасов. После выполнения основной задачи перейти к разведывательно-диверсионным действиям.

Подробный инструктаж получили у начальника штаба батальона Кучеренко. Он выдал офицерам топографические карты района действий, указал на них места приземления и сбора. Пометил очередность, а также сроки уничтожения объектов врага.

Второй роте придавались две коротковолновые радиостанции. Радисты Ивашутин с Бобровым получили коды, позывные и часы сеансов связи со штабом фронта.

Прибыв из штаба батальона, командир роты Романенко построил всех, рассказал об обстановке на фронте и поставил задачи перед личным составом. При этом подчеркнул необходимость тщательной подготовки к десантированию. Личному составу следовало изучить карты, место приземления и районы действий, пункты сбора, сигналы и пароли при сборе. Девять бойцов переодели в гражданскую одежду. Секретарю партбюро сдали партийные и комсомольские билеты, удостоверения личности, фотографии и другие документы. Для подрывных работ, помимо взрывчатки, которую брали с собой, в два грузовых парашюта поместили дополнительную. В оставшиеся дни под усиленным контролем бойцы просушили и уложили свои парашюты, получили боезапас, взрывчатку и продовольствие.

Порядок был следующий. Подходили повзводно. Каждый получал три диска патронов к автомату ППШ, пистолет ТТ с двумя обоймами, финку или кинжал. Все это укладывалось на амбарные весы и дополнялось толовыми шашками с запалами до тридцати килограммов. Затем выдавали две плитки шоколада, батон сырокопченой колбасы, шмат сала и пачку рафинада. Остальное добирали по желанию – патроны, махорку, рыбные консервы, соль. Но чтоб общий вес не превышал тридцати шести килограммов. Эта цифра строго выдерживалась. Помимо названного, каждому выдали по пятьсот рублей денег, которые предназначались для покупки продуктов у населения.

В назначенное время, сгибаясь под тяжестью парашютов, снаряжения и боеприпасов, роты двинулись на посадку в самолеты. Погрузились без происшествий. Взревели моторы и крылатые машины ушли на запад. Линию фронта пересекли на большой высоте.

Во втором ТБ-3 летели почти все участники первого десанта: лейтенант Иванченко, Андреев, Бойко, Легостаев, Усатов, Бойцов, Сафонов, Гвоздилин, Книжников; радисты Ивашутин с Бобровым, Зорин, Плюшкин и другие. По всему протяжению маршрута, не наблюдалось ни одного огонька на земле. Она была темной и мрачной.

Глядя в иллюминатор, Легостаев думал о Маше. Из сводок совинформбюро он знал, что немцы подходят к Ленинграду и беспокоился о ее судьбе. Как все сложится, не знал, но все равно надеялся на встречу.

Над местом выброски самолет снизился до шестисот метров. Зажглась сигнальная лампочка, а затем последовала команда «пошел».

Прыгали с правой двери. Юрка был третьим и едва не угодил ногами в купол парашюта Бойко. Тот очень рано выдернул кольцо. Приземлились они рядом, в густом сосновом лесу, без травм и ушибов.

– Все путем? – поинтересовался Юрка, когда здоровяк подошел к нему с охапкой шелка в руках.

– Морской порядок, – откликнулся Николай. – Только рожу оцарапал.

Зарыв парашюты в мох, двинулись, как было сказано на инструктаже, строго на север. Сверяясь по компасу. Шли до рассвета и вдруг заметили висящего на дереве Зорина. Купол его парашюта накрыл макушки двух высоких сосен.

– Ты живой? – задрал вверх голову Легостаев.

– И сам не пойму, – просипел десантник.

Чертыхаясь, они с Бойко стали подрезать финками ствол одной из сосен, на что ушло более часа. Изловчившись, Колька снял и сбросил вниз вещевой мешок, а затем и сам прыгнул товарищам на руки. Общими усилиями завалили сосну, стащили с нее парашют и закопали его в хвою. После чего, шагая шаг в шаг, двинулись дальше.

Через некоторое время вышли точно к домику лесника, в темном урочище, где уже собралось с десяток десантников во главе с Иванченко. Выставив круговое оцепление, в течение дня ждали остальных.

Усатов с Андреевым разыскали и привели на пункт сбора Плюшкина, Луценко и Григорьева. Остальных поздно вечером доставил из поиска лесник. Этот неразговорчивый старик оказался настоящим советским патриотом.

После короткого отдыха, приведя себя в порядок, группа двинулась к месту первого боевого задания. Предстояло по бездорожью, зарослям и болотам пройти более пятидесяти километров. Особенно тяжело было пересекать дороги, по которым на восток непрерывным потоком двигались гитлеровские войска. Иногда приходилось часами ждать в болоте появления разрыва между частями и скрытно просачиваться сквозь него.

Неожиданно встал и другой, непредвиденный вопрос. В лесах оказались разрозненные группы советских военнослужащих, выходившие из окружения за линию фронта. Их командиры, нередко в высоких чинах, встречая отлично вооруженную и экипированную группу, пытались присоединить ее к себе, или наоборот, пристать к десантникам. В таких случаях кто-либо из сержантов подходил к Иванченко, беседующему со старшими и, прерывая разговор, сообщал, мол, так и так, товарищ командир, Генштаб требует быстрее выходить в точку «икс». После этого лейтенант приносил извинения и давал команду продолжать движение.

Уже на походе к станции Старая Торопа на бойцов вышла группа лиц, одетых в гражданскую одежду. По их выправке и виду можно было определить, что это старшие офицеры. Так оно и оказалось. Высокий, плотный, седой человек представился генералом и потребовал от Иванченко сопроводить их до линии фронта. Разговор принял довольно жесткий характер. Утверждение лейтенанта о том, что отряд выполняет специальное задание, не принималось тем во внимание. Чтобы выиграть время и разрядить обстановку, Иванченко подошел к ребятам и рассказал о создавшейся ситуации. Сафронов с Усатовым предложили проверить у незнакомцев документы, а потом запросить по рации Генштаб. На том и порешили.

Сержанты подошли к «генералу», потребовав предъявить удостоверение личности или партийный билет.

– Проверять меня?! Да я вас! – выхватил тот из кармана пистолет и попытался оказать сопротивление.

Однако Сафронов выбил у него оружие, а Усатов, сделав шаг назад, вскинул автомат и, передернув затвор, рявкнул: – Всем лежать! Стрелять буду!

Неизвестные повалились наземь.

Подбежавшие десантники обезоружили их, а Иванченко вновь потребовал документы. Трясущимися руками «генерал» вытащил из-под стельки щегольского сапога пропитанное потом и грязью удостоверение на имя интенданта 1 ранга, а второй оказался подполковником. У остальных документов не было.

– Товарищи, – слезно стали просить подполковник с интендантом. – Верните документы и оружие. Мы будем выходить к нашим самостоятельно.

Времени для разбирательства не было, и Иванченко приказал отпустили тех «бравых» вояк на все четыре стороны.

Ночью вышли в район железнодорожного моста на реке Старая Торопа, который надлежало взорвать. Проведя тщательную разведку его охраны и места закладки взрывчатки, а также изучив движение идущих по мосту немецких эшелонов, лейтенант принял решение уничтожить объект во время следования по нему крупного эшелона с танками или живой силой противника.

Мост охранял один парный патруль. По обеим его сторонам было сооружено по дощатой будке, в которых он периодически отсиживался. Караульное помещение размещалось метрах в ста пятидесяти от объекта, в небольшом деревянном доме.

В связи с тем, что груженые составы в основном шли к фронту, в целях координации всей операции Иванченко установил пост с радистом Бобровым на небольшом глухом разъезде в трех километрах от моста, а группе подрывников выделил радиста Ивашутина. Караульное помещение держал под прицелом ручного пулемета Быков.

События развивались следующим образом.

Как только Бобров по рации сообщил условленное слово «караван», свидетельствующее о приближении воинского эшелона, по команде лейтенанта Легостаев с Усатовым скрытно подползли к будке, в которой немцы читали газеты и бесшумно закололи тех финками. В это же время Иванченко, Бойцов, Книжников, Бойко и Гвоздилин подтащили к мосту упакованную в брезент взрывчатку. К ним на помощь подоспели остальные. За десять-пятнадцать минут аккуратно заложили фугасы, после чего вся группа отошла к лесу. Книжников забрался на высокую сосну, откуда стал наблюдать за приближением поезда.

– Впереди эшелона мотодрезина с двумя пулеметами и отделением немцев, – докладывал он, – а за нею два паровоза тянут состав. В нем шесть цистерн с топливом, восемь вагонов с танками и четыре теплушки с фрицами.

Иванченко принял решение взрывать мост при прохождении по нему четвертой цистерны, чтобы вызвать пожар и пустить под откос вагоны с танками и живой силой противника.

В нужный момент, прошептав «вот вам твари» он провернул ключ «адской машинки» и от мощного взрыва задрожала земля. На мосту рвались, рушась вниз цистерны, а вслед за ними вагоны с танками и фашистами. Языки пламени с клубами дыма взметнулись высоко над станцией, посветлевшей рекой и лесом.

Запутывая следы, спешно отошли к месту базирования. Радист Бобров и пулеметчик Быков, догнали группу на промежуточном пункте. На базу пришли поздно ночью, пропетляв по лесам и болотам более двадцати километров. Все смертельно устали, но были несказанно рады успеху операции. Костров в эту ночь не жгли, опасаясь поиска диверсантов с самолета.

Утром, после завтрака, состоявшего из тушенки с галетами, Иванченко произвел разбор операции. Действия группы по уничтожению моста он оценил высоко, отметив особую четкость в действиях бойцов ликвидировавших его охрану и минировавших объект. Одновременно высказал замечания по поводу лишнего шума при передвижении в лесу и недостаточной маскировки.

– Вот, например, ты, Иван, – обратился к сидевшему на кочке Бойко. – По лесу нужно ходить тихо и незаметно. А ты сопишь и топаешь, будто медведь.

– Это у него от габаритов, товарищ лейтенант, – похлопал приятеля по плечу Григорьев. – Ведь, правда, Ваня?

– Ага, – кивнул Бойко. – На будущее учту, даю слово.

Затем перед десантниками была поставлена задача по подготовке и проведению операции по захвату немецкого обоза с награбленным у населения имуществом и скотом.

Как отметил командир, она исключительно важна в политическом отношении. Нужно обязательно вернуть все награбленное фашистами их владельцам. Население должно знать – советская власть жива и готова защитить их.

Сведения о формировании этого обоза группа получили от местных комсомольцев, с которыми накануне установила связь. Обоз двигался со стороны фронта. В его составе было два гурта крупного рогатого скота, по тридцать-сорок голов в каждом, и порядка сорока телег, груженных свиными тушами, птицей, мукой, а также другими продуктами.

Для помощи отряду подпольный райком прислал девятерых партизан, которые должны были угнать отбитый скот и увезти все остальное для передачи населению. От них десантники узнали, что обоз сопровождают до пятнадцати немецких солдат во главе с офицером и пять-шесть полицаев в качестве погонщиков. К утру девятого сентября он должен подойти к деревне Гришино.

На операцию пошли все, кроме радистов, оставленных для охраны лагеря.

Скот немцы гнали впереди, его бойцы пропустили. Налет осуществили непосредственно на обоз. Для фашистов это было столь неожиданно, что многие не успели воспользоваться оружием. Те же, кто попытались это сделать, были уничтожены на месте, а шестеро взяты в плен. Все полицаи добровольно перешли на сторону партизан.

Немецких мародеров десантники передали им для суда, а сами подожгли и взорвали на большаке два моста, чтобы затруднить прорыв гитлеровского подкрепления для спасения обоза. Было принято решение, из продуктов для отряда взять только двух бычков, несколько мешков муки, сала и ящик соли. В то время группа уже испытывала недостаток в продовольствии, однако население бедствовало еще больше. В этом бою двое десантников были легко ранены.

Успешно проведенные операции по взрыву моста и уничтожению эшелона с танками, топливом и живой силой противника и по захвату обоза подняли моральный и боевой дух бойцов группы, а также местных партизан. Появилась уверенность в том, что даже небольшими силами можно наносить ощутимые удары по фашистам.

– Здорово вы дали германцам по сусалам, – угощая самогоном Иванченко в своей землянке, сказал через несколько дней командир партизанского отряда, воевавший в Гражданскую у Якира. – По нашему и соседним районам о вас слух пошел. Люди душой воспрянули. А полицаи хвост поджали. Опасаются.

Находясь в тылу врага, десантники часто встречались с бойцами Красной армии, которые попав в окружение, пытались пробиться к своим через линию фронта. Многие просили Иванченко записать их в отряд. Принимали тех, кто имел «железные» документы, оружие и выдерживал опрос, проводимый командиром, Сафроновым и Усатовым. Брать всех без разбору было опасно – немцы могли внедрить к ним своих агентов.

В конце сентября к разведчикам, возвращавшимся с задания, на лесной дороге вышли два человека в красноармейской форме с оружием и попросили, чтобы их доставили к командиру отряда Иванченко. Легостаев поинтересовался, откуда им известна эта фамилия. Один из пришлых заявил, что об этом они сообщат лично лейтенанту. Поведение незнакомцев показалось подозрительным, их внезапно обезоружили, а затем обыскали. Кроме винтовок, у тех оказались с собой пистолеты, четыре ампулы с бесцветной жидкостью и пять тысяч советскими дензнаками. «Красноармейцам» дали пару раз по мордам, те сразу же сникли и рассказали, что в июле 41-го сдались в плен к немцам в районе Минска. Прошли обучение в разведшколе, где были подготовлены для внедрения в партизанские отряды. Их первое задание состояло в том, чтобы проникнуть в этот отряд, уничтожить командира и отравить весь личный состав. Фамилию лейтенанта немцы узнали от местного жителя, у которого на руках была расписка Иванченко за взятую для отряда колхозную корову.

Задержанные клялись, что не собирались выполнять полученного от оккупантов задания, а хотели перейти на нашу сторону. Их передали для глубокой проверки партизанам, там оба были уличены во лжи и расстреляны при попытке к бегству.

Этот случай заставил диверсантов еще выше поднять бдительность: тщательно зашифровывать место базирования, усилить его охрану, а сеансы радиосвязи с Центром проводить за десять-пятнадцать километров от лагеря.

Вскоре по рации Иванченко получил приказ о захвате с последующей переправкой на «Большую землю» немецкого генерала или старшего офицера, который бы знал дислокацию, количество и вооружение фашистских войск, находящихся в районе Калинина. Помимо этого следовало разведать, какими войсковыми резервами располагает противник на данном направлении.

Для выполнения задания задействовали несколько специальных групп и разведку партизан. В итоге удалось получить точные сведения о резервных частях гитлеровцев, их вооружении и дислокации. Все это незамедлительно было передано в Центр, который подтвердил прежнее задание о захвате и переброске «языка».

Вскоре разведчики партизан сообщили Иванченко, что в трех километрах от города Нелидово, из домов леспромхоза выселили всех жителей и разместили в них какой-то немецкий штаб, во главе с генералом. Для уточнения полученных сведений и доразведки, туда направили Сафронова, Плюшкина и Зорина. Они вернулись через пять суток. Данные партизан полностью подтвердились. В домах леспромхоза действительно находился немецкий гарнизон из трех десятков солдат и пяти-семи офицеров во главе с генералом. По ночам дом, где он обитал вместе с офицерами, охранялся двумя подвижными постами, в дневное время – одним. Караульное помещение с охраной располагались в здании школы. Были установлены маршруты, порядок и время смены постов. За двое суток в это «гнездо» наведались две легковые и одна грузовая автомашины. Фашисты чувствовали себя вольготно – пиликали на гармошках, резали местный скот с птицей, пользовались овощами с приусадебных участков.

Лейтенант с командирами отделений тщательно отработали маршрут движения отряда к леспромхозу. Определили группу захвата генерала и уничтожения офицеров. В нее вошли сам командир, Андреев, Бойцов и Усатов. Снятие часовых поручалось Григорьеву с Ишутиным, Луценко и Гвоздилину. Уничтожение солдат в школе Легостаеву, Сафронову, Зорину, Книжникову, Сорокину, а также приданной группе партизан. В лагере оставались радисты с больными.

Путь к объекту отряд преодолел почти за сутки. Решили день отсидеться в глухом лесу, заодно провести доразведку. В нее пошли Иванченко, Плюшкин, Андреев и Сорокин.

Понаблюдав за объектом установили, что изменений в распорядке дня там не произошло. Дважды из дома появлялся генерал. В полевой форме, солидный и подтянутый. После обеда он лично участвовал в забое и разделке двух поросят с теленком.

Сафронов возмутился:

– Распоряжается, подлец, как у себя дома. Врезать бы по нему из пулемета, чтобы «концы» отдал вместе с убитой живностью.

– Генерал нам нужен живым, – сказал на это Иванченко. – Разве стали бы рисковать всем отрядом, коль не имелось острой необходимости в «языке»?

Ребята все это прекрасно понимали, но чувство ненависти к фашистам было настолько велико, что было только одно желание – бить их и только бить. Мертвые, для диверсантов они были предпочтительней.

С наступлением темноты все вернулись назад. План операции остался прежним, с одним дополнением: выставлялся дополнительный ручной пулемет для прикрытия дороги со стороны Нелидово.

У Иванченко возникло предположение, что генерал ждет гостей. Во время возни с животными он часто поглядывал на дорогу, а солдаты убирали территорию и посадили у окон дома, где жили офицеры, несколько кустов георгинов.

К объекту, таясь, отряд подошел в сумерках. Ведший за ним все это время наблюдение Быков доложил, что два часа назад к генералу прибыли гости. Причем один из них явно выше по должности, так как «местный» генерал ему докладывал. С прибывшим были пять офицеров и две женщины. Приехали они на четырех легковых автомобилях в сопровождении двух бронемашин, а также пятнадцати человек охраны.

Силы были явно неравны. Десантники могли сжечь всю эту технику и уничтожить фашистов, но не решили бы главную задачу по захвату нужного «языка». Многие, в том числе и Иванченко, предлагали отвести отряд вглубь леса, оставив для наблюдения нескольких человек, а после отъезда гостей осуществить операцию по ранее разработанному плану. Другие – Книжников, Гвоздилин и партизаны, высказывались за немедленное ее проведение.

Жесткий в принятии решений и решительный в их выполнении, лейтенант всегда учитывал мнение подчиненных. Приучая их анализировать полученную информацию, давать ей оценку и логически мыслить.

В это время неожиданно прибыл конный разведчик – партизан из Нелидово. Он сообщил, что основные части гарнизона, расположенного в нем, получили приказ срочно выдвигаться в район Ржева. Танки с мотопехотой уже покинули город.

Обсудив сложившуюся обстановку, пришли к выводу, что вместе с гостями может убыть и генерал со своим штабом под охраной бронетехники. Допустить этого отряд не имел права.

Первые гранаты, полетевшие в открытые окна дома, где веселились оккупанты, вызвали панику, душераздирающие крики и стоны.

Одновременно были подожжены легковые автомашины. От взрыва их бензобаков и очередной серии гранат, загорелись броневики, а потом запылал дом.

Школу, в котором находилась охрана, блокировали шквальным огнем из пулеметов и тоже подожгли. Во время боя из дома выполз окровавленный офицер, которого Григорьев с Бойцовым сразу же утащили в лес. Вслед за этим последовала команда Иванченко отходить в точку «16». Это означало – на пятнадцать-двадцать километров за соседнее болото.

Чтобы отвлечь внимание фашистов и направить их по ложному следу, бойцы подожгли два стога сена и ригу в стороне, противоположной отходу. Этим выиграли несколько часов времени, что для отряда было спасением.

Захваченный офицер (обер-лейтенант) оказался адъютантом командира танковой дивизии. В доме они отмечали день рождения генерала Эрлиха, прибывшего из Берлина по вопросам строительства инженерных укреплений. Адъютант оказался трусом и рассказал Иванченко с переводчиком все, о чем знал, а знал он многое. Кроме всего прочего пленный сообщил, что его командир тяжело ранен, а генерал Эрлих убит. Погибла и его дочь, которая прибыла из Минска на день рождения отца, а также почти все, находившиеся в доме офицеры.

Сведения, полученные от «языка» о расположении, количестве и планах немецкого командования были срочно переданы по рации в Центр. А пленный, по указанию Центра, передан партизанам для отправки самолетом на «Большую землю». За эту операцию десантниками с партизанами была объявлена благодарность.

Затем последовало указание Центра активизировать разведывательно-диверсионную деятельность на железных и шоссейных дорогах, не пропуская к фронту ни одного крупного эшелона. Взрывать, жечь и выводить из строя мосты.

К тому времени в отряде уже были на исходе взрывчатка и боеприпасы, в связи с чем Иванченко радировал о необходимости их доставки. Центр обещал помочь, а пока приходилось обходиться тем, что оставалось. Правда, к оставшемуся добавились трофеи захваченные у фашистов с полицаями, в том числе пулемет, десяток автоматов, а также пара ящиков гранат.

Немецкий МП-40 уступал по боевым характеристикам нашим, однако был более легким и компактным, а гранаты с длинными рукоятками можно было метать значительно дальше и точнее.

Взрывы на железной дороге проводили почти каждый день. Было пущено под откос немало эшелонов с боевой техникой и живой силой противника.

Как-то, возвращаясь из очередной операции, десантники обнаружили в лесу тридцать шесть трупов советских солдат. Каждый был при оружии, в обмундировании и с документами.

Их смерть, как видно, была внезапной и наступила от множественных осколочных ранений. Ребята похоронили бойцов, а потом выяснили через местных жителей, что в этих местах действовало некое воинское подразделение, громившее небольшие немецкие гарнизоны. Фашисты выследили его и накрыли минометами.

В ближайшее время отряду предстояло вывести из строя имевшую стратегическое значение в тот период железную дорогу, идущую из Великих Лук на Нелидово и Ржев. На это задание послали группу из пятнадцати бойцов и четырех партизан под командованием Усатова. От лагеря диверсантов объект находился более чем в сорока километрах. Добирались туда почти трое суток. Причиной явилось большое число немецких войск на шоссейных и проселочных дорогах. По нескольку часов приходилось, затаившись в болотах или других укрытиях, ждать разрыва между колоннами.

Выйдя к железнодорожному мосту, группа установила за объектом наблюдение. Он охранялся двумя парными постами. Караульное помещение находилось в крайнем деревенском доме, примерно в трех сотнях метрах от моста. Участок дороги перед ним охранялся усиленным патрулем.

Установив подходы к мосту, определив группы по снятию часовых, подрыву и обеспечению, некоторое время десантники просидели в кустарнике, ожидая ночи. Как только стемнело, вплотную подтянулись к железной дороге и мосту. Настолько близко, что услышали немецкую речь.

В полночь произошла смена часовых с патрульными. Выждав еще некоторое время, по сигналу Усатова десантники приступили к действиям.

Усатов возглавил группу по уничтожению часовых и патрулей. В это время находящийся в ней Николай Сафронов, сильно раскашлялся и едва не сорвал операцию. Тем не менее часовых сняли без шума. Группу, которую возглавлял Луценко, немецкий патруль засек в нескольких метрах от моста. Один из солдат дал очередь и ранил его в руку. Вторую очередь дать не успел – Легостаев расстрелял патрульных из ручного пулемета в упор. Тут же быстро заработали подрывники, устанавливая заряды взрывчатки.

Через секунду метрах в двухстах от моста в небо взмыла осветительная ракета, послышалась чужая речь, топот сапог и лай собаки – в сторону бойцов мчались трое немцев с рычащей овчаркой на поводке.

Несколькими точными очередями Легостаев положил и их. Подрывники доложили, что заряды заложены, бикфордовы шнуры подожжены, взрыв произойдет через шесть-семь минут. Михаил дал команду на отход, все, согнувшись, побежали к кустарникам.

Вскоре последовал гулкий взрыв, в воздух взлетели мостовые фермы, и небо расцветилось десятками осветительных ракет, заливая все мертвенным светом. Одновременно фашисты открыли ураганный огонь в оба конца железной дороги.

А десантники в это время, запалено дыша, уже вбегали в спасительный лес. Немцы накрыли его минами, но они рвались позади, над головами свистели осколки. Раненый одним из осколков, вскрикнул Луценко. Его быстро перевязали, взяли под руки и, приговаривая «давай, браток, держись», углубились дальше в лесную чащу.

Отойдя километров на пятнадцать, сделали небольшой привал.

– Ну, ты как, Гриша? – сразу спросили несколько ребят.

– Да вроде ничего, – заявил Луценко, ощупывая повязку на голове. – Жить буду.

Затем все привели в порядок оружие, дозарядив или поменяв автоматные магазины, попили водички из бочага, а заодно ополоснули разгоряченные лица. Короткий отдых и осознание того, что задание успешно выполнено, подняли десантникам силы. Впрочем, ненадолго, и в скором времени они это почувствовали.

От усталости и голода, группа едва передвигала ноги. Всем очень хотелось есть, но ничего из продуктов не было. Питались ягодами, диким щавелем и грибами.

В один из таких дней, обходя стороной небольшую деревушку, бойцы встретили в лесу двух молодых ребят. Те оказались местными жителями. Сообщили, что комсомольцы, закончили девять классов, в армию не попали по годам и хотят бить фашистов. На вопрос, есть ли в деревне немцы, школьники ответили, что те бывают только наездами и в дневное время. Приезжают из Старой Торопы тремя-четырьмя телегами пограбить население. Забирают хлеб, скот, сало, масло, птицу, а также хорошие теплые вещи. В деревне они назначили старосту и двух полицаев из уголовников, которые зверствуют почем зря.

– Мы вам не советуем заходить туда, – сказали ребята. И пообещали бойцам доставить в лес немного продуктов.

Соблюдая предосторожность, Усатов отвел основную группу на километр в сторону, а на этом месте оставил двух наблюдателей. Через час хлопцы вернулись вместе с девушкой, их одноклассницей, принесли ведро ячменной каши, пять буханок хлеба, пару кусков сала и бидон кислого молока.

Перекусив, десантники поблагодарили ребят, а оставшиеся продукты сложили в рюкзаки, на дорогу. Новые знакомые стали проситься в отряд.

– Возьмите нас с собой, товарищ сержант, – сказал Усатову один, конопатый и вихрастый. – У нас с Вовкой и припрятанные винтовки есть, а Аню санитаркой.

– У меня мама фельдшер, – добавила та. – Я умею перевязывать раны, а еще – лечить травами.

Однако без командования принять такого решения десантники не могли и попросили ребят заняться сбором сведений о немецких гарнизонах в городе, районе и на станции Старая Торопа. Больше всего их интересовал график движения немецких эшелонов через эту станцию.

Аня тут же, пообещала добыть этот график через своего отца, которого немцы заставили работать на станции как старого путейца. Со слов девушки он тоже ненавидит фашистов и будет рад помочь бойцам Красной Армии.

Условившись о месте и времени встречи с ребятами, диверсанты тепло попрощались с ними, после чего двинулись к себе в лагерь.

Там доложили Иванченко о выполнении задания и контакте с комсомольцами. Действия группы были одобрены.

– Связь с местным населением нужно всячески поддерживать и развивать, – отметил командир, – оно может оказать нам существенную помощь в сборе разведданных о противнике.

К тому времени отряд уже по-настоящему голодал. У многих появились отеки, головокружение и общая слабость. Некоторые порой даже теряли сознание. Срочно следовало организовать нормальное питание бойцов, а заодно подкормить наиболее истощенных и больных, число которых постепенно увеличивалось. С этой целью была создана группа из пяти человек, во главе с Зориным. Иванченко передал им пять тысяч рублей, полученных в штабе еще до выброски и специально предназначенных для закупки продовольствия у населения.

После взрывов железнодорожных и шоссейных мостов немцы повысили бдительность, усилив охрану всех военных объектов. На мостах установили пулеметы, а полотно железной дороги патрулировали с собаками. На шоссейных дорогах курсировали бронемашины и мотоциклы. В целях конспирации отряд часто менял расположение лагеря и теперь перебрался в глухой лесной массив, полукольцом окруженный непроходимым болотом. Со стороны деревни Гришино выставили стационарный наблюдательный пост. Личный состав разбили на четыре разведывательно-диверсионных группы. За каждой был закреплен определенный участок дороги.

Комсомольцы выполнили свое обещание и добыли график движения вражеских эшелонов через станцию Старая Торопа.

Ежедневно каждая группа выходила на задание. Днем вели наблюдение, изучали подходы, а днем то в одном, то в другом месте срабатывали заряды и летели под откос немецкие эшелоны с живой силой и боевой техникой.

В середине сентября стало известно, что ночью в Старую Торопу прибывает важный эшелон с воинским грузом. Решили действовать двумя группами. Одной уничтожить эшелон на подходе к станции, а второй разгромить фашистов непосредственно на ней. Для подстраховки группа Плотникова из трех человек, заминировала выходные железнодорожные стрелки. Место диверсии выбрали в низине, густо заросшей папоротником, под прикрытием которого проще было подобраться к насыпи. Определили четыре места закладки фугасов, рассчитывая свалить под откос сразу несколько вагонов, которые, заблокировав путь, должны были сработать по принципу «домино».

В полночь прошла дрезина. Пропустив ее, диверсанты быстро заложили фугасы и вскоре услышали шум приближения тяжелого состава. Как только сработали заряды, вагоны начали сталкиваться и рушиться под откос, ломая и круша друг друга. А затем в это железное месиво полетели связки гранат и бутылки с бензином, вонзились пулеметно-автоматные очереди, довершая разгром.

Вторая группа в это же время уничтожала фашистов на станции. По сведениям, полученным от партизан с комсомольцами, гитлеровцы потеряли в ту ночь только убитыми более двухсот своих солдат и офицеров.

Увеличилось число стычек подрывников отряда с немецкими патрулями, охранявшими дорогу.

Группе Бойко было приказано взорвать мост на шоссе Великие Луки – Торопец. Подойдя к нему, он решил вместе с Гришиным разведать пути подходы к мосту, оставив остальных на опушке леса. Выяснив необходимое, отправил Гришина за группой, а сам остался в засаде.

Спустя несколько минут десантники услышали взрывы гранат, автоматную стрельбу и побежали на выстрелы. Ивана на месте не оказалось. Там валялись тела пяти немцев. Бросились на поиски и обнаружили командира на небольшой поляне, где тот дрался с громадным фашистом. Уложив его прикладами на землю, ребята обступили Бойко.

Тот с трудом отдышался, вытер пот со лба и улыбнулся:

– Спасибо, братцы! Еще б минута и мне «труба». Очень уж здоровый попался.

Мост быстро заминировали, собрали трофейное оружие и отошли к лесу, волоча за собой пленного унтер-офицера. Через несколько минут на шоссе раздался взрыв. Еще один мост взлетел на воздух.

Группа благополучно миновала проселок и, казалось бы, все опасности позади. Но вдруг поблизости затрещали моторы немецких мотоциклов и по десантникам открыли шквальный пулеметный огонь.

Фейерверки трассирующих пуль пронзали пространство, в небо взлетали десятки ракет. В этом бою погиб Яша Сапожков. Его смерть стала тяжелой утратой для всего отряда. Похоронили друга на опушке леса, под раскидистым дубом, отметив место на карте.

Ржевские леса золотились осенней листвой, в воздухе летала паутина, небо стало выше и прозрачней. По утрам на жухлые травы выпадала холодная роса, над болотами, озерами и старицами висели туманы.

К этому времени диверсионный отряд насчитывал более пятидесяти бойцов. Пополнялся он за счет разыскавших его десантников из других групп, а еще солдат-окруженцев после их тщательной проверки.

Все по-прежнему голодали, так как малочисленная группа Зорина не могла обеспечить отряд продовольствием в полной мере. Местные жители на советские деньги ничего не продавали. Поскольку те обесценились. Изымать же продукты у них силой, десантники не имели права.

По решению Иванченко группу Зорина усилили и приказали отбивать продовольствие у немецких мародеров, которые регулярно появлялись в деревнях, где грабили население.

Получив сообщение от местных активистов, группа устраивала засаду вдалеке от поселений. Перебив мародеров, продукты забирали для отряда. С питанием стало чуть получше. Однако полностью решить эту проблему так и не смогли до перехода линии фронта.

Возвращаясь с задания в начале октября, разведчики отряда обнаружили на окраине деревни Гришино до батальона пехоты, разместившейся в палатках. Понаблюдав за фашистами, установили, что охрана лагеря поставлено слабо. В ночное время он охранялся только одним патрулем, а палатки почти вплотную примыкали к лесу. Огневых точек не имелось.

Решили сделать налет на лагерь. Под руководством Иванченко разработали план операции, разбили отряд на три ударных группы и в два часа ночи подошли к немцам с трех сторон, почти вплотную к палаткам. Без шума сняли часовых, забросали палатки гранатами, одновременно открыв по ним шквальный огонь из пулеметов с автоматами. Уцелевшие фашисты в одном белье в панике выбегали наружу и становились отличной мишенью. Расстреляв по два диска патронов и использовав практически весь запас гранат, по сигналу ракетой отошли в лес.

Придя в себя, немцы открыли беспорядочную стрельбу, но отряд уже спустился в глубокую лощину и германские пули только срезали верхушки деревьев. На преследование фашисты не решились, не хватило храбрости. По сведениям местных жителей, с места боя на грузовиках они увезли более сотни трупов.

Только ранним утром группы вернулись в лагерь, где встретили старых знакомых – комсомольцев из Старой Торопы Аню и Володю. С ними был пожилой мужчина, представившийся «дядей Петей». Он оказался секретарем подпольного райкома партии. Бойцы обрадовались гостям, поскольку все время искали контактов с подпольщиками.

На вид «дяде Пете» можно было дать и сорок и шестьдесят лет. Невысокого роста, широкие плечи, рыжая густая борода. Серые внимательные глаза и доброжелательная улыбка. Одет он был в старую замасленную телогрейку, а голову покрывала такая же замасленная железнодорожная фуражка.

Сняв телогрейку, мужчина долго копался в ней, а затем достал пергаментную бумажку и предъявил командиру. Прочитав ее, Иванченко обнял и расцеловал пришельца. Что там было написано, остальные не знали, но поняли, этот документ удостоверял его личность.

Узнав, что отряд только что вернулся с задания, секретарь подробно расспросил, как прошла операция. При этом отметил, что много слышал о действиях десантников, после которых у немцев всегда возникал переполох. С его слов, благодаря отряду местное население воспрянуло духом, меньше верит вранью фашистов и предателей о разгроме Красной Армии и взятии Москвы.

Затем секретарь рассказал, что ими создан партизанский отряд, небольшой, но мобильный и боеспособный. Имеются склады с оружием, взрывчаткой и продовольствием, а также аэродром для приема небольших самолетов.

С «дядей Петей» подробно договорились о способах связи и взаимодействия, а также получения для нужд десантников необходимых им запасов.

После его ухода радировали в Центр о встрече с секретарем подпольного райкома и наличии у них аэродрома, на который просили сбросить боеприпасы, взрывчатку и продовольствие. В ответной радиограмме командиру приказывали держать постоянную связь с партизанами, обучать их стрелковому и подрывному делу, привлекать к участию в операциях. Одновременно требовали продолжать уничтожение мостов, переправ, техники, средств связи, а также живой силы противника. Никаких указаний о возвращении отряда на «Большую землю» Центр не давал. Все понимали, что их действия очень нужны фронту.

После проведения операций в леспромхозе, уничтожения мостов и разгрома гитлеровцев в поселке Гришино, отряд в очередной раз решил сменить место базирования, понимая, что противник примет меры к его обнаружению и разгрому. По сведениям партизан и сельских активистов, фашисты уже рыскали с полицаями по деревням, предлагая населению крупные суммы денег за любые сведения о диверсантах.

Отход наметили на вечер, в лесной массив, расположенный в сорока пяти километрах от прежней базы. Но в полдень от находящегося в дозоре Книжникова поступил сигнал (выстрел из пистолета) о движении немцев в сторону лагеря.

По команде Иванченко весь отряд, кроме радистов, занял круговую оборону в заранее отрытых стрелковых ячейках. Прибежавший Книжников доложил, что немцы двинули против них батальон пехоты с минометами – видимо, сняли с маршевого эшелона в Нелидово. Лейтенант оценил обстановку и дал команду отходить в болото, захватив с собой все боеприпасы, взрывчатку и часть добытого накануне продовольствия.

Через топь шли несколько часов, ощупывая дно вырубленными в лесу шестами, проваливаясь в вязкую холодную жижу, помогая друг другу выбираться из трясины. Глубокой ночью набрели на небольшой островок, поросший густым осинником. Там и сделали привал.

Все были мокрые и смертельно усталые. Первым делом привели в порядок оружие, выставили часовых и отжали обмундирование. А затем до рассвета тряслись от холода, прижимаясь друг к другу. Немцы же, прочесывавшие лес, все это время вели его массированный обстрел из всех видов оружия. Стрельба прекратилась только на рассвете.

Гитлеровцы ошиблись в определении движения отряда, и это его спасло.

Когда фашисты убрались восвояси, бойцы провели разведку оставленного лагеря и обнаружили, что он полностью разгромлен.

У разбитых раций лежали тела Ивашутина с Бобровым. Незадолго до нападения карателей они с разрешения командира осуществляли профилактику одной из раций в отдельной землянке и, по-видимому, не услышали сигнал к отходу. По многочисленным гильзам и воронкам от взрывов гранат вокруг было видно, что ребята яростно отстреливались. Фашисты надругались над ними: выкололи глаза и отрезали уши. А Боброву на груди вырезали звезду.

Весь отряд плакал, когда хоронили своих боевых товарищей. На их могиле поклялись отомстить фашистам за смерть ребят, с которыми служили еще до начала войны на флоте, а потом в Марьиной Горке.

Витя Бобров был родом с Урала, ему трудно давалась физическая подготовка, и друзьям часто приходилось дополнительно заниматься с парнем в часы самоподготовки на перекладине, брусьях, колесе, тренировать в метании гранат и ножа. Он классно прыгал с парашютом, отлично стрелял из винтовки и автомата. А еще проникновенно читал стихи Блока, Маяковского и Есенина.

Миша Ивашутин, из Подмосковья, был отличным радистом, лыжником, преданным товарищем и другом.

Среди следов немецких сапог ребята обнаружили один, где подошва была выполнена из покрышки от автомобиля с особым рисунком протектора. Сразу же поняли, что немцев привел к лагерю кто-то из местных. Дали себе слово найти предателя.

После этого ушли в глухую чащу в двух десятках километрах от этого места. Продуктов питания у отряда снова не было, перебивались грибами, лещиной и желудями. На одном из заброшенных полей обнаружили спелый горох, которым набили полные рюкзаки и карманы. Не обошлось без происшествия. Володя Курочкин столь усердно его жевал, что у бойца случилось несварение желудка. Парню сделали срочное промывание и кое-как спасли «обжору».

После нападения немцев отряд остался без раций и связи с Большой землей. Не могли слушать и последние известия. Встала задача достать хотя бы детекторный приемник. Необходимо было решать и продовольственный вопрос – есть грибы и горох без соли было сплошным мучением.

Иванченко принял решение послать группу добровольцев для поиска продуктов и приемника в деревню Гришино, а заодно приказал установить, кто из местных ходит в обуви с подошвами из автомобильной покрышки. В разведку пошли Григорьев, Андреев, Легостаев, Усатов и партизан по фамилии Журавлев.

Отойдя от лагеря примерно на пять километров, обнаружили на обочине лесной дороги отечественную полуторку, в кузове которой было много ящиков и мешков. Решили проверить, что в них.

На подходе услышали шум двигателя еще одной машины, затаились в кустарнике. Рядом с первой остановился немецкий «опель-блиц», из него вылезли четыре солдата с инструментами и стали копаться в двигателе полуторки.

Уйти незамеченными десантники не могли и приняли решение уничтожить фашистов, а технику сжечь.

Трех солдат уложили сразу, а четвертый успел открыть стрельбу из автомата. Он был убит, но последней очередью смертельно ранил в голову Григорьева, который, не приходя в сознание, скончался у ребят на руках.

Осмотрев машины, забрали оружие, два мешка с продуктами, взяли на руки погибшего и вернулись на базу. ПашуГригорьева похоронили со всеми воинскими почестями.

Через двое суток в разведку пошли Бойцов, Андреев и партизан Кравченко. Они вернулись через пять суток, грязные и измученные, приведя с собой звероватого вида пожилого мужчину с коровой и доставив четыре мешка с хлебом, салом, мукой и солью. Миша Андреев рассказал следующее:

– Когда мы подошли к Гришино, уже стало темнеть. Постучались в крайнюю покосившуюся избушку, где пожилая женщина встретила нас как родных. Она сообщила, что немцев в деревне нет, но сильно лютуют староста и два полицая. Староста – бывший кулак, вернувшийся перед войной из ссылки. Совсем недавно предатель водил в лес немцев, где те перебили много окруженцев (речь шла о нас). Он же забрал себе часть колхозного скота, а еще почти каждую ночь насилует молодых женщин с девушками. Мы решили взять выродка, тем более, что тот жил один в доме председателя колхоза. Наблюдая за домом, видели, как к старосте один раз заходили пьяные полицаи. В хозяйстве у него было четыре коровы, конь, овцы, свиньи и множество домашней птицы. А ходил предатель в сапогах с подошвами из автомобильной покрышки.

Решили брать его дома, во время ужина. При задержании гад пытался сигануть в окно, но мы его оглушили прикладом. В доме обнаружили два советских автомата ППШ, много гранат и боеприпасов. Из погреба достали почти целую бочку сала. Забрали полмешка соли, несколько буханок хлеба и мешок муки. А когда стемнело, навьючили старосту и прихваченную у него корову этим продовольствием и погнали в отряд. Дом перед отходом облили керосином и сожгли.

Все это время доставленный в отряд староста, опустив лохматую голову молчал. Изредка обводя бойцов угрюмым взглядом.

По решению подпольного райкома и личного состава отряда, утром предатель был расстрелян.

– Собаке собачья смерть, – сказал по этому поводу Иван Бойко.

Приказ Центра об уничтожении немецких эшелонов, идущих к фронту, неукоснительно исполнялся. Ежедневно к железной дороге уходили три-четыре группы подрывников, организовывающие на ней диверсии.

Для этого подобрали больше десятка участков дороги с хорошими подходами и таким рельефом, при котором вагоны летели под откос. Только за вторую половину октября было взорвано восемь эшелонов противника с танками, горючим, техников и живой силой.

Двенадцатого октября отрядные и партизанские разведчики обнаружили в районе станции Холмец тщательно замаскированный немцами крупный склад боеприпасов. Ежедневно туда приходило до десяти вагонов грузов. Охранялся склад полуротой солдат, а вблизи строились вольеры для сторожевых собак. Командование решило ускорить проведение операции.

Иванченко, Книжников, Сорокин и Андреев провели тщательную разведку расположения склада и путей подхода к нему, организацию охраны. Взорвать объект можно было, только перейдя железнодорожное полотно и подобравшись к хранилищу со стороны леса, сделав проходы в проволочном заграждении. Чтобы уничтожить его весь, требовалось доставить от партизан не менее двухсот килограммов тола, а также две-три канистры бензина.

Операция готовилась конспиративно и тщательно. Десантники прекратили все операции и распустили слухи о том, что «окруженцы» с партизанами ушли за линию фронта. Информация быстро попала к немцам и у тех появились элементы беспечности в несении караульной службы.

Спустя неделю, весь отряд и часть партизан приступили к действиям. Бойко, Книжников и Легостаев сделали проход в проволочном заграждении. Андреев, Бойцов, Усатов и Луценко бесшумно сняли часовых, а подрывники заминировали объект четырьмя фугасами по тридцать килограммов каждый. Помимо этого вылили две канистры бензина на штабеля боеприпасов и авиабомб. Затем вставили взрыватели, Иванченко, Андреев, Гвоздилин и Сафонов подожгли бикфордовы шнуры, вслед за чем вся группа скрытно отошла к лесу.

Через непродолжительное время дрогнула земля, последовал оглушительный взрыв, и высокий столб пламени с дымом взметнулся к ночному небу. Диверсанты ускорили движение, петляя по лесу и болоту. Позади оглушительно рвались авиабомбы со снарядами, иногда, фурча, над вершинами деревьев пролетали осколки.

К утру прошли более двадцати пяти километров, смертельно вымотались, но успешно проведенная операция влила в отряд новые силы. Оценивая свои действия, все ощущали гордость от того, что здесь, в тылу врага, помогали своим боевым товарищам, сражающимся с фашистами под Москвой. Каждый уничтоженный танк, бронемашина, орудие, вагон боеприпасов, цистерна горючего, фашист, – все это было их вкладом в дело Победы. А в нее все без исключения верили. По-другому было нельзя.

Находясь в тылу врага три месяца, диверсанты здорово поизносились. Обмундирование обветшало, пропиталось потом, кровью и болотной тиной. По ночам бойцы мерзли, здорово досаждали лесные насекомые. Связи не было, и на помощь с «Большой земли» надеяться не приходилось.

На собрании отряда, в котором приняли участие десантники, партизаны и бойцы, присоединившиеся к нему из числа «окруженцев», было подробно обсуждено создавшееся положение. Выступили почти все присутствующие. Большинство высказалось за переход линии фронта.

Двадцатого октября Иванченко собрал весь отряд и объявил:

– Я принял решение двигаться к линии фронта, для выхода к своим. По пути будем совершать диверсии, а также вести разведку войск и гарнизонов противника. Нам будут оказывать помощь в этом вопросе товарищи из подпольного райкома. Они хорошо знают местность, а кроме того имеют обширные связи с населением. С учетом того, что в подразделении отсутствуют топографические карты этого района, сделаем налет на небольшой немецкий гарнизон, захватим карты и, по возможности, рацию.

Еще через сутки, разведчики партизан доложили, что в одном из лесопунктов находится малочисленный вражеский гарнизон во главе с офицером. Немцы согнали туда жителей нескольких деревень для заготовки древесины на строительство укреплений, а также отправки ее в Германию.

Налет на лесопункт, десантники вместе с партизанами, совершили перед утром.

Все гитлеровцы, располагавшиеся в детском саде, были уничтожены. А в стоящем рядом доме, захватили немецкого интенданта с нужными картами. Перепуганный фашист с готовностью пометил на ней все крупные вражеские гарнизоны. А затем, опомнившись, попытался сбежать, отстреливаясь из браунинга, который не обнаружили у него при обыске. Стрелял он метко, и убил партизана по имени Николай, а также ранил Мишу Андреева. Интенданта тут же расстреляли, а лесопункт сожгли.

Вернувшись на базу, встретили там двух девушек, как потом оказалось, разведчиц ЦК ВЛКСМ. Они передали Иванченко устное распоряжение Центра переходить линию фронта в районе Дубровки, которая находилась в ста пятидесяти километрах от лагеря. Девушек (их звали Лена и Зоя) снабдили подробной информацией о противнике, и через несколько дней они снова исчезли в лесах. Ребята долго восхищались смелостью девчат, одетых под старушек с котомками на плечах.

Во время того короткого визита гостьи сообщили бойцам массу новостей с «Большой земли». Главная – подготовка советского наступления под Москвой, где сосредоточили много свежих войск, прибывших из Сибири. Рассказали они и о тех трудностях, которые испытывает население столицы и особенно Ленинграда.

Некоторые из ребят слушали их и плакали. О себе девчата не сообщили ничего. И это было понятным – конспирация. Хотя встреча и была мимолетной, она не обошлась без последствий.

Коля Быков влюбился в Лену, невысокого роста хрупкую блондинку, и та ответила взаимностью.

Позже он рассказал, что девушка – студентка второго курса МГУ и живет в Москве на Плющихе с бабушкой, поскольку ее родители на фронте. В разведку пошла добровольно, уже два раза побывала во вражеском тылу. Награждена медалью «За отвагу».

Спустя несколько дней дождливым вечером отряд двинулся в путь.

Незадолго до выхода вперед направили две разведгруппы – одну из партизан, а вторую в составе Бойцова, Луценко и Самохвалова. Была назначена точка встречи с ними.

За первую ночь прошли более двух десятков километров. Днем отдыхали в глухом лесу. На следующую – значительно меньше. Все большаки с проселками были забиты немецкими войсками, движущимися в сторону фронта. Приходилось долго выжидать, чтобы незаметно пересечь ту или иную дорогу.

В конце октября подошли к Дубровке на семнадцать километров. Отправили в разведку партизан. Когда они вернулись, в отряде узнали, что линия фронта отодвинулась на восток, и где она точно, никто не знает. Здесь же, на одной из полян, обнаружили до взвода трупов советских солдат и командиров. Внимательно осмотрев их, установили, что все убиты холодным оружием – кинжалами и штыками. Похоронили ребят в братской могиле, а их документы оставили на хранение партизанам.

В одной из деревень узнали, что все найденные бойцы погибли от рук фашистов-карателей, которые разъезжали на кавалерийских лошадях и очень зверствовали. Их опасались даже немецкие солдаты. Чаще всего на постой эта команда располагалась в районе деревни Пороховня, у лесного озера.

Отряд провел разведку и установил, что действительно на берегу этого озера разбиты четыре больших добротных палатки и устроены навесы с кормушками для лошадей. Породистых и ухоженных. Изучили систему охраны в ночное время.

Налет решили осуществить ночью, предварительно сняв часовых. Отряд разбили на четыре группы, чтобы накрыть автоматным огнем весь лагерь.

Часовых уничтожили Сафонов, Андреев, Легостаев и Быков. Сделали они это быстро и без шума. Затем произвели огневой налет, и через десять минут все было кончено. Часть карателей были расстреляны спящими в палатках, остальных добили, когда те выскакивали наружу.

Со стороны десантников получил легкое ранение Сафронов.

– Живучим оказался фриц, – сказал Николай, когда ему перевязывали руку. – Уже с перерезанным горлом, успел полоснуть меня финкой.

Забрав трофеи и продовольствие, отпустили на волю лошадей, после чего двинулись дальше. Иванченко принял решение, правее Дубровки, в глухом лесу, который местные прозвали «Волчьи ямы», организовать лагерь, где построить две большие землянки с отоплением.

К этому времени морозы уже достигали десяти градусов, выпал снег, а все по-прежнему были в летнем обмундировании.

Землянки выкопали быстро, утеплив ельником, мхом и дерном. Бойко соорудил в них подобия каминов из дикого камня, а трубы сделали из обшивки немецкого самолета, который лежал неподалеку в лесном овраге. Еще выкопали колодец и построили баню, установив в ней вместо котла авиационный бензобак.

Первый раз за все время по-настоящему вымылись, постирались, а заодно прокипятили белье, которое тоже здорово обветшало.

Ближайшие населенные пункты были от лагеря на расстоянии двенадцати-пятнадцати километров. Туда часто наведывались немцы с полицаями – отбирать у местного населения скот, птицу, фураж и теплые вещи.

Между тем среди бойцов снова начался голод. И если от цинги выручал отвар из хвои и клюква, то от этой беды спасение было только в немедленном получении хоть какого-нибудь продовольствия.

Партизаны через своих активистов выяснили, что в дне ходу от отряда, в лесопитомнике живет некий инвалид Федор, у которого в хозяйстве имеются несколько колхозных коров. Оккупанты в ту глухомань ходить опасались. Хозяин же характеризовался как преданный советский патриот, не раз помогавший окруженцам.

В питомник послали Зорина с Сорокиным в сопровождении нескольких партизан. Через четверо суток они вернулись. Доставили трех коров, пуд сала, два пуда пшеничной муки, несколько караваев хлеба и мешочек забористого самосада. Ребята блаженствовали, но ели пищу небольшими порциями, помня «гороховый случай» с Курочкиным. Отсутствовала только соль, которой не оказалось даже у их спасителя. Однако партизаны сообщили, что со слов инвалида Федора, в деревню Каменка перед самой войной было завезено много соли, которую жители разделили между собой. Пройти к указанной деревне было не просто, да и расстояние приличное. К тому же в соседнем с ней районе располагались крупные немецкие гарнизоны, которые следовало обходить болотами. Однако решили идти. Тем более что этот поход одновременно преследовал цели разведки, а также установления так необходимой линии фронта.

На задание пошли Андреев, Сорокин, Гоцуляк, Легостаев, Егоров и партизан Гаврилов. На пятые сутки они добрались до Каменки. Из лесу долго наблюдали за крайним домом. Когда убедились, что в нем живет одинокая женщина с мальчиком, приняли решение на рассвете зайти к ним. Хозяйка открыла дверь. Увидев вооруженных советских бойцов, перекрестилась и тихо сказала: «Слава Богу. Наши».

Крестьянка поделилась с ребятами солью, а еще дала ведро картофеля. Ее двенадцатилетний сынишка Петя, шустрый и живой мальчишка, предложил зайти к некому дяде Ване.

– Он хороший, – заявил оголец. – У него много соли, он ее непременно даст и не скажет немцам.

К этому человеку с мальчиком пошли Андреев с Гоцуляком. Тот действительно отсыпал почти пуд крупной соли, дал два куска сала и несколько ржаных буханок хлеба.

Едва успели вернуться в дом к Насте (так звали женщину), как на улице раздался шум подъехавшей телеги с сидящим в ней тремя полицаями. С винтовками за плечами и белыми повязками на рукавах. Громко ругая старосту за то, что тот отобрал у них четверть самогона, они ввалились в дом. Разведчики укрылись в запечье, приготовив кинжалы и ждали, как будут развиваться события.

Пройдя в горницу, один из полицаев, крепкий рослый парень, опустил на пол туго набитый рогожный мешок и гаркнул:

– Тетка Настя, вот тебе пуд ячменя! Сделай брагу да выгони самогонки, но никому ни слова!

Женщина всплеснула руками и взмолилась:

– Вы же сами три дня назад забрали у меня аппарат. На чем гнать?

– Найдешь у соседей! – нахмурился полицай. – А нет, пеняй на себя! Это приказ Жмота, ты его знаешь.

По сигналу Андреева ребята молниеносно выскочили из запечья, обезоружили непрошеных гостей и уложили на пол.

– Кто дернется, отправим в рай, – упер ствол парабеллума в лоб высокому Легостаев.

– А теперь рассказывайте всё, что знаете о немецком гарнизоне в Каменке, – добавил Гоцуляк, пнув ногой в ребра второго.

– Только не убивайте, – чуть поднял тот голову. – Всё расскажем.

От полицаев бойцы узнали не только о немецком гарнизоне в Каменке, но и в других, расположенных по соседству деревнях.

Самый младший из полицаев, совсем мальчишка, стал просить:

– Дяденьки, возьмите нас с собой, мы будем бить фашистов и смоем вину кровью. Мы не трогали советских людей и многих спасли от отправки в Германию. А еще убили двух немцев и старшего полицая.

– Даже так? – не поверили разведчики.

Но хозяйка подтвердила, что все трое пошли на службу к оккупантам по принуждению. А старшего полицая и двух фашистов, действительно, с месяц назад кто-то подстрелил на дороге из засады.

– М-да, – переглянулись бойцы. Надо было принимать решение, что делать с пленными.

Позже, уже в отряде, Легостаев рассказал:

– Отпускать полицаев было опасно, потому что они могли навести на наш след, схватить тетю Настю и Петю. Уничтожить тоже рискованно – в деревне видели, как те подъехали и вошли в ее дом. Думать было некогда. Мы заставили этих троих погрузить на телегу продукты, замаскировали оружие, все вместе взгромоздились на нее и покатили к лесу. А полицаев заставили горланить песни, чтоб деревенские слышали – уехали от Насти они целыми и невредимыми.

Углубившись в чащу, остановились у небольшой, заросшей кустарником речушки. Лошадь выпрягли и навьючили мешками с продуктами, а телегу столкнули в воду. Дальше пошли своим ходом, петляя по лесам и болотам. За несколько километров от базы завязали пленникам глаза и привели в лагерь.

От командира разведчикам здорово попало, но выручило то, что в одном из полицаев партизаны узнали своего связного. В результате всех троих оставили в отряде. Несколько раз парни ходили с десантниками на задания и показали себя неплохими бойцами.

Задача разведки линии фронта постоянно ставилась перед каждой уходящей в поиск группой, но результатов они не добивались.

Располагаясь в «Волчьих ямах», отряд обследовал практически все населенные пункты с одной задачей – найти хоть какой-нибудь радиоприемник. Отряд не имел никаких вестей с «большой земли», а фашисты активно распространяли ложные слухи о взятии Москвы и Ленинграда, об окончательном разгроме Красной армии. Необходимо было найти приемник и рассказать людям правду, да и бойцам она нужна была как воздух.

Наконец, на чердаке одной из сельских школ удалось обнаружить сломанный МС-539, кое-какие радиодетали и несколько батарей. Трое суток отрядные умельцы Андреев и Гвоздилин с Бойко колдовали над ним, и вот поздно вечером в землянке неожиданно прозвучал далекий голос Левитана: «После ожесточенных боев наши войска на Можайском направлении освободили более десяти населенных пунктов…»

Приемник быстро выключили, опасаясь, что разрядится батарея. Утром подсоединили один наушник и прослушали полностью сводку Совинформбюро. Ее переписали в нескольких экземплярах и через партизан с разведчиками распространили в деревнях. Известие об успешном наступлении советских войск под Москвой, вызвало у всех неописуемую радость. Местное население восприняло листовки, как подтверждение силы советской власти. Многие плакали, а молодые парни и девушки просили принять их в партизанский отряд. Бойцов обнимали, подбрасывали вверх, дарили рукавицы, валенки и фуфайки, угощали кто чем мог.

В одной из деревень десантники получили от бывшего секретаря сельсовета пишущую машинку «Ундервуд» в рабочем состоянии, а также пачку копировальной бумаги. Нашелся и специалист, умевший на ней печатать – Луценко, одно время служивший шифровальщиком. Сводки стали производить ежедневно до сотни экземпляров. Кроме сводок Совинформбюро там указывали фамилии предателей, перешедших на службу к оккупантам, клеймили их позором и призывали, пока не поздно, уходить в партизаны, чтобы в борьбе с гитлеровцами смыть свою вину перед Родиной и народом. В первые пять дней после распространения этой информации, в лес ушли более сорока полицаев и других немецких пособников. Они прошли тщательную проверку и использовались при выполнении наиболее опасных заданий.

Нашлись и двое засланных гестапо под видом раскаявшихся. Одного, осведомителя гестапо, опознали подпольщики, а второго вычислили при попытке передачи своим хозяевам информации через тайник. С обоими поступили по законам военного времени.

Запомнился один случай, который произошел вскоре после распространения очередного списка предателей, где было упомянуто, что среди немецких солдат есть воюющие по принуждению. Таким было обещано прощение. Через несколько дней, в одной из деревень, где не было гитлеровцев, появился немецкий унтер-офицер на велосипеде. Он на ломаном русском языке просил местных жителей показать, «где есть партизан». При этом он все время повторял фразы «Гитлер швайн, Гитлер капут!»

Сначала подумали, что это какая-то провокация. Решили послать на встречу с ним двух партизан и Мишу Андреева, который уже сносно говорил по-немецки. Унтер сразу же отдал им автомат с тремя запасными магазинами, солдатскую книжку и заявил, что должен смыть позор за службу в фашистской армии. Сам он назвался рабочим, лично знавшим товарища Тельмана[35], и желал бороться с фашизмом. Был готов выступать по радио с обращением к немецким солдатам, рассказывать правду о нацистах и призывать своих однополчан сдаваться в плен. А затем повернуть оружие против нацистов с гестаповцами, которых ненавидел всем сердцем.

Иванченко оказался в затруднительном положении. Брать Ганса (так звали немца) к себе в отряд они не имели права. Отказать в его просьбе тоже. Посоветовавшись с секретарем подпольного райкома, командир определил перебежчика в партизанский отряд для его проверки на выполнении боевых заданий.

С первых же дней тот проявил себя смелым и решительным антифашистом. Принимал участие в подрыве мостов, боях и налетах на оккупантов, быстро изучил русский язык и попросил достать ему гражданскую одежду, какую носили партизаны. Свою же форму хранил в ранце, надевая в случае необходимости проникновения во вражеские гарнизоны.

Мечтой антифашиста было попасть на фронт в составе Красной Армии и принять участие в освобождении своего родного города Дрездена от нацистов. Однако ему не довелось дожить до светлого дня. Ганс Дитрих погиб смертью храбрых при взрыве партизанами крупного бензохранилища и был похоронен в братской могиле с семью боевыми товарищами.

Это был не единичный случай, когда немецкие солдаты, сдаваясь в плен, просились в части РККА для совместной борьбы с фашизмом. Но их направляли в лагеря и использовали на восстановлении разрушенных гитлеровцами городов. После окончания войны все они вернулись домой.

Теперь у отряда было достаточно тола и гранат, носить их с собой было очень обременительно, в связи, с чем приняли решение разгромить склады боеприпасов и горючего в районе деревни Дубровка.

Операцию тщательно подготовили: выяснили точное время смены постов, расположение караульных помещений, линий связи и количество фашистов, охраняющих склады. Другие подразделения гарнизона находились от объекта на расстоянии двух километров, а поэтому операцию следовало провести молниеносно. Взрыв складов наметили на шестое ноября, в ознаменование 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

Отряду повезло. В течение двух суток шел дождь, снег растаял, и немцам сложно было напасть на след. В операции участвовали все десантники и значительная часть партизан. Налет совершили ровно в три часа ночи. Часовых сняли без шума. Обрезали линии связи караульного помещения с гарнизоном, заложили фугасы под штабеля с боеприпасами и под цистерны с горючим. Закончив все приготовления, основная группа отошла в лес, в противоположную от своего лагеря сторону. А Иванченко, Усатов, Андреев, Легостаев, Сафронов и Сорокин остались на месте для подрыва.

После воспламенения бикфордова шнура они забросали караульное помещение гранатами и быстро отошли в направлении движения основной группы. Через несколько минут позади ухнул взрыв, а потом вспыхнул пожар. Ярко озарив окрестности. Чтобы запутать следы, отряд более трех километров шел по воде небольшого ручья и только потом, дав большой крюк, вышел к лагерю.

На следующий день партизаны сообщили, что разведгруппа десантников в составе Бойцова, Самохвалова и Луценко нарвалась засаду, где двое погибли, а один либо попал в плен, либо где-то отсиживался.

Ночью, с другой группой разведчиков, в лагерь прибыл раненый Луценко. Он рассказал, что на подходе к деревне Черный яр они были внезапно окружены немецкими автоматчиками. По команде Бойцова залегли в кювете, стали отстреливаться из автоматов и отбиваться гранатами. Уничтожили до десятка фашистов.

Бойцов дал команду отходить к лесу, но тут же был прошит пулеметной очередью. К нему на помощь бросился Ваня Самохвалов, но погиб от разрыва брошенной гранаты. Ее же осколками был ранен и Луценко, но ему все-таки удалось скрыться в лесу.

Наткнулись на него местные жители, приезжавшие за дровами. Они оказали десантнику помощь и спрятали в скирде соломы. Каждый день приносили продукты, перевязывали раны, а потом привели разведгруппу.

Все очень переживали гибель своих товарищей. Позже узнали, что крестьяне деревни Черный яр похоронили Бойцова с Самохваловым на своем кладбище. Чтобы отомстить за смерть боевых друзей, остальные уговорили Иванченко провести налет и разгромить немецкий склад боеприпасов, находящийся в четырех километрах севернее этой деревни. Его обнаружили партизаны, но уничтожить не смогли из-за отсутствия взрывчатки. Мнение по разгрому склада поддержал подпольный райком партии.

Провели ревизию всех взрывных средств. В наличии было триста килограммов взрывчатки, сотня немецких гранат и две канистры синтетического бензина. С этим боезапасом можно было провести две-три таких операции.

Легостаев, Книжников, Плюшкин, Сорокин и Гвоздилин в течение трех суток провели тщательную разведку склада. Изучили подходы к нему, состав караула, линии связи, количество и расположение боезапаса, а также пути отходы после диверсии. С учетом того, что склад располагался на трех площадках, а караульное помещение находилось в центре, командир принял решение налет осуществить четырьмя группами. По группе на хранилище и караулку. Кроме больных с ранеными, на операцию пошли все.

Уничтожение часовых было проведено тихо и без единого выстрела. Проходы в заграждении тоже сделали быстро. Тол заложили под штабеля мин со снарядами. Затем обрезали связь, подожгли бикфордовы шнуры и забросали окна караульного помещения гранатами.

На первом этаже раздались крики с воплями, а со второго немцы открыли по нападавшим ураганный огонь. Десантники тут же подожгли стены здания, заранее облитые бензином, и оно вспыхнуло свечей. А по дверям и окнам стали прицельно бить из пулеметов с автоматами. Враги, завывая, горели заживо. Командир приказал отходить.

Когда прогремели взрывы, отряд был от склада в нескольких километрах. Сделав большой круг по болотам, вечером вернулись в лагерь. В той операции двое бойцов были убиты, а восемь ранены. Анализируя ее, пришли к выводу, что в караульном помещении кто-то заметил диверсантов, успел предупредить охрану, которая и открыла такой сильный огонь.

Все понимали, что в любой момент немцы могут поднять крупное подразделение, прочесать лес и уничтожить отряд. Нужно было срочно менять место базирования. Однако и выходить из этого надежного укрытия было опасно, тем более что у десантников все было оборудовано для жизни и действий в зимних условиях. Имелись солидные запасы продовольствия и боеприпасов. На каждого бойца приходилось по два-три автомата и столько же пистолетов, достаточное количество патронов и гранат.

В отряде к этому времени насчитывалось более шестидесяти человек, не считая партизан. Для действий во вражеском тылу это была внушительная сила. Располагаясь в «Волчьих ямах», бойцы хорошо утеплили землянки, запаслись сухими березовыми дровами, чтоб было меньше дыма, оборудовали капитальный погреб для хранения продуктов. В километре от лагеря проходила лесосека, по которой местное население зимой перевозило дрова. Чтобы замаскировать подходы к месту базирования, от нее проложили изогнутую линию из валежин, идя по которым, можно было маскировать следы.

Хотя в отряде имелся неплохой запас продуктов, их потребляли экономно, живя практически впроголодь. Каждую ночь во снах ребята видели самую разнообразную еду. Каждодневное меню было примерно следующим: завтрак – каша пшеничная и отвар из хвои; обед – суп пшеничный с кусочком мяса и хлеба; ужин – кусочек сала или мяса, хлеб и отвар хвои. Часто этот рацион сокращался до минимума.

Особенно сложно было с медикаментами. В отряде было много раненых, но практически отсутствовали самые необходимые лекарства, такие как йод, бинты и вата. Решили достать их через партизан в одном из немецких госпиталей, где работали местные жители.

Через некоторое время партизаны доставили в отряд все необходимое, а также привели женщину-фельдшера, которую звали Екатерина Михайловна. Помимо оказания первой помощи она могла делать и несложные операции. За короткое время эта пожилая, но энергичная женщина избавила многих от фурункулов, простуды и вывела досаждавших всем насекомых. Десантники очень полюбили ее и называли попросту – тетей Катей.

За прошедшие месяцы Легостаев еще больше сдружился с Усатовым и немало удивлялся проявлявшимся у того способностям. Михаил словно был создан для тайной войны. Он активно принимал участие в разработке операций, высказывал весьма дельные предложения по их организации, с охотой ходил на самые опасные и ответственные задания. Именно стараниями Усатова в отряде был выявлен засланный агент гестапо, а еще разработан вопросник по проверке «окруженцев», а также местных жителей, желавших присоединиться к десантникам.

Обладал приятель и завидной интуицией, что не раз помогало обойти немецкие засады, упредить те или иные действия противника.

Командир тоже обратил внимание на способности неординарного сержанта и сделал его чем-то вроде своего заместителя.

– Из тебя бы получился хороший шпион, – сказал другу как-то раз Юрка, когда, вернувшись с задания, они грели руки у костра.

– Ты думаешь? – покосился на него Михаил.

– Уверен, – ответил Легостаев.

Когда ударившие ноябрьские морозы сковали все кругом льдом, было принято решение послать разведгруппу за озеро Селигер. Распложенное на северо-западе Валдайской возвышенности, оно имело береговую линию протяженность свыше пятисот километров и за ним, по непроверенным сведениям, наши войска держали оборону.

Иванченко тщательно готовил эту группу. Со всего отряда были собраны теплые вещи, заготовили отварного мяса, напекли ржаных коржей. Командиром группы был назначен Усатов. В нее вошли Сафронов, Легостаев, Бойко и Сорокин.

С трофейной немецкой карты на кальку перенесли все населенные пункты, леса, овраги, болота, грейдерные, а также проселочные дороги. Наметили места привалов и возможных ночлегов. Систематизировали в голове все имеющиеся разведданные о противнике, которые были добыты отрядом и партизанами. Записей делать не разрешалось. Из оружия взяли с собой автоматы ППШ с тремя дисками, по два пистолета, финки, а к ним по четыре гранаты.

Четырнадцатого ноября разведгруппа скрытно подошла к деревне Черный Яр и обнаружила, что немцы оборудовали долговременные огневые позиции чуть севернее, на возвышенностях. В их числе были капитальные ДОТы и ДЗОТы, густая сеть траншей и ходов сообщений. Танки с самоходными установками были зарыты в землю и хорошо замаскированы. По деревне прохаживались парные патрули, иногда проезжали автомобили с мотоциклами. В центральной ее части, в большом доме, над которым висел фашистский флаг со свастикой, располагалась комендатура.

– Да, хорошо укрепились, твари, – сказал по этому поводу Сафронов.

Спустя двое суток, перед рассветом группа подползла к одной из крайних изб, стоящей у самого озера. Днем видели там бородатого старика, который выходил несколько раз к погребу на огороде.

Дед встретил ребят приветливо, угостил вяленой щукой и напоил травяным чаем. А они взамен отсыпали ему немного соли, дали хлеба и отварного мяса. Затем хозяин рассказал, что на противоположном берегу Селигера действительно находятся войска Красной Армии, а прошлым вечером к нему заходили советские разведчики. Из чего следовало, что перебраться через замерзшее озеро можно. Группа решила переползти заснеженное озеро по-пластунски в полутора километрах правее деревни, в три часа ночи.

В назначенное время шестнадцатого ноября вышли на берег и с промежутком в несколько шагов поползли к противоположному берегу. Ширина озера в этом месте достигала полукилометра. Лед предательски трещал, что было не особенно приятно, но все-таки выдерживал тяжесть тел. Чтобы не провалиться в воду, увеличили между собой интервал вдвое.

Наконец, выбрались на противоположный берег, где, не вставая, огляделись. Вокруг было тихо, заснежено и пустынно. От осознания, что советских войск здесь нет, стало до слез обидно. Столько усилий, и все напрасно!

Впереди смутно темнел какой-то кустарник. Решили проверить. Как только, согнувшись, подобрались к нему, в воздухе прозвучал строгий окрик:

– Стой! Ложись! Иначе стреляю!

Часового разведчики не видели. Он, скорее всего, находился в окопе. Делать было нечего, легли. Сразу же последовала очередная команда:

– Выбросить оружие вперед!

Ее выполнили частично – автоматы положили перед собой, а пистолеты приготовили к бою.

Вслед за этим из кустов вышли сержант с солдатом в зимнем обмундировании, держа группу на прицеле.

– Кто такие?

Разведчики вскочили на ноги и, едва не сбив с ног, бросились обнимать и целовать обоих. Сержант с бойцом вначале даже растерялись. А парни радостно сообщили, что являются воздушными десантниками и возвращаются из вражеского тыла после выполнения задания.

Это было боевое охранение занимавшего оборону полка. Сначала вышедших сопроводили к командиру роты, затем батальона, а ночью доставили на повозке в штаб полка. Его командир, средних лет подполковник с усталыми от недосыпания глазами, встретил группу доброжелательно, приказал накормить гостей с «того света» и дать отдохнуть пару часов. А в восемь часов утра десантников пригласили в штаб. Там они доложили полковнику с комиссаром, кто такие и что им нужно срочно вывести за линию фронта весь отряд с группой партизан.

Во время беседы в землянку вошли еще два старших офицера. Как выяснилось, это были командир дивизии с начальником контрразведки. Усатов подробно доложил об отряде и основных заданиях, которые выполняли в тылу врага. Генерал сразу же заинтересовался количеством, дислокацией, а также вооружением противника. На карте десантники показали все известные им немецкие гарнизоны с оборонительными сооружениями, в том числе в районе Дубровки и Черного Яра.

Затем комдив попросил начальника контрразведки запросить штаб воздушно-десантных войск, чтобы с получением ответа решить вопрос о дальнейшей судьбе диверсионного отряда. Ребята поняли, что им пока не доверяют. Так и должно было быть. Ведь при них не было никаких документов.

– Нет ничего хуже, чем ожидать и догонять, – прогудел Бойко, когда разговор закончился и они вышли на свежий воздух.

– Это да, – согласились с ним ребята.

Следующим утром десантникам сообщили, что принято решение выводить отряд с партизанами за линию фронта на участке полка, а поэтому ночью группе предстоит вернуться на ту сторону. На прощание разведчики попросили газету с речью Сталина на торжественном заседании, посвященном 24-й годовщине Великого Октября, а еще топографические карты, спички и махорки.

С командованием полка договорились, что девятнадцатого – двадцатого ноября в два часа ночи они выведут отряд на берег Селигера, правее деревни Черный Яр и дадут одно мигание фонариком. Боевое охранение ответит двумя такими сигналами.

Благополучно преодолев по-пластунски озеро, группа за пять часов добралась до своей базы, хотя расстояние до нее составляло чуть ли не сорок километров. Взмыленные и запаренные прибыли в лагерь на рассвете. Часовые, увидев своих, пригласили к жарко потрескивающему костру и участливо поинтересовались – ну что, опять глухой номер?

По-видимому, услышав разговор, из землянки вышел Иванченко. Усатов дал команду, и вся группа встала по стойке «смирно».

– Товарищ командир! – Усатов приложил руку к ушанке. – Разведгруппа задание выполнила. В районе деревни Черный Яр форсировали по-пластунски озеро Селигер и на берегу встретились с частями Красной Армии. Разведданные доложили командиру дивизии полковнику Балашову. Нам приказано всем отрядом прибыть к месту перехода линии фронта девятнадцатого – двадцатого ноября в два часа ночи. Сигналы и пароли оговорены. Штаб воздушно-десантных войск подтвердил нашу принадлежность к 214-й Воздушно-десантной бригаде, о чем сообщил начальник контрразведки дивизии.

К этому времени весь отряд с партизанами был уже на ногах. Вернувшихся стали подбрасывать вверх, обнимать и целовать. Радость была неописуемой. А когда ребята передали Зорину десяток пачек махорки, курильщики грянули дружное «Ура!». Иванченко вручили три коробки папирос «Казбек», которые передал для него лично командир полка.

Возвращаясь в лагерь, разведчики стремились как можно быстрее сообщить товарищам о встрече с частями регулярной Красной Армии, и о каких-то боевых действиях, откровенно говоря, не думали. На середине пути они случайно увидели колонну из полутора сотен местных жителей, в основном молодых женщин и девушек, которых гитлеровцы гнали в сторону станции для отправки на работу в Германию. Сама группа предпринять ничего не могли. Но как только вернулась на базу, сразу же доложила об этом Иванченко. Усатов даже наметил план. Немецкую охрану без шума уничтожить, а всех освобожденных увести с собой за линию фронта.

Командир все это выслушал и, не задумываясь, сказал:

– Дорогие товарищи! Мы будем подлецами, если бросим наших советских людей в беде. Пусть даже ценой своей жизни, но спасти их попытаемся.

Кое-кто, особенно из бывших «окруженцев», стали было возражать. Мол, мы так долго пробивались к линии фронта, а теперь из-за этих баб все может пойти насмарку. Но тут Сафонов, Книжников, Зорин, Луценко и другие десантники почти в один голос заявили – надо спасать наших людей! Ведь мы для того здесь и воюем.

Их поддержал и находившийся в это время в отряде секретарь подпольного райкома. Он болел и растрогано произнес только одну фразу: «Спасибо, братцы».

Затем Иванченко пригласил Усатова с Зориным, Легостаева, Книжникова и Сафронова к себе, для разработки плана операции. Решили задействовать в ней пятнадцать десантников и пять партизан. Командира уговорили не принимать в этом участия, а готовить переход на «Большую землю». В итоге руководить операцией снова поручили Михаилу.

Все быстро экипировались, взяли необходимое количество боеприпасов и устроили засаду на пути следования колонны. Немцы вели себя беспечно, шли отдельной группой и о чем-то громко спорили. Их было чуть больше отделения. При грозном окрике Сафронова «Хенде хох!» гитлеровцы опешили, в результате чего были обезоружены и положены на снег. А женщины с девушками, не сдерживая радости, с криками бросились обнимать и целовать ребят. Фашисты воспользовались этим и попытались сбежать. Бойцы открыли вслед огонь на поражение. Последнего гитлеровца пуля догнала на опушке.

Затем быстро распределили освобожденных по группам и передали их партизанам, чтоб те укрыли у себя. Такое решение принял подпольный райком партии.

В отряд вернулись с чувством выполненного долга. Еще на десяток фашистов на советской земле стало меньше.

На сборы оставался только световой день. Вечером нужно было уходить в тяжелый, но очень радостный поход. Которого ждали так долго.

До выхода переварили в котлах все мясо, сложив в рюкзаки, по-братски разделили соль, крупу и сало. Подогнали одежду с оружием, заново перемотали портянки.

Как только в лесу сгустились сумерки, тремя группами двинулись в направлении линии фронта. Все расстояние прошли за шесть часов. Заветный сигнал подали на ту сторону в один час ночи двадцатого ноября 1941-го года. На него ответили. Отряд разделили на четыре группы, которые заняли по фронту около ста метров и, как муравьи, поползли по окрепшему льду Селигера в сторону своих. На заснеженном берегу всех встретил командир полка и офицеры контрразведки. Проводили до штаба дивизии. Там, разместив в сарае с соломой, начали вызывать по одному в Особый отдел.

Как потом разъяснили, отряд проходили «фильтрацию». Партизан с «окруженцами» сразу же разместили в другом месте. После собеседования в сарае появился майор-контрразведчик, в сопровождении пятерых солдат. Десантникам объявили, что по приказу Ставки военнослужащие, направлявшиеся с переднего края в тыл, должны сдавать свое оружие и боеприпасы.

Вслед за этим всех по одному стали приглашать к столу для сдачи личного оружия. Первым подошел Иванченко. Он положил на стол автомат, маузер и финку. Пистолет ТТ ему оставили. Лейтенант долго упрашивал майора оставить десантникам пистолеты и холодное оружие. Однако тот остался непреклонным. Тогда командир пошел к начальнику Особого отдела – жаль было расставаться с оружием, которое десантники получили еще в первый день войны в Марьиной Горке. Вскоре он вернулся и передал службисту записку. Майор ее прочел и объявил, что решено финки оставить всем десантникам, а пистолеты – только тем, за кого поручится Иванченко. Все вопросительно уставились на командира. Тот же взял лист бумаги, карандаш и, сев к столу, принялся составлять список. Туда лейтенант вписал всех десантников. Им вернули ставшим родным оружие, чему все были очень рады. Майор же по-дружески попросил не носить пистолеты на виду, ибо встречаются разные начальники, которые могут потребовать их сдать, так как обычным рядовым с сержантами пистолеты не положены. Парни сразу же все спрятали, а Иванченко предупредил, чтоб без его личного приказа оружие не применялось.

После этого, получив паек на двое суток, десантники тронулись на попутных машинах в город Верхний Волочок. Сборный пункт был назначен у железнодорожного вокзала. К вечеру прибыли на место. На перроне толкалось множество беженцев, спасающихся от немецкой оккупации.

Находясь три месяца в тылу врага, ребята привыкли говорить тихо, порой шепотом, что удивляло майора из контрразведки, который постоянно просил говорить громче. И теперь обычный вокзальный шум им казался чем-то необычным, словно из другой жизни.

Здесь, на станции, произошел случай, который мог иметь для отряда нежелательные последствия. Книжникова, с интересом разглядывавшего пассажиров, остановил у вокзала офицерский патруль. Майор и два младших лейтенанта. Старший, оказавшийся глуховатым, потребовал предъявить документы. Виктор тихо ответил, что они у командира.

Майор, не расслышав этих слов, посчитал его подозрительным и начал доставать из кобуры наган. Десантника же и след простыл – он отскочил в сторону и растворился среди пассажиров. Однако майор оказался старым служакой. По прожженному рукаву телогрейки патруль разыскал и повязал беглеца. Пришлось Иванченко долго и нудно убеждать начальника патруля, что это боец его подразделения. Наконец, дотошно проверив сопроводительную, тот согласился, буркнув «свободен», и приказал отпустить задержанного. С этого момента командир запретил ребятам вольно разгуливать по станциям.

В городе Бежецке, в запасном полку всем выписали документы, удостоверяющие личность, записав в них право ношения пистолетов и финок. С этого времени парни стали полноправными жителями «Большой земли».

Со склада им выдали новое зимнее обмундирование, включая полушубки с валенками и, погрузив на машины, отправили в деревушку, расположенную в трех километрах от райцентра Кесова Гора, где разместили по избам жителей. Туда же доставили на пятнадцать суток продовольствия, объявив отряду отдых.

Легостаев с Усатовым и Зорин попали на постой к разбитной солдатке по имени Татьяна и сразу же установили с ней контакт. Для чего Юрка с Мишкой нарубили у коровника гору дров, сложили их в высокую поленницу, а Колька, неплохо разбиравшийся в механике, отремонтировал настенные часы-ходики.

– Ну, ты, касатик, молодца, – довольно пропела хозяйка, наблюдая, как ожили на циферблате кошачьи глаза. – Сразу в избе веселее стало.

К ужину она накрыла стол в горнице. На нем исходила паром в чугуне отварная картошка, на блюде розовело крупно нарезанное сало, в двух глиняных плошках белела квашеная капуста, и золотились посыпанные луком соленые опята. Все это венчал ржаной каравай домашней выпечки и бутылка настоящей водки.

– С довоенной поры осталась, – протянула ее Татьяна Николаю, когда все уселись за стол.

Тот, сковырнув сургуч, выбил ладонью пробку и разлил водку по стопкам. Первую выпили за победу, и ребята навалились на еду. Давно такой не пробовали. Затем последовала вторая и завязалась душевная беседа. В основном говорила хозяйка, а гости слушали да поддакивали.

На следующее утро местный председатель, ввиду отсутствия в деревне мужиков, попросил десантников помочь колхозу в забое скота для нужд армии. Бойко с Луценко, Плюшкин и Сафронов отлично владели этим ремеслом и с радостью согласились. Еще бы – в отрядном котле появится дополнительный мясной приварок к скудному тыловому пайку.

При дележе ливера и требухи между колхозницами ребята впервые услышали, как залихватски матерятся женщины между собой. Вначале, смущаясь, многие даже уходили из помещения, но потом привыкли. Однако все-таки неприятно было слышать похабную матерщину в присутствии молодых девушек. Попросили стариков повлиять на таких женщин, и те очень быстро навели порядок. Предупредив наиболее рьяных, что принародно отстегают тех розгами.

Одна, самая красивая, по имени Кланя, не вняла предупреждению и действительно попала под розги самого председателя колхоза. С этого времени женщины, девушки и постояльцы вечерами пели задушевные песни. У правления собиралась послушать их почти вся деревня.

Начался июль, и десантников в спешном порядке вернули из лагерей в подмосковный город Люберцы. Их удивляло, что в такую жару приходится покидать прохладный лес и реку.

Все стало ясно на следующий день.

На партийном активе бригады выступил командир 1-го Воздушно-десантного корпуса генерал-майор Жолудев, сообщивший, что Ставкой Верховного Главного командования в связи с тяжелым положением советских войск на Сталинградском направлении принято решение из частей корпуса сформировать 37-ю Гвардейскую стрелковую дивизию и направить ее в срочном порядке под Сталинград. Командиром дивизии был назначен Жолудев, комиссаром – полковой комиссар Щербина, начальником политотдела – старший батальонный комиссар Буцол, а начальником штаба – полковник Брушко.

Формирование проходило быстро, за счет курсантов военных училищ. Это в основном были бойцы, уже участвовавшие в боях. Костяком соединения, как и ожидалось, стали десантники. Их рассредоточили по другим его частям, сохранив форму одежды и знаки различия.

Пришло время бывшим морякам-балтийцам расстаться.

– Ничего, братва, – сказал по этому поводу Коля Сафронов. – Мы все равно как бы вместе. Не будем забирать в голову.

– Не будем, – согласились остальные.

Усатова назначили комсоргом отдельного учебного батальона, присвоив воинское звание младшего политрука. Попытки вернуться к своим ребятам не увенчались успехом. Комиссар дивизии Щербина по этому поводу сказал так: «Служить надо там, где нужно Родине в настоящее время».

Учебный батальон формировался в основном из десантников и курсантов Кировского артиллерийского училища. Его командиром был назначен капитан Коноплев, комиссаром – старший политрук Романенко, парторгом – политрук Бородулин.

«Уж не родственник ли комиссар нашему бывшему ротному?» – подумал Михаил. Оказалось, нет, всего лишь однофамилец.

Батальон получился сплоченным и дружным, правда, за исключением Усатова, в боях не бывавший. Свободного времени практически не стало. Шла усиленная работа по сколачиванию боевой единицы, созданию в ротах партийных и комсомольских организаций. Среди личного состава подразделения насчитывалось тридцать пять процентов коммунистов и шестьдесят процентов комсомольцев. Остальные – беспартийные. Была поставлена задача в короткий срок подготовить и выпустить первую партию младших командиров. Занятия шли по специально разработанным программам. Наиболее подготовленных курсантов выпускали досрочно командирами отделений и взводов, а на их место сразу же подбирали наиболее грамотных солдат из полков дивизии.

Первое время питание курсантов было организовано из рук вон плохо. Оно осуществлялось на фабрике-кухне завода имени Ухтомского. Приготовление пищи желало быть лучше, да и по количеству ее не хватало. Задерживалась доставка полевых кухонь.

За ними в тыл Романенко направил парторга Бородулина. Афанасий Васильевич был исключительно «пробивным» человеком и через двое суток новенькие кухни уже попыхивали ароматным дымком из котлов во дворе школы. Питание сразу улучшилось. Этому способствовало и то, что курсанты, занимаясь ориентированием на местности, набрели в лесу на выводок диких свиней, которых перестреляли. В результате к пайку все получили дополнительный мясной приварок.

Наконец была получена долгожданная команда грузиться в эшелоны. Батальон, в котором теперь служил Усатов, был в одном составе со штабом и политотделом дивизии. Перед посадкой в вагоны всем вручили гвардейские знаки, очень похожие на ордена, что стало настоящим праздником.

Советская гвардия родилась в ходе Смоленского сражения под Ельней в сентябре 1941-го. Тогда в результате контрудара Западного и Резервного фронтов впервые была разгромлена крупная группировка противника, а город освобожден. Четыре мотострелковые дивизии «…за боевые подвиги, организованность, дисциплину и примерный порядок» приказом НКО СССР № 308 были переименованы в гвардейские. Так что полученное звание обязывало.

Личный состав не знал, куда следует, но по названиям станций скоро определил, что на юг, в сторону Сталинграда. Весь путь прошел достаточно спокойно, без налетов вражеской авиации. Однако на станции Качалинская эшелон попал под бомбежку, которая, к счастью, оказалось неприцельной – зенитные батареи, открыв заградительный огонь, отогнали противника. Этот первый воздушный налет, заставил многих офицеров с солдатами стать более осмотрительными, четко и быстро выполнять команды по рассредоточению и подбору укрытий.

На станции бойцы выгрузились, через офицера штаба дивизии старшего лейтенанта Ракицкого получив приказ – командиру батальона срочно выдвигать подразделение в район хутора Хлебный, для занятия там обороны. На месте следовало оборудовать огневые позиции, ходы сообщений и ждать дальнейших указаний. Батальон находился в резерве командира дивизии.

К казачьему хутору подошли поздним вечером, по холодку и сразу же принялись возводить укрепления. Разбирали сараи, пустующие дома, рубили лес для строительства огневых точек с блиндажами. К рассвету значительную часть работ выполнили и провели их маскировку. В это время в батальон прибыл начальник штаба дивизии полковник Брушко. Это был опытный десантник, смелый, волевой и грамотный в военном отношении. Он обошел позиции, сделал ряд замечаний по строительству укреплений и передал указание командира дивизии занять оборону на высоте с отметкой 130.3. Она играла ключевую роль на этом участке, и удержание ее в руках не давало противнику возможности контролировать переправу через реку Дон. Оборону высоты поручили роте старшего лейтенанта Горемыкина. С ней туда ушел и комиссар Романенко. А уже вечером на высоту двинулись немецкие танки с мотопехотой. Завязался жестокий бой, в ходе которого Горемыкин был тяжело ранен, а политрук Горелов убит. Романенко, приняв командование ротой, запросил подкрепление.

Усатову приказали взять взвод пулеметчиков и срочно прибыть на помощь комиссару. Там до подхода основных сил 118-го гвардейского полка рота и удерживала высоту. В бою противник потерял четыре танка и более двух сотен автоматчиков.

С прибытием основных сил полка рота была снята с высоты, после чего вернулась в хутор, где включилась в постройку оборонительных сооружений. Дополнительно устраивались блиндажи с землянками, рылись стрелковые ячейки.

На рассвете следующего дня противник, подтянув свежие силы и проведя бомбежку, а затем артиллерийский налет, вновь попытался овладеть высотой с хутором. На этом участке немцами было введено в бой более тридцати танков при поддержке двух мото-полков пехоты. Разгорелось ожесточенное сражение.

Две бронированные колонны Т-4 появились с обеих сторон высоты и, урча моторами, двинулись фронтом на подразделение. Расстояние между ними и позициями батальона быстро сокращалось. Волнение нарастало. Романенко смотрел на катящую к ним лавину металла, не отрываясь. Глаза прищурены, губы плотно сжаты. Команды были излишни.

Точно по сигналу со всех позиций навстречу обнаглевшему врагу хлестнуло море огня. В трескотне пулеметов с автоматами ударами молота загрохотали орудия, хлестко ударили бронебойки и минометы. Сначала задымил один, потом второй, за ним третий танк. После точных попаданий зажигательных пуль вспыхнули, как факелы, несколько автомашин с пехотой, и обезумевшие гитлеровцы заметались по полю.

– Горят! Горят! Бей фрицев! – возбужденно кричали бойцы, поливая тех свинцом.

Боевой порядок фашистов расстроился. Группа немецких танков, лязгая гусеницами, пошла прямо на высоту. Это была их ошибка. Там, замаскированные в кустах, стояли три противотанковых пушки 118-го полка.

Подпустив бронированные чудовища поближе, артиллеристы открыли по ним беглый огонь и подожгли шесть машин. Оставшиеся, огрызаясь из своих орудий, отползли, а затем повернули вспять. Минометчики залп за залпом накрывали немецкую пехоту. На поле боя, в густых клубах дыма чадно горели уже более пятнадцати танков, множество грузовых автомобилей и мотоциклов. Враг явно просчитался.

Не испугались гвардейцы-десантники ни сильной последующей бомбежки, ни новой лобовой атаки. Позиции прочно оставались в их руках. День уже клонился к вечеру, но бой не ослабевал. Фашисты, обозленные неудачей, предприняли очередное наступление на участке, где оборонялась рота Нестерова, пытаясь обойти ее с фланга, прорваться в лощину, а затем выйти к переправе.

Вспыхнула ожесточенная схватка. Прикрывающий фланг станковый пулемет был разбит. Часть вражеских автоматчиков уже просочилась в лощину, рядом с которой находился желанный мост.

Романенко взглянул на Усатова, и тот все понял.

Вместе с Горшковым они подняли взвод автоматчиков, который находился рядом и с криками «Ура! За Родину! Вперед!» ударили во фланг наступавшим гитлеровцам. Завязалась рукопашная схватка, в ход пошли финки, кинжалы и автоматы.

Немцы не ожидали столь сильного удара. Вся их группа была расчленена, а затем полностью уничтожена.

Когда бой закончился, Миша Андреев рассказал, что взвод автоматчиков, которых подняли в атаку, состоял из десантников, побывавших на заданиях в тылу врага. Все они были смелыми, решительными бойцами, в совершенстве владевшими воинским мастерством. И поэтому ринулись на немцев без колебаний.

Первого из них заколол трофейным кортиком командир взвода Алексей Горшков, а потом началась общая свалка. Стрелять было сложно – все смешалось. И дело решили финки с саперными лопатками, которыми десантники владели лучше врагов. Некоторые из них в отчаянии поднимали руки, но таких не щадили.

– Я уложил пятерых фашистов, – подытожил рассказ Андреев, – но один здоровенный фельдфебель лягнул меня ногой так, что до сих пор бок ноет.

– И где ж теперь тот фельдфебель? – поинтересовались ребята.

– Да там и лежит, гад, – кивнул в сторону Михаил, – я его руками задавил. Потом их еле разжал, наверное, разозлился сильно…

После восстановления положения взвод десантников-автоматчиков, собрав немецкое оружие с боеприпасами, вернулся на командный пункт батальона. Вечером на взгорке похоронили четырех своих товарищей, погибших в этом бою. Забив в головах дубовый столб с затесом, на котором химическим карандашом написали их фамилии.

Несколько слов о командире этого взвода, главном старшине Алексее Горшкове. До войны он служил на Черноморском флоте в дивизионе главного калибра крейсера «Червона Украина». В конце 1941 года был ранен и эвакуирован в тыловой госпиталь. После выздоровления, через пересыльный пункт направлен в 211-ю Воздушно-десантную бригаду, выбрасывался в тыл врага в район Калуги. Там был вторично ранен и после госпиталя вернулся во вновь формируемую 37-ю Гвардейскую стрелковую дивизию, где и был назначен командиром взвода автоматчиков Отдельного учебного батальона. Под гимнастеркой Алексей носил флотскую тельняшку, а в вещевом мешке бескозырку. Он был высокого роста, красивый, очень сильный и ловкий. Когда ходил в атаку – расстегивал ворот гимнастерки, а на голову надевал бескозырку с муаровой лентой. Отличался беспредельной храбростью и решительностью. Усатов подружился с Алексеем настоящей флотской дружбой. Оба любили пострелять из трофейного оружия или устроить рукопашный бой, за что не раз получали нагоняи от начальства.

В течение нескольких дней противник предпринимал попытки овладеть переправой, но стойкость гвардейцев не была сломлена. Однако обстановка была крайне напряженной. На их участке немцы сосредоточили значительное число танков, артиллерии, минометов и живой силы. По данным воздушной разведки, в район оврага Обливной они подвезли массу боеприпасов и мостостроительной техники. Из этого следовало, что фашисты планируют своими силами наводить переправы.

Командир дивизии, зная обстановку в зоне своих действий, понимал, что удержать противника частями соединения на небольшом и слабо укрепленном рубеже без поддержки танков с авиацией будет сложно, и принимал все меры, чтобы выполнить поставленную перед ним задачу.

Командование Сталинградским фронтом правильно оценив обстановку, передало приказ: «Дивизии немедленно перейти к обороне на восточном берегу реки Дон, в районе участка станиц Иловайская – Качалинская, на фронте протяженностью тридцать два километра. После перехода наших войск и техники на восточный берег Дона мост взорвать». Ознакомившись с ним, многие офицеры и солдаты учебного батальона вначале подумали, что это какие-то вражеские происки.

– Получается, снова отступаем, – горько сказал по этому поводу Усатову Горшков. – Сколько можно?

– Да, пора бы и остановиться, – сжал губы Михаил.

Комиссар Романенко срочно выехал в политотдел дивизии, чтобы во всем разобраться. А там ему ответили: «Ты уже пятый выясняешь, нет ли здесь предательства. Приказ есть. Он правильный, обсуждению не подлежит и требует выполнения». При этом комиссар дивизии Щербина обратил внимание на необходимость быстрой переброски войск и оборудование новых огневых позиций.

– Нужно зарыться в землю, – отметил он. – День и ночь внимательно следить, как бы немцы не форсировали реку. Позаботьтесь, чтобы бойцы были сыты и хорошо отдохнули. Впереди будут тяжелые бои, и мы должны выстоять. Готовьтесь к этому.

В батальоне возвращения Романенко ждали с нетерпением. Он появился неожиданно, на взмыленной лошади. Сразу же собрал на совещание командиров рот, взводов и политруков.

– Приказ подлинный, – сообщил им. – Готовьте людей к переправе на восточный берег. Там сразу же будем по-настоящему зарываться в землю. Переправу начнем, как только стемнеет. Нужно, чтобы противник не заметил отхода. Боевое охранение снять в последнюю минуту. Контроль за его отводом возлагаю на товарища Андреева, который доложит мне лично о переходе через мост последнего солдата.

С наступлением сумерек батальон начал скрытно готовиться к отходу на восточный берег.

В это время, левее высоты 130.3 возникла сильная ружейно-пулеметная стрельба. Не сразу поняли, что происходит, но из доклада командира третей роты старшего лейтенанта Шарова узнали, через боевые порядки немцев с боем прорывается из окружения большая группа красноармейцев.

Романенко приказал Шарову усилить бдительность в целях исключения возможной провокации. Для подкрепления в роту был послан взвод автоматчиков Горшкова, к которому присоединился и Усатов. На подходе к позициям роты встретили целую лавину бойцов с командирами 39-й Гвардейской стрелковой дивизии. Все они были разгорячены боем, несли пулеметы, минометы и даже катили три «сорокопятки» с остатками боезапаса. Некоторые сразу же попытались форсировать Дон, но их вернули и направили к переправе, которая находилась рядом. Всего из окружения вышло более шестисот человек.

Учебный батальон снялся с позиций только к рассвету. Он занял оборону во втором эшелоне, с задачей выпустить первую партию младших командиров. Романенко без согласования с комиссаром и штабом дивизии приказал отобрать из числа перешедших, сотню наиболее подготовленных красноармейцев для пополнения батальона, которые бы частично заменили направленных в другие подразделения командиров. После этого имел очень неприятный разговор с командиром и комиссаром дивизии, а также в политотделе армии. И только былые заслуги, проявленные в боях, спасли его от сурового наказания. Военнослужащие, вышедшие из окружения согласно установленному порядку, проверялись Особым отделом, поскольку имелись случаи внедрения вражеской агентуры из числа предателей в группы «окруженцев». А поэтому, отбирая кандидатов на учебу в батальон, особое внимание обращали на отзывы о них сослуживцев и, в первую очередь, в боевой обстановке. При малейших невыясненных вопросах от кандидата отказывались.

Но «прокол» все же случился. В Учебный батальон по рекомендации командования вышедшего из окружения полка был взят с согласия политотдела армии некий Коваль. Его определили на должность политрука роты. Это был подтянутый, молодцеватый и общительный человек. В батальон он пришел с большим желанием. Пока находились во втором эшелоне, дела у назначенца шли блестяще. Новый политрук проявлял отеческую заботу о бойцах, грамотно организовывал политико-воспитательную работу. Правда, комсорг роты Саша Голубев рассказал Усатову, что Коваль панически боится немецких самолетов и при их появлении непременно прячется в укрытие. Между ними по этому поводу состоялся разговор, и политрук обещал побороть свой страх.

В скором времени батальону пришлось выдвинуться на передний край обороны, по которому противник нанес несколько массированных авиационных и артиллерийских ударов. А под их прикрытием попытался навести понтонную переправу. Правда, не удалось – наши артиллеристы разнесли ее в щепки. Последовали новые авиационные и артиллерийские налеты, да такие, что горела земля. К берегу немцы подтянули несколько десятков «амфибий» для переброски десанта. Напряжение с каждым часом нарастало.

Из резерва командира дивизии батальону придали пулеметную роту, которая с ходу вступила в бой. В это время фашисты уже пытались форсировать Дон. На участке обороны первой роты, одной «амфибии» даже удалось приблизиться к берегу и высадить на него до двух десятков солдат.

В бой вступил взвод автоматчиков Горшкова. Через час все гитлеровцы были уничтожены. При этом особо отличились сам Горшков, Володя Завьялов, Николай Зайцев и Гриша Горбань.

К ночи стрельба немного стихла, смогли проверить наличие личного состава. За этот тяжелый день батальон потерял убитыми и ранеными более шестидесяти человек. Убитых со всеми воинскими почестями похоронили, а тяжелораненых отправили в медсанбат, где круглосуточно оперировали главный хирург Фатин и его молодой помощник Миша Гулякин.

В это время командир третей роты Шаров доложил, что в подразделении отсутствует Коваль – его искали в заваленных блиндажах, землянках и траншеях, но не обнаружили. А на следующий день позвонил начальник Особого отдела полковник Флягин и сообщил, что тот задержан в тридцати километрах от линии фронта как трус, бежавший с поля боя. За что подлежит суду военного трибунала. Это было позором для батальона, но и хорошим уроком на будущее. Отбор в подразделение стал еще более жестким.

Тяжелые бои продолжались еще несколько дней. Фашистам так и не удалось переправиться через Дон в полосе обороны дивизии. Гвардия стояла насмерть. Над полем боя, заваленном вражескими телами, слался горький дым, попахивало мертвечиной.

Не сумев прорваться в излучине Дона, гитлеровцы стали накапливать силы на плацдарме у хутора Вертячьего и утром 23-го августа нанесли массированный удар в направлении Россошки, а их танковые и моторизованные дивизии устремились к Волге.

1-го сентября был получен приказ Военного Совета фронта № 4, который требовал стойко оборонять рубежи: «…Ни шагу назад! Военный Совет требует от всех бойцов, командиров и политработников, от всех защитников Сталинграда беззаветной храбрости, стойкости и геройства в борьбе с зарвавшимся врагом…»

Поредевший и смертельно усталый учебный батальон продолжал удерживать занятый рубеж. Береговая линия вся была изрезана окопами, стрелковыми ячейками и ходами сообщения. Недавно зеленые кустарники иссечены осколками с пулями, опалены взрывами. Гитлеровцы с задонских высот хорошо просматривали советские позиции. Гвардейцы тоже бдительно следили за противником и брали на прицел все подозрительное на вражеском берегу. Часто вспыхивали артиллерийские и минометные дуэли, которые затягивались до темноты. В такие моменты батальонный командный пункт, расположенный в двух землянках у входа в овраг, вздрагивал, и мелкие кусочки земли с песком сыпались с наката прямо за ворот гимнастерки.

Ночью наступало затишье, когда можно было пройти в роты – доставить туда пищу, боеприпасы, письма и газеты. А еще вынести раненых и похоронить убитых. Утром снова взрывы, пальба, новые потери… Но курсанты уже привыкли к тяжести фронтовой жизни и несли эту нелегкую ношу мужественно и с честью.

В день получения вышеназванного приказа Военного Совета фронта в батальон прибыл комиссар дивизии Щербина. Он ходил по траншеям и беседовал с личным составом. Комиссар умел найти нужные слова для каждого солдата с командиром. Основой его учебы был личный пример. Когда было нужно, комиссар сам ложился за пулемет, из которого вел прицельный огонь по врагу. Снимал из снайперской винтовки зазевавшихся фашистов. Стрелял полковник безупречно. Если требовала обстановка, Петр Васильевич поднимался в атаку вместе с бойцами. За все эти качества комиссара глубоко любили и уважали. Проявил он себя и в этот раз.

С наступлением рассвета немцы открыли по позициям батальона ураганный огонь и стали подтягивать «амфибии» для переброски на восточный берег. Место они выбрали удачное – на стыке третей роты с ротой 118-го полка. Обстановка складывалась очень напряженно.

Пулемет на левом фланге был разбит снарядом, и противник в этом месте мог высадиться на берег.

Щербина приказал перебросить пулеметную роту на угрожаемый участок. Однако ее командира лейтенанта Баева тяжело ранило, что вызвало заминку. Щербина приказал Усатову принять командование пулеметчиками и срочно восстановить положение. На прощание сказал: «Мы тебе поможем, сынок. Удачи».

Бывший моряк выполнил, что требовалось. Часть немцев перебили на подходе, в воде, а остальных, которые смогли высадиться – в рукопашной схватке на берегу. В ней принимал участие и комиссар. После боя, утирая рукавом потное лицо, он поинтересовался:

– Миша, сколько немцев ты уничтожил в этой схватке?

– Да я как-то не считал, – пожал плечами Усатов. – Не было времени.

– А по моим подсчетам шесть, – чуть улыбнулся комиссар. – Для моей подстраховки ты и моих добивал. За что тебе большое спасибо, – крепко пожал руку.

Комдив Жолудев, предвидя возможность нового удара врага в районе станицы Трехостровской, приказал перебросить сюда свои резервы, артиллерию, а также часть сил из других полков, сосредоточив на опасном фланге почти половину всего соединения.

На следующее утро гитлеровцы начали ожесточенную атаку со стороны Нижнего Акатова, пытаясь прорваться в тыл дивизии. Они захватили рощу и начали обходить 114-й полк с фланга. Казалось, еще одно усилие и немцы захватят очень важную высоту с отметкой 110.2. А это поставит всю оборону в тяжелейшее положение.

Кровопролитные бои продолжались каждый день, но противник явно слабел и уже меньше использовал свои авиацию и танки. Почти прекратились его упорные попытки форсировать реку. Командование дивизии поставило перед личным составом задачу о взятии «языка». Он был необходим для выяснения дальнейших планов врага. Задача была сложной, поскольку предстояло форсировать Дон, проникнуть в немецкие порядки, а затем, захватив пленного, вернуться назад.

Разведрота дивизии предприняла несколько таких попыток, но все они закончились неудачно и с большими потерями.

Тогда в батальоне приняли решение собрать комсомольский актив, наиболее опытных разведчиков и побеседовать с ними, как выполнить боевую задачу. Узнав о проведении актива, туда прибыл Щербина, со своим помощником по комсомолу Афоней Бородулиным. Комиссар сразу потребовал, чтобы высказывались откровенно. Разговор получился деловой и полезный.

Бывалый десантник Николай Грачев предложил нарезать стеблей подсолнухов, очистить находящиеся в них полости, а затем, используя для дыхания, устроить засаду в месте, откуда немцы берут из реки воду. Захваченному пленному тоже сунуть в рот полый стебель и тащить назад под водою.

Главный старшина Горшков изложил свой вариант: наловить рыбы, залить лодку водой и выпустить ее туда. А лодку с привязанным снизу тросом, закрепленным на барабан трактора, направить к вражескому берегу. Днем немцы увидят добычу, а ночью придут за ней и заберутся в ловушку. Ее останется только быстро подтянуть дизелем обратно.

После некоторых споров был принят вариант Горшкова, но с одним уточнением. В плавсредство решили поместить настороженный волчий капкан, замаскировав его на корме. Расчет заключался в том, что немец заберется в лодку и непременно попадет в стальные зубья. Тогда запускается мотор, трос наматывается на барабан и тащит суденышко к нашему берегу. Где в камышах ее встречают Горшков с Андреевым.

План немедленно доложили командиру батальона, а тот – штабу дивизии. Его лично рассмотрели Жолудев со Щербиной. Утвердив с одним дополнением: как только немцы засекут отход лодки, нанести по их огневым точкам внезапный артиллерийский удар.

Днем «упущенную» лодку с донскими чебаками почти прибило к вражескому берегу, но сразу немцы к ней не полезли. Только поздним вечером двое солдат, прячась в кустах, спустились к урезу воды и, убедившись, что в лодке никого нет, осторожно влезли с кормы на борт. Почти сразу раздался громкий крик. Участники операции запустили мотор, и трос потащил посудину к своему берегу.

На ней этого сразу не заметили, поскольку возились с попавшей в капкан ногой одного из вояк, фельдфебеля. А когда хватились, солдат попытался сигануть за борт, но оказавшийся в беде фельдфебель схватил его за плечи и не отпускал. Так в «дружеских объятиях» их и взяли. Помог и своевременный артналет – фашисты не успели открыть огонь по лодке.

Пленных впихнули в уже поджидавшую на берегу бронемашину и увезли в штаб. Где их лично допросил сам генерал, с переводчиком Николаем Сидоровым. Как потом выяснилось, фельдфебель сообщил очень важные сведения о готовящейся отправке под Сталинград двух танковых соединений, дивизиона амфибий, а также пехотного соединения.

Командование фронтом приняло решение провести ряд контратак на участке дивизии, имея целью сковать как можно больше сил противника и не дать ему осуществить переброску. Эти операции увенчались успехом, и соединение овладело господствующими высотами на западном берегу Дона. На одной из них во время короткой передышки Михаил встретился с Легосатевым и Зориным. Чему все несказанно обрадовались. Ребята служили в разведке 114-го полка, куда собирались переводить Бойко с Сафроновым. По такому случаю, бывшие подводные диверсанты, распили в землянке фляжку трофейного шнапса.

– Больше из наших никого не встречали? – поинтересовался при этом Михаил.

– Месяц назад пересеклись с Книжниковым, – ответил Легостаев. – Они с Плюшкиным теперь в истребительном дивизионе.

– А Вололю Шаулина, по слухам, ранили и отправили в тыл, – добавил Зорин.

На прощание ребята крепко обнялись, и Юрий подарил Михаилу немецкий цейсовский бинокль в кожаном футляре.

Тяжелые бои, разгоравшиеся на подступах к Сталинграду, вынудили командование фронтом срочно передислоцировать 37-ю гвардейскую дивизию в город, где она заняла оборону в районе Тракторного завода и завода «Баррикады». Первый, носивший имя Феликса Дзержинского, с началом войны перешел на выпуск и ремонт танков, а также самоходных артиллерийских установок. Второй изготовлял артиллерийские орудия и боеприпасы к ним.

На подходе к Сталинграду бойцы увидели страшное зарево пожаров. Особенно тяжело было смотреть, как пылает нефтебаза. Черный маслянистый дым поднимался до небес и стелился по горящей Волге на десятки километров.

Дивизию перебросили катерами на правый берег, где она сразу же приступили к постройке оборонительных рубежей в районе стадиона и Стахановского проспекта. Почти всех курсантов учебного батальона, присвоив сержантские звания, назначили в полки командирами взводов и отделений. Взамен получили новое пополнение, в основном из батальонов выздоравливающих. Пришли бойцы, в большинстве уже побывавшие в боях, но были и молодые, необстрелянные солдаты. Они прибывали, как правило, из Средней Азии – казахи, узбеки, таджики.

Многие не знали русского языка и поэтому не понимали команд.

Усатову, немного владевшему казахским языком, пришлось немало поработать с этими ребятами. В результате они привязались к своему комсоргу и ходили за ним толпой, называя между собой «кырмызы бастык», что означало красный начальник. С этими бойцами Михаилу пришлось ходить врукопашную. Дрались они смело, напористо и отбили несколько атак противника в районе стадиона.

Для участников обороны Сталинграда, самым тяжелым днем было 14-е октября 1942-го года. С рассветом гитлеровцы начали жестокую артиллерийскую подготовку, которая усилилась бомбардировкой с воздуха. На смену одной гудящей волне самолетов немедленно появлялась другая. Практически в полосе обороны 37-й гвардейской дивизии на подступах к тракторному заводу самолеты бомбили без перерыва с утра до вечера. Тучи взлетающей вверх земли, обломки укрытий, смешанные с огнем и клубами дыма, застилали весь горизонт. Кругом доносились крики, стоны раненых и умирающих.

Днем стало темно, словно ночью. Артиллерийские и бомбовые удары фашистов продолжались около четырех часов. Казалось, что ничего живого на позициях уже не осталось. Однако, когда началась атака противника, из развалин и щелей выползли оставшиеся бойцы и встретили врага смертельным шквалом огня. Десятки гитлеровских танков двинулись на позиции. Гвардейцы встретили их мужественно.

Николай Зуев из противотанкового ружья уничтожил три вражеских танка и две автомашины с пехотой. А когда был ранен, из его оружия инструктор политотдела Василий Валуйский поджег еще танк и бронемашину. Помощник начальника политотдела по комсомолу политрук Афанасий Бородуллин двумя связками гранат подорвал самоходное орудие с гаубицей. Григорий Усачев из противотанкового ружья уничтожил штабной автобус, полный фашистов.

Особенно тяжелая обстановка сложилась в районе 109-го гвардейского полка, которым командовал гвардии подполковник Омельченко. Приняв на себя основной удар, подразделение оказалось в труднейшем положении. Только в первом эшелоне немцев наступало более шестидесяти бронированных машин при поддержке трех моторизованных полков пехоты. Для оказания Омельченко помощи, в район стадиона тракторного завода был срочно переброшен отдельный учебный батальон. Курсанты дрались мужественно, не один раз ходили в рукопашные схватки. За двое суток, вместе с полком уничтожили более двух десятков бронированных чудовищ, самоходных орудий и до двух рот гитлеровцев.

Образцы смелости и героизма проявили курсанты Иван Шкодин, Петр Зеленуха, Джумабек Сикиров и Галуст Харибян из взвода Юдина. Сам Юдин подорвал себя и окруживших его гитлеровцев гранатой. В ходе этих боев, исполнявший обязанности командира батальона лейтенант Багрицкий был тяжело ранен, погибли командиры взводов Гладков, Юдин и Лобанов. Парторга Бородуллина перевели в политодел дивизии, назначив помощником начальника политотдела по комсомолу.

Усатову пришлось исполнять должности комиссара и парторга. После ранения Багрицкого ему позвонил комиссар дивизии и передал приказ Жолудева – принять командование батальоном. А еще добавил: «Мы будем тебе помогать, но надо, Миша, во что бы ни стало сдержать врага, не пропустив его к Тракторному заводу. Это наша единственная задача, и поставил ее лично товарищ Сталин. Так что держись, сынок. Мы в тебя верим».

– Постараюсь оправдать, – ответил Михаил, передав чумазому связисту трубку.

Командный пункт батальона вместе с пулеметной ротой, да и остальные подразделения были рядом. За ночь оставшиеся в живых бойцы под руководством Усатова построили из подсобных средств новые огневые позиции для пулеметов с минометами, личный состав зарылся в землю. Для телефонистов с наблюдателями и раненых в разрушенном кирпичном складе оборудовали блиндаж.

15-го октября в восемь утра, противник возобновил интенсивные атаки. Только на стык учебного батальона и 109-го полка немцы бросили семнадцать тяжелых танков. Схватка была неравной, но гвардейцы оборонялись самоотверженно. На поле боя горели одиннадцать бронированных машин, а вражеская пехота залегла под шквальным огнем минометов и пулеметов с автоматами.

Расстояние до немецких окопов составляло тридцать-сорок метров, и бойцы забрасывали их гранатами. Каждый метр земли обходился для сражающихся большой кровью. В учебном батальоне оставалось в наличии всего несколько десятков бойцов, половина из которых были ранены, но продолжали вести бой.

Один из эпизодов Усатову запомнился особо – своей жертвенностью и волей к победе.

Когда один из фашистских Т-4, смяв расчет ПТР[36], развернулся на нем и пошел вдоль окопа, поливая все живое из пулеметов, за его кормой, из развороченной земли вылез окровавленный бронебойщик. Вместо одной руки у него были ошметки, а в другой он держал противотанковую гранату. Вырвав зубами чеку, боец из последних сил метнул ее вслед и сник. Одновременно громыхнул взрыв (бронированное чудовище тряхнуло), а из моторного отсека повалил дым, за которым плеснуло пламя. Танк дернулся и встал, а на башне откинулись люки, из которых стал выпрыгивать экипаж.

– А-а-а! – в ярости закричал Михаил, всаживая в фашистов очереди из ручного пулемета.

К вечеру этого дня противник, сделав перегруппировку, мощным танковым клином вошел в разбитый двор тракторного завода. Часть его танков с автоматчиками просочились к командным пунктам полков и дивизии. Рядом была Волга.

После завершения этих боев остатки учебного батальона по приказу командира дивизии Жолудева были переданы в 109-й полк. Усатова же перевели в политотдел дивизии, где он выполнял отдельные поручения командира и комиссара соединения. Часто бывал в полках, батальонах и ротах, где создавалась сложная обстановка или выходила из строя связь.

Еще проходя службу в 211-й Воздушно-десантной бригаде, Михаил подружился с заместителем начальника политотдела бригады Иваном Андрущенковым. Дружба эта началась перед заброской во вражеский тыл. Зная, что Усатов дважды побывал за линией фронта, он проявлял большой интерес к особенностям боевой деятельности в тылу противника. Друзья подолгу задушевно беседовали, поскольку во вражеском тылу встречаться не приходилось. Вскоре Михаила ранили и эвакуировали в госпиталь, а Иван после возвращения из-за линии фронта навестил его там.

– Это для тебя, держи, – вручил приятелю несколько плиток шоколада. – С той стороны, бразильский.

– Спасибо, – ответил Михаил и ту же разделил подарок с другими лежавшими вместе с ним в палате ранеными.

За боевые подвиги при выполнении заданий в тылу врага Андрущенков был награжден орденом Ленина. Усатов его по-братски поздравил.

В конце октября, находясь в блиндаже комиссара Щербины, Михаил узнал, что несколько минут назад Иван погиб, а тело его находится в доме, который к утру по-видимому будет занят немцами. Вместе с Бородулиным стали уговаривать комиссара попытаться перенести тело товарища к переправе и там достойно похоронить. Как героя.

– Так и быть, – чуть подумал Щербина. – Идите.

Ночью около трех часов они с Афанасием, укрываясь в развалинах и воронках, по-пластунски ползли к тому месту.

Немцы, периодически запуская осветительные ракеты, озаряющие мертвенным светом истерзанную землю, заметили передвижение и открыли шквальный огонь. Тем не менее до дома оба добрались целыми, завернули погибшего товарища в плащ-палатку и доставили его к переправе. Где Андрущенков был предан земле с воинскими почестями.

Утрата боевых друзей, вместе с которыми не раз смотрел смерти в глаза, делил радость и горе, которые, рискуя жизнью, спасали тебя, воспринималась очень болезненно и тяжело. Оставляя зарубки на сердце.

Между тем кровопролитные бои в Сталинграде продолжались. Фашисты, используя резервы, овладели Тракторным заводом, вернее тем, что осталось от него. Это была тяжелая утрата. Она усугублялась еще и тем, что никто из гвардейцев с территории завода ни на пядь не отступил. Все они погибли в неравном бою, выполняя приказ «Ни шагу назад!».

Спустя несколько дней, по решению Ставки Верховного Командования, остатки дивизии отводились на формирование. Ее сменила переброшенная из Сибири дивизия генерала Людникова. Передача позиций прошла организованно и без потерь.

– Держитесь, братцы, – говорили на прощание сибирякам оставшиеся в живых бойцы.

– Будет праздник и на нашей улице.

Последними уходили из Сталинграда на найденной бойцами лодке комиссар дивизии Щербина, начальник политотдела Буцол, Афоня Бородуллин и Усатов. Группа двигалась от командного пункта дивизии на остров Зайцевский. Он располагался против Тракторного завода, делил реку в этом месте на два рукава и использовался сталинградцами для доставки боеприпасов с продовольствием, а также эвакуации раненых. Противник артиллерией с минометами обстреливал Волгу, берег и острова. Гребли, что было сил, маневрируя по мере возможности. То и дело близкие разрывы вспучивали воду, рябящую от осколков. Наконец достигли нужного участка суши. Вытащив лодку, быстро углубились в негустой, посеченный минами и снарядами лес, где вскоре нашли брошенную землянку. Наломав веток, разместились в ней.

Усатов ушел искать моряков, которые принимали и отправляли на Зайцевский бронекатера. С ними договорился об отправке первым рейсом в пять часов утра. Моряки по-братски поделились с ним продуктами: дали кирпич хлеба, две банки тушенки и сушеного леща. В землянке все перекусили. Но, несмотря на смертельную усталость, уснуть так и не смогли. Перед глазами стояли боевые друзья, навечно оставшиеся в сталинградской земле. Их было немало.

А утром чумазый и обгоревший бронекатер Волжской флотилии доставил всю группу к 62-й переправе, откуда она добралась к месту сбора дивизии, в поселок Цыганская заря.

Политотдел разместился в небольшом беленом домике из самана. Кое-как убрав помещение, прямо на полу завалились спать. Разбудил всех комиссар дивизии Щербина. Он уже был чисто выбрит, умыт и, как всегда, деятелен.

– Так и обед проспите, а он очень вкусный – наваристый борщ, картошка с тушенкой и компот. Перед обедом разрешаю принять по сто граммов «наркомовской», – сказал подчиненным.

Все быстро привели себя в порядок и пошли в штабную столовую. После обеда отправились на санпропускник, где с удовольствием помылись, получили новое белье, обмундирование, яловые сапоги и плащ-накидки. В своем домике сделали генеральную приборку – вымыли кипятком стены, полы, столы и окна. Две кровати с матрацами вынесли в сарай, а себе принесли свежего сена, накрыв его плащ-накидками.

– Да, в таких условиях жить можно, это не землянка, – довольно изрек Бородуллин.

Когда наступил декабрь, дивизия выехала на формирование в город Балашов Саратовской области. Все соединение вместе с тылами разместилось в трех эшелонах. Там личный состав определили в авиационный городок, куда сразу же стало поступать новое пополнение – более половины из батальонов выздоравливающих, в том числе из своего соединения, а также молодежь из Сибири. Трудности возникали с комплектованием командных кадров. Однако уже к началу февраля дивизия была почти полностью укомплектована.

Здесь же, в Балашове, представитель Ставки Верховного Командования вручил дивизии Гвардейское знамя, на котором золотыми буквами значилось «37-я Гвардейская стрелковая дивизия». Знаменосцем назначили Усатова, ассистентами – командира роты связи Листрового и командира взвода автоматчиков Горшкова.

Преклонив колени, все дали клятву приумножить боевую славу дивизии и с честью пронести гвардейское знамя во всех боях до полной победы над врагом. Вручение знамени вылилось в настоящий праздник, где были радость и слезы.

В эти дни служилось легко и радостно, вокруг царило небывалое одушевление. Сводки Совинформбюро зачитывались перед строем, в них сообщалось о великой победе советских войск – окружении и уничтожении стотысячной армии Паулюса под Сталинградом. Они вызывали прилив новых сил, веру в победу и стремление поскорее вступить в бой.

Три недели шло формирование дивизии, а также подготовка ее к боевым действиям.

6 февраля 1943-го года, дивизия из резерва Ставки Верховного Главнокомандования была передана Центральному фронту и вошла в состав 65-й армии генерала Батова, наступавшей на Брянском направлении. Спустя еще неделю ее подразделения начали выгружаться на станции Елец и прямо из вагонов уходить на марш. За восемь суток непрерывного движения, в условиях полнейшего бездорожья, метелей, снежных заносов и морозов соединение прошло от исходного пункта более двухсот пятидесяти километров, преследуя отступающих фашистов.

На рубеже Веретенино-Забродное-Гладкое 109-й полк дивизии вступил в боевое соприкосновение с противником. Завязались жаркие бои, но гвардейцы до подхода основных сил сломили сопротивление врага и погнали его без остановки на запад.

Отступая, фашисты чинили ужасные зверства над мирным населением. Они сгоняли в дома стариков, женщин, детей и сжигали их. В деревне Холстино гитлеровские головорезы расстреляли более ста человек. Страшное зрелище бойцы увидели в селе Веретенино, где были заживо сожжены на костре и расстреляны девяносто гражданских лиц. Среди обгорелых тел обнаружили нескольких, еще живых. За их спасение стали бороться военные медики: Миша Гулякин, Лида Амосова, Галя Соболева и другие.

Видя все эти злодеяния, гвардейцы рвались в бой, чтобы догнать фашистов и отомстить им за смерть советских людей.

Бойцы 109-го полка по своей инициативе отремонтировали два брошенных немецких бронетранспортера, вооружив их сорокапятками и трофейными крупнокалиберными пулеметами. Из добровольцев подобрали два отделения, переодели их в немецкую форму, разместили на машинах, и они двинулись догонять отступающих врагов. В семнадцати километрах от советских передовых частей, бронетранспортеры настигли колонну немецких автомашин, до предела загруженных фашистами.

Первый – под командованием Миши Андреева – пошел на обгон, а второй пристроился в хвост колонны. Как было заранее условлено, на одном из крутых поворотов дороги головной бронетранспортер развернулся и открыл прицельный огонь из всех стволов по противнику. Это же сделали и с концевого.

В колонне началась паника, фашисты пытались спастись бегством, но практически все были уничтожены. После боя насчитали более двухсот вражеских трупов и сорок сожженных автомашин. Пленных не брали.

Обращало на себя внимание то, что на многих из убитых (особенно офицерах) поверх формы были надеты крестьянские тулупы, полушубки с валенками и даже теплые женские платки.

– Довоевались, гады, – делились своими впечатлениями бойцы.

После этой дерзкой операции немцы ускорили бегство и только успевали сжигать по пути населенные пункты. В ряде случаев «факельщиков» уничтожали партизаны и местное население.

В районе Лубашево-Красное-Кошкино, заблаговременно создав оборонительные позиции и подтянув резервы, фашисты решили дать бой советским наступающим войскам. Сходу преодолеть оборону противника они не смогли. Пришлось осуществить перегруппировку, подтянуть артиллерию с танками, пополнить полки личным составом из маршевых рот. Наступление началось в неблагоприятных погодных условиях. Шел дождь, снег превратился в месиво. Трудно было не только проехать, но и пройти. Ночью, как правило, были заморозки, и одежда покрывалась наледью. Шинель можно было снять, поставить, и она стояла колом. Были случаи обморожения ног.

Командиры с политработниками всю ночь находились среди бойцов, не давая тем уснуть. Была организована пересмена личного состава для сушки одежды и отдыха.

Находясь в цепи наступающих за деревней Лубашево, Усатов с заместителем командира 109-го полка подполковником Бабаком обнаружили четыре батальонных немецких миномета, которые фашисты оставили при спешном отступлении. Рядом с ними, в укрытии находились штабеля мин.

С высотки было хорошо видно, как в лощине по белому снегу бегут немецкие автоматчики. Определив примерный угол по дальности, зарядили один из минометов и дали пробный выстрел. Мина разорвалась с небольшим перелетом. Сделав поправку, открыли беглый огонь на поражение. Разрывы возникли в цепи бегущих, и много немцев осталось на снегу. Расстреляв все мины, оба присели на ящик и закурили.

– Вроде неплохо постреляли, а Миша? – пустил Бабак из обеих ноздрей дым.

– Хотелось бы еще, да нечем, – покосился в ту сторону Усатов.

А когда вернулись на командный пункт, командир полка Сошнев дал ему срочное поручение – найти в 1-м батальоне тех, кто стрелял из немецких минометов по противнику. Как сообщили из штаба дивизии, этими бойцами было уничтожено около сотни фашистов.

Бабак усмехнулся и сказал:

– Товарищ командир, а никого искать не надо. Этими минометчиками были я и Миша.

– Ну, вы даете, – удивился тот. – Прямо ворошиловские стрелки.

Затем, сняв трубку полевого телефона, доложил командиру дивизии, тот выслушал и дал указание представить обоих к наградам.

В связи с переводом Бородулина в другое соединение Усатова вскоре назначили помощником начальника политотдела дивизии. Комсоргом полка был утвержден лейтенант Горшков.

Находясь на самом западном выступе Курской дуги, соединение заняло глубоко эшелонированную оборону. Были тщательно оборудованы траншеи, блиндажи и огневые точки, все изрыто ходами сообщений.

В капонирах находились противотанковые орудия с танками. В оврагах обосновались штабы полков и батальонов. Штаб дивизии и политотдел располагались около хутора Красный, в чудесном березовом лесу, где по утрам пели курские соловьи. Здесь же протекал ручей с чистой ключевой водой и по утрам офицеры штаба с политотдельцами занимались там физзарядкой и умывались.

Щербина завел порядок, при котором каждый политработник ежедневно бывал в одной из частей, где тщательно изучал состояние оборонительных укреплений, проверял, что сделано по их совершенствованию, выяснял, сколько гитлеровцев уничтожено и кем именно. Особое внимание обращалось на организацию питания бойцов, доставку газет и писем. Кроме того, каждый должен был побеседовать с личным составом.

Поздно вечером все собирались у комиссара и докладывали о результатах посещения частей. Разговор был прямой и откровенный. Иногда Щербина прерывал нерадивого докладчика, лишая того слова. Это значило, что на следующий день он должен был вновь посетить то же подразделение и доложить обо всем как следует. Однажды одно такое совещание посетил командир дивизии Жолудев, внимательно выслушал докладчиков, задал им ряд вопросов, а затем поблагодарил всех за проделанную работу и предложил посещать части вместе с офицерами штаба и начальниками служб. Эти походы стали еще более эффективными.

Провели комсомольский актив дивизии. Доклад писал Усатов при активном участии комсоргов полков и комиссара Щербины. Он получился острым, с большим количеством фактического материала. Выступать с докладом должен был комиссар, но его вместе с комдивом внезапно вызвали на Военный совет 65-й армии. И с докладом выступил начальник политотдела Буцол.

Актив прошел на высоком уровне, при хорошей явке, с критикой, а также с конкретными предложениями. Основная мысль решения актива: «Ни шагу назад! Стоять насмерть!» К концу мероприятия возвратились Жолудев со Щербиной, которые вручили большой группе солдат и офицеров правительственные награды. Бабак с Усатовым, за операцию с «немецкими минометами» были награждены орденами «Отечественной войны» 2-й степени. А вечером командир дивизии собрал работников штаба с политотделом и сообщил, что завтра в дивизии будет командующий 65-й армией Батов, который вручит соединению орден «Боевого Красного Знамени». Знаменосцем, как и в прошлый раз, был Михаил, а ассистентами Листровой с Горшковым.

Командующий зачитал Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР, произнес краткую речь и прикрепил орден к гвардейскому знамени дивизии. Затем выступали гвардейцы, дали клятву оправдать высокую награду Родины.

Долго еще в подразделениях второго эшелона соединения слышались слова песни о 37-й гвардейской дивизии:

Через неделю из соединения убыл Жолудев, назначенный командиром 35-го стрелкового корпуса. Дивизия тепло простилась и проводила своего прославленного генерала, командира, боевого друга и товарища.

Бойцы чувствовали, что противник готовится к новому наступлению. По данным воздушной разведки было известно, что к фронту движутся колонны вражеских танков, самоходных артиллерийских установок, бронетранспортеров и автомашин.

Командование фронтом и армии поставило задачу перед войсками: любыми средствами добыть «языка». В первую очередь она касалась разведроты дивизии. Разведчики почти каждую ночь предпринимали попытки захватить «языка», но, неся большие потери, возвращались ни с чем.

Как-то вечером в политотдел зашел Щербина. Подойдя к Усатову, он спросил:

– Чем занимаешься, бумажная душа?

Михаил ответил, что готовит отчет о расходовании бланков комсомольских билетов. Щербина согласился, что это нужное дело и попросил выйти для разговора один на один. Собрав бумаги и положив их в полевую сумку, политрук вышел вслед за комиссаром. Когда отошли чуть в сторону, Щербина положил ему руку на плечо и тихо, но настойчиво сказал:

– Ты сам докладывал мне, что в районе обороны 109-го полка противник производит какую-то перегруппировку, но какую ни мы, ни штаб армии не знаем. Надо брать «языка». Разведрота эту задачу выполнить не может. У них какой-то психологический надлом произошел. Давай, как на Дону, соберем актив и поговорим откровенно. Пригласи ребят из разведроты, там есть толковые хлопцы, они тебя уважают. Кстати, давно просят Брушко, чтобы тот уговорил меня назначить тебя командиром разведчиков. Помочь им надо, сами они с этой задачей не справятся.

На следующий день в политотделе собрали комсоргов полков – Горшкова, Шкрабутского, Каневского, Сальникова, Дорохова, Соню Зорину; нескольких политруков рот – Угарова, Зайцева, Климова и других. Из разведроты пригласили «дядю Васю» – опытного сибирского охотника-следопыта, Славу Калмыкова, а также Женю Воронцова. Обсуждение длилось более трех часов. Рассматривались многочисленные варианты разведпоиска, но остановились на одном: скрытно пройти линию немецкой обороны в районе болота, где меньше огневых точек и постов, углубиться в нее на три-четыре километра и захватить «языка» в расположении командного пункта полка или дивизии.

На следующий день план операции был рассмотрен у начальника штаба дивизии Брушко. После проведенного там совещания все точно знали места расположения штабов батальонов и полков дивизии противника. Выход в фашистский тыл определили в полосе обороны 109-го полка. В состав разведгруппы вошли Михаил Усатов (командир), Алексей Горшков, Василий Калгин («дядя Вася»), Женя Воронцов, Слава Калмыков и Иван Клюев. Утром они сдали в политотделе партийные и комсомольские билеты, ордена с медалями, а также все личные документы. Надели маскировочные куртки и брюки, подготовили к бою автоматы с пистолетами, гранаты, финки и кинжалы. С началом сумерек прибыли в установленное место в полосе обороны 1-го батальона 109-го полка.

Там группу встретили его командир Сошнев вместе с замполитом Гавриловым. Позже прибыли комиссар дивизии и начальник разведки. Инструктажа как такового не было.

– Удачи, друзья, мы будем ждать вас с успехом, – сказал на прощание Щербина, пожав всем руки.

После этого, по сигналу Усатова разведгруппа покинула окоп боевого охранения и поползла в сторону обороны противника. Путь через свое минное поле прокладывал Ваня Клюев. У фашистских окопов осторожно подрезали нижние ряды колючей проволоки, зацепив ее за верхние и проскользнули под ней. В первой траншее никого не встретили, осторожно миновали ее, скрылись в перелеске. В это время, в двух-трех километрах от этого места полковая артиллерия нанесла удар по огневым точкам противника для отвлечения внимания немцев.

Скрытно пройдя в фашистском тылу около трех километров, группа выбралась на грунтовую дорогу (рокаду), которая шла параллельно линии переднего края. Она шла по заболоченной местности и после прошедших накануне дождей была трудно проходима.

Через некоторое время справа услышали шум мотора, работающего на высоких оборотах и обрывки немецкой речи. Незаметно подойдя ближе, увидели, как два немецких солдата пытались вытолкнуть из грязи застрявшую в ней легковую автомашину. Вскоре из нее вылез еще один гитлеровец – офицер, наорал на солдат и, взяв из салона портфель, в сопровождении автоматчика двинулся вперед по обочине.

Михаил тут же принял молниеносное решение: «дядя Вася», он и Воронцов без шума уничтожают автоматчика и «берут» офицера. Горшков, Калмыков и Клюев, по возможности без выстрелов, уничтожают солдат у машины, опрокидывают ее на трупы и присоединяются к остальным.

Вся операция заняла не более пятнадцати минут и прошла успешно. Оставленному в живых майору связали руки, затолкали в рот портянку и, завязав глаза, потащили в лес. Немец так перетрусил, что почти не оказал сопротивления.

При подходе к линии обороны фашистов разведчики осмотрелись и, определив точное место перехода, подползли к вражеской траншее. Внизу прохаживался здоровенный фриц, и не уничтожить его было просто преступлением. К тому же часовой мог поднять тревогу и сорвать так удачно проведенную операцию.

«Дядя Вася» бесшумно скатился в траншею, как рысь подполз к фашисту и без единого звука уложил того своим охотничьим ножом. Затем все по-пластунски преодолели нейтральную полосу и неподалеку от своих позиций, в воронке встретили Щербину с командиром полка Сошневым. Вместе с ними добрались до окопов, где попали в объятия товарищей.

В сопровождении охраны Особого отдела и переводчика Коли Сидорова «языка» увезли в штаб дивизии, а разведчиков по указанию Щербины посадили в машину, которая доставила в офицерскую столовую. Там был накрыт праздничный стол, в центре которого красовались румяный поджаренный поросенок с гречневой кашей и, конечно, «наркомовские» сто граммов водки. Здесь же всем вернули документы, ордена с медалями, а еще выдали по две банки американского «второго фронта» и к ним по пачке папирос «Казбек».

Через некоторое время в столовой появился довольный начальник штаба дивизии сообщивший, что майор оказался разговорчивым и дал очень важные сведения, которые представляют ценность даже для Верховного Командования. Не менее важными оказались и документы в его портфеле. Вместе с переводчиком Колей Сидоровым пленный тут же был препровожден к командующему армией генералу Батову.

Пользуясь присутствием Щербины и Брушко, «дядя Вася» после выпитых ста граммов поставил вопрос «на попа». Надо провести чистку разведроты. И в первую очередь убрать командира, который больше болеет не за разведку, а за свою «ппж» Ниночку из медсанбата, которая днюет и ночует у него в землянке.

– Просто срамота одна, – заявил разведчик. – Дайте нам в командиры Мишу Усатова или Алексея Горшкова. Рота сразу засверкает, там ведь много отличных ребят.

– Пойдешь командиром разведроты? – спросил комиссар Горшкова.

Алексей опустил голову, а затем тихо произнес:

– Как же я без Миши?

Все знали, что они были неразлучными товарищами, готовыми отдать жизнь друг за друга.

Щербина встал и с металлом в голосе произнес:

– Усатов мой помощник. Он часто будет навещать разведчиков, а если надо – пойдет с вами в огонь и в воду. Пиши приказ, Иван Кузьмич, – обернулся к начальнику штаба, – и мы с тобой вместе представим Горшкова в роте.

Полковник с готовностью кивнул, расстегивая свою полевую сумку.

Так Алексей Горшков, главный старшина с крейсера «Червона Украина», а ныне гвардии лейтенант пехоты, был назначен командиром отдельной разведроты. Все ее бойцы были рады, что теперь у них такой отважный, требовательный и заботливый командир. Да к тому же красавец, каких мало.

Рота стала образцовой.

А через несколько дней по «беспроволочному телеграфу» узнали, что командующий фронтом наградил всех участников разведгруппы, взявших ценного «языка», орденами «Боевого Красного Знамени». Их вручали в торжественной обстановке Член Военного Совета 65-й армии генерал Радецкий и начальник Политотдела армии генерал Ганиев. При этом присутствовали представители всех полков. Через комиссара Щербину ребята попросили, чтобы первому вручили орден «дяде Васе».

Выступая перед присутствующими, генерал Радецкий сказал:

– Позвольте мне от имени Военного Совета армии, командующего генерала Батова и себя лично поздравить вас с высокими правительственными наградами, которые вы заслужили, выполнив ответственное боевое задание. Я рад, что мне поручено от имени Верховного Совета Союза ССР вручить вам награды, дорогие герои. Орденом «Боевого Красного Знамени» награждается Калгин Василий Николаевич!

«Дядя Вася» четким строевым шагом подошел к Радецкому и, получив орден, громко произнес:

– Служу Советскому Союзу!

После отъезда начальства Щербина пригласил награжденных к себе в землянку, где в ходе задушевной беседы, как бы между прочим сказал:

– Есть одна идея. Немцы ежегодно отмечают день рождения Гитлера. Хорошо бы организовать для них в этот день что-то «веселое», такое, дабы этот день запомнился «камрадам» на всю жизнь.

Присутствующие задумались… Вдруг «дядя Вася» оживился и заявил:

– Фрицы в этот день поднимают на высоком шесте большой красный флаг с черной свастикой. Надо вместо него повесить черный – с белым черепом и костями. А все вокруг тщательно заминировать. По штабам же нанести массированный артиллерийский удар.

С этим предложением Щербина согласился и поручил отработать все детали операции, согласовав ее со штабом дивизии.

На третьи сутки операция была успешно проведена. По данным пленных, от артналета погибли около сорока гитлеровцев и в их числе командир полка. А при попытке снятия черного флага подорвались на минах и были уничтожены нашими снайперами еще около десятка фашистов.

В районе расположения штаба полка стоял подбитый немецкий «Тигр». Эти новые германские танки не так давно появились на фронте и представляли собой грозную силу: лобовая 100-миллиметровая броня, двигатель мощностью 650 лошадиных сил, полуавтоматическая зенитная пушка калибра 88 миллиметров, пробивавшая броню советских танков с расстояния одного километра. Замполит полка Гаврилов, вместе с комсоргом Каневским, решили организовать по «Тигру» тренировочную стрельбу из ПТР. Белой краской обозначили наиболее уязвимые места. К началу занятий в полк прибыл Щербина. Он одобрил инициативу и сам пожелал принять в ней участие. По жеребьевке первым стрелял комсорг роты Вася Кутынкин. От первого же выстрела танк взорвался, пустив черный шлейф густого дыма. Немцы тут же открыли по нему ураганный огонь.

«Гах, гах, гах!» – кучно рвались в районе штаба осколочные снаряды.

– В укрытие! – закричал кто-то из офицеров.

Не помогло. Погибли несколько человек, в том числе командир батальона Ланкин и комсорг полка Каневский.

Усатов в это время находился на совещании в политотделе армии и о происшествии узнал там же от помощника начальника политотдела. На попутных машинах добрался до полка и попал под горячую руку Щербины. Тот сразу же обрушился на политрука с упреками:

– Чем вы думали, организовывая эти соревнования?

– Наверное, головой, – ответил тот, – ведь мы стреляли по броневым щитам, а вы организовали ее по танку, в котором находился боезапас с топливом. Следовало его осмотреть перед стрельбами. Я об этой инициативе не знал, хотя и не снимаю с себя ответственности.

Щербина не ожидал столь резкого отпора от своего помощника и пробурчал:

– Ну ладно, мы с тобой разберемся. А сейчас надо срочно затушить пожар в танке и похоронить погибших.

Его указание тут же выполнили, поскольку видели, что комиссар очень переживал случившееся. Успокаивать не стали – в таких случаях Щербина под горячую руку мог и «врезать» чем попало.

Не разговаривал он с Михаилом трое суток. А затем «отошел» и в присутствии других работников политотдела взял всю вину на себя. Усатова же попросил продолжить соревнования по стрельбе из ПТР, которые, как он выразился, очень важны для предстоящих боев.

Наряду с этими в дивизии организовали соревнования по стрельбе в цель из винтовок, автоматов, пистолетов, а также метанию боевых гранат. Многие бойцы с командирами приобрели опыт использования новых видов оружия.

Как-то вечером, в политотдел дивизии пришел «дядя Вася» из разведроты и, вызвав Усатова, предложил устроить соревнования по метанию в цель кинжала, финки и ножа. Михаил порекомендовал обратиться к Горшкову, но Калгин хитро усмехнулся и сказал:

– Лейтенант не умеет сам бросать и потому ничего не желает организовывать. Очень просим тебя, Миша, возьми его на буксир. Ведь в разведке умение бросать нож очень важное дело.

На следующий день, с утра политрук ушел в разведроту, где целый день шли занятия по метанию холодного оружия. Ему лично досталось тренировать Горшкова и политрука Федорова. А вечером составили план проведения соревнований, которые начинались с утра.

Они прошли организованно и очень интересно. В качестве призов победителям вручалось трофейное оружие, сигареты и даже петух с двумя живыми поросятами. Первое место занял «дядя Вася», второе досталось Усатову, а Горшков был рад семнадцатому.

Когда все поужинали, Михаила вызвали в политотдел дивизии. При подходе к нему он встретил незнакомого старшего лейтенанта в новых хромовых сапогах, ладно подогнанном обмундировании, с портупеей и наганом на боку. Поприветствовав его, вошел в помещение. Начальник политотдела полковник Буцол, не говоря ни слова, передал какую-то бумагу. Это был приказ командующего 65-й армией генерала Батова о назначении Усатова старшим инструктором ее политотдела. Когда Михаил прочел его, Буцол, хмурясь, сказал:

– Мы с Петром Васильевичем долго возражали, но приказ состоялся по твердому настоянию начальника политотдела армии генерала Ганиева. Дела сдай старшему лейтенанту Чреватому, он прибыл из резерва политуправления фронта. В боях не участвовал, так что поднатаскай его, Миша. Парень он вроде не плохой. Я выторговал у Ганиева для этого пять суток. А к Щербине сейчас не ходи, он очень переживает твой перевод, зайдешь к нему перед отъездом.

Чреватым оказался встреченный у политотдела молодой офицер. Он добросовестно выслушал все советы Михаила, вместе они исползали всю оборону дивизии. Познакомил Усатов его и со всеми командирами и политработниками. Организовал встречи с комсоргами полков, а также отдельных частей.

Перед его отъездом в политотделе армии были собраны комсорги полков, прибыли и старые десантники, которые знали Михаила еще по зафронтовым операциям во вражеском тылу. Пришли почти все работники штаба и политотдела дивизии, многие командиры, а также замполиты полков и батальонов. В полном составе прибыла разведрота во главе с Горшковым.

Комиссар Щербина выделил убывавшему свою автомашину и перед отъездом сказал:

– Дорогие товарищи! Мы провожаем для продолжения дальнейшей службы в политотделе армии нашего боевого друга и верного товарища. Он начал ее на Краснознаменном Балтийском флоте, затем был направлен в воздушно-десантные войска для обучения прыжкам на парашютах в боевых условиях. До 37-й Гвардейской дивизии трижды выполнял боевые задания в тылу врага. Там проявил себя храбрым и смелым воином. В боях на Дону и в Сталинграде был примером доблести и отваги, о чем говорят его ордена и медали. Миша! Не забывай дивизию и ее людей. Желаем тебе отличной службы, боевых удач и всего доброго.

Особенно трогательным было прощание с разведчиками, которые подарили другу на память маскировочную куртку и брюки. «Дядя Вася» подарил свой сибирский охотничий нож особой закалки, а Михаил ему – трофейное охотничье ружье «Зауэр» с необходимым документом, который оформили в Особом отделе.

Горшков давно просил у Усатова на память трофейный маузер, но тот дорожил им. Это был подарок начальника Особого отдела Флягина. Разрядил обстановку сам начальник, преподнесший Михаилу новенький маузер в полированном футляре. Тогда тот снял свой и с разрешения чекиста передал его Горшкову.

Кто-то из ребят пошутил: «Да они и стрелять из них не умеют». Горшков даже обиделся: «А ну ка, бросайте что-нибудь вверх!» Шутник бросил в небо портсигар. Раздались два выстрела, и вниз упал комок изуродованного металла. Стреляли оба отлично.

Прибыв в политотдел 65-й армии, Усатов представился начальнику политотдела генералу Ганиеву, его заместителю полковнику Гаранину, начальникам отделений, позже командующему армией генералу Батову, а также члену Военного совета генералу Радецкому. Все приняли его доброжелательно, высказали ряд дельных советов и пожеланий.

Первое время Михаил очень скучал по боевым товарищам и делам. Не мог привыкнуть к спокойному, размеренному образу жизни, военторговской столовой, где в основном кормили перловыми кашами да овсяными супами.

Предгрозовое затишье на фронте закончилось 5 июля 1943-го года вселенским грохотом тысяч орудий. Фашисты бросили против советской обороны десятки своих пехотных и танковых дивизий. Однако гвардейцы стояли насмерть.

Усатова в новом качестве направили представителем политотдела армии на правый фланг обороны, где действовали 37-я гвардейская, 69-я и 147-я дивизии.

В тяжелых оборонительных боях в течение недели с небольшим советские войска перемололи ударные группировки противника, вынудив его перейти к обороне.

15-го июля войска 1-го Белорусского фронта перешли в решительное контрнаступление. 37-я гвардейская дивизия, после тяжелых боев освободила город Дмитровск-Орловский, превращенный немцами в мощный узел обороны. Многие бойцы и командиры были удостоены высоких правительственных наград за мужество и смелость, проявленные в этих боях. В составе войск 1-го Белорусского фронта соединение форсировало Десну, Сож, Днепр. Его полки овладели городом и мощным укрепленным пунктом Речица, за что дивизия получила наименование «Речицкой».

С началом операции «Багратион», нового крупного наступления советских войск в Белоруссии против фашистской группы армий «Центр», дивизия с боями прошла через многие районы и города Родины: Паричи, Осиповичи, Слоним. Освободили и Марьину Горку, где начиналась боевая жизнь многих воздушных десантников. В соединении оставалось еще достаточно командиров и бойцов, кто начинал службу здесь еще в мирное время. И всех их тянуло в Марьину Горку увидеть ее и, конечно же, принять участие в изгнании фашистов с этих дорогих сердцу мест.

Находясь в командировке в 69-й стрелковой дивизии, Михаил узнал, что 37-я гвардейская дивизия будет освобождать город Осиповичи и поселок Марьина Горка. Здесь начиналась его десантная служба, связанная с прыжками на парашютах, подрывным делом, физической закалкой. Здесь Усатов вместе со своими боевыми товарищами – Юрием Легостаевым, Колей Сафоновым, Павлом Григорьевым, Иваном Бойко, Виктором Книжниковым, Виктором Бойцовым, Михаилом Ивашутиным, Женей Бобровым, Иваном Самохваловым и другими – получил путевку на выполнение боевых заданий в тылу врага.

Взяв у начальника политотдела дивизии мотоцикл с коляской, ориентируясь по карте, он помчался в направлении Марьиной Горки, предварительно уточнив место дислокации штаба нужной дивизии. При подъезде к поселку встретил начальника медсанбата капитана Фатина, который сообщил расположение командного пункта. На КП Михаил увидел заместителя начальника политотдела дивизии майора Погорелова, который собирался в расположение 118-го полка. Определив под охрану мотоцикл, пошли вместе и вскоре попали в его третий батальон. Командовал им капитан Сорокин, с которым они вместе выходили из вражеского тыла в ноябре 41-го. Оба искренне обрадовались встрече, обнялись, расцеловались. Капитан только успел сказать:

– Миша, а помнишь, как мы на брюхе ползли по льду Селигера через линию фронта, когда выводили отряд к нашим?

– Помню, Коля, такое не забудешь, – прочувственно ответил ему Усатов.

Затем по телефону Сорокину поступил приказ начать атаку по освобождению Марьиной Горки. Капитан дал сигнал зеленой ракетой «вперед», а гостю сказал:

– Будем брать твой опорный пункт, где кончилась юность и началась война. Будем вместе, Мишка, ты везучий.

Началась артподготовка, которая длилась тридцать минут. Затем последовала штыковая атака.

–..ра-а!!! – могуче катилось по наступающим цепям, бойцы при поддержке артиллерии вели беглый огонь на ходу и швыряли в немецкие окопы гранаты. Часть наступающих полегла, а остальные смяли линию обороны.

И начался кромешный ад. Фашистов кололи штыками, рубили саперными лопатками, кололи финками и кинжалами, над полем боя висел черный мат. Оставшиеся в живых немецкие вояки поднимали вверх руки, вопя «Гитлер капут!», или, отстреливаясь, убегали.

В течение трех часов Марьина Горка была освобождена. Более сотни гитлеровцев сдались в плен. Михаил с Николаем пошли осмотреть казарму, где начиналась его служба в десантных войсках. Там было все разбито. Склады же, где раньше хранились парашюты и другое десантное снаряжение, ломились от продовольствия, французских коньяков с винами, а еще «кампф-пакетов» (подарков офицерам и солдатам в день рождения Гитлера). Друзья полакомились шоколадом, и у хранилищ Сорокин выставил надежных часовых. Трофеи оказались серьезными.

А когда подошли к Дому Красной Армии, с крыши которого был сорван нацистский флаг, там уже было около тысячи гражданских с военными. Многие обнимались, целовались и плакали.

Как потом выяснилось, часть семей командного состава при отступлении наших войск в 41-м не успела эвакуироваться и скрывалась по деревням у местных жителей. Многие ушли в подполье или били врага в партизанских отрядах.

В освобождении Марьиной Горки от фашистов, принимали участие и многие другие десантники, начинавшие здесь службу. В числе их были: начальник инженерной службы бригады, а затем 4-го Воздушно-десантного корпуса Вениамин Яковлевич Горемыкин, младший брат которого – командир роты, погиб в составе Учебного батальона 37-й гвардейской дивизии под Сталинградом. Здесь же Михаил увидел офицеров Козлова, Угарова, Дорошенко и Супруна, которым несказанно обрадовался.

Особенно трогательной была встреча с женой политрука его бывшей роты Натальей Якушевой. Из молодой красивой женщины она превратилась в седую старуху с дрожащими руками и спрашивала всех о своем муже. Тогда Михаил еще не знал, что он погиб, и поэтому ответил, что Якушев, видимо, где-то воюет. «Ждите».

На его вопрос, почему она так изменилась, женщина ответила:

– Я пережила тяжелые годы. Меня многие считают «коброй», но это неправда, спросите у партизан. Может, и немного я сделала, но осталась советским человеком – лично уничтожила трех фашистов и не предала ни одной живой души.

А затем по случаю освобождения Марьиной Горки состоялся митинг. Открыл его бывший председатель поселкового Совета Краскевич. Он сказал теплые слова в адрес воинов-освободителей и выразил искреннюю благодарность партизанам, воевавшим в трудных условиях оккупации. Отдельно поблагодарил Якушеву за ее самоотверженность и смелость, проявленные в тылу врага. Женщина подняла руку, попросив слова.

– Товарищи офицеры и бойцы, родные партизаны! Сегодняшний день для всех нас большой праздник, особенно для меня. Ведь, наконец, с меня сняли при людях те подозрения, которые были напрасны. Дорогие мои, я люблю нашу советскую Родину, люблю мужа, который где-то воюет с фашистами. Не могла я сидеть в деревне и ждать прихода наших войск. Я делала то, что подсказывали старшие товарищи и моя человеческая совесть. Пусть земля горит под ногами фашистских гадов. Прошу принять меня в часть, где служил мой муж. У меня еще большой счет к гитлеровцам, и я должна отомстить им за все.

Попросил слова и стоявший рядом с Усатовым Сорокин.

– Друзья! Батальон, которым я командую, сегодня участвовал в освобождении Марьиной Горки. Я рад, что нам выпала такая честь, и рад потому, что десантники 214-й воздушно-десантной бригады спасли меня от неминуемого плена, когда мы с группой бойцов попали в окружение. Разведотряд под командованием лейтенанта Иванченко выполняя задание в тылу врага, поверил нам, и мы вместе с ними вышли из окружения. Я был свидетелем и участником героических подвигов десантников, которые жили здесь до начала войны. Обращаюсь к присутствующим здесь жителям: гордитесь солдатами и офицерами 214-й! Это смелые, отважные воины, ваши боевые побратимы.

Председатель поселкового Совета без предупреждения предоставил слово Михаилу. Тот, честно говоря, растерялся. Во рту пересохло, язык не ворочался, по спине потекли струйки пота, как после штыковой атаки.

– Нет слов, чтобы передать ту радость, которая наполнила мое сердце, когда узнал, что 37-я, моя родная дивизия будет штурмовать Марьину Горку, – так начал Михаил. – В тылу врага, на Дону и в Сталинграде, на Орловско-Курской Дуге и в других боях мы почти каждый день вспоминали наш десантный гарнизон, где знали каждый кустик, каждую тропинку. Для нас Марьина Горка была родным домом. Здесь мы увидели прелесть белорусской земли с парашюта, тут выковывались смелость и воля к победе. Многим не довелось еще раз увидеть наш родной гарнизон и среди них командиру бригады Левашову, погибшему при выброске в тыл врага в феврале 1942-го года. Память о них вечно будет жить в наших сердцах.

Михаил хотел еще что-то сказать, но какой-то комок сжал горло и из глаз потекли слезы.

Когда закончился митинг, его окружили женщины, спрашивая о своих родных и знакомых. Отвечать было очень трудно, поскольку о многих Усатову ничего не было известно. Вечером, в одном из уцелевших помещений родного гарнизона, собралась группа ранее служивших в нем офицеров и бойцов. Всего человек десять. На длинном дощатом столе стояли немецкая закуска и французский коньяк, все нещадно дымили махоркой и папиросами. А русоволосый, сержант с двумя орденами «Славы» на выцветшей гимнастерке, растягивая меха трофейного аккордеона, задушевно исполнял песню:

– уносила она каждого в довоенное время.

Форсировав реку Западный Буг, 37-я гвардейская дивизия перешла Государственную границу СССР и продолжала бои по освобождению Польши. Ее население тепло встречало советских воинов. В освобожденных городах и населенных пунктах, куда входили наши войска, стихийно возникали митинги. Люди говорили от чистого сердца, – спасибо, братья!

28 июля 1944 года западнее города Волковысска трагически погиб командир 35-го корпуса генерал Жолудев, бывший командир дивизии, в которой служил Усатов. Талантливый полководец, верный сын Родины, выполнивший свой долг до конца. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Продолжая действовать в составе 65-й армии под командованием генерала Ушакова, эта дивизия проявила образцы героизма в боях за Наревский плацдарм, освободила Грауденц, форсировала реку Висла и овладела Данцигом с Штеттином. Форсировав реку Одер, 2 мая 1945 года соединение вышло к Балтийскому морю у города Росток. Так закончился длительный и трудный боевой поход, начатый десантниками в тяжелые месяцы 1941–1942 года в тылу врага под Москвой и Сталинградом. 37-я гвардейская Рецинская стрелковая дивизия была награждена двумя орденами Боевого Красного Знамени, орденами Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого.

Двадцать три раза удостаивалась благодарностей Верховного Главнокомандования. Десятки тысяч ее воинов отмечены правительственными наградами, двадцать из них получили высокое звание Героя Советского Союза.

24 июня 1945-го года в Москве, на параде Победы среди прославленных боевых знамен всех фронтов гордо реяло Знамя 37-й гвардейской стрелковой дивизии.

В начале 1944-го года за бои в Сталинграде и на Орловско-Курской дуге, а также за форсирование Днепра Михаил был представлен к званию Героя Советского Союза. Однако был награжден очередным орденом «Боевого Красного Знамени». Как сказал Щербина, «квоту съел беспартийный молдаванин». Жаль, конечно, но ордену Михаил был искренне рад.

Во время боев на Орлово-Курской дуге, когда он был в командировке в 149-й стрелковой дивизии и находился на переднем крае, противник предпринял разведку боем, в результате чего сложилась крайне опасная ситуация. Пришлось на месте принимать решение и задействовать штрафную роту.

Такие подразделения, созданные по приказу Сталина в 1942-м году, имелись на всех фронтах и комплектовались из рядовых, а также младшего командного состава, совершивших преступления и осужденные военными трибуналами. Использовались они, как правило, во время наступления. Проявившие себя при этом и получившие ранения бойцы считались полностью реабилитированными, восстанавливались в званиях и им возвращались награды.

В завязавшейся рукопашной схватке штрафники отбили противника, захватили в плен командира батальона, дюжину солдат и несколько единиц боевой техники. Усатов же получил штыковое ранение в ногу.

За этот бой командование представило его к ордену «Александра Невского», а начальник политотдела генерал-майор Ганиев устроил выволочку, сказав: «Я сколько раз говорил, такие, как ты, будут нужны после войны, чтобы обучать молодых солдат. Готовься ехать на высшие курсы в Москву, потом будешь поступать в Академию. Здесь же тебя пришибут в последние минуты войны».

Так Михаил попал на Высшие курсы усовершенствования политсостава в Перхушково, что под Москвой. Здесь судьба свела его с будущей женой Дусей.

Пока Усатов воевал в тылу врага, Сталинграде, под Ельней, на Орловско-Курской дуге, в Белоруссии, Польше и Германии, девушка переживала тяжелые военные годы сначала в Москве, потом в эвакуации в Татарии, работая в библиотеке и на рытье окопов. Голод и лишения сопровождали ее до конца войны. Когда в Москве было осадное положение, приходилось трудиться и на разборке завалов. Эвакуировались из Москвы на баржах, высадились в Набережных Челнах. Там жили на квартире у татар, которые плохо относились к эвакуированным: не разрешали пользоваться светом, топливом и постоянно ворчали. Однажды Дуся разжилась углем, натопила печку и рано закрыла вьюшку – в результате чуть не задохнулась от угара. От смерти девушку спасла подруга, которая случайно зашла в гости.

После того, как немцев разгромили под Москвой и было снято осадное положение, Дуся вернулась в столицу вместе с военным училищем, в котором работала библиотекарем и вскоре перешла на должность заведующей библиотекой в санатории «Сосновый бор». Ей дали две сотки земли, на которых девушка посадила картошку, помидоры, лук и огурцы. Урожаи с этого клочка земли помогли ей выжить в тяжелые послевоенные годы.

Полюбившие друг друга Михаил и Дуся расписались в сельсовете, а когда муж закончил учебу, его направили в распоряжение политуправления Балтфлота. Вначале молодой офицер попал на трехмесячные курсы подводников в Большую Ижору, где прошел необходимую подготовку, в том числе с выходом на подлодке в море, а после их окончания был распределен в Таллин.

Приехали они туда уже с женой и родившимся сыном Владимиром, получили две небольшие комнаты в квартире на улице Вайценберга. Дом находился в живописном парке Кадриорг в старой части города и выходил окнами на озеро, по которому величаво плавали лебеди. Осенью семья бродила по парку и собирала там грибы.

В похожем на сказку Таллине прожили три года. Дружно и счастливо. Михаил часто ездил в командировки, побывал в Кронштадте, Ленинграде, Финляндии (Поркала-Удд), на острове Эзель, в Пярну, Риге и Палдиски. Часто выходил в море на надводных кораблях или подводных лодках. Во время своей командировки в Кронштадт, он попытался навести справки о своих боевых друзьях, с которыми проходил подготовку в Особом отряде. Для чего встретился с адмиралом Раллем. Тот, уже сильно постаревший, но еще бодрый, руководил кафедрой в Военно-Морской академии имени Климента Ворошилова в Ленинграде. К сожалению, Юрий Федорович ничего нового сообщить не смог. Отряд так и исчез в горниле войны, что случалось довольно часто.

Зато он рассказал, что с началом блокады был создан второй, именовавшийся Ротой особого назначения, и там могли быть инструктора из первого. А еще дал гостю номер телефона ее бывшего командира по фамилии Прохватилов.

Капитан 3 ранга служил в аварийно-спасательном отделе Ленинградской военно-морской базы, встреча оказалась интересной.

Водолазный офицер впечатлял своим видом. Ростом выше двух метров, атлетического сложения и двумя орденами «Красного Знамени» на синем кителе. Когда Усатов изложил суть вопроса, назвав при этом фамилии Орлова, Васильева и Сосновского, Прохватилов тут же подтвердил, что хорошо знал Васильева.

– До войны мы вместе служили в ЭПРОНе[37], – пробасил он. – Затем его отозвали в этот самый отряд, а когда немцы подошли к Ленинграду вернули к нам. В Роту особого назначения. К сожалению, Юра погиб в 42-м, – тяжело вздохнул. – Светлая ему память.

Несколько минут оба помолчали, а затем хозяин кабинета предложил помянуть своего боевого товарища. Что они и сделали, выпив немного спирта. Потом завязался разговор о боевом пути каждого, и Иван Васильевич, так звали бывшего командира РОН, поведал Усатову о некоторых операциях подводных диверсантов. В их числе были участие в Ладожском десанте, подрыв немецкой пристани в Петергофе, уничтожение катеров итальянской флотилии MAS[38] в Стрельне и многие другие. Особенно впечатлила Михаила операция по подъему секретных материалов с немецкой подводной лодки U-250, потопленной советским морским охотником.

– Значит, дело было так, – попыхивая трубкой, с малороссийским выговором повествовал Иван Васильевич. – Незадолго до окончания войны наш морской охотник в шхерах около Койвисто потопил немецкую субмарину. В штабе флота решили: раз подводная лодка пробралась в эти воды, значит, штурман имел карту минных полей с проходами. К тому же он прокладку делал. Авось не успел уничтожить карты, их надо добыть. Приказали это сделать нам.

Глубина в том месте оказалась около тридцати метров. Для тяжелого водолаза – чепуха, а для легкого – беда. Дело в том, что на глубине давление выжимает из костюма весь воздух и тело не фактически дышит. Через загубник кислород поступает только в легкие. Но при давлении в четыре-пять атмосфер кислород становится ядовитым. Походят мои хлопцы по дну минут десять и вылетают наверх. У одного кровь носом идет, у другого из ушей, а у третьего полная маска пены. Искусственное дыхание надо делать, откачивать. А тут еще финны, как на грех, из пушек обстреливают.

Все же нашли мы субмарину на дне. Но как в нее проникнуть? Решили пройти через люк центрального отсека, благо он был отдраен немцами. Спустятся мои легкие водолазы в отсек, пробудут в нем три-четыре минуты, и выбираться надо. Ничего не успевают сделать, задыхаются.

Решили тяжелого водолаза снарядить. Пригнали бот с компрессором, телефоном и шлангами. Я лично в люк пролезть не мог, не позволяли габариты, – пошевелил широченными плечами рассказчик. – Послал самого лучшего, по фамилии Непомнящий. Он был человек без нервов и железной можно сказать выдержки.

Натянул на него резиновый комбинезон, медный шлем привинтил. В водолазных бахилах со свинцовыми подошвами да с пудовыми грузилами на груди и спине Серега едва ноги передвигал.

«Сможет ли он пролезть в узкую горловину?» – стал я сомневаться. Но делать нечего, дал ему фонарик и щелкнул по шлему – иди, мол, ты парень ловкий.

Подлодку Непомнящий нашел быстро. Пыхтел, пыхтел, но все же пролез в центральный пост. Обшарил его и стал отдраивать другие отсеки. Работал больше часа, наконец, по телефону передал: «Нашел пенал с картами, командир. Иду наверх».

Ждем мы хлопца, шланги подтягиваем, а он вдруг на трапе застрял и не своим голосом в телефон завопил: «Выручайте, братва, чертовы покойники держат!»

Я легких водолазов на помощь послал. Помогли они выкарабкаться Непомнящему и к борту подтащили. Снимаю, значится, с него шлем, а он бледный, губы трясутся и вроде заикаться стал.

– Шо с тобой? – спрашиваю.

– С-со страху, – говорит. – Отдраиваю отс-сек, а оттуда покойник за покойником выплывают. Белые такие, разбухшие… Ко мне в иллюминатор заглядывают. Чуть фонарик из рук не выронил. Но стерпел – не обращаю на них внимания. В каюты капитана и штурмана пролез. Какие были карты, снял и пенал взял тоже. Возвращаюсь обратно, а у трапа утопленники скопились. На волю хотят всплыть, вверх тянутся. В-видно, течение получилось. Раз-здвинул я их и скорей на трап. Но не тут-то было! Чую, держат: за шланги цепляются, на плечи давят. От этого в глазах искры… и ноги ослабли. Не ин-наче, с перепугу забыл воздух стравить: к-костюм раздуло. Ну, ни туда ни сюда! П-пропал, думаю, капец, и вот здесь завопил во все легкие…

– О, как бывает! Самые железные могут дурным голосом закричать. Фантазия доводит, – заключил свой рассказ Иван Васильевич.

Засиделись они тогда до позднего вечера. С этими самыми воспоминаниями.

У Михаила не было высшего образования, и по настоянию жены в 1948 году он стал готовиться к поступлению в Академию. Но будучи в командировке в Риге, заболел двусторонним воспалением легких и долго пролежал в госпитале. Поступление пришлось перенести на следующий год.

В июне Усатов получил полуторамесячный отпуск для подготовки к экзаменам. Особенно сложно было повторить программу за среднюю школу по математике и химии – за время войны все было забыто. Их таллиннская группа поступающих вскладчину наняла преподавателя по математике и грызла эту точную науку день и ночь. В итоге экзамены в Академию Михаил сдал. Математика (письменно) – 4; сочинение – 5; география – 4; история КПСС – 5; математика (устно) – 3. Конкурс был девять человек на место.

Дополнительную роль сыграли фронтовые награды, ранения и отличные характеристики с последнего места службы.

Получив документ о зачислении на военно-морской факультет Академии, теперь уже слушатель вернулся в Таллин – собирать вещи. Опыта переездов у семьи еще не было, и Усатовы, не найдя заранее квартиры, отправили контейнер с вещами в Москву. Найти же там жилье оказалось очень сложно.

Кое-как они сняли семиметровую комнатку на улице Усачева. Жилье было очень неудобным – ходить приходилось через комнату хозяйки, муж которой сидел в тюрьме, а трое детей росли без присмотра. Жили они бедно, и квартиранты по мере сил подкармливали хозяев. Затем пришлось съехать, начались мытарства по съемным квартирам и знакомым. Только в 1952-м году получили, наконец, одиннадцатиметровую комнату в общежитии на Большой Пироговской, в которой и ютились до окончания Михаилом Академии.

Четыре года учебы были очень напряженными. Условий для занятий дома практически не было, но Дуся делала все возможное и невозможное, создавая их для мужа. Окончил Академию, вернее, окончили ее вчетвером – Михаил, Дуся, Вовик и родившаяся в 1951 году дочь Людмила. Диплом глава семьи получил с отличием, не было ни одной четверки, все пятерки. Предварительно, был распределен в ГлавПУР[39] начальником политотдела дивизии торпедных катеров в Порт-Артуре. Сдав фотографии на паспорта, уехали в отпуск.

К этому времени был решен вопрос о передаче Порт-Артура китайцам, и по настоянию начальника Академии Козлова Усатову предложили должность начальника Военно-Морского курса. Он же поставил условие, что даст согласие, если семье будет предоставлено жилье.

В этот же день получили заветные ключи от двух комнатной квартиры на Большой Пироговской. Судя по виду, там долго никто не жил, выглядела она запущенной. Своими силами выполнили ремонт, перевезли вещи, поселились.

Михаил принял на первый курс сто восемь человек. Это были в основном офицеры-фронтовики, служившие на надводных кораблях, подводных лодках и в морской авиации. Особенное внимание уделял кандидатам, которые разбирались в истории, философии, могли вести диспуты и не являлись ортодоксами. Помог Усатову в этом, начальник выпускного курса капитан 1-го ранга Свириденко. А еще через полгода Михаил сдал кандидатский минимум и был закреплен за кафедрой Военно-Морского искусства. Кафедра и Ученый совет Академии утвердили Михаилу тему диссертации: «Моонзундская оборонительная операция Армии и Военно-Морского флота в 1941-м году». Эта операция вошла в каноны Великой Отечественной войны, работать над темой было интересно.

На курсе учеба шла нормально. Итоговые зачеты и экзамены прошли без единой тройки, и он занял первое место среди всех курсов Академии.

В июле-августе были на штурманской практике на Черноморском флоте, выходили в море на учебном судне «Дунай». Практика прошла интересно. Слушатели побывали в Одессе, Севастополе, Новороссийске, Туапсе и Батуми. После неоднократных тренировок, Михаил почти трое суток нес вахту вместо командира корабля Миронова, заболевшего воспалением легких. Корабль новоиспеченный командир привел на Севастопольский рейд.

Новый учебный год начался организованно. Усатова избрали членом парткома Академии. К этому времени он собрал обширные материалы для написания диссертации, но осуществить планы не удалось. В начале весны 1955-го года Михаила вызвали в ЦК КПСС и предложили перейти на работу в органы Государственной безопасности. Отказ во внимание принят не был.

После заполнения анкет (десятидневок) на сорока восьми страницах, он вернулся в Академию. Чета Усатовых переживала. Ведь это означало, что все нужно начинать с чистого листа. Закрывалась перспектива диссертации и дальнейшей научной работы.

В тревоге прошли март с апрелем. Михаила никто не вызывал, и он начал готовиться к морской практике. А 17 мая пригласил начальник Академии генерал-лейтенант Козлов, объявив приказ Министра обороны СССР об откомандировании Усатова, согласно решения Секретариата ЦК КПСС, в распоряжение Комитета государственной безопасности СССР.

После сдачи дел, он был направлен на трехмесячные курсы руководящего состава. Организованы они были при Высшей школы КГБ, на одном из ее спец объектов. В числе слушателей были в основном начальники политотделов армий, корпусов и дивизий. После начала учебы бывший фронтовик немного успокоился и стал тщательно изучать чекистские науки. Много было для него нового, о чем не знал раньше и не мог даже догадываться. Среди преподаваемых дисциплин были основы агентурно – оперативной деятельности, формы и методы работы иностранных разведок на территории СССР, ряд других специальных дисциплин, уголовное право и криминалистика. Заниматься приходилось, как говорят, от рассвета до заката. В определенной мере новоиспеченному чекисту помогли фронтовой опыт разведчика-диверсанта, а также последующая морская служба.

После окончания курсов Усатова направили начальником Особого отдела КГБ эскадры Краснознаменного Балтийского флота. Уехал он один, Дуся вместе с ребятами осталась в Москве.

Приняли нового начальника в подразделении настороженно. Все знали, что он пришел в органы по решению Секретариата ЦК. В отделе эскадры имелось двадцать девять оперативных работников, заместителем был майор Драпалюк. Опытный и толковый работник. На первом совещании, когда Усатова представлял начальник Особого отдела флота Клименко, тот попросил работников помочь войти в практическую деятельность подразделения. И не ошибся. Откликнулись почти все сотрудники.

Вскоре Михаил сам стал понимать, что к чему, и за недостатки в работе строго взыскивал. Особенно много их было при получении сигналов, не представлявших угрозы для безопасности страны. Имелись и попытки проведения оперативных мероприятий на грани нарушения закона.

В это время эскадра была занята подготовкой двух крейсеров и четырех эсминцев к дружескому визиту в Англию. Туда планировалась правительственная делегация во главе с Первым секретарем ЦК КПСС Хрущевым и Председателем Совета министров Булганиным. Контрразведчики проводили спецпроверку всего личного состава (около пяти тысяч человек).

Это была очень сложная и кропотливая работа.

Первая серьезная стычка с руководством Особого отдела флота у Усатова произошла по вопросу отвода от похода лиц, на которых были получены компрометирующие материалы. К таковым относились: нахождение близких родственников кандидатов на временно оккупированной фашистами территории или за границей, их сомнительные связи, а также незрелые политические высказывания. Усатов занял позицию, согласно которой, по этим материалам, согласованным с командованием и Политотделом эскадры, окончательное решение должен был принимать только Военный совет соединения. Клименко же, относивший себя к старым кадрам, усматривал в этом принижение роли Особого отдела.

Усатов настаивал на своем, о чем доложил командующему Флотом адмиралу Головко и члену Военного совета Гришаеву. Командующий принял его сторону, о чем сообщил Клименко. Под списание с кораблей попадали моряки, имеющие родственников за границей, военнослужащие из семей, члены которых пособничали немцам или находились на оккупированной территории, а также некоторые другие. В ходе проверки, чекистами было выявлено сто шестьдесят четыре таких лица. Многие из них высказали недовольство и обратились с жалобами в Центральный комитет, Министерство обороны, а также в другие государственные инстанции. В результате подразделение попало под жесткую проверку этих обращений представителями Комитета партийного контроля при ЦК КПСС и Главного политического управления. Предчувствуя, что этот вопрос может привести к проверке, Усатов все подлинные справки (их было семь) подшил в особое дело и определил в свой личный сейф. Копии их хранились в секретариате Военного совета флота, а также секторе делопроизводства Особого отдела эскадры.

С приездом Комиссии в Особый отдел флота им, по указанию Клименко, были предъявлены копии справок на списанных с кораблей моряков. Усатов в это время находился в море. Член Военного Совета флота контр-адмирал Орлов, который в поход не ходил, заявил Комиссии, что большинство справок Военному Совету флота не докладывалось, а решение по списанию личного состава принималось Особым отделом флота и эскадры. Когда же на Военный совет пригласили Клименко, тот сразу же заявил, что решение принимал единолично сам Усатов.

Как только крейсер «Суворов» прибыл в базу, Михаила срочно вызвали к командующему флотом адмиралу Головко. Командующий рассказал Усатову о всех заседаниях Комиссии и позициях сторон. А тот попросил двадцать минут для представления ей всех подлинных справок, по которым принимались решения Военного совета с визами Командующего флотом, а также начальника политотдела.

Когда Михаил принес документы, в кабинете адмирала находились все члены московской Комиссии, члены Военного совета флота, командиры бригад и кораблей эскадры. Усатов зачитывал справку за справкой с подробным изложением полученных компрометирующих материалов. Головко по каждому списанному военнослужащему ставил вопрос на голосование членов Военного совета. Оно показало, что все были отведены от участия в визите обоснованно. В заключение Командующий объявил: «За добросовестную работу начальника Особого отдела эскадры товарища Усатова, Военный совет награждает его ценным подарком. Товарищам, которые по умыслу или недоразумению пытались скомпрометировать Михаила Андреевича, прошу сделать соответствующие выводы и, естественно, извиниться перед ним в присутствии членов Военного совета флота».

Первым поднялся командующий эскадрой, адмирал Абашвили. Он сказал: «За всю свою службу я не встречал такого особиста. Это прямой и честный человек. Я его видел не только среди матросов, но и на ходовом мостике, когда он нес самостоятельную ходовую вахту. Это смелый и решительный человек. Спасибо ему за все. От чистого сердца».

Непосредственный же начальник Усатова – Клименко встал и просто извинился.

В завершении Командующий флотом заявил при всех: «Я поставил вопрос о том, чтобы Усатова утвердили членом Военного совета вместо убывающего в Москву контр-адмирала Орлова. От этого выиграет Флот, да и Особый отдел, который он будет курировать».

Однако руководство КГБ СССР возразило, и Усатова повысили в должности сначала до заместителя, а затем начальника Особого отдела Восточно-Балтийской флотилии.

Хмурым апрельским днем 1956-го года по свинцовым водам Балтики, держа курс в Северное море, походным ордером шла эскадра советских боевых кораблей. Штормовой ветер трепал на их гафелях поднятые по-походному флаги, а гул турбин добавлял свою ноту в его монотонные звуки. Впереди, круша массивным форштевнем катящие навстречу валы, следовал флагман – крейсер «Орджоникидзе», а позади него, в кильватере, порой исчезая в пенистых волнах, двигались крейсер «Суворов», а также эсминцы охранения.

На головном крейсере в туманный Альбион, с официальным визитом следовала правительственная делегация СССР в составе уже упоминавшихся лиц. Ее целью были переговоры об улучшении отношений с «владычицей морей», играющей немаловажную роль в западноевропейском военном альянсе, а заодно и демонстрация своей растущей боевой мощи. А показать было что.

«Орджоникидзе» являлся одним из наиболее современных и грозных боевых кораблей в своем классе. Не так давно спущенный на воду на Балтийской судоверфи в числе тринадцати собратьев, крейсер воплотил в себе все передовые достижения человеческой мысли в области создания идеальной машины смерти. При водоизмещении в 16640 тонн, корабль имел длину 205, ширину 21 и осадку 7 метров. Его энергетическая установка, мощностью в 118.000 лошадиных сил, позволяла крейсеру развивать скорость хода до 33 узлов. Запасы топлива, машинного масла, котловой и питьевой воды, а также провизии обеспечивали флагману расчетную автономность в тридцать суток и дальность плавания на оптимальных экономических ходах до девяти тысяч миль. Впервые на данном проекте кораблестроителям удалось реализовать идею создания «полностью сварного корпуса» из низколегированной стали, что по расчетам дало не только повышение технологичности постройки, но и значительное снижение экономических затрат. Для защиты жизненно важных частей корабля в бою от артиллерии противника было применено усиленное бронирование: противоснарядное – цитадель, башни главного калибра, боевая рубка; противоосколочное и противопульное – боевые посты верхней палубы и надстроек. При этом использовалась особо прочная гомогенная броня, толщина которой составляла от 50 до 120 миллиметров. В качестве главного калибра на крейсере имелось четыре 157-миллиметровых орудия, две усовершенствованные трехорудийные артустановки, а также восемь спаренных зенитных автоматов. Торпедное вооружение включало в себя два пятитрубных торпедных аппарата с автоматическим управлением. Помимо названного «Орджоникидзе» был оснащен самым современным навигационными, радиотехническим и гидролокационным оборудованием.

Все это, естественно, не могло не вызвать повышенного интереса к кораблю со стороны британской разведки, и советское командование, готовясь к визиту, основательно подготовилось к возможной встрече с ее представителями. Незадолго до выхода в одном из кормовых отсеков крейсера, в трюме была установлена шлюзовая камера, обеспечивающая скрытый выход под днище корабля, а в число экипажа включена группа боевых пловцов во главе со старшим лейтенантом Алексеем Ветровым. Им предписывалось, используя камеру, осуществлять регулярное обследование подводной части крейсера при стоянке его в английском порту. Кроме того специальная гидроакустическая станция, работающая в непрерывном режиме, должна была прослушивать все возникающие в непосредственной близости от корабля под водой шумы.

Утром 18 апреля, миновав пролив Бельт, крейсер «Орджоникидзе» в сопровождении кораблей эскорта величаво вошел на рейд Портсмута. Был густой туман, однако советские моряки отказались от услуг лоцмана, чем вызвали восхищение знавших толк в морском деле англичан.

Как только корабли пришвартовались к бетонной стенке и с крейсера подали трап, на котором появилась советская делегация, тишина порта взорвалась гимнами СССР и Великобритании, исполняемыми сияющим медью военным оркестром. Обе стороны обменялись приличествующими случаю речами, и правительственный кортеж на лимузинах, отбыл на железнодорожный вокзал для переезда в Лондон. Там высоких гостей встретил лично премьер-министр Англии Антони Иден, бывший в военное время правой рукой Уинстона Черчилля, с целым рядом прибывших вместе с ним титулованных особ. А вечером, после встречи с королевой в Тауэре, советский генсек устроил на борту крейсера «Орджоникидзе» торжественный прием. Звенели хрустальные бокалы, провозглашались тосты, и гости с удовольствием поглощали шампанское, коньяк и русскую водку, закусывая это всё семгой и черной икрой.

При этом случилась довольно забавная история. Англичанам, и в том числе дамам, очень понравилась «Столичная», запасов которой оказалось недостаточно. Ответственный за это штабной офицер едва не впал в панику, но выручила морская смекалка. Корабельный интендант с механиком быстро организовали производство желанного напитка в одной из кают, а в качестве ингредиентов использовали обычный спирт и дистиллированную воду.

– Пойдет, – сказал опытный интендант, приняв для пробы сто граммов, и умельцы быстро наполнили своим шедевром ящик пустых бутылок из-под «Столичной». После этого они были доставлены по назначению в кают-компанию. Подмены никто не заметил, и вскоре операцию пришлось повторить.

Однако отдыхали и веселились далеко не все.

Выставленная на крейсере верхняя вахта тщательно наблюдала за водной акваторией вблизи корабля. Двумя палубами ниже, у работающей станции дежурил высококлассный специалист-акустик, а вернувшийся из-под воды после очередного обследования корпуса корабля боевой пловец освобождался в трюме от своего снаряжения.

В это же самое время в прилегающей к порту бухте Стоук за борт стоящего у берега неприметного буксира осторожно спустился облаченный в черный комбинезон аквалангист. Это был лучший боевой пловец Королевского флота Великобритании и ее разведки МИ-6 Лайонел Крэбб. Погрузившись на глубину, он освободил прикрепленной к якорной цепи судна буксировщик с вмонтированными в его переднюю часть кинокамерой и фонарем, включил кнопку хода и двинулся в сторону порта. Настроение у коммодора было приподнятое. С час назад он уже обследовал подводную часть крейсера и, отсняв все необходимое, доставил водонепроницаемую кассету своим коллегам на буксир.

Теперь предстояла вторая часть операции – минирование корабля. Задача облегчалась тем, что все необходимое для этого, уложенное в специальный контейнер, за сутки до захода советских кораблей в порт было доставлено в место определенной крейсеру стоянки и затоплено на дне. Дело оставалось за малым – извлечь мины и установить их в самом взрывоопасном месте корабля, а именно в районе артиллерийских погребов.

В успехе дела Крэбб не сомневался, ибо за свою долгую службу успешно проделывал это десятки раз. На руку было и то, что исключалась возможность его встречи с русскими водолазами. По существующему морскому праву спуск водолазов с судов при заходах их в порты иностранных государств запрещался.

Освещая непроницаемый подводный мрак призрачным светом фонаря, буксировщик с влекомым за ним Крэббом бесшумно подошел к заданному месту, обозначенному лежащим на грунте старым якорем. Переложив руль на погружение и опустившись на дно, диверсант на несколько минут замер, ожидая пока уляжется облако ила, после чего извлек из-под якоря контейнер с минами, закрепил его за рым буксировщика и стал транспортировать к днищу крейсера.

И в это время произошла досадная оплошность – неверно рассчитав расстояние в мутной воде, Крэбб ткнулся носовой частью аппарата в корпус корабля. Удар был почти неощутим, но коммодор, чертыхнувшись про себя, застопорил ход и снова застыл в ожидании…

Как только в наушниках раздался едва слышный щелчок, а на экране локатора на долю секунды всплеснула пульсирующая точка, сидящий за пультом акустик нажал тумблер внутренней связи.

– Центральный! Отмечен контакт с корпусом судна в районе кормы! – скороговоркой выпалил он.

Спустя пару минут в тесную рубку втиснулись два запыхавшихся офицера. Одним из которых был Усатов, а вторым – его заместитель Худяков.

– Одиночный? – спросил Усатов, надевая вторую пару наушников.

– Точно так, – кивнул головой мичман, осторожно вращая рукоятку репитера. – В подводной части, ближе к винтам.

– Что будем делать? – спросил Худяков, внимательно следя за экраном.

– Действовать по инструкции, – сжал губы Усатов и, выщелкнув из держателя массивную трубку корабельного телефона, приложил ее к уху.

– Старший лейтенант Ветров слушает, – глухо донеслось из трубки.

– Это начальник особого отдела Усатов, – сказал он. – Немедленно приготовьтесь к выходу, сейчас будем у вас.

Когда контрразведчики появились в кормовой выгородке, облаченный в гидрокостюм Ветров застегивал крепления акваланга, а два его подчиненных возились у шлюзовой камеры.

– Несколько минут назад акустик зафиксировал подводный контакт с кораблем в районе винтов – сказал Усатов, обращаясь к старшему лейтенанту.

– Тебе следует выйти наружу и тщательно осмотреть корпус.

– А если это «гость»? – плюнув на стекло маски и протирая его куском фланели, – взглянул Ветров на начальника.

– В этом случае действуй по обстановке, – жестко ответил тот. – Но учти, ни при каких обстоятельствах он не должен всплыть наверх.

– Понял, – ответил офицер, после чего, натянув маску и проверив ход водолазного ножа в ножнах, пошлепал к шлюзовому устройству. Через минуту за ним беззвучно закрылся верхний люк, и в камере послышался звук заполнявшей ее воды.

– Вышел, – доложил через некоторое время один из боевых пловцов, оторвав взгляд от дрогнувшей стрелки манометра.

– Добро, – ответил начальник Особого отдела, взглянув на часы и сел на металлическую скамью с лежащими на ней аквалангами. – Присаживайся, Василий Ефимович, в ногах правды нету, – кивнул стоящему рядом Худякову.

Тот сел рядом, достал из тужурки коробку «Казбека», и оба офицера закурили.

– Может, следовало послать двоих? – затягиваясь папиросой, спросил Худяков.

– Достаточно Ветрова, он самый опытный, да и тревога, скорее всего, ложная.

– Может, и так, – согласился заместитель…

Выйдя наружу и придерживаясь за открытую крышку нижнего люка, Ветров на несколько секунд замер и осмотрелся. В почти непроглядном мраке далеко впереди, в носовой части корабля едва различимо брезжило пятно света. Сделав несколько глубоких вдохов, старший лейтенант отпустил люк и, работая ластами, заскользил вдоль киля в ту сторону. На полпути, заметив, под днищем едва различимую, с неясными контурами тень, он скользнул рукой вдоль бедра, достал нож и ускорил движение.

Присутствие постороннего увлекшийся работой Крэбб почувствовал слишком поздно. Рядом что-то мелькнуло и нестерпимой болью пронзило все тело. А в легкие вместо живительного кислорода хлынула смешанная с кровью морская вода.

Отпрянув от агонизирующего диверсанта в темноту, Ветров осмотрелся и приготовился к ответной атаке. Однако в мертвенном свете зависшего в воде буксировщика больше никого не было. И только в глубине окутанное темным облаком, с безвольно раскинутыми руками исчезало тело убитого им аквалангиста.

Выждав еще несколько минут и заметив на одном из боковых килей корабля какой-то посторонний предмет, старший лейтенант скользнул к нему. Это была морская магнитная мина с вставленным в нее взрывателем-вертушкой. Он осторожно снял ее и, вернувшись к буксировщику, обнаружил там контейнер еще с двумя. Опасные находки следовало немедленно удалить подальше от крейсера. Сунув мину в контейнер, Ветров принял решение доставить все к стенке причала.

С помощью подводного скутера это было проделано незамедлительно, и вскоре контейнер покоился на дне у одной из бетонных опор. Оставалось последнее – представить начальству доказательства уничтожения диверсанта. Для этого, используя буксировщик, старший лейтенант опустился на дно, где внимательно осмотрел тело аквалангиста. Удар ножа пришелся на дыхательный мешок и горло противника. Увидев на его руке фосфорицирующие в темноте водолазные часы-компас, Ветров снял их и захватил с собой. После этого, запустив буксировщик, направился к корме, внимательно осматривая по пути днище корабля.

Когда подчиненные Ветрова извлекли его из шлюзовой камеры и помогли снять акваланг, старший лейтенант коротко доложил старшим офицерам о происшествии и протянул им снятые с руки диверсанта часы.

– М-да, Михаил Андреевич, дела, – взглянул на начальника Худяков. – Он же мог всех нас поднять на воздух.

– Или пустить ко дну, – в тон ему ответил Усатов. – Так ты говоришь, Алексей, взрыватели мин были с вертушками?

– Ну да, – кивнул Ветров, с помощью моряков освобождаясь от гидрокостюма.

– Хитро придумали, сволочи, – хмыкнул капитан 2 ранга. – Эта вертушка привела бы мины в действие где-нибудь в Северном море, а там глубины до семисот метров. И, как говорят, концы в воду. Ну, ладно, – потрепал по плечу Ветрова. – Ты герой, давай пока отдыхай, а мы на доклад. Порадуем командующего.

Когда высокие гости разъехались, о «ЧП» доложили Хрущеву. Импульсивный генсек пришел в ярость и в свойственной ему манере высказал все, что думал об англичанах. Потом успокоился и приказал доставить к нему Ветрова.

– Здравия желаю! – деревянно приветствовал тот высокое начальство, переступив комингс офицерского салона. – Старший лейтенант Ветров по вашему приказанию прибыл.

– Молодец, капитан-лейтенант! – подойдя к нему и пожав руку, сказал Хрущев. – Поздравляю тебя с орденом «Красной Звезды».

– Служу Советскому Союзу! – четко ответил Ветров. А потом подумал и добавил: – Только вы ошиблись, Никита Сергеевич, я старший лейтенант.

– Ошибаюсь я редко, – улыбнулся генсек. – По чину не положено. Арсений Григорьевич, – обернулся он к стоящему сзади адмиралу Головко, – немедленно подготовь документы на орден и звание.

Еще через несколько дней, благополучно завершив визит, советская правительственная делегация возвращалась на родину.

Когда вышли из порта и легли на обратный курс, Усатов заперся в каюте и проспал девятнадцать часов. Разбудил его адмирал Абашвили. Во время похода они подружились, и Георгий Семенович доверительно сообщил, как его допекали английские коллеги, подставляя своих агентов и в том числе женщин.

– Бабенки так себе, ни чета нашим, – рассказывал он улыбаясь. – А по виду форменные б…ди.

Это был честный, грамотный морской офицер, у которого, как и у всех, были отдельные недостатки. Но он адекватно реагировал на товарищеские советы. Во время похода провели флотское учение с практическими артиллерийскими и торпедными стрельбами. Все плавучие мишени были разнесены в щепки, а подводные условно потоплены.

На подходе к Балтийску узнали, что 28 октября на Черноморском флоте взорвался линкор «Новороссийск», на котором погибло около тысячи человек. Это была трагедия. В гавань корабли входили с приспущенными флагами, салюта не было.

Весной 1956-го года, приказом нового Главкома эскадру расформировали, создав три дивизии. Усатову предложили должность заместителя начальника Особого отдела флотилии в Таллине. Не задумываясь, он дал согласие.

Сначала семья получила в городе две комнаты, а затем отдельную трехкомнатную квартиру на улице Гоголя. Служба шла успешно, и через полгода Михаил Андреевич стал начальником Особого отдела соединения.

В руководимое им подразделение входило двенадцать Особых отделов дивизий и гарнизонов в составе ста пятидесяти оперативных работников. Заместителем назначили некого Яковлева, весьма посредственного и ограниченного человека. Тот проявлял пассивность в решении оперативных задач, работал по принципу «чего изволите». В результате пришлось всеми вопросами заниматься лично.

За этот период чекисты осуществили несколько успешных оперативных разработок, в результате которых разоблачили и арестовали резидента западногерманской разведки Круглова, а также заброшенных с территории Швеции агентов Кука с Томлом, выявили и пресекли деятельность одной из националистических эстонских групп, арестовали несколько бывших немецких пособников и «лесных братьев». Учитывая оперативные результаты, в апреле 1958-го Усатова вызвали в Москву, где предложили должность начальника Особого отдела Краснознаменного Северного флота. Тот попросил дать возможность еще поработать на флотилии. Однако разговор был строгим. В ЦК КПСС сказали прямо: «Флот самый ответственный – там строятся атомные подводные лодки, поэтому нужен грамотный моряк и ответственный чекист. Которым вы себя проявили».

После решения Секретариата, Усатова вызвал Председатель КГБ СССР генерал армии Серов и в кратком разговоре пожелал успехов.

Спустя неделю Михаил Андреевич улетел в заполярный Мурманск, где вступил в должность начальника Особого отдела Краснознаменного Северного флота.

Заместителем у него был полковник госбезопасности Чижевский. Он являлся грамотным и инициативным чекистом старой закалки. В свое время работал начальником 1-го Управления ГУКР «СМЕРШ» Военно-Морского флота. За нарушения социалистической законности был наказан по партийной линии и освобожден от должности, а затем назначен с понижением, но фактически с повышением. Такое бывало. У полковника было много высокопоставленных друзей в Москве, которые Тимофею Анисимовичу всегда помогали. Именно он и был представлен на должность начальника Особого отдела флота, но в ЦК КПСС не согласились с кандидатурой.

В первый же день они объяснились. Чижевский вроде понял, что не Усатов инициатор перевода на Север, однако в душе глубоко переживал. Первая серьезная стычка с заместителем произошла, когда из московского института Сербского, в Североморск этапировали арестованного им до назначения нового начальника военного летчика морской авиации Калиниченко.

Усатов внимательно изучил материалы уголовного дела и вместе с прокурором флота допросил офицера. При этом как в документах дела, так и в ходе допроса обвиняемого было выявлено множество нарушений законности, которые допустил лично Чижевский и начальник следственного сектора капитан 2-го ранга Новиков. Все дело яйца выеденного не стоило. Калиниченко, мотивируя глубокими знаниями произведений Ленина, доказывал, что Хрущев с Брежневым и другие партийные руководители нарушают их теоретические положения. Фактически он был прав, и судить офицера было не за что. Наоборот, следовало умело использовать для разъяснений ленинского учения.

На следующий день у Усатова состоялась обстоятельная беседа с Новиковым и Чижевским. Когда оба были уличены в фальсификации материалов дела, заместитель попытался свалить вину на подчиненного. Тот, в свою очередь, обозвав полковника «старым провокатором», написал рапорт об увольнении со службы по состоянию здоровья. Врачи дали необходимое заключение, и Новиков был уволен.

Чижевскому же Усатов поручил составить обстоятельное постановление об освобождении Калиниченко из-под стражи и возвращении в полк на летную работу. Этот документ полковник составил так, что вроде всю жизнь защищал репрессированных. Одновременно было направлено спецсообщение в Москву, а также справка Военному совету флота. В конечном итоге уголовное дело прекратили, а с заместителем у Усатова состоялся весьма серьезный разговор. Ему было запрещено самостоятельно принимать процессуальные решения. Старые методы работы, связанные с выбиванием доказательств или их фальсификацией, которые тот использовал многие годы, довлели над полковником. Что делало службу с ним проблематичной.

С Калиниченко Усатов встретился в полку, где извинился за действия своих подчиненных и даже по приглашению офицера побывал у того дома, где пил чай с вишневым вареньем. Офицер был весел и благодарил за то, что «его вытянули из болота». Раньше капитан во всем видел только негатив. Откровенно говоря, того хватало, но жизнь шла вперед – летчики летали, их семьи не бедствовали, снабжение улучшалось, в гарнизоне имелась отличная школа, детсад и поликлиника.

Командующий Северным флотом Чабаненко долго не мог смириться с тем, что Чижевского не освободили от занимаемой должности. Но Усатов уговорил адмирала оставить все как есть. Правда в его отсутствие Чижевский никогда не ходил с докладом к командующему, а решал все вопросы с начальником штаба или членом Военного совета.

В это время стало модным разрабатывать мероприятия на случай войны. Тем более что Североатлантический блок НАТО становился все более агрессивным. Чтобы отвлечь Чижевского от оперативной работы, ему было поручено готовить научно-теоретическую конференцию на тему «Организация контрразведывательной работы в особый период». Ветеран с удовольствием принялся за это дело. Во время войны полковник служил в военной контрразведке СМЕРШ – опыта у него хватало. Через три месяца, пригласив весь оперсостав, провели эту конференцию на достаточно высоком уровне. Материалы отправили на Лубянку в Москву, откуда получили положительный отзыв.

Новый 1962 год был особенным для Михаила Андреевича. 20-го декабря ему присвоили воинское звание контр-адмирал. Это было так неожиданно, что поздравления Председателя КГБ СССР Семичастного по телефону Усатов посчитал ошибкой. Но к Новому Году пришла выписка из постановления Совмина СССР, и он, получив погоны с новым обмундированием, представлялся в Военном совете и в своих чекистских коллективах.

За праздничным столом в Доме офицеров Чабаненко вторым тостом предложил выпить за самого молодого адмирала и пожелал Усатову успехов в работе. Тот подошел к командующему, они чокнулись бокалами и расцеловались. Зал искренне аплодировал. На этом вечере Михаил Андреевич долго танцевали с женой, хотя, честно говоря, танцор он был неважный.

Более восьми лет, прожитых в Североморске, остались в памяти Усатовых как самые лучшие годы их службы и жизни. Там не было рядом высоких начальников, которые дергали по поводу и без повода. Коллектив был дружный и порядочный, никто никого не подсиживал, друг друга всегда выручали и помогали в трудных ситуациях. Там всё и все были на виду.

В начале октября Михаил Андреевич ушел на крейсере «Мурманск» в сопровождении двух эскадренных миноносцев в Берген, Калининград, а затем в Стокгольм. Это был интересный поход. После выхода из Стокгольма приняли участие в учении Северного флота в Северном и Норвежском морях. Штормило до девяти баллов. Походный штаб Чабаненко лежал в лежку. Сам командующий два дня не поднимался в салон. Пришлось лечить: Усатов принес ему стакан водки и бутерброд с семгой. Адмирал выпил, закусил, а затем поднялся на мостик. Так он приобрел работоспособность.

Об этом, воспринятом с одобрением лечении рассказали на заседании Военного совета флота. Начальник же Особого отдела флота стал признанным «мореманом», что очень почетно в кругах мореплавателей.

В Североморске их встречали семьи офицеров. Дуся ждала мужа с Володей и Люсей. Сын Володя был в морской форме, но еще без ленточек на бескозырке. Он поступил к этому времени в ВВМУРЭ имени Попова и даже прошел со своим курсом ознакомительную практику на крейсере «Чкалов». Крейсер с курсантами, дождавшись свежей погоды до семи баллов, вышел на неделю в море. Семеро из них, не выдержав качки, были списаны из училища. Володя прошел испытания по всем параметрам.

Подрастала Люся, ей тоже надо было определяться с поступлением в ВУЗ. Михаил Андреевич поставил вопрос о своем переводе с Севера.

В июле 1966-го года Усатова вызвали в Москву, где предложили должность начальника 6-го отдела 3-го управления КГБ СССР, ведущего контрразведывательную работу в Военно-Морском флоте.

За время службы в этом отделе Михаил Андреевич побывал в командировках в Севастополе, на Камчатке, в Советской Гавани, Владивостоке, Находке, Хабаровске, Калининграде, Ростоке, Варнемюнде, Североморске, на Новой Земле, Шпицбергене, Нарьян-Маре, Лахте и в других местах. Посещая курируемые отделы флотской контрразведки, адмирал лично вникал в их работу. Заменил нескольких нерадивых руководителей, обеспечив назначения на их места более ответственных и инициативных, взял под жесткий контроль все литерные дела[40] и наработки. Одновременно по-новому организовал учебу, делая акцент на изучения современных форм и методов деятельности разведок вероятного противника.

Результаты не замедлили сказаться. На Тихоокеанском и Черноморском флоте были выявлены и локализованы ряд лиц, занимавшихся инициативным шпионажем, а также пресечена деятельность преступной группы военнослужащих, похищавшей стрелковое оружие со склада.

В 1970 году Усатова избрали секретарем Парткома 3-го Управления, а спустя два года, секретарем Парткома КГБ СССР. Это была сложная работа. Почти каждый день приходилось встречаться с Председателем КГБ Андроповым. Он лично поручил вице-адмиралу кураторство 1-го Главка, 9-го Управления и 12-го Отдела центрального аппарата. Там забот было тоже много.

Особо сложные взаимоотношения были между Цвигуном и Циневым. Оба являлись приближенными Брежнева, и Андропову с этими заместителями было не просто. Андропов часто использовал Усатова для их примирения с партийных позиций. Иногда это удавалось, а иногда Михаил Андреевич посылал их в известное место и уходил. Тогда оба заместителя являлись к нему в Партком, где выясняли отношения и находили взаимопонимание.

Цвигун, в принципе, импонировал секретарю Парткома, поскольку являлся профессиональным контрразведчиком, хорошо знал свое дело, был благодушным по характеру, и с ним Усатов не раз общался раньше, в бытность службы начальником Особых отделов. Цинев же профессионалом не являлся, в органы пришел с партийной работы, к подчиненным относился свысока, а по натуре был злопамятен и мстителен.

С партийными делегациями Усатову довелось побывать в Польше, Болгарии и Чехословакии. Работал с кубинскими, корейскими, вьетнамскими, румынскими и венгерскими делегациями. По поручению Коллегии КГБ СССР проводил итоговые совещания в Башкирии, Перми, Эстонии, Белоруссии и на Украине.

В 1973 году, когда Михаил Андреевич находился в госпитале по поводу удаления старого осколка из ноги, ему позвонил Юрий Владимирович, предложив должность первого заместителя начальника 1-го Главка, осуществлявшего внешнюю разведку.

Внешняя разведка КГБ с момента ее создания по праву считалась одной из лучших в мире, что подтверждалось целым рядом блестяще проведенных ею операций, а также оценками возможностей ПГУ зарубежными спецслужбами. Однако ко времени описываемых событий, при бывших председателях КГБ СССР Шелепине и Семичастном, в значительной части утратила свои позиции, к чему имелись веские основания.

Шелепин в прошлом являлся партийным функционером, назначенный на эту должность Хрущевым с целью «реорганизации» органов госбезопасности в свете решений ХХ съезда КПСС, осудившего культ Сталина и проведшего масштабную чистку чекистского аппарата. Семичастный все это продолжил.

В ходе «хрущевской оттепели» партийная элита решила накрепко привязать к себе чекистов. На руководящие посты стали назначаться партийные и комсомольские чиновники, за ними потянулись десятки таких же рангом пониже, на должности заместителей или начальников оперативных управлений. Они создавали угодный партийной верхушке режим и в конечном итоге добились того, что в Положении об органах госбезопасности говорилось: «КГБ – это инструмент КПСС», а в тогдашнем чекистском обиходе: «Мы – вооруженный отряд Партии».

Во времена Брежнева вместо поиска кадров по деловым качествам возобладал принцип подбора по родственным связям и личной преданности. Видимо, так было надежней. Как результат, в аппарате и особенно Первом главке собралась целая компания сынков именитых людей, бездарей, а порой и предателей. Его начальник генерал-лейтенант Мортин не мог руководить этим сложным организмом. Его окружали опытные, старой школы разведчики, которые выступали за жесткие формы работы с новыми сотрудниками с периферии и из партийных органов. Процветали вещизм, взятки валютой и сертификатами Внешторгбанка. Используя «дядю Васю» (заместителя начальника Главка по кадрам Старцева), как хотели, так и расставляли руководящий и оперативный состав. Управление кадров в лице его начальника Шемякина было куплено и повлиять на ситуацию не могло.

Усатов дал согласие перейти в 1-й Главк после выздоровления. А сразу же после разговора с Андроповым позвонил неизвестный и предупредил, что смещение «дяди Васи» для него будет началом конца.

– Мы тебе создадим такие условия, что ты сдохнешь, – заявил «доброжелатель».

В ответ Усатов выругался матом. После некоторых колебаний на следующий день он доложил о звонке Андропову. Тот выразился примерно, как и Михаил Андреевич в том разговоре, а затем добавил:

– Тебя назначаем первым заместителем, Крючкова – начальником, а кадрами будет заниматься Орлов, нынешний Секретарь Парткома Главка.

Усатов сдал дела в Парткоме заместителю и вместе с Председателем выехал в ПГУ. Там, собрав руководящий состав, Юрий Владимирович усадил его рядом за столом и представил. При этом Усатов был удивлен, как подробно Андропов освещал факты его биографии, особенно – прохождение военной службы и то, за что были получены награды. Сказал Юрий Владимирович следующее:

– В коллективе ПГУ создалась обстановка неуправляемости. Некоторые руководители забыли о своем партийном долге и превратились в деляг. Это недопустимо. Мы обсудили сложившееся положение на Коллегии КГБ и приняли следующее решение, одобренное Политбюро ЦК Партии:

1. Мортина Федора Константиновича перевести в действующий резерв КГБ СССР.

2. Крючкова Владимира Александровича назначить начальником ПГУ.

3. Усатова Михаила Андреевича утвердить первым заместителем начальника ПГУ.

4. Орлова Георгия Александровича утвердить заместителем начальника Главка по кадрам.

Всем вам, – обвел глазами зал Председатель, – эти товарищи известны. Хочу сказать несколько слов об Усатове Михаиле Андреевиче. Для разведки это не случайный человек. До войны он готовился как боевой пловец, а с ее началом трижды забрасывался на парашюте в глубокий тыл врага, где успешно вел разведывательно-диверсионную работу. Не каждому это дано в боевой обстановке. На службе в контрразведке не менее успешно выявлял западные резидентуры и шпионов-инициативников. А вообще-то разведка и контрразведка, как вам известно, две стороны одной медали.

Зал слушал и внимал. Усатова действительно знали многие и побаивались. За принципиальность, которая отмечалась в работе парткома, а также за умение отстаивать свое мнение на любом, даже самом высоком уровне.

Служба продолжилась в новом качестве. Михаил Андреевич не являлся особым поклонником Сталина, однако его тезис «кадры решают все» полностью разделял. Вместе с Крючковым и Орловым вплотную занялись кадровым управлением Главка. Для начала убрали самых одиозных, в том числе «дядю Васю». За ним последовал Шемякин и некоторые другие. На их места, по согласованию с Андроповым, назначили других. Не из «блатных» и хорошо знающих свое дело. Затем перешли к руководителям оперативных подразделений, где заменили еще двоих, являющихся фактически балластом. При этом, изучая личные дела руководящего состава, Усатов обратил внимание на самого молодого в ПГУ генерала. Фамилия того была Калугин, и совсем недавно он был назначен руководителем подразделения внешней контрразведки.

Послужной список у Калугина был блестящим. Рожденный в Ленинграде в 1934 году в семье сотрудника НКВД, он закончил два высших учебных заведения в системе КГБ, отлично знал английский и немецкий, стажировался в Колумбийском университете, а потом работал под прикрытием, провел ряд успешных вербовок граждан США и даже возглавлял резидентуру в Вашингтоне. За Калугиным числилась масса успешных операций по добыванию американских секретных сведений, а еще был один «прокол» и временный отзыв на родину.

– Наш пострел везде поспел, – закончив читать дело, хмыкнул Усатов. И пригласил Калугина в кабинет для личного знакомства.

Тридцатидевятилетний генерал произвел на него двоякое впечатление. Умен, эрудирован, непринужден в поведении. Однако было в нем что-то неискреннее и даже отталкивающее. Что именно, Усатов понять не мог. Такое в психологии называется интуицией. Своей Михаил Андреевич доверял. На фронте, а потом в контрразведке она подводила его редко.

Вечером Усатов поделился своими сомнениями с Крючковым.

– Насчет того, что молодой да ранний, согласен, – сказал тот. – Но есть ли у тебя конкретные факты?

Фактов, естественно, не имелось, и на этом поставили точку. Тем более что работы было выше крыши. Приезжали они на службу в семь утра и засиживались до полуночи. В одну из таких ночей, доехав на служебной «Волге» до Зоологического переулка, где теперь жила семья, Михаил Андреевич отпустил водителя и направился к дому пешком, решив немного размять ноги.

И тут из темноты, чуть рассеянной фонарями, навстречу, набирая скорость, неожиданно выскочили светлые «Жигули», пытаясь его сбить. В последнюю секунду адмирал успел отскочить в сторону, а машина, промчавшись впритирку, скрылась за ближайшим поворотом.

– Держат обещание, суки, – утер носовым платком лоб Усатов.

О происшествии он никому докладывать не стал, но после того случая стал носить при себе пистолет. Привезенный с войны миниатюрный бельгийский браунинг.

После того, как разобрались с кадрами, занялись заграничными резидентурами. Многие из них работали неэффективно. Содержание агентурного аппарата непрерывно возрастало, а вот отдача в плане нужной информации снижалась.

На места вылетели специально отобранные проверяющие. Которым можно было доверять.

В результате на контрольных встречах с рядом завербованных иностранных агентов выяснилось, что ту или иную якобы полученную от них информацию те резидентам не предоставляли, а вознаграждение получали меньше, чем значилось в финансовых отчетах. Налицо были фальсификация и хищение государственных средств. Причем немалое. Лучшего желал и негласный аппарат. Агентура располагала ограниченными возможностями по сбору информации, подготовка ее была недостаточной.

После соответствующего доклада Председателю всех уличенных в злоупотреблениях служебным положением отозвали со всеми вытекающими последствиями.

Кроме названного первому заместителю на основе анализа поступающей из резидентур, а также других источников информации вменялось планирование, разработка и руководство наиболее значимыми операциями. Одной из таких, организованных при кураторстве Усатова и с его участием, явилась операция «Тукан», проведенная совместно с кубинской разведкой. Она заключалась в формировании негативного общественного мнения в отношении режима Аугусто Пиночета, неоднократно заявлявшего с высоких трибун, что главным его врагом и врагом Чили является коммунистическая партия. Разработка преследовала две цели: создать негативный образ Пиночета в средствах массовой информации и простимулировать правозащитные организации к началу активных действий по внешнему давлению на лидера Чили. Впоследствии она успешно сработала.

Не менее интересной была операция по захвату и выводу в Союз агента-двурушника Ларка. В прошлом последний был морским офицером по фамилии Артамонов, командовавшим новейшим эсминцем. Женатый на дочери адмирала Головко, капитан 3-го ранга отличался повышенным честолюбием и снобизмом. Однажды, при заходе в порт Гдыни, он познакомился с полькой Евой Гурой, к которой воспылал любовью и вместе с ней морем сбежал в Швецию. Там беглецами занялась спецслужба, вскоре передавшая его в США. Артамонов согласился на сотрудничество с ЦРУ, получил новую фамилию Ларк, а также американское гражданство. ЦРУ определило его на службу в РУМО[41], где использовало, как аналитика-консультанта. В начале 60-х сотрудник ПГУ перевербовал Ларка, и тот стал работать на советскую разведку.

Несколько позже выяснилось, что он является двурушником, предоставляя советской резидентуре недостоверную, готовящуюся в Лэнгли[42] информацию. Было принято решение о захвате Ларка и переправке его в Союз. Захват осуществили в Вене, куда под благовидным предлогом вызвали фигуранта. Усатов лично руководил операцией из Праги.

Самой же масштабной операцией, в которой принимал участие Михаил Андреевич, явилась инициированная Брежневым в 1981 году разработка под кодовым названием «РЯН»[43].

На закрытом заседании Политбюро ЦК КПСС, куда пригласили руководство КГБ, до этого направившее туда обзорную аналитическую справку, было констатировано, что США готовит ядерное нападение на СССР. И в этой связи силами КГБ и ГРУ решили провести ответную операцию.

Их заграничным резидентурам было поручено отслеживать перемещение лиц, имеющих полномочия на отдание приказа о начале ракетно-ядерного нападения, персонала, ответственного за запуск баллистических и крылатых ракет, а также имеющего доступ в командные пункты военно-воздушных сил и ВМС США. Было установлено наблюдение за объектами, откуда должно было производиться нападение (ракетные, военно-воздушные и военно-морские базы), а также выполнен еще целый ряд специальных мероприятий, в ходе которых были приобретены новые «источники» по предмету операции.

Имелось немало и других операций и разработок, проведенных при участии адмирала, которые до настоящего времени остаются под грифом «Совершенно секретно».

Знакомясь с материалами аналитических подразделений, а также располагая информацией о всё более усиливающейся деятельности зарубежных спецслужб, и в первую очередь по смене дружеских Советскому Союзу политических режимов, Михаил Андреевич пришел к выводу, что в системе КГБ должно иметься особое подразделение. В качестве противодействия.

Своими мыслями, все тщательно обдумав, он поделился на очередной встрече с Председателем. Тот Усатова внимательно выслушал, задал ряд уточняющих вопросов и ответил: «Над этим следует подумать».

А вскоре состоялась коллегия КГБ[44], на которой Андропов предложил создать в системе ПГУ специальное подразделение для проведения силовых операций за пределами СССР. Возражений не последовало.

Поскольку Усатов был загружен до предела, это важное дело было поручено начальнику управления «С» ПГУ КГБ СССР генерал-майору Дроздову. С этой задачей Юрий Иванович справился блестяще.

Основу подразделения, получившего название «Вымпел», составили сотрудники территориальных органов госбезопасности, Особых отделов КГБ и Погранвойск, прошедшие специальную подготовку на курсах усовершенствования офицерского состава. Учебно-тренировочную базу подразделение получило на спецобъекте в Балашихе, где готовились кадры еще для войны в Испании, диверсанты из группы Судоплатова и Старинова, в том числе легендарный Николай Кузнецов.

Как-то Михаил Андреевич посетил ее по службе и сравнил проводимые инструкторами практические занятия с теми, которые до войны проходил сам в «особом отряде». Они были на порядок выше.

Полностью отдаваясь работе, которая практически не оставляла времени для досуга, Усатов не забывал старых друзей по Заполярью и Балтике. В их числе были контр-адмиралы Батраков с Тихоновым, которых он знал еще по службе в Особых отделах.

Теперь Батраков возглавлял на Лубянке морскую контрразведку, а Тихонов являлся начальником Парткома Высшей школы КГБ имени Ф. Э. Дзержинского. Когда выдавался свободный выходной, они отправлялись в Подмосковье на рыбалку. Там, наловив окуньков или ершей, варили душистую уху, под которую пропускали по стаканчику. И порой до глубокой ночи засиживались у костра, тихо ведя неспешные беседы.

Не забывал Михаил Андреевич и близких. С женой и дочерью в свободное от службы время посещал театры и музеи, вместе ходили на концерты. Сын Володя пошел по стопам отца, служил в морской разведке, и они общались по службе.

С приходом к власти Брежнева, страна впервые стала отмечать День Победы. При Сталине и Хрущеве этого не было. День Победы стал вторым по значимости национальным праздником, с непременным военным парадом на Красной площади, торжественной манифестацией и артиллерийским салютом. А 9 мая 1967-го года Генсек лично, в торжественной обстановке открыл Могилу Неизвестного Солдата.

Стало набирать обороты ветеранское движение. Бывшие фронтовики начали объединяться в соответствующие организации, вести работу по патриотическому воспитанию молодежи, содействовать улучшению материально-бытовых условий инвалидов войны и семей погибших воинов, увековечивать память погибших в боях за Родину. Но, главное, в этот день, они стали чаще встречаться. В Москве, в сквере у

Большого театра. Бывал там и Усатов. Но никого из 214 парашютно-десантной бригады не встречал. Она полегла почти полностью.

В такие дни, после торжественных мероприятий, придя домой, он со светлой грустью вспоминал своих фронтовых друзей-десантников: Юру Легостаева, Ваню Бойко, Колю Сафронова, Витю Бойцова и многих других, не пришедших с фронта.

– лилась в открытое окно, со двора песня.

После последней встречи на Дону Легостаев с Зориным, а также вскоре переведенные к ним в разведку Сафронов с Бойко продолжили службу в 114-м полку 37-й гвардейской стрелковой дивизии. Незадолго до ее отхода, в районе завода «Баррикады» их группа под командованием лейтенанта Кожухова была направлена в поиск с задачей захвата «языка».

Ранним дымным утром в одном из полуразрушенных городских зданий разведчики вырезали передовой немецкий дозор, взяв в плен фельдфебеля, но во время схватки был тяжело ранен лейтенант. Командира перевязали. Затем группа, прячась в развалинах, потащила его к своим на плащ палатке. Спустя сутки, не приходя в сознание, Кожухов умер. Ребята похоронили его в воронке от авиабомбы, а когда вышли к позициям полка, того на месте не оказалось. Оборону здесь держала вновь прибывшая дивизия.

– Так, значит, говорите, вы из 37-й? – приняв «языка» и выслушав в блиндаже доклад, поинтересовался начальник штаба полка дивизии под грохот все усиливающейся канонады.

– Из нее, товарищ майор, – ответил принявший на себя командование Легостаев.

– В таком случае тоже отправляйтесь на левый берег, – сказал тот. – За немца спасибо. Больше не задерживаю.

– Ну что, двинем к своим? – когда все вышли в траншею, кивнул в сторону покрытой разрывами Волги Сафронов.

Там, в дыму и огне, порой просматривались речные бронекатера, осуществлявшие переброску в Сталинград свежих сил с боеприпасами, а обратно раненых.

Укрывшись за бровкой, разведчики перемотали сопревшие портянки и выкурили по цигарке моршанской[45], которой угостились у солдат, после чего вылезли из траншеи и перебежками добрались к реке, до которой было метров двести. Там, скатившись в свежую воронку на берегу, осмотрелись.

Выше по течению, у догорающей переправы, разбомбленной немцами с воздуха, они заметили тройку бронекатеров, с которых выгружалось пополнение. Навьюченные оружием с боеприпасами, солдаты брели по мелкой воде к суше, а катера поддерживали их огнем своих пушек и пулеметов.

– То, что нам надо! – перекрикивая канонаду, заорал Легостаев. – Ходу к катерам, братва! – И первым выскочил из воронки.

Когда разведчики подбежали к плавсредствам, высадка закончилась и шла погрузка раненых, в которой они приняли деятельное участие. Спустя короткое время, огрызаясь огнем, бронекатера отошли от берега, взяв курс на противоположный. До него добрались только два (третий разнесло на середине прямым попаданием снаряда), и тут парням не повезло. При высадке их почти сразу задержал патруль во главе с бдительным старшим лейтенантом, потребовавшим предъявить документы. А поскольку таковых не оказалось, группу разоружили и доставили в Особый отдел, которой дислоцировался неподалеку.

Там каждого подробно допросили, и ребята сообщили, где и в качестве кого они служили. Начиная с флота, до момента задержания.

Спустя еще двое суток с разведчиками встретился худощавый капитан 2 ранга, назвавшийся начальником разведки Волжской флотилии.

– Все, что вы рассказали, подтвердилось, – сказал он. – Как насчет того, чтобы вернуться на флот? – обвел бойцов глазами.

– Мы «за», – не задумываясь, ответили ребята.

После чего на всех были оформлены необходимые документы о переводе, утвержденные командованием. Вскоре боевые корабли соединения вошли в состав Азовской флотилии, где все четверо продолжили свой боевой путь.

Как и ожидалось, парней зачислили в разведку и стали использовать с учетом специфики их деятельности. Тем более что для этого нашлось подводное снаряжение. Это были уже известные всем четверым дыхательные аппараты ИСА-М с гидрокомбинезонами.

Из нового пополнения сформировали диверсионно-разведывательную группу, назначив Легостаева старшим. Формально она входила в состав десантного батальона морской пехоты, но напрямую подчинялась начальнику разведки флотилии капитану 3-го ранга Бархоткину.

Первым заданием, которое было поручено диверсантам, являлась разведка вражеского побережья и захват языка при подготовке Керченско-Эльтигенской десантной операции.

С выходом советских войск на подступы к Крыму с востока (в результате Новороссийско-Таманской операции 1943-го года) противник усилил оборону Керченского полуострова, осуществив постановку минных полей в проливе. Непосредственно полуостров оборонял 5-й армейский корпус 17-й армии Вермахта, усиленный танками, артиллерией и поддерживаемый авиацией, а также румынские подразделения. В портах Керчь, Камыш-Бурун, Феодосия и Киик-Атлама противник базировал более трех десятков десантных барж, тридцать семь торпедных катеров, двадцать пять сторожевых катеров и шесть тральщиков.

Оперативным планом десантной операции предусматривалась одновременная высадка Азовской военной флотилией трёх дивизий 56-й армии северо-восточнее Керчи (главное направление) и Черноморским флотом одной дивизии 18-й армии в районе посёлка Эльтиген в черте города Керчь, на вспомогательном направлении. После высадки десант должен был нанести удары по сходящимся направлениям и овладеть портами Керчь и Камыш-Бурун.

За пару недель до начала операции, скрытно высадившись ночью на берег с рыбацкой шаланды, группа Легостаева произвела разведку немецких оборонительных сооружений, выявив их основные огневые точки. А при возвращении назад захватила немецкий торпедный катер вместе с командиром, на борту которого оказалась карта минных постановок в проливе. Полученные разведданные были использованы при подготовке операции, а диверсантов наградили орденами «Красной Звезды».

Сразу же после снятия блокады с Ленинграда Юрий написал Маше письмо в Кронштадт. Ответ пришел спустя пару месяцев от Степана Аристарховича. В нем старый моряк сообщал, что внучка добровольцем ушла на фронт и погибла год назад на Ораниенбаумском плацдарме. Впервые за всю войну старшина плакал.

А война между тем катилась все дальше на запад.

Флотилия, преобразованная в Дунайскую, приняла участие в целом ряде десантных операций. Она высаживала наши штурмовые подразделения в районах Батина, Мохача и Байя, а после ликвидации будапештской группировки противника вела боевые действия на братиславско-венском направлении у Тата и Эстергома. Помимо разведпоисков, а также захвата языков группа Легостаева использовалась командованием для проведения диверсий в полосе наступления армейских подразделений. Одной такой ночью, получив задание уничтожить немецкие укрепления на береговой дамбе, препятствовавшие дальнейшему продвижению кораблей флотилии вверх по Дунаю, группа на малом бронекатере скрытно подошла плавнями на километр к дамбе. В кормовой части катера находилась принайтовленная к палубе плавучая мина, оборудованная часовым механизмом. Еще до выхода диверсанты отрегулировали ее для доставки к объекту в притопленном положении, а также провели несколько тренировок по установке.

Сделав необходимые промеры и определив ориентир по компасу, мину с привязанным к рыму шкертом опустили за борт. Затем туда же в аквалангах спустились все четверо боевых пловцов. Шагая по песчаному дну, они оттранспортировали опасный груз к дамбе, где установили под центральным пролетом. Затем сплавились назад, в плавни, и поднялись на плавсредство.

Через полтора часа дамба взлетела на воздух, а подготовленные к выходу бронекатера с десантом, ведя пушечно-пулеметный огонь, двинулись вверх по Дунаю.

Потом было освобождение Белграда, где погибли Зорин с Сафроновым, а вслед за ней Венская наступательная операция, в которой был тяжело ранен и отправлен в глубокий тыл Бойко.

Легостаев остался один, завершив свой боевой путь в столице Австрии командиром бронекатера. Когда же осенью 45-го демобилизовался в звании мичмана, то сразу же отправился в Кронштадт – узнать подробности гибели Маши.

Почти неделю он добирался туда сначала воинскими эшелонами, затем попутными грузовиками, а в конце паромом переправился через Финский залив.

Город-крепость изрядно пострадал от войны, многие укрепления и гражданские строения были разрушены, но известный ему домик за Обводным каналом сохранился. Он все также стоял под соснами с рыжими стволами, которых стало наполовину меньше.

Встретивший нежданного гостя постаревший Степан Аристархович весьма обрадовался.

– Значится, живой, – растроганно сказал он, когда оба расцеловались.

– Живой, – кивнул золотистым крабом на фуражке Юрий. – Вот, решил заехать.

Чуть позже они сидели на кухне за накрытым столом, куда мичман водрузил извлеченные из вещмешка флягу с водкой, а к ней банку американской тушенки, шпроты в масле и кирпич хлеба. Первую чарку подняли за Победу, вторую (не чокаясь) за Машу с ее родителями. Они умерли в Ленинграде во время блокады и были похоронены на Пискаревском кладбище. Затем Легостаев закурил и попросил старика рассказать, что ему известно о смерти внучки.

– Да практически ничего, – вздохнул старый моряк. – Как я тебе писал, она ушла добровольцем на фронт и убита под Ленинградом в декабре 43-го.

– Точное место известно?

– Нет.

После этого оба долго молчали, а затем хозяин поинтересовался:

– Что, сынок, думаешь делать дальше?

– Честно признаться, не знаю, – вздохнул Легостаев. – Раньше хотел остаться на службе, но теперь баста. Навоевался.

– В таком случае оставайся у меня, – положив свою ладонь на руку гостя, предложил Степан Аристархович. – Чай не чужой. Будем жить вместе.

Так Юрий обосновался в Кронштадте.

На следующий день старик прописал его по своему адресу, а потом Юрий отправился в горвоенкомат. Встать на воинский учет. Там у него произошла знаковая встреча.

Начальником отделения, куда отправили демобилизованного, оказался его бывший командир боевой части с подводной лодки, где до войны проходил службу Легостаев – теперь уже капитан-лейтенант по фамилии Разин.

Оба сразу же узнали друг друга и радостно обнялись.

– Ну, герой! – оглядев бравого мичмана с тремя орденами и двумя медалями на кителе, сказал начальник. – Значит, обосновался в Кронштадте?

– Точно так, – улыбаясь, сказал Легостаев.

– В таком случае присаживайся. Как у тебя с жильем?

– Устроился у хорошего знакомого. Все нормально.

– Чем думаешь заниматься?

– Я по гражданской специальности водитель. Могу крутить баранку.

После этого капитан-лейтенант предложил отметить встречу в недавно открывшемся ресторане, что они и сделали вечером.

Заказав графин водки, а к нему закуску, бывшие сослуживцы душевно посидели, вспоминая общих знакомых и друзей, а также свою подводную лодку. Она подорвалась в 1944-м на мине, идя в надводном положении в Ботническом заливе, в живых из команды остался только Разин. Будучи вахтенным офицером, он находился в рубке, и офицера взрывом сбросило за борт. Спустя несколько часов его подобрал базовый тральщик, после чего минер попал в госпиталь, а затем был списан из плавсостава.

– Ну а теперь вот, припухаю на берегу, – вздохнул капитан-лейтенант. – Такая вот история.

– Очень тебя понимаю, Женя – сказал Юрий, и они выпили еще по сто. За тех, кто в море.

– Кстати, насчет работы я могу тебе помочь, – хрустнул соленым огурцом Разин. – На Чумном форту в начальниках ходит мой приятель, в прошлом командир эсминца. Ему нужен толковый минер для вооружения торпед и глубинных бомб, а также их обслуживания. Должность вольнонаемная, опять же зарплата и паек. Так что ты подумай, – после чего вынул из кармана кителя авторучку и небольшой блокнот, на котором записал свой служебный номер телефона. – Держи, – вырвал листок, потягивая его Легостаеву.

– Спасибо тебе, Евгений Иванович, – принял листок мичман. – Позвоню обязательно.

Посидев в заведении еще час и послушав граммофон, из которого звучали песни Утесова, старые знакомые расстались.

Капитан-лейтенант отправился домой к семье, которая приехала из Ташкента, где находилась в эвакуации, а Легостаев неспешно пошел вдоль Обводного канала в направлении мигавшей огнями гавани. Там, облокотившись о чугунную ограду, закурил и долго смотрел на темное пятно форта в пустынном заливе, изредка озаряющегося светом маяка на выходе.

Вообще-то форт, заложенный еще Петром Великим, звался «Александр I», но после изобретения там противочумной сыворотки русскими врачами в 1905-м году прозывался у моряков «Чумным». Еще будучи в кронштадтском учебном отряде подводного плавания, Юрий в составе других курсантов не раз выделялся командованием туда в помощь штатным береговым минерам. В подземных, ниже уровня моря гранитных казематах форта находился арсенал боевых торпед, всех видов морских мин, а также глубинных бомб, предназначенных для снабжения кораблей и подлодок Ленинградской военно-морской базы.

– Все возвращается на круги своя, – последний раз затянувшись, бросил он окурок в ночное море, тихо шуршавшее прибоем.

На следующее утро за завтраком, состоящим из черного хлеба с жареной салакой, он рассказал Аристарховичу о встрече с Разиным и поступившим от него предложении.

– А чего? Соглашайся, – ответил тот, прихлебывая из жестяной кружки чай. – Минер на флоте не последний человек. Даже если вольнонаемный.

Спустя еще час Легостаев с почты позвонил Разину, вместе с которым во второй половине дня отправился из Минной гавани на портовом буксире к хмурому даже днем массиву форта.

Вскоре буксир пришвартовался у бетонного пирса, оборудованную электрической кран-балкой, от которого к глухим воротам форта, была проложена узкоколейка.

Команда стала выгружать на пирс ящики с инерционными взрывателями, а Разин вместе с Легостаевым прошли к врезанной в ворота узкой двери, где у караульной будки бдил молодой, с рожковым ППШ на груди матрос.

– Мы к капитану 3-го ранга Салькову, – предъявил ему развернутое удостоверение Разин. – По договоренности.

Матрос внимательно просмотрел удостоверение, затем военный билет Легостаева и нажал тангетку[46] висевшего рядом переговорного устройства.

– Да, – прохрипело оттуда.

– К вам капитан-лейтенант Разин и мичман Легостаев, – нагнулся вахтенный к микрофону.

– Пропустить, – прохрипело снова.

Войдя в мрачный внутренний двор форта, сквозь булыжник которого пробивалась чахлая трава, оба направились в его дальний конец и вошли во вторую справа глухую дверь, окрашенную шаровой краской. По крутому металлическому трапу поднялись на один пролет вверх и вскоре сидели в кабинете командира форта.

Над его столом висел портрет Сталина в маршальской форме, слева, в высокой, облицованной кафелем печи-голландке, потрескивали дрова. Капитан 3 ранга был сухощав, носил на груди орденскую планку, вместо левой кисти у него был протез, затянутый в черную лайковую перчатку.

– Значит, до войны служил у Разина старшиной команды? – внимательно оглядел мичмана начальник.

– Точно так, – последовал ответ.

А Евгений значительно добавил:

– И был в числе лучших торпедистов на бригаде.

– А где и кем воевал? Не при штабе? Орденов у тебя что-то богато, – кивнул Сальков на иконостас Легостаева.

– Да нет, – чуть улыбнулся Юрий. – Почти всю войну парашютистом-десантником, а в конце командовал бронекатером на Дунайской флотилии.

– В таком случае ты мне подходишь, – выдвинув ящик стола, протянул офицер Юрию чистый лист бумаги. – Бери вон ручку и пиши на мое имя заявление.

Так Легостаев стал минером Чумного форта. На нем служила флотская, в три десятка военморов, сплоченная команда и трудилась дюжина гражданских специалистов.

Работа, как говорится, была не пыльная. В подземных, освещенных яркими фонарями бетонных казематах на стеллажах хранился и обслуживался боезапас. Который по необходимости вооружался взрывателями и выдавался по заявкам на корабли и подлодки военно-морской базы. От них же торпеды и мины принимался для профилактики, ремонта или разоружения.

Когда наступал обеденный перерыв, гражданские специалисты (в прошлом тоже военные моряки) травили в своей подсобке байки или пили чай с ржаными сухарями и минным сахаром[47].

В первый же выходной Юрий снова встретился с Евгением и отремонтировал тому еще довоенный мотоцикл Иж-9, перебрав двигатель.

– Да, брат, золотые у тебя руки, – довольно сказал Разин, опробовав машину на ходу. – А то его уже смотрел один местный умелец. Сказал, капец мотору, глухой номер.

Здесь же, в гараже на берегу залива, сооруженном из обшивки старой баржи, отметили возвращение железного коня к жизни, приняв по сто граммов ректификата и закусив его пайковой воблой. А когда закурили, Легостаев, помолчав, спросил:

– Слушай, Женя, поможешь мне в еще одном деле?

И рассказал тому о Маше.

– Она погибла под Ленинградом в конце 43-го, вот извещение, – вынул из нагрудного кармана четвертушку серой бумаги.

– Так, – взяв в руки и развернув, пробежал ее глазами Разин. – В графе «похоронен» значится «место не установлено», но есть номер части и фамилии командира с комиссаром. Хочешь с ними встретиться и поговорить?

– Именно.

– Хорошо, я попробую, – перенес сведения из похоронки в свой блокнот капитан-лейтенант. – Если что, отзвонюсь тебе на работу.

Затем он довез Легостаева на бодро трещавшем мотоцикле до дома, где они жили с Аристарховичем.

Спустя неделю (Юрий все это время с нетерпением ждал), его пригласил к телефону Сальков.

– На, это Разин тебя, – сунул минеру в руку трубку капитан 3 ранга и снова углубился в какой-то справочник.

Евгений сообщил, что командир части, в которой служила Маша, погиб, а вот комиссар жив и проживает в Ленинграде.

– Записывай адрес.

Сальков, отвлекшись от справочника, сунул Юрию карандаш с листком бумаги, и тот записал: улица Труда, дом 16, квартира 12.

В следующий выходной Юрий съездил в Ленинград и встретился с комиссаром. Тот находился в отставке и с готовностью выслушал посетителя. А потом, внимательно прочитав извещение, сказал:

– Да, я хорошо помню Машу Ремизову. Она была санинструктором в 1-м батальоне. За золотистый цвет волос моряки звали ее «одуванчиком».

– Можете рассказать, как она погибла и почему там значится «место не установлено»? – кивнул Юрий на бумажку.

– Перед самым Новым годом батальон во время немецкой танковой атаки отошел на запасные позиции, – ответил комиссар. – А когда через сутки мы восстановили положение, сержанта Ремезовой в числе живых не оказалось, – сказал комиссар. – В блиндаж, где она находилась при отступлении с ранеными, попал гаубичный снаряд. Ну и сам понимаешь, – взглянул он на мичмана.

– Понимаю, – сжал до боли кулаки Юрий.

Затем они распрощались, и Легостаев долго бесцельно бродил по Ленинграду. Мрачному и пустынному после блокады.

Дома Степан Аристархович встретил его вопросительным взглядом, и Юрий рассказал о том, что удалось выяснить.

– Эх, Машутка, Машутка, – повлажнел глазами старик. – Даже могилки нету.

На Чумном форту Легостаев проработал почти год, а потом его снова потянуло в море. Сказалась деятельная натура.

В это время по Кронштадту разнесся слух, что в Ленинграде готовится к выходу в Арктические моря китобойная флотилия «Слава». Юрию об этом первым рассказал Степан Аристархович, у которого в кадрах Балтийского пароходства служил старинный приятель. Поход обещал быть интересным. Предполагалось, что китобойные суда обогнут Западную Европу, выйдут в Атлантический океан и вдоль побережья Африки доберутся до льдов Южного полюса. И Легостаев сразу решил: это то, что ему нужно.

По его просьбе старый моряк познакомил Юрия с другом (тот оказался весьма дотошным), и в своем кабинете на Межевом канале долго расспрашивал кандидата о службе.

– А из орудий ты когда-нибудь стрелял? – поинтересовался в заключение.

– Случалось, – кивнул Юрий. – На лодке из сорокопятки, а затем на своем катере из танковой пушки.

– В таком случае будешь на флотилии помощником гарпунера, пиши заявление на имя руководства.

Легостаев тут же написал, вслед за чем получил направление на медкомиссию. Затем состоялась беседа на Литейном в Большом доме[48], после чего Юрия зачислили в штат, выдав паспорт моряка загранплавания. При этом мичман кое-что узнал о самой флотилии, а также о предстоящем плавании.

Состояла та флотилия из одноименной китобазы и восьми промысловых судов. База была построена в 1929 году в Великобритании для Норвегии и сначала плавала под Панамским флагом. Затем, спустя восемь лет, ее приобрела Германия, а этой осенью в Ливерпуле флотилия была передана СССР в счет германских репараций. Где и ждала свои команды, набираемые в Ленинграде.

Незадолго до расставания, чтобы Аристархович не скучал, Легостаев купил на Кондратьевском рынке и подарил ему щенка кавказской овчарки. Старик очень обрадовался и назвал крепыша Абреком, в память о первом, погибшем в блокаду во время артиллерийского обстрела.

Еще через несколько дней «аргонавты» погрузились на теплоход «Академик Комаров» и через пару недель, оставив позади Балтику с Северным морем, прибыли в Ливерпуль, где их ждала в порту флотилия. Во главе с капитаном – директором Ворониным, в прошлом капитаном «Челюскина» и знаменитым полярником.

Вскоре на флотилию в качестве гарпунеров прибыли норвежские китобои, нанятые по контракту, для обучения советских моряков своему делу. Язык из них знали немногие, разговаривали на какой-то международной тарабарщине, но понять сынов моря, в принципе, было можно.

После артиллерийских орудий Легостаев, включенный в одну из команд промысловых судов, гарпунную пушку освоил довольно быстро. Теперь нужна была практика.

Наконец, 22 декабря на китобазу поднялся английский лоцман, и флотилия отдала швартовы. Пройдя опасное для плавания побережье Ирландского моря, высадили лоцмана. На следующие сутки, оставив позади Туманный Альбион, вышли в Атлантический океан, следуя курсом к берегам Северной Испании. Теперь справа от судов простирался океан, а слева – берега Франции с беспокойным в это время Бискайским заливом. Там флотилия попала в семибалльный шторм, но достойно его выдержала. Еще через несколько дней открылось побережье Испании, а за ним был Гибралтар, откуда вышли на просторы Атлантики и взяли курс к Антарктиде.

Впереди, рассекая океанскую волну, шла плавбаза, за нею в двух кильватерных колоннах утятами ныряли китобойцы. Спустя двое суток сделали кратковременную остановку у островов Зеленого Мыса. С началом января пересекли экватор, отметив этот день по морской традиции, а затем подошли к островам Тристан-Да-Кунья, где, бункеруясь[49], простояли трое суток. Затем, снявшись с якорей, пересекли 40-й градус Южной широты, называемые у моряков «ревущими сороковыми», откуда собственно и начиналась Антарктида.

Во время длинного перехода Легостаев близко сошелся с командой своего китобойца. Особо с капитаном и боцманом. Капитан в прошлом был командиром морского охотника в Заполярье, а боцман, лет пятидесяти архангельский помор, немало знал о предстоящем промысле. Поскольку о китах у помощника гарпунера было весьма смутное представление, Клавдий Васильевич (так звали боцмана) несколько просветил его в этом вопросе. Теперь Легостаев знал, что в Антарктике добывают синих китов и финвалов как наиболее крупных из существующих на планете. Средняя длина морских гигантов достигает двадцати пяти метров, а вес сто пятидесяти тонн. Животные они стайные, плавают группами по несколько голов, развивая скорость до сорока километров в час. При переработке синий кит дает максимальное количество жира, мясной муки и других ценных продуктов.

Как и на всех других, на китобое, где находился Легостаев, гарпунером был норвежец по имени Ингвар, который должен был обучить помощника охоте на китов при выходе в район поиска. Был он немногословен, чуть знал русский и жил в отдельной каюте. Предпочитая общению здоровый сон.

В пятидесятых широтах флотилию встретили белые ночи. День тянулся порядка двадцати часов, остальное сумерки. Одной такой ночью по курсу возникли первые айсберги, плывшие судам навстречу. Поутру флотилия оказалась окружена ими, громадными и сверкающими в первых лучах солнца.

Началась охота.

Отойдя от плавбазы на чистую воду, китобойцы разошлись курсами и занялись поисками. Через пару часов судно, на котором находился Легостаев, обнаружило впереди нескольких финвалов, кормившихся в воде планктоном. Ингвар в сопровождении помощника, тут же встал к заряженной гарпунной пушке и поднял левую руку. Что означало принятие команды на себя. Рулевой из рубки следил за его отмашками, то же делал и капитан, регулируя скорость хода, машинным телеграфом.

На приближение китобойца, финвалы внимания не обращали, продолжая свою трапезу.

Потом один отделился от стада, скрылся в пучине и вынырнул метрах в тридцати от судна.

Гарпунер припал к прицелу, хлопнула пушка, взвизгнул разматывающийся линь, и полутораметровый гарпун вонзился под левый плавник кита. Затем внутри раны глухо разорвалась граната.

Финвал вздрогнул и тут же погрузился в воду, утягивая за собой привязанный к линю толстый манильский канат. Китобоец застопорил ход, заработала, стравливая канат, лебедка.

А через несколько минут добыча всплыла, второй выстрел не понадобился.

– Ур-ра! В восторге заорала команда.

Гиганта подтянули к борту и, запустив компрессор, накачали сжатым воздухом, потом принайтовили цепями к борту, направились к видневшейся у горизонта базе.

В этот день команда впервые попробовала необычно вкусные отбивные из китятины. По вкусу они напоминали говядину.

За неделю Ингвар убил еще трех синих китов, а потом к пушке встал Легостаев. Своего первого финвала он подстрелил со второго раза (в первый, не учтя расстояния, промазал). А потом дело наладилось.

– Карашо, – одобрительно хлопал его по плечу норвежец. – Скоро будешь настоящий мастер.

По весне, значительно перевыполнив план, флотилия вернулась на родину, отшвартовавшись в Одессе для своего постоянного базирования.

В городе буйно цвела сирень, в порту флотилию встречали приветственные гудки, салют и толпы ликующих одесситов. В их числе были и специально приехавшие из Ленинграда родственники китобоев. Юрия никто не встречал, но на душе все равно было радостно. После схода команд на берег состоялся торжественный митинг, а потом массовое гуляние.

Спустя еще неделю, оформив причитавшийся отпуск и получив изрядную сумму в рублях, Легостаев вернулся в Кронштадт с чемоданом подарков для Степана Аристарховича.

И каково же было его удивление, когда вместе со стариком его встретила Маша. Худенькая и прозрачная, но живая.

Чемодан выпал из рук, они бросились друг другу в объятия.

– Такие вот, брат, дела, – утирая рукавом глаза, сказал старик прыгавшему вокруг с радостным лаем Абреку.

Чуть позже все трое сидели в доме за столом, и Маша рассказывала свою историю.

Взрыв снаряда, попавшего в блиндаж, выбросил ее наружу. Где, контуженная, санинструктор попала в плен к фашистам. Потом был женский лагерь Равенсбрюк[50] на севере Германии, нечеловеческие условия содержания, голод и работа в закрытых цехах с раннего утра до поздней ночи.

– В апреле 45-го лагерь освободили части Красной армии, – продолжила Маша и закашлялась, приложив к губам носовой платок. – Затем шесть месяцев я лежала в госпитале, а после выписки попала в наш фильтрационный лагерь. После проверки там меня отпустили домой.

– Свалилась как снег на голову через неделю как ты ушел в море, – вмешался в разговор Степан Аристархович.

– Ну да, – кивнула коротко стриженой головой Маша. – Теперь работаю медсестрой в больнице, – и снова закашлялась.

Легостаев взглянул на старика, а тот, тяжело вздохнув, сказал:

– У Машутки был туберкулез, его вроде как вылечили, но последствия остались. Нужен другой климат и усиленное питание.

Питание со следующего дня Юрий организовал, благо финансы позволяли. А еще через несколько дней они с Машей расписались в кронштадтском ЗАГСе. При этом присутствовали Степан Аристархович с приятелем-кадровиком, Разин с супругой и Машина подруга с мужем. Отпраздновали событие дома.

Стол по тому времени был богатым: в коммерческом магазине по такому случаю закупили копченую колбасу, сыр, зелень и шпроты в масле. А в качестве горячительного несколько бутылок водки и вина. Все это дополнили винегретом, отварным, с маслом картофелем и жареной салакой.

– Ну, молодые, совет да любовь! – первым поднял свой стакан с водкой Степан Аристархович. Все выпили, закусили, а потом Разин, наколов вилкой шпротину, отправил ее в рот, сморщился и заорал:

– Горько!

– Го-орько! – дружно поддержали его гости.

Виктор с порозовевшей Машей встали, он нежно ее обнял, поцеловались. Затем пары танцевали под патефон.

– мягко выводил бархатный тенор, навевая грезы.

– Красивые, однако, у тебя ребята, – толкнул в бок Степана Аристарховича приятель-кадровик. – Прям как мы в молодости.

– Ну, дак, – распушил тот пальцами усы, и они выпили еще по рюмке.

Через несколько дней Легостаев свозил жену на консультацию в Ленинград к известному профессору. Тот, осмотрев пациентку, выписал необходимые лекарства и заявил:

– Для полного выздоровления вам обязательно нужно менять климат. И, желательно, на черноморский.

Аналогичного мнения придерживался и Степан Аристархович, готовый сделать все для внучки. Он предложил продать свой дом, благо жилье в гарнизоне всегда пользовалось спросом. Вместо него же купить что-либо подходящее в Одессе или ее пригороде. Тем более что Юрий решил продолжить свою службу на флотилии.

На семейном совете определили: Юрий немедленно выезжает в Одессу, где занимается поиском жилья, а Степан Аристархович ищет покупателя в Кронштадте. В случае успеха предприятия на юге, они с Машей продают дом и убывают к новому месту.

Спустя неделю Легостаев отбил из Одессы телеграмму: «Жилье нашел. Адрес пос. Фонтанка, ул. Виноградная, 34. Выезжайте».

На финский домик покупатель нашелся довольно быстро, после чего дед с внучкой, отбив ответную телеграмму, прихватили Абрека и выехали в Одессу. На вокзале их встретил Юрий, семья поймала полуторку, которая довезла всех до Фонтанки.

Поселок быль небольшим и располагался в черте города, на побережье. Откуда открывался чудесный вид на море. Кругом имелись следы войны, но ряд домов уцелели. Купленный Легостаевым был в конце улицы, выстроен из ракушечника, с побитыми осколками стенами. К дому примыкал обширный, заросший бурьяном участок с заброшенным колодцем и остатками сада.

– Ничего, тут жить можно, – сказал Степан Аристархович, внимательно осмотрев дом, а также обойдя участок. – Все отремонтируем и приведем в порядок. Как на флоте.

Маше место тоже понравилось. Дышалось тут легко, синева моря радовала глаз, в небе сияло солнце. Но особенный восторг изъявлял Абрек, радостно носившийся по подворью и кустам. Такого приволья в Кронштадте не было.

Поплевав на ладони, Юрий впрягся в работу.

Вместе с Аристарховичем, раздобыв инвентарь, они вычистили колодец, привели в порядок дом, отремонтировав прохудившуюся крышу, а затем вскопали огород, на котором втроем посадили картошку, лук и другие овощи. А еще для Маши на базаре купили козу. Дававшую в сутки три литра молока. Что радовало.

– Ну и жадный ты до работы, Юрок, не иначе из хохлов, – сказал как-то вечером, помешивая в ведре уху из бычков, Степан Аристархович.

– Сложно сказать, – пожал плечами Легостаев.

– Вообще-то батька у меня был природный казак. Мама рассказывала.

К концу отпуска усадьбу привели в относительный порядок, а потом Юрий уже в должности гарпунера ушел вместе с флотилией из Одесского порта в очередное плавание в Антарктику. Длилось оно семь месяцев, китов добыли вдвое больше, а по возвращению Маша порадовала его сыном. Мальчика назвали Николаем. В честь погибшего Сафронова.

За время отсутствия Юрия Степан Аристархович выкорчевал остатки старого сада и посадил новый, а еще разбил виноградник.

Новый Год встретили всей семьей. Празднично и весело.

Весь свой отпуск Легостаев провел с родными, продолжая благоустраивать усадьбу. Поскольку зима на побережье была мягкая и бесснежная, для начала возвел вокруг участка ограду, из того же материала, что и дом, доставив его на полуторке из карьера не-_{далекой балки}[51]. Затем, наняв шабашников, выкопал в дальнем конце двора подвал для хранения урожая, а напротив дома возвел летнюю кухню. Степан же Аристархович тряхнул стариной и сложил в ней отличную голландку. С этого дня у старика появилась масса заказов. Вначале от соседей, а потом и в окрестных селах. Печников после войны осталось мало, и были они на вес золота.

– Ты, Аристархович, побереги себя, – отговаривал его Легостаев. – Зарабатываю я прилично, на жизнь хватает. А тебе как-никак седьмой десяток.

– Ништо, – махал тот в ответ жилистой рукой. – Пока есть силы, нужно шевелиться. Опять же помогать людям.

Между тем страна возвращалась к мирной жизни. В соответствии с пятилетним планом развернулись восстановительные работы на Украине, в Белоруссии и Молдавии. Возрождалась угольная промышленность Донбасса. Была восстановлена “Запорожсталь”. Вступил в строй Днепрогэс. Одновременно велось строительство и реконструкция действующих заводов и фабрик. За пятилетие было восстановлено и вновь сооружено свыше шести тысяч промышленных предприятий. Особенно большое внимание уделялось развитию металлургии, машиностроения, топливно-энергетического и военно-промышленного комплексов. Были заложены основы атомной энергетики и радиоэлектронной промышленности. В западных областях Украины, в республиках Прибалтики были созданы новые промышленные отрасли, в том числе газовая и автомобильная, металлообрабатывающая и электротехническая. Торфяная промышленность и электроэнергетика получили развитие в Западной Белоруссии. Работы по восстановлению промышленности были в основном завершены в 1948 году. К концу пятилетки уровень промышленного производства на 73 % превысил довоенный.

Война тяжело отразилась на состоянии сельского хозяйства. Сократились посевные площади, ухудшилась обработка полей. Почти на треть уменьшилось число трудоспособного населения. На протяжении нескольких лет на село почти не поставлялась новая техника. На рубеже 40—50-х годов было проведено укрупнение мелких колхозов. В течение нескольких лет их число уменьшилось с 255 до 94 тысяч. Новые коллективные хозяйства создавались в западных областях Белоруссии и Украины, в республиках Прибалтики, в Правобережной Молдавии.

Принимались меры и по улучшению условий жизни населения. Несколько раз снижались цены на товары массового потребления. В 1947 году, раньше чем в Европе, была отменена карточная система на продовольственные товары, проведена денежная реформа.

Вместе со страной, жила и семья Легостаевых.

Теперь Юрий, закончивший без отрыва от производства штурманские курсы, ходил в Антарктику на китобойной флотилии «Советская Украина» (построенной в Николаеве) капитаном дизельэлектрического китобойца проекта «Мирный». Маша работала фельдшером в поселке, Николка ходил в школу, а в выходные рыбачил вместе со Степаном Аристарховичем на построенном дедушкой и отцом яле.[52]

Весной 53-го умер Сталин. В стране был объявлен четырехдневный траур, советский народ скорбел. По радио передавали исключительно грустные мелодии, на заводах, фабриках и в учреждениях прошли траурные митинги.

К власти пришел Хрущев, осудивший на двадцатом партийном съезде культ личности Отца народов. Легостаев, ставший в годы войны членом ВКПб[53]^{, от}несся к этому известию с неприятием. Как и многие бывшие фронтовики, он всегда верил Главкому, проникся его идеями и менять убеждения не собирался. Работать на благо отечества и строить социализм. Так Юрий понимал свою задачу. А трудился он с полной отдачей. В долгих антарктических плаваниях неделями не сходил с мостика, выполняя государственный план и забывая об отдыхе. Хотя такой иногда случался. Теперь условия обитания на флотилии было не сравнить со старыми. В четко определенные дни, по графику несколько китобойцев швартовались к базе, где можно было помыться, посмотреть фильм и даже навестить парикмахера. По таким случаям базовый радист включал трансляцию, и над безбрежным, с дрейфующими в нем айсбергами океаном далеко разносилась популярная у моряков песня:

– бодро выдавал специально написанные для китобоев ее куплеты Леонид Утесов.

В 1971 году за успехи в развитии китобойного промысла флотилия была награждена орденом Октябрьской революции. Вместе с ней получили награды и многие моряки, в том числе Легостаев. На его выходном пиджаке засиял орден «Знак Почета».

А спустя несколько дней (Юрий как раз был в отпуске) его вызвали к капитану-директору флотилии.

– Интересно, зачем я ему понадобился? – думал Легостаев, поднимаясь по мраморным, с ковровыми дорожками ступеням особняка на углу Дерибасовской и Екатерининской.

В обшитой светлыми панелями приемной его встретила секретарь, пригласив присесть, вслед за чем подняла трубку внутренней связи.

– Алексей Николаевич, к вам товарищ Легостаев.

Юрий вошел в обширный, затененный шторами кабинет и первого, кого увидел, был вставший ему навстречу из-за приставного стола высокий представительный мужчина. Чуть грузноватый, с сединой на висках и кого-то напоминавший.

Потом их глаза встретились, Легостаев сглотнул слюну и ошарашено спросил:

– Миша, ты?

– Я, Юра.

В следующий миг они шагнули друг к другу, крепко обнялись и с минуту молчали. Тоже вставший со своего место капитан-директор растроганно засопел и налил себе в стакан нарзана.

– Как ты меня нашел? – первым нарушил тишину кабинета Легостаев.

– Прочел в газете «Правда» список награжденных китобоев, установил, что ты – это ты, ну и вот, приехал.

– Может, товарищи, того, по рюмке коньяка за встречу? – предложил сзади капитан-директор.

– Лично я «за», Алексей Николаевич, – обернулся к нему Усатов.

– И я тоже, – с готовностью кивнул Легостаев.

Вскоре все трое сидели в небольшой комнате отдыха, смежной с кабинетом, на столике в рюмках янтарем отливал коньяк, на блюдце золотились кружки лимона.

– Ну, Юра, за встречу! – взяв свою, встал из кресла Усатов.

– За нее! – поднялись Легостаев с капитаном-директором. Сдвинув рюмки, выпили.

Потом, закусив лимоном, выпили по второй (за успехи флотилии), вслед за чем Юрий пригласил Михаила в гости. Познакомиться с семьей и вспомнить былое.

– С удовольствием, – ответил Усатов, – после чего распрощавшись с хозяином, они вышли из кабинета.

Из приемной Легостаев позвонил Маше домой: «Встречай с дорогим гостем!»

Когда спустились вниз, он хотел было поймать такси, но Михаил остановил: «Не стоит, у меня машина». На стоянке перед особняком в числе других стояла новенькая черная «двадцать четверка».

– Твоя? – сделал круглые глаза Легостаев?

– Государственная.

– И кем же ты Миша работаешь?

– Я, Юра, служу. В Комитете государственной безопасности. На Лубянке.

– ?!

– Ну да, – открыл заднюю дверцу машины Усатов. – Присаживайся.

– Куда теперь, товарищ адмирал? – обернулся назад молодой водитель в костюме с галстуком.

– А вот куда Юрий Иванович укажет, – захлопнул тот за собой дверцу.

– Едем на Фонтанку, – сказал Юрий. А затем, покосившись на Усатова: – Продолжаешь удивлять, старшина.

И оба рассмеялись.

По дороге, несмотря на протесты Легостаева, заехали на Привоз[54], там гость купил пару бутылок армянского коньяка, коробку шоколада и букет алых роз для Маши. Ее он пару раз видел с Юрием в увольнениях до войны, еще в Кронштадте.

Когда выехали на побережье, водитель прибавил скорость.

– Какой простор! – кивнул из окна на голубевшее до горизонта море Усатов.

– Что есть, то есть, – согласился с ним Легостаев. – Ты, Миша, кстати, где остановился?

– До завтрашнего утра в гостинице. В одиннадцать улетаю.

– В таком случае оставайся на ночь у меня. Места хватит.

– Не возражаю, – согласился Усатов.

Фонтанка встретила их утопавшими в садах домами и запахами созревающей в них антоновки.

– Давай вон к тому, с орехом у ворот, – наклонился к водителю с заднего сиденья Легостаев.

Съехав с асфальта, автомобиль подрулил куда сказали, остановился, и друзья, прихватив купленное, вышли из машины.

– Значит так, Сергей, – наклонился Усатов к окошку водителя. – Заберешь меня отсюда завтра ровно в восемь.

– Слушаюсь, – ответил тот. – Счастливо оставаться.

После чего машина развернулась и отъехала. А друзья пошагали к высокому грецкому ореху у ворот.

– Гаф-гаф! – басовито раздалось за металлической калиткой.

– Первым, как всегда, встречает Абрек, – обернулся к гостю Легостаев. – Он у нас третий по счету и самый добрый. Проходи! – нажал кованую рукоятку.

В глубине двора, под тенистой шпалерой винограда, у накрытого стола стояли принаряженные Маша и Степан Аристархович.

– Разрешите представить, мой фронтовой друг Михаил Усатов, – улыбаясь, сообщил Юрий. – А это, – обвел родню рукой, – моя жена Маша и наш дедушка Степан Аристархович.

– Очень приятно, – тоже улыбнулся гость. – Это вам, – протянул женщине букет алых роз.

– Спасибо, – бережно приняла цветы Маша. – А я вас помню, видела вместе с Юрой до войны в Кронштадте.

– Получается, старые сослуживцы? – распушил пальцами усы Степан Аристархович.

– Получается, – кивнул головой Усатов.

– Ну, тогда, ребята, давайте к столу, – сделал радушный жест старый моряк. – Отпразднуем такое дело.

Вскоре все сидели на скамейках за столом, Маша разливала по тарелкам горячий борщ, а Аристархович – по рюмкам коньяк. Протягивая их каждому.

– Ну как, все готовы? – приняв последним свою, на правах хозяина спросил Юрий?

– Все, – кивнул седым ежиком старик.

После этого Легостаев встал, обвел всех глазами и сказал:

– За нашу с тобой, Миша, встречу и чтобы больше не было войны.

Остальные тоже встали, звякнули рюмками и выпили, а затем принялись за борщ, оказавшийся удивительно вкусным. Вторую выпили за погибших на фронте друзей, не чокаясь и молча, ну а третью, как водится у моряков, за тех, кто в море.

Обстановка разрядилась, потекла застольная беседа.

Легостаевы рассказали о своей жизни, а Усатов о своей. Послевоенной. Когда же Степан Аристархович узнал, что их гость целый вице-адмирал, то очень удивился.

– Никак флотилией командуешь, Михаил? А то и выше?

– Да нет, Степан Аристархович, – рассмеялся Усатов. – Я вроде как штабной работник.

– В штабах тоже умные люди нужны, – значительно поднял вверх палец старик. – Я сам флотский и понимаю.

Спустя некоторое время, когда Маша подала к столу отбивные с жареным картофелем, грызший в стороне сахарный мосол Абрек пошевелил ушами, встал и протопал в сторону калитки.

– Гаф! – стал вилять мохнатым хвостом и подвизгивать.

– Не иначе, Кольша пришел, – наклонился к Усатову Степан Аристархович. – Кавказец всегда его так встречает.

Звякнув, калитка отворилась, и во двор вошел высокий стройный юноша в форме курсанта мореходки. Он потрепал собаку по холке (та довольно заурчала), и приятели вместе подошли к столу.

– Вот, знакомься, сынок, – обернулся к нему Легостаев. – Это мой фронтовой друг Михаил Усатов.

– Папа о вас много рассказывал, – подал Николай руку вставшему навстречу Усатову. – Очень рад с вами познакомиться.

– И я рад, – крепко пожал ее тот. – Значит, говоришь, Николай? – взглянул на Легостаева-старшего.

– Да, – ответил Юрий. – Назвали в честь Коли Сафронова.

Усатов повлажнел глазами, несколько секунд молчал, а потом расстегнул на руке браслет часов и протянул их парню:

– Держи от меня на память.

– Спасибо, – принял курсант подарок.

Затем он присел к столу, Степан Аристархович предложил выпить за молодежь, все его активно поддержали.

Как выяснилось, отслужив срочную, Легостаев-младший решил пойти по стопам отца и учился на судоводителя.

– У меня чуть старше, морской офицер, – с одобрением глядя на парня, сказал хозяину Усатов.

Между тем любопытный Аристархович попросил у племянника часы (то были «Командирские»), внимательно осмотрел и обнаружил на задней крышке надпись.

– «За безупречную службу от председателя КГБ СССР», – удивленно прочел он и вопросительно уставился на Усатова.

– Я там служу, отец, – пояснил гость. – Давно, после флота.

Засиделись до вечера, когда в небе зажглись первые звезды.

А когда Маша с сыном убрали со стола, а Степан Аристархович отправился спать, фронтовые друзья, прихватив бутылку коньяка, прошли в сад, где имелась увитая плющом беседка. Из нее открывался чудесный вид на побережье. Там они проговорили до утренней зари, вспоминая боевое прошлое и друзей, которых теперь не было.

– Впрочем, Бойко, возможно, и жив, – дымя очередной сигаретой, высказал предположение Легостаев. – Ранило его здорово, в грудь и бедро, но ты же знаешь, парень Иван был крепкий. Мог и выжить.

– Помнится, он родом из Сибири, – взглянул на приятеля Усатов. – А вот откуда именно, запамятовал.

– Из Томской области, это точно.

– В таком случае постараюсь Ивана найти, возможности у меня имеются, – пообещал Усатов. – Как будут новости, обязательно сообщу.

Потом они пару часов вздремнули в мансарде и позавтракали в домашнем кругу, а ровно в назначенное время за адмиралом пришла машина.

За ворота, проводить гостя, вышла вся семья.

– Ну, спасибо за теплую встречу, Юра, – обнял на прощание хозяина Усатов. – А вам за хлеб-соль и приятную беседу, – пожал руки Маше со стариком и Николаю. – Рад буду видеть у себя в гостях в Москве.

Потом он сел в машину, та развернулась и уехала в солнечное утро.

Усатов сдержал слово и спустя месяц нашел Бойко.

Орденоносец и инвалид Великой Отечественной войны жил в одном из районов Томской области, где работал егерем в лесничестве. Имея семью и четверых детей.

Созвонившись, Усатов с Легостаевым вскоре навестили фронтового друга, воспользовавшись услугами Аэрофлота, и больше они друг друга не теряли. Не раз встречались в Москве, Томске и Одессе. А однажды даже побывали на военном параде на Красной площади, в честь 40-летия Победы. Вице-адмирал раздобыл билеты на гостевые трибуны.

Все трое прожили большие и яркие жизни.

А потом ушли.

Первым – Иван Григорьевич Бойко, в 1986-м, сказались тяжелые ранения; за ним спустя пять лет Юрий Иванович Легостаев, последним – Михаил Андреевич Усатов, в 1995-м.

А Страна, за которую они сражались и отстроили вновь, осталась.

В память и назидание потомкам.

Помните это. Не забывайте.

Разножка – раскладной корабельный стульчик.

ВВД – воздух высокого давления.

Пайола – лист корабельного настила.

Особист – офицер военной контрразведки (жарг.)

Бригада – в данном случае соединение военных кораблей.

Комингс – порог каюты.

Флагман – в данном случае воинское звание в РККФ.

Тревожный пропуск – документ, удостоверяющий личность посыльного по тревоге.

Форма «три» – один из сезонных видов матросской формы.

Флотский экипаж – в данном случае место проживания команд на берегу.

Машка – в данном случае швабра (жарг.).

Обрез – половина металлической бочки для окурков.

Гальванер – минный специалист на императорском флоте.

Кочедык – принадлежность для починки сетей.

Морской охотник – корабль по поиску и уничтожению подводных лодок.

Хурда – личные вещи (жарг.)

Дебаркадер – морская плавучая пристань.

Банка – в данном случае табурет (жарг.)

Чумичка – половник на флоте (жарг.)

Рубон – еда (жарг.)

Гады – в данном случае кирзовые или яловые рабочие ботинки (жарг.)

Малютка – класс подводной лодки.

Полька – модная до войны стрижка.

Птюха – четверть кирпича хлеба (жарг.)

Однодечный – однопалубный.

Леера – ограждение на палубе корабля.

Шкерт – тонкий трос.

Шило – корабельный спирт.

Лючина – крышка люка.

Расход – пища для военного наряда, вахты (жарг.)

^Глечик– глиняный гошок, крынка.

Паляница – круглый домашний хлеб на Украине и в Белоруссии.

Дальномерщик – корабельный специалист.

Смена – подразделение в морском учебном отряде.

Тельман – немецкий коммунист.

ПТР – противотанковое ружье.

ЭПРОН – экспедиция подводных работ особого назначения.

Итальянская флотилия MAS – спецподразделение подразделение итальянских боевых пловцов.

ГлавПУР – главное политическое управление РККА.

Литерное дело – дело оперативной разработки (жарг.)

РУМО – управление военной разведки США.

Лэнгли – штаб-квартира ЦРУ.

Операция «РЯН» (ракетно-ядерное нападение) – совместная операция ГРУ и КГБ по предотвращению ядерного нападения на СССР.

Коллегия КГБ – совещательный орган при Председателе КГБ СССР.

Моршанская – популярная в годы войны махорка.

Тангетка – корабельный тумблер, переключатель (жарг.)

Минный сахар – сахар, употреблявшийся в корабельных минах в качестве предохранителя.

Большой дом – в данном случае здание УКГБ в городе Ленинграде (жарг.)

Бункеровка – загрузка судна углем.

Равенсбрюк – фашистский лагерь смерти.

Балка – в данном случае небольшой лес в степи.

Ял – шестивесельная корабельная шлюпка.

ВКПб – Всесоюзная коммунистическая партия большевиков.

Привоз – одесский продуктовый рынок.