От новой рубахи из плотной шерсти чесалось под мышками, будто между тканью и кожей насыпали песка. Я поправил воротник, потом снова — накрахмаленный край упрямо заламывался, впиваясь в шею.

Штаны, сшитые на заказ в дорогой портняжной, сидели хорошо, но каждый раз, когда я сгибал ногу или переносил вес, чувствовал непривычное сопротивление ткани, скрип новых швов. Это отвлекало, заставляло концентрироваться на незначительном, забывая о главном.

Я стоял перед дверью из темного, отполированного до зеркального блеска дерева, в которую были врезаны тонкие бронзовые прожилки. По бокам — две массивных лампы, стилизованных под факелы в литых медных держателях.

Сюда, на самый верхний этаж ресторана «Гранит», не доносилось ни единого звука снизу — ни звона посуды, ни приглушенных голосов, ни даже шагов. Слышалось только мое собственное дыхание и далекий, протяжный вой ветра за толстыми стеклами окон в конце коридора.

Дверь передо мной беззвучно приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека. Вышел слуга — пожилой мужчина в безупречно сидящем черном сюртуке. Бесшумно прикрыл дверь за собой и повернулся ко мне.

— Можете войти, — сказал он тихо. — Позвольте напомнить правила. Обращайтесь к молодому господину вежливо, без просторечий и бранных слов. Не подходите к нему ближе чем на три шага, если не получите прямого разрешения. Не задавайте лишних вопросов. Ваша цель — представиться и ответить на то, что у вас спросят. Все остальное — неуместно. Понятно?

Я кивнул, чувствуя, как под изучающим взглядом новая рубаха колется еще сильнее. В голове пронеслись обрывки последних дней, приведших меня сюда.

Два дня назад розыскные листы еще висели на каждом перекрестке и в каждой управской конторе.

«Надо было головой думать, а не ногами. — сказал Червин, — Удирать от стражи — последнее дело. За тобой ничего нет: сдайся ты, и отделался бы штрафом, тем более что у меня там немало знакомых. Но теперь эту твою пробежку они как личную обиду восприняли».

Но потом он откинулся в кресле, вздохнул.

«Ладно. Со всяким бывает, тем более для тебя такое впервой. К тому же такая гласность после одного, не самого значительного преступления… Уверен, кто-то пожаловался, надавил. Лисий Хвост, скорее всего».

Понятно было, что я подставился. Но он обещал решить вопрос. Объяснять, как именно, не стал. Но уже через день-два листы начали исчезать с улиц — не все, но большинство.

А вчера Червин вызвал к себе и сказал прямо, без прикрас:

«Тот, кто снял розыск, хочет тебя видеть. Лично. Считай, что это часть оплаты».

Я спросил — кто? Червин поморщился, будто от зубной боли.

«Один из сыновей главы Топтыгиных. Не главный в клане, наследство, скорее всего, не светит, но влияние имеет — все-таки статус. И когда он узнал о тебе, навязал встречу. Стало любопытно, похоже. Мы с ним работаем два года, он очень мне и банде помог после того нападения Хвоста. Так что не подставь меня».

Кивнул слуге еще раз, заставляя дыхание выровняться.

— Понял, — мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я ожидал.

Слуга молча повернулся, взялся за тяжелую медную ручку двери и плавно распахнул ее настежь.

Я сделал шаг вперед, и, пока перемещался с каменного пола коридора на густой, темно-бордовый ковер, цепочка мыслей завертелась уже на новом витке.

Топтыгин. Даже если знающий о ситуации, произошедшей в деревне, вряд ли имеющий представление о том, как я выгляжу. Но все равно — их клан. Их люди убили Звездного. Их Маг пытался меня сжечь в том лесу.

Может ли это приглашение быть ловушкой? Ну, если это ловушка, то очень странная: заманивать в публичное место, в свой же ресторан, на самый верх.

Так что нет, Червин прав. Это часть цены за мое и его спокойствие. Этот Топтыгин просто хочет посмотреть на то, за что заплатил. На «сына» Червина.

Значит, нужно выглядеть ценным. Но неопасным. Не лезть со своим уставом. Просто посмотреть в глаза и не дрогнуть.

Когда оказался внутри, дверь беззвучно закрылась за моей спиной.

Комната была неожиданно просторной, но приземистой, с низким потолком, обитым темными деревянными панелями. В центре стоял массивный прямоугольный стол из почти черного дерева, заставленный серебряными блюдами с холодным мясом, сырами и фруктами (это зимой, в канун Нового года! Дворяне явно были из иного мира).

Рядом стояли несколько графинов с жидкостями разных цветов и хрустальные бокалы. Горели матовые хрустальные лампы, встроенные в стены — их теплый свет отражался в полированной столешнице и гранях посуды, создавая ощущение неестественной чистоты.

Из одного полуоткрытого окна дул холодный, влажный сквозняк, смешиваясь со стоящим в воздухе запахом дорогого вина, жареной дичи, сладких духов и легкого, едва уловимого дыма сигар.

Во главе стола, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидел молодой человек.

Лет двадцати пяти, не больше. Высокий — даже у сидящего было видно, что у него длинные ноги, вытянутые небрежно под столом. Волосы черные, густые, слегка растрепанные, как будто он несколько раз проводил по ним рукой. Черты лица четкие, ровные. Могли бы быть даже приятными, если бы не общее состояние.

Он был пьян. Основательно. Глаза блестели влажным блеском, взгляд плавал, с трудом фокусируясь. Рот расслаблен в глуповатой, самодовольной улыбке. Щеки покраснели пятнами.

Его обслуживали две девушки. Обе в одинаковых темно-зеленых платьях из дорогого шелка, с глубокими, откровенными вырезами на груди и короткими, обтягивающими рукавами.

Одна, блондинка с собранными в сложную прическу волосами, стояла слева, наклонясь, и бережно подносила ему к губам массивную серебряную чарку с темным вином. Другая, рыжая, с волосами до плеч, сидела прямо на широком подлокотнике его кресла, одной рукой лениво массируя ему плечо, другой протягивая кусочек запеченного мяса на маленькой вилке.

Они что-то говорили, тихо перешептываясь и хихикая, их движения были плавными, отточенными, привычными — явно готовы были оказать и другие, более интимные услуги, но молодой человек казался слишком пьяным и погруженным в себя даже для этого.

Он заметил меня не сразу. Блондинка что-то прошептала ему прямо на ухо, почти касаясь губами мочки, и он медленно, с некоторым усилием повернул тяжелую голову в мою сторону.

Его взгляд зацепился за мою фигуру, на секунду затуманился еще больше, потом немного прояснился. Он широко, неестественно растянул губы в улыбке, махнул свободной рукой в мою сторону, едва не выбив при этом чарку из руки блондинки.

— А-а-а! — Голос у него был густой, заплетающийся, слова слегка смазанные. — Виновник торжества! Наконец-то! Я уж думал, старик Червин обманул, подсунул какого-нибудь лешего с окраины. Подходи, подходи ближе, не стесняйся, тут все свои!

Он засмеялся — громко, с неприятной хрипотцой.

— С наступающим, понимаешь! Новый год на носу! Самый что ни на есть повод выпить! Садись, садись со мной, сейчас все организуем

Он повернулся к рыжей, сидевшей на подлокотнике, и тыкнул в мою сторону не совсем прямым пальцем.

— Ты! Иди, позаботься о госте. Угости, напои. Смотри, чтобы парень не скучал. Непорядок будет — накажу.

Девушка на мгновение замерла, ее профессиональная улыбка стала чуть более натянутой, глаза скользнули по мне. Она плавно соскользнула с подлокотника, словно ее тело не имело веса, и направилась ко мне.

Блондинка тут же заняла ее место, прижимаясь к Топтыгину еще теснее, продолжая кормить его с вилки. Он открыл рот, как птенец.

Рыжая подошла ко мне на расстояние вытянутой руки. Вблизи я разглядел россыпь мелких веснушек на переносице и скулах, зеленые, чуть раскосые глаза.

Платье действительно было откровенным: тонкий шелк плотно облегал молодое тело, подчеркивая каждую линию, глубокий вырез открывал большую часть груди. От нее волнами исходил цветочный, слегка приторный аромат, смешанный с запахом сладкого вина и ее собственного пота.

— Прошу вас, — сказала она тихим, ровным, вышколенным голосом, в котором не было ни капли настоящего интереса, — присаживайтесь, пожалуйста. Что предложить? Вино красное, белое? Или может, чего покрепче? Коньяк есть.

Я стоял, чувствуя, как смущение накатывает плотной, тяжелой волной. Не из-за девушек или обстановки разврата — я видел такое «обслуживание» в том же «Косолапом Мишке», оно не было диковинкой, хотя там это, разумеется, выглядело куда менее изящно и цивилизованно.

Меня выбивала из колеи сама абсурдность ситуации: эта роскошная, изолированная комната, этот явно знатный пьяница, который обращался ко мне, как к старому собутыльнику. И все это было частью оплаты за снятие официального розыска. Только вот плата за мою свободу выглядела как какой-то неудачный спектакль.

Он пьян в стельку. Это хорошо или плохо? Хорошо — значит, мыслит нечетко, язык распущен, можно что-то ненароком выведать, или хотя бы он не будет придираться к словам и жестам.

Плохо — абсолютно непредсказуем. Может внезапно разозлиться, может наговорить лишнего, о чем пожалеет трезвым. А может и просто забыть к утру обо всем, что здесь произошло.

Червин сказал, что это — проверка. Какая проверка может быть в таком состоянии? Впрочем, может, это и есть проверка — как я буду вести себя с пьяным, капризным барчуком, от которого сейчас зависит многое. Не оскорби. Не поддайся на провокацию. Не выпей лишнего сам.

Впрочем, выпить все-таки было нужно. Просто из вежливости, чтобы опять же не обидеть хозяина.

Рыжая смотрела на меня, ожидая ответа, и ее лицо было красивой, безжизненной маской. За столом молодой человек снова залился тем же хриплым хохотом, что-то неразборчиво бормоча блондинке прямо в шею.

Я кивнул девушке, заставляя свое лицо оставаться нейтральным.

— Вина. Красного. Спасибо.

Она тут же повернулась к столу, ее движения были экономными и точными. Я тем временем подошел ближе. Выбрал стул на почтительном расстоянии — как и наказывал слуга. Присел, не прислоняясь к спинке. Спину держал прямой, но не напряженной, руки положил на стол, но не оперся о него.

Рыжая вернулась, держа в руках чистый, тонкий хрустальный бокал. Она налила в него из одного из графинов темно-рубиновую жидкость и поставила передо мной на стол с легким, едва слышным стуком.

Молодой человек наблюдал за моими действиями, но его пьяный, плывущий взгляд с трудом скользил по моему лицу, по новой, неудобной рубахе, по положению рук.

— Ну вот, — сказал он, удовлетворенно крякнув. — Удобно устроился. Молодец. Пей, не тяни, не церемонься. Выпьем за новолетие! А главное — за твое… хм… освобождение от клейма! Да-да!

Он сам поднял массивную серебряную чарку, расплескивая темное вино по рукаву дорогого, расшитого камзола. Блондинка быстро и ловко вытерла ему руку маленькой льняной салфеткой, не переставая улыбаться.

Я взял свой бокал. Вино было густым, почти непрозрачным, пахло спелыми ягодами, дубом и чем-то терпким, пряным.

Сейчас один глоток — для приличия. Дальше — только если будет прямое давление, и то по минимуму. Главное — держать голову холодной, а язык за зубами.

Поднял бокал, кивнул в его сторону коротким, почти незаметным движением головы.

— За новолетие.

Пригубил. Вино оказалось на удивление сладким и одновременно крепким, тепло сразу разлилось по желудку, оставив долгое, терпкое послевкусие. Я поставил бокал обратно на стол, не выпив и трети.

Младший Топтыгин, осушив свой бокал, на какое-то время забыл про меня, снова занявшись блондинкой, которая умело подлила ему вина, не отвлекаясь от массажа и тихой беседы. Я продолжил сидеть, не особо понимая, что можно говорить в такой ситуации и когда это можно делать.

Спустя пару минут он будто бы заметил полный бокал и вновь поднял тост.

— Выпьем за тебя, Александр! — провозгласил он, взмахнув на этот раз так, что жидкость плеснула на скатерть. — За твое здоровье, за силу твою, за удачу! Чтобы процветал, богател, женщин имел сколько влезет! Уррра!

Он снова осушил бокал до дна, потом шумно выдохнул. Лицо еще больше покраснело. Я выпил еще ровно половину того, что оставалось. Теплая сладость разлилась по горлу.

В этот момент рыжая официантка, стоявшая рядом, вдруг присела боком прямо на мой стул. Ее пальцы легли мне на правое плечо, начали разминать мышцы через ткань рубахи.

— Такой напряженный гость, — прошептала она слишком близко к уху. Дыхание пахло вином и мятой. — Плечи каменные. Видно — силач. Много тренируешься?

Ее рука скользнула ниже, к спине. Движения были уверенными, настойчивыми. Она явно решила, что, раз меня так чествуют, я должен быть важной персоной и обслужить меня — ее прямая выгода.

Я посмотрел на молодого человека. Он полулежал в кресле, рубаха на нем уже была расстегнута почти до пояса, и блондинка, сидя на подлокотнике кресла, лениво водила ладонью по его обнаженной груди и животу. Он смотрел на нас сквозь полуприкрытые веки с пьяным интересом.

Внимание девушки было приятно на физическом уровне — мышцы после постоянных тренировок и того боя действительно ныли, а ее пальцы знали, куда нажимать, хотя я бы предпочел куда более сильный нажим. Ну и подобное внимание от действительно очень красивой девушки тоже, разумеется, приносило удовольствие.

Но подтекст сводил все на нет. Наклонился вперед, будто чтобы поправить чарку на столе, и ее рука соскользнула с моей спины. Затем я повернулся к ней, глядя прямо в глаза. Она улыбалась.

— Спасибо, — сказал ровно, без эмоций, — я сам справлюсь. Можешь не беспокоиться.

Ее улыбка на миг дрогнула, в глазах мелькнуло что-то вроде обиды или разочарования. Она секунду посидела неподвижно, потом плавно поднялась, отступила на шаг и застыла в ожидании, скрестив руки на груди.

Молодой человек громко рассмеялся.

— Что такое? — прокричал он. — Девчонка не по нраву? Говори, я другую пришлю! У меня их тут целый выводок!

Я покачал головой.

— Девушка прекрасна. Просто я пришел для дела, а не для развлечения. Не люблю это смешивать.

Он закатил глаза, снова засмеялся, но на этот раз звук был более резким.

— Молод ты еще, дружище! Не понимаешь радостей жизни! Если есть возможность и дело сделать, и удовольствие получить — грех не воспользоваться!

Он потрепал блондинку по щеке, та притворно взвизгнула.

— Но раз уж ты такой серьезный птенец… — он внезапно выпрямился в кресле, и его голос, хоть и заплетающийся, приобрел оттенок команды: — тогда с моей стороны будет невежливо не соответствовать. Девки, на выход. Все. Быстро.

Блондинка и рыжая замерли на секунду, обменялись быстрыми взглядами. Разочарование было написано на их лицах слишком явно: такой клиент, да еще в предпраздничный вечер, сулил хорошие чаевые.

Но спорить они не посмели. Молча, почти бесшумно, вышли из-за стола, прошли мимо меня, не глядя, и скрылись за дверью. Дверь закрылась с тихим щелчком.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием ламп и тяжелым дыханием молодого человека. Запах духов и вина теперь казался гуще, почти удушающим.

Мы остались одни. Он сидел расстегнутый, с красным лицом, но его пьяные глаза теперь смотрели на меня более пристально, будто сквозь алкогольную пелену проступило что-то иное — холодное и оценивающее.

Молодой человек вдруг откинулся в кресле и провел ладонью по лицу. Движение было резким, почти грубым.

— Прости за этот цирк, — сказал он, и голос звучал уже иначе — ниже, четче, без хрипоты. — Иногда приходится быть пьяным. Особенно когда вокруг много глаз. И когда нужно, чтобы определенные люди думали о тебе именно как о пьяном бездельнике.

Он поднял руку, странным жестом зажал ладонью нос и рот, зажмурился. Мышцы на шее и плечах напряглись, будто он поднимал невидимую тяжесть. Он замер.

В комнате резко похолодало. Не постепенно, а сразу, будто я окунулся в прорубь. Воздух стал леденющим, сырым. У меня изо рта вырвался пар — белый, густой. Я непроизвольно вздрогнул.

От тела молодого Топтыгина повалил пар другого цвета: бело-коричневый, мутный, густой. Он выходил клубами из-под расстегнутой рубахи, со лба, из рукавов, окутывая фигуру дымчатым ореолом.

И вместе с ним по комнате ударил запах. Резкий, едкий, концентрированный — чистый спирт, перебродившее зерно и что-то еще, горькое, как аптечная настойка. Запах был настолько сильным, что у меня защипало в носу и слегка заслезились глаза.

Так продолжалось около минуты. Он сидел недвижимо, статуей, только пар клубился вокруг него, а холод сгущался, заставляя дерево стола слегка потрескивать. Потом он резко, с хриплым звуком выдохнул, убрал руку от лица и открыл глаза.

Запах в комнате теперь стоял невыносимый. От него першило в горле. Впрочем, затем Топтыгин взмахом руки послал поток холодного воздуха к слегка приоткрытому окну, полностью распахнув его, и в помещение устремился свежий воздух зимней ночи.

И сам он выглядел совершенно иначе. Краснота сошла с лица, оставив лишь легкую здоровую бледность. Глаза, еще минуту назад мутные и блуждающие, стали ясными, с острым, оценивающим взглядом, который мгновенно замечал каждую деталь.

В движениях, когда он поправил рубаху и откинул со лба черную прядь волос, не осталось и намека на пьяную неуверенность или разболтанность. Каждое действие было экономным и точным.

— Еще раз извиняюсь за вонищу, — сказал он, и голос был теперь полностью трезвым, даже немного усталым. — Дух гонять через легкие и поры — эффективно, но неэстетично. Зато быстро. Минута — и ты чист.

Он встал, немного скованно потянулся, будто разминая затекшие мышцы, кости хрустнули. Потом снова сел, так же жестом закрыл окно, отодвинул пустой бокал и посмотрел на меня прямо, без тени прежнего панибратства.

— Давай начнем сначала. Я Игорь Буранов-Топтыгин. И мне было невероятно любопытно познакомиться с тобой, Червин-младший.

Я кивнул, но внутри что-то подсознательно напряглось от того, что он представился этим именем. В памяти всплыли красные мундиры, огонь, лицо Звездного.

Мое лицо, должно быть, выдало мгновенное напряжение, и Игорь его заметил. Он усмехнулся, но на этот раз смех был другим — коротким, чистым, без притворства, и в нем не было ни капли веселья.

— Не волнуйся. Технически я — Топтыгин. Но по духу и по выбору — Буранов. Фамилия матери. Она была… из другого круга. Не из тех, кто считает, что дворянский статус дает право на особый воздух. Так что перед тобой не совсем тот Топтыгин, о котором ты, возможно, думаешь.

Это объяснение сняло остроту, но не устранило настороженность полностью. Хорошо. «Мать из другого круга» могло означать что угодно: от другого, менее знатного клана до простолюдинки, что само по себе было бы скандалом.

Но он явно, по крайней мере в разговоре со мной, хотел дистанцироваться от отцовского клана. Это было интересно.

— Александр Червин, — представился в ответ. — Спасибо, что приняли. И за решение вопроса с розыском.

Он махнул рукой, будто отмахиваясь от формальностей, как от надоедливой мухи.

— Просто так бы не пригласил. У меня есть две причины. Первая — простое человеческое любопытство. Я с твоим… отцом сотрудничаю уже больше двух лет. Решаю вопросы, когда его люди пересекают черту, после которой городская стража готова хвататься за них всерьез. Обычный порядок отработан: если стражники взяли кого-то из его банды — за драку на рынке, за неуплату пошлины, за сбыт краденого с лотка, — Червин дает им посидеть. Неделю, две. Потом я помогаю парню выйти. Это дисциплинирует его шпану и недорого стоит мне в плане потраченных связей. А тут… — он сделал намеренную паузу, изучая, как я восприму следующие слова, — появляешься ты. Розыск объявили не за что-то прямо серьезное, конечно, но бегство от преследования как-никак карается каторгой, пусть и ненадолго. И надо же — внезапно обретенный сын! Понятно, Червин приходит ко мне и говорит: «Этот — особый. Вытащи его полностью, чисто, чтобы ни намека не осталось». Стал настаивать, чуть ли не давить. Понятно что новообретенный сын, все дела. Тем не менее старый, облезлый волк, который обычно своих щенков к чужим клыкам подставляет для тренировки, яростно вписался, рискуя и кошельком, и нашим договором.

Он сделал небольшую паузу, отпив воды из высокого стеклянного стакана, стоявшего рядом.

Значит, Червин вложился по-крупному. Сильно. Не просто деньгами — влиянием, связями, напоминал о долгах. Почему? Только из-за обещания, данного Федору Семеновичу? Ну не из-за липового же отцовства? Или он действительно уже видит во мне реальный инструмент против Ратникова, стоящий таких рисков?

Если он действует так открыто и напористо, то Ратников наверняка тоже знает о цене вопроса. Это не скрытая игра — это открытая ставка. И это делает меня мишенью не только для Ратникова, но и для всех, кто следит за раскладом сил в подполье.

— Вторая причина, — продолжил Игорь, и его голос стал чуть тише, интимнее, — сугубо деловое предложение.

Я наклонил голову, давая понять, что слушаю и жду продолжения. Он усмехнулся, но в уголках его глаз, теперь ясных и холодных, не было и тени веселья, только расчет.

— Начнем с того, что тебе и так должно быть отлично известно. В Червонной Руке уже давно зреет раскол. Власть потихоньку, но верно перетекает к Ратникову и его Стеклянному Глазу. Меня, как человека, который связан договорами, взаимными услугами и, что важно, взаимным доверием именно с Червиным, этот раскол и перспектива смены власти… не особо устраивают. Ратников — человек другого склада. Более жадный, менее предсказуемый, более амбициозный в плохом смысле этого слова. С ним работать будет сложнее, дороже и, главное, ненадежнее. А я люблю стабильность в таких вопросах.

Я кивнул, мысленно сверяя его слова с тем, что уже знал от самого Червина и что видел своими глазами в банде. Все сходилось.

— Меня это тоже не слишком устраивает, — сказал ровно, без эмоций, просто констатируя факт. — Ратников уже успел показать, как он ведет дела. Насколько грязно.

Игорь уловил что-то в моем тоне — жесткую ноту, которую я не смог полностью скрыть, поднятую воспоминаниями о попытке моего убийства и о смерти парня, которого заставили на эту попытку пойти. Его брови чуть приподнялись, в глазах мелькнул искренний интерес.

— Значит, ты поймешь меня еще лучше. И раз так, то нам с тобой будет значительно проще договориться. Предложение простое. Ты начинаешь активно, агрессивно продвигать себя не как наследника, который ждет у моря погоды, а уже как нового лидера. Настоящего. Используешь свой статус сына, свою силу, которую ты вроде как уже продемонстрировал. А я со своей стороны оказываю тебе целенаправленную поддержку. Не просто прикрытие от стражи — опеку. Деньги на расширение влияния, на вербовку. Ресурсы: точная информация о передвижениях Ратникова и его людей, доступ к определенным городским объектам, оружие хорошего качества, если нужно. И самое главное — я буду направлять тебе выгодные, чистые, респектабельные заказы. Те самые, что не просто наполняют казну, а поднимают престиж. Охрана караванов от имени рода. Легальные силовые подряды для тех городских купцов и ремесленников, которым не по карману нанимать наших дорогих, заносчивых Топтыгиных для каждого дела. Все, что покажет тебя и твоих людей не как подпольных громил и карточных шулеров, а как серьезную, дисциплинированную силу, с которой можно и нужно иметь дело в свете дня.

Он сделал паузу, давая мне вникнуть в масштаб своего предложения. Его взгляд был твердым, уверенным в привлекательности картины.

— В таком раскладе за тобой пойдут не только старые псы Червина. Пойдет и часть людей Ратникова — те, кто смотрит не в прошлое, а в будущее, кто устал от мелких афер и хочет стабильности и роста. Их соблазнит сама перспектива. Молодой, сильный, дерзкий лидер, который не застрял в старых разборках и фальшивых ассигнациях, а ведет банду вверх, в легальный, уважаемый бизнес. И за которым стоит… ну, скажем так, благосклонность и прямая поддержка человека с фамилией Топтыгин. Пусть и не самого известного человека, но все же. Для большинства в подполье этого будет более чем достаточно.

Я слушал, мысленно раскладывая предложение по полочкам.

И на самом деле это решало буквально все текущие проблемы разом. Деньги и ресурсы без необходимости выкручиваться на подпольных боях и выпрашивать у Червина. Легальные, уважаемые заказы — именно то, что я и планировал для вербовки сильных бойцов, которые не хотят мараться в уголовщине.

Престиж. Признание. А главное — прямой, ровный путь в Морозовск. Если он начнет поддерживать меня как нового лидера банды, организовать мою поездку на тот самый конкурс имперских грантов для него — раз плюнуть.

Одного его рекомендательного письма или просто устного распоряжения будет достаточно, чтобы меня допустили. Мне не нужно будет самому с нуля выстраивать всю эту сложную конструкцию, задумываться о создании своего клана…

Мысль резко оборвалась, наткнувшись на первую, очевидную и жесткую преграду.

Если Игорь начинает поддерживать меня открыто и всецело, он автоматически перестает поддерживать Червина. Всю эту помощь, связи, прикрытие, которые были у главы Руки последние два года и которые помогали ему держаться на плаву против напора Ратникова, он теперь направит на меня, на мой рост.

Червин останется один. Он мгновенно потеряет лицо и все свое влияние. Даже если я в итоге стану главой банды, для него в этой новой структуре не останется места. Его либо вежливо оттеснят на почетную пенсию, либо… устранят как ненужный, мешающий балласт.

А он…

В голове всплыли четкие картинки: Червин в своем кабинете, молча протягивающий ключи от своей квартиры. Его усталое лицо в свете лампы, когда он говорил о долге Федору Семеновичу. Его сдержанная, почти неуловимая гордость в глазах, когда я вернулся после того боя с Костей и банда закричала в мою честь.

Он не был отцом. Но он вел себя… по-отечески. Жестко, прагматично, без сантиментов, но честно в рамках наших договоренностей.

И он реально помогал. Без его прикрытия и начальных вливаний я бы уже давно был вынужден бежать из города, хоронить все планы. Предать его, стать непосредственной причиной его краха и возможной гибели… это была бы свинская, подлая благодарность.

И вторая преграда встала следом.

Если я приму поддержку Игоря, то попаду к нему в прямую и полную зависимость. Он будет давать ресурсы, а потом в любой момент скажет: «А теперь сделай для меня то-то и то-то».

И я буду обязан сделать. Потому что он может все так же легко забрать. Он Топтыгин. Пусть и не главный, пусть и с двойной фамилией. Для мира подполья и городских низов он — недосягаемая величина.

Я стану его удобным, сильным инструментом в борьбе с Ратниковым, а потом и во всех других делах. Моя банда и моя сила будут не моими, а его продолжениями, его тенью. Я окажусь в клетке.

Игорь наблюдал за сменой выражений на моем лице, за тем, как взгляд теряет фокус, углубляясь во внутренние расчеты. Он, должно быть, видел, как я взвешиваю варианты, как сталкиваю выгоды и риски.

Я медленно поднял на него взгляд, заставив мышцы лица расслабиться, придав им нейтральное, вежливое выражение.

— Это… очень заманчивое предложение, — начал, тщательно подбирая слова, чтобы они звучали не как немедленный отказ, а как взвешенное, обдуманное решение взрослого человека. — И я прекрасно понимаю стратегическую выгоду для обеих сторон. Вы получаете предсказуемого, управляемого партнера. Я получаю трамплин для прыжка. Но, при всем моем уважении к вам и понимании ценности вашего предложения, я должен вежливо отказаться. По крайней мере, от такой, исключительной формы сотрудничества. Я искренне заинтересован в том, чтобы отец оставался главой Червонной Руки еще долгое время. И мне бы очень не хотелось, чтобы человек, который так старался и тратил свои ресурсы для того, чтобы я сейчас сидел в этом кресле, в ближайшем будущем покинул этот пост.

Игорь не ответил сразу. Он молчал, уставившись на меня таким пристальным, немигающим, изучающим взглядом, что под ним стало физически неловко.

Сидеть неподвижно под этим давлением было испытанием. Это длилось секунд десять — недолго по меркам обычного разговора. Но в тяжелой тишине комнаты, все еще пропитанной запахом перегара и холода, каждая из них тянулась мучительно, заполняясь лишь тихим потрескиванием дров в камине.

— А теперь ответь мне на один простой вопрос, — наконец сказал он, и его голос был нарочито тихим. — Как ты думаешь, почему мы с тобой встретились именно вот так? В этой частной комнате дорогого, пафосного ресторана. В окружении нарядных девиц, которые готовы на все за хорошие чаевые. В то время как я, формальный представитель клана, правящего городом, сидел пьяный в сопли и нарочито играл распутного, безмозглого сынка дворянского рода? Зачем весь этот спектакль?

Он выдержал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе, а мне — прочувствовать его вес.

— И знаешь, что я сделаю, когда наш разговор закончится и ты уйдешь? — продолжил он тем же ровным, безэмоциональным тоном. — Я постараюсь быстро и эффективно напиться до того же состояния, в котором ты меня изначально застал. До потери человеческого облика. Интересно, зачем? Какая в этом логичная, деловая необходимость?

Я удивился, почувствовал легкий диссонанс. Вопрос был не о сути дела, не о моем отказе или его предложении, а о самой форме, об обертке нашей встречи.

Зачем он об этом спрашивает? Просто так, из любопытства? Нет, не похоже. Значит, в этом театральном действе есть скрытый смысл, урок, который он хочет, чтобы я уловил сам, без подсказок. Проверка сообразительности.

Я заставил себя отвлечься от только что озвученного отказа и начал быстро, как учил Звездный, перебирать факты, укладывая их в логическую цепь.

Он представился как Буранов-Топтыгин, но настаивает на фамилии матери, делает на ней акцент. Значит, сознательно дистанцируется от клана Топтыгиных. Или внутри клана у него особое, маргинальное положение, с которым он не согласен.

Сотрудничает с Червиным два года. Примерно с того самого времени, когда банду Червонной Руки едва не уничтожили конкуренты, а сам Червин потерял руку и еле выжил. С деловой точки зрения — странно, иррационально. Зачем влиятельному человеку, даже не самому главному из Топтыгиных, связываться с полуразгромленной, ослабленной бандой? Риски высокие, выгода сомнительная и небольшая. Значит, движущей силой была не немедленная выгода, а что-то еще. Личная договоренность? Общие интересы против кого-то?

Он только что на моих глазах продемонстрировал, как выгоняет алкоголь и хмель из тела. Через циркуляцию Духа. Простой человек, да даже и на Венах на это точно не способен, какими бы техниками ни владел.

Нужен тонкий контроль и мощность. Это уровень Сердца.

Мысль стала обретать четкую форму. Я сделал едва заметный, контролируемый вдох, успокоил внутреннюю дрожь внимания и активировал духовное зрение. Мир налился знакомыми оттенками энергии.

От Игоря исходило свечение. Не ослепляющее, не агрессивно выпирающее, как у того Мага с ледяной саблей, но невероятно густое и сконцентрированное, как расплавленный металл. Оно было сфокусировано в центре его груди, образуя компактное, размером с кулак, пульсирующее ровным светом ядро — без сомнения, Духовное Сердце.

Но не начального уровня, как у Марка или того убитого мной грабителя. Это было что-то на порядок большее. Энергия внутри ядра не клубилась хаотично, а была выстроена в четкую, жесткую, геометрически упорядоченную структуру.

От этого стабильного центра расходились мощные, ровные потоки по всему телу. Не было ни одной слабой или разорванной линии. Энергия была сравнима с Червиным, но, хотя мой названный отец выигрывал в чистой мощи, Игорь брал верх в плане стабильности и полноты.

Мне потребовалось реальное усилие воли, чтобы не изменить выражение лица. Поздняя стадия Сердца. В двадцать пять лет. В любом клане, в любой имперской академии это сочли бы уникальным талантом. Его бы носили на руках, он был бы гордостью семьи, одним из главных наследников и будущих лидеров, лицом клана.

Но он этого не делал. Вместо триумфа и почестей он играл здесь, в роскошной, но воняющей спиртом комнате, роль пьяного, никчемного повесы. Скрывал свою истинную силу от всех. И только что сказал, что снова вернется к этой роли после нашего разговора. Добровольно.

Потом я осознал второе, еще более важное. Он только что показал мне свой истинный уровень. Сознательно. Намеренно. О духовном зрении он не мог знать, но должен был понимать, что я смогу примерно оценить его возможности. По способности вывести алкоголь из тела, по тому небрежному жесту, которым Игорь открыл и закрыл окно комнаты, и банально по тому ледяному холоду, что до сих пор не выветрился из помещения.

Почему? Потому что у него уже есть абсолютный рычаг давления на меня. Он только что снял с меня розыск, за который могла грозить каторга. Если я проболтаюсь кому-либо о его реальной силе, о том, что он не тот, кем притворяется, Игорь легко может все вернуть на круги своя. Или сделать в сто раз хуже, обвинив в чем угодно.

Он не боится, что я его сдам. Потому что я теперь намертво связан молчанием. Он купил его дорогой ценой. Но его вопрос значит, что он не против обменять мою тайну на свою.

— Я… начинаю понимать, — сказал медленно. — Внутри вашего собственного рода вас не любят. Или боятся. Не ценят по достоинству, несмотря на ваш уровень. Возможно, видят в вас прямую угрозу из-за вашей силы, происхождения от матери или просто из-за вашего характера. И вы, прекрасно понимая это, несмотря на ваш реальный уровень предпочитаете не бороться открыто, а скрываться. Не привлекать лишнего внимания. Выглядеть для всех — для отца, братьев, для всего города — беспутным пьяницей, безмозглым дураком и завсегдатаем публичных домов, который тратит время на сомнительные связи с полуразгромленной бандой и просиживает штаны в дорогих кабаках. Никто не будет ждать от вас серьезных действий, стратегических ходов, претензий на власть.

Я сделал небольшую, но ощутимую паузу, проверяя его реакцию. Он не двинулся, не моргнул, только в уголках его глаз, в тех самых тонких морщинках, что прорезались от смеха, теперь собралось другое напряжение — не от улыбки, а от предельной сосредоточенности, от ожидания продолжения.

— И тогда ваше сегодняшнее предложение мне — это не просто выгодное дело или замена одного партнера на другого. Это ваш первый реальный, активный шаг. Шаг из тени. Шаг к тому, чтобы заявить о себе внутри рода не как о пьяном бездельнике, а как о сильном игроке. Создать свою собственную, лояльную силовую структуру, свою опору на улице, которой вы сможете управлять через подставное лицо — через меня. Даже если для этого придется пожертвовать старым, отработанным инструментом в лице Ивана Червина. По сути, вы предлагаете мне помочь вам его предать, отодвинуть в сторону, чтобы укрепить ваши личные позиции в борьбе за наследство Топтыгиных.

Игорь слушал не перебивая, не пытаясь возразить или поправить. Он просто впитывал слова. Потом его лицо внезапно расслабилось, все морщинки разгладились, уголки губ задрожали, и он разразился смехом.

Не тем громким, пьяным хохотом, что был раньше, а чистым, почти искренним, но от этого не менее жестким и безрадостным. Он смеялся, откинув голову на спинку кресла, и даже вытер указательным пальцем выступившую слезу в уголке глаза — слезу не от веселья, а от спазма долго сдерживаемых нервов.

— Браво, — сказал он, когда смех утих так же резко, как и начался, оставив после себя лишь легкую, нервную улыбку на его губах. — Браво, Александр. Ты прав почти во всем. Досконально разобрал мотивацию, как хороший следователь. За исключением одного маленького, но, поверь, очень важного нюанса.

Он придвинулся к столу, уперся локтями в столешницу, и его взгляд снова стал острым, колющим, как отточенное лезвие.

— Мне, честно говоря, нет абсолютно никакого дела до судьбы Ивана Червина. Я не настолько хороший или благородный человек, чтобы задумываться о том, какие последствия мои решения принесут для стареющего однорукого бандита. Он был полезным инструментом последние два года. Возможно, перестанет быть им уже завтра. В этом мире, в котором мы живем, есть только два варианта: либо ты используешь других, либо тебя используют. Сантименты, благодарность, мораль — это роскошь для слабых, для тех, кто может себе позволить проигрывать. Я не могу.

От его слов, сказанных абсолютно спокойно, без злобы или пафоса, просто как констатация закона природы, в животе похолодело, будто я проглотил кусок льда.

Но не подал виду, не дрогнул. Просто продолжил смотреть на него тем же ровным, оценивающим взглядом, заставляя лицо оставаться нейтральной маской.

— Но насчет главного — да. Ты попал точно в цель. Мой отец, Геннадий Викторович Топтыгин, стар. Болен. Он уже не может держать весь род в ежовой рукавице, как делал это двадцать лет. И скоро — может, через год, может, через два — он либо начнет передавать власть и титул, либо их начнут отбирать у него силой. У меня есть два старших брата от законной жены. Есть сестра, которая замужем за влиятельным чиновником из Морозовска. И есть еще с десяток двоюродных, троюродных — всех тех, кто считает, что имеет право на кусок пирога. И все они уже точат ножи, строят альянсы. Я не намерен остаться в этой драке с носом, довольствуясь жалкой пенсией и титулом «младшего отпрыска».

Он откинулся в кресле, разводя руками в стороны, будто демонстрируя очевидную, всем видимую истину.

— Мне нужна сила. Не только личная, вот эта, — он постучал костяшками пальцев по груди в области сердца и Сердца, — а реальная, осязаемая, которую можно применить. Люди, структура, влияние на улицах, контроль над потоками денег и информации. То, что можно противопоставить фамильным ресурсам, семейным дружинам и связям моих уважаемых родственников. Червонная Рука, приведенная к порядку и поставленная под мой полный контроль — через тебя как лицо и лидера, станет именно таким активом. Первым, но далеко не последним. А если я в итоге выйду победителем в этой тихой семейной войне…

Он снова резко наклонился вперед, и в его голосе зазвучала и заблестела та самая почти соблазнительная нота, с которой торговцы на рынке предлагают самый лучший, но сомнительный товар.

— Если стану главой рода Топтыгиных, я смогу легализовать твою банду полностью. Без шуток. Сделать ее законной, признанной силовой и охранной структурой под прямой эгидой и покровительством нашего клана. Даже, чем черт не шутит, побочной, но уважаемой ветвью рода, с правом носить нашу символику, с доступом к нашим ресурсам, складам, мастерским, с нашей юридической и силовой защитой. Ты и твои самые верные люди станете не подпольными громилами, а уважаемыми, легальными специалистами по безопасности. С чистыми биографиями, с документами. Это в тысячи раз больше, чем Червин может предложить тебе когда-либо. И больше, чем ты сможешь достичь самостоятельно за всю оставшуюся жизнь. Гораздо больше.

Однако я снова покачал головой, даже не задумавшись. Все внутри было спокойно и холодно. Решение принято.

— Нет, — сказал просто, без вызова или пафоса в голосе, но и без малейших колебаний. — Я искренне благодарен за предложение. Оно действительно решает многие мои текущие и будущие проблемы одним махом. Но я не прощу себе, если ради сиюминутной, хоть и огромной выгоды предам человека, который, пусть из своих соображений, уже доверился мне и реально помог, вложился. Доверие — штука такая. Если ее один раз сломаешь, даже с самыми лучшими намерениями, потом уже не склеишь. Ни с этим человеком, ни с самим собой. И уж точно ни с кем другим после этого. Все будут знать, что твое слово — пустой звук.

Я посмотрел ему прямо в глаза, зная заранее, что мои следующие слова он, скорее всего, пропустит мимо ушей, сочтет наивным юношеским идеализмом. Но я должен был их сказать. Для себя, если не для него.

— И позволю себе, раз уж мы говорим начистоту, дать вам совет, хотя вы им, без сомнения, не воспользуетесь: не стоит так легко и без сожаления поступать с теми, с кем уже заключили соглашение, которое работало. Сегодня вы списываете со счетов, кидаете отца, потому что видите более перспективный, острый инструмент в моем лице. Завтра этот новый, острый инструмент, усвоивший ваш стиль, может точно так же кинуть вас, увидев на горизонте кого-то более могущественного или блестящего. Подобный пример заразителен. А репутация стоит дороже, чем любые сиюминутные тактические выгоды. Ее не купишь потом ни за какие деньги.

Игорь сидел, неподвижно опершись подбородком на сцепленные перед лицом пальцы, образовавшие своеобразную пирамиду. Его лицо было задумчивым, почти отстраненным. Он не злился, не спорил, не пытался переубедить. Просто слушал.

Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой, нарушаемая лишь тихим потрескиванием догорающих поленьев в камине.

Я медленно отодвинул стул. Дерево скрипнуло по полированным половицам. Звук прозвучал громко в этой тишине, поставив точку.

— Извините, что отнял ваше время, — сказал я, поднимаясь на ноги. Мышцы спины и ног были напряжены, готовы к любому развитию событий. — Спасибо за встречу и за решение вопроса с розыском. Это был серьезный шаг с вашей стороны.

Развернулся, чтобы идти к двери, чувствуя его взгляд на своей спине, словно физическое давление между лопаток.

— Погоди, — раздался голос сзади.

Он звучал негромко, но четко, спокойно, даже с легкой, странной усталостью — как у человека, закончившего долгий и утомительный спор. Я остановился не сразу, а через шаг, и медленно обернулся.

Игорь смотрел на меня уже по-другому. Его взгляд был лишен теперь и прежнего оценивающего давления, и скрытой насмешки. В нем было что-то нейтральное, почти любопытствующее.

— Подожди секунду. Отойдем от темы сделок. Скажи мне честно, тебе самому что-нибудь нужно? Сейчас. Не в рамках большой игры, не как аванс или поддержка будущего кандидата. Просто… небольшая, личная плата за твой совет. За тот совет, который, как ты сам верно заметил, я, с вероятностью в девяносто девять процентов, проигнорирую. Но он прозвучал. И был, как ни странно, не совсем глупым.

Я удивился, почувствовав легкий щелчок в сознании, сдвиг парадигмы. Такого поворота я не ожидал. Он не злился на отказ, не пытался давить или угрожать. Вместо этого… предлагал что-то в ответ, как бы оплачивая мою «услугу» честности.

Но что? Просить что-либо — значило снова ввязываться в его сети, пусть и на других, более тонких условиях. Создавать новую связь, новый долг.

Я несколько секунд молчал, пытаясь прочитать скрытый подтекст на его спокойном лице. Не нашел.

— Мне не нужно ничего конкретного, — ответил после взвешенной паузы, тщательно подбирая слова. — Ни денег, ни оружия, ни новых связей. Разве что… одна вещь. Нематериальная. Надежда. Просто надежда на то, что вы все-таки прислушаетесь к тому, что я сказал. Хотя бы к части. И что вы не станете немедленно и безвозвратно отказывать в поддержке отцу. Он не так слаб и беспомощен, как может показаться со стороны. И не так уж бесполезен, даже в вашей большой игре. Он еще способен вести за собой людей, которые верят ему. И его слово, данное тем, кого он считает своими, для этих людей невероятно много значит. Таких людей… опытных, умеющих держать удар и держать слово, — не стоит просто так, с легким сердцем списывать со счетов. Они могут быть якорем, а не балластом.

Игорь смотрел на меня еще несколько долгих секунд, его лицо оставалось невыразительным. Потом он медленно, как бы нехотя, кивнул. Не согласие, а скорее констатация того, что мои слова были услышаны.

— Хорошо. Я подумаю над этим. Над всем, что ты сегодня сказал.

Его тон был абсолютно нейтральным, не обещающим ничего конкретного. Не «я сделаю», а «я подумаю». Но в контексте всего разговора, учитывая, кто он и что только что предлагал, это само по себе было больше, чем я мог ожидать.

Я кивнул в ответ — коротко, вежливо, больше не сказав ни слова. Слова были исчерпаны. Повернулся к двери, ощущая на затылке его неподвижный взгляд, дошел до массивной дубовой створки, взялся за холодную бронзовую ручку.

На мгновение задержался, ожидая оклика, нового предложения, угрозы.

Тишина.

Открыл дверь, вышел в теплый, освещенный лампами-факелами коридор и мягко закрыл ее за собой, не хлопая. Спустился в общий зал, кивнул старику-слуге, который провожал меня к Игорю, забрал и надел свой бекеш и вышел вон.

На улице было светло, часа два дня. Бледное, белесое пятно солнца висело низко над крышами, не давая тепла, — только скудный, рассеянный свет.

Уличный воздух ударил в лицо — резкий, холодный, но чистый, с кристальным запахом недавно выпавшего снега, жженого сахара с ближайшего лотка и хвои от разложенных для продажи вязанок еловых лап.

Я на секунду замер на пороге, делая глубокий, медленный вдох, стараясь физически вытолкнуть из легких и головы тяжелую атмосферу того разговора.

Слова, расчеты, скрытые угрозы и предложения — все это нужно было отложить. Отложить и запечатать в дальний угол сознания. Разобрать позже, в тишине и одиночестве, когда эмоции осядут. Не сейчас.

Я осмотрелся, впервые за долгое время просто наблюдая, а не оценивая обстановку на предмет угроз или путей отхода. Город готовился к Новому году, и делал он это иначе, совсем не так, как в деревне.

В селе это было просто, почти примитивно: на сам праздник — большое, шумное застолье для всей общины, похожее на то, что устраивали в честь прорыва Фаи.

Накануне — колядки, где молодежь и подростки бегали по дворам после заката, кричали выученные или тут же сочиненные прибаутки, стуча в ставни, выпрашивая угощение: пироги, лепешки, а если повезет — мясо или сало.

Дома изнутри не украшали — нечем и незачем. Улицы — тем более.

Меня на эти общие застолья никогда не звали. Максимум тетя Катя могла принести с общего стола пару остывших пирожков с капустой или кусок подсохшего кулича, кинув их на наш кухонный стол без единого слова, будто подавая милостыню. Праздник был где-то там, за стенами нашей избы — шумный, яркий, пахнущий медом и жареным мясом, и он всегда оставался чужим.

Здесь, в Мильске, все было иначе. И масштабнее, и осознаннее.

На всем протяжении улиц, висели треугольные флажки, сшитые из дешевой, но яркой ткани: красной, синей, желтой. Они были растянуты на веревках между фонарными столбами, хлопали на ветру, как стаи пестрых птиц.

На окнах дорогих магазинов и богатых каменных домов мерцали гирлянды из маленьких масляных лампочек. Их огоньки, защищенные тонкими стеклянными колпачками, мигали желтым и оранжевым светом даже днем, создавая призрачное, теплое сияние.

Двери и ставни были разрисованы витиеватыми, порой неумелыми узорами красной и зеленой краской — стилизованные ели, многолучевые звезды, зимние птицы с пушистыми хвостами.

Повсюду лепилась мишура: сверкающая на бледном солнце оловянная фольга, нарезанная тонкой бахромой, болталась на ветру с тихим шелестом, похожим на шепот.

Даже серую, утоптанную мостовую кое-где, особенно перед лавками, посыпали толченым мелом или известкой, чтобы она сверкала белизной, словно покрытая инеем.

Все это выглядело… нарядно, даже сказочно. И от этого — чуждо и одновременно притягательно.

Будто суровый грязный город нарядился в единственный, слишком пестрый и тесный наряд, чтобы доказать самому себе, что он может быть не только камнем, грязью, потом и бесконечной борьбой за выживание. Что в нем есть место чему-то легкому, бессмысленному и красивому.

И в этот момент, глядя на эти мишуру и огоньки, я осознал простой, ошеломительный факт.

Я был свободен.

Мысль пронзила наконец толстый слой усталости после секундного напряжения, как луч солнца сквозь щель в ставне.

Розыск сняли. Листы с моим, пусть и плохо нарисованным лицом исчезли со стен и ворот. Никто не схватит меня за плечо или за воротник посреди этой толчеи. Меня не поведут в участок, не бросят в каменный мешок.

А еще я был свободен и в более глобальном смысле. Не было тети Кати, контролирующей каждый мой шаг, не было Феди, который мог подкараулить за углом и дать под дых ни с того ни с сего. Не было огорода и поля, где я должен был пахать до седьмого пота, потому что мне так сказали.

Понятно, что и сейчас у меня были обязательства, планы, цели. Но все это я установил для себя сам. Никто ничего не потеряет, если я про это все забуду. Хотя бы ненадолго.

Я мог просто идти. Куда угодно. Стоять, смотреть, покупать леденцы. Без оглядки.

Последние несколько дней с момента возвращения из того рокового рейса, после похорон Севы и двух других бойцов, мы с Гришкой отсиживались на съемной квартире у одного из верных Червину бойцов в атмосфере тягучего, давящего ожидания.

Не выходили на улицу без крайней нужды. Ожидали, что в любую минуту в дверь вломится стража. Это постоянное, фоновое напряжение, теперь отпустило, ослабло, оставив после себя странную, звенящую пустоту в груди и в распорядке дня, которую срочно нужно было чем-то заполнить.

Делом. Или бездельем.

С непривычной легкостью я решил, что сегодня, вот прямо сейчас, устрою себе выходной. Остаток этого дня — мой. Не Червина, не банды, не Ратникова, не Игоря Буранова. Мой.

Свернул с тихой, вычищенной улицы дорогих ресторанов на более широкую и оживленную, ведущую к центральной площади.

Народу было много — гуще, чем в обычный день. Горожане, завершив утренние и дневные дела, не спешили по домам. Они толпились у лотков с праздничным товаром, рассматривали украшения на витринах, смеялись, перебрасывались шутками.

Дети в тулупах и валенках носились между ног взрослых, размахивая деревянными трещотками, которые производили оглушительный, радостный треск.

На небольшом свободном пятаке выступали скоморохи. Двое мужчин в пестрых, нарочито рваных и заплатанных кафтанах жонглировали раскрашенными в яркие цвета деревянными булавами, подбрасывая их высоко в бледное небо.

Третий, самый тощий, с лицом, изрезанным морщинами-улыбками, бил в бубен и выкрикивал нараспев шуточные, похабные куплеты про жадных купцов, глупых стражников и жен-пустомель. Вокруг них стоял полукруг зевак: кто-то ухмылялся, кто-то смущенно отворачивался, а самые щедрые или самые пьяные подбрасывали в валявшуюся у ног артистов поношенную шапку медяки, которые звякали при падении.

Я остановился, прислонился к фонарному столбу, постоял минут пять, просто наблюдая. Ловкость жонглеров была чисто физической, без намека на применение Духа, но отточенной невероятного уровня.

Каждое движение было экономным, точным. Это было по-своему любопытно и даже вызывало уважение — видеть мастерство, достигнутое только тренировкой, без помощи внутренней энергии.

Потом я пошел дальше, к ближайшему лотку, над которым висел сладкий, приторный запах паленого сахара. Купил на пару медяков два леденца на палочке — один крупный, красный, прозрачный, как рубин, другой поменьше, мутно-желтый, от которого пахло лимонной цедрой. Не стал есть сразу, просто сунул в глубокий карман своего тулупа.

У следующего лотка, от которого валил густой, пряный, согревающий душу пар, взял горячее вино — продавец, краснолицый детина, называл его «пунш». Горячая, шершавая глиняная кружка обжигала пальцы даже через тонкие рукавицы.

Внутри плескалась темно-бордовая, почти черная жидкость, плавали дольки сушеных яблок, звездочки аниса и кружочки какого-то оранжевого корня. Я отпил маленький, осторожный глоток.

На вкус — сладкое, густое с медом и пряностями. Тепло от напитка мгновенно разливалось по животу и дальше, согревая сразу до самых кончиков пальцев ног, пробивая легкий морозец, оставшийся после встречи с Игорем.

Допив и вернув кружку, я просто пошел бродить. Без маршрута, без цели.

Сворачивал в случайные переулки, наблюдая, как нарядные украшения на главных улицах постепенно становятся проще, беднее, сделанными на скорую руку, а потом исчезают вовсе, уступая место обычной, неприкрашенной городской грязи, запаху помоек и дыму из печных труб.

Но даже там, в этих узких, темных проходах, на некоторых покосившихся дверях висели скромные самодельные венки из еловых лап, перевязанные красной тряпицей — крохотная попытка присоединиться к общему празднику.

Я никуда не торопился. Просто шел по неровным камням, чувствуя, как морозный воздух, безвредный для моего закаленного Духом тела, щиплет открытые щеки.

Сознательно старался не думать о Ратникове и его интригах, о Червине и его долге, о необходимых пилюлях, о сложном пути в Вязьму и о шифре, что лежал у меня в кармане до сих пор.

Не думал ни о чем, что имело вес и последствия. Просто смотрел на наряженный, суетливый город, на смеющихся людей, на бегущих детей, на дым, поднимающийся над крышами в зимнее небо. И был свободен. Пока длился этот один, подаренный самому себе день.

Смеркалось быстро, как это бывает зимой. На фонарных столбах зажглись масляные фонари, заправленные с вечера — их тусклый, коптящий свет смешивался с более яркими отблесками гирлянд, отбрасывая на грязноватый снег длинные, прыгающие тени. Я стоял во втором ряду кольца зрителей, собравшихся вокруг импровизированной площадки — расчищенного от снега и посыпанного песком пятака мостовой.

В центре работал артист — тощий, жилистый мужик лет сорока в потрепанном, вылинявшем пестром камзоле, расшитом когда-то блестками. Он размахивал двумя длинными, узкими кинжалами, заставляя их сверкать в свете фонарей.

Он выкрикивал что-то хриплым, натренированным голосом про древнее цирковое искусство, про силу духа над слабым телом, про то, как настоящий мастер может обмануть саму смерть. Потом взял один кинжал, приставил кончик лезвия к голой руке и медленно провел им по открытой ладони, демонстрируя остроту.

Лезвие блестело стальным блеском и выглядело настоящим боевым, а не бутафорским. Затем он поднес рукоять ко рту, запрокинул голову…

Толпа затихла, замерла. Кто-то прикрыл ладонью глаза, но смотрел сквозь пальцы. Слышно было только завывание ветра в переулке и тяжелое дыхание самого артиста.

Он медленно, с преувеличенным, театральным усилием напрягая мышцы шеи, начал вводить клинок в горло. Он исчезал в его глотке сантиметр за сантиметром, без видимой крови.

Толпа ахнула единым, приглушенным, полным ужаса и восхищения вздохом. Все шло как по заведенному, по отработанной схеме — артист выглядел уверенно, его руки, державшие рукоять, не дрожали.

Мне это представление нравилось: человек, не владеющий ни каплей Духа, способен был творить такое, что не получилось бы ни у одного Мага, как и у меня. Впечатлило, что упорство и тренировки могут в каких-то вещах превосходить магию. Так что я смотрел этот трюк уже в четвертый раз и не ожидал, что что-то пойдет не так.

Но потом он внезапно, резко согнулся пополам, будто его ударили кулаком под дых. Легкое, сдерживаемое покашливание перешло в болезненный, судорожный хрип.

Его глаза, до этого прищуренные в актерской маске концентрации, расширились, и в них мелькнула настоящая животная паника, которую не сыграть. Он схватился обеими руками за торчащую изо рта рукоять и начал дергано вытягивать кинжал обратно, стараясь двигать его ровно, по той же траектории. Но было видно: тело сопротивляется, мышцы горла, видимо, сводит судорога.

Клинок вышел наконец с противным, влажным звуком, и на его залитом слюной лезвии я в свете фонаря увидел темно-алые прожилки.

Он откашлялся, сглотнул с видимым усилием. На его бледных тонких губах выступила ярко-алая пена. Он попытался улыбнуться, сделать расчетливый реверанс толпе, но через три секунды не выдержал: наклонился вперед и выплюнул порцию крови, шлепнувшуюся на мостовую почти черным пятном.

Толпа ахнула громче — с явной, пронзительной нотой настоящего ужаса. Раздались резкие женские визги, плач ребенка. Люди в первых рядах отшатнулись, кто-то повернулся, чтобы уйти, давя на стоящих сзади.

Девушка, стоявшая слева от меня почти вплотную, так что я чувствовал легкое касание ее плеча, резко вскрикнула — коротко, отрывисто — и отпрянула от зрелища.

Она повернулась ко мне и инстинктивно, всем телом прижалась, уткнулась лицом в мое плечо, схватившись тонкими пальцами за рукав моего бекеша. Она дрожала мелкой, частой дрожью как осиновый лист.

Я замер. Это было неожиданно, слишком близко и слишком лично.

Пару секунд просто стоял, ощущая ее легкий вес и эту передающуюся через ткань дрожь, запах дешевого мыла, снега и чего-то простого, женского с ее волос. Моя правая рука, независимо от разума, почти сама поднялась и легла ей плашмя на спину, между лопаток. Не обнимая, а просто чтобы ее удержать, стабилизировать, дать опору.

Мы так простояли, наверное, время двух ударов сердца. Вокруг нас толпа шумела, откатывалась, артист хрипел, пытаясь что-то сказать подскочившему помощнику, а я чувствовал под ладонью тонкую шерсть ее бурнуса и хрупкость костей под ней.

Потом она вздрогнула всем телом, видимо осознав, что делает, и отпрыгнула, будто обожглась о раскаленный металл. Ее лицо, бледное от испуга, теперь залилось густым пунцовым румянцем, доходящим до самых корней волос. Она упорно смотрела куда-то в сторону, в тень между домами, не решаясь поднять на меня глаза.

— Простите, — выдохнула она сдавленным, смущенным до предела голосом, почти шепотом. — Я… я не сообразила… я просто…

— Ничего страшного, — сказал я быстро, чтобы прервать ее смущение, — Все в порядке. Он, наверное, жив останется.

Она медленно, нехотя подняла на меня взгляд. Ей на вид было лет восемнадцать, не больше двадцати. Миловидное открытое лицо со вздернутым носом-пуговкой и большими, широко расставленными серыми глазами, в которых еще стояли невысохшие слезы от испуга.

По всему носу и скулам рассыпались мелкие золотистые веснушки. Светлые, льняного оттенка волосы, выбившиеся из небрежно уложенной косы, вились короткими прядками у висков и на лбу.

На ней был дешевый, но чистый бурнус из грубой шерсти, пестро окрашенный в синие и красные полосы, уже потертый по краям и на локтях. Из-под него виднелась простая домотканая юбка из серой ткани и грубые, но добротные ботинки на толстой подошве.

Девушка из довольно бедной, но не нищей городской семьи ремесленников или мелких торговцев. Но милая. И сейчас — растерянная, искренняя и беззащитная.

Мне она в эту секунду почему-то понравилась. Приятное, чистое лицо, честная, немедленная реакция. Никакой игры, никаких масок.

И я же устроил сегодня выходной. Можно позволить себе и просто пообщаться. Без последствий, без целей.

— Здесь, честно говоря, стало не очень приятно, — сказал я, кивнув в сторону артиста, которого уже поддерживали под руки и уводили за угол, к фургону. — И пахнет уже не праздником. Может, просто уйдем отсюда?

Она снова покраснела, но уже не так густо, оглянулась на пятно крови, содрогнулась и быстро, облегченно кивнула.

— Да, давайте. Пожалуйста.

Мы ушли от шумной, откатывающейся толпы, свернули в соседний узкий переулок, где было тихо и пусто. Снег здесь не расчищали, и он хрустел под сапогами.

Девушка шла рядом, на полшага сзади, сначала молча, сжимая края рукавов своего пестрого бурнуса, и я слышал ее учащенное, сбивчивое дыхание. Потом, видимо, чтобы разрядить неловкость, которая навалилась после того инцидента у плеча, она вдруг начала говорить. И говорила почти без остановки, как будто давно не с кем было по-человечески, просто так, поболтать.

— Меня Аней зовут. Анна, но все Аня. Мы тут недалеко живем, папина лавка на Торговой, скобяной товар — гвозди, петли, замки, всякое такое…

— Я в школе городской училась, пять классов отходила, читать-писать умею, считать тоже неплохо. Папа говорит, для девушки, которой лавку оставлять, этого хватит, но все равно настаивает, чтобы я продолжала учиться сама…

— В лавке помогаю: товар принимаю, когда подвозят, деньги считаю, покупателей обслуживаю, если папа на складе. Сегодня отпустил. Говорит, гуляй, праздник же, один день проживем и без тебя. А то я все время в лавке да дома, как в клетке…

— Мама у меня, когда я маленькая была, от чахотки умерла. Папа один меня поднял, не женился больше. Сейчас тетка с нами живет, сестра папина. У нее двое сыновей, они подмастерьями у кузнеца на Сенной работают, дома только ночуют…

Она вываливала факты своей жизни один за другим, будто перебирала и осматривала скромные сокровища, торопясь показать их, пока слушатель не потерял интерес. Говорила быстро, немного сбивчиво, иногда заплетаясь в предложениях, поправляя себя.

Я в основном молчал, просто шел рядом, изредка кивал, чтобы показать, что слушаю, и задавал короткие вопросы: «Давно лавка работает?», «А сыновьям тетки сколько лет, работать уже могут?». Редко говорил сам, отвечая на ее немногочисленные вопросы. Этого хватало, чтобы поток ее слов продолжался, обретая форму.

Мне было… непривычно и приятно. Не потому, что она говорила что-то важное или по-настоящему интересное, а потому, что это был просто разговор. Без подтекста, без скрытых угроз или оценок, без необходимости каждую секунду высчитывать, что можно сказать, а что нет.

Она не знала, кто я. Не знала про Червина, про банду, про пилюли, про то, сколько крови на моих руках, сколько ответственности. Для нее я был просто случайным парнем, который оказался рядом в момент, когда стало страшно, и не оттолкнул.

Мы вышли на более оживленную, но не центральную улицу, где еще работали лоточники. Я увидел знакомый с утра лоток, где продавали пироги — большие, румяные, прямо из переносной печки, от которой валил густой, слюнявящий пар.

Купил два: один с мясом и луком, другой с капустой и яйцом. Отдал Ане на выбор. Она смутилась, покраснела, пробормотала что-то про «не надо», но в конце концов взяла пирог с капустой — бережно, двумя руками.

Пошли дальше, откусывая от горячего, жирного теста, которое обжигало губы. Пирог был простой, грубый, на сале, но сытный и хорошо согревающий изнутри.

Аня с набитым ртом, осторожно жуя, продолжала рассказывать. Про соседку-портниху, которая вечно сплетничает и все про всех знает, про их рыжего кота Мурзика, который ворует колбасу прямо с прилавка, про то, как папа когда-то учил ее на глаз отличать хороший, каленый гвоздь от пережженного, который в доске согнется.

Ее мир был маленьким и понятным, ограниченным лавкой, домом в два этажа и несколькими знакомыми улицами. И в нем были свои заботы и мелкие драмы, но не было той всепоглощающей, ежедневной жестокости и борьбы не на жизнь, а на смерть, к которой я уже успел привыкнуть как к норме.

Я слушал, кивал, смотрел на украшенные гирляндами окна, на прохожих, несущих домой свертки и елки, и чувствовал странное, почти забытое ощущение — простую, ни к чему не обязывающую легкость. Как будто с плеч на время сняли тяжелый, невидимый плащ.

В конце концов, после нескольких поворотов, мы вышли на неширокую, немощеную улицу, застроенную в основном двухэтажными домами, где внизу были магазинчики и мастерские, а наверху — жилье.

Один из магазинов в середине улицы имел скромную, потертую временем и непогодой вывеску с плохо читаемыми буквами: «Скобяные товары. Т. Котов». Ставни на окнах первого этажа были уже плотно закрыты, за деревянными, обитыми железом дверями — глухая темнота.

— Вот, — сказала Аня, останавливаясь и указывая подбородком на лавку. — Мы здесь живем. Наверху. Спасибо… что проводил. И за пирог. Очень вкусный.

— Не за что, — ответил я. — Мне было интересно послушать.

Мы постояли в неловком, затянувшемся молчании. Фонарь через дорогу отбрасывал на ее лицо неровный желтый свет, делая тени от ресниц длинными. Веснушки на носу и щеках стали в этом свете заметнее, золотистыми точками.

— Как Новый год отмечать будете? — спросил я, чтобы продлить разговор еще на минуту, отдалить момент расставания.

— Дома. С папой, теткой и ее мальчишками. Поужинаем, папа, может, немного вина выпьет, тетка расчувствуется, начнет вспоминать молодость. Как обычно. А ты?

Я не стал объяснять, что у меня в этом городе нет «дома» в общепринятом понимании, что мой «праздник», если он и будет, пройдет, скорее всего, в «Косолапом мишке» среди бойцов банды, что, без сомнения, будет очень весело и даже, возможно, душевно, но до какой-то особой атмосферы там будет очень далеко.

— Еще не решил, — сказал, пожимая плечами. — Но в центре, на площади, говорят, после полуночи народные гуляния будут. С музыкой, может с фейерверками. Хотел сходить посмотреть.

Ее серые глаза при этих словах блеснули мгновенным, живым интересом, но тут же потухли.

— Я слышала! Папа говорит, там всегда давка и одни пьяные — опасно и девушке одной нечего делать.

— Может, и так, — согласился я. — Но если не одной, а с кем-то, то, наверное, не так страшно.

Она поняла намек, снова покраснела, но на этот раз в уголках ее губ дрогнула, а потом расплылась легкая, смущенная улыбка.

— Ты… предлагаешь?

— Если хочешь. Я могу за тобой зайти. После того как ты со своей семьей встретишь Новый год, поужинаешь. Где-нибудь в час ночи.

Она задумалась, прикусила нижнюю губу, глядя куда-то мимо меня, на темное окно своей лавки. Потом кивнула — быстро, будто боялась, что передумает.

— Ладно. Тогда в час.

— Договорились, — я тоже кивнул. — В час ночи я буду здесь, у лавки.

Аня еще раз кивнула, и в ее глазах теперь смешались и волнение, и страх, и предвкушение. Потом, явно неожиданно для себя, она протянула мне руку в грубой рукавице. Я пожал ее.

— Тогда… до встречи, — сказала она, и ее голос прозвучал тверже.

— До встречи, Аня.

Она развернулась и, не оглядываясь, почти побежала к узкой, неприметной калитке в стене рядом с лавкой, ведущей, вероятно, в темный проулок и дальше — во внутренний двор. Калитка скрипнула и захлопнулась за ней.

Я постоял еще немного, глядя на темную вывеску, слушая, как вдалеке гудят праздничные улицы. И было странно, почти нереально, но от этого лишь приятнее, что кто-то в этом огромном, холодном и опасном городе теперь ждал встречи со мной. Не из-за долга, не ради выгоды, не из страха или подчинения. А просто так.

Я дошел до квартиры Червина, поднялся по темной немытой лестнице, где пахло пылью и влажным камнем, отпер тяжелую дверь. Внутри было холодно, как в погребе, и абсолютно тихо — только собственное дыхание и отдаленный гул города за окнами.

Щелкнул выключателем — тусклый свет лампы-молнии осветил пустую прихожую и знакомую, аскетичную обстановку. Снял бекеш, аккуратно повесил его на спинку стула у стола.

Переоделся в старые, мягкие тренировочные штаны и поношенную, почти бесформенную рубаху. Лег на узкую жесткую кровать, закинул руки за голову, закрыл глаза.

Сознание требовало отдыха, но сон не шел, не цеплялся.

В голове против воли прокручивались яркие и несвязные обрывки сегодняшнего дня: залитые огнями и увешанные мишурой улицы, обжигающий вкус горячего пунша, хриплые крики скоморохов и треск их бубнов. И поверх всего — лицо Ани.

Сначала испуганное, растерянное, когда она инстинктивно искала опору, уткнувшись в мое плечо. Потом смущенное, раскрасневшееся, когда она торопливо, почти захлебываясь, рассказывала про лавку отца, про школу, про повседневные домашние дела.

Ее слова были простыми, лишенными какого-либо скрытого смысла. Они рисовали картину обычной, понятной жизни, которой у меня никогда не было.

Мысли возвращались к ней снова и снова, цепляясь за мелкие, ничего не значащие детали. Как свет фонаря ложился на веснушки у нее на носу, как она нервно прикусила губу, соглашаясь на встречу после Нового года, как ее пальцы сжимали край пирога.

Я не влюбился. По крайней мере, я не чувствовал ничего из того, что знал о влюбленности из книг и рассказов старших ребят.

Это было что-то другое — легкое, теплое, почти невесомое притяжение. Ощущение, что кто-то в этом огромном, равнодушном городе видит во мне просто человека.

Не сына Червина, не перспективного бойца, не инструмент в чьей-то игре, не наследника уничтоженных кланов. Просто парня, который оказался рядом.

И из-за этой простоты, этого наивного восприятия, я с удивлением обнаружил, что уже начал мысленно отсчитывать три дня до условленной встречи. Это было глупо, несвоевременно и абсолютно нерационально.

Чтобы выгнать навязчивые, мешающие мысли, я с силой тряхнул головой и встал с кровати. Нужно было потренироваться. Занять тело и разум.

Но не позами из книжечки — их я отрабатывал утром, перед уходом на встречу с Игорем. Да и, если начну, это растянется на пару часов, а уснуть все-таки хотелось до рассвета. Нужно было что-то другое, более сложное, требующее полной концентрации.

Искра.

После того боя у обоза, после смерти Севы, я несколько раз пытался снова вызвать ее отклик, пробудить то белое пламя. Безрезультатно. Холодный сгусток в груди оставался мертвым и безответным.

Логика подсказывала: в прошлый раз она пробудилась от чистой, дикой ярости, от чувства чудовищной несправедливости и личной потери. Значит, триггером была сильная эмоция. Значит, нужно снова разозлиться, вытащить на поверхность ту самую ярость.

Я сел на край кровати, скрестил ноги, положил руки на колени, закрыл глаза. Начал последовательно, словно перебирая архив, вызывать в памяти самые болезненные, самые острые кадры.

Сева. Его молодое, испуганное лицо в последнюю секунду, а потом — разрубленная почти пополам грудь.

Волчица. Ее огромное изуродованное тело, последний взгляд, полный понимания, и тишина после ее смерти.

Звездный. Его фигура, растворяющаяся в ослепительном пламени высоко в небе, и чувство бесповоротной потери.

Я старался не просто вспомнить картинки, а вжиться в них, снова почувствовать ту же сжимающую горло ярость, леденящее, бессильное отчаяние, которые тогда переполняли меня.

Но эмоции не приходили. Картинки в голове были четкими, детальными, но плоскими, как нарисованные на стене.

Между ними и мной, между прошлым и настоящим, стояла какая-то толстая, прозрачная стена отчуждения. А за ней, стоило ослабить контроль, тут же всплывало другое — яркое и живое: смущенная улыбка Ани, ее легкий смешок, когда рассказывала про кота-вора.

Я сердито тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и стиснул зубы. Сосредоточься. Не на этом. На злости. На боли.

Снова ушел в себя, сосредоточился на дыхании — глубоком, ровном. На циркуляции Духа в теле, на ощущении его теплого, мощного потока, бегущего по сосудам, насыщающего мышцы.

Направил этот ровный, спокойный поток энергии внутрь, к тому самому месту в глубине груди, где таилась искра — крошечный холодный сгусток, который не реагировал ни на призывы, ни на силу.

Снова попытался вызвать ярость. Заставил себя представить Ратникова, его самодовольную усмешку. Представил, как он отдает приказ тому бойцу на ринге.

Гнев был, но он был осознанным, холодным. Не тем всепоглощающим пожаром, что рождал пламя.

Не вышло. Снова. Как и не раз до этого.

Тем более что мысли, словно предатели, упрямо соскальзывали, возвращались к сегодняшнему вечеру, к теплому, жирному пирогу в руках, к обещанию встречи, к ее серым, доверчивым глазам.

В какой-то момент я просто физически устал от этой внутренней борьбы. Разочарование и утомление взяли верх.

Я перестал насильно гнать от себя воспоминания об Ане, о сегодняшней прогулке. Позволил им течь свободно, без сопротивления: как она говорила, сбивчиво и искренне, как краснела до корней волос, как пожала мне на прощание руку, и как от этого простого жеста в груди стало неожиданно спокойнее и теплее, будто выпил еще глоток того пряного пунша.

И в этот самый момент, почти неосознанно продолжая направлять к искре ровный, фоновый, ни к чему не обязывающий поток Духа, я почувствовал ответ.

Слабая, едва уловимая вибрация где-то в самой глубине, за грудиной. Дыхание сбилось, став прерывистым, ровный, налаженный поток Духа ослаб, дрогнул и рассыпался. Искра тут же замерла, та самая слабая вибрация пропала, словно ее и не было — только привычная ледяная неподвижность.

Но само ощущение отклика осталось в памяти, как и четкий, неоспоримый факт. Не от ярости или боли. От чего-то совершенно другого, мягкого и теплого.

Я быстро, почти резко, собрался, подавив первую волну удивления. Выровнял дыхание, заставив легкие работать глубоко и ритмично.

Вместо того чтобы снова насильно лезть в кладовку болезненных, кровавых воспоминаний, я просто позволил мысленному образу Ани всплыть самому — ее смущенной улыбке, румянцу, заливающему щеки, тому теплому, доверчивому весу, когда она инстинктивно искала опору, уткнувшись в мое плечо. Не давил на образ, не пытался его анализировать, просто наблюдал, как картинка живет в сознании.

И снова — та самая легкая, почти призрачная дрожь в самой глубине груди, за грудиной. Еще слабая, но все же увереннее, отчетливее, чем в первый раз.

Я тут же, не теряя ни секунды, мягко направил к этому месту восстановленный поток Духа — непрерывный, спокойный. Искра ответила немедленно.

Дрожь усилилась, стала плотнее, превратилась в отчетливую пульсацию, синхронную ударам моего сердца. Я понял: воспоминание, образ Ани был лишь ключом, спусковым крючком, который сдвинул что-то с мертвой точки.

Дальше ей, искре, нужно было только одно — чистое топливо. Энергия Духа.

Я медленно, осторожно, чтобы не спугнуть хрупкий процесс, начал увеличивать поток, направляя в точку пульсации больше силы. Искра начала меняться, расти. Не резко, не взрывом, а постепенно, как разгорающийся в печи уголек, на который аккуратно дуют.

Из едва ощутимой точки она превратилась в маленький, но плотный, ощутимый сгусток тепла в ледяной пустоте. А потом из центра этого сгустка вырвалось пламя.

Белое, холодное на вид, но изнутри оно давало ощущение пронизывающего, очищающего жара, который не обжигал, а прожигал насквозь. Оно заполнило грудную клетку, разлилось по телу, проникло в каждую мышцу, каждую связку, в самую структуру костей.

Не такое всепоглощающее и неконтролируемое, как в тот раз в чистом поле после смерти Севы, но значительное, мощное. Физическая сила в конечностях возросла, мысли стали кристально ясными, острыми, будто густой туман в голове вдруг рассеялся под лучом солнца.

Каждый звук, доносящийся с улицы, — скрип полозьев проезжающей повозки, далекий пьяный смех из переулка, даже треск догорающих поленьев в камине у соседей — воспринимался с отчетливостью, но при этом не мешал, не перегружал сознание, а просто занимал свое место в общей картине мира.

Я поддерживал ровный, мощный поток Духа, непрерывно питая пламя, как подкидывают дрова в печь. Оно горело стабильно, без всплесков. Я мысленно изучал тело, проверял на признаки какой-то перегрузки, повреждения каналов — ничего. Только приятное, почти упругое напряжение во всем теле, как у туго натянутой струны или сжатой пружины.

Так прошло, наверное, две полных минуты. Я отсчитывал время по ударам сердца, которые были медленными и мощными, как удары кузнечного молота.

Потом пламя начало слабеть. Не резко, а постепенно, как будто изначально заложенной в него энергии стало не хватать.

Я попытался усилить поток Духа, влить больше силы — не помогло. Пламя продолжало гаснуть, тускнеть, будто догорало само по себе, и никакая внешняя подпитка уже не могла этот процесс остановить.

Снова попытался визуализировать лицо Ани, ее улыбку — никакого эффекта. Пламя сжалось до размеров первоначальной искры, потом дрогнуло и вовсе потухло, оставив после себя в груди все тот же знакомый, холодный и безжизненный сгусток.

И сразу, будто плотину прорвало, накатила волна слабости. Не просто усталость после тренировки, а всеобъемлющая истощенность, будто после многочасовой, на грани жизни и смерти битвы.

Мышцы на руках и ногах задрожали мелкой неконтролируемой дрожью, в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Я едва удержался, упершись руками в край кровати, чтобы не рухнуть с нее на холодный пол.

Перед тем как сознание окончательно поплыло и отключилось, последним усилием воли заглянул внутрь, внутренним взглядом оценив ту самую искру.

И она была чуть больше, чем до начала этой попытки. Незначительно, на толщину волоса или швейной нитки, но мне — заметно. Ее холодный свет, казалось, стал чуть плотнее, чуть устойчивее.

Этого осознания хватило.

Я не смог даже забраться под одеяло. Просто повалился на кровать навзничь и провалился в сон мгновенно и бесповоротно, как в черную, бездонную яму.

Утром, едва открыв глаза и ощутив нависающий над головой потолок, первым делом вспомнил про искру. Физическая слабость после вчерашней активации еще давала о себе знать — легкой ломотой в мышцах, как после долгого восхождения в гору, и фоновой тяжестью в костях.

Но это не гасило вспыхнувшего внутри энтузиазма — острого и любопытствующего. Метод работал. Нужно было проверить его повторно, закрепить результат, понять закономерности.

Я сел на кровати, спустил босые ноги на холодный пол, принял удобное, расслабленное положение, выпрямив спину. Позволил мыслям, еще вязким ото сна, вернуться к вчерашнему вечеру.

Картинки всплывали легко, почти сами собой. Я сосредоточился не на деталях, а на том общем, теплом и спокойном ощущении легкости и простоты, которое они вызывали в груди.

Примерно через минуту — я отсчитывал ровные удары своего сердца — в глубине грудной клетки отозвалась уже узнаваемая вибрация. Слабая, но отчетливая, как тихое эхо. Искра проснулась, откликнулась на ключ.

Тут же, не меняя дыхания, мягко направил к ней ровный поток Духа. Вибрация немедленно усилилась, стала плотнее, превратилась в уверенную, ритмичную пульсацию в такт с сердцем.

Потом произошел переход: пульсация сгустилась, искра разгорелась изнутри, и белое пламя заполнило тело. Оно горело с той же интенсивностью, что и вчера. Прибавка к физической мощи была ощутимой, но не грандиозной — пожалуй, даже не как между моей нынешней поздней и средней стадиями Плоти Духа.

Зрение и слух обострились, мысли потекли четче и упорядоченнее. Я начал замерять время, отсчитывая секунды по собственному пульсу.

Пламя продержалось три минуты и примерно двадцать секунд. Я пытался подпитывать его сильнее, увеличивая поток Духа до предела, менял ритм дыхания на более частый, концентрировался на образе-ключе — все было бесполезно.

Оно угасло так же резко и необратимо, как и появилось, схлопнувшись внутрь, оставив после себя в груди холодный сгусток и немедленную, сокрушительную волну усталости, которая накрыла с головой. Словно кто-то вытащил пробку из дна моей жизненной силы, и вся энергия утекла в песок за секунды.

На этот раз я не позволил себе просто лечь. Стиснул зубы, заставил напрячься дрожащие мышцы спины и ног и встал. Ноги были ватными, не слушались, в глазах плавали темные пятна. Я дошел до кухни, начал рыскать глазами по полкам, ища хоть какую-то еду.

Нашел заветренный, черствый батон черного хлеба. Разломил его пополам голыми руками и съел, почти не жуя, чувствуя, как грубые корки царапают горло.

Потом увидел корзину с десятком коричневых яиц. Без раздумий разбивал их одно за другим о край глиняной кружки и выпивал сырые желтки и белки.

Потом отрезал от куска в углу толстый ломоть желтого, просоленного сала, проглотил его, почти не разжевывая, и запил большим глотком ледяной воды из кувшина. Еда будто проваливалась в бездонную, ненасытную яму в желудке, не давая чувства сытости или удовлетворения, лишь чуть приглушая внутреннюю дрожь в конечностях и отодвигая наваждение слабости.

Пока ел, обдумывал произошедшее.

Итак, искра давала мощный, качественный, но крайне кратковременный прирост сил. Три минуты с небольшим. После активации — почти полное истощение ресурсов тела.

Если использовать это в реальном бою, нужно либо гарантированно закончить дело за эти три минуты, либо иметь при себе мощный источник быстрого восстановления энергии сразу после отката.

Тут, кстати, могли помочь пилюли Зверя. Концентрированные, они как раз давали быстрый, хоть и «грязный» выброс Духа. Одной-двух должно хватить, чтобы заглушить слабость и восстановить базовую боеспособность хотя бы для отхода.

Значит, в кармане, в походном мешке, всегда нужно носить запас. Минимум три-четыре штуки на каждую потенциальную активацию.

Я внутренним взглядом оценил искру. Она снова стала чуть больше. Значит, регулярная активация и питание Духом постепенно усиливает ее, увеличивает потенциал. Есть шанс, что однажды, после сотен или тысяч таких циклов, она разгорится в постоянное, устойчивое пламя, доступное по первому требованию. Но это дело долгого времени и ресурсов.

Воодушевленный этим выводом, почти инстинктивно захотел попробовать активировать ее снова, прямо сейчас, чтобы проверить гипотезу о росте. Но едва начал собирать волю для концентрации, как смутное, но безошибочное и идущее из самых глубин тела чутье дало понять: бесполезно.

Искра «спала», вошла в период восстановления. Между активациями должен пройти определенный промежуток — час, два, может больше. Пока внутренние резервы, сама ее природа не восстановятся до следующего цикла.

Я не расстроился. Наоборот. Это была система, логичная и предсказуемая, а не каприз или случайность. А систему можно изучать, тестировать, подстраивать под себя и применять с максимальной эффективностью.

Чтобы не терять время попусту, пока тело отдыхало от манипуляций с высшей магией, я начал отрабатывать физические позиции из книжечки Звездного. Сосредоточился на самых сложных переходах между позами последней части третьей главы, стараясь добиться идеальной плавности и точности в каждом движении, чувствуя, как Дух циркулирует по телу.

Мысли, отвлекаясь от Ани и искры, вертелись вокруг сугубо практических задач: нужно будет обязательно попросить у Червина новую партию пилюль. Не только для обычных тренировок и роста стадии Плоти, но и как стратегический резерв на случай вынужденного использования искры в реальном столкновении.

Я успел сделать три полных, медленных и выверенных цикла поз, когда раздался стук в наружную дверь квартиры. Подошел к двери, откинул тяжелый железный засов, скрипнувший на всю прихожую, и потянул дверь на себя.

В проеме стоял мальчишка лет четырнадцати, тощий, как жердь, утопавший в огромном, потрепанном полушубке. Шапка-ушанка съехала ему на ухо. Его широко-раскрытые, испуганные глаза метнулись по моему лицу, потом вглубь квартиры, и он выпалил, не переводя дух:

— Иван Петрович вас к себе требует.

И даже не спросил, тот ли я. Просто выкрикнул поручение и, не дожидаясь ответа, развернулся. Его стоптанные валенки зашлепали по деревянным ступеням вниз, звук быстрых шагов таял в глубине подъезда.

Причину вызова придумывать было не нужно. Червину наверняка интересно, как прошла моя встреча с Игорем, раз вчера я не удосужился к нему явиться. Что же, пускай.

Захлопнул дверь, щелкнул внутренним замком. Переоделся за минуту: сбросил тренировочные штаны, натянул темные шерстяные, простую, но чистую рубаху, сверху накинул плотную куртку. Вышел, тщательно закрыв дверь.

Дорогу до «Косолапого Мишки» я знал уже наизусть — каждый поворот, каждую выбоину. Трактир был открыт, но в этот утренний час казался вымершим.

Воздух пах кислым пивом, печным дымом и влажными опилками. За стойкой, облокотившись на грязную столешницу, дремал бородатый мужик. Я прошмыгнул мимо него, не привлекая внимания, вглубь зала, и дальше в коридор — к потайной двери кабинета Червина.

Постучал костяшками пальцев.

— Входи.

Его голос из-за двери был ровным, без интонаций.

Червин не работал. Ждал меня.

— Саша, — произнес он, — садись.

Я сел, не снимая куртки.

— Рассказывай. Что было вчера на встрече с Игорем Топтыгиным? Каждое слово.

Как и ожидалось.

— Он пригласил познакомиться, — начал я. — Сказал, ему стало интересно посмотреть на того, за кого ты так активно хлопотал, раз уж даже официальный розыск снимал. Мы поговорили. Он был пьян, потом… протрезвел. Использовал Дух, чтобы выгнать хмель. Он похвалил мои навыки. Поболтали немного о городе, о празднике. Я выпил с ним чарку вина из вежливости. Все.

Я решил не упоминать предложение о смене лидера банды: озвучивать его Червину сейчас значило вбить клин между ним и Игорем. А заодно и поставить под сомнение мои собственные мотивы. Пока что в этом не было нужды.

— И все? — Червин не моргнул. — Ничего больше не предлагал? Не расспрашивал о делах банды, о раскладах, о Ратникове?

— Нет. Разговор был общим. Он больше говорил, я слушал. Больше ничего.

Червин несколько долгих секунд молча смотрел на меня. Его глаза, темные и усталые, скользили по моему лицу, будто читали скрытый текст. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз. Потом что-то в его осанке изменилось: плечи чуть опустились, челюсть разжалась.

— Ладно. Верю. — Он тяжело вздохнул, потер переносицу, как будто гнал начинающуюся головную боль. — Парень он… непростой. Очень помог нам два года назад, когда Руку едва не раздавили Лисьи Хвосты. Но до сих пор не пойму, что у него на уме. Какие у него цели. Будь с ним осторожен, Саша. Он из тех, кто сначала протягивает руку, а потом предъявляет счет. И счет всегда оказывается больше, чем помощь.

— Понял, — кивнул я. — Буду иметь в виду.

— Обещаешь?

В его голосе прозвучала не просьба, а требование. Отцовское, жесткое.

— Обещаю.

Только тогда Червин расслабился по-настоящему. Суровая складка между бровей разгладилась, строгость сошла с его лица, сменившись знакомой усталой озабоченностью.

— Ладно, ладно. Я тебя, собственно, не столько из-за него звал. Новый год на носу. Время подводить итоги, одаривать близких. Решил и тебе кое-что передать. Как сыну. Хоть и поддельному.

Он потянулся к одному из нижних глубоких выдвижных ящиков. Порылся внутри: движения были уверенными, будто он знал, где что лежит с закрытыми глазами. И достал.

Положил на стол передо мной, прямо на старое пятно от чашки.

Это был прямоугольник. Из плотного серого картона, размером чуть больше моей ладони. Городской герб Мильска подсказывал, что это некий официальный документ.

Я взял серый прямоугольник. Он оказался на удивление плотным и тяжелым в руке. Открыл.

Внутри оказалось сшито несколько листов пергамента и дешевой, но качественной бумаги.

Текст был выведен каллиграфическим почерком черными, густыми чернилами, с замысловатыми завитушками в заглавных буквах. Внизу две печати: одна круглая, с гербом города, вторая — квадратная, с четкими буквами «ГОРОДСКАЯ СТРАЖА. ОТДЕЛ РЕГИСТРАЦИИ».

Я пробежал глазами по строчкам, выхватывая суть.

«…на основании предоставленных надлежащих сведений и внесения установленной пошлины… владельцу, нижеподписавшемуся… разрешается содержание на территории города Мильска и в его окрестностях… дикого Зверя… в качестве охранного или рабочего питомца…»

Дальше шли условия, перечисленные строгими пунктами. Намордник при нахождении в общественных местах и вблизи административных зданий. Запрет входа на территорию рынков, храмов, школ и зданий городской управы. Обязательная ежегодная регистрация в страже с предоставлением актуального описания особи.

А также список штрафов. За порчу муниципального или частного имущества — штраф от ста рублей помимо компенсации стоимости ремонта. За нанесение телесных повреждений человеку, не угрожавшему или не нападавшему на хозяина, — тюремный срок для владельца, конфискация Зверя. За убийство человека Зверем без угрозы жизни хозяину — смертная казнь для владельца через повешение, без права обжалования.

Поднял взгляд на Червина. Он сидел неподвижно, наблюдая за моей реакцией. Его лицо было каменной маской серьезности.

— Добыть это было… непросто, — произнес он медленно, отчеканивая каждое слово. — Такое в лавке не купишь, да и документ куда более специфичный, чем тот же паспорт. Пришлось задействовать старые связи в управе. Приплатить не одному человеку. И самое главное — поручиться. Моей головой. Моей репутацией, которая и так после истории с Рукой не блещет. Так что ты должен быть на сто, на тысячу процентов уверен, что твой волчонок не сорвется. Не тронет ни ребенка, ни старуху, ни пьяного босяка, ни даже бродячую собаку без твоей прямой команды. Одно неверное движение — и нас обоих ждет если не дорога к виселице, то точно каторга. И не на один год. Меня — как поручителя. Тебя — как нерадивого владельца. Это не пустые угрозы, Саша. Понял?

Я снова взглянул на бумагу, на эти безупречные печати, на аккуратные строки. Это было реально. Официально. Легально. Вирр мог быть со мной в городе. Не как тайна, не как нарушение, а как часть жизни.

Восторг, дикий и всепоглощающий, ударил в грудь. Я едва сдержал порыв вскочить и бежать. Сжал челюсти, кивнул — быстро, несколько раз, больше похоже на судорогу.

— Да. Понял. Он не сорвется. Он послушен. Ничего не случится. Спасибо. Иван Петрович, большое спасибо.

Голос дрогнул на последних словах. Я сложил разрешение, с предельной бережностью, чтобы не помять края, не оставить отпечатков потных пальцев.

— Могу я… — Я сделал шаг к двери, тело уже развернулось к выходу. — Мне нужно его найти. Привести в город, зарегистрировать…

Червин рассмеялся — коротко, почти беззвучно.

— Беги. Вижу — не удержу. Только помни, о чем говорил. Каждое слово.

Я не заставил его повторять. Кивнул еще раз, уже на ходу, сунул драгоценную корочку во внутренний карман куртки, прижал ладонью, чтобы не выпала на бегу, и выскочил из кабинета, не закрывая за собой дверь.

Я не шел, а бежал. По темному коридору, через полупустой, пропахший пивом трактир, на улицу, в морозный, наполненный предпраздничным гамом воздух.

Мимо домов, увешанных гирляндами из еловых веток и бумажных флажков, мимо толп горожан, снующих с покупками, не обращая на них никакого внимания. Прямо к городским воротам.

И вот я снова в лесу. Дышу полной грудью. На этот раз поиски заняли меньше — около двух часов.

Вирр выскочил не из чащи, а из-под низких, покрытых снегом лап молодого ельника.

За две с половиной недели, что я был на задании, он вырос заметно, но уже не так стремительно, как в первые месяцы. В холке был теперь чуть больше метра — огромный, мощный зверь, уже далеко не такой нескладный.

Те самые щенячьи черты непропорциональности — длинные, будто на вырост лапы, слишком большая голова с умными, широко посаженными глазами, огромные стоячие уши, слишком длинный пушистый хвост — стали сглаженнее, гармоничнее.

Он еще не был идеально сложенным, выточенным матерым волком, но теперь выглядел не как переросток-подросток, а как молодой, полный силы и уверенности в себе хищник. Шерсть — густая, кромешно-черная. Глаза — янтарные, светящиеся своим внутренним, диким светом.

Увидев меня, волк издал радостный хриплый взлай, больше похожий на кашель, и бросился вперед. Сбил с ног, принялся облизывать лицо и шею — тяжелый, теплый, пахнущий хвоей, мокрой шерстью и свежей кровью недавней добычи.

Я отбивался, смеясь, гладил его по мощному загривку, по бокам, где под густым мехом прощупывались уже плотные слои накачанных мышц.

Потом он отпрыгнул, тряхнул огромной головой, сбивая снег с ушей, повернулся мордой вглубь леса и издал приглашающее, высокое поскуливание — явно предлагая идти на охоту, показывая, что он полон сил и знает, где дичь.

— Нет, — сказал я твердо, поднимаясь с колен и отряхивая снег с куртки. — Не сегодня. Сегодня у нас другие планы.

Мы шли к городским воротам бок о бок. Я чувствовал, как Вирр движется рядом — не расслабленной, пружинистой походкой волка в лесу, а напряженно. Его уши, обычно стоящие торчком, были отведены назад и прижаты к голове. Лишь кончики дергались, улавливая каждый звук.

Взгляд метался от стволов знакомых деревьев к стене впереди. Он чуял все: плотное скопление человеческих запахов, вонь металла, дыма и пота. Рукой, лежащей у него на загривке между ушами, я слегка надавил.

— Спокойно, — сказал тихо, глядя прямо перед собой, а не на него. — Все в порядке. Просто идем.

Его мускулы под ладонью дрогнули. Он выдохнул через нос, и струйка пара вырвалась в морозный воздух. Его шаг стал чуть увереннее, тяжелее.

Когда мы вышли из последней полосы подлеска на широкую, утрамбованную колесами и ногами дорогу, ведущую прямо к воротам, люди нас заметили почти сразу.

Очередь на вход — пара телег с сеном, несколько пешеходов с узлами и корзинами, возница, починявший колесо, — замерла.

Сначала наступила тишина. Потом пошел шепот: низкий, испуганный, который быстро перерос в гул, как в растревоженном улье.

Люди не кричали. Они молча отступали, пятились к обочине, сползали с дороги, сталкиваясь друг с другом. Детей, которые секунду назад бегали вокруг телег, втиснули между ног взрослых, прикрыли полами тулупов.

У самых ворот стояли двое стражников. Увидев Вирра, они синхронно вздрогнули. Руки мгновенно схватились за древки копий, переменили хват из походного в боевой, наконечники опустились в нашу сторону, замерли в воздухе. Их лица, обветренные и невыспавшиеся, стали жесткими, как камень.

— Стой! — крикнул один, более старший, с проседью в грязной бороде. Голос у него сорвался на визгливую ноту, и он тут же поправился, добавив баса: — Стоять! Держи зверя, черт побери!

Вирр замер на месте как вкопанный. Его губы медленно, угрожающе приподнялись, обнажив белоснежные длинные клыки. Из груди вырвался тихий, почти неслышный для окружающих, но отчетливый для меня рык.

— Стоять, — скомандовал я ему твердо, не повышая голоса. Моя рука снова легла ему на голову, пальцы вцепились в густую шерсть у основания черепа. — Тишина.

Он замолк. Но шерсть на холке и вдоль позвоночника осталась стоять дыбом, образуя темный гребень. Его янтарные глаза не отрывались от стражников, от их копий.

Я посмотрел на стражников, потом обвел взглядом толпу, которая затаила дыхание, наблюдая за этой немой сценой. Присутствие человека, явно контролирующего такого зверя, сдерживало панику, но напряжение висело в воздухе — густое, осязаемое, как запах грозы.

Медленно подошел к хвосту очереди. Люди, стоявшие прямо передо мной — возчик с пустой телегой и две женщины с огромными корзинами, набитыми тряпьем, — молча, почти синхронно, шагнули в сторону, уступая дорогу, словно я нес заразу.

Их широко раскрытые глаза были полны чистого страха. Кивнул им коротко, не став отказываться или успокаивать. Чем быстрее мы пройдем этот путь, тем лучше для всех.

Подошел к стражникам на расстояние двух шагов. Остановился. Седеющий, тот, что кричал, уставился сначала на Вирра, потом на меня. Его глаза сузились.

— Что за зверь? Откуда? На каком основании ведешь хищника в город?

Я, не спеша, плавными движениями, чтобы не спровоцировать, достал из внутреннего кармана куртки сначала свой паспорт, потом книжечку с разрешением. Подал ему.

— Вот документы. На меня. И на него. Все в порядке, проверьте.

Стражник настороженно взял бумаги, не сводя глаз с Вирра, будто тот мог прыгнуть в любую секунду. Он пробежал взглядом по паспорту, мельком глянул на печать, потом развернул разрешение. Густые седые брови поползли вверх.

Он перечитал текст еще раз, медленнее, водя грязным пальцем с обломанным ногтем по строчкам, шевеля губами. Потом посмотрел на печати, прищурился, будто проверяя их на подлинность.

— Это… это что же, — начал он, наконец подняв на меня взгляд. В его голосе теперь был не столько страх, сколько глубочайшее, недоверчивое удивление. — Он у тебя… Зверь? Настоящий? С духом внутри?

— Да, — подтвердил я коротко. — Но он еще молод. И неопасен, если его не провоцировать.

— Молод… — Стражник усмехнулся и снова глянул на Вирра. — Ну ладно. Бумага… бумага вроде как правильная. Печати на месте. Только запомни, парень: в черте города на нем должен быть намордник. Обеспечь это в ближайшее время. Закон такой. Без этого хоть с какой бумагой — конфискация зверя, а тебя — под арест до выяснения. Понял? И чтобы, — он ткнул пальцем в сторону Вирра, — людей на улицах не пугала эта твоя… тварь.

При последнем слове Вирр, будто уловив враждебный тон, низко, из самой глубины груди, зарычал снова. Звук был уже не тихим предупреждением, а ясной, четкой угрозой. Его клыки обнажились полностью, губы натянулись.

Стражник аж подпрыгнул на месте, отшатнулся, едва не уронив копье. Его напарник вскрикнул.

— Ладно! — Я резко, почти грубо одернул Вирра за шкирку. Рычание прекратилось, сменившись недовольным, но покорным хрипом. — Понял. Ошейник и намордник будут сегодня же. Примем к сведению.

Я протянул руку за документами. Стражник, все еще бледный, с проступившей на лбу испариной, сунул их мне почти броском, будто бумаги обжигали пальцы. Отвернулся, махнул рукой второму стражнику, молодому парню, который смотрел на Вирра как завороженный.

— Пропускай их.

Тот, не говоря ни слова, отступил в сторону, широко раскрыв глаза. Он даже не попытался поднять свое копье.

Я сунул бумаги обратно в карман, еще раз надавил рукой на загривок Вирра, давая четкий знак идти вперед, и шагнул под низкий, темный свод ворот. Камень над головой пах сыростью и голубиным пометом.

Вирр последовал за мной, его мощное плечо почти касалось моей ноги. За нами на дороге, сдавленный гул толпы прорвался не криками, а одним общим, шумным вздохом облегчения, который тут же сменился взрывом возмущенных, испуганных перешептываний.

Путь от ворот до «Косолапого мишки» растянулся. На каждой улице, у каждой лавки и перекрестка люди замирали, оборачивались, тыкали пальцами в нашу сторону.

Дети визжали: одни от страха, забиваясь за юбки матерей, другие от восторга, пытаясь вырваться и подбежать поближе. Взрослые молча пятились к стенам домов, прижимали к себе узлы и корзины. Шепот, низкий и густой, катился перед нами, как предгрозовая волна, оповещая о нашем приближении раньше, чем мы сами появлялись в поле зрения.

Вирр шел вплотную — так он чувствовал мое присутствие, мой ритм. Его уши были плотно прижаты к черепу, лишь кончики дергались, на звуки: скрип полозьев, лай собак, испуганные вздохи.

Его глаза метались от одного резкого движения к другому, оценивая каждую фигуру. Шерсть на загривке и вдоль хребта то и дело поднималась темным гребнем, потом опадала, когда мы проходили мимо.

Я не снимал руки с его холки. Пальцы слегка надавливали в густую шерсть всякий раз, когда чувствовал, как напряжение в его теле нарастает. Когда кто-то слишком громко кричал, или когда сбоку неслись, звеня, сани.

— Спокойно, — повторял я тихо, раз за разом, почти шепотом, который был предназначен только для него. — Ничего. Просто идем. Все в порядке.

Дважды наш путь преградили патрули стражников. Первый раз — двое молодых, небритых, с новенькими, явно не обтертыми дубинками на поясах. Увидев Вирра, они синхронно вскинули руки к оружию, лица побелели.

Я остановился, не делая резких движений, и молча медленно достал из кармана разрешением. Они взяли его, переглянулись, стали читать, водя пальцами по строчкам, будто не доверяя глазам. Я сказал, что намордник будет сегодня же и мы как раз идем к кожевнику. Отпустили нас с неохотными, озадаченными кивками.

Второй патруль был другим: мужчина лет сорока с лицом, изборожденным морщинами, и шрамом через левую бровь. Он не хватал оружие.

Увидев нас, он лишь остановился, блокируя узкий переулок, и оценивающе, без спешки, окинул взглядом Вирра с ног до головы, потом перевел этот тяжелый, опытный взгляд на меня. Диалог, впрочем, был примерно тем же.

Вирр позволил себе низко, предупредительно зарычать лишь дважды. Первый раз, когда из дверей вонючего кабака вывалился пьяный детина в рваном зипуне и, увидев нас, начал орать нечленораздельные ругательства, размахивая руками. Второй — когда какая-то торговка селедкой, завидев Вирра, закричала на всю улицу, что «волк-людоед детей сожрет».

Оба раза рычание было глухим, идущим из самой груди, но не переходящим в лай или попытку броситься. Мне хватало одного сжатия пальцев на его загривке, одного «тихо», чтобы он замолкал, хотя недовольное напряжение из его тела не уходило.

Я и так это понимал, но теперь стало совсем уж очевидно, что водить Вирра по людным улицам в светлое время суток — плохая, рискованная идея. Слишком много глаз, слишком много шума, слишком много возможностей для случайной или намеренной провокации. Риск, что какой-нибудь дурак решит кинуть камень или натравить на нас собак, был слишком велик.

Наконец мы свернули в знакомый квартал и подошли к «Косолапому мишке». У входа, на скрипевшей от мороза деревянной скамейке, сидели трое членов банды. Двое кидали кости на расстеленной кожанке, третий, Леха, просто пил из жестяной кружки что-то горячее. Они подняли головы, увидев меня, а потом их взгляды прилипли к Вирру.

Игра замерла. Кости так и остались лежать на кожанке. Кружка в руке Лехи остановилась на полпути ко рту. Все трое вскочили как один.

— Боже ж ты мой… — пробормотал один из игроков, высокий, тощий парень по кличке Жила. Его глаза стали круглыми.

— Это что, волк? Настоящий? Откуда? — выпалил второй, коренастый Гришка, не отводя взгляда от Вирра.

Леха ничего не сказал, просто сглотнул.

Они окружили нас на почтительном расстоянии в несколько шагов, образовав неровный полукруг. Их лица выражали не страх, а совсем другую смесь эмоций: восторженное любопытство, неподдельный интерес и легкую, чисто животную оторопь перед Зверем.

С учетом того, что совсем недавно я участвовал в сражении против стаи волков, по сравнению с которыми Вирр выглядел совсем еще щеночком, а бойцы банды таких сражений повидали немало, это и не удивительно. Это были бандиты, привыкшие к грубой силе, и вид крупного хищника их не пугал, а скорее притягивал, как редкий, ценный трофей.

— Саш, это твой? — спросил наконец Леха, указывая подбородком на Вирра.

Его голос был приглушенным, полным уважительного изумления.

— Мой, — подтвердил я, не отпуская руку с загривка. — Зовут Вирр.

— Можно… потрогать? — Гришка сделал полшага вперед, его руки уже тянулись.

Я посмотрел на Вирра. Он напрягся, его губы слегка оттянулись, обнажая белые клыки, но глубокого рычания не последовало. Он терпел, но терпение было на пределе.

— Только осторожно. И не со спины. Давай руку, пусть обнюхает сначала.

Гришка осторожно, будто поднося руку к раскаленному железу, протянул ладонь, развернув ее тыльной стороной вверх. Вирр коротко фыркнул, влажно обнюхал пальцы, потом слегка коснулся холодным носом кожи. Гришка засмеялся — нервно, облегченно.

— Ну и зверь… шерсть-то какая, а?

Другие тоже потянулись: сначала Леха, потом Жила. Вирр переносил эти осторожные прикосновения, но я видел, как под густой черной шерстью мелко дрожат мышцы на его боках, как напряжена шея.

Я не переставал гладить его по шее ниже уха, где шерсть была особенно мягкой, и продолжал говорить тихие, бессмысленные, но успокаивающие слова. Постепенно, очень медленно, напряжение начало спадать. Он наконец опустился на землю, уложив огромную голову на передние лапы и позволив бойцам уже более уверенно проводить ладонями по его спине и могучим бокам.

Сам я сел рядом на корточки, чесал ему за ухом. Вирр прикрыл глаза, издавая тихое, глубокое урчание, больше похожее на мурлыканье огромного кота.

Мы так просидели несколько минут. Потом дверь трактира со скрипом открылась, и на пороге появился Червин. Он остановился, взгляд скользнул по мне, потом прилип к Вирру, лежащему посреди полукруга бандитов. Его густые брови медленно поползли вверх.

— Вот это габариты, — сказал он наконец, спускаясь со ступенек и подходя ближе. Бойцы почтительно расступились, давая ему дорогу. — На бумаге одно, в жизни — совсем другое. Я представлял себе крупного пса, а не… этого. Где держать-то его собрался?

— Я не собираюсь держать его в городе подолгу, — ответил, не вставая с корточек. — Ему нужно пространство. Воздух. Лес. Я привел его сегодня, чтобы он привыкал к запахам, к виду людей, к шуму, ну и заказать под него намордник, чтобы нас не останавливали постоянно. Чтобы совсем не одичал и не стал бояться города. Так что особого постоянного жилья ему здесь не нужно. Сегодня ночью он останется со мной в квартире. Завтра на рассвете — обратно в лес.

Червин почесал культю, разглядывая Вирра профессионально, оценивающе. Тот приоткрыл один глаз, посмотрел на него своим янтарным взглядом, но не пошевелился.

— Ладно, — Червин кивнул, видимо, удовлетворившись логикой. — Только смотри, чтобы квартира целой осталась. И соседи не начали жаловаться на вой по ночам.

— Не будут, — сказал я с усмешкой. — Он не воет просто так. Только по делу.

Червин повернулся и ушел обратно в трактир, хлопнув дверью. Я посидел еще немного, пока бойцы, окончательно освоившись, уже вовсю восхищались Вирром.

Леха даже сбегал внутрь и принес с кухни большой кусок вяленого бараньего мяса. Вирр принял угощение, осторожно взял его из протянутых рук, потом не торопясь, с достоинством разгрыз и проглотил.

Вскоре я встал, отряхнул колени от снега и пыли.

— Все, пошли. Пора.

Вирр тут же поднялся, отряхнулся всем телом, скидывая приставшие травинки и снег. Бойцы проводили нас взглядами, полными нескрываемого интереса.

— Эй, Саш, — окликнул Леха, когда мы уже отходили. — А на охоту с ним ходишь?

— Хожу, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Очень помогает.

Заказ намордника по параметрам Вирра занял где-то час, и к этому времени на улице уже начало смеркаться. Так что последний отрезок пути до квартиры Червина мы преодолели уже в сгущающихся сумерках.

Фонарщики только начинали обход, и длинные тени ложились на пустынные теперь улицы. Я свернул к знакомой мясной лавке, еще открытой, и купил пару килограммов дешевой, жилистой баранины — не лучший кусок, но на один раз сгодится. Попросил завернуть в грубую бумагу.

На квартире я открыл дверь и впустил Вирра внутрь первым. Он обошел все углы, тщательно обнюхивая каждый. Потом вернулся в комнату, лег на потертый ковер перед холодной пока что печкой, свернувшись калачиком.

Я развернул мясо, положил перед ним. Он принялся есть без спешки, методично разрывая крепкими зубами волокна. Тихий чавкающий звук наполнил комнату.

Вечер на квартире и последующая ночь прошли в почти полной тишине, нарушаемой лишь редкими звуками с улицы: далеким лаем собак, скрипом полозьев по укатанному снегу. Вирр, наевшись досыта, положил морду на передние лапы и заснул почти мгновенно.

Его бока мерно, мощно поднимались и опускались в такт глубокому, ровному дыханию. Я еще какое-то время сидел в кресле, потом встал и начал тренировку.

Сначала — позиции из книжечки. Работал медленно, в полумраке комнаты, сосредоточив все внимание на тончайших ощущениях тока Духа внутри мышц — как он следует за движением, как уплотняется в одних пучках и ослабевает в других. Вирр иногда приоткрывал один янтарный глаз, следил за моими плавными, неестественными движениями, потом снова закрывал его, не меняя положения.

Потом настал черед искры. Я сел на холодный пол скрестив ноги. Закрыл глаза. Вспомнил Аню. Теплое, спокойное, чистое чувство разлилось по груди, смягчая привычную жесткость внутреннего фокуса.

Через минуту, может полторы, искра отозвалась. Я тут же, не нарушая возникшего состояния, направил к ней плавный, устойчивый поток Духа.

Белое, невидимое глазу пламя заполнило тело изнутри на почти три с половиной минуты — я отсчитывал удары сердца. Уже немного привычное ощущение прироста сил, затем, ровно через отмеренный срок, — резкий спад. Пламя погасло, и навалилась знакомая, выматывающая усталость, будто я только что пробежал десять километров с невероятным грузом на плечах.

Я отдышался, ощущая слабость в конечностях, поднялся, дошел до кухни, подъел то, что осталось с утра. Потом вернулся, лег прямо на ковер рядом со спящим Вирром, спиной к его теплому боку, и почти мгновенно провалился в сон.

Утром, когда за заиндевевшим окном только забрезжил бесцветный зимний рассвет, мы вышли. Город еще спал, улицы были пустынны — только дымок из труб стелился над крышами.

Ворота только что открыли, и двое стражников, которые оказались теми же, что запускали нас с волком, увидев Вирра, поморщились, обменялись усталыми взглядами, но проверять документы не стали — просто молча кивнули, пропуская нас в проем.

В лесу на знакомой опушке я остановился. Вирр сел по команде, уставившись на меня своими серьезными глазами, в которых читался вопрос.

— Возвращайся, — сказал ему, присев на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Смотри, чтобы тебя не подстрелили. Я приду через несколько дней. Возможно, даже завтра, если дела позволят.

Он тявкнул в ответ — короткий, отрывистый, совсем не волчий звук, больше похожий на лай очень большой собаки. Лизнул мне ладонь шершавым теплым языком, развернулся и рысью рванул в заросли. Его черная шерсть лишь на мгновение мелькнула между темными стволами сосен и растворилась в утренней мгле.

Я вернулся в город один. Этот день и следующий провел в размеренном, почти монашеском ритме тренировок. Цикл был простым и жестким: позиции из книжечки до чувства глубокой проработки каждой задействованной мышцы, потом отдых, обильная еда — в основном мясо и хлеб, купленные по пути, — затем снова позиции.

Примерно раз в пять-семь часов, когда внутренним чутьем ощущал, что искра «отдохнула» и готова к новой попытке, я активировал ее. Всегда через одни и те же, уже отточенные до деталей воспоминания об Ане — это работало безотказно, как ключ к замку.

И каждый раз по итогу искра становилась чуть-чуть, на волосок больше. Едва заметно, но, если мысленно сравнить ее нынешнее состояние с тем, что было три дня назад, прогресс был очевиден.

Я старательно запоминал все сопутствующие ощущения, пытался уловить закономерности в росте, в длительности горения, но пока что это было скорее для галочки, а не чем-то реально полезным.

Тридцать первого декабря, ближе к вечеру, я оделся. Надел тот же самый темно-серый костюм, в котором ходил на встречу с Игорем, — хорошую шерстяную рубаху без лишних украшений, темные плотные штаны, вычищенные до блеска сапоги. Проверил на ощупь карманы — все ли на месте. Вышел на улицу, уже погруженную в предпраздничные сумерки.

Главная площадь Мильска была переполнена до отказа, людское море колыхалось и гудело. Горели большие костры в чугунных жаровнях, отбрасывая оранжевые блики на лица и стены домов.

Визжали дудки и трещотки, гремела где-то барабанная дробь, кто-то пытался играть на гармони. Люди толпились, смеялись, кричали, пели пьяные песни, обнимались. Воздух был густым и влажным, пахло жженым сахаром, глинтвейном, дымом смолистых дров и человеческим потом.

Я влился в толпу, купил за пару медяков кружку горячего пряного напитка и просто стоял, прислонившись к углу одного из домов, наблюдая. Смотрел, как вокруг пляшут пары, как дети носятся между ног взрослых, размахивая палочками с шипящими на концах огнями, оставляющими в воздухе короткие светящиеся следы.

Вдруг в одном из проходов между разными группами гуляк я увидел их.

Фая, с улыбкой говорила что-то дяде Севе, жестикулируя. Тетя Катя, пестро разодетая разодетая, с высоко поднятой головой и самодовольным видом оглядывала площадь, будто все это великолепие было устроено в ее честь. Дядя Сева стоял понуро, как всегда, в своем стареньком зипуне, засунув руки глубоко в карманы, и просто смотрел под ноги.

И Федя — он был тут же, в сторонке. В новой, но как-то мешковато и неловко сидевшей на нем одежде. Его лицо было бледным, болезненным, и все напряжение, вся подавленность, о которых говорила Фая, читались в каждой черте, в сгорбленных плечах. Похоже, Фая все-таки вытащила всю семью в город на праздник — вероятно, на деньги, которые ей выделял род.

Я не стал подходить, разумеется. Вместо этого на мгновение активировал духовное зрение, сконцентрировавшись на Фае. В отличие от обычных Магов, для которых такое мое зрение было незаметным, Фая, из-за специфичности ее дара, должна была почувствовать такое без труда, как и в прошлый раз.

И верно: она оборвала фразу на полуслове, резко обернулась, ее взгляд метнулся по толпе и почти мгновенно нашел меня в полутьме у стены. Наши глаза встретились.

Она узнала сразу. Улыбнулась — искренне, без тени былого высокомерия или напряжения. Кивнула почти незаметно, движением головы, которое мог понять только я.

Я ответил тем же — коротким, едва уловимым кивком. И затем, прежде чем кто-либо из ее семьи мог заметить этот беззвучный диалог, растворился в толпе.

Первый удар колокола прокатился над площадью — низкий, медный, пронизывающий весь шум толпы насквозь. В памяти всплыла не картинка, а целый каскад ощущений: ночь в лесу, запах гари и хвои, белый огненный шар, рассекающий небо, глухой грохот при падении и та воронка. А в ней — человек в странном, обгоревшем мундире, смотрящий на меня сверху вниз с высоты своего падения и вселенского превосходства. Тот самый взгляд, в котором было больше презрения, чем боли.

Второй удар — и сразу Берлога. Давящая теснота земляных стен, смолистый запах корней, и всепоглощающая, выворачивающая суставы боль от этих невыносимых тренировок с куклой Звездного. И его голос, прозвучавший тогда как высшая похвала: «Ты — настоящий боец».

Третий удар отозвался в костяшках пальцев. Я непроизвольно сжал кулаки, вспомнив тот хруст — не свой, а Фединых костей под моим единственным ударом на плацу. Вспомнил, как он отлетел, неспособный больше сравниться со мной силой.

Четвертый удар принес с собой холод. Холодный, профессиональный взгляд Мага Топтыгиных, оценивающий меня как проблему или как мусор. И тут же — контрастом — тетя Катя, сраженная шаром Духа на деревенской площади, ее тело, дергающееся на земле, и острый, режущий укол стыда и ярости, потому что это было из-за меня.

Пятый удар был обжигающим. Звездный в полумраке Берлоги, его рука, протягивающая Сферу. Не предмет, а целую вселенную боли и долга. Горячая волна слияния, пожирающая изнутри, и его силуэт, растворяющийся в ночном небе.

Шестой — бегство и бой. Ноги, месившие горящую землю, рев пламени в ушах, свист магических стрел. И волчица. Ее глаза в последний момент, полные чего-то большего, чем животный инстинкт. Ее тело, принявшее удар за меня, и тишина после — страшнее любого крика.

Седьмой удар прозвучал тише, но глубже. Одиночество в каменном логове, вонь смерти и мокрой шерсти. Осознание, что голос в голове, бывший опорой, умолк навсегда. И последние слова, ставшие клятвой: «Достигни такого величия, что мне и не снилось».

Восьмой — город. Какофония запахов, звуков, лиц. Давящая чуждость каменных стен. Первые подпольные бои: липкий пот, звон в ушах после удара, вкус победы, горьковатый от осознания ее ничтожности в большой игре. Пудов с его вечной суетой и алчными глазками. И пилюли — твердые, отдающие железом и дикостью. Первые глотки запретной мощи.

Девятый удар напомнил о Червине. Его кабинет, пропахший табаком и бумажной пылью. Его культя, которую он не скрывал. Его неожиданная, суровая опека, лишенная сантиментов, но от этого более ценная. И роль «сына», которую я принял не как милость, а как оружие и щит.

Десятый — бой в поле. Маг на Сердце Духа, его сабля, покрытая инеем. Глухой удар в бок и ледяной холод, сковывающий движение. И смерть Севы — глупая, быстрая, нелепая. Белое пламя, впервые разгоревшееся от ярости, отчаяния и горя.

Одиннадцатый удар принес с собой вкус дорогого вина и запах перегара. Игорь Буранов-Топтыгин. Его пьяная, развязная маска, сброшенная в один миг, и трезвый, холодный как сталь расчет, выглянувший из-под нее. Искушение властью, протянутое на блюдечке, и мой тихий, твердый отказ. Потому что я не мог иначе.

Двенадцатый удар — и перед глазами возник не образ, а ощущение. Аня. Ее испуганные глаза, уткнувшееся в мое плечо лицо. Легкость ее смеха. Теплое, простое, человеческое чувство, которое коснулось чего-то глубокого внутри и разбудило искру по-другому — не яростью, а тишиной.

Двенадцать ударов.

С моей встречи со Звездным прошло чуть больше полугода. Он упал с неба в лес у деревни двадцать шестого июня.

И за это время я прошел путь от забитого, бесправного парня, мечтавшего только о выживании, до того, кто стоит сейчас среди ревущей толпы празднующих. С силой, бушующей в жилах, с грузом долгов, целей, надежд и потерь, сплетенных в сложную, неразрывную сеть.

Я никогда не молился. В деревне тетя Катя, после особенно тяжелого дня, могла отлупить меня розгой, приговаривая, что так искупаю грех своей лени и неблагодарности. Хотя я почти всегда работал до седьмого пота, до темноты в глазах.

Несправедливость этих побоев, их бессмысленная жестокость, убили во мне еще в детстве любую веру в высшую справедливость, в то, что где-то там кто-то следит и воздает по заслугам. Но сейчас, в гуле затихающего колокола, под рев тысячеголосого «Ура!», я закрыл глаза и обратился.

Не к богу, в существование которого не верил, а просто к миру. К тому темному, равнодушному, огромному пространству, в котором все это происходило, происходит и будет происходить.

Дай, чтобы в этом году мне не пришлось больше никого хоронить из тех, кто стал близок. Дай сил выстоять, выдержать все, что уготовила мне судьба. Дай, чтобы я нашел, наконец, хоть какую-то нить, ведущую к ним. К Дмитрию и Анне. К моей правде.

Это была не молитва. Обещание, высказанное в собственной голове и брошенное во вселенную, как бросил бы камень в черную воду колодца, не надеясь услышать всплеск.

Новый год наступил. Крики «Ура!» сменились смехом, поцелуями, взрывами хлопушек, которые щелкали, как маленькие выстрелы. Еще около часа я бродил по окраинам площади, смотрел на жалкие фейерверки, которые пускали со стен, — снопы тусклых, быстро гаснущих искр, зеленых, красных, золотых.

Они не могли сравниться с падением звезды или с белым пламенем в груди. Мысли мои уже были не здесь, в этом шумном, пьяном, временном веселье.

Я не смог ждать до условленного часа ночи. Внутри поднималось нетерпение. Тупая, приятная, тревожная тяга где-то в солнечном сплетении, гнавшая меня вперед — прочь от шума, к чему-то простому и настоящему.

Подошел к лавке скобяных товаров и замер в глубокой тени напротив. Двухэтажное здание с потертой вывеской по большей части спало. Но в одном окне на втором этаже, где наверняка были жилые комнаты, ярко горели лампы — видимо, семья Ани праздновала именно там.

Было от силы половина первого, так что пришлось стоять довольно долго, прежде чем дверь со скрипом открылась, и вышла Аня, закутанная в тот же пестрый бурнус.

За ней вышел мужчина лет пятидесяти — коренастый, с широкими ладонями, торчащими из рукавов простой домотканой рубахи. Его лицо, освещенное слабым светом из приоткрытой двери, было серьезным, насупленным, с глубокой складкой между бровей.

Я пересек пустую темную улицу. Аня заметила меня первой, ее лицо озарилось быстрой радостной улыбкой, но тут же сменилось маской легкой паники.

Она что-то быстро, тараторя, сказала отцу, дернула его за рукав. Тот медленно повернул голову, и его тяжелый взгляд уперся в меня. Оценивающий. Недружелюбный.

— Доброй ночи, — сказал я, останавливаясь на почтительном расстоянии в три шага.

— Вот он, пап, — пролепетала Аня, ее голос дрогнул. — Это Саша. О котором я говорила.

Отец кивнул — резко, не меняя выражения. Складка между бровей стала еще глубже.

— Тимофей, — представился он. Голос был низким, хрипловатым, как бывает у тех, кто много курит или работает в пыли. — Так ты и есть тот самый, с площади?

— Я. Просто Саша.

— Просто Саша, — повторил он безо всякой интонации, будто пробуя слово на вкус. — Ладно. Откуда будешь? Кто родители? Где учился? Чем занимаешься, «просто Саша»?

Я приготовил ответы еще по дороге, пока шел сюда.

— Из детдома я. Никакого особого образования — только читать, писать, считать умею. Полгода назад меня взял на попечение хозяин одного трактира. Помогаю ему по хозяйству, с закупками, с охраной иногда, когда нужно груз сопровождать. Дела идут нормально. Живу отдельно, на свои деньги.

— Трактир? — переспросил Тимофей, прищурившись. — Какой?

— «Косолапый мишка». На Плотничьей, недалеко от реки.

Тимофей хмыкнул, кивнул. Не было похоже, что ему это название что-то говорило, но был шанс, что он потом наведается в трактир к Червину. Его взгляд скользнул по моей одежде — простой, но качественной, — потом вернулся к лицу.

— Родственников совсем никаких? Ни дядь, ни теть?

— Нет. Не помню. Бросили, когда был совсем мелким.

— А планы какие? — Он сделал паузу, давая вопросу повисеть в холодном воздухе. — На жизнь. И на мою Аню?

Аня, стоявшая чуть сзади, явно сгорала от стыда: ее лицо было пунцовым даже в полутьме. Я посмотрел на нее, встретил испуганно-извиняющийся взгляд, потом медленно перевел глаза обратно на отца.

— Серьезных планов пока не строю. Слишком рано. Все еще на ноги встаю, кров над головой, работа. Но… — Я сделал паузу, тщательно выбирая слова, которые звучали бы правдиво, но не как пустые обещания. — Аня мне очень нравится. Она добрая. Хотел бы проводить с ней время, гулять, если вы не против. Все будет прилично, честное слово!

Аня издала тихий, сдавленный «ох». Ее лицо стало таким красным, что, казалось, светилось в темноте.

Тимофей изучал меня еще несколько долгих секунд. Его глаза, будто сверлили меня насквозь, ища ложь, хвастовство, слабину.

Потом что-то во взгляде смягчилось. Не до дружелюбия, но до терпимости. Суровая складка у рта немного разгладилась.

— Ладно. Детдом… дело известное. Не сахар. Работящий, говоришь?

— Да. Привык трудиться. Без этого никак.

— Вижу, одет прилично. Не оборванец. Руки… не барские, — он кивнул своим квадратным подбородком на мои ладони, видные из-под рукавов куртки. Старые шрамы, свежие царапины, жесткие мозоли от топорища и бесконечных тренировок. — Только смотри, парень. Аня у меня одна. Жена умерла, я ее один растил. Необдуманных поступков не потерплю. Ни с ее стороны, ни с твоей. Чтоб все чинно, благородно. Понял?

— Понял.

— И чтоб домой — до пяти утра. Ни минутой позже. Проводишь до двери и марш отсюда.

— Обещаю.

Он кивнул еще раз, уже скорее для себя, повернулся к Ане, потрепал ее крупной, грубой ладонью по плечу.

— Гуляй. И веди себя прилично. Не позорь отца.

Развернулся и зашел внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Щель под ней погасла, скрыв желтый свет лампы.

Мы стояли секунду в полной, давящей тишине. Потом Аня выдохнула, и из нее вырвался целый поток слов:

— Прости за папу, он всегда такой, он просто волнуется, он хороший, просто…

— Ничего, — перебил я ее мягко. — Он прав. Справедливо все сказал.

Она улыбнулась, и это была улыбка чистого, детского облегчения. Я протянул руку, ладонью вверх.

— Пойдем? Пока еще праздник.

Она кивнула, положила свою небольшую ладошку в мою, и мы пошли обратно в сторону центра, где еще светились огни и слышалась музыка.

Гуляли долго. Сначала съели по горячему блину с медом из дымящегося лотка у ратуши. Масло текло по пальцам — сладко и обжигающе. Потом застряли у прилавка с играми: нужно было с трех попыток набросить деревянное колечко на горлышко бутылки.

У меня получилось лишь с третьего раза: колечко со звоном ударилось о стекло и зависло. Аня залилась таким звонким, чистым смехом, что я не мог не улыбнуться в ответ.

Потом была другая забава — лабиринт из натянутых на колышках веревок. Нужно было пройти его вдвоем, спиной к спине, не задев ни одной веревки. Мы запутались и сбились уже через пять шагов, но это было весело. Ее спина упруго упиралась в мою, и мы оба хохотали, когда очередная веревка зацепилась за ее косу.

Где играли два усталых скрипача и парень с маленьким барабаном, люди танцевали. Не парами, а просто хаотично кружились, хлопали в ладоши, подпрыгивали. И, как когда-то на деревенском празднике меня вытащила в толпу танцующих соседская девочка Маша, так теперь я потянул туда же Аню.

— Давай!

— Я не умею! — уперлась она.

— Да никто не умеет! — рассмеялся я.

Как и тогда, поначалу мои движения были неуклюжими, не до конца попадающими в ритм, ноги путались. Аня тем более походила на деревянную — так смущалась.

Но ритм был простой, а смех других танцующих и в целом атмосфера — заразительны. Вскоре мы уже кружились, держась за руки, пока у меня не закружилась голова от смешения музыки, огней и этого странного, легкого чувства в груди. Аня отпустила мои ладони и закружилась сама, раскинув руки, а ее бурнус разлетелся вокруг, как крылья.

Время текло незаметно. Небо на востоке стало светлеть, переходя из черного в густой, холодный сизый цвет. Я поднял голову, отыскал глазами часы на башне ратуши — стрелки показывали без четверти пять.

— Пора, — сказал я, касаясь ее плеча.

Аня остановилась на середине фразы и кивнула, без возражений. Веселье в ее глазах сменилось тихой, понятливой серьезностью.

Мы пошли обратно, уже не торопясь, почти молча, прислушиваясь к тому, как город затихал. Улицы пустели, последние гуляки брели по домам: праздник сдувался, как воздух из лопнувшего шарика.

У лавки мы остановились на том же самом тротуаре. В окне на втором этаже по-прежнему горел свет — Тимофей ждал, не ложась спать.

— Спасибо, — сказал я, поворачиваясь к ней. — Мне было очень хорошо. Лучше, чем я помню за долгое время.

Аня смотрела на свои валенки, потом медленно подняла на меня глаза. В них отражался бледный свет предрассветного неба.

— Мне тоже, — прошептала так тихо, что я почти прочитал это по губам.

И замолчала, будто что-то обдумывая, борясь с собой. Потом, резко, почти порывисто, потянулась ко мне и поцеловала в щеку. Быстро, сухо, неловко. Ее губы были холодными от морозного воздуха, но прикосновение обожгло кожу, как раскаленное железо.

— До свидания, Саша!

Она развернулась и побежала, не оглядываясь. Дверь открылась, выпустив полоску желтого света, и тут же захлопнулась. Я остался стоять один в сизых сумерках.

Щека горела в том самом месте, где она коснулась. Я медленно поднял руку, прикоснулся пальцами к коже. Там было горячо.

Я простоял так, наверное, полминуты, не двигаясь, слушая, как в груди стучит что-то тяжелое и быстрое. Потом на лице сама собой расползлась улыбка — широкая, глупая, непривычная, которую я не мог сдержать, даже если бы захотел.

Потом развернулся и пошел домой, к квартире Червина. Рассвет уже разливался по крышам, окрашивая их в пепельно-розовый цвет, и в спящем городе пахло дымом от догоравших костров, чистым снегом и чем-то еще — тонким, неуловимым запахом новой, зарождающейся надежды.

Алый шагал тяжело, устало, его грива и шея были мокрыми от пота, образующего тонкие белые дорожки на шерсти, несмотря на прохладный, влажный воздух ранней весны.

Я сидел в седле, чувствуя знакомую ноющую усталость в пояснице и плечах — результат двух дней в дороге и одного долгого, жестокого боя. За мной, растянувшись по грязной, разбитой колесами дороге, шли девять бойцов.

Десятый — Глеб, один из раненых — ехал на запасной, спокойной кобыле, придерживая здоровой левой рукой перебинтованную и зафиксированную на груди правую. Воздух пах сырой оттаявшей землей, талым снегом, конским потом и слабым, но едким дымком из труб дальних хуторов.

Вирр шел рядом с Алым, его мощное плечо почти касалось моего стремени. За два с лишним месяца он еще подрос и набрал массу, теперь в холке доставая мне до середины икры, даже когда я сидел в высоком седле.

Его движения стали плавнее, увереннее, исчезла последняя, едва уловимая щенячья угловатость. Когда он поворачивал голову, оценивая обочину, его янтарные глаза скользили по голым кустам и проталинам. Основное внимание было приковано ко мне. Он научился не отвлекаться на каждую птицу или шорох без прямой команды.

Мы возвращались с лесопилки «Сосновый Кряж» — в тридцати километрах к северо-востоку от Мильска. Заказ поступил от лавочника Горшкова, который торговал лесом и стройматериалами и исправно платил Червонной Руке за крышевание.

Задача, которую он поставил, звучала почти анекдотично: «очистить территорию от бобров». На деле же это оказалась колония Зверей, каждый из которых был размером с крупного волкодава, с оранжевыми, долотообразными зубами, способными перегрызть сосновое бревно толщиной в мое бедро за минуту.

Помню, как, подходя к лесопилке, кто-то из бойцов, кажется Жора, усмехнулся сквозь зубы: «Бобры? Серьезно?» Через десять минут, когда первый такой «бобер», двигаясь со скоростью, несообразной его бочкообразному телу, снес с ног Лексия и прокусил ему стальные кольца кольчуги на плече, оставив глубокий рваный след, весь смех разом кончился.

Никто не погиб — это было главным. Но двое вышли из строя. У Глеба клык прошел насквозь через предплечье, раздробив кость. У Степана — через ладонь. И хотя остальные бойцы оба раза успели добить бобров до того, как Звери дернули бы своими бошками, непоправимо разрывая ткани и мышцы, раны все равно были скверные.

Деревенский целитель, к которому мы их доставили в ту же ночь, лишь развел руками. Сказал, шансы, что руки восстановят прежнюю силу и ловкость, — пятьдесят на пятьдесят. Теперь они двигались в хвосте колонны — молчаливые, с землистыми, осунувшимися от боли и бессонницы лицами.

Я снова ощутил в груди знакомое, тяжелое чувство. Холодная, давящая ответственность. Это был мой отряд, который мне доверил Червин. Не первое мое самостоятельное задание, но первое с настолько серьезно пострадавшими бойцами.

Их травмы на моей совести. Моя вина: я недооценил скорость и координированность Зверей, как и другие, внутренне смеясь над перспективой СРАЖЕНИЯ с бобрами. Рассчитывал, что они будут тупыми и медлительными.

— Эй, Саш, — окликнул меня Лексий, шагавший прямо за крупом Алого. На его левом плече, поверх залатанной кольчуги, краснело большое пятно от вонючей целебной мази, прикрывающей укус. — А волка-то твоего жалко отпускать. Привыкли уже, будто свой в отряде. И в бою помог.

Вирр, услышав про себя, повернул голову и фыркнул, выпустив струйку пара из ноздрей.

— Ему в лесу лучше, — ответил я не оборачиваясь, глядя на приближающиеся городские стены. — В городе он как в клетке.

Вирр за эти два с хвостиком месяца бывал в Мильске всего три раза. Каждый раз — в дубовом наморднике, который он ненавидел всем своим существом, постоянно пытаясь его содрать. И каждый раз — под шквалом пристальных, испуганных, а то и враждебных взглядов.

Нет, лес был его настоящим местом. Там он был хозяином, а не диковинкой или угрозой.

Впереди наконец вырисовались серые стены Мильска, местами подлатанные свежим, более светлым камнем. Ворота были распахнуты, у входа копошилась привычная очередь: телеги с товарами, пешие торговцы, несколько крестьянских семей. Я поднял правую руку вверх, сжав кулак, давая отряду немой знак приготовить пропуска и подтянуться.

Прямо перед самым въездом я остановил Алого коротким движением повода и спрыгнул на землю. Вирр сел сразу, без команды, ожидающе глядя на меня снизу вверх.

— Все, работа закончена, — сказал ему, расстегивая одну из потрепанных седельных сумок. — На сегодня свободен. Отдыхай.

Я достал оттуда большой, туго перевязанный бечевкой шмат говяжьей лопатки — килограмма на три. Купил у мясника перед самым выездом специально, уже тогда зная, что на обратном пути отпущу его. Бросил Вирру. Он ловко, почти изящно поймал тяжелое мясо на лету, сжал челюстями, даже не пошатнувшись.

— Возвращайся. Я приду через неделю. Может, и раньше, если будет возможность.

Он тявкнул сквозь набитый рот — звук получился глухим и деловым, — развернулся и мощными, пружинистыми прыжками помчался обратно вдоль дороги, к лесу. Его черная шерсть мелькнула между еще голыми серыми кустами, и через несколько секунд он скрылся из виду.

Я снова влез в седло, откинувшись назад. Кивнул знакомому стражнику у ворот. Тот, увидев наш потрепанный вид и раненого на лошади, лишь молча кивнул в ответ, даже не проверяя пачку пропусков, которую я протянул. Он махнул рукой, и отряд, понурый и усталый, втянулся под низкую каменную арку.

Дорога до «Косолапого мишки» заняла не больше двадцати минут. Город жил своей обычной утренней жизнью, но я почти не замечал улиц, мысленно прокручивая в голове будущий рапорт.

Нужно было четко отчитаться перед Червином. Объявить успешное выполнение задачи — лесопилка очищена. Доложить о потерях. Оценить и предложить размер компенсации Глебу и Степану, пока они не восстановятся. И обсудить стратегический вопрос: стоит ли брать дополнительные заказы от Горшкова в будущем. Все-таки часть проблемы была в том, что он изначально не объяснил нам угрозу в полной мере.

Мы подъехали к знакомому зданию трактира. Бойцы начали расходиться — кто сразу домой, к семье, кто побрел внутрь, чтобы промочить пересохшее от дороги горло. Я привязал Алого к коновязи, похлопал его по влажной, горячей шее.

— Отдохни. Заработал свою порцию овса.

Потом развернулся и зашел в трактир, сразу направляясь к знакомой потайной двери. Вошел в кабинет, притворив за собой дверь. Червин стоял у книжного шкафа, изучая ряды корешков. Услышав скрип половиц под моими сапогами, он обернулся и сделал шаг навстречу.

И тут я неожиданно заметил разницу. Я больше не смотрел на него снизу вверх. Червин не был особо высоким мужчиной, и теперь наши глаза были почти на одном уровне. Его — на несколько сантиметров выше, не больше.

Я замер на мгновение, осознавая это. За четыре месяца, прошедшие с нашей встречи, я вытянулся, наверное, на добрых шесть сантиметров. Тело, постоянно подпитываемое концентрированным Духом из пилюль и прошедшее уже через двадцать позиций третьей главы, росло как на дрожжах, нагоняя упущенное в голодные детские годы.

Плечи стали шире, грудная клетка — глубже, костяк — тяжелее и крепче. В мутном стекле шкафа отражался уже не тот мускулистый и подтянутый, но при этом худощавый и немного несуразный парень, каким я пришел в город в прошлом году.

— Саша, — кивнул Червин. Его обычное скупое приветствие. — Ну что? Как лесопилка?

Я отчитался четко, по отработанной схеме, которую он же и привил: лесопилка «Сосновый Кряж» очищена, гнездовье бобров-Зверей уничтожено, часть разогнана, работники подтвердили, что территория безопасна.

Никто из наших не погиб. Двое тяжело ранены — Глеб и Степан, с описанием характера травм. Требуется компенсация на лечение и время восстановления, а также, возможно, временная замена из числа претендентов, пока они не вернутся в строй. Червин слушал, молча кивая, его лицо было привычно сосредоточенным, деловым, без лишних эмоций.

— Молодец, — сказал он, когда я закончил, поставив точку. — Справился. Потери… такое бывает. Не ты виноват, а работа такая. О компенсации позабочусь, деньги на лечение выделю из казны. И насчет дальнейших заказов от Горшкова еще подумаем — стоит ли связываться. Как минимум за дезу с него стоит строго спросить.

Он сделал небольшую паузу, прошелся до своего массивного стола, оперся на него здоровой левой рукой. Потом повернулся ко мне снова, и его выражение сменилось — стало более отстраненным.

— Через четыре дня, — произнес он резко, без перехода от темы лесопилки, — большая сходка. Главы всех значимых банд Мильска. Я иду. Со мной — ты, Ратников, Роза и Клим. Будем представлять Руку.

Я кивнул, сразу обработав информацию. Розу я знал хорошо. Женщина лет сорока пяти, жесткая, немногословная, с лицом, изрезанным шрамами, — одна из немногих уцелевших столпов старой гвардии. Находилась на средней, стабильной стадии Сердца Духа. Клим — со стороны Ратникова, — такого же примерно уровня. Видел его пару раз на сходках — могучий, мускулистый, бородатый. Сам Ратников на начальной стадии Сердца.

Сам я, освоив двадцать из двадцати четырех позиций третьей главы книжечки, находился на поздней стадии Плоти Духа, что по силе было примерно сравнимо с хорошей, стабильной начальной стадией Сердца, возможно — с кем-то на грани перехода на среднюю.

Белое пламя, которое я теперь мог разжечь почти по желанию (ключом все еще служили воспоминания об Ане, за последнее время постоянно пополнявшиеся, и уже далеко не только просто моментами прогулок и робких поцелуев), давало кратковременный прирост, с которым я, наверное, мог бы сравниться с очень хилой средней стадией.

До Розы и Клима я, возможно, еще не дотягивал, но Ратникова, уверен, смог бы задавить в открытом бою яростным напором и перерубить его напополам в итоге. Так что я был серьезной единицей, но брал меня с собой Червин, разумеется, не столько как бойца, сколько как своего сына.

— В чем причина? — поинтересовался я. — Обычно главы предпочитают решать территориальные или финансовые споры через доверенных посредников, через переговоры на нейтральной полосе. Личная встреча всех — это риск. Значит, повод должен быть весомым.

Червин посмотрел на меня пристальнее, его губы чуть тронуло что-то вроде одобрительной усмешки. В его взгляде мелькнуло удовлетворение от того, что я задал правильный вопрос.

— А как ты думаешь? — переспросил он, откидывая ответ мне. — Почему вдруг все эти шакалы, которые в другой раз друг друга на нож бы посадили за лишний переулок, решили собраться за одним столом?

Объяснение больше не требовалось. Это была проверка. Но проверка не силы кулаков или скорости реакции.

Хороший лидер должен не только бить и командовать. Он должен видеть общую картину. Контролировать потоки информации, улавливать тренды и подводные течения. Предвидеть угрозы и возможности раньше, чем они станут очевидными для всех.

Червин, явно готовя меня, пусть и пока неофициально, на роль наследника, учил не только тому, как вести банду в бой, но и тому, как ею управлять в тишине кабинета.

Я перебрал в голове всю информацию, которая всплывала за последние недели. Поднял взгляд на Червина. Он уже сидел за своим столом, пальцы руки лежали на темном дереве. Лицо было каменным, без единой подсказки.

— Две причины вижу, — сказал я. — Первая: банда «Сизые Вороны». Из Морозовска.

Червин не моргнул.

— Их выдавили оттуда после того, как глава и половина верхушки погибли во внутренних разборках. Но по меркам Мильска они все еще очень сильны. Новый глава на пике Сердца Духа. За ним — трое на поздней стадии Сердца и еще немало на начальных и средних стадиях.

Я сделал короткую паузу. Для сравнения в нашей Руке один Червин был на поздней стадии Сердца, на средней стадии Роза и Клим, и еще пять человек, включая меня, на начальном Сердце.

Даже с учетом того, что Червонная Рука, так и не сумев полноценно восстановиться за два с половиной года после нападения даже с присоединением Ратникова и Стеклянного Глаза, оставалась на последнем-предпоследнем месте по силе среди шести главных банд Мильска, сравнение было неутешительным.

— Если «Сизые Вороны» войдут в Мильск, придется отдать им лакомые куски влияния. Или нужно будет начинать против них войну, в которой мы можем потерять слишком много. Сходка глав — чтобы решить: пускать их или объединиться и вытеснить.

Червин медленно кивнул. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, не отпускал меня.

— Вторая причина: филиал аптекарского магазина Феррейна. Столичная сеть. Открывается в конце марта в районе Купеческой улицы.

— Откуда знаешь про Феррейна? — спросил Червин тихо.

— От Пудова, — признался я. — Уже месяц идет активный ремонт в том доме и привозят ящики с фирменной символикой. Феррейн будет обслуживать средний класс и богачей. Полностью взять под контроль такой престижный объект не выйдет — у них наверняка своя охрана и связи. Но начать брать «за спокойствие» — вполне. На сходке будут решать, кому достанется этот кусок. Чтобы не началась резня у их порога в первый же день.

Червин снова кивнул, и на этот раз уголки его рта дрогнули в легкой улыбке с оттенком удовлетворения.

— Хорошо. Обе причины верны. Ты в курсе обстановки. Это правильно.

Он глубоко вздохнул, и напряжение в его плечах, которое я раньше не замечал, слегка спало.

— Но есть еще один пункт в повестке. Третий. О котором пока не говорят открыто, но который всех беспокоит даже больше, чем Вороны или аптека.

— Третий повод? — спросил я, удерживая лицо нейтральным, но внутри все уже насторожилось.

Червин откинулся в кресле, и оно тихо скрипнуло под его весом.

— Зверь. В семидесяти километрах к северо-востоку. Лес за рекой Сиверкой.

Он сделал паузу, давая словам осесть, его взгляд был прикован ко мне, оценивая первую реакцию.

— И не просто Зверь, а на уровне Низшего Камня Духа — это сила, сопоставимая с Магом Второго Круга.

Я почувствовал, как холодная капля пробежала по спине. Маг Второго Круга. В роду Топтыгиных таких, если память не изменяет, было от силы трое-четверо. Живая артиллерия и последний аргумент в любой серьезной разборке.

— Один? — уточнил я, хотя по тону уже знал ответ.

Но нужно было услышать детали.

Червин коротко, невесело, усмехнулся — уголок рта дернулся вниз.

— Где ты видел вожака без стаи? Несколько сотен Зверей собираются к нему отовсюду, и, если ничего не сделать, вскоре они могут напасть на Мильск. Среди них, по донесениям, есть экземпляры на уровне позднего и даже пикового Сердца. Для регулярных отрядов стражи — почти гарантированная мясорубка с десятками трупов. Даже для элиты, для семейных отрядов Топтыгиных, операция будет стоить дорого.

Он выдохнул.

— Поэтому они и выходят на нас. Официальное предложение о совместной охоте. На сходке будут обсуждать условия, квоты по людям, долю в добыче. На самом деле это нормально, раз в несколько лет случается, но от того менее нервным этот момент не становится.

В мыслях тут же забилась тревога. Если я пойду, меня увидят. Не просто на сходке, а в деле.

Топтыгины точно будут оценивать каждого сильного бойца банд, особенно новых, незнакомых. Могут начать копать. К тому же я не был уверен на сто процентов в словах Звездного о том, что искра спрячет мою сущность Практика от чужих глаз.

Малейшая неосторожность, странность в моей силе — и связь со Звездным может всплыть. Пусть даже как гипотеза, как слух.

Для Топтыгиных, которые охотились на него, этого будет достаточно. Меня схватят и разберут на части, чтобы понять, как я выжил и что получил. Или просто прикончат на месте как последнего свидетеля и сообщника.

К сожалению, просто откреститься от этого рейда на Зверя не получится. Как минимум я не смогу отказаться, если Червин скажет, что банда участвует. Потому что об этом наверняка быстро станет известно, и это сочтут еще более подозрительным.

Отношения клана и банд строились на простом и грязном расчете. Топтыгины, как официальная власть, были связаны по рукам и ногам законами, отчетами, необходимостью сохранять лицо перед Морозовском и столицей.

Они не могли просто так взять и разгромить лавку купца, который им перешел дорогу. Не могли быстро и тихо решить проблему с пришлыми головорезами, не заморачиваясь судами и бумажной волокитой. Не могли позволить себе тотальный контроль над каждым переулком — не хватило бы ни людей, ни времени, ни политической воли.

А банды могли. Мы были их грязным инструментом, теневыми руками, которые пачкались, чтобы их белые перчатки оставались чистыми. Мы «крышевали», мы выбивали долги, мы не пускали в город чужаков, которые не знали местных негласных правил и могли устроить настоящую бойню, чувствуя свою безнаказанность.

Мы поддерживали хрупкий, но кровавый порядок в тех слоях, куда их закон не дотягивался. А еще мы тратили награбленное прямо здесь, в Мильске. На оружие, на еду, на женщин, на ремонт своих баз.

Золото текло обратно в карманы тех же купцов, в городскую казну через налоги. Мы были паразитами, но паразитами полезными, вросшими в тело города так глубоко, что вырезать нас значило истечь кровью.

Поэтому они смотрели сквозь пальцы на наши дела. Поэтому иногда, как сейчас, приходили с предложением, которое на деле выглядело как приказ, вежливо обернутый в тряпку взаимной выгоды.

Значит, надо придумать причину действительно достойную. Не просто «не хочу». Такую, что не вызовет подозрений. Но это, разумеется, нужно будет, только если Червонная Рука решит участвовать в рейде.

— Понятно, — сказал я вслух. — Совместная облава на тварь с Камнем Духа. Рискованно даже для объединенных сил.

— Рискованно, — подтвердил Червин. — Но и добыча соответствующая. Да и вес в глазах Топтыгиных для той банды, чьи бойцы проявят себя. Авторитет, который ничем иным не купишь.

Он говорил о выгоде, о деньгах и влиянии, но я слышал подтекст, понятный без слов. Для него, для его шаткой позиции в изматывающем противостоянии с Ратниковым, такой авторитет стал бы козырем.

Сильный, отличившийся в опаснейшей операции наследник, замеченный самим родом. Это могло бы склонить чашу весов внутри банды раз и навсегда, заставив колеблющихся окончательно встать под знамена Червина.

Но для меня этот авторитет мог стоить слишком дорого.

— Когда сходка? — спросил, отводя взгляд.

— Послезавтра в полдень.

— Ясно, — кивнул я, возвращая взгляд к нему. — Обсуждать будем только участие? Или уже детали?

— Сначала участие. Потом, если наберется достаточно желающих, чтобы это не было самоубийственной миссией, уже займемся деталями. Но частные вопросы банды вроде того, кто конкретно пойдет, разумеется решим уже потом, сами.

Отлично. Значит, будет пространство для маневра. Можно на сходке согласиться в принципе участвовать, сохранив лицо для Червина, а потом, на внутреннем голосовании, найти железную причину отказаться.

— Хорошо, — сказал я, вставая. — Я понял. В нужный день буду готов.

Червин одобрительно кивнул и напряжение в его плечах спало. Пальцы перестали стучать по столу, просто легли на темное дерево.

— А как у тебя с тем твоим… набором? — спросил он уже расслабленно. — Есть движение?

Червин говорил о моей личной затее: о тихой, осторожной вербовке людей под собственные знамена. Он был единственным в банде, кроме Пудова, кто о ней знал. Я сказал ему сам, месяц назад.

Чтобы избежать кривотолков, чтобы старый волк не заподозрил, что молодой точит зубы на его место раньше времени, тая в стороне собственную силу. И отчасти в надежде на совет. Опыт Червина в управлении людьми, в удержании власти, был все-таки не сравним с моим.

— Есть, — ответил, сдерживая разочарование, чтобы оно не прокралось в голос, не изменило его тембр. — Но медленнее, чем я рассчитывал. За два месяца — семь человек. Только семь.

Червин не моргнул. Его лицо, изрезанное старыми шрамами и новыми морщинами, оставалось маской.

— Семь, — повторил он без интонации, просто констатируя факт. — И критерии те же? Возраст, сила, чистое прошлое?

— Те же, — подтвердил я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — До тридцати. Не ниже поздней стадии Вен. Никаких нападений на гражданских, грязных преступлений, и уж тем более убийств без крайне веского повода.

Он вдруг усмехнулся. Коротко, беззвучно, лишь уголок рта дернулся вверх на мгновение.

— И ты все еще держишь эту планку? После двух месяцев поисков в этом дерьмовом городе? — Он покачал головой. — Тогда семь человек — не провал. Для парня без громкого имени, без родового состояния, без ничего, кроме слухов о том, что он сын калеки-главаря банды. Это много. Семь сильных, чистых парней, которые согласились слушать тебя, а не просто брать деньги… Очень много. Больше, чем ты думаешь.

Я, признаться, был удивлен такой оценкой, но от изначальной цели не отошел:

— Может быть, посоветуешь мне что-нибудь?

Червин покачал головой.

— У меня для тебя нет советов, Саша. Никаких. Ты идешь своим путем. Жестким. Чистым. Глупым, может быть, с точки зрения выгоды. Но своим. Продолжай так же. Найдешь еще семь — хорошо. Не найдешь — значит, не судьба, или время еще не пришло. Каждая неудача, каждый отказ — они тебя не ломают. Они тебя проверяют. И показывают тебе же, насколько твоя цель вообще кому-то нужна, кроме тебя самого. Это и есть самый ценный опыт. Делай, как делал. Медленно, но верно.

Я смотрел на него, на его изрезанное шрамами лицо, на культю. На человека, который выжил в огне, потерял руку, три четверти людей и все равно держал власть в ежовой рукавице, не позволяя ей выскользнуть.

Его слова не были похвалой или лестью. Это была сухая констатация факта.

— Понял, — сказал я, и в этом коротком слове было больше, чем просто согласие. Это было принятие его оценки, его взгляда на вещи. — Спасибо.

— Не за что, — отмахнулся он, и его взгляд снова стал деловым, острым. — Теперь иди. У меня дела. И у тебя, полагаю, тоже.

Кивнул, развернулся без лишних слов и вышел из кабинета, мягко прикрыв за собой тяжелую дверь.

Вышел из «Косолапого Мишки», и прохладный мартовский воздух ударил мне в лицо, смывая спертость трактирной залы. Дышалось глубоко, пахло талым снегом, лежавшим грязными комьями в тени домов, и едкой угольной гарью из бесчисленных труб. Я свернул в знакомый проулок, затем в другой.

Дверь в квартиру Гриши была закрыта. Я постучал, прислушался — тишина. Достал свой ключ, щелкнул замком и вошел в знакомую прихожую.

Ничего не трогал, только прошел к столу, заваленному документами. Достал из внутреннего кармана куртки обрывок чистой бумаги и короткий, остро заточенный карандаш. Написал четко, без лишних завитушек: «Завтра вечером, в семь. Моя квартира. Собери отряд. На полчаса, не больше. Для обсуждения. С.»

Положил записку на чистое место в центре стола, придавил пустой глиняной кружкой, чтобы не улетела от сквозняка. Постоял секунду, убедился, что она хорошо видна. Развернулся, вышел, снова защелкнул замок.

Семь человек. Плюс я. Плюс Пудов, если считать его связным, глазами и ушами. Мало. Смехотворно мало на фоне того, что назревает. Но для первого настоящего разговора — достаточно.

Нужно понять, что у них в головах на самом деле. Не только про силу, деньги и перспективы. Про дисциплину. Про готовность слушать приказы, даже тяжелые. Про умение молчать. Завтра это прояснится.

Домой, на квартиру Червина, я шел быстрым шагом. В прихожей скинул потную от дневной дороги куртку, сапоги. Заполнил жестяной таз холодной водой из ведра у печки, обтерся с головы до пят грубым полотенцем, смывая липкую пыль дорог и стойкий запах конюшни, въевшийся в кожу.

Переоделся в чистую простую рубаху из мягкой ткани и темные штаны. Те самые, о которых Аня как-то обронила, что они мне «идут» — с тех пор я выделял их среди прочих.

Проверил кожаную сумку через плечо. Все на месте, все в порядке.

На улице еще держался хмурый, серый свет угасающего дня. Я застегнул другую, более тонкую городскую куртку и вышел, направляясь к лавке скобяных товаров.

Колокольчик над дверью прозвенел высоко и звонко, когда я вошел. Густой запах ударил в нос — струганное дерево, сырая кожа, металлическая стружка и сладковатый лак. Тимофей Игнатьевич поднял голову от стойки, где что-то ковырял тонким шилом.

— Саша! Здорово! — Его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Он отложил инструмент, вытер руки о фартук и сделал шаг навстречу. — Ты же в Таранск ездил, по поставкам? Как съездил? Все гладко? Не подвели?

Поставки. Да. Алкоголь, провизию, кухонную утварь, бытовые мелочи. Логичное, простое прикрытие. Тимофей верит. Почему бы и нет: «Косолапый Мишка» и правда большой, шумный трактир, ему всегда что-то нужно, возят постоянно.

— Все в порядке, — кивнул я, возвращая улыбку, но не так широко, сдержанно. — Договорились о новой партии дубовых бочек из-под Морозовска. — Я сделал небольшую паузу, оглядев лавку: аккуратные полки, сверкающие начищенной медью инструменты на стенах, ящики под прилавком. — А Аня где?

— На складе, инвентаризацию доделывает, — махнул он рукой в сторону глухой задней двери, обитой железом. — Говорит, надо пересчитать остатки. Упрямая, как мать была, ей-богу. Сказал — завтра с утра, так нет, сейчас хочет, пока не забыла.

— Я тогда к ней, если можно, — сказал я, уже направляясь к узкому проходу за прилавком, где стояли рулоны кожи.

— Да давай, давай, только не мешай сильно работе! — крикнул он вслед своим добродушным басом. — А то она меня потом заругает, что я клиентов во время учета пускаю!

Я пригнулся, прошел под низкой деревянной перекладиной прилавка, отворил тяжелую дверь на склад. Оттуда пахнуло прохладой, пылью и старой бумагой.

Высокие стеллажи до потолка, забитые ящиками, рулонами грубой ткани, коробками со скобяным товаром. В конце узкого прохода, у небольшого высокого столика с толстой конторской книгой, стояла Аня. Спиной ко мне. Скудный свет от единственной керосиновой лампы падал на ее светлую, туго заплетенную косу и на напряженные плечи.

Я подошел бесшумно, обнял ее сзади, прижал к себе, почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности всем телом, и прикоснулся губами к теплой, мягкой коже между воротом платья и началом косы. Пахло мылом и чем-то простым — возможно, сушеными травами из платяного мешочка.

— А-ай! — Она вздрогнула сильнее, резко развернулась в моих руках. Глаза широкие, испуганные. — Саша! Что ты… как ты… испугал же!

Ее щеки моментально залились густым румянцем. Она попыталась отстраниться, сделала слабый рывок, но мои руки ее не отпускали, и сопротивление тут же растаяло.

— Что ты себе позволяешь! — прошептала она с напускной, плохо сыгранной строгостью, но уголки губ уже неудержимо дрогнули, пытаясь скрыть улыбку. — Я же работаю! Отец…

— Отец разрешил, — тихо сказал я, не отпуская ее, глядя прямо в глаза с близкого расстояния.

Они были большие, серо-зеленые, как мутный лесной ручей, и в них сейчас плавало больше смущения, растерянности и отчасти даже возбуждения, чем настоящего гнева.

Гораздо больше. Я знал: она любила, когда я был, возможно, даже излишне настойчив. Никогда не говорила об этом вслух, но по тому, как замирала на секунду, затаив дыхание, как потом старалась сохранить серьезное выражение лица, но не могла, — все было понятно.

— Ну и что, — выдохнула она, наконец мягко, но настойчиво выкрутившись из объятий и поправив сбившийся подол простого шерстяного платья. — Я же не разрешала!

— Когда закончишь? — спросил я вместо объяснений.

Она вздохнула, снова повернулась к раскрытой книге, провела указательным пальцем по строчкам, что-то сверяя.

— Минут сорок. Может, меньше, если не отвлекаться.

— Хорошо. Подожду в лавке, — сказал я и, прежде чем развернуться, легонько шлепнул ее по спрятанной под слоями юбок попке.

Она вздрогнула и, не глядя на меня, развернулась к конторке, но я заметил, как легкая улыбка тронула ее губы.

Я вернулся в лавку, снова протиснувшись под низкой перекладиной прилавка. Тимофей Игнатьевич, не отрываясь от работы, взглянул на меня, указал подбородком в сторону двери склада:

— Управилась?

— Говорит, минут сорок, — ответил я.

— Ну и славно, — пробурчал он и снова взялся за шило и кусок толстой кожи, прошивая ремень.

В углу, за небольшим столиком для разбора и упаковки товара, стоял свободный табурет. Я снял сумку с плеча, сел, расстегнул клапан.

Достал оттуда учебник — потрепанный синий переплет с золотым тиснением: «Начальная арифметика для городских училищ» — и тетрадь в дешевом коленкоровом переплете. Открыл на помеченной закладкой странице. Вынул короткий карандаш.

В последние два месяца я таскал эти книги с собой всегда, когда была малейшая возможность. В городской библиотеке прорабатывал более сложные труды по географии и истории Империи, а основы — грамматику, счет, простейшую логику — штудировал сам по таким вот учебникам.

Мозг, очищенный крещением в белом пламени Звездного, отточенный практикой Сбора и постоянной тактической оценкой обстановки, схватывал правила быстро, почти жадно. Цифры и правила подчинялись куда проще, чем я мог когда-либо ожидать, ложились в голову четкими схемами.

Тимофей, проходя мимо с тяжелым рулоном грубого холста, бросил взгляд на раскрытую тетрадь, где я выводил ровные столбики расчетов.

— Опять за учебу, Саш? — В его голосе звучало искреннее одобрение, смешанное с легкой, старческой завистью. — Молодец. Если бы я в твои годы так, может, и дело бы не в лавке скобяного товара вертелось, а побольше.

Он поставил рулон на прилавок с глухим стуком, вздохнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Ум — острее топора и прочнее железа. Жаль, обычно поздно это понимаешь, когда от этого ума ничего не осталось.

Я поднял голову, улыбнулся.

— Спасибо, Тимофей Игнатьевич. Стараюсь наверстать, что упустил.

— То-то, старайся. — Он помолчал, будто что-то вспоминая, почесал щетину на щеке. — Книжку одну, вот, тебе порекомендую. Не про арифметику и орфографию, но, когда в детстве читал — от старшего брата досталась, — так меня тогда прямо перевернуло. «Практика жизни» называется, не помню уж, кто автор.

Мой карандаш замер над бумагой. Практика. Слово ударило где-то глубоко в груди, по нервам — как током. Путь. Мой путь. Совпадение? Возможно. Но я уже решил, что обязательно поищу эту книжку в библиотеке.

— «Практика жизни»? Никогда не слышал. Обязательно прочту.

— Прочти, — убежденно сказал Тимофей, его глаза на мгновение оживились. — Мудрая вещь. Про то, как не растерять себя в этой кутерьме. Про дела и про людей.

Он вернулся к своему шилу, а я снова уткнулся в цифры. Шум улицы за мутным стеклом (скрип телег, редкие голоса), скрип половиц под ногами Тимофея, густой запах кожи, металла и лака — все это отступало на второй план.

Я методично решал задачу за задачей, выводил цифры, отмечал найденные ошибки на полях короткими черточками, проверял решения. Время перестало иметь значение — оно текло вместе с движением карандаша по бумаге.

Скрип тяжелой двери со склада заставил вздрогнуть, вырвав из состояния глубокой сосредоточенности. Аня стояла на пороге, снимая грубый холщовый фартук. Лицо было усталым, под глазами легли темные тени, но глаза оживились, встретившись с моими.

— Готово, — сказала она, и голос был немного хриплый от пыли. — Ты… все ждал?

— Ждал. — Я быстро сложил учебник и тетрадь в сумку, защелкнул клапан, встал. Ноги немного затекли от неудобной позы. — Пойдем?

Мы вышли на улицу. Вечер окончательно вступил в свои права, небо потемнело до густо-синего, в окнах вовсю зажигались желтые огоньки, а фонарщик с лестницей уже двигался по противоположной стороне, зажигая масляные фонари. Мы шли не торопясь по узкому тротуару, ее плечо иногда, на поворотах, мягко касалось моего.

Деньги у меня были, разумеется. Червин не только хорошо платил за задания официальные доли, но и давал на карманные расходы, помогал закупать пилюли, да и бои приносили доход, хотя сейчас я участвовал уже куда реже, чем когда-то.

Я мог бы сводить Аню в тот ресторан у ратуши: с огромными стеклянными окнами и скатертями белее зимнего снега, с живой музыкой. Но она там не выдержит и пяти минут. Сожмется, будет смотреть на вилку с тремя зубцами, как на орудие пытки, на окружающих господ в сюртуках — как на инопланетных существ, а потом убежит под первым же предлогом, как в тот единственный раз, когда я попробовал.

Ей нужно было простое, знакомое, свое. Где не давил чужой оценивающий взгляд, где можно есть ложкой, а не вилкой, и не бояться пролить суп.

Мы зашли в столовую «У Марфы» — недалеко от ее дома, с выцветшей вывеской, деревянными столами без скатертей и густым, теплым запахом щей, жареного лука и ржаного хлеба.

Аня расслабилась сразу, как переступила порог: ее плечи опустились, дыхание стало ровнее. Заказали по порции котлет с картофельным пюре, по кружке брусничного морса. Ели молча, но это было удобное, насыщенное молчание, не требующее усилий.

Когда закончили с едой и взяли еще по чаю, она начала рассказывать про склад, про то, как отец хочет закупить новую партию гвоздей из Морозовска, но боится переплатить из-за спекулянтов. Я слушал, кивал, задавал короткие уточняющие вопросы, и она оживлялась, жестикулировала.

После ужина проводил ее до самого дома. Она повернулась ко мне на узком темном тротуаре, освещенном лишь тусклым желтым светом из окна их кухни.

— Я в ближайшие дни буду занят, — сказал я тихо, почти шепотом. — Дела. Срочные. Но как освобожусь, давай выберем день, когда ты не работаешь. Целый день. Только мы.

Она посмотрела на свои простые, прочные башмаки и быстро, почти неслышно кивнула, не поднимая головы.

— Хорошо.

Потом внезапно, как будто набравшись смелости, потянулась и коснулась губами моих губ. Я не позволил ей убежать после этого жеста, как она, кажется, собиралась, поймал за талию, притянул, растягивая поцелуй на несколько долгих и сладких секунд…

— Спокойной ночи, Саша.

И она исчезла в темном проеме двери, щелкнув тяжелым железным засовом изнутри. Постоял еще несколько секунд, прислушиваясь к ее шагам на лестнице, потом развернулся и пошел в обратную сторону. В ночь, которая теперь казалась чуть менее холодной.

На следующий день я отправился в кузницу на самой окраине Нижней Слободы. Дорогу знал — приходил сюда неделю назад делать заказ. Деревянное, почерневшее от копоти строение с высокой трубой, из которой валил густой серый дым. Воздух вокруг звенел от ударов молота по наковальне — ровных, мощных, как биение огромного сердца.

Я толкнул тяжелую дверь, обитую железом, и вошел внутрь. Воздух здесь был густым, обжигающе горячим, пропитанным запахом раскаленного металла, угольной пыли и пота.

Кузнец, мужик лет пятидесяти с обожженными, словно дубленой кожей обернутыми предплечьями толщиной с мою ногу, оторвался от горна, где что-то грелось до вишневого свечения.

Увидев меня, он коротко кивнул, бросил клещи и, не говоря ни слова, скрылся в темной подсобке за занавеской из грубой рогожи. Через минуту вернулся, неся длинный плотный сверток из грубой серой холстины.

— Готово, как заказывал, — сказал он хриплым голосом. — Попробуй.

Я взял сверток из его рук. Вес заставил мышцы предплечья и бицепса тут же напрячься, чтобы удержать. Развернул холстину, и ткань соскользнула на земляной пол.

Секира лежала на тряпье, и первый взгляд подтвердил — кузнец знал свое дело. Метровая рукоять из темного, плотного, тщательно промасленного ясеня, без сучков, с легким, почти неощутимым изгибом для лучшего хвата.

Массивный, широкий клинок с двумя полукруглыми лезвиями, отполированный до матового блеска. В нем тускло отражались угли горна.

Я обхватил рукоять обеими руками, поднял. Вес потянул вниз — ощутимо даже для моей силы.

Почти десять килограммов, как и договаривались. Пока тяжеловато для нынешнего меня. Но если выйду на пик Плоти Духа через месяц-два, мышцы укрепятся еще больше, связки станут как стальные тросы.

Тогда этот вес станет рабочим, идеальным для проламывания доспехов и костей. А пока это была хорошая нагрузка для тренировок. Лучше привыкать к ней сейчас, чем потом переучиваться.

Я сделал несколько пробных взмахов — не широких, а коротких, контролируемых, с остановкой в крайней точке. Воздух свистел вокруг секиры тонко и зло.

Мускулы спины, плеча и кора отзывались приятным глубоким жжением — сигналом о непривычной нагрузке. Кузнец оценивающе наблюдал, скрестив руки на мощной груди, его глаза следили за траекторией клинка.

— Баланс? — спросил он односложно.

— В норме, — ответил я, останавливая движение и опуская оружие. — Спасибо. Работа чистая.

Достал из внутреннего кармана кошелек, отсчитал и протянул оговоренную сумму серебром. Кузнец молча взял, взвесил на ладони, кивнул и сунул в карман кожаного фартука.

Потом достал из-под прилавка второй сверток — это был кожаный чехол на спину с широкими плечевыми лямками и системой креплений. Я надел его прямо в кузнице, почувствовав, как прочная, пропитанная воском кожа легла на плечи.

Зафиксировал секиру внутри, затянул ремни. Тяжесть равномерно распределилась по спине, не сковывая движений рук, становясь частью меня.

— Удачи, — буркнул кузнец, уже возвращаясь к горну.

— И вам, — ответил, поворачиваясь к выходу.

До вечера я тренировался на квартире. Без секиры, разумеется: отрабатывал плавные, но быстрые переходы между позами из третьей главы книжечки, концентрируясь не на силе, а на скорости циркуляции Духа. Чехол со спины, однако, не снимал, привыкая к его давлению, к необходимости держать корпус прямее, к чуть измененному центру тяжести.

Когда за окном начало смеркаться, окрашивая небо в сизо-лиловый цвет, я прекратил. Снял чехол, вынул секиру, поставил ее в угол, к стене у печки. Приготовил комнату: сдвинул тяжелый дубовый стол в центр, расставил стулья. Поставил кувшин с водой и глиняные кружки. Ровно в назначенное время, когда за окном окончательно стемнело, в дверь постучали.

Первым вошел Гриша в своем обычном потертом пиджаке, на плече висела сумка. Он оглядел комнату быстрым, цепким взглядом.

— Всех предупредил, — сказал он без предисловий или приветствий, голос был сухим и собранным. — Должны подтянуться в течение десяти минут.

За ним, почти следом, появился Петр. Он вошел так же тихо, как и двигался всегда — высокий, узкоплечий, с резкими, будто вырубленными из камня чертами лица и внимательными холодными глазами. Вошел, встретился со мной взглядом, коротко кивнул, выбрал стул и сел, положив ладони на колени.

Его Дух, ровный и плотный, на уровне поздних Вен, пульсировал стабильно и мощно — на уровне учеников академии Топтыгиных, которых я часто встречал на улицах в центре.

Я завербовал его первым, еще в январе, после того как втоптал в окровавленный помост на подпольном ринге за две минуты. Он проиграл без злобы, только с холодным любопытством в глазах. Это и привлекло.

Потом пришли Зина и Слава. Брат и сестра. Зина — коренастая, с коротко остриженными темными волосами и цепким, быстрым взглядом. Слава — повыше, тоньше в кости, но с таким же жестким выражением на лице.

Они работали телохранителями у купца Свешникова, чей обоз я сопровождал в начале февраля из Таранска. Тогда, на ночевке в дороге, за костром, мы разговорились.

Они устали от роли наемных щитов, от тупого стояния за спиной богача, хотели чего-то большего, чем просто охрана чужого богатства. Услышав мои намеки, заинтересовались.

Следом за ними ввалился Семен, заполнив собой дверной проем. Массивный, с бычьей шеей и руками, испещренными старыми белыми шрамами, он двигался с неожиданной для его габаритов легкостью.

Его Дух был на самом пике Вен, уже начинал сгущаться, готовясь к прорыву к Сердцу. Я нашел его… вернее, он нашел меня сам после того, как я побил его на ринге. И напал на меня сзади в подворотне, злой и униженный.

Я скрутил его без труда, уже не обязанный скрывать истинные силы, постаравшись не причинить серьезных повреждений. После этого хотел сломать что-нибудь и послать куда подальше. Но он вдруг встал на колени, сплюнул кровавую слюну и сказал хрипло: «Ты сильный. Я тоже хочу быть сильным — куда сильнее, чем сейчас. Покажи мне как, прошу! Я сделаю все что скажешь!»

Почти следом за Семеном, неслышно вошла Нина. Девушка, почти девочка на вид: тонкая, хрупкого сложения, с большими, слишком серьезными для ее лица серыми глазами и волосами цвета воронового крыла, собранными в тугой пучок.

Ее Дух — поздние Вены — горел внутри ровным, интенсивным Светом, без всплесков и шлаков. Я заметил ее на улице пару недель назад, почувствовав силу за квартал. Подошел, заговорил.

Она училась в городской академии, и ей уже прочили блестящее будущее на службе у Топтыгиных с таким-то талантом. Но она почему-то от всей души ненавидела Топтыгиных и не хотела иметь никаких дел с представителями рода. Причины не называла, но в голосе звучала личная, острая боль. Я не стал расспрашивать. Захочет — расскажет. Мое предложение — создать что-то свое, независимое, вне их системы, — зацепило ее сразу.

Последними, уже когда все сидели, пришли немного запыхавшиеся Дима и Коля. Парни с полотняной мануфактуры — крепкие, коренастые, с руками, привыкшими к тяжелой работе и кулачным дракам в цеховых разборках. У обоих Дух на твердых поздних Венах.

Они пришли сами, нашли меня через Пудова, сказали, что слышали про меня от общих знакомых с боев и хотят пригодиться мне хоть чем-то.

Все семеро сидели теперь в комнате вокруг стола. Петр, Зина, Слава, Семен, Нина, Дима, Коля. И Гриша, который стоял у двери, прислонившись к косяку. Как бы в стороне, но его присутствие здесь, его молчаливая наблюдательность тоже были знаком — знаком того, что это не просто сходка, а начало чего-то важного.

Никто не получал от меня денег, не давал клятв. Они оставались на своих текущих работах — охранниками, вышибалами, учениками, рабочими.

Все, что у них было от меня на данный момент, — это несколько долгих, откровенных разговоров. О силе, которая не для насилия над слабыми. О порядке, который строится не на страхе, а на уважении. О том, что можно быть не просто наемной силой или винтиком в чужой машине, а частью чего-то, что со временем может стать настоящей, признанной силой.

Это звучало как красивая, почти детская сказка на фоне грязной реальности Мильска. Но они поверили. Или, что вероятнее, очень хотели верить во что-то подобное. И этого пока хватало.

Я посмотрел на их лица — ожидающие, настороженные, но без страха. Решительные.

У меня не было для них сейчас ни золота, ни земель, ни титулов. Только слова, личный пример и тяжелая секира в углу. И сегодняшняя новость, которая станет первой проверкой их веры не в светлое будущее, а в меня, как в лидера здесь и сейчас.

— Все собрались, — сказал я тихо, и в комнате, где и до того было не особо шумно, наступила напряженная тишина, — Спасибо, что пришли. Есть кое-что, что нужно обсудить.

Я дал им пару секунд, чтобы осмотреться, оценить друг друга в этой новой, обстановке. По факту они все были знакомы друг с другом, но до сих пор как-то так получалось, что все вместе мы не собирались. Повода подходящего не было, и я не видел смысла звать их просто так.

Петр сидел неподвижно, его взгляд плавно переходил от человека к человеку. Зина и Слава то и дело бросали взгляды друг на друга, будто ища поддержки, и каждый раз после таких переглядываний их наполняла уверенность. Семен откинулся на стуле, его массивные руки расслабленно лежали на коленях, в глазах — спокойствие и, похоже, даже безразличие. Нина смотрела прямо на меня, ее лицо было сосредоточенным, как у ученика на важном уроке. Дима и Коля мялись, явно чувствуя себя немного не в своей тарелке, но стараясь этого не показывать.

Я начал без вступлений, срезая напряженное ожидание.

— Через три дня — сходка глав всех банд Мильска. Одна из главных тем — банда Сизых Воронов. Их выдавили из Морозовска после внутренней резни, теперь они метят сюда, ищут новую кормушку.

Петр нахмурился, его тонкие брови сошлись. Нина замерла, только ее пальцы слегка сжались. Семен скептично хмыкнул.

— На сходке будут решать: драться с ними всем миром или пустить, договорившись о долях, — продолжал я. — Но итог будет один и тот же, что бы ни решили. Если пустят, Вороны, вмиг став сильнейшей бандой Мильска, тут же позарятся на самый жирный кусок. И после того как они возьмут свое, начнется дележ оставшегося. Если не пустят и начнется открытая война — в сражении кто-то потеряет больше бойцов, кто-то меньше. И после победы над Воронами, когда все будут ослаблены и в крови, начнется тот же дележ, в котором оставшиеся в силе будут жать пострадавших.

Я встретился взглядом со всеми по очереди, давая понять, что это обращение лично к каждому.

— В этой грызне, в этой мутной воде будет наш шанс. Мы выйдем на большую сцену. Как отдельное подразделение внутри Червонной Руки. Будем брать задачи, которые дадут влияние и вес. Покажем всем, что мы эффективны, быстры, сильны. Привлечем внимание. Чтобы не только в нашей банде — во всем подполье города о нас узнали. Чтобы каждый боец, каждый сильный парень или девушка, которые устали от старых порядков, от тупой жестокости и бесперспективности, услышали про нас. И задумались.

Пудов у двери едва заметно кивнул. Его глаза, обычно бегающие, сейчас стали неподвижными — он явно уже просчитывал варианты, каналы информации, слабые места.

— Если проявим себя хорошо, — сказал я, делая акцент на этом слове, — и заработаем достаточно и денег, и уважения, появится реальная возможность для развития. В том числе даже возможность купить духовные эликсиры.

Эликсирами назывались особые препараты, которые гнали из духовных трав. Они стоили в десятки раз дороже пилюль, но для Магов их эффект сложно было переоценить.

Они не давали моментальной вспышки энергии, как пилюли, но ускоряли накопление Духа и развитие Вен и Сердца в разы, а то и в десятки раз на долгие часы и даже дни.

Правда, постоянное или чрезмерное их использование было чревато застоями в будущем. Поэтому даже Топтыгины, хотя в теории, наверное, могли себе это позволить, не заливали своих Магов эликсирами до умопомрачения.

Но так как никто из этих ребят эликсиров даже в глаза никогда не видел и у них не было возможности к ним привыкнуть, для быстрого повышения сил отряда это было бы хорошее подспорье. Вопрос был «только» в стоимости эликсиров.

Молчание продлилось еще несколько секунд, а потом его прорвал неуверенный голос Коли.

— Выскочками прослывем, — выдохнул он. — Сильно высунемся — нас же и срежут первыми. Как назойливых мух. Кому мы нужны — новоявленные, без связей, без тылов?

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, Коль, — тут же резко парировала Зина, и ее голос был отточенным и быстрым, как удар клинка. Она повернулась к нему, сверкнув глазами. — Какой тогда был смысл вообще нам собираться и идти с Сашей? Я не хочу до старости охранять обозы, я не для этого столько тренировалась.

— Верно, — поддержал ее брат, Слава. Его голос был чуть спокойнее, но не менее твердым. — Если мы покажем настоящий класс, если будем делать то, чего другие не могут — к нам потянутся. Сильных уважают. Если не будем строить из себя выскочек, никто и не подумает на нас катить бочку.

— Мне интересен практический аспект, — тихо, но очень четко сказала Нина. Она сидела, по-прежнему почти неотрывно глядя прямо на меня. — Какие именно задачи мы будем брать? Конкретные. Чтобы нас заметили, но при этом не раздавили сразу, как только поднимем голову. Нужен первый ход, который заявит о нас, но не сделает главной мишенью.

— Согласен, — кивнул Петр. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Не стоит идти сразу и браться за прессинг торговцев и лавочников. Лучше, например, перехватить груз, на который положила глаз другая банда. Или отбить временно занятый кем-то склад.

— Или разобраться с какой-нибудь бандитской шелупонью, с бандой-однодневкой, которые сто процентов будут появляться из-за общей кутерьмы, — добавил Семен. — Устроить показательную чистку. Быстро, жестко, на глазах у всех. Чтобы запомнили, как мы работаем.

— Надо ко всем этим сценариям подготовиться заранее, — продолжил Петр. — Отработать возможные варианты, решить, кто на какой позиции будет. Нас не так много, и, хотя каждый на поздней или выше стадии Вен, плюс сам Саша, который уже на Сердце, это даже близко не гарантирует успех, если будем пытаться брать все нахрапом.

Обсуждение закрутилось само, подхваченное их энергией. Я слушал не перебивая, оценивая ход их мыслей. Петр и Нина мыслили стратегически, искали системный подход. Зина и Слава — агрессивно, напористо, но с интуитивным пониманием рисков и психологии улицы. Дима и Семен искали конкретику, приземленные варианты. Коля еще немного побубнил что-то про риски, но его уже почти не слушали.

Они брали инициативу, а не просто кивали. Хорошо. Значит, верили не только мне на слово, но и в саму идею, чувствовали в ней свое место.

Значит, они будут вкладываться по-настоящему. Эликсиры — сильный, правильный стимул. И не только для этих семерых. Если получится их достать, даже слухи о том, что ребята из моего отряда могут себе такое позволить, заставят пару человек со стороны Ратникова или из других банд серьезно задуматься о переходе.

— Ладно, — сказал я, перекрывая нарастающий гул голосов. — У вас есть три дня. Подумайте сами. Каждый. Пока что сами по себе. После сходки встретимся еще раз, все обсудим подробнее и уже начнем тренировки.

Я встал. Это был четкий, недвусмысленный сигнал — обсуждение окончено.

Ребята тоже начали вставать и потихоньку расходиться. Прощание, правда, после такого резкого начала встречи вышло немного сумбурным и скомканным.

Пожалуй, в будущем все-таки лучше будет не звать их вот так, всего на полчаса, просто чтобы сообщить важные новости. Но менять планы я не хотел, к тому же до сходки, пока не станут понятны сроки и итоговое решение по Воронам и рейду на Зверя, смысла рассуждать о чем-либо было не так уж и много.

Последним ушел Гриша, и я остался один в опустевшей комнате, где воздух еще хранил тепло их дыхания и энергию невысказанных планов. Вернув стол на место у стены и убрав стулья, которые специально натащил ради таких вот встреч (самому мне они, разумеется, были не нужны в таком количестве), я занялся тренировками. Надвигающиеся перемены и новые вызовы заставили меня выкладываться куда больше обычного, и лег я лишь во втором часу, полностью вымотанный.

Теперь оставалось только дождаться сходки банд.

Три дня спустя, когда солнце стояло в зените, я вошел в «Косолапого Мишку». Гул приглушенных разговоров стих на секунду, когда я переступил порог, потом возобновился, но уже тише.

Червин стоял у стойки, ловко поправляя одной рукой пряжку на своем длинном черном плаще. Рядом стояла Роза. Они были уже полностью готовы.

— Вовремя, скоро выходим, — заметил Червин, кивком оценив мое появление.

— Не люблю опаздывать, — ответил, останавливаясь рядом, чувствуя, как на меня смотрят со всех углов зала.

Мы ждали еще минут десять в почти полном молчании. Червин что-то негромко сказал Марку, который тоже присутствовал, но на сходку допущен не был, так что просто сидел за столиком неподалеку от бара. Роза неподвижно смотрела на входную дверь.

Наконец та распахнулась, впустив троих человек. Ратников вошел первым, за ним, как тени, Роман и Клим — широкоплечий, с лицом, на котором читалось хроническое недовольство миром.

Ратников остановился прямо перед нами, не приближаясь. Его взгляд скользнул по Червину, по Марку, по Розе, оценивая, и наконец задержался на мне. На меня он смотрел дольше, чем на остальных.

— Иван Петрович. Марк. Роза. — Его голос был ровным, без единой шероховатости. Затем он плавно повернул голову ко мне: — Александр. Рад видеть в строю. Нам понадобятся все силы.

Он улыбался тонкими, напряженными губами. Но его глаза не улыбались. Более того, в них не было привычного раздражения или презрительного снобизма. Была холодная, сконцентрированная злоба, направленная лично на меня.

Это было странно. Что-то изменилось с нашей последней встречи где-то три недели назад. Он явно был зол не просто на мое растущее влияние, а лично на меня. Но думать об этом, копаться сейчас было некогда и опасно.

Впрочем, забывать тоже не стоило.

— И я, Олег Степанович, — ответил ему, кивнув с той же нейтральной, ни к чему не обязывающей вежливостью. — Всегда готов внести вклад.

Червин бросил короткий взгляд на нас обоих, заметив этот обмен, но ничего не сказал вслух. Только его пальцы слегка постучали по стойке.

— Пора, — просто произнес он, отталкиваясь от стойки, и первым двинулся к выходу не оглядываясь.

Мы вышли на улицу, образовав нестройную, но четко разделенную группу. Червин, я и Роза шли впереди плотным треугольником. Ратников и Клим — сзади, отстав на три шага. Я чувствовал взгляд Ратникова, пристальный и тяжелый, между лопаток. Он явно был настроен куда более агрессивно, чем раньше.

Мы прошли вглубь портового района, к реке. Улицы здесь были шире, но грязнее, пахло рыбой, дегтем и гниющими отбросами. Наконец свернули к одному из старых кирпичных складов у самых причалов — массивному, мрачному зданию с заколоченными окнами и большими двустворчатыми воротами.

У ворот, за которыми угадывалось огромное, темное, пустое пространство, стояли двое караульных. По зеленым потрепанным повязкам на рукавах я узнал бойцов банды Семи Соколов — контроллеров на таких сходках, сильнейших в городе. Они молча, лишь кивнув Червину и скользнув оценивающими взглядами по остальным, отодвинули тяжелый засов и пропустили нас внутрь.

Склад был огромным. Высокий потолок терялся в темноте, из которой свисали на длинных цепях несколько керосиновых фонарей, отбрасывающих на стены и пол прыгающие, неровные тени.

В центре, на расчищенном пространстве, воткнутые в тяжелые чугунные основания, стояли шесты с полотнищами. Флаги. Шесть шестов. Шесть основных сил, деливших город.

Наш — алый стилизованный кулак на выгоревшем сером поле. Червонная Рука.

Рыжий хищный лис на угольно-черном фоне — Лисий Хвост. Те самые, кто два с половиной года назад возглавил то кровавое нападение.

Скрещенные мясницкие крючья на грязно-желтом поле — Обжорный Крюк.

Черная воронка на тускло-синем — Тихий Яр. Они и Крюк тогда тоже участвовали: ударили по флангам, добивали раненых.

Серебряное веретено на темно-зеленом — Веретенники. Союзники, пусть и запоздалые. Они пришли на помощь тогда, сумев отбить хоть кого-то.

И последний, самый внушительный, — семь черных острокрылых птиц, летящих клином, на алом, как кровь, поле. Семь Соколов. Сильнейшие. Их глава был единственным в подполье города, кто достиг пика Сердца Духа.

Возле флага Веретенников уже стояла небольшая группа из шести человек. Глава, долговязый сутулый мужчина по прозвищу Весло, молча кивнул Червину. Червин ответил таким же коротким движением подбородка. У флага Обжорного Крюка тоже уже были люди — пятеро, как и нас, во главе с толстяком по кличке Борщ, который что-то жевал, не обращая на нас внимания.

Мы заняли позицию у нашего шеста. Я встал чуть позади и левее Червина. Роза встала с другого бока. Ратников с Климом — чуть поодаль, слева от нас.

Раскол был виден невооруженным глазом даже в такой расстановке. Это заметят все, кто имеет глаза. Впрочем, это ни для кого не было секретом, так что как будто бы и плевать.

Остальные банды подтянулись в течение следующих пятнадцати минут, каждая занимая место у своего флага. Тихий Яр представили четверо: угрюмые мужчины в темных, выгоревших на солнце плащах. Семь Соколов выставили семерых. Насколько я понял, собственно, именно тех, в честь кого была названа банда.

Я активировал духовное зрение на мгновение — быстрый, осторожный скачок, чтобы не привлечь внимания, — и тут же деактивировал. Глава, Павел Лядов, действительно был на пиковой стадии Сердца. Невероятно плотный, компактный сгусток силы в груди выглядел действительно очень внушительно. Из оставшихся шести двое были на поздней стадии и четверо — на средней.

Лисий Хвост вошли последними, как будто намеренно задерживаясь для эффекта. Их было шестеро. Во главе Евгений Лисицын — высокий, сутулый, с острым лицом и постоянной улыбкой откровенно желтых зубов. Он сразу бросил долгий взгляд на наш флаг, на Червина, и его улыбка стала шире.

Лядов, убедившись, что все на месте и все его слушают, поднял руку. Его голос, низкий и ровный, без напряжения заполнил все уголки холодного склада.

— Начинаем, — сказал он без расшаркиваний. — Сначала личные споры. Кто имеет претензии — говорит. Остальные слушают и решают.

Правила были просты и всем известны. Личный спор — это когда одна банда открыто обвиняла другую в нарушении неписаных законов улицы, в подставе, в краже добычи или клиентуры. Остальные выступали судьями, арбитрами. Но судьи здесь были сами заинтересованы, а правым считался не тот, кто прав по факту, а тот, у кого в данный момент оказывалось больше прямой силы или поддержки среди остальных.

Как было тогда, два года назад. Червин, едва оправившийся от ран, еще с забинтованной культей, пришел сюда и обвинил Лисий Хвост в вероломном нападении. Но против него на той сходке были уже трое — Лисий Хвост, Обжорный Крюк и Тихий Яр. Половина «суда».

Ему даже не дали договорить по существу. Сказали: «некоторые вещи надо просто принять, Иван. Таковы правила игры». Справедливость. Человеческая честность. Здесь этого нет и никогда не было.

Я перевел взгляд на Лисицына. Тот уже делал шаг вперед, его желтая улыбка не сходила с лица. Червин рядом со мной замер, его единственная рука сжалась. Желваки на челюсти запрыгали.

— У меня есть претензия, — голос Лисицына был нарочито громким, рассчитанным на то, чтобы сходу задавить оппонента. — К Червонной Руке. Лично к Ивану Червину. Обвиняю в краже дома.

В толпе банд пробежал негромкий, но ощутимый гул. «Кража дома» — это было серьезное нарушение. Это когда ты переманиваешь к себе лавочника, ростовщика или торговца, которого уже крышует и берет под защиту другая банда. Фактически — объявление экономической войны.

— Конкретнее, — бросил Лядов со своего места, не глядя на Лисицына.

— В феврале на постоялый двор у Сиверского брода напало полчище крыс-Зверей. Мои люди, которые сопровождали нескольких купцов, находившихся под моей защитой, должны были их эвакуировать, обеспечить безопасность. Но банда Червина примчалась первой, воспользовавшись суматохой. Они разогнали крыс и сразу, пользуясь моментом, уверили всех торговцев на том дворе, включая моих, что теперь их безопасность — исключительное дело Червонной Руки. Мои бывшие подопечные теперь исправно платят им, а не мне. А когда мои ребята позже попытались… вежливо напомнить о старых договоренностях, их встретили не словами, а дубинами. Это явная, наглая кража.

Я слушал, глядя прямо перед собой, сохраняя лицо каменным. Все было примерно так, как он сказал. За исключением всех ключевых деталей. На постоялом дворе в тот момент были и те торговцы, которых крышевала Червонная Рука, так что не вмешаться мы не могли. А после того, как наш отряд расправился с двумя третями стаи крыс при примерно равной численности с отрядом Лисьего Хвоста за счет отчаянного напора и принятого риска, торговцы, «принадлежащие» Лисицыну, сами попросили нашей постоянной защиты.

Такая смена «крыши» уже не считалась чем-то запретным, тем более что, насколько мне было известно, те торговцы предложили Лисицыну немаленький откуп.

Но на этом «суде» такие детали не имели ни малейшего значения. Имело значение только то, что Лисий Хвост потерял стабильный доход. И теперь, прикрываясь «справедливостью», хотел вернуть его обратно.

Я видел, как плечи Червина напряглись, как его рука потянулась вперед, чтобы жестом прервать эту ложь. Он уже открывал рот, кожа на скулах побелела от сдерживаемой злости.

Было очевидно, что сейчас должен был начаться спор с приведением аргументов, итогом которого будет голосование «судей», для которых ни один из озвученных фактов не будет играть роли. В отличие от выгоды в поддержке той или иной стороны конфликта.

С другой стороны, это была идеальная возможность для меня заявить о себе, переведя противостояние из обычного спора к столкновению личностей: моей и Лисицына, который прекрасно знал, кто я такой, и вряд ли был доволен тем, что у его старого врага вдруг появился настолько многообещающий протеже.

Так что я шагнул вперед раньше Червина. И на самом деле, помимо этого расчета, мной двигала еще и другая эмоция. Злоба.

Я не присутствовал при нападении Лисьего Хвоста, Обжорного Крюка и Тихого Яра на Червонную Руку два с половиной года назад. Но за четыре месяца, что я общался с ребятами из банды, успел наслушаться историй о том, как это было.

Каждый из бойцов Червина и даже некоторые из бойцов Ратникова мной воспринимались уже как хорошие приятели, а то и как члены не прямо очень дружной, но все-таки единой семьи, чьи проблемы были моими проблемами, и чья боль была моей болью. Поэтому рожа Лисицына, тем более когда он так нагло врал и коверкал факты, не могла не вызвать у меня жгучее желание засветить в его желтые зубы.

В буквальном смысле сделать это было для меня пока что невозможно. Даже если опустить вопрос того, что за ним стояли бойцы его банды, сам Лисицын был не слабее Червина, и мне пока что с ним было не тягаться.

Но возможности побить главу Лисьего Хвоста на «юридическом» поле сходки я упускать не собирался.

— Это ложь! — Мой голос ударил под высокие потолки склада — резкий, без тени сомнения. Я не сдерживал злобу, позволил ей литься свободно, демонстрируя по полной юношеский жар, который большинством присутствующих будет восприниматься однозначно: как слабость. Я смотрел прямо на Лисицына, не отрываясь, и указал на него пальцем: — Лживая, подлая сказка от лживого ублюдка!

Тишина повисла густая, тяжелая. Лисицын притворно приподнял брови, изобразив оскорбленное достоинство, но уголки его тонких губ дернулись. Он этого и ждал — эмоций, срыва. И то, что «младший Червин» сорвался вместо «старшего», для него мало что влияло.

— Мальчишка, — с нарочитым сожалением произнес он, обращаясь уже к Лядову. — Горячая кровь. Не понимает, куда влез. Оскорбляет главу на сходке, куда его, по сути, просто привели поглядеть. За это надо ответить.

Роза схватила меня за локоть сзади, ее пальцы впились в мышцу.

— Саша, назад, — прошипела она, и в голосе была не просьба, а приказ. — Ты играешь в его игру.

Я резко дернул рукой, высвобождаясь. Играл роль, отчасти не играя.

— Я готов отвечать! — крикнул, снова словесно набрасываясь на Лисицына, игнорируя Розу. — Готов сразиться с любым псом, которого ты пошлешь! Чтобы все увидели — мои слова не пустой треп! Это злость! Злость на ублюдка, который едва не убил моего отца! Она здесь! — Я ударил себя кулаком в грудь. — И она вырвалась! Я не собирался оскорблять глав. Я высказал правду о том, кто ты есть!

Смесь правды и расчета. Дать им поединок, которого они всегда хотят. Но обставить его не как наказание за нарушение, а как спонтанный вызов, брошенный в припадке сыновней ярости. Как слабость молодого и глупого. Они клюнут на слабость.

Лисицын не заставил себя ждать. Его глаза блеснули, как у хищника, уловившего запах крови.

— Слышали? — Он развел руками, обращаясь к Лядову, к Борщу из Крюка, к другим. — Вызов принят. Парень хочет крови — он получит ее. Что думаете?

Борщ, глава Крюка, хрипло фыркнул. Его жирное, обветренное лицо расплылось в ухмылке.

— А почему нет? Развлечемся. Драка чистит воздух лучше всяких слов. Давно не было зрелища.

Представитель Тихого Яра, худой мужчина с бесцветными глазами и впалыми щеками, молча кивнул, его взгляд скользнул по мне — оценивающе и безразлично.

Все взгляды перешли на Павла Лядова. Тот стоял у своего флага с вышитыми соколами, его лицо было каменным, без эмоций. Он смотрел на меня долго, потом перевел взгляд на Лисицына.

— Правила кровного боя известны. Допустимо использование любого оружия, за смерть или увечья никто не понесет ответственности.

Он обвел взглядом остальных глав. Кивки. Молчаливое согласие. Для одних — шанс убрать «выскочку». Для других — просто зрелище.

— Выдели бойца, Женя, — коротко бросил Лядов Лисицыну.

Я расстегнул кожаные крепления на спине. Послышался шуршащий звук. Десять килограммов холодного, матового металла и темного, отполированного дерева легли мне в правую руку.

Сделал шаг вперед, на свободное пространство между флагами.

Лисицын обернулся к своей группе. Кивнул одному из своих людей, едва заметным движением подбородка. Тот вышел вперед без суеты, расчистив себе путь плечом.

Это был молодой мужчина, невысокий, но широченный в плечах и груди, будто его вырубили из цельного камня. Короткие черные волосы стояли ежом. Его лицо было скуластым, с плоским лбом и цепким взглядом серых глаз. Этот взгляд скользнул по мне — быстрый и профессиональный. Оценил стойку, хватку на секире, расстояние между нами, положение ног. Ничего лишнего, только расчет.

— Алексей, — представил его Лисицын, и в голосе прозвучала откровенная гордость. — Не сын, конечно. — Он бросил насмешливый взгляд на Червина, явно намекая на то, что и наше родство было подделкой. — Но я вкладываюсь в перспективную молодежь. В двадцать шесть — уже почти средняя стадия Сердца. Не то что некоторые выскочки, которые из грязи да в князи рвутся, не зная своего места.

Я активировал духовное зрение. Картина подтвердила слова. В центре груди Алексея горел сгусток Духа. Начальная стадия, как у Марка или Романа, но более плотная и ровная.

— Он будет твоим противником, — продолжил Лисицын, снова обращаясь ко мне с фальшивым, сладковатым снисхождением. — Старшим драться с младшими не к лицу, но он преподаст тебе урок. Как вести себя на сходке. И в жизни. Чтобы потом не лез, куда не просят.

— Тогда давай решим и наш спор этим боем, Евгений, — сказал вдруг Червин, делая шаг вперед, в мою сторону. — Если твой Алексей победит — мы отказываемся от тех купцов с постоялого двора. Они твои обратно. Без претензий и откатов.

Он сделал небольшую паузу. Лисицын насторожился, его брови поползли вверх, глаза сузились, вычисляя подвох, ища двойное дно.

— А если Саша положит твоего гения, — продолжил Червин ровным, безэмоциональным тоном, — ты отдаешь мне «Ситцевый ряд». Целиком. Без условий.

Вокруг послышался сдержанный, но ощутимый гул. «Ситцевый ряд» — это был не один ларек, а целый магазин готовой одежды в довольно оживленном квартале.

Прибыльное, устоявшееся дело с историей. Оно явно стоило дороже, чем несколько мелких торговых предприятий, хотя и не очень намного. Но тем не менее. Фактически, этим предложением уже Червин бросал вызов Лисицыну, как бы говоря: «Если ты так уверен в своей победе, то тебе ничего не будет стоить сделать даже такую большую ставку».

Лисицын замер на секунду, его лицо стало непроницаемой маской. Взгляд метнулся к Алексею, потом ко мне, снова к Алексею. Уверенность в своем бойце боролась с алчностью и внезапной осторожностью.

Но математика была на его стороне: Алексей на начальном, но крепком Сердце, проверенный боец банды. Я — мальчишка, сумевший, по слухам, убить грабителя на том же раннем Сердце, но с трудом, к тому же с помощью других. А с тех пор я так ни разу и не сошелся в реальном бою с кем-то из Магов на Сердце. Так что «обновленных данных» о моей реальной силе у Лисицына не могло быть.

Да и кто бы поверил, что парень в восемнадцать достиг того же уровня силы, что и другой, по-настоящему редкий талант в двадцать шесть. Риск казался минимальным, а выигрыш — жирным.

— Идет, — выдохнул Лисицын, и его лицо снова расплылось в широкой, жадной ухмылке. Он уже, видимо, мысленно прикидывал, куда потратит доходы с наших бывших купцов. — Только потом не вздумай отказываться от слов, калека. При всех сказал — при всех и ответишь.

— Взаимно, Евгений, взаимно, — огрызнулся Червин, кивнул мне и вернулся к Розе.

Лисицын наклонился к Алексею, прикрыв рот ладонью, и что-то быстро прошептал ему на ухо. Тот слушал, не меняя каменного выражения лица, лишь коротко и четко кивнул, как солдат, принимающий приказ.

Потом Алексей пошел ко мне. Вышел на пустое пространство, остановился в десяти шагах от меня. Он оказался всего на пару пальцев выше, но его плечи были раза в полтора шире моих, грудь была массивной плитой под простой холщовой рубахой, шея — коротким, мощным столбом.

В его позе не было суеты, лишнего движения, только плотная мощь. Он выглядел как камень, который можно сбросить с утеса, и он не разобьется, а проломит землю.

Затем его руки опустились к бедрам, к двум кожаным чехлам. Раздалась пара сухих, отчетливых щелчка застежек. Он вытащил два молота.

Не боевых узких и вытянутых клевцов, как я видел у некоторых бойцов других банд, а тяжелых, похожих на кузнечные. С массивными, чуть скошенными стальными головками на коротких, утолщенных к концу дубовых рукоятях, обмотанных для сцепления промасленной кожей. Каждый — килограмма по три-четыре, не меньше. Он провернул их в ладонях одним плавным движением запястий, и мышцы предплечий сыграли под кожей, как переплетенные стальные канаты.

— Ничего личного, — сказал он голосом, лишенным злобы или злорадства.

И бросился вперед.

Без сигнала, без объявления. Ноги Алексея оттолкнулись от пола с резкостью и силой, которые казались несовместимыми с его массой. Доски под ним слегка прогнулись и заскрипели.

Я не отступил. Встретил его, сделав шаг навстречу, вложив вес тела в движение. Секира в моей руке описала короткую, рубящую дугу сверху вниз, прямо в центр его надвигающейся макушки. Расчет был прост и груб: заставить остановиться, поднять молоты для блока, войти в силовую борьбу, где длина моего оружия даст преимущество.

Но Алексей не остановился. Его тело дрогнуло, и он просто исчез с линии атаки. Не прыжок в сторону, а стремительное, почти призрачное смещение вбок где-то на полметра.

Воздух со свистом рассекло там, где он только что был. Секира с глухим стуком врезалась в деревянный пол, вырвав щепки и оставив свежий заруб.

А в тот же миг уже сбоку, на уровне моей головы, летел его правый молот. Прямо в висок.

Это явно была не просто скорость. Техника. Нечто похожее на ледяное покрытие сабли того бандита в степи. Или на фирменную кровавую накачку наших бойцов из Червонной Руки — разогнать кровь Духом, дать взрывной прилив силы.

Мысль пронеслась за долю секунды, обгоняя удар. Я рванул древко секиры вверх, вырывая лезвие из пола, но времени на полноценный замах не было. Только на блок. Перехватил рукоять двумя руками, выставил ее как барьер между летящим металлом и своей головой.

Удар пришелся в середину древка, чуть ниже моих рук. Прочное, промасленное дерево выдержало, не расколовшись. Волна удара передалась в ладони, запястья, плечи. Меня отбросило, ноги поехали по неровному полу. Я отшатнулся на два шага назад, инстинктивно гася инерцию, чувствуя, как дрожь гаснет в руках.

Алексей не дал опомниться. Он уже ринулся вперед снова — прямым, давящим напором, как таран. Я занес секиру для широкого горизонтального удара, целясь ему в ребра, пытаясь использовать длину.

Но в последний момент, когда лезвие уже пошло в движение, его тело снова исчезло с траектории секиры. И почти сразу же, после шага обратно в зону удара, его левый молот начал короткую, коварную дугу снизу вверх — прямо мне в подреберье.

Мы обменялись еще парой быстрых и жестоких ударов. Я атаковал широкими, рубящими дугами, стараясь держать дистанцию. Он ускользал тем самым взрывным смещением, которое разрывало логику боя, и контратаковал короткими, мощными выпадами своих молотов.

Мои удары секирой либо шли в пустоту, разрезая воздух, либо встречали жесткий, точный блок, от которого по рукам отдавалась глухая костная дрожь. Его удары я парировал перехватом древка. Меня уже не отбрасывало — после первого раза я был готов к его силе, — но это все равно было не слишком приятно.

И все же с каждым обменом я видел больше: ловил детали, использовал духовное зрение, чтобы оценить его технику. Взрывной импульс Духа, перенаправляемый из Сердца в мышцы ног на долю секунды. А после требовалась микроскопическая пауза, чтобы перераспределить силу обратно, стабилизировать стойку.

И он всегда смещался в одну сторону — вправо от линии собственной атаки. Привычка или слабость на левом фланге, которую он компенсировал.

Если я заставлю его сместиться в заранее выбранную зону, где мое оружие все еще сможет его достать…

Я снова пошел в атаку. Резким, режущим горизонтальным взмахом целясь в уровень его пояса, схватив секиру чуть ближе к лезвиям.

Алексей среагировал предсказуемо. Его тело дрогнуло, мышцы ног напряглись, и он рванулся вправо, уходя с линии атаки. Его молоты уже начали подниматься, готовясь к контратаке.

В тот самый миг, когда смещение завершилось и он замер, я слегка разжал пальцы. Древко проскользило вперед в ладонях. И только когда пальцы достигли утолщения у хвоста, я снова сжал их, резко увеличив радиус атаки сразу сантиметров на сорок-пятьдесят.

Лезвие, которое должно было пройти в паре десятков сантиметров от него, внезапно оказалось у груди Алексея.

Его глаза, до этого холодные и сосредоточенные, расширились на долю секунды. Он не ожидал такого. Не ожидал, что дистанция изменится так фатально. Молоты взметнулись вверх, скрестились перед грудью в последнее мгновение, принимая удар на стальные рукояти.

Клинок секиры врезался в их перекрестье с металлическим воем. Раздался скрежет, брызнули искры. Но сила удара была не той, что он ожидал. Это был тупой, сокрушающий импульс, чистая мощь поздней стадии Плоти Духа, умноженная на метровый рычаг.

Его отбросило в сторону. он потерял равновесие, сделав два неуклюжих, спотыкающихся шага назад, а пятка наткнулась на глубокую выбоину в полу. В тот же миг я был уже перед ним.

Не дал ему перевести дух, прийти в себя. Секира снова пошла в дело. Но теперь это были не широкие взмахи, а короткие, мощные рубящие удары сверху, сбоку, снизу, сыплющиеся градом.

Алексей отбивался, поднимая молоты, но защита была сломана, ритм потерян. Он попытался сместиться снова — я уже ждал этого: шаг вперед был рассчитан так, чтобы перекрыть его обычный вектор отскока. Он появился в трех шагах левее — и я уже был там, а секира опускалась на него с высоты.

Он судорожно отбил этот удар, скрестив молоты над головой, но следующий, почти без замаха, пришелся прямо по головке его правого молота. Оружие вырвалось из онемевших пальцев, отлетело в темноту у стен, пронесясь над головами Веретенников, и грохнулось о пол.

Алексей отшатнулся, поднял оставшийся левый молот, чтобы блокировать следующий удар — горизонтальный, направленный ему в живот. Но один молот — это не два. Площадь блока меньше. Прочность меньше. Баланс — нарушен.

Мой клинок встретил сталь. На миг они замерли, упираясь друг в друга. Потом я вдавил секиру вперед, вложив в движение всю силу ног, спины, плеча. Стальная головка молота не выдержала. Ее отбросило, клинок соскользнул, потеряв значительную часть силы и слегка провернувшись, но, все еще острый и неумолимо тяжелый, врезался ему в правый бок — чуть ниже грудной клетки, под ребра.

Я почувствовал, как ломаются кости под сталью, — серию коротких, жестких щелчков. В следующий миг Алексея отшвырнуло в сторону, как мешок. Он пролетел пару метров и рухнул, завалившись на левый бок.

Его лицо побелело, как бумага, изо рта пошла алая, пузырящаяся пена. Он был жив и, на самом деле, несмотря на кажущуюся серьезность травмы от попадания тяжеленной секирой в тело, смерть ему вряд ли грозила. Но его грудь судорожно ходила, дыхание было хриплым, прерывистым. С такой травмой не то что драться — стоять ровно было нельзя.

Тишину склада, густую и ошеломленную, разорвал визгливый, истеричный крик Лисицына:

— Вставай! Вставай, сука!

Алексей зашевелился. Его правая рука поползла по липкому от крови и пыли полу, пальцы цеплялись за щели, пытаясь найти опору. Он попытался приподняться на локте, но тело не слушалось, сдавленное болью и шоком.

Я подошел к нему, опустил секиру, воткнув ее лезвием в пол рядом. Наклонился, протянул руку — не для удара, а чтобы взять.

— Перестань дергаться, — сказал тихо, но так, чтобы мой голос был слышен в мертвой тишине зала. — Ты сделаешь хуже. Дыши ровно, если можешь.

Подхватил его под мышки, осторожно, стараясь не трясти, приподнял, чувствуя, как его мощное тело обмякло, стало еще тяжелее от боли и слабости. Он не сопротивлялся, только хрипел, и его глаза смотрели куда-то мимо меня.

Я повел его, почти неся, прочь от центра площадки, к нашему красно-черному флагу, к Червину. Голос мой звучал громко и ровно, когда заговорил снова, обращаясь уже ко всем собравшимся, к этому кругу каменных лиц.

— Здесь есть врач? Или хотя бы кто-то, кто может перевязать, пока он не истек кровью?

— Роза, займись им, — сказал Червин, не опуская взгляда с Лисицына. — Отведи к врачу. На наши. Чтобы ни у кого потом вопросов не было.

Роза кивнула, без лишних слов подошла, ловко перехватила у меня ослабевшего Алексея. Она поддерживала его крепко, но без грубости: одним движением перекинула его руку себе на шею, ее ладонь плотно легла на бок выше раны, прижимая.

Ее движения были отработанными, точными — видно, что имела дело с ранеными не раз. Алексей стонал сквозь стиснутые зубы, его лицо было землистого оттенка. Он пытался идти, спотыкаясь, но Роза несла основную тяжесть.

Лисицын смотрел на это, его челюсти двигались, будто он что-то пережевывал. Глаза были полны кипящей ненависти — и к нам, и к своему же бойцу, который подвел так публично и дорого.

Но он молчал. Сказать сейчас «не трогайте его» или «мы сами разберемся», значило бы признать слабость и мелочность. Так что он проглотил это, и было видно, как комок движется по его глотке.

С другой стороны, то, что я сразу, без попыток позлорадствовать или поиздеваться, попытался помочь Алексею, а Червин поддержал меня в этом, показывало нашу силу. Ведь мы могли себе позволить быть великодушными к поверженному.

В каком-то смысле это была даже не столько помощь, сколько демонстрация превосходства. И заставить Лисицына молча проглотить эту помощь — еще один удар, посильнее многих слов.

Червин дождался, пока Роза уведет Алексея, и медленно повернулся всем корпусом обратно к Лисицыну.

— Условия были ясны, Евгений, — сказал он ровно, без повышения тона. — «Ситцевый ряд». Когда передашь? Назови срок.

Все взгляды вновь притянуло к Лисицыну. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, костяшки белели. Его люди за спиной замерли, стараясь не встречаться глазами ни с кем.

— Завтра, — выдохнул он наконец. Слово вышло хриплым, скребущим горло. — К полудню. Пришлю человека с документами.

— Жду к полудню у себя в трактире, — коротко, без улыбки кивнул Червин.

Дело было закрыто.

Лисицын резко отвернулся, его взгляд на мгновение скользнул по мне, как раскаленная игла. В нем уже не было просто злобы или раздражения на выскочку. Было холодное, отложенное на потом обещание.

Теперь он меня точно возненавидел по-настоящему. Не как досадную помеху или чужого щенка, а как причину крупной материальной потери. Это был совершенно другой уровень вражды.

Я почувствовал на себе тяжесть других взглядов. Более расчетливых, более заинтересованных, более осторожных и, конечно же, более злых.

Отныне меня не посмеют недооценивать. Это плюс. Плюс к авторитету, к весу в любых переговорах.

Минус — спокойно стоять в тени, копить силы незаметно уже не получится. Каждое мое движение, каждое слово будут разглядывать под увеличительным стеклом. Каждую ошибку запоминать и использовать. Но не будь я к этому готов, то и не вышел бы вперед.

Больше после этого никто не стал выдвигать претензий к Червонной Руке. Остальные банды разбирали свои мелкие текущие споры: о границах крышевания на рынках, о спорных долгах между рядовыми членами, о каких-то стычках на окраинах.

Я слушал вполуха, одной частью сознания следя за словами, за тем, как кто стоял, кто с кем переглядывался, кто молчал в ключевые моменты. Другой частью — анализировал только что закончившийся бой, каждое движение Алексея, искал в памяти моменты, где мог действовать эффективнее.

Где-то через час, когда солнце за окнами склада окончательно село, все второстепенные вопросы иссякли. Наступила тяжелая, ожидающая тишина, которую снова нарушил Лядов.

— Теперь к главному. Предложение от Топтыгиных. Охота на Зверя с Камнем Духа в ельниках за Сиверкой. Они просят поддержки силами банд. Если согласимся — рейд через полторы недели, на убывающей луне.

Я мысленно приготовился к шуму, ропоту, открытым возражениям. Риск огромный, потери гарантированы даже при успехе. Зачем бандам лезть в такую мясорубку? Большинство, думал я, будет против.

Однако Лядов, сделав небольшую паузу, добавил:

— Семь Соколов участвуют.

Лисицын, все еще бледный от злости и унижения, выпрямился, в его позе появилась вызов.

— Лисий Хвост — тоже. Нам есть что доказать.

Он бросил взгляд в нашу сторону, но теперь это был взгляд не на меня, а на Червина, полный застарелой вражды.

Борщ почесал свой огромный живот, обдумывая.

— Обжорный Крюк — за. Добыча того стоит. Да и с Топтыгиными лучше не ссориться по таким поводам. Не та контора, чтобы отказывать.

Весло из Веретенников вздохнул тихо, но слышно, и кивнул.

— Веретенники присоединятся.

Я смотрел на Червина. Его лицо было каменным, ни один мускул не дрогнул. Рядом с ним так же молчал и представитель Тихого Яра — тот самый худой мужчина с бесцветными глазами и впалыми щеками, которого, кажется, звали Семен.

Четверо из шести — за, причем настолько безапелляционно. Неожиданно. Почему они все так легко согласились? Уж явно не из-за страха перед Топтыгиными.

Лядов медленно перевел свой взгляд сначала на Червина, потом на главу Тихого Яра.

— Иван. Семен. Ваше решение?

Роза вернулась, неслышно встав позади Червина, как тень. На ее правом рукаве, чуть ниже локтя, виднелось темное, еще влажное пятно — кровь Алексея.

Я сделал шаг назад, сблизившись с ней, и наклонился к женщине.

— Почему все так рвутся на убой? — спросил шепотом, глядя на напряженную спину Червина. — Топтыгины явно поставят нас в первые ряды. Как расходный материал, чтобы свои силы беречь. Глупость какая-то, даже за добычу. Звери явно столько не стоят, тем более что тело вожака наверняка себе заберут Топтыгины.

Роза не повернула головы. Ее ответ пришел таким же тихим шепотом, губы почти не двигались.

— Не в одних Зверях дело. Дело в месте. Зверь с Камнем Духа не просто так там сидит. Такие твари селятся только там, где сила Духа бьет из земли настоящим ключом. А где такая сила бьет, там и растения особые растут. Те самые травы, из которых алхимики гонят эликсиры. Он, этот Зверь, вместе со своей свитой стережет целое поле сокровищ. И по договору с Топтыгиными все, что банды найдут и успеют собрать во время операции, их. Наша добыча помимо официальной награды. Вознаграждение от клана — так, формальность, чтоб лицо сохранить. А настоящие, серьезные деньги будут с продажи этих самых трав. Каждая банда хочет урвать свой кусок. Потому и рвутся.

Это была совершенно новая информация, меняющая все на корню. Эликсиры. Те самые, что я хотел купить за бешеные деньги после того, как мы с ребятами из моего «отряда» заработали бы их на переделе власти после войны с Сизыми Воронами.

А тут вдруг оказывается, что в случае участия в рейде эти травы — самую дорогую из-за их редкости часть эликсиров — можно свободно собирать просто с земли? Это все меняло, в том числе и в моем отношении к участию в рейде. Потому что, очевидно, те травы, что найдем не мы, нам достанутся в лучшем случае поделенными на двадцать, а то и на пятьдесят долей после распределения ресурсов внутри банды.

Да, всё будут контролировать Топтыгины. Их Маги — настоящие, на уровне магических кругов — будут там руководить. Сильные. Опытные. Возможно, среди них будут те, кто знал о Звездном и о том, что у него был мальчик-помощник. Дмитрий Топтыгин — тот самый, кто забирал тела Звездного и его противника из леса после падения.

Правда, решение, участвовать нам или нет, предстояло сделать Червину. И, насколько я его знал, судя по тому, как долго он думал, он собирался отказаться. Пару минут назад меня бы это только обрадовало, но сейчас я сам не мог сказать, какой из вариантов будет желаннее.

Лисицын вдруг снова заговорил. Его голос теперь был не просто злым, а насмешливым, ядовитым, растягивающим слова для большего эффекта.

— Что, Иван? Задумался? — Он качал головой, обращаясь уже ко всем собравшимся, играя на публику. — Или твоя Червонная Рука стала слишком ценной, чтобы рисковать шкурой? После одной победы мальчишки возомнили себя неприкосновенными? Трусость, знаете ли, она как вонь. Распространяется. И отсюда уже несет на весь склад.

Я стиснул зубы до боли, но не двинулся с места. На этот раз не мог себе позволить своевольничать. Червин тоже стоял, опустив голову, будто разглядывая трещины на своих поношенных сапогах.

Плевать. Пусть лает. Его слова — просто фон, шум, чтобы вывести нас из равновесия. Если ответить, ввязаться в перепалку — это уведет от сути, затянет, заставит Червина оправдываться. Молчание сильнее.

Но тут справа шагнул вперед Ратников. Его лицо было искажено негодованием — слишком уж резким, чтобы быть настоящим, спонтанным гневом.

— Хватит этого! — его голос прозвучал резко, перекрывая насмешливое гудение Лисицына. — Червонная Рука не трусы! Мы не прячемся за спинами других!

Он повернулся к Червину, и в его жесте, в наклоне головы была показная почтительность подчиненного, который вынужден поправлять начальника.

— Иван Петрович, прошу прощения, что перебиваю вас и выступаю без спроса. Но терпеть такие обвинения — ниже нашего достоинства. От имени всех, кто верен нашему делу и хочет видеть банду сильной, заявляю: мы участвуем в рейде! Мы покажем, на что способны настоящие бойцы Червонной Руки! Мы не будем сидеть в норе!

В складе наступила тишина. Воздух стал густым и колючим. Все взгляды метались то на Ратникова, стоящего с высоко поднятой головой, то на Червина.

Это был резкий, почти неприкрытый вызов. Заместитель главы банды публично, при всех главах и их людях, принимал стратегическое решение, вынуждая главу либо молча поддержать его, либо открыто опровергнуть, показав раскол и признав слабость.

Я же смотрел на Ратникова сейчас даже не со злостью, а с удивлением. Зачем? Почему он так рвался вперед? Он же всегда был осторожным пауком, плел сети в тишине. Что он…

Мой взгляд поймал его. Там была холодная, хищная, откровенная злоба.

И я понял.

Он видел в этом рейде не риск и не выгоду, а возможность. Хаос настоящего боя. Столкновение со Зверем невероятной силы, неразбериху, чужих людей вокруг.

Идеальное место для «несчастного случая». Для того, чтобы я не вернулся из леса. Он объявлял о готовности вступить в бой не ради банды, не ради добычи трав. Он соглашался, чтобы избавиться от меня раз и навсегда. И он только что, публично и красиво, привязал Червина к этому решению.

Червин смотрел на Ратникова несколько долгих секунд. Его формальный заместитель, его племянник, загнал его в угол. Он медленно повернулся к Лядову. Его голос прозвучал глухо, но достиг каждого угла:

— Червонная Рука… присоединяется к рейду.

Лядов кивнул, коротко и деловито, не выражая ни одобрения, ни сожаления. Затем он перевел свой непроницаемый взгляд на последнего колеблющегося — на главу Тихого Яра, того самого худого, какого-то даже костлявого мужчину с бесцветными, словно вылинявшими глазами.

— Семен? Твое слово. За или против.

Тот молчал еще несколько секунд.

— Тихий Яр — да.

Его голос был тихим, сиплым, но каждое слово звучало отчетливо.

— Решение принято. Я передам Топтыгиным. Теперь по Сизым Воронам. Здесь решение должно быть единым. Либо пускаем их в город на определенных условиях, либо ставим ультиматум и готовимся к войне. Никаких полумер. Никаких промежуточных вариантов.

Борщ из Обжорного Крюка тут же фыркнул.

— А чего их, собственно, не пускать? Сила — она всегда к месту. У них глава на пике Сердца, еще трое на поздней стадии. Это ж какой кулак в город добавится. С такими соседями и Топтыгины с нами считаться больше станут. Мы же все тут не от хорошей жизни крутимся.

— Поддерживаю, — кивнул Весло из Веретенников. — Новая кровь, новые связи, новые идеи. Они с Морозовска. У них могут быть торговые каналы, поставки оружия, информация, которых у нас здесь нет. Даже с учетом того, что их оттуда турнули. Это выгодно.

Сходка завершилась часа через полтора. Лядов вместе с тремя бойцами (двое других унесли Григория), подведя итог и сказав последнее слово, развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь.

Остальные тоже стали постепенно расходиться, переговариваясь вполголоса. Слышался смешок Борща, сдержанное ворчание Весла. Лисицын что-то яростно шептал своему заму, кивая в нашу сторону.

Я отделился от нашей группы прямо у широких ворот склада. Свет фонаря на стене падал желтым пятном на утрамбованный снег.

— Завтра, — коротко бросил Червин мне в спину. — Обсудим детали утром. В трактире.

Он не спрашивал, приду ли. Сейчас ему было нужно одно: остаться наедине со своими мыслями, переварить все произошедшее, оценить новый расклад сил, который стал еще сложнее после этого вечера.

— До завтра, — ответил я и кивнул ему, затем Розе.

Она ответила кивком. Ратников с Климом уже растворились в вечерних улицах, даже не обернувшись.

Я свернул вправо — на узкую немощеную улочку, ведущую к Ткацкому переулку. На этот раз, когда я постучал в квартиру, внутри послышались шаги, потом — щелчок засова.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось усталое лицо Гриши. Он был в жилете поверх мятой рубашки, волосы взъерошены, на переносице красовалось пятно от чернил.

— Собери всех, — сказал я сразу, без приветствий. — Сегодня к полуночи у меня на квартире. Как в прошлый раз.

Он не спросил «зачем» или «что случилось». Просто коротко и деловито кивнул.

— Все будут.

— Хорошо.

Развернулся и пошел обратно. Слышал, как он вздохнул, и за моей спиной щелкнул засов.

Немедленные дела на этом кончились. Тренироваться сейчас не было ни малейшего желания — настроение совершенно не то. Нервы были напряжены до предела от необходимости каждую секунду анализировать слова, выражения лиц, просчитывать намерения и скрытые мотивы. Эта усталость была глубже физической, она сидела где-то в костях черепа, за глазами.

Так что я просто пошел куда несли ноги. Город вокруг жил своей обычной жизнью, не подозревая о закулисных договоренностях и будущей крови. В окнах домов мелькали огни, из труб вился густой, сладковатый дым печного отопления.

Редкие прохожие кутались в пальто и шали, спешили по своим делам. Я шел среди них, но был от них будто отделен невидимой стеной. Я не замечал улиц, не слышал обрывков разговоров. В голове безостановочно, по кругу, прокручивались одни и те же мысли.

Лисицын. Он проиграл сегодня трижды. Не получил аптеку. Его бойца, Алексея, вынесли на руках наши люди — это публичное унижение. И потерял магазин одежды из-за моего боя. Крупный, прибыльный кусок.

Он не забудет, будет мстить. Не в лоб: Лядов и остальные не допустят открытой войны из-за личной обиды в преддверии рейда и противостояния с Воронами. Но в том, что месть будет, я не сомневался.

На рейде, как и Ратников? В суматохе боя со Зверем очень удобно подставить под удар или пустить шальную пулю. Нужно будет держать ухо востро. И предупредить своих.

Сам Ратников. Его выходка на сходке. Он влез в разговор, навязал нам участие в рейде. Цель его была очевидна: он точно попытается меня прикончить.

Но если убью его, не имея железных, неопровержимых доказательств его намерений для всей банды, — а таких доказательств нет, только моя уверенность, — я расколю Червонную Руку окончательно.

Сторонники Ратникова взбунтуются. Червин может не удержать контроль. Это будет риск потери всего, что он строил.

Опять же, оставлять в живых того, кто уже пытался меня убить и явно точит нож для третьей попытки, — риск еще больше. Он может ударить не по мне, а по Червину. Или по Ане.

Меня передернуло от последней мысли. Холодный укол страха, чистого и острого, пронзил всю эту умственную жвачку. Постарался поскорее переключиться на что-то иное: тревога никогда не помогала.

Мой отряд. Я думал, что мы проявим себя во время внутренней войны, но рейд был не меньшим шансом. Настоящее дело, а не уличная драка и не охрана купца.

Возможность показать себя, заработать авторитет в глазах остальных банд. И возможность добыть эти травы, из которых можно сделать эликсиры. Но если поведу их туда, где сам буду главной мишенью для Ратникова и, возможно, для Лисицына, я подставлю под удар и их.

Они доверяют мне. Я не могу использовать их как разменную монету. Нужно продумать, как разделиться на рейде, как держать их в относительной безопасности, но при этом дать возможность действовать и получать опыт.

Дальше.

Сизые Вороны. Ультиматум будет передан. Как они отреагируют? Если прогнутся и уйдут — хорошо. Но они сильны. Глава на пике Сердца. Они могут отказаться. Тогда начнется война.

Нужно ли нам будет выступать на передовой? Это опять же шанс отличиться. Но это даже больший риск, чем рейд, так как в рейде хотя бы можно будет уйти подальше от основной линии атаки, а в прямом столкновении — нет. Кто-то из семерых даже может не вернуться.

Новые смерти на моей совести. Готов ли я к этому? Я должен быть готов. Иначе зачем все это затеял?

Голова начала ныть тупой, монотонной болью. Я стоял на низком каменном мосту через узкий городской канал. Подо мной черная, почти неподвижная вода поглощала отражения редких фонарей, превращая их в дрожащие, вытянутые столбы света.

Я смотрел на воду неотрывно в течение минут пяти и вдруг понял, что уже третий или четвертый раз безо всякого толку перебираю одни и те же аргументы, не продвигаясь ни на шаг к решению.

Нужно было остановиться. Выдохнуть. Занять голову чем-то другим. Чем-то, что не связано с бандами, убийствами и долгами.

И я вспомнил. Книга. «Практика жизни». Тимофей Игнатьевич говорил о ней с неподдельным почтением, даже благоговением, как о старом и мудром друге. И это слово. Практика.

Решено.

Я толкнул себя от холодного парапета моста и пошел уже с конкретной целью. Городская публичная библиотека находилась в старом двухэтажном каменном здании недалеко от ратуши, в относительно благополучном квартале. Я шел быстрее: теперь ноги знали дорогу. И через пятнадцать минут стоял перед тяжелыми дубовыми дверями с латунными ручками. Толкнул одну.

Внутри пахло особым, библиотечным воздухом: пылью старых бумажных страниц, древесиной полок, слабым запахом клея и тишиной. Не полной тишиной, а густой, насыщенной беззвучием, которое лишь подчеркивало скрип половиц и шелест переворачиваемой где-то вдалеке страницы.

За длинным дубовым столиком, освещенным лампой с зеленым абажуром, сидел пожилой библиотекарь. Лысый, с седой бородкой клинышком, в потертом пиджаке и очках в тонкой металлической оправе. Он что-то мелко и старательно выводил пером в толстой учетной книге.

Я подошел ближе, стараясь сделать шаги тише.

— Извините, — сказал, когда перо замерло. — Книга «Практика жизни». Она здесь есть?

Он поднял голову, поправил очки, посмотрел на меня поверх них. Глаза были бледно-голубые, внимательные и усталые.

— «Практика жизни»… — он проговорил название медленно, как бы пробуя на вкус. — Да, знакомое название. Кажется, Смирнов… или нет… не помню точно. Попробуйте в том конце зала. — Он махнул пером в сторону дальнего угла, где царил полумрак. — Третий стеллаж от большого окна. Философия, жизнеописания, моральные наставления, что-то в этом роде.

— Спасибо.

Я прошел между высокими стеллажами. Здесь пахло еще сильнее. На третьем стеллаже от окна начал просматривать корешки.

Шрифты были разные: выцветшие, вытертые, позолоченные, простые типографские. Многое было неразборчиво. Но примерно на уровне глаз, почти в середине полки, я увидел то, что искал.

Книга была не толстой — может быть, с палец толщиной. Переплет — простой серый картон, без тиснения, потертый по уголкам и корешку, а местами протертый до основы. На корешке четкими, но поблекшими от времени черными буквами было напечатано: «ПРАКТИКА ЖИЗНИ».

Вынул ее. Она была легкой, почти невесомой. Листать здесь, в тишине, под чужим взглядом, не хотелось. Я просто прижал ее к себе, ощутив под пальцами шершавую, прохладную поверхность картона, и вернулся к столику библиотекаря.

— Нашел, — сказал тихо, кладя книгу на стол рядом с его журналом.

Он кивнул, открыл другую, поменьше, книгу — читательский журнал.

— Билет?

Я достал свой читательский билет. Библиотекарь бегло взглянул на него, ничего не комментируя, аккуратно вписал название книги, номер, сегодняшнюю дату и мою фамилию своим мелким, каллиграфическим почерком.

— На две недели. Возвращать в том же состоянии. За порчу — штраф.

— Понял.

Я сунул книгу во внутренний карман куртки, где она легла плоским, твердым прямоугольником у груди. Кивнул библиотекарю и вышел на улицу. В голове, наконец, стояла тишина.

Когда вернулся на квартиру, до встречи с отрядом оставалось около двух часов: как раз достаточно, чтобы начать читать книжку. Я достал ее, сел на кровать спиной к холодной стене, поджал ноги и открыл первую страницу.

Бумага была плотной, желтоватой, шершавой на ощупь. Шрифт — четкий, но мелкий, без засечек. «Практика жизни» начиналась без предисловий, без вступлений.

С первой же строки она погружала в историю Георгия, сына деревенского кузнеца где-то на севере, в глухой, занесенной снегами волости. Язык был простым, почти бытовым, но цепким.

Автор не тратил слова на описание закатов над лесом или переживаний героя. Он описывал действия. Как Георгий в четыре утра таскал воду из проруби. Как рубил дрова — монотонные, изматывающие взмахи топором, от которых к вечеру спина горела одним сплошным костром, а руки не слушались. Как помогал отцу у наковальни — бесконечные удары молота по раскаленному металлу, жар, прожигающий лицо, и свист воздуха, вырывающегося из легких в такт работе.

Я узнавал это состояние. Это не было литературным преувеличением. Это была правда усталости, которая копится в теле капля за каплей, пока не превращается в свинцовую тяжесть в каждой конечности, а в голове не остается ничего, кроме тупого, пульсирующего гула.

Я прожил это. Не у наковальни, но на покосе, на переноске камней для нового забора, на бесконечных тренировках со Звездным.

Потом в повествование незаметно, как сквозняк, вплелся Дух. Георгий начал его чувствовать. Не как отдельную, мистическую силу, которую можно взять и направить. А как тепло, разливающееся по переутомленным мышцам после тяжелого дня.

Как едва уловимую дрожь, пробегающую по пальцам, сжимающим рукоять кузнечного молота, в момент точного, завершающего удара. Он не строил в себе каналы и не лепил сгусток энергии в груди, как учат магов.

Он просто продолжал делать свою ежедневную, черную работу: таскал, рубил, ковал — и с каждым днем замечал изменения. Усталость приходила на час позже. Раны от искр и случайных ударов молотом по пальцу затягивались к утру, а не через день. Сила в руках прибывала так, что тяжелый молот, от которого раньше к концу дня сводило запястье, теперь казался почти невесомым.

Для любого мага, который мог бы прочесть эти строки, описание показалось бы смутным, примитивным. «Укрепление тела через физический труд» — базовый принцип, с которого все начинают перед тем, как перейти к настоящей магии: к прокладке Вен, к формированию Сердца. Детская зарядка.

Но для меня каждое слово, каждая невзрачная фраза била точно в цель. Когда автор описывал, как энергия от удара молота остается внутри, вязнет в напряженных мышцах предплечья, медленно впитываясь, как вода в сухую землю, — я почти чувствовал знакомое, глухое жжение в собственных руках.

Это было то самое, что я проходил с позами из книжечки Звездного, с пилюлями, с мясом Зверя. Георгий не пропускал энергию сквозь тело для усиления удара. Он накапливал ее внутри мышц.

Он не проектировал силу наружу для удара на расстоянии. Он впитывал ее в кость, чтобы она могла выдержать чудовищную обратную отдачу от его собственных действий.

Когда он, спустя месяц работы у раскаленного горна, в спешке, голыми руками, выхватил из жаровни раскаленную докрасна заготовку и отшвырнул ее, почувствовав лишь легкое, быстро проходящее жжение на ладонях, я не увидел здесь художественного преувеличения. Лишь констатацию факта. Это была инструкция, замаскированная под бытовой эпизод.

Книга не учила конкретным позам или циклам дыхания. В ней не было схем и пояснений. Она описывала состояние. Состояние полного, безраздельного слияния с действием, когда Дух перестает быть инструментом и становится частью тебя.

Такой же естественной, как кровь, текущая по венам, или мышцы, сокращающиеся по одному желанию. Георгий через годы такой «естественной» практики, как утверждал автор, смог в гневе одним ударом кулака расколоть гранитный валун, мешавший проложить дорогу к его кузне.

Автор объяснял это силой духа, закалкой воли и божьей помощью. Для постороннего читателя — красивая, почти сказочная метафора о торжестве человеческого упорства.

Для меня, чувствовавшего под кожей движение собственного Духа, укрепляющего Плоть, — это была сухая констатация достижимого результата.

Весь текст был ловушкой и фильтром одновременно. Маг, ищущий сложных техник и тайных знаний, прочел бы мотивирующую историю о пользе тяжелого труда. Простой человек без дара — поучительную притчу о важности упорства.

И на самом деле, несмотря на довольно примитивный слог и скупость на образы, книга и правда была переполнена житейской мудростью и опытом, никак не связанным с Духом. Не удивительно, что Тимофей Игнатьевич так ее любил и советовал. Пожалуй, еще никогда я не встречал настолько ценных мыслей, написанных настолько простым языком, что его смог бы понять даже самый дремучий невежда.

Но только тот, кто уже качал Дух не по каналам, а в саму плоть, кто чувствовал, как энергия входит в структуру мышц, а не течет по проложенным в тебе искусственным руслам, мог увидеть здесь четкий, ясный след и намек.

Меня это не удивило. Насторожило — да. По спине пробежал холодок осознания, что я не одинок в своем «особом» пути. Но удивления не было.

Звездный говорил, что путь Практика редок, забыт, но не уникален. Значит, были и другие до меня. И кто-то из них, более словоохотливый или чувствующий долг перед такими же, как он, оставил эту записку. Записку в виде книги, которая для непосвященного была бессмысленна.

Я дочитал последнюю страницу с описанием того, как поседевший уже Георгий в одиночку поднял бревно, которое не могли сдвинуть шестеро здоровых мужиков, и медленно, шаг за шагом, понес его к месту новой стройки.

Перелистал к самым последним страничкам — к тому месту, где обычно печатают выходные данные. Шершавая бумага, все тот же мелкий, но разборчивый шрифт.

«Отпечатано в типографии „Прогрессъ“, город Вязьма. 1001 год от основания Империи. Тираж 1000 экземпляров. Автор: Петр Симонов».

Я задержал взгляд на этих строчках. Вязьма. Снова Вязьма. Сначала Федор Семенович в письме. Теперь эта книга.

Закрыл книгу окончательно. Тысяча экземпляров. Совсем немного на самом-то деле. Явно не для широкой публики. Не для продажи в лавках. Для очень узкого круга. Для тех, кто сможет прочесть между строк. Странно что эта книга вообще попала в библиотеку. Или может наоборот ее не было в свободной продаже?

Петр Симонов. Имя ничего мне не говорило. Но теперь, когда доберусь до Вязьмы, у меня в планах будет не только банковская ячейка номер семнадцать. Будет адрес типографии «Прогрессъ». И будет это имя. Еще одна ниточка. Еще один ключ, который, возможно, отопрет что-то большее, чем железная дверь в хранилище.

Они пришли один за другим в течение получаса.

Петр — первым, высокий и молчаливый, ссутулившийся в дверном проеме, чтобы не задеть притолоку. Зина и Слава — вместе, как обычно, в практичной темной одежде, пахнущей морозом и конской сбруей. Дима с Колей — оживленные, переговаривающиеся о чем-то своем, но замолчавшие, стоило переступить порог. Семен вошел с привычной ему медлительностью, осмотрел комнату, нашел себе место у стены, где мог видеть и дверь, и меня. Нина пришла позже всех, кроме Пудова, — в добротном, но неброском пальто.

Гриша появился последним — запыхавшийся, с красным от холода носом, несмотря на то, что на улице уже было максимум минус пять. Он кивнул мне, скользнул внутрь и притворил дверь.

Квартира, обычно пустынная, сразу стала тесной, насыщенной дыханием и запахом уличной сырости, принесенной с одежды.

— Сходка закончилась, — начал я без предисловий. — И у меня две новости.

Они притихли. Зина перестала механически перебирать толстую косу, переброшенную через плечо. Семен медленно скрестил руки на груди. Петр уперся взглядом в меня, будто старался прочесть ответ раньше, чем я его произнесу.

— Первая. Через полторы недели — совместный рейд. Нас, банды Мильска, Топтыгины собирают на охоту на Зверя уровня Камня Духа. Червонная Рука участвует. Вторая новость. Сизым Воронам дадут от ворот поворот. Они не получат разрешения войти в город. Это не факт, но у меня есть большие подозрения, что будет война.

В комнате прошел тихий, сдавленный гул, как ветер в печной трубе. Дима тихо свистнул сквозь зубы.

— Камень Духа… — пробормотал Коля, его глаза расширились. — Это же…

— Это уровень Мага Второго Круга, — буркнул Петр. — Это в любом случае не про нас.

— Точно, — согласился я, глядя прямо на него. — Поэтому мы пойдем не как часть общей массы, а как отдельное малое подразделение. Мой личный отряд. Не в общем строю.

Семен хмыкнул, коротко, одобрительно кивнув. Его массивная челюсть напряглась.

— Значит, на ринг выходим? По-настоящему.

— Что-то вроде того. Цели две. Как выяснилось, во-первых, там, где селится такой Зверь, всегда есть места силы. Редкие, эликсирные травы там могут расти прямо зарослями. Нам они понадобятся, чтобы наварить эликсиров, если хотим двигаться дальше и дальше. Во-вторых, если мы как-то проявим себя в этой мясорубке, то, как мы планировали на внутреннюю войну после разборок с Воронами, нас могут заметить и в следующий раз дать более серьезное задание.

— Логично, — сказала Зина. — Надо только решить, чем будем отличаться: сбором трав или охотой на Зверей.

Слава лишь кивнул в ответ, поддерживая сестру.

— Риск огромный, — вздохнул Коля. — Отправляться сходу в такое опасное место, без опыта и подготовки…

— Риски есть, — подтвердил Петр. — Но шанс заполучить ресурсы для эликсиров и одновременно заявить о себе так, чтобы это заметили, определенно стоит этих рисков. С условием, что у нас будет четкий план, а не просто призыв геройски умирать. Я — за.

— Правильно, — подхватил я. — Поэтому до самого рейда мы будем тренироваться по утрам боевым построениям и командному взаимодействию.

— Я не смогу, — тихо сказала Нина. Все повернулись к ней. Она смотрела не на меня, а куда-то в сторону, ее пальцы теребили край пальто. — У меня учеба. Каждое утро до обеда я в академии. Пропуски…

— Ты в последнем классе, — перебил я. — Учиться тебе осталось четыре месяца. В следующие десять дней важнее научиться не умереть. Потому что, если умрешь там, диплом тебе не понадобится. Тренировки, совместные вылазки — обязательны. Это не обсуждается. Так что будешь прогуливать.

Она подняла на меня глаза, полные неверия и некоторой обиды. Собралась что-то сказать, возразить, но встретила мой взгляд — не гневный, не приказной, а просто твердый, абсолютно уверенный в своей правоте. И замолчала. Лишь губы ее сжались в тонкую, недовольную линию.

— Какие тренировки? — спросил Гриша, который до сих пор молчал, прислонившись плечом к косяку двери.

Он смотрел на меня, явно пытаясь представить, как это будет.

— Каждое утро по два-три часа в лесу, сразу за городской чертой. Отрабатываем связки, сигналы. Прикрытие друг друга. Учимся драться не просто рядом, а вместе. Чувствовать, где твой напарник, без того чтобы оборачиваться. Понятно, что десяти дней на подобное никогда не хватит, но заложить основу можно.

— Когда начинаем? — спросил Дима.

— Первый сбор завтра. Жду у городских ворот до их открытия. С оружием, в полной амуниции, как на вылазку.

Они переглянулись. Кивки были твердыми, даже у Нины, хотя на ее лице все еще читалось внутреннее сопротивление.

— А что насчет того твоего Ратникова? — спросил Петр. — Он тоже участвует?

— Да, и есть большой шанс, что далеко не только ради того, чтобы добывать травы, — честно сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Более того, вероятно, за моей головой придет не он один, но и кто-то из Лисьего Хвоста.

Я вкратце описал им произошедшее на сходке банд.

— Даже не знаю, паниковать или гордиться, что нашего лидера уже хотят убить аж двое влиятельных авторитетов, — хмыкнул Сева.

— Очень смешно, сука, — буркнул Коля.

— Лес большой, — вздохнул я. — Бардака будет предостаточно. Мы идем туда не за сведением счетов. Держимся вместе, смотрим в оба, выполняем задачу и уходим, не ввязываясь в ненужные разборки. Наша геройская смерть никому не нужна.

Обсуждение растянулось еще на полчаса. Они начали задавать вопросы: спрашивали про возможную местность, какие травы искать, как отличить ядовитые от полезных, какую тактику применять против каких Зверей. Я отвечал, исходя из того, что знал от Червина и из своего собственного, на самом деле не такого уж и большого, опыта. Благо мне помогали Пудов и Петр, в некоторых вопросах осведомленные куда больше меня.

Остальные слушали, уточняли, иногда предлагали свои идеи. Постепенно разговор сошел на нет. Плана как такового не было: нельзя спланировать хаос. Но был общий каркас, понятный всем: держаться вместе, наблюдать за обстановкой, действовать быстро, не терять друг друга из виду.

— Значит, решено, — подвел я черту, когда вопросы иссякли. — Завтра на рассвете у Восточных ворот. Сейчас расходитесь, проверяете снарягу, оружие. Если чего-то критичного не хватает, говорите сейчас. Завтра будет поздно.

Они поднялись с мест, негромко переговариваясь между собой. Первым, без лишних слов, ушел Семен. Нина вышла следом, не глядя на меня и ни на кого, плотно запахнув пальто. Остальные попрощались кивками или короткими «до завтра», «увидимся». Зина на ходу что-то говорила Славе, и тот кивал.

Гриша задержался, дождавшись, когда дверь закроется за Колей.

— Духовные травы, говоришь? — спросил он, понизив голос до доверительного шепота, хотя в квартире, кроме нас, никого не оставалось. Его глаза заблестели тем самым деловым интересом, который я в нем знал. — Дорогущие, редкие штуки. Если найдешь, я знаю пару алхимиков, которые купят без лишних вопросов и по цене выше рыночной.

— Об этом — после, — сказал я, покачав головой. — Сначала — найти. И выжить, чтобы принести. Остальное второстепенно.

Он хмыкнул и выскользнул в темный коридор, прикрыв за собой дверь.

Следующие десять дней слились в монотонную, изматывающую череду. Каждое утро начиналось во тьме, когда на улицах еще горели редкие ночные фонари.

Рассвет. Я стоял у массивных Восточных ворот, прислонившись к холодному камню стены, когда стражники только начинали скрипеть засовами и перекликаться хриплыми голосами. Ребята подходили один за другим. Сонные, с помятыми лицами, но уже в полной боевой готовности: в крепких потертых штанах, высоких сапогах, с оружием на поясах или за спиной.

Семен неизменно приходил первым, его дубина висела на широком ремне через плечо. Зина и Слава появлялись вместе, тоже довольно сильно заранее. Дима и Коля — немного позже. Петр подходил ровно за пять минут до условленного времени. Нина приходила последней, но приходила — это было главное.

Мы не тратили время на разговоры. Я кивал, и мы проходили в ворота одними из первых, как только створки со скрежетом расходились. Уходили в лес на пару километров от города, находили уже давно облюбованную мной поляну, окруженную молодыми елями. Свистом я подзывал Вирра, который тоже иногда участвовал в тренировках, изображая дикого Зверя, нападающего на группу.

Сначала это был чистый бардак. Один, заслышав шорох, бросался вперед, оголяя весь левый фланг. Другие, пытаясь закрыть брешь, натыкались друг на друга, мешая замахам. Зина и Слава работали слаженно, как один организм, но слишком увлекались и отрывались от группы, создавая разрыв. Нина пыталась применять сложные приемы, которым ее учили в академии — красивые развороты, подсечки, и теряла темп, оказываясь в стороне от основного боя.

Опыт командования у меня какой-никакой был, но уже сработавшимися и знающими, что делают, бойцами банды. Ребятам же, хоть они и были талантливее большинства в Червонной Руке, многого не хватало по сравнению с ветеранами миссий по сопровождению и зачистке. Ну а мне не хватало опыта, чтобы правильно и вовремя их направлять и координировать.

Так что учились мы все и далеко не факт, что делали это правильно. Но как минимум за повторяющимися попытками, спорами, выяснением отношений и того, кто, кому и как помешал, выстраивалось взаимодействие и куда более доверительное отношение между всеми.

К полудню, когда солнце поднималось над деревьями и начинало припекать несмотря на прохладу ранней весны, я отпускал ребят. Они, мокрые от пота и уставшие, но с каждым разом все более собранные и готовые к рейду, уходили обратно в город: кто на работу, кто на учебу, кто просто по своим делам.

Я оставался в лесу. Снимал с плеча тяжелую секиру, чувствуя, как привычный вес переходит в руки. Находил старый толстый пень на окраине поляны. Десяток ударов — горизонтальных, рассекающих. Десяток — вертикальных, рубящих сверху вниз. Еще десяток — с подворотом, как будто отбиваю удар и сразу контратакую. И затем по новой.

Вес в десять килограммов отзывался в запястьях, в плечах, в мышцах кора. Я не отрабатывал финты или сложные комбинации. Я привыкал к инерции огромного лезвия, учился гасить ее в конце каждого удара и сразу, без паузы, переходить в следующий. Рубил до седьмого пота, пока мышцы не начинали гореть ровным знакомым огнем, а дыхание не становилось глухим и частым.

Потом — охотничья тренировка с Вирром. Мы углублялись в лес, подальше от городских окраин. Задача была проста: догнать зайца или енота и схватить. Просто бегом. Через бурелом, через начинающие оттаивать ручьи, по крутым склонам, еще покрытым хрустящим настом.

После получаса-часа такого вот преследования легкие уже горели, как раскаленные угли, ноги становились ватными, а сердце колотилось где-то в горле. Я бежал, пока в глазах не начинали плясать черные точки, потом сбавлял темп, останавливался, опираясь руками о колени, и, отдышавшись, снова бежал.

Вирр носился рядом легко, грациозно, будто играя. Он был моим живым ориентиром: если я отставал от него слишком сильно, терял его из виду, значит, нужно было бежать быстрее.

После бега — снова секира. Теперь на уставшие, дрожащие мышцы. Удар получался короче, контроль над инерцией слабее. Это было важно: привыкнуть драться не в идеальной, свежей форме, а когда тело уже било в набат, прося пощады. Потому что в бою, настоящем бою, усталость придет обязательно. И нужно было уметь с ней справляться.

В город я возвращался затемно, когда в окнах зажигались огни, а улицы пустели. За все время зашел к Ане только один раз, на третий день. Она была в лавке одна, при свете керосиновой лампы пересчитывала пуговицы в большой картонной коробке.

Я постоял в дверях, потом вошел, позволив холодному воздуху ворваться внутрь. Она вздрогнула, подняла голову.

— Не смогу, как договаривались, — сказал я прямо, без предисловий. — Дела. Срочные. Надолго.

Она посмотрела на меня — ее глаза были большими и темными в полумраке, — потом медленно кивнула, не улыбаясь.

— Я поняла.

— Извини.

— Ничего. — Она опустила взгляд обратно на пуговицы, взяла одну, перевернула. — Возвращайся целым.

Это был весь наш разговор. Я чувствовал ее обиду, ее разочарование сквозь сдержанность. Но объяснять подробности, рассказать про рейд, про Зверя Камня Духа, про Ратникова я не мог. Не хотел втягивать ее в это.

Вечера были отведены для главного. Я закрывался на квартире, наглухо задергивал шторы, ставил перед собой на пол деревянную коробку с пилюлями — их запас регулярно пополнял Червин, молча, без комментариев.

Брал три круглых, темно-бордовых таблетки, клал на язык. Горький, металлический привкус мгновенно разливался по рту. Острая, чужая, ядовитая Энергия вгрызалась в тело, пыталась разорвать его изнутри.

Я принимал первую позу из третьей главы книжечки и начинал постепенное продвижение. Циркуляция Духа должна была идти по заданной схеме — не просто течь, а совершать виток по определенным точкам, удерживаясь в каждой строго определенное количество времени. Энергия пилюль бушевала внутри, но на поздней стадии Плоти Духа трех уже было далеко недостаточно, чтобы как-то навредить телу.

Разумеется, также я тренировал призыв и контроль белого пламени. Учился пробуждать его не через воспоминания об Ане, не через ярость, а просто силой воли.

Сжать все внутри, найти ту самую точку прохладного, тихого жара в глубине груди, окрашенного теплыми тонами, и толкнуть ее, как толкаешь дверь в темной комнате. Сначала на это уходило около десятка долгих секунд полной концентрации, когда весь мир сужался до этой одной искры. К седьмому дню — три секунды.

Концентрация, мысленный толчок, и она вспыхивала ровным, подконтрольным светом, обволакивала буйную энергию пилюль, делая ее послушной, и в то же время сжигая все лишнее, всю грязь и примеси, которые могли повредить телу. Я мог работать с ней, направлять ее по нужным маршрутам, прокладывая пути для Духа, исходящего из пилюль, и это было куда эффективнее обычной практики.

Перерывы между использованием искры также сокращались. Если в начале января нужно было ждать шесть часов, пока искра «остынет» и появится понимание, что она снова готова к розжигу, то к моменту, когда Червин рассказал о сходке банд, это время мне удалось сократить до четырех часов. А за прошедшие десять дней ударных тренировок четыре часа сократились до трех с небольшим.

И еще я открыл небольшое дополнение к использованию искры. Если три минуты бушевания белого пламени не тратить целиком, а насильно загнать пламя обратно в искру, например, через минуту, то искра не уходила в спячку. Однако во второй раз подряд вызвать ее уже было заметно сложнее, а общее время использования пламени падало с трех минут до лишь двух с небольшим.

Тем не менее это точно не было бесполезным открытием.

В ночь перед рейдом, когда за окном была кромешная тьма и стояла мертвая тишина, я проглотил шесть пилюль сразу. Больше не рисковал — по ощущениям семь-восемь могли разорвать меня даже с Пламенем.

Энергия ударила в виски двойным молотом, заставила сердце биться так, что я услышал его стук в ушах. Кровь прилила к лицу, в глазах поплыли красные пятна.

К этому моменту я уже стоял в двадцатой позе — сложной, с перекрутом позвоночника и напряжением косых мышц, которые до этого почти не использовал в практике. Прошел цикл циркуляции в семьдесят вдохов.

Мышцы спины и живота горели изнутри, будто в них вливали расплавленный металл. Я дышал сквозь стиснутые зубы, концентрируясь на том, чтобы удержать поток в узде.

Потом, не давая телу остыть, перешел к двадцать первой позе. Схема циркуляции здесь была еще сложнее: спиральной, с резким, почти неестественным изменением направления потока в самой середине.

Сосредоточился на точке между лопаток, откуда должен был пойти главный импульс, закручивающий энергию. Пилюли бушевали, их дикая сила пыталась вырваться, размазать мою концентрацию. Пламя клубилось внутри, сдерживая, направляя, очищая.

И вот — прошло. Энергия не вырвалась наружу, она влилась в мышцы спины и плеч, уплотнила их, сделала тяжелее и прочнее, словно пропитала каждое волокно сталью.

Я выдохнул долго, медленно, и из моих легких вырвалось облако пара. Двадцать первая поза освоена. Осталось три до конца главы, до пика Плоти Духа.

Вытер лицо ладонью, чувствуя под пальцами плотную, готовую к удару упругость во всем теле, как у туго натянутой тетивы. За окном уже серело, ночь отступала. День рейда настал.

К десяти утра улица перед «Косолапым мишкой» была забита людьми. Бойцы Червонной Руки собирались кучками, проверяли ремни на сумках, подтягивали пряжки на наручах, перебрасывались короткими, отрывистыми фразами.

Я стоял, прислонившись спиной к холодной бревенчатой стене трактира, и наблюдал. Руки были засунуты в карманы куртки, но тело оставалось собранным, готовым к движению.

Петр появился на этот раз первым. Его высокая, чуть сутулая фигура легко скользнула через толпу, будто он знал все промежутки между людьми заранее. На нем был поношенный, но крепкий кожан. Он остановился в двух шагах от меня, молча кивнул.

— Все в порядке? — спросил я тихо.

— Да, — ответил он односложно, его взгляд медленно скользнул по собравшимся, оценивая.

Потом пришли Дима и Коля. Оба — в одинаковых темных кафтанах, подпоясанных широкими ремнями. Дима нес на плече дубину с шипами, Коля — два топора на поясе. Они выглядели спокойными, даже расслабленными, но я видел, как их пальцы время от времени постукивали по рукоятям оружия.

— Народу-то сколько, — пробормотал Дима, оглядывая площадь.

— Только теперь понимаю, что дело реально серьезное, — отозвался Коля.

За ними пришли Зина и Слава, в стеганых безрукавках поверх толстых рубах. Подошли, встали рядом с Петром.

— Ждем остальных, — сказал я.

Зина лишь приподняла подбородок в знак понимания.

Семен пришел следом, один. Его лицо, как обычно, напоминало каменную маску — ни тени эмоций. Одет он был просто и практично: грубая шерстяная куртка, штаны, тяжелые сапоги. На поясе висела даже с виду тяжелая дубина, но я знал, что внутри нее еще и залит свинец. Он остановился чуть в стороне, кивнул мне.

Последней появилась Нина. В простой, но хорошо сшитой куртке и узких штанах, заправленных в крепкие ботинки. Ее светлые волосы были туго заплетены в косу, лицо — серьезное, сосредоточенное. Она прошла через толпу, не обращая внимания на взгляды, и встала рядом со мной спиной к стене, копируя мою позу.

— Опоздала, — сказала я.

— Вчера лекцию пришлось прогулять, — ответила она с тяжелым вдохом. — Преподаватель искал, хотел допрос устроить. Пришлось прятаться.

Появление каждого бойца вызывало волну удивления. Люди, занятые своими проверками, замолкали, на мгновение замирали, провожая новичков взглядами, потом начинали перешептываться.

— Кто это?

— Не знаю. Не наши.

— К Червину, что ли?

— К Сашке идут, гляди.

Когда подошла Нина и весь мой «отряд» наконец-то оказался в сборе, я оторвался от стены, сделал шаг вперед.

— Ребята, чтобы не было недопониманий. Это — мой личный отряд. Иван Петрович в курсе, теперь давайте я их представлю. Это Петр. Поздние Вены.

Петр вежливо кивнул в сторону собравшихся, ни улыбаясь, ни хмурясь.

— Зина и Слава. Поздние Вены.

Брат с сестрой прервали разговор, встав ровно лицом к толпе бойцов банды. Зина выпрямилась, ее взгляд стал жестче. Слава лишь слегка улыбнулся уголком рта.

— Дима и Коля. Поздние Вены.

— Всем здравствуйте, — бросил Дима в пространство.

Коля просто махнул рукой.

Потом настала очередь Семена. Я сделал небольшую паузу, чтобы привлечь внимание.

— Семен. Пиковые Вены.

В толпе прошел легкий шум. Пиковые Вены — это, конечно, не Сердце, но все равно очень уважаемо и достойно.

— Пиковые? — переспросил кто-то сзади. — Ты уверен, Саша?

Я не стал отвечать, просто посмотрел на Семена. Он медленно повернул голову в сторону говорящего, и шум стих.

— Наконец, Нина, поздние Вены.

В толпе снова зашептались. Молодая девушка с такой силой была редкостью.

После этого началось уже откровенное обсуждение. Бойцы банды, в основном из сторонников Червина, подходили, задавали вопросы.

— Откуда такие, Саша? — спросил здоровенный детина с секирой за спиной.

Его звали Глеб, он был на средней стадии Вен, дрался в первых рядах во время зачистки от бобров и получил травму. Благо сумел восстановиться неожиданно быстро и теперь рвался в бой.

— Собрал, — коротко ответил я. — Для дела.

— Поздние, говоришь? Все? — уточнил другой, постарше, со шрамом через лоб, который сходился у переносицы. Его звали Тихон.

— Все, — кивнул я. — Проверено.

Тихон прищурился, осматривая каждого из моих ребят по очереди, словно пытаясь определить их цену. Потом хмыкнул и отошел.

Потом пошли вопросы уже к самим новичкам. Я не вмешивался, позволяя ребятам вливаться в коллектив. Да и моя репутация уже была достаточной, чтобы приведенные мной люди не вызывали никаких сомнений.

Я видел, как бойцы из лагеря Ратникова сбивались в плотные кучки, переговаривались, кивая в нашу сторону. Их лица были недовольными, настороженными.

Семь сильных новых бойцов, и все примкнули не к ним, а ко мне. Это меняло баланс, даже если пока только в восприятии. Один из них, тощий парень с хищным лицом, что-то сказал другому, и тот бросил на нас быстрый, колючий взгляд. Я встретился с ним глазами, и он тут же отвел взгляд, сделал вид, что поправляет ремень.

Сам Ратников стоял у входа в трактир, спиной к площади, обсуждая что-то с Романом и Климом.

Он ни разу не повернул голову в нашу сторону. Не посмотрел. Не кивнул. Полное, демонстративное игнорирование. Как будто нас здесь не существовало.

Его спина была прямой, плечи напряжены. Роман, слушая его, кивал, но его взгляд скользнул по нашей группе, задержался на Семене, потом на Нине, и в его глазах мелькнула усмешка. Потом он снова сосредоточился на словах Ратникова.

Червин появился ровно в одиннадцать. Его глаза сразу нашли меня в толпе, потом скользнули по моим ребятам, собранным плотной группой чуть в стороне. Он поздоровался со всеми, потом неспешно направился к нам. Люди расступались перед ним молча.

Я представил ребят еще раз, на этот раз добавляя немного деталей их биографий. Червин кивал на каждом имени, не отрывая глаз от человека. Когда дошло до Семена и он услышал «пиковые Вены», его бровь чуть дрогнула, но он все еще молчал.

Когда я закончил, Червин обвел взглядом всех семерых — медленно, давая своему взгляду зацепиться за каждого. Потом кивнул, как будто больше себе, чем нам.

— Приятно познакомиться с вами всеми. Смотрите друг за другом. На рейде бардак будет — своих потерять легко. Слушаете Сашу, как себя. Его слово — закон. Понятно?

— Понятно, — нестройным хором ответили ребята.

Семен просто кивнул.

Червин развернулся на каблуках и громко, командным голосом, который перекрыл гул толпы, крикнул:

— Ратников! Роза! Ко мне!

Они подошли. Ратников шел медленно, словно каждое движение давалось ему усилием. Роза подошла быстрее, ее лицо выражало деловую сосредоточенность, взгляд был ясным.

Глава посмотрел на каждого по очереди, задерживая взгляд дольше на Ратникове.

— Отчет о готовности. Ратников?

— Мои люди готовы, — отчеканил Ратников, не глядя ни на кого, кроме Червина. Его глаза были устремлены куда-то в точку на груди Червина. — Двадцать один человек. Вооружены, экипированы по списку.

— Роза?

— Бойцы в строю, вооружены, — ответила Роза, ее голос был спокоен и деловит. — Двенадцать человек.

— Саша?

Неожиданно я почувствовал настоящую гордость за то, что теперь с меня спрашивают наравне с Ратниковым и Розой. И плевать, что мой отряд по численности и силе даже рядом не стоял с двумя другими группами.

— Мой отряд готов к выдвижению, — сказал я, подавив рвущийся из груди восторг. — Семь человек.

Червин помолчал, его взгляд перебегал от каменного лица Ратникова ко мне и обратно. В воздухе повисло напряжение, толпа вокруг притихла, ловя слова.

— В таком случае слушайте приказ, — начал он, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — Основные силы будут действовать по общему плану. Саша и его люди отправятся отдельно. Они предоставлены сами себе. Вмешательство в их действия без прямой угрозы им или основному отряду запрещено.

Я почувствовал, как внутри что-то разжимается — тугая пружина опасения, что нас включат в общий строй. Именно этого я и хотел: уйти из-под прямого контроля, иметь свободу маневра, чтобы не светиться перед Топтыгиными и Ратниковым в общей толпе.

Ратников в ответ аж дернулся всем телом, как от удара током.

— Это безответственно! — Его голос прозвучал резко, почти визгливо, сорвавшись с привычной сдержанной высоты. Он тут же взял себя в руки, сглотнув, но напряжение в скулах, в жилах на шее выдавало его ярость. — Он и его сброд молокососов — без опыта! Они либо поторопятся и спровоцируют Зверей раньше времени, либо потеряют бдительность и сами станут добычей!

Червин смотрел на него холодно, не перебивая, давая выговориться.

— Они будут не в строю, не под контролем, — продолжал Ратников, уже тише, но с прежней, бьющей через край яростью. Его пальцы сжались до побеления. — Кто ответит, если они накосячат? Кто будет вытаскивать их трупы из пасти Зверей? Это же дети и уличный сброд!

— Саша отвечает за своих людей, — спокойно, но с такой железной твердостью в голосе, что даже Ратников на секунду замолк, сказал Червин. — Я в нем уверен. Он не кинется в атаку сломя голову. А если они погибнут — значит, не потянули и некого будет винить. Такой рейд не место для слабых. Закончим обсуждение на этом. Есть еще вопросы?

Ратников замер. Его пальцы сжались еще сильнее, потом медленно разжались. Он резко, явно бездумно кивнул, глядя куда-то мимо Червина, в пространство за моей спиной.

— Как скажешь.

Он развернулся отрывистым движением и ушел обратно к своим людям, не оглядываясь, отталкивая тех, кто стоял на пути.

Я поймал его взгляд на долю секунды в последний момент, когда он уже отворачивался. В его глазах была не просто злость или досада, а какая-то личная, острая ненависть.

Такая, будто я не просто стал ему помехой в борьбе за власть, а сделал что-то конкретное, задевшее его за живое. А потом он уже отвернулся, и я видел только его напряженную спину.

Сорок четыре человека — весь актив Червонной Руки, какой можно было собрать, не жертвуя самыми основными позициями, — вышли из ворот Мильска единой колонной и двинулись по проселочной дороге на север.

Дорога шла сначала через уже почти оттаявшие поля, потом углубилась в редкий, преимущественно березовый лес. Шли быстро, без лишних разговоров: двадцать пять километров даже для владеющих Духом были неблизким расстоянием. Я шел в середине колонны, рядом со своими ребятами.

Поляна, куда мы вышли, оказалась большой, размером с деревенскую площадь, и окруженной стеной старых, темных елей. На ней уже стояли люди — человек шестьдесят от Семи Соколов.

Они держались компактной, плотной группой. Червин поднял руку — жест был резким и понятным всем. Колонна остановилась. Он прошел вперед, к Лядову и коротко переговорил. Но слышны были только обрывки.

Напоследок кивнул главе Соколов и вернулся к нам.

— Становимся там, — он указал на пространство слева от людей Лядова. — Не смешиваемся. Держим строй.

Мы заняли указанный участок. Соколы находились в пятидесяти шагах от нас — через чистый промежуток. Никто из них не подошел поздороваться, не кивнул. Все понимали без слов: сейчас мы союзники на бумаге, но как только начнется охота и появится добыча, союз кончится.

Для меня это было идеально. Я отошел чуть вглубь нашей группы, за спины более рослых бойцов, и встал так, чтобы меня не было видно с центра поляны.

Мои ребята, знающие, хотя и без подробностей, что у меня есть конфликты с Топтыгиными, поняли маневр без слов. Петр и Семен встали чуть впереди, Зина и Слава — по флангам, Дима, Коля и Нина сомкнули кольцо сзади. Получилось плотное живое заслонение. Я мог наблюдать, оставаясь почти невидимым.

Остальные банды прибыли в течение следующего получаса, каждая со своим гамом и беспорядком. Лисий Хвост — тоже человек сорок. Лисицын бросил на нашу группу быстрый, ненавидящий взгляд, но промолчал. Его люди заняли место по другую сторону от Соколов.

За ними пришли Обжорный Крюк, Веретенники и, наконец, Тихий Яр. Каждая группа занимала свой клочок земли, образуя на поляне, вокруг пустого пока центра, нестройное кольцо со значительными, в несколько десятков шагов, промежутками.

Последними прибыли Топтыгины.

Они вышли из леса не толпой, а строем — ровными шеренгами. Рота в двести человек: тяжелая пехота в стальных нагрудниках и кольчужных рубахах, с длинными, похожими на алебарды копьями и тяжелыми топорами за спинами. За пехотой шли офицеры, человек двадцать, в более богатых, полированных доспехах. Некоторые — верхом на рослых боевых конях.

Среди них я узнал Игоря. Он ехал на вороном жеребце без единого пятна, в дорогом, но лишенном вычурности снаряжении, его лицо под стальным шлемом было спокойным и сосредоточенным, взгляд устремлен вперед. Он не оглядывался по сторонам, выглядел просто как один из младших офицеров.

Отряд Топтыгиных встал в центре поляны, разомкнув строй и заняв все свободное пространство своим железным присутствием. Из их рядов выехали вперед двое.

Первый — мужчина лет пятидесяти с седеющей, аккуратно подстриженной бородой и холодными серыми глазами, в которых не было ни волнения, ни спешки. На его полированной кирасе был вычеканен отчетливый медведь — герб рода.

— Я Ренат, второй советник рода Топтыгиных, — сказал он. Голос был ровным, без особого напряжения, но прозвучал на всю поляну, заглушив последние перешептывания. В нем была привычка командовать. — Я буду руководить этой операцией.

Он жестом в латной перчатке указал на человека слева от себя, тоже верхом. Тот был моложе, лет сорока, с жестким, обветренным лицом и бледным шрамом через правую бровь, почти затрагивающим глаз. Его доспехи были проще, но испещрены мелкими царапинами и вмятинами.

— Это Дмитрий, старший офицер нашего рода. Он отвечает за боевое развертывание и координацию с вашими группами. Его приказы в ходе боя — мои приказы.

Дмитрий. Может быть, конечно, у Топтыгиных было два Дмитрия с таким авторитетом и статусом, но я в этом сомневался. Значит, это был тот самый, кто приезжал в деревню после смерти Звездного. Кто организовал вывоз тел Звездного и его противника с поля боя.

— Наша цель — Зверь уровня Низшего Камня Духа, — продолжил Ренат. — Он и его свита поселились вокруг лесного озера в семи километрах отсюда на северо-запад. Разведка подтвердила присутствие до сотни Зверей. Основную угрозу, самого Зверя Камня Духа, берем на себя я, Дмитрий и еще трое наших офицеров. Я нахожусь на Втором Круге. Дмитрий и остальные — на Первом. Ваша, вместе с основными силами рода, задача — очистить периметр от слуг Зверя и не допустить их вмешательства в главную схватку. Вы действуете самостоятельными группами, координация — минимальная. Не лезьте к озеру. Вопросы?

Вопросов не было. Все уже знали условия, все пришли за добычей и возможностью проявить себя.

Я активировал духовное зрение, сфокусировавшись сначала на Ренате, потом на Дмитрии. В груди у каждого горело плотное, яркое, как маленькое солнце, Духовное Сердце.

Вокруг сердца Рената вращались два четких, сплошных концентрических кольца из спрессованной, почти твердой энергии. У Дмитрия и у троих других офицеров, которые выехали чуть вперед по знаку Рената, — по одному такому кольцу. Первый Круг. Энергия от них исходила плотная, тяжелая, давящая даже на расстоянии.

Я вспомнил того Топтыгина, которого убил полной силой только что переданной искры. Тогда у меня не было времени разглядывать его внутреннюю структуру подробно.

Но сейчас, глядя на Дмитрия, я мог примерно прикинуть, что убитый, скорее всего, тоже находился на первом круге. А я тогда еле выстоял, и то лишь благодаря прорыву волчицы и, разумеется, искре. Ренат же был еще сильнее, а Зверь, на которого они собирались идти впятером, очевидно, превосходил каждого из людей.

Ренат дал короткую паузу, чтобы его слова усвоились, потом продолжил тем же ровным, не терпящим возражений тоном:

— За каждого убитого Зверя будет полагаться награда. Помимо этого, туша любого убитого вами Зверя переходит в вашу полную собственность. Без выкупа, без доли нам. Тащите, продавайте, ешьте — ваше дело.

По толпе прокатился одобрительный, жадный гул. Многие бандиты до этого рассматривали Зверей лишь как досадную помеху на пути к редким травам. Теперь же каждый убитый трофей означал живые деньги. Мясо, шкуры, когти, желчь — все это шло на черном рынке за хорошую сумму.

Проблема была в логистике — тащить на себе тушу волка размером с лошадь через тридцать километров леса невозможно. Но если знать, что за это будет прямая плата от Топтыгиных, можно было и рискнуть: убить Зверя и позже вернуться за тушей с подмогой. Или хотя бы отметить место, чтобы предъявить права.

— А как вы узнаете, кто кого убил? — крикнули грубым, хриплым голосом из рядов Обжорного Крюка. — В лес пойдем, бардак начнется. Я своего волка прикончу, а потом мой сосед скажет, что это его.

Ренат медленно повернул голову в сторону говорившего, его лицо оставалось бесстрастным.

— Резонно. Поэтому к каждой боевой группе от банд будет прикреплен один из наших людей. Контролер. Его задача — наблюдать и метить убитых вами Зверей особым знаком. Знак будет соответствовать вашей банде. После операции по этим меткам будет произведен подсчет и выплата награды.

Он выждал, пока это предложение обдумают.

Сначала реакция была настороженной, почти враждебной. Чужой человек в своем отряде, да еще и от Топтыгиных, — не самая приятная новость для членов банд. Я видел, как многие обменивались быстрыми, недоверчивыми взглядами.

Но потом холодная логика взяла верх. Они все равно шли под общим началом Топтыгиных, в их операции. Лишняя пара глаз, которая только ставит метки, но не отдает приказов в бою, не командир, а скорее счетовод, ни на что не повлияет.

К тому же без метки не будет денег. Многие стали кивать, бормоча себе под нос. Система казалась простой и, в каком-то смысле, честной.

Мне она, однако, не понравилась сразу — с первой же секунды, как Ренат это озвучил. Но не сама по себе, а в связи с тем, что это означало для меня лично.

Посторонний глаз рядом — всегда угроза, особенно если этот глаз от Топтыгиных, которые могли заподозрить что-то по моему стилю или просто решить убрать слишком перспективную группу.

Эти опасения озвучил не я, а один из Лисьих Хвостов — высокий, худой мужчина с перевязанным грязной тряпкой предплечьем. Он стоял со скрещенными на груди руками, чуть впереди своих.

— А если группа не захочет к себе приставленного? — спросил напрямую, без вызова в голосе, просто уточняя условия, но в его позе читалась готовность к спору.

Ренат повернул голову в его сторону, его серые глаза остановились на говорящем. Лицо советника оставалось абсолютно спокойным, как замерзшее озеро.

— Никаких проблем. Если группа отказывается от сопровождающего, она его не получает. Соответственно, убитые этой группой Звери не будут засчитаны для награды от рода Топтыгиных. Туши, разумеется, вы можете забрать сами, если сумеете их унести или обезопасить до конца операции. Выбор за вами.

После этого пояснения были оговорены еще несколько практических вопросов. Какая банда на каком фланге будет наступать, где проходят примерные границы зоны действий для каждой, чтобы не сталкиваться лбами уже на подходе и так далее.

Указания Рената были краткими, лишенными эмоций — как инструкция по разделке туши. Потом он объявил, отчеканивая слова:

— Те, кто желает получить сопровождающего для учета добычи, подходят ко мне сейчас. По очереди. Назовите банду и примерный состав группы. Отказ от сопровождающего означает отказ от награды за убийство. Это последнее напоминание.

Первыми двинулись Семь Соколов. Так как боевых групп в составе одной банды могло быть несколько, и это было вполне нормально, им выделили троих контролеров.

За ними потянулись другие. Веретенники подошли всей группой, потом подвалили Обжорный Крюк.

Процедура была однообразной: подойти, назваться, получить человека или пару в обмен на запись в блокнот.

Червонная Рука подошла двумя отдельными группами. Сначала — силы под непосредственным началом Червина, в которые входила Роза и остальные бойцы старой гвардии. Он сам вышел вперед.

— Червонная Рука, группа Ивана Червина. Четырнадцать человек.

Ренат записал, кивнул. К группе присоединился сухопарый, молчаливый мужчина лет сорока с внимательными, все запоминающими глазами. Он сразу же отошел к краю группы Червина, встал там, где мог всех видеть, стараясь не мешать и не попадаться под ноги.

Потом подошла группа Климa:

— Червонная Рука, группа Климa. Пятнадцать человек.

Ренат сделал очередную пометку. К группе приставили женщину с коротким, широким мечом на поясе. Она встала позади Климa, скрестив руки на груди. При этом сам Ратников с Романом и еще несколькими бойцами остались стоять.

Я все это время не двигался с места. Мои семеро тоже стояли неподвижно, как вкопанные, образуя вокруг меня плотное живое кольцо. Мы не подходили.

Я поймал взгляд Червина через всю поляну. Он смотрел на меня, и его лицо было напряженным, губы сжаты в тонкую полоску. Он не кивнул, не сделал никакого жеста, не подозвал.

Просто смотрел, и в его взгляде, тяжелом и пристальном, читалось четкое, пусть и беззвучное предупреждение: «Твои подозрения насчет Ратникова верны. Ситуация развивается по худшему сценарию. Будь готов».

Очевидно, Ратников не стал брать контролера, чтобы отказаться от лишних глаз. От свидетелей. Теперь его группа могла двигаться по лесу абсолютно свободно, безо всякой отчетности.

Что хуже, Червин сейчас уже не мог приказать Ратникову взять себе контролера. Перепалка между лидерами могла привести, во-первых, к тому, что всю банду могли банально исключить из рейда как ненадежных бойцов.

А во-вторых, это могло привлечь внимание Топтыгиных ко мне, чего Червин, который знал о моем конфликте с этим родом, явно не хотел допускать. Я где-то месяц назад все-таки рассказал ему свою предысторию, опустив лишь самые личные детали.

В результате Ратников оказывался предоставлен сам себе. Маршрут, действия его группы никто не будет отслеживать. Никто не задаст неудобных вопросов, если они вдруг отклонятся от указанного сектора. Идеальные условия, чтобы в лесной неразберихе, под шумок общей охоты, найти мою группу и решить свои проблемы раз и навсегда.

Это знание не пугало. Наоборот, в груди зашевелилось холодное предвкушение. Ратников был на начальном Сердце. Я был на поздней Плоти, плюс искра. В честном лобовом столкновении у него не было шансов.

Потом я заметил движение, точнее, его отсутствие, среди Лисьих Хвостов. Их основная группа с самим Евгением Лисицыным уже получила своего контролера — сутулого мужчину в очках, похожего на писаря, — и отошла к своим лошадям.

А несколько человек остались стоять на своем прежнем месте. Во главе с Алексеем. Тем самым Алексеем, которого я избил на сходке, сломав ребра. Его бок был все еще перетянут плотной белой повязкой, лицо было бледным, болезненным.

Но глаза горели чем-то неспокойным. Он смотрел не на Рената, а куда-то в пространство перед собой. И все же его голова была едва заметно повернута в сторону, где стоял Ратников со своими бойцами.

Они не обменивались взглядами. Не кивали. Не подавали пальцами или бровями никаких тайных знаков. Они просто стояли на своих местах. Две отдельные, официально не связанные между собой группы, каждая со своей причиной ненавидеть меня.

Прямых доказательств у меня не было. Но на войне — а этот рейд уже пах не охотой, а именно войной, расчетливой и грязной, — строить планы нужно исходя из худшего. Значит, я буду считать, что они договорились.

Две группы. Ратников с восемью бойцами, один из которых на Сердце — он сам. Алексей с шестью, где он был на грани средней стадии Сердца. Да, раненый, но от этого только злее и опаснее. Итого — шестнадцать человек. Против моих семерых.

План в голове мгновенно перестроился, перекроился под новые данные. Не просто избегать столкновения, прятаться, уворачиваться. Теперь это было почти что бессмысленно. Даже если мы будем действовать в отрыве от основных сил, выйти из района обитания Зверей нельзя, ведь тогда мы ничего не получим, а найти нас, зная, куда мы примерно пошли, кто-нибудь из них двоих наверняка сумеет.

Значит, нужно не ждать столкновения. Нужно его спровоцировать. Но сделать это на своих, заранее выбранных условиях. Пока они разделены или в месте, где их численное преимущество превратится в помеху.

Армия выстроилась на краю леса, растянувшись по опушке нестройной массой в несколько сотен человек. Впереди темнела плотная стена елей и пихт, подступавших к самой кромке поляны. Ренат Топтыгин на своем вороном коне медленно проехал вдоль всего строя, его голос, усиленный Духом, резал воздух последними, уточняющими приказами.

— Семь Соколов — центр наступления, главный ударный кулак. Держите направление строго на северо-запад, не расходитесь. Обжорный Крюк — правый фланг, зачищаете территорию справа от основной тропы. Червонная Рука и Веретенники — левый фланг, ваша зона — от тропы и влево. Лисий Хвост и Тихий Яр — резерв в середине колонны.

Я стоял рядом с Червиным, слушая, разбирая слова. Левый фланг. Это означало, что с одной стороны у нас будет относительно свободное пространство для маневра между основной линией атаки и довольно неопределенной границей территории Зверей. Но и прикрывать центр от возможных внезапных ударов со стороны леса тоже теоретически придется.

Или не придется, если отойти подальше в сторону и делать вид, что занимаешься зачисткой своей зоны. Ренат продолжил, обращаясь уже ко всем собравшимся, и его взгляд скользнул по тем группам, что стояли особняком:

— Отряды, отказавшиеся от сопровождающих, действуют полностью самостоятельно. Претендовать на учет убийств или на поддержку основных сил рода в случае проблем не могут. Помните об этом.

Я видел, как Ратников со своими бойцами стоял в пятнадцати шагах от основных сил Червонной Руки, не смешиваясь с ними. Они образовали свою отдельную, плотную кучку.

Левый фланг в качестве назначения облегчал ему задачу: можно было отстать, затеряться в лесу и совершить любой маневр, не привлекая внимания центрального командования. Я мысленно отметил их позицию, запомнил лица.

Колонна тронулась с места. Сначала строем двинулись Топтыгины — их стальные доспехи звенели в такт шагу. За ними, уже менее организованно, потянулись банды в указанном порядке.

Лес начал поглощать людей, звук множества шагов, звяканья железа и тихих разговоров быстро глушился слоем мха и густым подлеском. Воздух стал влажным, пахнущим прелой хвоей.

Через час небыстрой, осторожной ходьбы мы вышли к реке. Она была широкой, метров пятидесяти, с темной, почти черной водой, покрытой коркой льда. Берега были высокими, обрывистыми.

Через реку в нескольких сотнях метров справа был перекинут старый деревянный мост на толстых, почерневших от времени дубовых сваях. К нему вел узкий тракт, но он тянулся вдоль реки, сколько хватало глаз, так что добраться до этого места через лес было явно проще.

Конструкция выглядела древней: доски настила прогнулись посередине волной, перила отсутствовали напрочь, только торчали кое-где обломки столбиков. Мост скрипел на ветру, и казалось, что он дышит.

— Переправа поротно! — скомандовал Ренат, останавливая своего коня перед самым спуском к мосту. — Не создавать давки! По десять человек за раз! Интервал — двадцать шагов! Кто упадет, сам и вылезает.

Топтыгины начали переходить первыми, их тяжелые доспехи заставляли старые доски жалобно скрипеть и заметно раскачиваться. Каждый шаг отзывался глухим стуком.

Потом, выдержав паузу, на мост ступили Соколы, двигаясь уже быстрее и увереннее. Потом другие банды. Когда подошла очередь Червонной Руки, я ступил на скользкие доски первым из наших.

Мост дрожал под ногами, явно проседая в самой середине. Внизу метрах в пяти шелестела вода. Течение подо льдом явно было очень быстрым.

Посередине пролета, где доски были покрыты скользким зеленым налетом, пришлось ставить ноги шире, цепляясь подошвами за шероховатости, чтобы не поскользнуться и не полететь вниз.

Перейдя на другой берег, колонна Топтыгиных не стала ждать всех отставших. Ренат дал знак двигаться дальше. Дойдя до очередной опушки, отряды начинали рассредотачиваться в лесу, уходя вправо и влево от натоптанной основными силами тропы, но все еще держась общего направления. Шум множества голосов начал растворяться в лесной чаще, превращаясь в отдаленный гул.

Я подошел к Червину. Это был наш последний шанс поговорить.

— Мы уходим в сторону, — сказал я тихо, но четко, чтобы слышал только он. — Возьмем курс чуть западнее основного, почти параллельно, но с отрывом. Чтобы нас не было видно и слышно.

Червин посмотрел на меня пристально, его глаза сузились. Он резко кивнул.

— Ваше право. Приказ был — действуйте самостоятельно. Но смотри в оба.

— Конечно, — ответил я и повернулся к своим.

Я поднял руку, помахал ею — жест был условным, но ребята его поняли. Они тут же без лишнего шума подтянулись ко мне.

— За мной, — сказал просто.

Повел их левее общего направления, почти строго на запад. Ветви молодых елок и кустов лещины хлестали по лицу и рукам, ноги вязли в колючем папоротнике и буреломе.

Мы шли цепью: я первым, прокладывая путь, за мной — Петр и Семен, готовые в любой момент принять удар, потом остальные. Замыкали Дима и Коля, постоянно оглядывающиеся назад. Шум основной колонны быстро стих, остался только приглушенный звук нашего движения — хруст веток под ногами, тяжелое дыхание. Вдалеке раздался одинокий крик какой-то птицы, где-то позади неумолчно гудела река.

Через двадцать минут такого движения из зарослей папоротника справа на нас выскочили пять Зверей. Росомахи, но размером с теленка, с низкими приземистыми телами и переливающейся темной шерстью.

Их морды были искажены оскалом, глаза — две узкие желтые щели. Их ауры в духовном зрении горели неровным, яростным светом самого пика Сбора Духа. Но так как у Зверей стадии были более глобальными, по силе их пик Сбора примерно соответствовал поздним Духовным Венам.

Я резко поднял сжатую в кулак руку — сигнал «стой, готовься». Мысленно оценил угрозу: пять против восьми, но они быстрее, ближе к земле. Первая атака наверняка будет низкой — в ноги или пах. Я опустил ладонь параллельно земле и двинул ее вперед, что означало одну из отработанных на тренировках формаций: первая пара — отбить первую атаку и удержать, вторая — ударить и добить, трое остальных — удерживают круг.

Петр и Семен шагнули вперед, заняв позицию впереди группы. Петр опустился чуть ниже, перенеся вес на переднюю ногу. Мощный охотничий нож, скорее походящий на маленький меч или мачете, лежал горизонтально, как барьер. Семен стоял чуть расслабленнее, но его глаза бегали от одной твари к другой, высчитывая варианты.

Первая росомаха прыгнула на Петра, и ее когти тускло блеснули в сером свете. Она не рычала — весь ее звук был в шелесте рассекаемого воздуха. Он встретил удар не отступая, а подавшись корпусом вперед, чтобы погасить импульс.

Нож встретил раскрытую пасть на самом взлете. Раздался влажный звук перерубаемого хряща челюсти. Зверь завизжал, коротко и пронзительно, и отлетел вбок, дергаясь.

Вторая и третья бросились на Семена почти одновременно, с двух сторон. Он не стал широко размахивать своей могучей двуручной дубиной. Просто нанес короткий, резкий удар обухом в переносицу первой — точный, как удар молотка по гвоздю. Росомаха тоже взвизгнула и отскочила прочь.

Тут же, не выравнивая стойки, разворот на пятке и горизонтальный удар в ребра второй в тот миг, когда она уже была готова наброситься. В плане инстинкта боя Семен был лучшим в отряде и, возможно, если бы не мой по-настоящему смертельный опыт, буквально заставивший этот инстинкт вырасти совершенно неосознанно, он был бы даже лучше меня.

Удар пришелся по цели с глухим стуком. Второй Зверь отлетел, оглушенный, пытаясь встать на заплетающиеся лапы.

Зина и Слава, как и договаривались, тут же зашли с флангов. Никакой суеты. Зина резко присела над одной из оглушенных, придержала ее за шкуру на загривке свободной рукой и всадила длинный, узкий нож под основание черепа, прямо в стык позвонков.

Тело дернулось и обмякло. Слава действовал топором, нанеся короткий рубящий удар по позвоночнику второй, чуть ниже лопаток. Хрустнуло. Удары были точными, без лишнего размаха — как на тренировках с мешками.

Дима, Коля и Нина не давали остальным зверям нас обойти. Когда четвертая и пятая росомахи, видя гибель своих, попытались рвануть в обход, бойцы уже стояли чуть сзади, защищая первую четверку.

Дима встретил попытку прорыва своей дубиной. Не такой мощной, как у Семена, но тоже далеко не легкой. Он не ударил, а скорее толкнул росомаху в грудь, сбивая дыхание.

Нина просто выставила вперед короткое копье, держа его двумя руками, и зверь, наткнувшись на острие, отскочил с пронзительным визгом. Они не преследовали и не пытались геройствовать, только держали стену.

Петр тем временем добил последнюю зверюгу. Подошел к дергающемуся телу, занес нож и со всей силы опустил прямо на череп.

Бой длился меньше минуты. Три тела лежали на земле, распространяя резкий запах крови и испражнений. Две другие росомахи с визгом, больше похожим на плач, рванули обратно в чащу, ломая папоротник.

Я выключил духовное зрение. Обычный мир вернулся. Оглядел своих. Дышали часто, рты приоткрыты, но паники не было. Руки не дрожали.

Зина уже вытирала нож о штанину. Слава стоял, опустив топор, и смотрел на свое левое предплечье. Убитая им росомаха, видимо в приступе агонии, перевернулась на спину и полоснула когтями в пространство, слегка его задев. Сквозь разорванный рукав темнело пятно крови: коготь снял кожу и немного мяса по всей длине — от запястья почти до локтя.

— Ранен? — спросил я, подходя.

— Царапина, — сквозь зубы сказал Слава, уже зажимая рану ладонью.

Но я видел, как побелели его костяшки.

Я оттянул его руку. Разрез был длинным, но неглубоким. Кость цела, крупные сосуды не задеты, но края раны разошлись, и кровь сочилась, хотя и без напора.

— Перевяжи. Быстро. Туго.

Зина, не дожидаясь команды, уже доставала из своей походной сумки рулон серого бинта и плоскую жестяную коробочку с мазью. Пока она, сжав губы, накладывала мазь и туго бинтовала брату руку, я смотрел в ту сторону, куда убежали росомахи.

Лес стоял неподвижно. Слишком неподвижно. Птицы не пели. Даже ветер в верхушках елей будто бы стих. У меня появилось легкое, неприятное ощущение под ложечкой — не страх, а скорее ожидание. Как перед грозой, когда воздух становится густым и заряженным. Будто лес вокруг нас затаился и выжидает.

— Не собираем трофеи, — сказал я, когда Зина закончила, завязав узел. — Не время. Двигаемся. Быстрее. Петр, ты ведешь цепь. Семен, сзади. Я — в центре.

Мы снова двинулись. Я снова включил духовное зрение. Хотя длительное использование выматывало и приводило к болям в глазах, это было лучше, чем не заметить противника.

И через полчаса такого напряженного бега я почувствовал. Впереди показалось яркое, концентрированное свечение.

Оно не пульсировало, не металось. Оно было холодным, ровным, как отполированный лед, как лунный свет на абсолютно гладкой воде. И оно расходилось кругами, окрашивая энергию вокруг в бледно-голубые тона.

По моему сигналу мы замедлили ход, продвигаясь еще осторожнее, почти на цыпочках. Подлесок стал редеть, ели стояли реже, пропуская больше света. Впереди показался просвет и поляна, залитая не только в духовном, но и во вполне реальном зрении бело-голубым светом.

Он исходил не с неба, а от растений, растущих ковром посреди открытого пространства. Десятки, если не сотни тонких, почти прозрачных стеблей, увенчанных чашечками голубоватых, светящихся изнутри цветков.

Свет был мягким, но в его лучах даже обычная трава по краям поляны казалась призрачной. Духовные травы. То, ради чего мы здесь.

Но поляну патрулировали хозяева этих трав. Кабаны. Да такие, каких я никогда не видел. Ростом в холке с быка, туши покрыты не щетиной, а чем-то вроде спутанной проволоки, отливающей темной сталью.

Их клыки — огромные, изогнутые бивни, торчащие из мощных челюстей, — сверкали в отблесках того же голубоватого света, будто внутри них тоже текла концентрированная энергия. Они ходили неторопливо, тяжело переставляя ноги, их маленькие глазки блестели красными точками.

Ауры в духовном зрении горели ровным, плотным пламенем. У шести — уровень пикового Сбора, равный поздним Венам. У двух самых крупных, стоявших по противоположным краям поляны и медленно прохаживавшихся вдоль кромки деревьев, свечение было еще ярче. Причем не сконцентрированным в центре организма, в районе желудка и печени, а распределенным по всему телу равномерно.

Это был признак стадии Роста Духа.

Начальная, средняя, поздняя и пиковая стадии этого уровня у Зверей соответствовали человеческим стадиям вплоть до Первого Круга. Так что сложно провести четкие параллели с конкретными стадиями и правильнее было ориентироваться на количество энергии в теле Зверя.

У этих двоих кабанов Рост Духа был на начальной стадии, и по энергии они примерно сравнимы со мной. Может, чуть послабее. С учетом того, что при отсутствии интеллекта и техник главным преимуществом Зверей был именно объем Духа в теле, можно сказать, что каждый кабан примерно сравним по силе с Магом, только-только прорвавшимся на Сердце Духа и еще не успевшим стабилизировать энергию.

Тем не менее это все еще было два Сердца и шесть поздних Вен. И что удивительно, они охраняли поляну не как дикие звери, а как дисциплинированная стража. То есть недооценивать этих свиней-переростков и считать просто «скотом» ни в коем случае не стоило. Благо слух у кабанов был такой себе, и нас они не засекли.

Я отозвал отряд назад, отступив на добрых тридцать шагов в густую тень под соснами. Они обступили меня плотным кольцом, дыша ровно, но взгляды у всех были острыми, выхватывали каждое движение моих губ.

— Вы сами все видели. Поляна открытая. Они заметят нас, если пойдем в лоб, раньше, чем получится нанести удар. Так что обходим с подветренной стороны и поверху, чтобы они не смогли увидеть. Взбираемся на деревья и пробираемся к елям у краев поляны. Атакуем сверху одновременно. Я возьму того, что с надломанным клыком, ты, Сеня, второго здоровяка. Остальные — тех, кто окажется ближе. Понятно?

Кивки были короткими, без лишних вопросов. Мы отползли еще дальше, сделали широкий полукруг, подбираясь к поляне с юго-запада. Взобрались на деревья, цепляясь за широкие лапы елей. На высоте нескольких метров ветви уже росли не настолько часто, чтобы нельзя было протиснуться, но все еще выдерживали вес наших тел.

Лезли тем не менее медленно, чтобы не выдать себя. Через пятнадцать минут все замерли на ветвях, на высоте четырех-пяти метров над землей. Кабаны внизу продолжали свое неторопливое патрулирование, не поднимая тупых морд. Один из крупных прошествовал прямо под моей елью.

Я дождался, пока ветер снова потянет от поляны к нам. Потом поднес два пальца ко рту, набрал в легкие воздуха и издал короткий, резкий свист-сигнал.

Мы спрыгнули вниз не прямо вместе (синхронизацию еще нужно будет отработать), но для кабанов разница была несущественна, и эффект неожиданности сработал полностью.

Мой прыжок пришелся ровно на спину одного из двух кабанов начального Роста. Приземление, упор ногами в его могучее, словно каменное тело, и тут же, используя инерцию падения и всю силу плеч, — удар секирой в основание черепа. Туда, где позвоночник крепится к черепной коробке.

Лезвие вошло с глухим хрустом, похожим на звук раскалываемого полена. Зверь не издал ни звука, лишь ноги подломились, и он рухнул, увлекая мою секиру за собой.

Справа Семен приземлился рядом с другим. Удар тяжелой дубины со свинцовым нутром пришелся точно по затылку, не убив, но явно оглушив. Огромный кабан зашатался, его повело в сторону. Было очевидно, что в ближайшие секунды нам он не будет угрозой.

Тем временем остальные, пользуясь эффектом неожиданности и скоростью падения с пятиметровой высоты, атаковали «рядовых» кабанов, и четверо из шести убили своих наповал с первого же удара. Ситуация восемь против восьми резко превратилась в восемь против троих, да и то те, кого не удалось прикончить сразу, в любом случае получили неслабые повреждения.

Так что закончилось все быстро, меньше чем за минуту. Я оглядел своих. Новых ран не было. Все стояли на ногах, озираясь, проверяя друг друга.

— Собираем траву, — скомандовал я, убедившись, что состояние у всех, включая Славу, было нормальным. — Быстро, но аккуратно, не топчите.

Сам же вытер лезвие секиры о жесткую щетину кабана у своих ног.

Петр, Дима, Слава, Зина и Коля моментально достали специальные ножи, подготовленные перед рейдом для этой цели. Короткие, толстые, слегка изогнутые лезвия идеально подходили для срезания жестких стеблей.

Они присели у края поляны и принялись планомерно срезать светящиеся цветы у самого корня, складывая их в небольшие, но плотные холщовые мешки. Работали молча и быстро.

Я, Семен и Нина встали в треугольник по краям поляны — спиной к собирающим, лицом к лесу. Прошло минут двадцать, и я уже начал думать, что мои подозрения беспочвенны, но тут…

— Движение, — тихо, но четко, без повышения тона сказала Нина. — Между деревьями вдалеке. Приближаются. И это не Звери.

Ситуация была хуже некуда. Мы стояли на открытой, светящейся (пусть уже и не так ярко, так как больше двух третей трав было собрано) поляне, вокруг нас восемь еще теплых туш, в руках — мешки с грузом.

Неизвестные — в лесу, под прикрытием стволов и крон, численность неизвестна, позиция неизвестна, намерения неизвестны. Оставаться здесь, на открытом пространстве, означало подставить себя под первый же удар со скрытой позиции, будь то стрела, пуля или внезапная атака.

— Забираем, что собрали, и в лес на запад! — моя команда прозвучала резко, отрывисто, но негромко, лишь чуть громче шепота.

Никто не спорил, не задавал вопросов. Ребята моментально бросили не собранную траву, схватили уже наполненные, туго затянутые мешки и рванули к западной кромке поляны, туда, откуда мы пришли.

Бежали пригнувшись, потом нырнули в густую стену папоротника и молодой еловой поросли. Хруст веток под ногами теперь не имел значения — скорость была важнее тишины.

Мы углубились в чащу метров на пятьдесят, отдаляясь от голубоватого свечения, потом я резко поднял сжатую в кулак руку. Все замерли на месте. Я указал пальцем на ели.

Сигнал поняли все и без лишних слов взобрались на них, рассредоточившись по разным деревьям, скрывшись в густой колючей хвое.

С высоты в семь-восемь метров мне открылся частичный, закрытый ельником, но все-таки различимый вид на поляну, лежащую теперь к востоку. Как раз в этот момент из северной чащи, именно оттуда, куда смотрела Нина, вышли люди. Семь человек.

Они двигались кучкой, осторожно, но без особой скрытности, оглядываясь по сторонам. Они осмотрели убитых кабанов, перевернули одного ногой, потом их взгляды разом упали на участки с обрезанными, светлыми пеньками стеблей. Послышались голоса — сначала приглушенные, потом громче.

Мне приходилось сильно напрягаться, чтобы разбирать отдельные слова, но в общей тишине леса все-таки можно было понять, о чем шла речь.

— … всех положили, видишь? Чистая работа, одного в череп, другого под лопатку…

— … трава! Смотри, сколько срезано! С собой явно забрали…

— … добрать остатки!..

Они не вели себя как осторожные охотники. Были возбуждены находкой, их внимание было приковано к добыче, они жестикулировали, указывали на кабанов, на пустые стебли.

Рискованный план начал складываться в голове сам собой, подсказанный их поведением. Они расслабились, строй был небрежным: дисциплина, похоже, хромала. Двое уже присели у кабана, пытаясь вырвать или отпилить клык. Если ударить сейчас, из засады, пока они заняты дележом трофеев…

Я жестами показал своим, сидевшим на соседних ветвях, повторить тот же маневр, что с кабанами и начать двигаться к поляне по деревьям. В глазах Петра и Семена мелькнуло сначала удивление, затем мгновенное понимание и холодная готовность. Остальные отнеслись явно с меньшим энтузиазмом, но спорить никто не стал.

Мы бесшумно двинулись к поляне. Приблизившись до пятнадцати-двадцати метров и замерев за широким стволом, я дождался, когда ребята окружат поляну, а потом выглянул, приглядываясь.

С этого расстояния среди людей у поляны сразу узнал Алексея. Теперь было очевидно, что этот отряд не просто так наткнулся именно на «нашу» поляну. Он стоял, слегка прислонившись к дереву, его лицо было бледным, болезненным, под глазами темнели круги — последствия недавней травмы, которую я ему нанес.

Но сами глаза активно изучали лес — он явно не разделял расхлябанности своих подчиненных. За широким кожаным поясом торчали знакомые рукояти двух коротких, тяжелых молотов.

Его люди рассредоточились: двое все еще копошились у самого крупного кабана, пытаясь выворотить клык ножом и камнем, остальные пятеро сгрудились вокруг участка с оставшейся травой.

Тут мой взгляд вдруг зацепился за оружие. У пятерых из семи за спиной, на широких ремнях, висели винтовки. Что-то сложное, массивное — с расширенными, угловатыми, коробчатыми прикладами, толстыми, короткими стволами и какими-то блестящими механизмами у затвора.

Я таких никогда не видел. Они выглядели громоздкими, неуклюжими, но в их грубой, форме чувствовалась незнакомая угроза.

Причем такая четкая и жгучая, что я уже хотел скомандовать отступление, когда один из людей Алексея вдруг резко дернул плечом, скинул ремень и вскинул оружие. Ствол развернулся и замер, смотря прямо на укрытие Семена в кроне ели.

Раздался выстрел — не резкий, знакомый треск порохового заряда, а глухой, хлопающий удар, будто лопнул огромный пузырь. Из ствола вырвался видимый сгусток сжатого воздуха — дрожащее марево, и следом, в его центре ярко вспыхнула сконцентрированная энергия Духа.

Заряд прошел сквозь ветви метрах в двух над головой Семена, с громким треском обламывая сучья.

За первым стрелком, не дожидаясь команды, в разные стороны выстрелили и все остальные, у кого винтовки были. Гулкие, однотонные хлопки прокатились по лесу, эхом отражаясь от стволов. Один заряд ударил в ствол моей сосны, вырвав кусок коры и древесины размером с кулак, второй прожужжал где-то справа.

— Ай! — резко, негромко, но очень четко вскрикнула Зина.

Я увидел, как ее фигура на ветке дернулась, потеряла опору. Она не упала сразу, а словно сползла, пытаясь ухватиться, но пальцы скользнули по коре.

Она рухнула с высоты, тяжело, неуклюже шлепнувшись на землю у корней. Сразу же скрючилась, схватилась за бедро чуть выше колена.

Из-под ее сжатых пальцев сквозь темную ткань штанов хлестнула короткая, темная струйка крови, быстро окрашивая материю. Она не кричала больше, только тяжело, со свистом дышала.

Алексей сорвался с места техникой смещения. Он оказался рядом с ней за несколько секунд и присел, опуская молот на висок девушки, прижимая ее голову к земле. Зина замерла, ее глаза, расширенные от боли и шока.

— Выходи, Червин! — заорал он, поворачивая голову из стороны в сторону, выискивая именно мое укрытие. — И твои щенки! Слышите? Выходите все! Оружие на землю! Сейчас! Или девчонке здесь же череп раскрою! На три счета! Раз!

Я сжал рукоять секиры так, что в пальцах и костяшках заныла острая боль. Зина лежала, стиснув зубы так, что были видны белые полоски на скулах, из ее горла вырывалось хриплое, сдавленное дыхание. Алексей не блефовал. Давление молота на ее висок было видно даже отсюда — кожа вокруг металла побелела.

Атаковать сейчас было нельзя: она умрет до того, как я сделаю хотя бы пару шагов. Пытаться договориться было бессмысленно. Алексей явно был предан Лисицыну, к тому же и его личные ко мне счеты за поражение никуда не девались. Отступить, уйти глубже в лес я тоже не мог себе позволить. Бросить девушку, решившую последовать за мной, на первой же миссии — значит поставить крест на всем, что я собирался построить, так как никто больше за мной не пойдет. Это даже не рассматривалось.

Так что я, решив, что придумаю, что буду делать, когда настанет нужный момент, спрыгнул на землю, показавшись Алексею из-за дерева.

Следом Петр тяжело, будто против воли каждой мышцы, начал спускаться по стволу, цепляясь руками и ногами. Потом Семен, лицо которого стало каменным. Нина, еще раз мельком глянув на Зину. Дима. Слава, бледный как смерть, чуть не сорвавшись, удержался здоровой рукой.

Они сползали или спрыгивали на землю и собирались в тесную, беззащитную кучку под сосной, их окружали люди Алексея, вышедшие теперь на открытое пространство. Винтовки, эти странные коробчатые стволы, теперь были направлены прямо на них, на грудь, на головы.

Я видел Колю. Он был на дереве метрах в десяти левее, чуть дальше в чащу. Он смотрел на эту сцену — на Зину с молотом у виска, на наших ребят под прицелами, — и его лицо стало белым как мел.

Его глаза встретились с моими на долю секунды. Он не стал спускаться. Вместо этого резко развернулся на ветке, оттолкнулся от нее ногами и прыгнул на следующее дерево, схватившись за ветку, потом еще толчок, еще прыжок… Он исчезал в гуще ветвей, удирая прочь, вглубь леса, оставляя нас.

Алексей усмехнулся. Он видел беглеца, следил за ним взглядом на мгновение, но не стал кричать, не приказал стрелять. Беглец его не интересовал. Его интерес был здесь.

— Оружие. Брось, — повторил Алексей, не отводя молота от виска Зины ни на миллиметр. Его глаза были прикованы ко мне.

Я сделал шаг вперед, медленно, снимая секиру с плеча, держа ее за древко обеими руками, как будто собираясь положить перед собой на землю.

— Отпусти ее. Она не держит оружия, она ранена. Я сдамся.

Внутри, под грудиной, я сжался в тугой, раскаленный узел, нашел ту самую точку прохладного, сконцентрированного жара и толкнул в нее всю волю, всю накопленную ярость, все отчаяние этого мгновения.

Не было картинки с Аней, не было никаких воспоминаний. Был только холодный приказ: «ГОРИ».

Искра вспыхнула мгновенно, без задержки, без сопротивления. Белое пламя, невидимое глазу, заполнило тело — не обжигая, а уплотняя каждую мышцу.

Мир вокруг стал кристально четким — я видел каждую иголку на сосне за спиной Алексея, каждую пору на его бледной коже. Звуки — хрип Зины, скрип ремней у его людей, собственное дыхание — разделились на отдельные, ясные нити.

Используя всю взрывную силу, что давало пламя, я резко, коротким замахом от бедра швырнул секиру в Алексея. Одновременно крикнул, глядя прямо в глаза Зине, в ее полные боли и страха зрачки, вкладывая в голос всю силу приказа:

— Беги!

И сам сорвался с места прямо на Алексея, выжав из мышц ног все, что давало пламя, сокращая дистанцию в два сокрушительных прыжка.

Секира, вращаясь в воздухе, понеслась в его груди. И как бы серьезен он ни был в своем намерении убить заложника в случае сопротивления, инстинкт самосохранения был сильнее.

Он рванул оба молота к себе, чтобы отбить или отклонить потенциальную угрозу, отводя металл от головы Зины. Этого мига хватило. Девушка, стиснув зубы так, что скулы выступили белыми гребнями, резко откатилась в сторону.

Петр, наплевав на окруживших их бойцов Алексея, рванулся вперед, пригибаясь максимально низко к земле. Пара выстрелов винтовок прогудели над его головой, один задел спину, но Петр этого будто даже не заметил.

Подскочив к Зине, он подхватил ее на руки и рванул прочь, в относительную безопасность за толстый ствол сосны.

Я был уже рядом с Алексеем, преодолев последние шаги за время, пока молоты опускались. Мой удар кулаком пришелся ему в грудь, чуть левее центра. Не в технике, не с разворота — просто короткий мощный толчок от всего тела, в который я вложил всю сконцентрированную силу белого пламени, текущую по руке.

С учетом того, что в прошлом бою с ним я не использовал пламя, а он не был ранен, и все равно я его одолел, нынешняя разница в наших силах была слишком значительной, чтобы он сумел что-то ей противопоставить.

Послышался сухой хруст — одно ребро, может, два. Алексей с хриплым, прерывистым выдохом отлетел, ударившись спиной о ствол, и осел на землю, скрючившись. Один из его молотов выпал из внезапно ослабевшей руки.

Сзади поднялся гвалт — мои ребята, понявшие, что началось, и благо не успевшие побросать оружие, бросились на людей Алексея, которые замерли в нерешительности на секунду, несмотря на еще две не разряженные винтовки.

Раздался крик, чей-то незнакомый голос: «Держи их!». Еще один гулкий, хлопающий выстрел той странной винтовки — и чей-то стон, оборвавшийся на середине выдоха. У меня сейчас не было времени отвлечься.

Я должен был не дать Алексею подняться и закончить этот бой настолько быстро, насколько возможно. Подскочив, ударил ногой в бок — в то место, куда пришелся кулак.

Он попытался прикрыться оставшимся молотом, но моя стопа вдавила его руку с оружием в собственное тело. Он ахнул, выпустив воздух. Второй удар — коленом в лицо, когда он от боли наклонился вперед.

Колено встретилось с переносицей с мокрым хрустом, похожим на раздавливание скорлупы. Его голова откинулась назад, ударившись о дерево. Кровь из разбитого носа почти сразу залила рот и подбородок.

Я уже заносил кулак для короткого, добивающего удара в висок, чтобы закончить это здесь и сейчас, когда краем духовного зрения, которое не выключал, уловил движение. Не здесь, не на поляне.

С юга — оттуда, где должен был быть основной шум боя от рейда. Около десятка человек, быстро, почти бегом двигающихся прямо на нас.

Союзников можно было не ждать. Среди всех участников рейда на мою сторону мог встать разве что Червин, но он сейчас должен быть слишком занят. А значит, это враги. Подмога Алексею или кто-то еще, но в любом случае ничего хорошего.

Я автоматически отбил слабый, почти бессознательный взмах молотом, отшвырнув оружие в сторону, и окинул взглядом поляну. Мои дрались, и не было похоже, что проигрывали, но на фоне бегства Коли и травмы Зины, чуть не закончившейся ее смертью от рук Алексея, отряд находился не в лучшем состоянии как физически, так и морально.

А теперь еще и эти с юга, которые будут здесь через минуту, может, даже меньше. Продолжать бой, пытаться добить всех здесь, — значит, попасть в клещи между двумя группами. И тогда все.

— Отступаем! — закричал я, перекрывая шум схватки, вкладывая в голос всю командирскую твердость, на какую был способен. — Все, сейчас! Бросаем их!

Мысленно отключил искру, чтобы потом иметь еще хотя бы полминуты силы в запасе.

Напоследок еще раз ударил Алексея ногой в голову, но он успел выставить блок, и вырубить его так и не получилось. После чего, подхватив с земли секиру, отлетевшую на пару метров после столкновения с молотами, бросился к Зине.

Она сидела, прислонившись к дереву, одной рукой зажимая рану на бедре. Лицо было белым, почти прозрачным от боли и потери крови. Петр, оттащивший ее сюда, сейчас сражался с людьми Алексея, не подпуская к девушке врагов.

— Можешь идти?

— Попробую…

Она попыталась встать, опираясь на ствол, но нога подкосилась, и она едва снова не упала.

— Нет времени.

Я сорвал с себя широкий кожаный пояс, на котором висели ножны, обмотал его выше колена, поверх пропитанной кровью штанины, туго затянул. Кровотечение из рваной раны сразу ослабело.

Затем подхватил ее, перекинул через плечо, как мешок, одной рукой придерживая за ноги.

— Петр, Семен, прикрывать отход! Остальные — за мной! Дима, веди! — скомандовал я и рванул в северную чащу, туда, где лес был гуще.

Мои бойцы, услышав команду, начали отрываться от противников, на максимальной скорости углубляясь в ельник, где выстрелы скорей угодили бы в ствол дерева. Обернувшись, я увидел, как двое бойцов врага поспешили поднять Алексея, а остальные замерли в нерешительности без четкого приказа. Но такой ступор не мог тянуться вечно.

И действительно, преследование началось очень скоро. Послышалась короткая, отрывистая перекличка — преследователи не скрывались, не пытались идти тихо.

Объединившиеся группы Ратникова (его голос я узнал сходу, да и, если подумать, кто это еще мог быть?) и Алексея шли по нашему свежему следу, по поломанным веткам и примятой траве. И шли быстро.

Я бежал, неся Зину. Ее тело подпрыгивало при каждом моем шаге, дыхание было частым, поверхностным и свистящим от сдерживаемой боли. Ребята окружали меня кольцом, их шаги звучали тяжелее, сбивались.

Петр дышал открытым ртом, с каждым выдохом издавая легкий хрип. Рана спины, хотя он ее и проигнорировал, явно давала о себе знать. Остальные выглядели получше, но в ситуации, где даже я сам с трудом мог оставаться хладнокровным и отдавать приказы со сравнительно ясной головой, им это явно было сильно в тягость.

Нужно было менять план, и сейчас. Углубляясь в лес, в неизвестность, мы давали врагам возможность обойти, окружить, загнать в тупик. Значит, нужно было идти туда, где есть другие люди, где царит хаос, который может стать прикрытием.

Я резко свернул вправо, почти под прямым углом, и начал описывать широкую дугу назад, к тому району, где должна была проходить основная линия противостояния людей и Зверей и откуда доносились приглушенные большой дистанцией, но все еще различимые звуки настоящего боя — металлический лязг, крики, животный рев.

Через десять минут такого напряженного бега, когда за спиной будто бы уже слышалось тяжелое дыхание преследователей, мы выбежали к внезапной опушке. Здесь кипело настоящее сражение.

Удачно — это был отряд союзной (условно, но все-таки) банды Веретенников. Человек тридцать сражались в полукруге с группой Зверей-медведей. Медведи были огромными, выше человеческого роста, с косматой шерстью цвета ржавого железа и глазами, горящими дикой яростью. Их низкий и хриплый рев заглушал крики и приказы людей.

Веретенники держали строй, отбивая атаки длинными копьями и тяжелыми топорами, но несколько тел бойцов уже лежали неподвижно в высокой траве на окраине поляны. Воздух вибрировал от ударов, пахло кровью, звериным потом и страхом.

Никто не обратил на нас внимания. Никто не попытался остановить или окликнуть. Мы просто пробежали в двадцати метрах от их левого фланга, и даже те бойцы, которые мельком заметили нас, только на мгновение скользнули взглядом, оценив, не новая ли это угроза, и сразу, не задерживаясь, вернулись к своему непосредственному противнику.

Так же они проигнорировали и наших преследователей, появившихся из леса спустя минуту. В этой мясорубке, в этом котле, у каждого были свои, гораздо более насущные заботы. Мы были просто тенями, промелькнувшими по краю их битвы.

Я остановился за толстым полуразвалившимся пнем, снял Зину с плеч и поставил на землю, поддерживая под локоть. Она оперлась на здоровую ногу, лицо было искажено гримасой боли, губы белые, но она молчала, только смотрела на меня, ожидая приказа.

— Сеня, бери ее, — скомандовал я.

Семен послушно кивнул и поднял девушку на закорки. Это было не так эффективно, но явно куда более удобно для пострадавшей.

— Петь, — сказал я следом, хватая его за плечо, чтобы он сосредоточился. — Слушай. Ведешь всех к Веретенникам. Вклиниваешься в их строй сбоку, с тыла. Просишь помочь — скажи, что ранена девушка, что отбили у Зверей. У них наверняка есть бинты, может кто-то знает травы. Лечите Зину. Держитесь вместе и больше не лезьте никуда. Ваша задача — выжить и дождаться конца рейда. Понял?

Петр посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Зину, на ее перетянутое ремнем бедро, кивнул.

— Понял. А ты?

— Я их отвлеку. Им нужен я, так что конфликтовать с Веретенниками ради вас они не станут.

Семен кивнул, хмуро. Нина сжала губы. Дима потянул за рукав Славу, явно намеревавшегося что-то возразить. Группой, не оглядываясь, они рванули к кромке строя Веретенников.

Сам я развернулся и побежал. Вдоль опушки, туда, где общий шум боя был чуть тише, где виднелся еще один участок густого, не тронутого сражением леса. Преследователи, потеряв нас на секунду из-за укрытия, поспешили за мной, действительно полностью проигнорировав остальных.

Я бежал, вжимаясь в землю на каждом шагу. Лес мелькал пятнами зелени и коричневой коры. Я использовал каждое дерево как щит, меняя направление рывками, ломая прямую линию погони.

Сзади то и дело хлопали выстрелы духовных винтовок. Древесная щепа впивалась в кожу, оставляя колющие занозы.

Очередной выстрел. Я рванул вправо, но сгусток энергии все же зацепил левый бок. Удар был тупым, тяжелым, будто мне врезали кузнечным молотом. Брезент куртки и плотные мышцы смягчили удар, но я почувствовал отчетливый хруст внутри — ребро. Боль, острая и горячая, пронзила грудную клетку, с каждым вдохом отдаваясь новым уколом.

Снова выстрел. На этот раз — скользящий удар по левому плечу. Не проникающий, но сдирающий кожу и мышцы, оставляя за собой полосу окровавленной плоти. Кровь Духа тут же направила к ране мощный поток энергии, начав зажимать сосуды и притуплять боль.

Я не остановился. Ребро было сломано, но на этом все. Дышу нормально — значит, легкие не повреждены. Плечо ранено, но пальцы сжимаются, рука двигается. Значит, можно драться.

И пожалуй, даже нужно.

Выбрал позицию: толстый, полуповаленный ствол сосны, покрытый скользким мхом. Заскочил за него, прижался спиной к влажной, прохладной коре.

Дышал тихо, ртом, прислушиваясь к шагам, хрусту веток, тяжелому дыханию преследователей. Их было несколько, но они не шли плотной группой — растянулись, чтобы не дать мне проскочить мимо.

Первый подбежал близко и быстро, видимо уверенный, что я все еще убегаю и он меня просто потерял из виду. Он появился из-за дерева в двух шагах, его винтовка была опущена, он искал меня взглядом дальше по тропе.

Я не стал использовать секиру, которую кое-как присобачил обратно на спину половиной оставшейся перевязи, и терять время на замах. Просто рванулся наперерез, выбросил руку, поймал его за кожаный воротник у шеи, резко провернул корпус, опрокинул на землю и навалился всем весом, используя инерцию его же бега.

Хруст хрящей был приглушенным, влажным. Тело обмякло. Я снял с его пояса длинный боевой кинжал в простых ножнах — более удобный для ближнего боя в чаще, чем секира.

Подумал на секунду взять винтовку. Но я такой никогда не пользовался, банально не знал, как целиться. Тем более для стрельбы нужно было останавливаться, оборачиваться, замирать. Так что нож — мой выбор. А саму винтовку я просто сломал.

Второго поймал спустя пару минут, притаившись за широченным стволом сдвоенной ели. Швырнул кинжал ему в грудь под ключицу. Легкая кожаная броня не спасла — лезвие вошло по рукоять с коротким, хлюпающим звуком.

Он захрипел, глаза расширились от удивления, упал на колени, потом набок. Я выдернул кинжал, протерев клинок о его куртку, и снова побежал, резко меняя направление, заставляя оставшихся терять ориентиры, ломая их представление о моем маршруте.

Тактика работала, но отнимала силы — очень много сил, особенно ментальных. Я выбирал позиции: завалы из веток, густой папоротник в рост человека, лабиринт выступающих корней. Ждал, когда кто-то оторвется от группы в азарте погони, и устранял его.

Одному, слишком агрессивному, сломал руку, дернув ее на себя, когда он пытался ударить, и добил коротким, точным ударом кинжала в висок. Другого заманил в ловушку — узкое каменное горлышко между двумя замшелыми скалами, где он не мог развернуться или отступить, и расправился с ним там.

Однако получалось далеко не всегда удачно, и меня не раз доставали и пулями, и оружием.

За четверть часа я убрал шестерых. Грудь горела, боль во всем теле и уже почти десятке мест от довольно серьезных ранений стала постоянной, пульсирующей, сливаясь с бешеным ритмом сердца.

Азарт погони помогал, но он же сбивал внутреннее чувство направления. Я кружил, отрывался, нападал, снова растворялся в зеленом полумраке. Ориентировался только на звуки: редкие, но меткие выстрелы позади, крики для координации, хруст веток под множеством ног.

В очередной раз выскочил из стены колючего кустарника, ожидая увидеть больше деревьев, чащу, куда можно нырнуть, как кролик в нору. Но передо мной вдруг открылось пустое светлое пространство, залитое холодным серым светом.

Водная гладь. Большое лесное озеро. Ветер гнал по нему мелкую рябь. Почему-то оно, в отличие от реки, не было покрыто льдом, кроме нескольких мест.

Я остановился. Глаза искали продолжения леса на другой стороне, мысленно проклиная эту преграду.

Но я увидел не лес. На противоположном берегу в полукилометре отсюда бушевало сражение, не похожее ни на что, виденное мной ранее. Пять фигур в офицерских мундирах Топтыгиных метались, как букашки, вокруг колоссального существа.

Лис. Но существа такого размера я не видел даже в самых тревожных снах — метров пять в холке, его огненная шерсть отливала холодным, стальным блеском. Он двигался с немыслимой скоростью: не бегал, а скорее скользил, будто на коньках, и на самом деле не удивительно. Обычная земля, даже еще мерзлая после зимы, была не в состоянии выдержать его вес и мощь и просто проминалась, как грязь.

Ренат, Дмитрий и еще трое атаковали его сферами малинового шипящего пламени, которые оставляли в воздухе дымные шлейфы.

Лис не уворачивался. Он бил толстым как бревно хвостом по воздуху, и из места удара рождался ураганный ветер, который рассеивал сферы, словно они были сделаны из пепла. Деревья вокруг гнулись до земли. Некоторые, те, что поменьше, с корнем вырывало из почвы и швыряло дальше в лес как щепки.

Из пасти Зверя, когда она на миг разевалась, вырывались плотные, почти белые сгустки сжатого воздуха. Они пролетали с ревом, оставляя на земле глубокие борозды, как от гигантского плуга, и там, куда они попадали, деревья буквально взрывались щепой.

Я обернулся на резкий хруст веток у самой кромки леса.

Из зеленой чащи выскочили все оставшиеся преследователи. Ратников шел впереди. Он пытался казаться как обычно бесстрастным, но его лицо то и дело подергивалось от едва сдерживаемой злости.

Алексей, бледный, с землистым оттенком кожи, чудом умудрявшийся держать темп после того, как я его избил, шел чуть позади. За ними — восемь других.

Они замерли на секунду, взгляды метнулись к озеру, к грохочущему, искаженному мареву жара битвы напротив. Их лица, как, должно быть, и мое, исказились удивлением и настороженностью. Вмешиваться в бой такого уровня было максимально нежелательно никому из нас.

Стрелять здесь было бы верхом безумия. Выстрел из духовного оружия — это не просто звук, это вспышка чужеродной энергии. Повод отвлечься для тех пятерых, кто метался на том берегу.

Ни Ратникову с его амбициями, ни Лисьему Хвосту, уже имевшему проблемы, новая, смертельная ссора с Топтыгиными сейчас была не нужна. И тем более им было не нужно привлекать внимание самого Зверя. Так что они просто пошли на меня полукольцом.

У меня не было и секунды на долгие размышления. Берег открытый, плоский, ни камня крупнее кулака. Десять против одного, так что открытый бой исключен. Обратно в лес меня не пустят. Остается только вода.

Разбежался по скользким, поросшим мхом валунам у самой кромки и нырнул в озеро, оттолкнувшись обеими ногами. Ледяная вода обожгла кожу, выгнала воздух из легких.

Я плыл под водой вдоль берега, направляясь в сторону сражения Магов и лиса, рассчитывая на то, что Ратников и остальные перепугаются, не посмеют приближаться и отступят в лес, а у меня появится возможность выбраться на берег и скрыться.

Однако сквозь толщу воды продолжал видеть темные расплывчатые силуэты, бегущие вдоль берега. Они не отставали. Они просто бежали рядом, зная, что ледяная вода и нагрузка выжгут воздух очень быстро, и понимая, что если я просто останусь в ледяной озерной воде, то рано или поздно околею, а значит, мне придется вылезти.

Я действительно всплыл на мгновение, вдохнул шумно, захватывая воздух с хрипом, и снова ушел под воду, поплыв дальше. Когда всплыл в четвертый раз, то за секунду до погружения увидел, как шальной огненный шар размером с мою голову, выпущенный Ренатом, пролетел мимо уха лиса и врезался в стену ельника.

Даже под водой я увидел ослепительную вспышку, а потом грохот донесся сквозь толщу как глухое, давящее бульканье. Начался пожар, чудом не занимавшийся до сих пор. Оранжевое прыгающее зарево вскоре заплясало на волнах, отбрасывая длинные, рваные тени.

А волны в том месте, где я плыл, были уже не только от моего движения. Ветер, рождаемый каждым взмахом звериного хвоста, гнал по озеру хаотичные, короткие буруны. Под водой они почти не чувствовались, но, стоило подняться к поверхности, и меня сразу же начинало сносить к камням берега. До берега и сражающихся оставалось метров семьдесят.

Плыть дальше вдоль берега, в сторону битвы Магов с Кругами Духа и Зверя с Камнем Духа было сродни самоубийству. Я снова вынырнул, замерев на месте, подгребая руками, чтобы не пойти под воду.

Ратников, Алексей и их люди остановились как раз напротив того места, где я нырнул. Они ждали, опасливо поглядывая на разворачивающееся в уже опасной близости сражение. Плыть к ним я не собирался, оставаться в воде тоже не стоило.

На секунду показалось, что выхода нет, но затем я понял, что сейчас можно попытаться пересечь озеро к другому берегу. Тогда преследователям, чтобы догнать меня, нужно будет либо разворачиваться и бежать обратно, чтобы обогнуть озеро по длинной дуге, либо обходить сражение Магов с лисом через лес, также тратя на это время.

Чтобы вышло как можно быстрее, придется проплыть в непосредственной близости от битвы, пусть и под водой. И желательно бы проделать весь этот путь не всплывая, что было той еще задачей с учетом всех полученных травм, общей усталости и ледяной воды. Но иных вариантов я не видел.

Нырнув в очередной раз, я развернулся и поплыл, держа взрывы в ходе сражения по правой стороне. И тут вдруг краем глаза, на самом пределе периферийного зрения заметил свечение.

Духовное зрение у меня сейчас работало без остановки, отслеживая всплески Духа. И когда я проплыл еще метров пять, свечение энергии откуда-то снизу, из самой глубины, стало очевидным.

Не в силах совладать с любопытством, я двинулся на это свечение. На илистом неровном дне, в странном пятне заметно более чистой воды росло что-то вроде приземистых кустов водорослей. Их листья были длиной где-то по полметра, шириной в ладонь и толщиной с лист картона.

От каждого куста исходили видимые даже без особой концентрации потоки энергии — настоящие реки Духа, которые распространялись от водорослей во все стороны, насыщая и, похоже, как раз очищая воду. Возможно, кстати, именно из-за них и лед на озере растаял раньше, чем даже на быстротекущей реке.

В голове все встало на свои места. Звери Камня Духа обитали только в местах с обильной духовной энергией, где росли особые травы. И явно не просто так. Я был почти уверен, что кабаны, например, ждали, когда те цветочки созреют и их можно будет съесть, насытившись максимально возможным количеством Духа.

И почему бы лису не сделать то же самое?

Принятие решения заняло ровно одну секунду. Водоросли — это не просто растения. Это концентрат Духа, растущий прямо в энергетическом источнике, занятом Зверем. Их энергия была больше, чем у цветочков с поляны в десятки раз и, скорее всего, во всем лесу не было ничего более ценного.

Риск был огромен. На берегу преследователи, Топтыгины и сам хозяин водорослей. Но если выживу, этот ресурс решит сразу кучу проблем. Позволит моим ребятам в кратчайшие сроки достичь нового уровня силы.

Я не стал думать дольше. Трофейным кинжалом срезал три пучка водорослей, которые сунул за пазуху. Они были холодными как лед, куда холоднее воды вокруг, и скользкими, как слизняки, но такие мелочи после всего даже не стоили моего внимания.

Вот только у меня почти кончился воздух. О том, чтобы доплыть до берега, куда собирался, за один заход, уже не могло идти и речи. Пришлось оттолкнуться ногами от илистого, податливого дна, чувствуя, как водоросли тянут меня вниз своей неестественной тяжестью, и устремиться вверх.

Вынырнул с хриплым, жадным вдохом. Воздух тут, почти в ближайшей к сражению точке, пах дымом и гарью, от которых защипало в носу и горле.

Я успел сделать один полный, глубокий глоток, когда почувствовал на себе взгляд. Даже не просто взгляд — это было давление: физическое, тяжелое, полное неразбавленного хищного гнева.

Гигантский лис замер посреди движения, не став атаковать одного из Магов своей ветряной пушкой из пасти. И вдруг резко крутанулся вокруг своей оси, испустив всем телом невероятно мощный импульс ветра, отбросивший всех Топтыгиных прочь. Достигнув меня, этот импульс заставил зажмуриться от яростного напора воздуха.

Сам же лис, явно тяжелее задышавший, замер мордой к озеру, глядя прямо на меня. Видимо, эта вспышка далась ему не без труда. Янтарные глаза, более темные, чем у Вирра, горящие, как расплавленное золото, в глубоких глазницах, сузились в щели.

Он не зарычал, но издал звук — низкий, вибрирующий гул, исходящий из самой глубины его груди. Я не столько услышал его ушами, сколько почувствовал грудной клеткой и костями — как грохот далекого обвала. Вода вокруг меня затряслась мелкой рябью, будто от землетрясения.

Он явно заметил кражу. И пришел от этого в бешенство.

Инстинкт выживания пересилил жадность. Рука сама рванулась за пазуху, скользя по мокрой ткани. Я вытащил мокрые пучки, почувствовав, как они обжигают холодом кожу, и швырнул их подальше от себя в воду. Жизнь была дороже любой травы.

Но лис не успокоился и даже не отвлекся на водоросли, продолжая сверлить меня взглядом. Более того, он сделал резкое движение головой вниз, потом вверх, распахнул и тут же захлопнул пасть. Воздух над озером сгустился, завихрился, стал видимым, как марево над раскаленными камнями.

Я увидел, как водная гладь в тридцати метрах от меня вздыбилась, рассеченная невидимым, острым как бритва клинком. Стена воды и сжатого воздуха, поднимая двухметровый гребень белой, ревущей пены, понеслась ко мне с грохотом, перекрывающим все остальные звуки битвы.

Вдохнул полной грудью и нырнул, уходя вглубь, подальше от поверхности.

Ударная волна настигла меня даже под водой, на глубине в три-четыре метра. Это был сокрушительный, всесминающий пресс, сдавивший грудную клетку так, что кости затрещали.

Воздух вырвался из легких серией крупных пузырей. В ушах зазвенело тонко и пронзительно, зрение поплыло, затмилось темными пятнами. Меня перевернуло, закрутило, и я чудом не хватанул ртом воды.

Благо вода все-таки смогла поглотить значительную часть мощи, иначе я бы умер от одного этого попадания. Стабилизировав свое положение, я мысленно тяжело вздохнул. Вот что значит: «Жадность лоха сгубила».

Было очевидно: лис уже не успокоится. Я оскорбил его, присвоив водоросли, и смыть это оскорбление можно было только моей кровью. А значит, смысла бросать добычу уже нет.

Проплыл под водой, ориентируясь на свечение Духа водорослей. Нашел их быстро — уже начавшие тонуть пучки, медленно вращавшиеся в вихре поднятого атакой лиса течения в метре от поверхности.

Схватил, сунул обратно за пазуху, затем развернулся и поплыл. Не к пустому, открытому берегу, а прямо к тому месту, где на темных, мокрых камнях стояли десять фигур. К Ратникову и Алексею. К человеческому щиту.

Я вынырнул в последний раз, когда вода уже была по грудь, сделал короткий хриплый вдох, в котором было больше воды, чем воздуха, и бросился к берегу.

Над головой прожужжал огненный шар. Не такой большой, как у Рената — видимо, принадлежащий кому-то из его подчиненных. Очевидно, они тоже меня заметили и поняли, что я переманил на себя внимание лиса.

К сожалению, сделать с этим я уже ничего не мог и тем более не собирался ждать, когда меня поджарят за то, что я случайно влез в их бой.

Вода сопротивлялась, отяжелевшая, налитая водой одежда и сапоги тянули ко дну. Последние метры я прошел, почти падая, спотыкаясь о скользкие, покрытые водорослями валуны.

И все-таки получил один заряд огня в спину. Благо, та самая вода, пропитавшая рубаху и куртку, частично погасила жар, плюс шар попал частично в секиру, плюс мое тело было куда более выносливым и прочным, чем обычное.

Тем не менее на спине под прожженной насквозь тканью образовался огромный ожог, добавившийся ко всему, что мне уже и так пришлось вынести.

Выскочил я на сушу примерно в двадцати метрах левее от преследователей. Они замерли на секунду.

Ратников, смотрящий не на меня, а мне за спину, сообразил первым. Его лицо исказилось не злостью, а животным ужасом. Он понял, что я принес прямо к их порогу смертный приговор.

— Держи его! Не дай уйти! — прохрипел Алексей, срывая с пояса свой уцелевший молот. Его глаза дико блестели.

Я не стал ждать их реакции, а побежал. Прямо на них, в самую гущу. На максимальной скорости, какую только мог выжать из промокших, одеревеневших ног.

Они кинулись навстречу, пытаясь перехватить, сомкнуть кольцо. Я увидел боковым зрением, как один из людей Лисьего Хвоста — коренастый, с обожженным лицом — поднимает свою винтовку, пытаясь прицелиться. Но выстрелить он не успел.

Потому что позади на наш берег обрушился грохот, от которого задрожала земля под ногами. Грохоча по каменистому берегу, Лис несся следом за своим обидчиком.

Я пронесся мимо растерянной, только начинающей понимать, что к чему, группы. Кто-то попытался ударить меня по голове тяжелой дубиной — я лишь пригнулся, и удар со свистом прошелся по воздуху над моим затылком.

Через пару секунд они и сами бросились бежать в разные стороны. Но успели не все. Когда я добрался до опушки, позади раздался тяжелый, с отвратительным хрустом удар.

Я не оборачивался. Прекрасно знал, что лис несется за мной, сотрясая своими шагами землю. Бежал, прижимая ладонь к боку со сломанным ребром. Каждый вдох резал изнутри, как будто этот обломок, все-таки сместившись после всего, царапал легкое. Ноги спотыкались о скользкие корни, мокрая одежда цеплялась за сучья, хлестали по лицу ветки.

Вдруг ветер ударил в спину — не просто поток воздуха, а сокрушительная, плотная стена, будто гигантская ладонь шлепнула по всей спине и затылку разом. Меня подняло с земли, и я кубарем покатился по крутому склону, ударяясь левым плечом, затылком и тем самым сломанным ребром о скользкие камни и коряги.

Вскочил на ноги, едва удерживая равновесие, мир плыл перед глазами. Боль была белой, горячей вспышкой, которая на секунду выжгла все мысли. Я проигнорировал ее, закусив нижнюю губу до крови. Снова побежал, спотыкаясь, но двигаясь вперед.

В голове, сквозь сплошной вой ветра и грохот ломающегося за спиной леса, пронесся четкий обрывок воспоминания: темная река, шаткие деревянные доски моста, шелест воды. Ренат, отдающий приказ спокойным, не терпящим возражений голосом. «Переходить поротно». Сейчас его слова звучали так ясно, будто он стоял рядом.

Да. Это могло сработать.

Я резко свернул с прямого пути вглубь леса, почти споткнувшись о собственные непослушные ноги. Перестал пытаться углубиться в чащу, где он все равно раздавит меня, как букашку, и побежал на юг — туда, откуда мы все пришли, туда, где по карте в голове должна быть эта проклятая река.

Сзади грохот нарастал, как приближающаяся каменная лавина. Не просто треск — это был звук рвущейся древесины, ломающихся стволов.

И между стволами, чуть выше в воздухе, мелькали темные стремительные силуэты. Маги. Они летели следом, осыпая лиса огнем.

Похоже, они решили, что, раз уж Зверь отвлекся от них на меня, выгоднее будет не устранять его новую цель, а воспользоваться возможностью атаковать его безнаказанно. И в те редкие моменты, что удавалось повернуть голову, чтобы посмотреть, как далеко моя смерть, я мог с легкостью заметить, как шкура лиса покрывается все большим количеством подпалин, а кое-где из-под нее уже виднеется обугленное мясо.

Честно говоря, я даже не думал, что Зверь обезумеет от одного факта воровства его «собственности» настолько, что будет преследовать меня, не обращая внимания на то, что его буквально постепенно убивают. Это очень странно, ведь на примере Вирра и его матери я знал, что Звери куда умнее обычных животных.

Но факт оставался фактом. Не знаю, сколько прошло времени и на каких резервах организма я смог добраться до этого места. Пожалуй, это был первый раз с самого начала моего занятия духовной практикой, когда я буквально дошел до грани возможностей своего тела.

И все-таки я выбежал за последнюю линию деревьев, споткнулся о скрытую травой кочку и покатился по земле, уже чувствуя мокрой кожей холод близкой воды.

Передо мной была река. Та самая. Широкая, темная от глубины, наверняка быстрая под слоем льда. И в двадцати метрах левее (внутренний компас не подвел) — опоры того самого деревянного моста. Доски выглядели хлипкими даже отсюда.

Я быстро обернулся, опираясь на колено.

Гигантский лис был уже рядом, продираясь через заросли. Его глаза в полумраке леса горели двумя узкими оранжевыми щелями.

Я вскочил, чувствуя, как надорванные мышцы жалобно дергаются, в одном рывке подскочил к мосту и вбежал на деревянный настил.

Под ногами старые, потрескавшиеся доски сразу же прогнулись с жалким, но громким скрипом. Однако вся конструкция была достаточно устойчивой, чтобы выдержать человека, как бы он ни прыгал. Другой вопрос со Зверем, который весил несколько тонн.

План изначально состоял в том, чтобы перебежать на другую сторону моста, который под весом лиса провалится в реку. Я бы таким образом спасся.

Вот только я не рассчитал свои силы, а также мощь и ярость Зверя. Вырвавшись из плена сдерживавших его деревьев, он догнал меня в три прыжка и вскочил на мост, когда я не успел добежать даже до его середины.

Мост подо мной такого надругательства не выдержал. Он взвыл от нагрузки, превысившей все его лимиты, и начал разваливаться на части. Центральный пролет вместе со мной рухнул вниз. Пять метров до воды. Лис тоже провалился, но это уже не слишком обнадеживало.

Я рухнул в темноту и холод. Дыхание перехватило, резко свело виски. Почти сразу открыл глаза. В быстрой и шумной реке, с каменными берегами и после зимних холодов, заморозивших всю грязь, вода была если не кристально чистой, то по крайней мере достаточно прозрачной. Мои глаза, способные видеть сквозь почти любую тьму, тем более с активированным духовным зрением, сумели в полной мере оценить картину.

В нескольких метрах от меня в облаке бурлящих обломков моста плыл гигантский лис. Вот только в отличие от меня, отчасти контуженного, вымотанного и травмированного, но все равно способного держать разум ясным, Зверь, уж не знаю почему, оказавшись в воде, начал биться в панике. Он пытался грести, пробивал своим телом лед, но тут же уходил обратно под воду. Потому что крутился во все стороны совершенно беспорядочно и в целом вел себя очень «несерьезно» для монстра, что недавно в погоне за мной многолетние деревья с корнем вырывал.

На ум пришло немного странное, но в каком-то смысле логичное объяснение: магия лиса была связана с воздухом, и в воде он просто потерял способность ее использовать. И так как для Зверей их способности были куда более естественны, чем для людей, потеря связи с его магией лишила лиса здравомыслия.

Косвенно это подтверждалось тем, что Зверь, до сих пор постоянно посылавший ветряные вспышки по поводу и без, сейчас ни разу не применил ни одну из своих способностей. Притом что достаточно мощный порыв ветра от удара хвоста, пожалуй, мог бы банально выбросить его на поверхность и позволить хотя бы уцепиться когтями в берег.

Инстинкт выживания кричал во все горло, что я должен всплыть, должен разорвать дистанцию с лисом, способным в других обстоятельствах убивать таких, как я, десятками и даже сотнями.

Но продолжавший оставаться холодным, несмотря на горящие от недостатка кислорода легкие, рассудок говорил иное.

Перед рейдом я уже попробовал эликсир. Чисто ради любопытства. Купил один из самых дешевых (и при этом все равно стоивший пять сотен рублей, тогда как пилюли даже неплохого качества стоили по пятьдесят-семьдесят) и выпил, внимательно прислушиваясь к ощущениям.

Чего-то фантастического я не ждал. Но эффект не проявился ни через час, ни через день, ни через три. Я не почувствовал ровным счетом никакой разницы.

Даже наоборот. Это нельзя было с уверенностью приписывать действию эликсира, но в течение нескольких дней после его приема я постоянно чувствовал себя каким-то уставшим и не до конца собранным, будто никак не мог нормально выспаться.

Возможно, конечно, дело было в недостаточном качестве эликсира и для того, чтобы на меня подействовало, нужно было потратить не пятьсот рублей, а, допустим, пять тысяч. Но что-то внутри подсказывало: дело не в качестве.

Как пилюли для Магов были лишь временным и, по сути, ядовитым стимулятором, так для меня их эликсиры являлись если не ядом, то совершенно бесполезной тратой денег.

Даже сумей я притащить водоросли Червину и сделай он через свои связи из них эликсиры, на меня они бы не подействовали. И хотя мне было грех жаловаться на скорость роста, для того, чтобы чувствовать себя уверенно в Мильске, в Морозовске, а потом и в Вязьме, нынешнего уровня было катастрофически мало.

К тому же с каждой новой пройденной позицией эффективность пилюль постепенно падала. А пилюль с по-настоящему большим содержанием достаточно чистого Духа в продаже был минимум. Все-таки среди Магов ими мало кто пользовался, и это был довольно специфический товар, для которого не нужны какие-то невероятные требования по качеству.

Вывод напрашивался сам собой. Если я хотел быстрого роста, мне нужен был крайне мощный источник звериного Духа. И такой был прямо передо мной.

Ведь название уровня «Камень Духа» не было чем-то образным. В мозгу Зверя на этом этапе действительно формировался небольшой кристаллик, содержащий дикое количество энергии.

Лезть в сражение Зверя и Топтыгиных специально ради этого Камня я бы не стал. Все же не сумасшедший или самоубийца. Но раз уж все сложилось именно так и череда случайных обстоятельств и моих (явно не всегда правильных) решений привела меня именно в эту точку…

Было бы глупо не попытаться.

Я, зажав древко секиры в немеющей руке, мощно подгреб другой. На пару секунд вынырнул в проломленную лисом прорубь, чтобы вдохнуть полной грудью ледяной вблизи воды воздух. Потом оттолкнулся ногами от плывущей мимо балки и снова нырнул, прямо к клубку ярости и страха.

Пару раз меня отбрасывало мощными течениями, которые он создавал своим брыканьем, но на третьей попытке я сумел ухватиться за длинные, мокрые пряди шерсти на его боку. Пальцы почти не слушались, но я вдавил их в шкуру.

Лис почувствовал прикосновение. Его тело, огромная масса мышц и костей, содрогнулось. Он попытался изогнуться, достать до меня лапой. Но животная анатомия такого не позволяла. Он был беспомощен.

Я начал карабкаться, цепляясь одной рукой, отталкиваясь ногами от его ребер. Полз вверх, к основанию черепа, к тому месту, где позвоночник соединялся с черепной коробкой.

Каждое движение давалось через боль. Легкие постепенно начинали гореть, требуя воздуха. Мир сузился до этой темной, ледяной воды, до скользкой шкуры под рукой, до слепящей точки энергии, которую я видел в его голове через духовное зрение.

Несколько раз где-то на периферии я замечал вспышки надо льдом, от которых этот самый лед взрывался, и до меня доносились ударные волны. Очевидно, это Топтыгины, не желавшие просто наблюдать за уплывающим от них Зверем.

Но, похоже, вода и лед для них с их пламенем были еще менее удачными стихиями, чем для лиса. Потому что, даже если взрывы до нас и доставали, какого-то особого эффекта не оказывали даже на меня, не говоря уже о Звере.

Спустя обжигающе-ледяную вечность я добрался до нужного места. Обхватил шею ногами, впиваясь пятками в упругие мышцы. Бедра свело от напряжения и холода, но захват держал.

Левой рукой вцепился в густую шерсть, прижавшись к шее. Правая, уже почти нечувствительная от холода, сжимала рукоять секиры. Воздуха оставался минимум, еще немного — и я начну задыхаться. К тому же настиг откат от использования белого пламени, и я не мог купировать его, приняв пару пилюль.

Однако горячка схватки и смертельная опасность момента держали организм в боеспособном состоянии, ценой неизвестно каких последствий.

Под водой ударить секирой с достаточной силой было совершенно невозможно. Пробить лобную кость или затылок я мог только мечтать. Но было одно место. Огромный желтый глаз, мечущийся в панике прямо подо мной, в орбите, защищенной лишь тонкой костью и упругим хрящом.

Я нанес удар. Точнее, вонзил острый край лезвия секиры в этот самый глаз. Лезвие вошло с глухим, чавкающим звуком. Сначала сопротивление было жестким — кажется, лис успел прикрыть веко, — но потом резко ослабло.

Зверь вздрогнул всем телом — судорожно, как на виселице. Он издал под водой звук — не рев, а сдавленный, хриплый вопль. Вода вокруг его глазницы мгновенно потемнела, заклубилась черной густой взвесью.

Но зверь не умер. Наоборот. Боль влила в его движения новую, безумную ярость. Он рванулся вперед, не плывя, а оттолкнувшись всеми лапами от воды, и ударился спинами: своей и моей, — в крутой каменистый берег.

От неожиданного удара мои пальцы разжались, и я выпустил секиру. Она быстро пошла ко дну: ее рукоять мелькнула в темноте и исчезла. Благо ногами я все еще прочно держался за шею, так что лиса не отпустил, но оружия лишился.

К тому же из-за резкого рывка у меня из-под рубахи вылетели и быстро уплыли по течению водоросли, из-за которых все, собственно, и началось.

Не задумавшись ни на секунду о том, что творю, я просунул правую руку в кровавую, зияющую дыру.

Тепло. Резкий контраст с ледяной водой. Пальцы нащупали скользкие, резиноподобные ткани, острые, неровные обломки кости задней стенки глазницы, густую, вязкую жидкость, хлещущую наружу. Осколки резали кожу на моих костяшках, но боль была далекой, приглушенной жаром боя и холодом воды.

Сконцентрировал весь доступный Дух в руке, чтобы пальцы стали как сталь, чтобы сухожилия не подвели. Надавил. Пальцы, окровавленные и ободранные, скользнули дальше — в мягкую, пульсирующую, обжигающе горячую массу звериного мозга.

Я не резал — у меня не было лезвия. Я рвал. Сжимал пучки ткани, скручивал их, мял и давил, чувствуя, как они тянутся и обрываются с глухим, влажным звуком. Каждое движение отзывалось новой судорогой в огромном теле подо мной.

Лис взметнулся. Последняя, бешеная судорога пронзила его от хвоста до кончиков ушей. Он ударил всеми лапами по воде, подняв облако ила. И затем резко обмяк.

Все напряжение из мышц ушло, тело стало тяжелым, безвольным мешком плоти и костей. Течение немедленно подхватило его и потащило дальше.

Я держался, вцепившись ногами и левой рукой. Дыхания не было уже давно. В груди горел огонь, в висках стучало, зрение начинало плыть. Но пальцы правой руки, копошащиеся в кровавой каше глазницы, нащупали то, что искали.

Твердое. Неровное, с острыми гранями, размером с фалангу большого пальца. И от него сквозь ободранную кожу моих пальцев лился поток Духа — чистого, концентрированного, дикого. Он жег, как кипяток, но это жжение было изнутри, будто мои собственные вены наполнялись расплавленным металлом.

Камень Духа. Он у меня в руках.

Вот только была маленькая проблема. Топтыгины, которые наверняка караулили берега реки.

Покажу им Камень — заберут. А потом еще и прикончат как неудобного свидетеля. Значит, надо спрятать. Вопрос: где?

Я вытащил окровавленный кулак из глазницы. В раскрытой ладони, среди клочьев серой и алой ткани, лежал камень. Неровный, темно-багровый, почти черный, испещренный сетью тонких, светящихся изнутри прожилок.

На боку, чуть выше талии, зияла глубокая рваная рана от духовной пули. Кровь уже некоторое время как перестала течь: частично благодаря восстановительному фактору Крови Духа, частично благодаря холодной воде, частично из-за общей кровопотери.

На то, что сделал дальше, я решил не смотреть. Поднес камень к ране и протолкнул его внутрь, глубоко между слоями мышц, проигнорировав новую, рвущую боль. Камень вошел туго, с сопротивлением, но в итоге занял свое место и будто бы замер в ожидании чего-то.

Оттолкнувшись от безжизненного тела лиса, я поплыл вверх, к потрескавшемуся потолку льда. Ударил в него плечом — не поддалось. Собрал последние силы, согнулся и ударил макушкой как тараном. Лед с хрустом проломился. Голова вырвалась на поверхность.

Я судорожно, со свистом и хрипом втянул в легкие ледяной воздух. Он обжег слизистую, заставил закашляться. Но это был воздух.

Не прошло и пятнадцати секунд, как сильные руки схватили меня под мышки и выдернули из воды одним резким рывком. Меня понесли по воздуху.

От того, кто держал, исходил сухой, обжигающий жар, как от раскрытой дверцы кузнечного горна. Это был один из Магов, следовавших за Ренатом, — с жестким, невыразительным лицом.

Меня отнесли на берег и бросили на землю. Я упал на колени, откашлялся ледяной водой и слизью. Тело трясло от холода и истощения, рана на боку пылала, а внутри пульсировал инородный, раскаленный камень.

Вскоре передо мной уже стояли они. Все пятеро. Они смотрели на меня, и на их лицах по очевидным причинам не было ни благодарности, ни облегчения. Только холодная, сдержанная ярость и такое нескрываемое презрение, будто я был чем-то липким и мерзким, что выползло из-под камня и испачкало их безупречную, дорогую операцию.

Ренат сделал шаг вперед, навис надо мной. Его голос был негромким, но каждое слово будто било по разуму.

— Ты все сорвал. Всю операцию. Два месяца слежки. Расчет маршрутов, позиций, сил. А ты, самоуправный ублюдок, отвлек его и позволил сбежать.

Он поднял правую руку, просто раскрыв ладонь. Воздух вокруг нее заколебался, помутнел и собрался в плотный сгусток малинового пламени.

— За саботирование боевой операции в полевых условиях полагается единственное наказание. Смерть. На месте. Последнее слово?

Я хрипло отдышался, оперся ладонью о мокрое колено и с трудом поднял голову. Боль в боку, где под мышцей лежал камень, была острой и живой, будто там билось второе, раскаленное сердце.

Благо я додумался перед тем, как выныривать, окружить камень еще и собственным Духом. Тот соприкасался с источником огромной мощи, но создавал подобие ящика, через стенки которого не был виден яростный свет энергии.

— Я его убил.

Ренат замер. Малиновое пламя вокруг его ладони дрогнуло, сжалось, но не погасло. Его серые, холодные глаза сузились до щелочек.

— Что?

— Лиса. Убил. — Мой голос звучал хрипло, но я выговаривал слова четко, разделяя их, чтобы пробиться сквозь шум в собственных ушах и свист ветра. — Я не хотел мешать вам. За мной гнались, хотели убить. Иного варианта выжить я просто не увидел. Когда мы рухнули с моста в воду, он потерял свою магию, так что я сумел подплыть к нему, добраться по шкуре до головы, пробить глаз и расковырять мозги.

Ренат смотрел на меня с нескрываемым, ледяным скепсисом.

— Ты? — Он издал короткий хриплый звук, больше похожий на покашливание, чем на смех. — В одиночку убил Зверя Низшего Камня Духа?

Это было не вопросом. Это было констатацией вопиющего абсурда.

Он сжал ладонь. Малиновое пламя погасло, оставив в воздухе резкий запах грозыи гари. Он повернулся к Дмитрию и молодому Магу, который вытащил меня из воды.

— Вы остаетесь с ним. Не сводить с него глаз. Не дать уйти. Понятно?

Дмитрий коротко кивнул. Его лицо не выражало ничего. Второй Маг сглотнул и выпрямился, стараясь выглядеть строже.

Ренат, не удостоив меня больше взглядом, рванул с места. Два других Мага молча последовали за ним. Они понеслись вдоль берега вниз по течению — туда, где вода уносила темную, неподвижную массу тела лиса подо льдом.

Я остался стоять под пристальными, неотрывными взглядами Дмитрия и второго Мага.

Дмитрий изучал меня. Его глаза скользили по лицу, по фигуре, оценивая, сопоставляя. Они были холодными, внимательными, но в них не было ни искры узнавания, ни даже смутного намека на сомнение.

Внутри, под грудой боли, усталости и леденящего холода, резко екнуло облегчение.

Дмитрий наконец заговорил. Голос у него был низкий, ровный, без интонаций — как у человека, читающего доклад.

— Так кто ты, герой? Откуда взялся?

— Александр Червин. Сын Ивана Червина, главы Червонной Руки. Вырос в городском приюте. Потом стал драться на подпольных рингах, чтобы свести концы с концами. Потом… нашлись доказательства. Что я его сын. Вот и оказался в банде.

Я не смотрел ему прямо в глаза, но и не отводил взгляд в сторону. Смотрел в область скулы, на бледный шрам, пересекающий щеку.

— Удобно, — произнес Дмитрий. — Нашелся сынок у стареющего калеки-бандита именно тогда, когда тому позарез понадобилась крепкая правая рука.

Он не верил ни единому слову про мою кровную связь с Червиным. Это было ясно как день. Но он, похоже, и с деревней и Звездным не проводил никаких параллелей.

Для него я был просто наглым, везучим выскочкой из бандитской среды, который оказался не в том месте и не в то время и умудрился испортить все. И это было именно то, что мне нужно прямо сейчас.

Через двадцать минут Ренат вернулся. Спустя еще несколько минут я увидел, как несколько Магов Топтыгиных — уже не только двое на Первом Круге — тащили к нам огромную тушу лиса. Ее подтащили к Ренату, и тот, кивнув, отдал приказ:

— Осмотреть череп.

Один из Магов подошел к туше. Скривился, его лицо побледнело, но он наклонился, вглядываясь в глазницу. Потом, сжав губы, сунул руку внутрь. Покопался несколько секунд, потом вытащил руку, красную до локтя.

— Мозг действительно частично превратили в кашу. Тут мальчишка, скорее всего, не врет, господин советник. Но полость, где должен быть Камень Духа, пуста. Его нет.

Ренат медленно повернулся ко мне. Его лицо изменилось. Это уже была не просто злость. Это была белая, холодная ярость, которая заострила каждую черту, сделала его похожим на хищную птицу. Он подошел вплотную, так что я почувствовал исходящий от него жар, от которого начали слезиться глаза.

— Ты его украл. Клановый трофей. Ты, бандитское отребье, осмелился…

— Я ничего не знаю ни про какой Камень! — резко выкрикнул я, стараясь сыграть как можно более натурально. — Если что-то там и было, то его могло смыть водой, мозг-то разворотило! Течением унесло, не знаю. Обыщите меня, если не верите, у меня ведь не было возможности его куда-то спрятать, вы вытащили меня из воды сразу, как только я выплыл!

Ренат не ответил, но кивнул.

— Обыскать его.

Маг шагнул ко мне, грубо схватил за плечо, и его пальцы впились в мокрую кожу. Снял по очереди куртку, рубаху, штаны и один сапог (второй унесло течением), оставив меня в одних трусах. Осмотрел вещи, ощупал каждый шов. Потом осмотрел меня. Заглянул в рот, осмотрел волосы, руки.

Движения были уверенными, профессиональными. Но он не сунул пальцы в рану. Его взгляд скользнул по зияющим, неровным краям, по запекшейся и свежей крови, но он принял ее за обычное повреждение. Одно из многих, которые я сегодня получил, как, собственно, и было в действительности.

Наконец он отступил на шаг.

— Ничего нет, господин советник.

Ренат стоял, сжимая и разжимая кулаки. Возможно, если бы тут, кроме него, были только Дмитрий и трое Магов на Кругах Духа, он бы прикончил меня на месте просто из злости.

Но, чтобы достать лиса из реки и притащить сюда, понадобилось больше людей. Убить меня сейчас, на глазах у двадцати подчиненных и, возможно, прячущихся неподалеку бандитов, значило вызвать пусть небольшой, но скандал.

Убийство члена банды, который убил Зверя, без железных доказательств воровства или злого умысла? Червонная Рука и другие банды вполне могли бы воспользоваться этим даже чисто из принципа, объявив «бойкот» роду и отказавшись помогать тем, кто не ценит их вклад.

Разумеется, в итоге все вернулось бы на круги своя, а бандам в лучшем случае выплатили бы какие-нибудь репарации. Но смысла начинать все это ради одной только злости было глупо. И Ренат, явно бывший в целом достаточно умным и хладнокровным человеком, сорвавшимся лишь из-за серьезности ситуации, должен был это понимать.

Он выдохнул. Резко, с шипящим звуком, будто выпускал пар.

— Исчезни с моих глаз, грязь. И помалкивай. Если хоть одно слово об этом Камне просочится, твоей банде конец. А тебя я найду лично. И тогда уже никакие обыски не понадобятся. Понял?

Я не спорил. Не сказал ничего в ответ. Просто наклонился, подобрал с земли мокрые вещи и побрел в сторону леса. Лишь бы не маячить у Топтыгиных перед носами ни единой лишней секунды.

Одеваться в паре десятков метров от опушки было мучительно. Каждое движение, каждый подъем руки отзывался резкой, рвущей болью — особенно в боку.

Я медленно, превозмогая спазмы, натянул тряпки на себя, не пытаясь даже застегнуться, и пошел просто по прямой, углубляясь в чащу.

Шел час, может, больше. Не останавливался. Не позволял себе. Глубокие царапины и ожог на спине и плечах горели, как будто их поливали спиртом после каждой смены положения. Мышцы дрожали от перенапряжения, ноги были тяжелыми и ватными, едва слушались. Во рту стоял солено-медный вкус крови. Дышать приходилось коротко, прерывисто, только верхней частью груди, чтобы не растягивать грудную клетку и не двигать сломанную кость.

Держался на двух вещах: на силе воли, которая была просто упрямым отказом упасть, и на тонкой, едва ощутимой струйке энергии Крови Духа. Она работала внутри медленно, упрямо, как муравей, таскающий песчинки.

Сжимала мелкие сосуды вокруг ран, замедляла и так вялое кровотечение, притупляла самые острые всплески боли, переводя их в глухой постоянный гул. Но, так как Дух в теле почти истощился, ее было мало. Едва хватало, чтобы не потерять сознание от болевого шока.

Убежище нашлось почти случайно. Глубокий, узкий овраг, промытый весенними ручьями в глинистой почве. Его склоны поросли густым прошлогодним папоротником, бурые листья которого свисали сверху, как спутанные шторы.

Внутри было темно, пахло сырой землей и гниющими листьями, пространства хватало, только чтобы лечь. Я почти что рухнул туда, сдирая кожу на плечах и спине о выступающие камни и корни. Только тогда, забравшись в самую глубину, где завеса папоротника полностью скрывала вход от посторонних глаз, позволил себе остановиться.

Тело затряслось от перепада температуры, но это могло подождать. Сжав зубы так, что начало скрипеть где-то в затылке, я снова сунул пальцы в рану на боку.

Боль ударила сразу, острая и живая. Я нащупал внутри шершавую и неровную поверхность камня, обхватил его пальцами и вытащил наружу. Он вышел легче, чем вошел, с тихим мокрым звуком.

В темноте оврага он почти не был виден — просто темный, неровный комок размером с фалангу большого пальца. Но стоило активировать духовное зрение, как он вспыхнул.

Не просто засветился — он пульсировал сокрушительно плотным, почти твердым светом, от которого слезились глаза и в висках начинало давить. Он был тяжелым. Неестественно тяжелым для своего размера, как кусок свинца.

И от него лился постоянный, неукротимый поток дикой, неструктурированной энергии. Она щекотала нервы, вызывала легкие мышечные подергивания, обещая мощь, о которой я пока что даже не подозревал.

Можно было бы воспользоваться этим Камнем здесь и сейчас, но был огромный риск: Духа в этом маленьком камешке было в сотни раз больше, чем в любой пилюле. Поглощение могло буквально разорвать меня на части, или по крайней мере сделать калекой на всю оставшуюся жизнь.

Но это явно будет качественный скачок силы. Далеко не на одну позицию и, возможно, даже не на одну стадию. И эта сила даст мне не только возможность на равных противостоять Ратникову и его сторонникам, но и, возможно, шанс не быть раздавленным в следующий раз, когда на меня нацелятся Маги уровня Круга.

Была и альтернатива: сохранить Камень как козырь. Продать в Морозовске, где такие штуки явно были не так редки. Обменять на ресурсы, поддержку, возможно людей для моего отряда и для Червонной Руки, что, опять же, сильно поднимет наши шансы против Ратникова, Сизых Ворон и даже Топтыгиных. И в этом варианте плана не было никакого риска скоропостижной смерти.

Однако вся эта внутренняя борьба уложилась в минуту молчаливого созерцания пульсирующего света на моей ладони. Сомневался я лишь до тех пор, пока не вспомнил Звездного.

Сила — это единственное, что дает возможность идти дальше, выживать, диктовать условия. Без нее я стал бы очередным трупом в лесу, и тогда камень не стоил бы ровным счетом ничего.

Но мое тело было на грани. Попытка поглотить этот сгусток энергии сейчас, в таком состоянии, — это верный способ лопнуть, как паровой котел с заклиненным клапаном.

Оставшись лежать, я закрыл глаза, но не позволил себе провалиться в сон, а начал постепенно направлять всю энергию, что постоянно порождалась телом, в восстановительную силу Крови Духа. Сконцентрировал ее на сломанном ребре, мысленно собирая обломки, заставляя их вставать на место и срастаться. Потом перешел на другие повреждения, затягивая их, хотя бы поверхностно, одно за одним.

Когда я контролировал процесс, он не становился намного быстрее — может быть раза в полтора, — однако это было мучительно больно, так что обычно я этим методом не пользовался. Но сейчас каждая минута была на счету.

Спустя часа три, когда уже стемнело, боль в теле сменилась глухой ломотой, а затем тупым, давящим ощущением в каждом уголке тела. Будто накануне я пробежал не меньше тысячи километров с Вирром на спине.

Одновременно очищал сознание. Методично выгонял остатки паники, липкой усталости, фоновой боли. Дышал ровно и глубоко, насколько позволяло срастающееся ребро.

Когда подготовка была окончена — тело стабилизировано до приемлемого уровня, а сознание заточено до холодной, режущей ясности, — я снова взял в руку теплый Камень.

Он пульсировал Духом в ладони, отдаваясь размеренным гулом прямо в кости. Глубоко вдохнул, наполняя легкие до предела, несмотря на боль в ребрах. Воздух был холодным и едким, пахло влажной землей и моей же кровью. Потом поднес его ко рту.

Неровный и шершавый, поначалу он не прошел в горло. Сработал рвотный рефлекс. Но я силой воли подавил спазм, буквально протолкнул камень глубже.

Он скользнул по пищеводу, раздирая тот и оставляя ощущение жжения, как будто я проглотил раскаленный уголь. А потом упал в желудок тяжелым, горячим комком.

Наступила секунда тишины. Только шум ветра в ветках над оврагом и собственное тяжелое дыхание. И вот — первый шок.

Из камня, лежащего в желудке, хлынул поток энергии. Не взрыв, а мощный, пока что контролируемый напор, как если бы плотину прорвало в строго рассчитанном месте.

Чистейший, дикий, необработанный Дух влился в мой организм. Это было похоже на то, как вливаешь расплавленный металл в форму, — тело налилось свинцовой тяжестью и внутренним жаром.

Энергия Камня не искала выхода — ей было тесно. Она давила изнутри на все барьеры, которые раньше требовали недель упражнений и специальных, отработанных поз.

И барьеры рухнули. Ведомая этим напором, моя внутренняя циркуляция совершала сложные виражи, которые раньше нужно было держать по минуте-две.

За пару секунд я прошел двадцать вторую позицию третьей главы. Без малейших усилий, продолжая лежать ничком на дне оврага. Мышцы на руках и спине сами собой напряглись в нужной последовательности, тепло разливалось по предписанным маршрутам.

Затем двадцать третью. Поток лишь усилился. Теперь горело все тело, каждый мускул отзывался наслаждением от уплотнения и развития.

Дальше началась боль. Не острая, а давящая, как если бы тело накачивали насосом до предела. Мышцы горели, сухожилия натягивались, грозя лопнуть. Чисто по ощущениям я понял, что буквально стал больше: мокрая рубаха обтянула все так плотно, что ткань лопнула и разошлась по швам.

Но через эту боль и это разбухание я успел пробиться к финалу двадцать четвертой позиции. Последней схемы третьей главы. Циркуляция замкнулась, создав устойчивый, мощный контур внутри мышечной массы.

Пиковая стадия Плоти Духа.

Я почувствовал, что сжался обратно после того, как мышцы стали плотнее и тверже. На этот раз не просто стали сильнее — сложилось впечатление, что сама их структура изменилась: каждый пучок стал тугим, как трос.

Но и этого оказалось недостаточно. Энергии Камня было слишком много. Ей стало тесно в мышцах, и она прорвалась глубже. В скелет.

Ведомый инстинктом и памятью схем из книжки, которые, даже не имея к ним доступа, я прорабатывал и запоминал наизусть, начал циркуляцию в соответствии с четвертой главой книжечки.

В этой главе не было каких-то специфичных траекторий циркуляции духа. Она была одна на всю главу и представляла из себя очень длинный цикл, проходящий, по сути, через каждую кость тела. А к правильному положению тела на каждой позиции и определенному времени, что это положение нужно было удерживать, прибавлялось то, что в пояснениях на полях называлось взрывной закалкой.

Есои точнее, Дух, циркулирующий по телу, следовало «подрывать» внутри костей, сухожилий и связок с определенными интервалами и силой, чтобы таким образом они становились более прочными, упругими и плотными.

И если в третьей главе каждая позиция занимала в среднем по восемьдесят-сто ударов сердца, то есть около минуты, то в четвертой главе уже первую позицию нужно было удерживать целых шестьсот ударов сердца, и с каждой новой позицией (а всего их было тридцать две), время удержания увеличивалось.

Тем не менее бушующему Духу из Камня Зверя было плевать на правила. Игнорируя все интервалы, длительности и интенсивности, он почти что вгрызся в мой скелет и начал наполнять его собой с немного пугающей «настойчивостью».

Однако почти сразу возникло новое, фундаментальное ощущение прочности. Как будто мой костяк превратился в стальной каркас, а связки и сухожилия — в стальные же канаты. Боль в сломанном ребре сменилась зудом, а затем ощущением стягивания: кость срасталась, скрепляемая этим внутренним напором.

И разумеется, процесс сопровождался болью. Сильнейшей. Я уже понял, что на пути Практика без этого ничего не обходится, но костная боль, тем более во всем теле, была чем-то на совершенно ином уровне.

В глазах потемнело, в ушах стоял непрерывный гул, как будто по моему черепу били в набат. И неудивительно, ведь процесс, который должен был занимать минуты, а затем и часы, сокращался до считаных секунд.

Полноценно контролировать буйство Духа в таком положении было совершенно невозможно. По сути, сейчас я был скорее зрителем — агонизирующим зрителем, наблюдающим за разворачивающимся в его теле процессом закалки.

На первую позицию вместо шестисот ударов ушло три. На четвертую вместо полутора тысяч — пять. На восьмую, поднявшую меня на начальную стадию Костей Духа, которая по книжке должна была длиться аж четыре тысячи ударов сердца, то есть больше получаса, Дух из Камня Зверя потратил полминуты.

И еще где-то минут десять с хвостиком ушло на достижение шестнадцатой позиции, символизирующей среднюю стадию Костей, которая, вообще-то, сама по себе должна была занимать четыре с половиной часа. И здесь я уперся в предел.

Мои кости, само тело кричало от боли и переполнения. Я чувствовал, как под давлением Духа уже начинают постепенно трескаться мелкие косточки в запястьях и ступнях. Связки в коленях и локтях натянулись, превратившись в тугие, болезненные струны, вот-вот готовые лопнуть.

Еще немного — и начнется разрушение. Не просто боль, а распад структуры, разрыв тканей, которые уже не успеют зажить.

Но энергия Камня еще не иссякла. Она продолжала литься тем же мощным, неумолимым потоком, не обращая внимания на сопротивление материала. Ей нужно было куда-то деваться, иначе она грозила разорвать сосуд.

Огромным усилием воли, сквозь сплошную пелену боли и нарастающий, гулкий шум в ушах, я сделал единственное, что пришло в голову и на что мне сейчас хватало сил. Активировал искру, затопив тело белым пламенем.

И искра отреагировала мгновенно. Она с жадностью, как пересохшая земля впитывает первый дождь, бросилась поглощать чистую, неосвоенную энергию Камня Духа. Поток, давивший на меня, тут же устремился в эту новую воронку.

Искра, за три месяца тренировок выросшая раз в пять, стала стремительно разрастаться. Она увеличивалась в объеме, становясь ярче, горячее, плотнее.

Из булавочной головки, тусклого уголька, она превратилась в шарик размером с горошинку, потом с виноградину. Ее свечение стало еще чище и ярче, с заметным крошечным ядром в самом центре.

Процесс длился всего несколько минут. Потом поток энергии из Камня начал постепенно ослабевать. Когда напор Духа иссяк, искра тут же резко «заснула».

В тот же миг, как только канал к искре закрылся, меня накрыла волна. Абсолютного, всепоглощающего истощения.

Физического — мышцы, только что бывшие стальными канатами, превратились в безвольное, дрожащее желе. Кости, укрепленные Духом, теперь будто растворились, оставив ощущение пустоты и хрупкости.

Духовного — энергию будто полностью высосали из тела, лишив всяких сил. И также ментального, в результате чего сознание поплыло, не способное удержаться на якоре мыслей.

Темнота сомкнулась, и я провалился в нее. Без чувств, без последней мысли — прямо в холодный, пахнущий прелыми листьями мрак.

Сознание вернулось внезапно, как удар. Не плавно, не через туман — я просто открыл глаза в абсолютной, густой темноте. Ни звезд, ни отблесков костров. Только запах сырой земли, прелых листьев и собственной крови, въевшейся в кожу. Воздух был холодным и неподвижным.

Ну и не удивительно, так как я лежал на животе, лицом в землю. Полежал так еще несколько секунд, не двигаясь, прислушиваясь. Тишина. Где-то далеко раз в несколько минут хрустели ветки под чьей-то лапой — вероятно, мелкий ночной зверь, ищущий добычу. Ни человеческих шагов, ни приглушенных разговоров, ни звяканья оружия.

Тогда я сосредоточился на своем теле, начав медленную проверку с пальцев ног. Рваная рана на боку все еще ныла, но боль была тупой, фоновой, как от глубокого синяка.

Я провел по ней пальцами, осторожно надавливая. Кожа не разошлась, под ней чувствовалась плотная рубцовая ткань. Сломанное ребро больше не кололо при каждом вдохе. Оно срослось, оставив лишь глубокую ломоту в грудной клетке — как после самой тяжелой тренировки на пределе. Остальные раны тоже, хоть и не исцелились полностью, оказались на уровне, угрожающем лишь моему комфорту.

Попытался встать, и вдруг голод ударил по мне, словно тараном. Не пустота, не желание поесть — а настоящий спазм, сводящий живот в тугой, болезненный узел.

Горло сжалось, слюна наполнила рот. Каждая частичка тела, перестроенная с колоссальными затратами энергии и опустошенная, кричала, требуя топлива, сырья для восстановления. Все внутренние запасы были высосаны до дна: потрачены на прорыв, трансформацию, на исцеление.

Я сглотнул, стиснул зубы, чувствуя, как челюсти напряглись до предела. Желание немедленно найти еду, схватить и заглотить что угодно — сырое мясо, коренья, даже землю, — было почти неконтролируемым. Почти.

Сначала — безопасность. Потом — пища. Порядок не изменить.

Я медленно, плавно поднялся на ноги, на всякий случай стараясь не издавать ни звука. Мышцы отозвались непривычной легкостью, несмотря на общую слабость и дрожь в коленях.

Кости, наполненные новой силой Костей Духа, будто не весили ничего. Тем не менее, когда я сделал пробный шаг, ставя ногу с носка на всю стопу, контролируя каждый сантиметр движения, распределяя вес, пятка вошла в землю заметно глубже, чем я привык. Пусть по ощущениям я стал легче, фактически, наоборот, прибавил в весе. Причем не кило, а сразу с десяток.

Я выбрался из оврага, цепляясь пальцами за выступы корней и холодные камни. Лес ночью был другим миром, полным скрытых форм и неясных шорохов. Но мои глаза видели все. Ну или почти все: очертания деревьев против чуть менее темного неба, даже слабое движение воздуха в листве.

А духовное зрение… Я активировал его, не фокусируясь сильно, чтобы не тратить драгоценные силы. Раньше видел только то, что было полно Духа: Магов, Зверей, духовные травы. Сейчас же мир будто целиком окрасился в мягкие, размытые тона серого.

Живые растения, насекомые, мелкие зверьки — все теперь обладало собственной аурой Духа. И хотя большого смысла в таком изменении не было, так как чисто по ауре я не мог отличить жука от листика, тенденция была многообещающей.

Около часа я потратил на охоту. Поймал пару кроликов и лису (обычную, не Зверя), освежевал их голыми руками и съел сырыми, ощущая себя очень странно от того, насколько вкусной и даже сладкой дикий голод делал свежую кровь.

Впрочем, когда самый жгучий позыв был утолен, даже просто воспоминание об этой сладости начало вызывать небольшую тошноту. Так что перспективы становления сыроедом можно не опасаться.

Следующей остановкой было озеро. Немного поплутав по лесу, я все-таки вышел к до боли (в буквальном смысле) знакомому бурелому, оставшемуся после того, как лис гнался за мной через чащу. По этой «дороге» без труда добрался до окрестностей того самого озера.

Вдалеке пульсировали несколько сгустков человеческого Духа на уровне пиковых Вен и начальных и средних Сердец. Судя по расположению и неподвижности, это были дозоры, выставленные Топтыгиными, вероятно чтобы защитить и не дать по-тихому утащить туши убитых за время Рейда Зверей. Хотя их мясо особо не использовали, все остальное — шкуры, когти, клыки, кости, сухожилия и так далее, — было довольно ценным и шло на изготовление элитной одежды, оружия, инструментов и так далее.

Я двинулся к озеру, обходя дозорные посты, что оказалось не слишком сложно, ведь караулили не озеро. И через двадцать минут осторожного продвижения я оказался на опушке, за которой начиналось пустое пространство у воды. Спрятавшись за толстым шершавым стволом старой сосны, я изучал обстановку, замерев.

На противоположном берегу, метрах в трехстах друг от друга, горели три костра. Возле каждого сидело по двое-трое людей. Они несли вахту лениво, перебрасывались редкими, неразборчивыми словами, грели руки у огня.

Как я и думал, они охраняли трофеи — темные огромные груды, лежащие неподалеку от костров, вне круга света. Чтобы падальщики — как животные, так и человеческие — не растащили добычу до утра.

«Моя» сторона берега, та, с которой я к нему вышел и в прошлый раз, была пуста. Значит, можно попытаться добыть оставшиеся на дне водоросли.

Далеко не факт, что их не нашли сами Топтыгины. Но я был готов рискнуть и проверить. Особенно если учитывать, что, когда я убил лиса, время уже клонилось к вечеру; что Ренату после потери Камня будет не до травничества; что на ночь глядя в озеро никто не полезет и что никто, кроме меня, те водоросли не видел и не знал, что они там есть, ведь добытые мной три пучка смыло речным потоком.

Быстро, беззвучно скинул с себя рваную и жесткую от запекшейся крови одежду. Сейчас, по достижении Костей Духа, холод, пусть даже ночной и у воды, мне почти не мешал. Более того, когда я скользнул в черную неподвижную воду, тоже не ощутил особого дискомфорта. Даже при том, что она оказалась гораздо холоднее, чем днем.

Сделал неглубокий вдох и нырнул, двигаясь под поверхностью длинными гребками, работая всем телом. Вода была мутной, темной — в ночи даже мои глаза ничего не видели на расстоянии вытянутой руки. Но мне и не нужно было обычное зрение.

Я включил духовное видение на полную. Подводный мир вспыхнул призрачными красками. Ил на дне замерцал тусклым светом, мелкие рыбы проносились мимо сероватыми пятнышками, деревья с поверхности порождали слабое фоновое свечение.

Нужное место нашлось не сразу. К тому же я старался плыть медленно, а выныривать максимально тихо и осторожно, чтобы не привлекать к себе внимания всплесками. Но минут через двадцать я таки заметил впереди внизу то самое скопление водорослей, действительно нетронутое после дневной суматохи.

Я доплыл до него, опустившись на колени в мягкий ил. Передо мной росло около десятка кустов этих странных растений. Длинные, узкие листья, похожие на кожистые ремни, излучали ровный, насыщенный свет, видимый только внутреннему взору. В прошлый раз я срезал три. Теперь собирался забрать все.

Ухватился за основание одного куста — чуть выше того места, где листья расходились веером из корневища. Потянул на себя, пробуя вырвать. Растение поддалось не сразу, сопротивляясь, но мощь завершенной Плоти Духа оно игнорировать не могло. Раздался глухой хруст, и пучок листьев оказался у меня в руке.

Но затем я подумал, что ограничиваться только листьями — это тоже расточительство. Все-таки у водорослей должны были быть еще и корни.

Так что, поднявшись для вдоха и вернувшись, я обхватил другой куст у самого дна двумя руками, вдавил пальцы в ил, нащупав толстое, узловатое корневище. Затем, упершись босыми ногами в илистое дно, начал не тянуть, а вращать растение вокруг его оси, как выкручивал репку в огороде.

Мускулы спины и плеч напряглись до дрожи, спина выгнулась. Ил вздыбился вокруг, замутив воду. Раздалась серия тихих, глухих щелчков рвущихся волокон. Наконец, куст поддался, сопротивление ослабело. Я выдернул его целиком — с темным комком грунта и тонкими, мохнатыми корнями.

Обмотал один из листов вокруг руки, чтобы куст не уплыл, и принялся за следующий. Руки работали сами собой, разум был сфокусирован на задаче. На второй куст времени ушло меньше: благодаря большому опыту огородника быстро я понял оптимальный угол приложения силы. На третьем — еще меньше. Тело запоминало.

Я собрал одиннадцать кустов, вырвав с корнем, то и дело всплывая, чтобы подышать. Связал их в два плотных пучка, скрутив длинные, прочные листья самих растений в импровизированные тугие веревки. Получились две тяжелые, мокрые охапки.

Второй ценный трофей за эту миссию, после скрытого в теле Камня Духа, теперь тоже был у меня в руках.

С водорослями, которые кое-как завернул в куртку и закинул получившийся тюк на плечо, я двинулся прочь от озера в сторону Мильска. До реки дошел минут за тридцать размеренного шага, внутренне поражаясь тому, что днем сумел преодолеть это расстояние с лисом на хвосте и множеством травм по всему телу.

Пройти по мосту, очевидно, было больше нельзя. Не знаю, как возвращались в город не способные летать бойцы Топтыгиных и банд, но тратить время на поиски другой переправы, притом что ее могло и не быть, я не собирался. Да и все равно уже промок.

Перебравшись на другой берег, я уже собирался пойти дальше, когда взгляд упал на пролом во льду, оставленный паникующим лисом. Это, возможно, было бы уже слишком жадно, но, вообще-то, я за эту секиру отдал почти тысячу рублей и даже не успел ею нормально попользоваться.

Решив, что, раз уж все равно весь вымок, помокнуть еще немного не повредит, я нашел приметную корягу на опушке леса, рядом с которой спрятал куртку с водорослями, и вернулся к реке, неторопливо идя вдоль берега, внимательно его изучая.

Я потерял секиру, когда Зверь, получив удар в глаз, резко дернулся вбок, врезавшись в берег. А я точно помнил, что больше к берегу лис ни разу не подплывал, так как его утягивало течением на самую середину.

И действительно: спустя минуты три я заметил растрескавшийся лед у противоположного берега. Спустившись к реке и встав на лед, разделся снова, подошел к месту пролома, расчистил себе небольшую прорубь и нырнул.

Под водой царила почти полная темнота, едва проницаемая даже для моих глаз. Но хотя духовное зрение подсвечивало живые организмы без какой-либо системы, понимание рельефа дна оно вполне себе создавало.

Я плыл медленно, внимательно осматривая дно, прощупывая мягкий, вязкий грунт. Каждые пару минут возвращался к пробоине, чтобы вдохнуть, и снова уходил под воду.

Это заняло куда больше времени, чем мне бы хотелось, но я продолжал искать уже просто из принципа и где-то на тридцать пятом или тридцать шестом погружении наконец заметил торчащий из ила под углом прямой, неестественный предмет. Не коряга — слишком ровный контур.

Подплыл ближе, рассекая воду ладонями. Это была рукоять. Моя секира.

Она ушла в дно почти на треть. Я ухватился за рукоять обеими руками, потянул. Вытащить ее оказалось куда проще, чем водоросль. И вот — я уже стою на берегу, держа в руках свое оружие.

Чувство тяжести в руке было очень приятным. Как будто вернулась недостающая часть, без которой картина неполна. Теперь, наконец, можно было двигаться дальше.

Я вернулся к своим вещам, и оделся. Перешел снова на берег в стороне Мильска, забрал куртку с водорослями и направился в сторону города.

Добрался до него за пару часов, двигаясь тихой рысцой. Рассвет только начинал размывать черноту неба на востоке бледной синевой, когда я вышел из леса и увидел знакомые, серые в предрассветном свете стены.

Я был в одежде с засохшей кровью, с охапкой странных растений в импровизированном рюкзаке и секирой наперевес. И разумеется, без паспорта. Вход через ворота наобум был исключен.

Благо за месяцы работы в банде я неплохо поднаторел в использовании слабых мест городской системы. Когда к шести часам ворота открыли, я двинулся в обход города кругом, держась в тени деревьев и кустарников. И у восточных ворот заметил дежурным стражника по имени Гордей.

Коренастый, будто вечно невыспавшийся мужик лет сорока с умными, жадными глазами не то чтобы сидел у Червонной Руки на зарплате, но определенно получал от банды плату за закрытие глаз на некоторые мелкие нарушения таможенного устава.

Выйдя из леса, я, наплевав на очередность и правила приличия, подошел не с толпой, а сбоку, прямо к самому проему, где Гордей, зевая и почесывая щетину, проверял у возницы какие-то бумаги.

Остановился в двух шагах от него. Он поднял глаза от пергамента. Сначала взгляд был сонным, затуманенным, потом — остолбенелым, с резким просветлением.

— Ты… — начал он хрипло.

— Если не можешь пустить, то передай как-нибудь моим, что я тут, — сказал я ровно, не повышая голоса.

В его голове почти видимо провернулись шестеренки, соединяя точки. Он явно узнал меня. И хотя было очевидно, что прямо сейчас я никак не смогу ему заплатить, просто проигнорировать сына Червина для него было нежелательным.

— Иди, — махнул он рукой, другой показывая второму стражнику, что все в порядке. — Быстро. И чтобы я тебя больше так не видел. Понял?

Я кивнул и под оклики пары человек из очереди шагнул в проем ворот. Улицы города на рассвете были пустынны, с самым минимумом народа, что было мне на руку. Сразу нырнув в переулки, кружным путем добрался до «Косолапого Мишки».

Трактир стоял темный, с плотно закрытыми ставнями. Но дверь в него, как я знал, на ночь не запиралась — на случай, если свои придут с делом. Я толкнул ее плечом, и она со скрипом подалась, впуская меня внутрь.

В главном зале царил полумрак и тишина. Воздух густо пах вчерашним пивом, дешевым табаком и остывшим тушеным мясом. За центральным столом, спиной к очагу, в котором тлели последние угли, сидел один человек. Червин.

Перед ним стояла почти полная кружка темного пива, но он не пил. Сидел сгорбившись, уставившись в потертую деревянную столешницу. Скрип половицы под моей ногой заставил его резко поднять голову.

Он увидел меня.

Реакция была мгновенной. Червин буквально подскочил на месте. Стул с грохотом упал, ударившись о пол. Его глаза, обычно узкие, прищуренные, словно постоянно оценивающие угрозу, расширились до предела, отражая тусклый свет и мою фигуру в дверном проеме.

В них промелькнуло нечто, чего я раньше никогда не видел на этом лице: неконтролируемая растерянность, за которой на мгновение блеснула острая, почти болезненная искра облегчения, быстро задавленная привычным контролем.

— Саша? — Его голос прозвучал хрипло, сдавленно.

Я закрыл дверь, притворив ее плотно, и сделал несколько шагов в зал. Поставил секиру у стены с глухим стуком, опустил куртку с водорослями на пол возле ног.

— Жив, — сказал просто.

Мой голос звучал сипло от усталости и пересохшего горла.

Он продолжал смотреть на меня, будто видел призрака. Потом его взгляд скользнул по моей окровавленной, грязной рубахе, задержался на лице, на свежих царапинах, на слипшихся волосах. Каменная маска вернулась на привычное место, но глубокая трещина в ней — тревога — была видна в напряжении скул и морщинах на лбу.

— Тебя… Ренат… все говорили, он тебя… — Червин не договорил, резко махнул рукой, отсекая ненужные слова, будто отгоняя назойливую муху. Он наклонился, поднял стул и грузно сел обратно, костяшками потер виски. — Ладно. Садись.

Я подошел и опустился на стул напротив него. Дерево заскрипело под моим весом.

— Еды, — сказал я, упираясь локтями в стол, чувствуя, как дрожь от голода и напряжения начинает пробиваться сквозь сдерживающий ее контроль. — Много. Сейчас.

Червин не задавал вопросов. Он лишь резко повернулся к темному проему, ведущему в сторону кухни, и крикнул. Его голос, привыкший командовать, гулко прокатился по пустому, спящему залу:

— Эй, на кухне! Живо! Пять порций щей, пять — каши с мясом! Гора хлеба! Неси сюда, сейчас же! Шевелись!

Я выпил три полных кружки тепловатой воды, прежде чем начать. Глина была шершавой, вода пахла древесным углем и старым деревом. Голод ощущался огненным шаром в животе, но еды еще не было, а просто сидеть и молчать было странно.

— Ратников, — начал я, опуская кружку на грубый стол. — И люди Лисьего Хвоста. Алексей. Они явно следовали за нами, вышли на нас на лесной поляне. Я думал устроить засаду, но в итоге попался сам и чуть всех не погубил.

Червин кивнул, сжав губы.

— Когда началась погоня, я отвел своих ребят к Веретенникам. А сам рванул в чащу.

Я описал коротко погоню, выстрелы из духовых винтовок, ранения. Лес, озеро, водоросли, гигантского лиса и то, как он бросился за мной. Описал, как мост рухнул под весом Зверя, когда тот попытался меня достать. Борьбу подо льдом, удар секирой в глаз, убийство Зверя.

— Топтыгины вытащили, — продолжил я. — Ренат обвинил в срыве операции. В краже трофея. Но при обыске ничего не нашел, так что просто прогнал.

Червин слушал, не перебивая. Его лицо было каменным, но уголок глаза дергался. Он провел ладонью по лицу, и скрип щетины прозвучал громко в тишине зала.

— Понятно, — наконец произнес он хрипло, потом ткнул пальцем в мою куртку, из которой на пол уже натекла целая лужа. Несмотря на то, что я достал их из воды больше трех часов назад, водоросли продолжали отдавать влагу, и это было довольно странно. — А это что?

— Посмотри.

Он встал, подошел к куртке, поднял, достал одну из мокрых связок водорослей.

Энергия от них даже без духовного зрения должна была ощущаться кожей — чистый, прохладный поток, будто легкий морозец. Листья были упругими, скользкими.

— Это те самые. С озера, — сказал я. — Топтыгины про них ничего не знали, потому я сумел пробраться под прикрытием ночи, нырнуть и вырвать все, что там осталось.

Червин присвистнул.

— Сколько? — спросил он.

— Одиннадцать кустов. Все, кроме одного, с корнями.

Он медленно кивнул, оценивая. Его взгляд скользнул по связкам на полу, мысленно прикидывая вес, объем, потенциальную стоимость. Потом поднял взгляд на меня.

— И что с ними?

— Делим, — сказал я прямо. — Пополам. Шесть, считая поврежденный куст — банде. В казну. Продать, обменять на что нужно. Остальное мое. Моему отряду нужны эликсиры, чтобы расти.

Я видел, как он раздумывает. Брови слегка сдвинулись, губы плотно сжаты. Пять кустов таких трав — это состояние. Возможность укрепить позиции, подкупить нужных людей, закупить амуницию.

Но и мое предложение было честным. Я не просил все. Я принес добычу и предлагал справедливый раздел. И моя половина шла не в карман, а на укрепление нашей же силы, только под моим началом.

Червин смотрел на светящиеся листья, потом на меня.

— Половина, — подтвердил он наконец. — Согласен. Но изготовление эликсиров будет оплачено также из стоимости самих водорослей.

Я кивнул. Он снова сел, откинулся на стуле. Дело было решено. Он потянулся к краю стола, взял кружку, отхлебнул.

— Что с моими ребятами? — задал я, пожалуй, самый волнующий меня вопрос.

Червин выдохнул, снова став командиром.

— Живы. Все, кого ты привел к Веретенникам. У той девочки, Зины, ранение в бедро довольно серьезное — кусок мяса вырвало. Но мышцы не разорваны полностью, так что ходить-бегать будет. Может быть, разве что прихрамывая. И с эликсирами процесс восстановления явно пойдет быстрее.

Я кивнул, чувствуя, как камень с плеч спадает.

— Остальные, — продолжил Червин, — целы. Шрамы, ушибы — ничего критичного. Я им пока сказал оставаться в трактире, в комнатах наверху. Уверен, они будут невероятно рады новости о том, что ты цел.

Потом его лицо омрачилось. Губы сжались в тонкую недовольную линию, будто он почувствовал дурной запах.

— Коля, — произнес он имя так, будто выплевывал грязь, — твой бегун. Он вернулся в город еще днем. Не прятался, пришел сюда, в «Мишку», тут дождался нашего возвращения. Сразу начал оправдываться, плести, что шансов не было, что вы попали в засаду, что он чудом унес ноги, потому что понял западню, и так далее. Когда увидел твоих ребят, разом заткнулся. Потом начал извиняться. С учетом того, что его побег ни на что не повлиял, ни я, ни Петр, который в твое отсутствие встал за главного, не стали его как-то наказывать, тем более это было его первое дело. Но тот же Петр заявил ему, что больше в вашем отряде он не состоит. Захочешь что-то изменить — твое право, но думаю, ты бы решил так же.

Я, помолчав, кивнул.

Отпил еще воды, собирая мысли. Жидкость была безвкусной, теплой, но смывала с языка пыль и привкус крови. Голод уже начинал подтачивать ясность, вымывая последние силы.

— Ренат Топтыгин, — сказал я, глядя на Червина поверх кружки. — Он обвинил меня в краже трофея. Того, что должен был достаться клану. Камня Духа лиса. Там, при свидетелях, он меня отпустил, но не знаю, что сделает, когда вспомнит обо мне и узнает, что я вернулся в город.

Червин помолчал, потом нахмурился.

— Да, я в курсе конфликта. Про Камень они, естественно, умолчали, но то, что ты влез в их сражение с Лисом, а потом умудрился сам его прикончить, узнали почти все, когда мы собрались перед отправлением обратно в Мильск. Это плохо, конечно. Конфликт с кем-то его ранга — всегда плохо. Даже если ты прав. Но это не катастрофа. Честно говоря, не думаю, что он про тебя сам вспомнит. У него других дел предостаточно. Главное — не пересекать ему дорогу в будущем, потому что во второй раз он уже вряд ли так просто тебя отпустит. Но пока мы заняты своим, а он — своим, думаю, все будет в порядке.

Он помолчал, его взгляд стал отстраненным, будто просчитывал варианты, перебирая знакомых чиновников, возможные взятки, точки давления.

— А еще, кстати, — произнес он, и в обычно глухом голосе прозвучала неподдельная нотка удивления, — за тебя неожиданно вступился Игорь Буранов.

Я почувствовал, как мышцы спины непроизвольно напряглись.

— Как?

— Сказал Ренату, что «мальчик проявил инициативу и смекалку, а не трусость, как некоторые пытаются представить». И что Ренат слишком горяч, обвиняя тебя в саботаже, хотя ты сделал то, чего он не смог. — Червин пожал плечом, его культя чуть дернулась. — Это при том что я его ни о чем не просил. Ни до, ни после. Он сам вмешался. И потом мне передал, что за эту «услугу» ему не нужна никакая плата.

Он посмотрел на меня, изучающе, потом тяжело вздохнул.

— Как я и говорил, не понимаю его планов. Но у него явно есть на тебя виды.

Я кивнул, не находя что сказать. Мысли работали медленно, увязая в усталости и густом тумане голода.

Очевидно, что Игорь что-то замышлял. Это был не жест доброй воли, а расчет. Но какой, анализировать сейчас не было сил.

Червин, видя мое состояние, не стал развивать тему. В этот момент из кухни вышла полная, краснолицая женщина в засаленном фартуке — Матрена, кухарка трактира. Она несла поднос, сгибаясь под тяжестью. Поставила передо мной две глубокие миски, дымящиеся густым паром. В одной — жирные щи, с толстым куском свинины на кости и плавающей ложкой сметаны. В другой — горка темной, почти черной гречневой каши, перемешанной с рубленой говядиной и поджаренным луком. Рядом шлепнула половину ржаного каравая, от которого потянуло запахом кислого теста и тмина. А чуть подальше выставила и все остальные тарелки.

Запах ударил в ноздри, и голод рванулся наружу, заставив стиснуть челюсти и сглотнуть слюну.

Я даже не поблагодарил. Взял ложку и начал есть. Быстро, жадно, бездумно, как заправляют топку. Щи были обжигающими, жир обволакивал язык. Каша — плотной, соленой, густой. Хлеб я ломал руками, макал в бульон, закладывал за щеку. Вкуса почти не чувствовал — только текстуру, тепло и чувство наполнения.

Червин молча сидел напротив, изредка отпивая из своей кружки, наблюдая, как тарелки пустеют. Его лицо было бесстрастным, но в глазах читалось легкое удовлетворение.

Я поглощал все, не отрываясь. Живот, еще недавно сведенный спазмом, постепенно наполнялся, тяжелел, начинал давить на ребра. Становилось тепло изнутри, по телу разливалась сонная, тяжелая истома.

Когда прикончил пятую порцию, рука вдруг дрогнула, ложка выпала из пальцев, звякнув о край миски. Я с удивлением посмотрел на ладонь.

Сейчас все, что держало меня последние сутки, почти полностью испарилось. Как будто выдернули стальной стержень из позвоночника. Боль от всех ран, больших и маленьких, оставшаяся в костях и мышцах, выступила наружу единой, ноющей, пульсирующей волной.

Усталость навалилась тяжелым туманом на сознание. Веки стали свинцовыми, в висках застучало.

Я поднял голову. Червин все так же сидел, ждал, давая мне время.

— Пойду отдыхать, — сказал я.

Голос прозвучал чужим, безжизненным, будто доносился из-под земли.

Он резко кивнул, потом, немного подумав, встал.

— Пойдем наверх.

Я поднялся. Он подхватил меня, закинул руку себе на плечо, и мы пошли к лестнице. Ноги были ватными, колени подгибались. То, как Червин открыл дверь в комнату, я помнил уже едва-едва. А то, как он положил меня на кровать, как будто бы и не помнил вовсе.

Темнота накрыла меня мгновенно, как каменная плита. Глубокая, густая, беспробудная. Без снов, без мыслей, без боли. Просто абсолютное небытие.

Проснулся от узкой полосы белесого света, пробивавшегося сквозь щель в ставне. Не утреннего — полуденного. Голова была тяжелой, тело — чужим и неповоротливым. Я лежал не шевелясь, прислушиваясь к стуку собственного сердца.

Вряд ли я проспал всего пять часов. А значит, вырубился больше чем на сутки. Сглотнул. Горло было сухим, как наждак. Медленно, чувствуя, как каждая мышца и связка сопротивляются движению, сел на кровати. Матрац скрипнул пружинами.

Посидел немного, тупо пялясь в стену. Потом, наконец собравшись, заставил накопившийся внутри Дух разом вспыхнуть. Тело мгновенно налилось силой, прогоняющей сонную одеревенелость. В руках, ногах, теле ощущалась недоступная раньше мощь.

Ночью, очнувшись в овраге, я уже имел возможность оценить свой новый уровень. Но только сейчас, выспавшись и придя в себя, в полной мере осознал произошедшее.

Средняя стадия Костей Духа. За один присест я скакнул вверх на три стадии.

Сжал кулак. Просто сжал, без усилия. Пальцы сошлись плотно и ровно, костяшки не выпирали, суставы не хрустели. Сила теперь чувствовалась иначе: не как всплеск в мышцах, а как тяжесть в самой основе тела.

Как будто я стал не сильнее, а массивнее. Основательнее. По ощущениям, я сейчас был примерно равен поздней стадии Сердца. А значит, кроме Червина, который и так был на моей стороне, в банде не осталось никого, кто мог бы мне противостоять.

И это значило…

Ратников.

Мысль вонзилась остро и четко. Он послал того бойца с отравленной иглой. Он хотел убрать меня на рейде. Он не остановится. И я не собирался это прощать.

Но затем разжал кулак.

Убрать Ратникова сейчас — значило лишить банду воздуха. Он вел финансы, его люди сидели на всех потоках денег. Червин держал авторитет и силу, но голыми руками и силой бухгалтерию не потянешь.

Без денег банда рассыплется за неделю. А у нас на носу война со «Сизыми Воронами». Допустить раздрай перед такой большой дракой — самоубийство. Для всех, кто уже пошел за мной. Для Червина. Для Пудова. Для ребят.

Значит, месть подождет до конца войны. До момента, когда я смогу быть уверен: удар по Ратникову банда сможет перенести без особой боли. Но ждать сложа руки было не в моих правилах.

История про лиса уже наверняка пошла гулять по городу. Ее подхватят, она обрастет подробностями. «Пацан убил Зверя Камня Духа, вырвал добычу у самих Топтыгиных и выжил».

Для уличных бойцов, для тех, кто стремится к силе и сильным, это было громче любой рекламы. Я теперь не просто «сын Червина» или перспективный новичок. Я — тот, кто сделал невозможное.

И при этом у меня уже есть свой отряд. В который теоретически можно вступить. Ко мне потянутся. Те, кто хочет силы. Те, кто боится остаться на обочине. И те, кто уже сомневается в Ратникове.

Этим нужно пользоваться. Вербовать людей. Ослаблять его лагерь изнутри. Создавать свою силу в банде — такую, чтобы в решающий момент Ратникову просто некуда было отступить.

Но как сделать это правильно? Как переманивать людей, не вызывая открытой войны здесь и сейчас?

Я встал с кровати. Ноги приняли вес без малейшего напряжения. Подошел к умывальнику, плеснул в лицо ледяной воды из жестяного кувшина. Вода стекала по шее и груди, смывая остатки липкости сна.

Из замутненного зеркала над умывальником на меня смотрел уже немного другой человек: осунувшееся, но при этом будто ставшее каким-то более тяжелым лицо с резкими скулами, еще больше седины в волосах. Сейчас на вид мне было уже как будто лет двадцать. Похоже, как и с искрой, чрезмерное поглощение энергии Камня Духа привело к ускорению моего взросления.

В углу комнаты на гвозде висела чистая одежда: темные штаны из грубой ткани, серая рубаха, простая кожаная безрукавка. Небогато, но прилично. Я скинул пропотевшее исподнее, облился весь с головы до ног, вытерся колючим полотенцем, быстро оделся.

Вышел из комнаты, притворив за собой дверь, и направился по узкому коридору к лестнице, ведущей вниз, в сам трактир. Мне нужно было найти Червина.

Хотя напрямую расправиться с Ратниковым мы пока не могли, пора было начинать действовать. Тем более когда, если не сейчас?

Ведь впереди была война банд.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.