Когда тебе тридцать лет, и твой вес перевалил за девяносто килограммов, ты точно знаешь: вселенная не подкинет тебе сюрпризов.

Но тем мартовским днем на меня один свалился. И всё испортил.

Впрочем, давайте по порядку.

Я работаю косметологом в клинике эстетической медицины. Как раз облагораживаю клиентке левую бровь, пытаясь сделать её натуральной и выразительной, когда администратор Леночка заглядывает в кабинет. Леночка в целом беззлобная, но всегда смотрит на меня немного свысока. Конечно, ей едва исполнилось двадцать годочков, она худая до безобразия и неприлично красивая блондинка. Ей позволительно.

— К тебе доставка приехала, — произносит она.

— Подождать не может?

— Наверное, может. Там букет.

Я отвожу нить для разметки в сторону, пока случайно не нарисовала клиентке одну сплошную бровь.

— В смысле? От кого? Я не заказывала.

— Да откуда я знаю, от кого, — ворчит Леночка. — Вспоминай, кто мог прислать тебе ландыши?

Ландыши? Мне?! Правда? Настоящие, живые? Впрочем, я согласна даже на искусственные. Обычно меня цветами не балуют. А тут ландыши… такие весенние, редкие цветы! Не жалкие три гвоздики по акции, а нечто волшебное.

Аккуратно закончив с бровями, отправляю клиентку расплачиваться, а сама выхожу в коридор.

— Людмила? Наконец-то! Где вы так долго ходите? У меня еще заказы, — ворчит курьер.

Он передает мне букет — огромный, белоснежный, свежий до мурашек! — и явно торопится поскорее уйти. Я вдыхаю аромат, голова кружится от восторга. От цветов пахнет солнцем, сладостью. Они великолепны!

Не верится, что такая красота предназначается для меня.

К букету прикреплена карточка с лаконичной подписью: «Зайчику».

Я прижимаю пальцы к губам, не веря самой себе. Не вскрикнуть бы от изумления.

Зайчик — это ведь я. Миша всегда так меня называет. Особенно, когда хочет, чтобы я не обижалась, если он что-то забыл или не сделал.

— Зайка, не бузи, я исправлюсь, — обычно говорит Миша.

Значит, ошибки быть не может. Он что, решил устроить сюрприз? Просто так? Без повода?

Такие подарки не похожи на моего парня, с другой стороны, на днях мы крупно поссорились из-за его работы (а точнее – её отсутствия). Поэтому вполне вероятно, что Мишка решил загладить вину.

— Ну, надо же, — вздыхаю я.

И в этот момент в коридоре появляется Илья Андреевич Журавлев. Генеральный директор нашей клиники. Царь и бог эстетической медицины.

Высокий и статный. Такой, знаете, как с обложки мужского журнала. В светлой рубашке, идеально выглаженной, и темно-синем пиджаке. В черных джинсах, которые добавляют образу немного легкомыслия. Ему лет сорок, ну, может, с хвостиком. Он такой собранный, такой величественный. Я всегда смотрела на него с немым обожанием. Думаю, не только я. Да тут половина коллектива втайне мечтает его на себе женить.

Илья Андреевич умеет произвести впечатление на любую. Но конкретно сейчас он изумленно посматривает на букет. Затем переводит взгляд кофейных глаз на меня.

— Людмила? — с некоторым сомнением произносит он.

Я настолько удивлена тем фактом, что генеральный вообще знает, как меня зовут, потому киваю не сразу.

— Д-да.

— Простите, — добавляет Журавлев с улыбкой. — Кажется, вам отдали мой букет.

Я инстинктивно прижимаю ландыши к груди.

— В смысле, ваш? Вы купили себе цветы?

— Не совсем. Но я их заказал. Для Людмилы Владимировны. Попросил доставить к ней в кабинет. А курьер, по всей видимости, ошибся.

Людмила Владимировна — наш главный бухгалтер. Вообще-то ей всего тридцать три года, но к ней всегда обращаются исключительно по имени-отчеству. Поговаривали, что какой-то врач сказал ей «Людочка», а на следующий день его уволили.

— Нет, — отвечаю упрямо. — Это мой букет.

— Людмила, послушайте, этот букет не может быть вашим. — Его бровь изгибается. — Потому что я купил его для другой женщины.

Во мне начинает закипать раздражение. Что за упертый тип наш генеральный директор?! Он бизнес, небось, так же отжимает у конкурентов, как ландыши у беззащитной девушки?!

— Вы ошибаетесь. Его подарил мне Миша.

— Какой Миша? — мужчина искренне недоумевает.

— Мой парень, — с достоинством отвечаю я.

Илья Андреевич устало потирает бровь, будто пытается сопоставить меня, ландыши и слово «парень» в одной логической конструкции. Кажется, получается плохо. Но я не намерена сдавать позиции. Потому что никогда в жизни не получала таких красивых цветов!

— Давайте еще раз: я просил доставить ландыши конкретному человеку.

— Я тоже конкретный человек. И это мой букет.

— Людмила. Вы же понимаете, что не бывает таких совпадений? Вы верите, будто два букета ландышей решили заказать в один день в одно место двое разных людей?

— Всё равно не отдам.

Довод, допустим, здравый. Но я уже мысленно поставила эту красоту в вазу, поэтому прижимаю её ещё крепче к груди. Журавлев некоторое время молчит. Видимо, обычно у него не отнимают цветы, и он не знает, как на такую наглость реагировать.

— А что на вашей записке написано? На моей… — он внезапно осекается. — Впрочем, я вообще не оставлял записку.

— Вот! А на моей написано! «Зайчику»! Миша так меня называет!

— Ладно, — холодно говорит он. — Давайте кое-что проверим. Позвоните, пожалуйста, своему Мише.

— Вы что, не верите в его существование?! — Моему возмущению нет предела.

Я не настолько плохо выгляжу, чтобы считать, будто молодой человек — плод моего воображения!

— Нет, просто хочу убедиться, что он имеет представление о возникшей ситуации.

Да без проблем!

Я достаю телефон из кармана фирменного белого халата — который так прекрасно подходит моему новенькому букету! — и набираю номер Мишки. Он отвечает не сразу, после пятого гудка. Голос сонный. Понятно, опять просидел всю ночь за компьютером и проспал до полудня.

— Алё…

— Мишенька, — мурчу в трубку. — Это ты прислал мне цветы?

Пауза как-то подозрительно затягивается.

— Цветы? Какие цветы?

Краем глаза отмечаю, как Журавлев издевательски хмыкает.

— Что значит, какие? Ландыши, — давлю я. — С запиской: «Зайчику».

Я буквально слышу, как у него в голове вращаются шестеренки. Медленно. С трудом.

— А-а-а… тогда да, — наконец выдает Миша. — Конечно же. Ну а кто еще?

— Правда?! — Я не могу скрыть радость, голос подрагивает.

— Ну… да. Я вроде как… хотел сделать сюрприз.

Илья Андреевич слегка прищуривается, но никак не комментирует. Он стоит, скрестив руки на груди.

— Спасибо! Ты лучший. Дома поговорим!

— Угу. Давай, пока.

Я победно улыбаюсь генеральному директору.

— Видите. Это мой букет! К тому же вы сами сказали, что на ваших цветах нет записки.

— Да уж, ошибка вышла, — сухо произносит он.

— Ага, — соглашаюсь я, разворачиваясь. — Но ничего страшного. Ваш букет тоже скоро привезут.

Я уношу цветы в свой кабинет под его офигевший взгляд. Закрываю дверь. Наполняю вазу водой и ставлю туда ландыши.

И вдруг меня посещает крошечное подозрение.

А Миша вообще в курсе, где я работаю?..

Глава 2

Ландыши стоят в вазе на подоконнике и пахнут издевательски вкусно. Невинные, величественные цветы.

Разве могла мне перепасть такая красота?..

Целый час, пока нет клиентов, я накручиваю себя. Мои мысли то и дело возвращаются к Мише. Они мечутся от доверия к нему до затаенного страха: а вдруг он всё же обманул?

Хотя зачем бы ему?

Мы встречаемся полтора года. Наверное, любим друг друга. Если честно, стараюсь особо не задумываться над такими мелочами, чтобы не огорчаться. Я не особо котируюсь на рынке невест, потому не в моих интересах придираться к тому единственному мужчине, который захотел со мной встречаться.

Лет с пятнадцати борюсь с лишним весом. В ход шли изнурительные диеты, физические нагрузки, крема, мази, процедуры по уменьшению объемов. Разве что до операций дело не дошло — я, если честно, трусиха. Но в остальном практически эксперт по похудению.

Так вот, даже если вес уходит, то ненадолго, а возвращается с лихвой.

Я давно отчаялась похудеть. Потому старалась быть незаметной, не выделяться в толпе, одевалась скромно, почти не красилась.

А потом появился Миша. Мы как-то сразу съехались. Живем мирно, гладко. Ругаемся, конечно, но по мелочам.

Только вот эти цветы…

Не клеятся они у меня как-то.

Миша забирал меня из клиники всего один раз. И то перепутал вход и ждал у стоматологии в другом конце дома. Мог ли он раскошелиться на ландыши, да ещё и вспомнить, где конкретно я работаю?

В теории, конечно, мог. А на практике?..

Допустим, решил не мелочиться. Допустим, эволюционировал в романтика за одну ночь.

Или нет?..

Генеральный прав: какова вероятность, что в одну и ту же клинику в один и тот же день закажут два букета редких, недешевых ландышей?

Нулевая, правильно.

Правда, Илья Андреевич покупал букет для Людмилы Владимировны, нашего главного бухгалтера. Если точнее, то для Зайцевой Людмилы Владимировны. «Зайчик», ага.

А я — Людмила Валерьевна.

Генеральный, скорее всего, вообще не знает моего отчества. Да что там отчества — он, возможно, не знал моего имени до сегодняшнего утра. Просто логически сложил: букет предназначался для Людмилы, в коридоре стоит Людмила с цветами — значит, вот она, воришка.

А курьер, видимо, перепутал отчество, когда общался с нашей Леночкой. Должен был доставить до кабинета, но его не пустили дальше холла.

И получается, что…

Я увела цветы. У главного бухгалтера. Из-под носа.

Прижимаю ладони к горящим от стыда щекам.

— Мамочки! — осеняет меня. — Я украла букет.

И не просто какой-то там букет. А цветы от Ильи Андреевича Журавлева.

Хм. Только теперь до меня доходит, что открытка с романтичной подписью «Зайчику» предназначалась для другой Людмилы. Да, она Зайцева, но всё равно не слишком-то по-деловому называть главбуха Зайчиком. Неужели Журавлев крутит с ней роман?

Хотя чему удивляться? Она стройная, с идеальной осанкой и безупречным маникюром. Натуральная блондинка, которая носит высоченные шпильки и глубокое декольте. Людмила Владимировна никогда не повышает голос, но рядом с ней ходят на цыпочках.

В общем, идеальный объект для интереса Журавлева.

Не то что я — в безразмерном халатике, вечно борющаяся с лишними килограммами.

Внутри неприятно сжимается от логического умозаключения: директор заказал ландыши ей, а я не отдавала букет и спорила с ним как базарная торговка.

— Так дело не пойдет. Нужно их вернуть.

Взвесив все «за» и «против» (идти не хочется, но выбора нет), я беру цветы. Но останавливаюсь у двери, поняв, что идти с вазой попросту глупо. Да и вид у нее не самый презентабельный. Обычая вазочка за триста рублей из супермаркета, которая досталась мне «по наследству» от прошлого косметолога. Да и как я заберу её потом обратно? Скажу: «Вы цветочки возьмите, а тара мне самой нужна»?

В общем, всё не складывается.

Перекладываю букет обратно в упаковку (да, достав её из мусорного ведра), обтираю стебли салфеткой, словно стирая с них отпечатки пальцев, и только тогда выхожу в коридор. Каждый шаг дается тяжело, точно иду на плаху.

Может, ещё не поздно передумать? Ну, вышла такая оказия, бывает же. Не позориться же теперь, возвращая цветы. А что до букета Людмиле от Журавлева…

Так я закажу такой же!

Окрыленная своей идеей, достаю телефон и открываю сайт цветочного салона. Так, ландыши, ну, штук двадцать пять.

Сколько-сколько?!

Их там что, золотом удобряют? Откуда такой неподъемный ценник?

Нет уж, половину месячной зарплаты за букет платить я не стану. Лучше уж опозориться, чем разориться.

У кабинета главбуха приостанавливаюсь, поправляю халат и стучу.

— Ну, — доносится изнутри недовольным тоном.

Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы всунуть туда лицо и убедиться, что можно войти. Несмотря на свой пятьдесят шестой размер, всегда стараюсь быть незаметной. Не люблю выделяться.

Людмила Владимировна сидит за столом, покачиваясь в офисном кресле. То шикарное, кремового цвета, и в нем она выглядит королевой. Главбух не одна. Рядом с ней — финансовый директор, Сергей Павлович. Они попивают чай с печеньем. В последнем я уверена, потому что между ними стоит жестяная коробка.

Как это женщина умудряется поедать выпечку и сохранять фигуру?! А я только подышу в сторону шоколадки, как на весах плюс килограмм.

Парочка от мира цифр синхронно поднимает на меня глаза.

— Да? — относительно вежливо, но без улыбки спрашивает главбух. — Что-то срочное?

— Ну, как сказать…

— Говорите прямо. Не видите, я занята?

Да уж, отвлекла от важных дел, чаепитие прервала. С другой стороны, может быть, они обсуждают бюджет, просто делают это за чашечкой чая. Ничего такого в этом нет.

Я чувствую, как щеки начинают гореть.

— Людмила Владимировна, я, кажется, совершила небольшую ошибку.

— Какую? — в её голосе нет и тени эмоций.

Я протягиваю букет.

— Это… вам. Его по ошибке отдали мне. Но он точно ваш!

В кабинете становится очень тихо, только слышно, как тикают настенные часы.

— Мой? — переспрашивает главбух с недоумением.

— Да. Илья Андреевич сказал, что заказывал его для Людмилы Владимировны. А я… ну… тоже ведь Людмила. Курьер, видимо, перепутал отчество. А Леночка с ресепшен позвала меня.

Сергей Павлович откашливается в чашку. На губах его мелькает неприятная ухмылка.

— Вы уверены, что букет предназначался не вам? — вдруг спрашивает он с неподдельным интересом.

— Уверена.

Главный бухгалтер медленно откладывает недоеденное печенье. Её лицо морщится, будто я им аппетит испортила своим визитом.

— Людмила Валерьевна, — произносит она, четко выделяя отчество, — я никаких букетов не заказывала. И, насколько мне известно, никто мне их не собирался дарить.

— Но… — я растерянно моргаю. — Илья Андреевич сказал…

— Что именно он сказал? — Её голос становится ледяным.

— Что заказал букет для Людмилы Владимировны.

— Значит, произошла ошибка, — сухо отвечает она. — Но ко мне она не имеет никакого отношения.

Я стою с ландышами в руках как первоклассница, переступая с ноги на ногу. С одной стороны, и хорошо, если букет все-таки мой по праву, а с другой…

А с другой теперь я прекрасно осознаю, что Миша никогда бы не заказал мне цветы. Он туалетную бумагу сам купить не в состоянии. А тут целый букетище. Ещё и с запиской.

— Простите, — бормочу я. — Я просто подумала…

— Ваше дело — не думать, а заниматься клиентами, — отрезает она. — Можете идти.

Развернувшись, спешно выхожу, только бы никто не увидел моего пылающего лица. Но, не успев закрыть дверь, слышу приглушенный язвительный тон Сергея Павловича:

— Ты вообще ее видела? Разве эта толстуха не портит имидж всей нашей клиники?

Людмила Владимировна едва слышно смеется.

Глава 3

Я останавливаюсь, точно врезавшись в невидимую стену. Воздуха становится так мало, что каждый вдох отдается резью в груди.

«Толстуха».

Слово липнет к коже как влажная одежда. Его не стряхнешь, не отмоешь. Оно проникает под халат, в самую голову и застывает там комом.

Вот кем меня считает начальство? Жирной страшилой, которую нельзя пускать в коридоры, ибо отпугнет богатеньких пациенток своим внешним видом?

Я медленно выдыхаю. Сдерживаться сложно. Но что я могу сделать? Вернуться в кабинет и закатить истерику? Ландышами их отхлестать? А после гордо уволиться в никуда, потому как не найду такого же денежного и непыльного места? Я за последние годы сменила три работы, и эта — лучшая. Платят хорошо, беготни никакой нет, клиентская база наработана.

Нет уж. Не дождутся. Мне плевать на мнение этого Сергея Павловича. Сам-то недалеко ушел! За сорок перевалило, а всё молодится, клетчатые рубашки носит, кеды надевает. Лысину зачесывает, чтоб та не особо блестела.

Тьфу на него, короче говоря.

А вот на чужие ландыши — не тьфу. Раз уж сегодня день моего позора — доведем его до логического финала.

Я направляюсь прямиком в приемную генерального директора. Никогда сюда не заходила. Слишком маленький человечек, чтобы в кабинет к главному вызывали. Но где он находится, конечно, представляю. Частенько мимо проходила, вдыхая крепкий аромат кофе, который по утрам любит пить Журавлев.

Марина, его секретарь, сидит за столом и раскладывает документы по трем стопкам. У неё прекрасная укладка, дорогой маникюр и такая осанка, будто она проглотила палку. Девушка мило улыбается, ни на секунду не намекнув, что мне тут не рады. Выглядит она так, будто я самый желанный на свете гость.

— Илья Андреевич у себя? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не подрагивал.

— Он уехал на встречу. К сожалению, будет только завтра.

Эх. Даже не знаю, радоваться или огорчаться тому факту, что публичное унижение отменяется. Впрочем, мне даже лучше.

Протягиваю ей ландыши.

— Тогда передайте ему, пожалуйста. Кажется, это его букет.

Брови Марины взметаются вверх. В её взгляде мелькает интерес, но она помалкивает. Со стороны, наверное, кажется, будто я решила одарить генерального клиники цветочками. А как вы выпрашиваете повышение зарплаты? Я вот букетик притаранила.

— Оставите для Ильи Андреевича какую-нибудь записку? — уточняет она, подбирая для ландышей новую вазу, роскошную, как и всё остальное в приемной.

— Нет, спасибо. Думаю, он и так догадается.

И я выскакиваю в коридор, слушая, как гулко колотится сердце.

Остаток рабочего дня тянется бесконечно.

Я работаю как на автопилоте. Улыбаюсь клиенткам. Советую сыворотки. Рутину никто не отменял, за неё мне и платят зарплату. Но в голове будто кто-то включил на повтор: «Толстуха… портит имидж клиники…»

Мне никак не отделаться от гнетущего чувства собственной никчемности.

Домой я возвращаюсь выжатой до ниточки, квартира встречает меня запахом пельменей.

Миша сидит на диване, развалившись, играет в приставку. Его привычная поза. На столике у ног моего парня валяется начатая пачка чипсов. Пол весь в крошках. Конечно же, я потом их приберу сама, потому что Миша будет обещать: «Обязательно подмету!» всю ближайшую неделю. Плавали – знаем.

Вообще-то он ищет себя.

Сначала «выгорел» на работе менеджером и сменил её на такую же, только с меньшей зарплатой. Потом решил, что офис — вообще не его.

— Я больше не буду горбатиться на «дядю», — сообщил он мне важным тоном.

Собирался начать какой-то свой проект, о котором я до сих пор ничего не слышала, кроме того, что он в вечной разработке. Параллельно с этим Миша пытается вести блог про видеоигры, но там до сих пор не набралась даже первая тысяча подписчиков.

Да чего там тысяча… даже первой сотней еще не пахнет.

В итоге я работаю пять дней в неделю по десять часов, а он до сих пор не решил, кем хочет стать, когда вырастет.

— Привет, — бросает Мишка, не отрывая взгляда от телевизора. — Будет чего покушать? Я пельмени варил, но уже всё, кончились.

— Нам нужно поговорить.

Мой тон звучит явно тяжелее, чем я планировала. Но, если честно, так утомилась за день, что нет никаких сил миндальничать.

Миша вздыхает так, будто я прошу его разгрузить вагон угля, причем прямо сейчас.

— Ну?

— Зачем ты соврал?

— В смысле?

— Про цветы.

Он пожимает плечами.

— Так я не соврал. Тебе понравился сюрприз?

Я чувствую, как в груди начинает подниматься что-то тяжелое и горячее. Обида зрела во мне долго. Я вообще не из конфликтных девушек, умею принимать свою неправоту, не третирую любимого человека. Но сегодня его ложь начинает выводить из себя. Потому что я пережила публичное унижение и выставила себя воровкой только из-за того, что кое-кто не смог сразу же сказать: «Нет, я ничего тебе не покупал».

— Ты не заказывал эти цветы.

— Заказывал, — не моргнув и глазом, спорит Миша.

— Хорошо. Тогда назови адрес, где я работаю? Хотя бы название клиники!

Некоторое время в голове Мишки происходит глубокая мыслительная работа. Видимо, он тщетно перебирает в голове эти самые названия. А затем уже пришибленно, без уверенности, спрашивает:

— А ты разве работаешь не в салоне красоты? — и, увидев, как багровеет мое лицо, начинает канючить: — Люсь, ну не обижайся. Я же хотел как лучше. Ты сказала про цветы, а я думаю: вот, кто-то дарит букеты, а я чем хуже? Ничем же! Язык не повернулся признаться, короче говоря. Я тебе потом такие же куплю, даже лучше!

— Ты понимаешь, что из-за тебя я выставила себя не с лучшей стороны?

— Как именно? — лениво уточняет он.

Я пересказываю ему историю сегодняшних мытарств, не забыв упомянуть и про главбуха с финансовым директором, которые потешались над моими габаритами.

С каждым словом мне всё труднее дышать. Воздуха становится так мало, что приходится расстегнуть ворот блузки. Тот сдавливал шею как удавка.

Миша слушает внимательно, откидываясь на спинку дивана и широко расставив ноги. Мне никогда не нравилась эта его поза. Какой-то кошмар, фу.

— И что? — когда я заканчиваю, спрашивает он.

— Что — и что?! Нет догадок, по чьей вине я сегодня весь день огребаю?

— Ты собираешься обвинить меня в своем лишнем весе?

На губах моего парня расползается ухмылка, а у меня дыхание перехватывает повторно, теперь уже от его слов.

— А это тут каким боком?

— Ну, ты же обиделась на их замечание. И, по твоей логике, я в этом виноват. Хотя, по правде, у тебя действительно есть лишний вес. Ты же не будешь отрицать очевидное?

Миша, подавшись вперед, похлопывает меня по коленке.

— Ты сейчас серьезно?

— Люсь, — устало тянет он, — я просто говорю как есть. Ты сама постоянно жалуешься, что хочешь похудеть. Кто виноват в том, что у тебя не получается? Вон, моя одноклассница недавно двадцать килограммов сбросила за полгода. А ты только отговорки ищешь.

Глаза наполняются непрошеными слезами. В эту секунду мне ужасно хочется скандалить. Потому что не Мише меня судить. Он живет в квартире, которую оплачиваю я. Он ест продукты, которые покупаю я. Ему я напоминаю, где лежат чистые носки. Он может неделями выбирать «новый вектор развития», но не способен купить батон без напоминания.

Но я нахожу в себе силы промолчать. Только произношу негромко:

— Дело не в лишнем весе. Я так обрадовалась, что ты хоть раз обо мне позаботился, а это оказалось ложью.

— Так если тебе понравился букет, зачем ты его отдала? — фыркает Миша, не чувствуя, как близка я к закипанию.

Вот-вот, и сорвет тормоза.

— Это чужой букет.

— Да какая разница? — он переводит взгляд на телевизор и берет в руки джойстик. — Проблемы ты сама себе создаешь. А виноват я. Класс.

Я ухожу на кухню, где неслышно реву. Намываю посуду – и хлюпаю носом.

Миша вечно чем-то недоволен. То курица сухая. То суп какой-то пресный. По правде, мы часто ругаемся. Из-за его работы и вечного безденежья. Из-за моего веса. Из-за того, что я слишком драматизирую.

И каждый раз я первая иду мириться.

Потому что думаю: ну а как ещё?

Кто захочет встречаться с женщиной пятьдесят шестого размера, впереди которой бежит её страх одиночества?

Сколько себя помню, я никогда не выбирала гордость. С юности запомнила: надо держаться за то, что есть; нельзя выпендриваться; не нужно требовать лишнего. Цени то, что имеешь, и будь благодарна за малое.

— Люсь, ну чего ты начинаешь? — Миша заходит на кухню и прижимает меня к себе.

Я не отвечаю, продолжая с остервенением намывать тарелку из-под пельменей.

Потому что если сейчас открою рот, то закачу скандал, после которого уже ничего нельзя будет вернуть назад.

Глава 4

Утром я прихожу одной из первых в клинику, наравне с уборщицами. Чтобы пересидеть в тишине, выпить недурственный латте из кофемашины, подготовиться к долгому дню.

Выгляжу я так себе. Спала плохо, часто просыпалась. Поэтому глаза опухли, и меня наполняет вязкая тяжесть. Миша как всегда сладенько дрых, когда я собиралась. В нем даже ничего не екнуло из-за нашей вчерашней ссоры. Мог бы хоть завтрак приготовить или предложить подвезти до работы.

Но зачем? Всепрощающая Люда и так схавает и не подавится.

А вот меня грызет разочарование. Как будто упускаю всё хорошее. Размениваюсь на сомнительные отношения, тщетно пытаюсь похудеть. Только жизнь проходит мимо. Я не молодею.

С тяжелым вздохом открываю кабинет.

Откуда это здесь?!

На моём подоконнике снова стоит он.

Огромный, благоухающий букет ландышей. В той самой великолепной вазе из приемной генерального. Уже не столь свежий, как вчера, но до сих пор вполне себе презентабельный.

Я тру глаза кулаками. Вдруг мне показалось? Не выспалась, вот и мерещится всякое. Раньше за собой галлюцинаций не наблюдала, но, говорят, ландыши вообще ядовитые цветы. Кто знает, вдруг они вызывают бред на вторые сутки.

Нет, букет на месте. Пахнет ещё вкуснее, чем вчера.

— Что за чушь… откуда…

До меня доходит почти сразу: видимо, Журавлев решил вернуть сирой работнице цветы. Мол, что с ней взять, с убогой, а его зарплаты хватит и на новенький букетик. Пусть эта дурында хоть порадуется разочек.

Меня распирает от злости, чистой как медицинский спирт.

Значит, решили надо мной поиздеваться? Цветы обратно подкидывают?!

Я хватаю вазу и тащу её назад в приемную. В коридоре умопомрачительно пахнет кофе, но мне уже не нужны никакие доппинги. Я взбодрилась так, словно с утра пробежала стометровку раз пять туда-обратно.

Марины на сторожевом посту нет. Что ж, это облегчает задачу. Не придется объясняться или напрашиваться к Журавлеву. Можно сразу идти к источнику проблем.

Я стучу и, не дожидаясь ответа, вваливаюсь в кабинет Ильи Андреевича с ландышами в обнимку. Несмотря на ранний час, директор на месте — восседает за столом, постукивая ручкой по подлокотнику кресла. На нем сегодня белая рубашка и темно-зеленый галстук.

А кабинет у него — закачаешься! Роскошь в чистом виде. Такой огромный, что мою квартиру запихать можно. Мебель из темной древесины, стены увешаны картинами.

— Людмила Валерьевна? Вам чем-то помочь? — тактично спрашивает Журавлев.

Надо же, выучил мое отчество. Наверное, решил ознакомиться с досье человека, который утащил у него из-под носа цветы.

Я ставлю вазу на край его стола.

— Это ваше.

Он морщится.

— Нет, не мое.

— В каком смысле?! — я начинаю закипать. — Вчера вы утверждали, что это ваш букет. Который вы заказали для Людмилы Владимировны!

— Обознался, — улыбается Журавлев.

В этот момент я замечаю движение в углу. У стеллажа с папками стоит Марина, случайный свидетель моей вспышки гнева. Секретарь бледнеет, стоит мне встретиться с ней взглядом.

— Я позову вас чуть позже, — мягко произносит Илья Андреевич, обращаясь к Марине.

Та вздрагивает.

— Да… я пошла… а то дел много… всяких, — невпопад отвечает она и буквально вылетает из кабинета.

Дверь захлопывается за её спиной, оставляя нас в оглушительной тишине.

— Садитесь, — предлагает генеральный.

Но я мотаю головой.

— Объясните мне, что происходит. Вчера я отдала цветы вашему секретарю. А сегодня они снова оказались у меня на подоконнике.

Он складывает пальцы в замок.

— Поймите, я не скрываю своего интереса к Людмиле Владимировне, — голос его звучит сухо, совсем не как у мужчины, который говорит о любимой женщине. — Но и не стремлюсь афишировать его.

Меня будто окатывает холодной водой. Значит, у них всё-таки тайный служебный роман. А я, по всей видимости, разнесла новость о нем вместе с ландышами, с которыми носилась туда-сюда как умалишенная.

— Про адресата букета я сказал вам только потому, что увидел, как вы его пытаетесь унести, — продолжает Журавлев холодным тоном. — Теперь же о ландышах знает вся клиника, как и о записке, которая к ним прилагалась. Как вы думаете, уместно ли, если генеральный директор «подкатит» к главбуху? Не очень. А если одна из работниц клиники просто ошиблась и отдала свои цветы, не разобравшись в ситуации?

Стыд накрывает меня липкой волной. Он прав. Я поступила как дурочка.

— Подскажу: второй вариант куда приемлемее, — заканчивает мужчина, прикрыв веки. — Поэтому я попросил Марину вернуть цветы обратно вам. Поверьте, моей зарплаты хватит на новый букет для Люды.

— Я не хотела, — слова застревают в горле костью, и я долго кашляю, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. — Простите, что навела шума. Я действительно не хотела вмешиваться в вашу личную жизнь.

— Людмила Валерьевна, — отвечает Журавлев мягче, — не переживайте. Как-никак, вы тоже заслужили ландыши. За хорошую работу, за довольных клиентов и за умение отстоять свое в любой ситуации. Звучит как тост, не правда ли? В общем, будем считать, что вам они и предназначались.

Я опускаю глаза в пол. Щеки заливает предательской краской. Не умею скрывать эмоции, и это главный мой недостаток, наравне с лишним весом.

— Вы ведь не уволите меня?

Илья Андреевич скептически изгибает левую бровь.

— А должен?

— Я же устроила цирк. И вчера в бухгалтерии… — чувствую, как от волнения начинаю глотать окончания слов.

В уголках его губ на долю секунды мелькает тень улыбки. Неужели наш генеральный директор ведет себя как обычный человек? Который может по-человечески улыбаться? Даже не верится.

— Ну-у, — задумчиво произносит Журавлев, — зато вы определенно сделали жизнь клиники чуточку веселее.

Я не знаю, это плюс или минус. Больше похоже на камень в мой огород. Но не увольняют – и на том спасибо.

— Я не хотела…

— Вы уже говорили. Я вам верю, не расстраивайтесь.

Между нами повисает на удивление теплая пауза. Что ж, самое время забрать многострадальные ландыши и уйти к себе. Скоро подойдет первая клиентка. Откланявшись, я сбегаю из кабинета директора.

И в приемной сталкиваюсь лоб в лоб с Людмилой Владимировной. Она о чем-то щебетала с Мариной у её стола, а теперь взирает на меня насмешливо и даже чуточку надменно. Так, должно быть, раньше барин поглядывал на крепостного крестьянина, что пришел к нему бить челом.

— О, какие люди… — голос главбуха напитывается ядом. — И ландыши. Вы всё носитесь с ними, милочка?

Значит, всё-таки не показалось. Пассия генерального неприкрыто насмехается надо мной.

От переживаний и неожиданности у меня пересыхает в горле, и язвительный ответ (да вообще хоть какой-либо ответ) никак не рождается. Я мычу что-то невразумительное — и выпадаю в коридор.

Эх, утро ещё не началось, а настроение уже испорчено.

***

Если коротко: второй день проходит мимо меня. Во мне точно поселился беспокойный муравейник. Снаружи ничего необычного, но мысли скачут туда-сюда, взад-вперед. Как заноза попала в палец — и не вытащить.

Даже из кабинета стараюсь не выходить, потому что ловлю на себе взгляды коллег. Может, мне только кажется. Но после утренней сцены я становлюсь параноиком и повсюду вижу обсуждения и осуждение.

Работа спасает ненадолго. Пока руки заняты — мысли ненадолго замолкают. Но стоит очередной клиентке уйти, как в голове снова всплывают утренние слова, насмешка Людмилы Владимировны и разговор с Журавлевым. Я сотню раз проматываю каждое сказанное слово и гадаю: а может, нужно было ответить вот так, а может, не следовало реагировать так бурно.

Да только какой в этом смысл? Жизнь не приемлет сослагательных наклонений.

К вечеру я настолько вымотана морально, будто разгрузила несколько вагонов угля голыми руками.

С последней клиенткой мы немного задержались. В других кабинетах давно гаснет свет. Кто-то, конечно, засиживается допоздна – но в основном это врачи, например, пластические хирурги, которые могут до ночи изучать анализы пациентов и планировать операцию. Я решаю тоже задержаться. Острой необходимости нет, но давно не перебирала карточки. Думаете, откуда взялась бумажная волокита, если я не имею дела напрямую с медициной?

Ха, если трудишься в элитной клинике – бумажки настигнут даже простого косметолога вроде меня.

Лишние несколько часов вне дома кажутся безопаснее, чем возвращение к Мише. Не хочу его видеть. Особенно после того, как он вчера непрозрачно намекал: ты сама виновата в том, что толстая, а обвиняешь кого-то другого. Хотя дело ведь было не в моем весе. Но Миша замечательным образом переключил фокус внимания со своего обмана на мои габариты.

Я, конечно, сказала, что простила его – но обида до сих пор сильна.

В общем, на работе засиживаюсь до победного. Но ближе к десяти часам заниматься уже решительно нечем. Ладно, сбегаю «по маленькому» – и можно выдвигаться домой.

Туалет в нашем крыле оказывается закрыт. На двери висит табличка: «Приносим свои извинения, временно не работает». Вот и когда ее повесили? В последний раз, часа в четыре дня, всё было открыто.

С одной стороны, так лень идти к ближайшему туалету – в административную часть этажа. С другой, три выпитые чашки чая напоминают о себе тяжестью внизу живота. Не дотерплю до дома.

Поэтому я бреду по пустым коридорам. Свет приглушен. Стараюсь не шуметь, но шаги в мягких резиновых тапочках звучат слишком громко в этой абсолютной тишине.

Сделав всё необходимое, я возвращаюсь обратно и почти сворачиваю к своему крылу, когда слышу подозрительный шум из кабинета нашего главбуха. Звук глухой, приглушенный, но вполне узнаваемый: вздохи, шорохи, постанывания и ритмичные удары чего-то – или кого-то?! – о столешницу.

Я мысленно отмахиваюсь от возникших перед глазами образом. Журавлев и Зайцева, прям-таки мезальянс в мире живой природы. Ну их. Пусть развлекаются. Люди взрослые, а время позднее. Никому не мешают, кабинет опять же закрыт. Сомнительная романтика, но кто я такая, чтобы осуждать влюбленных голубков.

Собираюсь пройти мимо, максимально тихо и незаметно.

И именно в этот момент дверь распахивается. Из кабинета буквально вываливается Людмила Владимировна. Она полуобнажена. Нет, на ней имеется одежда, но юбка перекошена, а блузка застегнута вкривь-вкось только на две пуговицы. Волосы главбуха растрепаны, и помада на губах смазана. Женщина тихонько хихикает, обращаясь вглубь кабинета:

— Сейчас умоюсь и вернусь!

И тут её взгляд утыкается в меня. Хихиканье обрывается, а лицо вытягивается, становясь некрасивым, желчным.

— А ты что тут делаешь? — возмущенно шипит она, моментально переходя в боевой режим и поправляя на себе одежку.

Я инстинктивно поднимаю руки, словно сдаюсь.

— Да не переживайте, я же знаю про вас с Журавлевым, — начинаю я и вдруг осекаюсь.

Потому что за её спиной, в полутемном кабинете, стоит вовсе не наш могучий и великолепный генеральный, на которого я и сама втайне пускала слюнки. Нет, там Сергей Павлович. Финансовый директор, с которым Людмила Владимировна вчера уплетала конфетки в середине рабочего дня.

Вид у него поначалу довольный и слегка взмыленный, а после — откровенно враждебный. За неимением рубашки галстук болтается на голой шее.

Мы изучает друг друга с явной опаской.

Людмила Владимировна меняется на глазах.

Ещё секунду назад она была вся такая нежная и мягкая, а теперь — деловая леди. Как будто кто-то щелкнул невидимым тумблером. Плечи расправляются, и тон становится жестким.

— Людмила Валерьевна, вы неправильно всё поняли.

— Я надеюсь, ты не станешь трепаться о нашем маленьком секрете? — добавляет Сергей Павлович мрачно. — А иначе…

Я ощущаю себя нелепым статистом, который случайно зашел не в ту дверь и попал на спектакль, не предназначавшийся для его глаз.

— Сережа, успокойся! Людмила Валерьевна, не пугайтесь. Мы засиделись с отчетами, — продолжает главбух торопливо. — Очень сложный квартал выдался. Цифры не сходились, ещё и налоговая давила, сроки поджимали. Пришлось задержаться.

Ну да, ну да. Интересно, это такая новая методика сверки баланса? Через физическое взаимодействие с активами?

Зато смотрите-ка. Я сразу стала Людмилой Валерьевной, а не толстухой. Какой карьерный рост. Замечательно же.

Я опускаю глаза в пол, чтобы скрыть саркастическую ухмылку.

— Понимаю вас прекрасно, — отвечаю сдержанно. — Отчеты — дело ответственное.

Сергей Павлович делает шаг в мою сторону и улыбается той самой улыбкой, с которой обычно уговаривают подписать сомнительный договор. Улыбка это выходит не столько дружелюбной, сколько клейкой. Мне неприятно даже смотреть на него. Но финансовый директор тоже начинает изображать, будто ничего такого не произошло:

— Вы же понимаете, как важна конфиденциальность в таких вопросах.

Да уж. Вы бы в одних трусах-то не бегали, коль так переживаете о конфиденциальности. А то как-то нехорошо получается. Я, видимо, должна молчать и не трепаться, а что у нас главбух шастает в колготках по кафелю – это мелочи.

— Мы все одна команда, — добавляет он. — Зачем нам лишние пересуды?

Людмила Владимировна кивает энергично:

— Разумеется, мы очень ценим командный дух. И вашу деликатность тоже.

«Деликатность» — это, по всей видимости, когда ты делаешь вид, что увиденное не похоже на любовные игрища. Вообще ничего необычного. Все ж занимаются отчетностью в неглиже. Опять же, жарко стало, бывает.

Ну, в таком случае я просто чемпион по деликатному отношению к ситуации. Потому что никому рассказывать не планировала. Ну а зачем? Мне-то без разницы, с кем предается разврату главбух. Главное, чтоб зарплату платила вовремя.

— Вы хороший специалист, — продолжает Людмила с материнской лаской. — Мы давно думаем о расширении вашей нагрузки. Возможно, новые процедуры… более высокий прайс… другой процент отчислений…

Сергей Павлович подхватывает:

— А как насчет курсов повышения квалификации?! За счет клиники, разумеется.

— Да, освоите что-нибудь новенькое. Вы заслуживаете карьерного роста.

«Вот это поворот», — хмыкаю я мысленно. Ещё пять минут назад я была «толстухой, портящей имидж», а теперь — перспективный сотрудник.

Делаю лицо, в котором читается «ой, спасибо большое, я так тронута вашей заботой». Гримасу святой простоты мне приходится лепить усилием воли.

— Благодарю. Но вы не волнуйтесь. Я ничего такого не видела.

Они расслабляются одновременно. Сергей Павлович громко, со свистом выдыхает. Людмила Владимировна поправляет волосы.

— Мы на вас рассчитываем, — улыбается в полный рот зубов эта женщина, которую когда-то я считала образцом для подражания.

— Конечно, — отвечаю я. — Могу идти?

— Да-да, разумеется! Хорошего вечера, Людочка!

И от этого ее обращения меня натурально корежит.

Глава 5

По пути дома я начинаю терзаться сомнениями. Нет, первым моим решением было промолчать. Ибо не надо переходить дорогу директорату. Мое-то какое дело, кто и кому с кем изменяет? Правильно, никакого.

Но, если вдуматься, если отнестись к ситуации по-человечески…

Это ведь неправильно до жути.

Как бы я ни относилась к Журавлеву (по правде, до вчерашнего дня я никак к нему не относилась, ибо он был величиной недосягаемой), тот не заслуживает быть в неведении. Наш строгий, холодный, заносчивый босс тоже человек. Даже ему может быть больно. Тем более если он покупал ей ландыши. А она тут же изменила ему…

Тьфу!

Хорошо. Допустим, я собираюсь поделиться правдой с Журавлевым, только как мне её доказать?

Они ведь не будут ещё раз бегать полуголыми по коридорам специально для меня. Диктофонной записи нет, как нет и свидетелей или фотографий. Только мое слово против их. И, давайте будем откровенны, кто поверит какому-то косметологу, если она пытается идти против главного бухгалтера и финансового директора.

Я могла и вовсе разозлиться на обидные реплики в мой адрес и захотеть отомстить.

Короче говоря, веры мне нет.

А самое печальное… где-то в глубине их высказывания задевают меня, потому что они правдивы. Я действительно толстая. Я не из тех девушек, у кого плюс-сайз смотрится элегантно и стильно. Нет. У меня крупные бедра и узкий верх, выпирающий живот. Я стараюсь носить футболки «на вырост» (ну, на размер или два больше моего), чтобы они не впивались в тело.

И я ненавижу себя за это.

Но поделать ничего не могу.

Я бы хотела стать стройной, влезть ну хотя бы в сорок восьмой размер. Но вместо этого годами покупаю в кондитерской очередной кусочек тортика и обещаю «завтра точно заняться собой».

Дом встречает меня привычной тишиной. Миша играет в наушниках. Если прислушаться, то доносятся выстрелы и крики. На экране бегает какой-то брутальный мужик, который убивает зомби. Мой парень настолько занят, что даже не сразу замечает мое появление в комнате.

Впервые я не хочу ничего ему рассказывать. Обычно я делюсь с ним всем. Историями клиентов или сплетнями. Я вообще-то болтушка, когда рядом «свой» человек. Мне нужно проговорить вслух всё то, что скопилось за день.

Но сегодня нет никакого желания потрошить душу. Это моя тайна, пусть она ею и останется. Как будто если я скажу Мише, он сделает всё грязнее. Либо отмахнется («Да ладно, забей, тебе показалось»), либо найдет способ ткнуть меня в слабое место. А мне и без него хватает тычков.

— О, привет. Есть что-нибудь покушать? — спрашивает он мирным тоном.

Неужели даже не забеспокоился, где я шляюсь позже обычного? Время-то к полночи близится. Ему настолько плевать? Он хоть что-то ко мне испытывает? Или просто живет в моей квартире и питается за мой счет?

Когда он в последний раз делал мне комплимент или говорил о любви? Так и не вспомнить. О свиданиях — ресторан или хотя бы доставка роллов на дом — вообще молчу. Мы живем как семейная пара с двадцатилетним стажем. Без страсти или нежности.

Но я не рискну первой расстаться.

Потому что на подкорке сидит мысль, вбитая в меня с детства: да кому ты вообще нужна.

Тяжело вздохнув, я иду к холодильнику, чтобы накромсать Мише бутербродов.

***

Заведующая отделением косметологии, Ксения Борисовна, встречает меня едва ли не у входа в клинику. Клянусь, я едва переступила порог нашего просторного холла и поздоровалась с девочками на стойке информации, как она подлетает ко мне откуда-то из-за угла.

Ксения Борисовна всегда деловая, нетерпеливая. Её любимая фраза: «Родные, давайте быстрее!», даже в тех ситуациях, когда речь вообще не идет о скорости. В нее будто встроен моторчик. Ей нужно постоянно быть в движении. Но сейчас она останавливается в шаге от меня и мнется. Начинает мять край своей рубашки, перебирает бумаги в черной папке.

— Людочка… — начинает она и тотчас замолкает.

Мои пальцы холодеют, и внутренности перекручиваются. Будто лифт сорвался с троса и несется вниз с оглушительной скоростью. Я знаю этот извиняющийся взгляд и этот якобы расстроенный тон. Им не предлагают повышения. На самом деле, зав отделением просто неумело отыгрывает роль человека, которому жаль…

…жаль расставаться с неугодным сотрудником.

Я видела этот её образ, когда она увольняла других девочек, и он ужасен, будем честны. Ей не хватает искренности и человечности. Глаза пустые, смотрят куда-то сквозь. Теперь вот Ксения Борисовна пытается печально улыбаться, обращаясь ко мне:

— Людочка, — повторяет она. — Давай пройдем в мой кабинет? Выпьем кофе, пообщаемся? Я купила чудесные пирожные в пекарне по дороге сюда!

— Что вы хотите мне сказать? — ощетиниваюсь я, не собираясь никуда идти. — Внимательно слушаю, говорите здесь.

— Ты пойми… времена нынче такие тяжелые…

— Понимаю. И?

— Мы должны с тобой попрощаться.

***

Конечно, всё стало очевидным еще до того, как Ксения Борисовна закончила свою жалобную арию про тяжелые времена. Причина не в кризисе и не в оптимизации штата. Не в клиентках, которым я пришлась не по нраву.

Нет, моя вина только в том, что я стала неугодным свидетелем чужой страсти. Маленького человечка типа меня легче убрать, чем подкупить. Не буду мозолить глаза руководству, вот и проблема разрешится.

Я даже не особо удивляюсь, хотя во рту горчит от неприкрытой лжи Людмилы и её любовника. Не то, чтоб я всерьез рассчитывала на халявные курсы повышения квалификации или новые процедуры. Но надеялась, что они хотя бы не дойдут до моего увольнения.

Будем объективны, я работаю отлично. Клиентскую базу наращиваю, с обязанностями справляюсь на пять с плюсом. Ни единого замечания, даже была какая-то внутренняя грамота за безукоризненный труд в течение прошлого года.

— Родная моя, — начальница вздыхает так, будто выгоняют не меня, а её. — Ты пойми правильно. Решение далось непросто.

Она поправляет очки, перекладывает папку из руки в руку. Вся такая идеальная, как с официальной фотографии на сайте клиники.

— Кому далось непросто? — спрашиваю я язвительно. — Вам?

Начальница вновь издает тяжкий вздох.

— Руководству. Мы выплатим тебе компенсацию. Всё как полагается по закону. Даже больше. Нам очень жаль.

— А если я откажусь? — скрещиваю руки на груди.

Конечно, если уж меня гонят прочь — я уйду. Не из тех людей, кто до последнего держится за место. Ясно же, что коль хотят уволить — повод найдут. Прикопаются к качеству оказываемых услуг, пришлют парочку тайных клиенток. Со всеми невозможно отработать по регламенту. Где-нибудь проколюсь.

Но должна же хотя бы заартачиться. Хоть ради приличия.

— Ну, зачем ты так? Не отказывайся от денег, — она заламывает руки. — И еще. Отрабатывать две недели не нужно. Можешь уйти сегодня. Отдохни дома, поищи новое место. Твоих клиентов распределим. Оля возьмет часть, новенькая сотрудница — оставшихся.

— У вас уже и новая кандидатка на мое кресло имеется?

— Нет… то есть да… Мы рассматриваем одну девочку.

— А как же «тяжелые времена, нужно сократить штат»? — ухмыляюсь.

Поняв, что прокололась, Ксения Борисовна стремительно бледнеет.

— Людочка, — снова начинает причитать начальница, — ты уж пойми, мы не можем тебя оставить.

Как будто я — старый диван, который перестал вписываться в интерьер.

Ох уж эти горе-любовники, зла на них не хватает. Наобещали мне курсы и премии, а сами решили по-быстрому избавиться от неудобной свидетельницы.

— Мы хотим расстаться по-доброму, — трындит женщина. — Ты хорошая девочка. Просто так складываются обстоятельства. Так что, я подготовлю документики?

— Готовьте, — милостиво разрешаю я и, отодвинув Ксению Борисовну, иду к кабинету главбуха.

Дверь у той закрыта на ключ. Я несколько раз стучусь, да только без толку. Проходящая мимо девочка из бухгалтерии говорит:

— Людмила Владимировна приболела. Взяла день за свой счет. Приходите завтра.

Завтра меня здесь уже не будет.

— М-м-м, как вовремя, — ворчу я, пнув дверь ногой.

— Ей ночью плохо стало, — отвечает девушка со вздохом.

— Подскажите, а где найти Сергея Павловича?

— Его тоже нет. На встрече.

На какой встрече, интересно? По обмену отчетами голышом?

Злость выплескивается наружу, хотя я и понимаю, что бедная служащая неповинна в моих проблемах. Но как же бесит, что меня попросту вычеркнули! Как будто отработала свое, и свободна! Проваливай, Люда, никому ты нафиг не нужна.

Я танком пру в приемную генерального, мысленно заготавливая монолог. Обличительную речь, в которой не просто сдам этих трусов-любовников, но и детально опишу увиденное. Пожалуй, начну с: «Какого черта тут происходит…»

А дальше — по ходу действия определимся.

Только вот сидящая цербером перед дверью босса Марина поднимает на меня ленивый взгляд. Сегодня её осанка ещё прямее обычного. Губы сжаты в тонкую линию.

— Мне нужно к Илье Андреевичу.

— Он занят, — отвечает она.

— Это очень срочно.

— Простите, но он просил не пускать вас. Ваши документы будут подписаны начальником службы персонала.

А, значит, про мой уход уже всем доложили. Хотя чему я удивляюсь. Марина и Людмила явно общались, вчера так точно мило чирикали. Наверняка главный бухгалтер и попросила не пускать «эту умалишенную толстуху» к генеральному.

— По какой причине я не могу войти? — спрашиваю я.

— Мне не поручено объяснять. Поймите, я и не обязана отчитываться перед вами. Вы представляете, КТО такой Илья Андреевич? Вообще чудо, что он хоть единожды с вами заговорил.

Разумеется, я и сама считала Журавлева почти что богом. Недоступным для простых смертных. И за последние дни неоднократно переступила все возможные границы, отбирая его ландыши и врываясь к нему в кабинет.

Но я ведь хочу как лучше. Рассказать ему правду. Уберечь от ошибки.

Пф-ф, как сложно.

Ладно-ладно. Не очень-то и нужна мне эта личная встреча.

Я возвращаюсь в пока ещё свой кабинет.

Сажусь за компьютер. На секунду меня охватывает паника. Знаете, это чувство, когда ты вроде поступаешь правильно, но что-то зудит: «Не надо так делать, одумайся, что скажут люди?»

Но затем я осекаю себя. А не плевать ли мне на общественное мнение тех, кто уволил меня одним днем? Пусть подавятся своим бесценным недовольством. Хватит быть услужливой и всем пригожей.

Короче говоря, во мне кипит желание напоследок хоть что-то сделать. Потому открываю корпоративную почту и создаю новое письмо. Адресат? Разумеется, наш генеральный директор. Тема? «Личная информация». Без конкретики, но пусть так. Надежда у меня одна — что свою почту Журавлев читает сам.

Я некоторое время взираю на пустое поле в графе «Содержание», надеясь, что текст появится сам по себе. К сожалению, чуда не происходит. Потому начинаю писать.

Без сомнений и скромности. И полуобнаженную Людмилу, и Сергея Павловича за её спиной, и их глупые отмазки про отчеты, которые они заполняют на ночь глядя. Так, еще добавлю, что мне-то всё равно, кто с кем спит. Но ситуация вышла некрасивая, и я пострадала ни за что. В конце добавляю с некоторым пафосом: «Я не требую ничего. Просто считаю, что вы должны знать правду».

Теперь нажимаю «Отправить».

Письмо висит пару секунд, курсор крутится. А потом на экране всплывает мерзопакостное уведомление: «Сообщение не может быть доставлено».

Как так?

Обновляю страницу, отправляю еще раз. Опять не может быть доставлено. А если написать с нуля? Не может. Да что за бред?! Ладно, попробую отправить на общий адрес приемной.

Выдает такую же ошибку.

— Они что, и почту мне обрубили?! — вырывается у меня.

Как оперативно. Позаботились.

Вот теперь мне становится неприятно. Конечно, вся эта ситуация изначально попахивала дурно, но пока я видела варианты решения – мне хотелось действовать. А сейчас стало понятно: да это же бессмысленно, просто пустая трата времени. Не караулить же Журавлева у входа в клинику днями напролет, дабы сообщить ему печальную правду.

Нет, так я, конечно, поступать не собираюсь. Свое время дороже чьих-то интрижек. А вот клинику хочется наказать. Например, натравить на неё комиссию по трудовым спорам. А что, уволили одним днем, без каких-либо заявлений, без выплаты компенсации. Нарушение прав работника налицо. Я хоть и не юрист по образованию, но тут много ума не надо.

Чего это я должна кому-то уступать, быть понимающей и услужливой? Об меня топчут ноги.

Разумеется, возвращаться работать сюда я не намерена, не с таким руководством, но пусть их, что называется, нагнут. В общем, да, надо забрать документы и пойти писать жалобу.

И всё-таки я собираю вещи аккуратно, как будто кто-то может сделать мне замечание за небрежность. Ландыши стоят на подоконнике, чуть поникшие, но всё дурманно пахнущие. И что с ними сделать? Оставить тут? Выбросить?

Мне почему-то жалко.

— Ну что, поедем отсюда? — тихо спрашиваю я, будто цветы способны ответить.

Они, конечно же, молчат. Но я упаковываю стебли в пакет, забираю вещички — и покидаю кабинет. Трудовая книжка уже подготовлена. Последнюю зарплату обещают перевести на карту к вечеру.

Ну, что ж. Пусть переводят.

Ну и чем заняться, когда у тебя пакет вещей и букет ландышей? Разумеется, надо ехать домой. Время — обеденное. Обычно в этот час я только успеваю проглотить салат между клиентками. Сегодня же смогу покушать как нормальный человек, первым, вторым и даже компотом.

Интересно, как отреагирует Миша на мое увольнение? Наверное, скажет, что они могут катиться лесом. И что я найду место лучше, и что они потеряли отличного сотрудника. Пусть у моего парня хватает недостатков, но он всегда умел поддерживать в трудной ситуации.

Захожу в квартиру. Ставлю ландыши у порога и тут…

…замечаю на коврике чужие туфли. Я в принципе не ношу обувь на каблуке, поэтому без вариантов: они принадлежат какой-то другой женщине. Да ещё и бренд известный, недешевый. Я бы даже сказала: астрономический дорогой. Я такой себе не позволю.

У нас гости?

Первый мой порыв — позвать Мишу. Громко крикнуть, мол, я дома, ау, ты где, любимый?! Так сказать, заявить права на своего мужчину. Знаю, это глупо. Но наличие непонятной женщины у нас дома без моего ведома почему-то раздражает и заставляет стать собственницей.

Но затем до меня доносится женский смех. Такой задорный, искренний. И в груди поселяется глухое чувство тревоги. Ещё необъяснимое, оно накатывает волнами, заставляет собраться. Передумав шуметь, я аккуратно стягиваю кроссовки и на цыпочках иду на звук. Мой парень стоит на кухне и накладывает в тарелку неизвестной мне девушке второе. Куриную котлету и пюре. А она с аппетитом поглощает суп, сидя за столом.

Мой суп.

Мою котлету. С моим пюре.

Это всё готовила я! Для себя и Миши, а не для кормежки нуждающихся, у которых обувь стоит как моя месячная зарплата.

В узкую щелку плохо видно, но я всматриваюсь до рези в глазах.

— Да ну тебя! — хихикает девушка, пихая Мишу в бок. — Скажешь тоже!

Начало их разговора я не слышала, а потому остается только догадываться, о чем мой молодой человек говорил своей спутнице. Впрочем, та быстро переводит тему, отставляя пустую тарелку из-под ступа.

— Кстати, твоя жиртрестка неплохо готовит. Борщ улетный. Котлетки тоже вроде норм.

Слово ударяет под дых. Оно звучит куда обиднее, чем «толстуха» из уст финансового директора. Потому что там меня обсуждали чужие люди, а тут — девушка-то чужая, а вот молодой человек мой.

Миша отвечает ей без возмущения:

— Она не моя. Ты же в курсе ситуации.

— Ой, опять ты про ситуацию…

— Я очень хочу быть с тобой, но Люда болеет. Не могу я её сейчас бросить. Это будет неправильно.

Чего-чего?!

Я в замешательстве, смеяться мне или плакать. Я точно ничем не болею. Разве что хронической доверчивостью. Но других болячек, которые помешали бы моему «заботливому» молодому человеку от меня уйти, в анамнезе нет.

— Ну, по факту-то ты живешь с ней, — ворчит девушка, не забывая хомячить мою еду.

— Но в моих мыслях только ты, — вздыхает Миша. — Кушай, зайчик.

Смотрите-ка, у нас и «кличка» одна на двоих. Только её он называет «зайчиком» ласково, с нежностью. А меня — таким тоном, как одолжение делает.

— И долго ты будешь с ней нянчиться?

— Нет, думаю, пара месяцев, и всё. У нее гормональная терапия кончится, и можно будет уходить. Я же не сволочь, чтобы свалить, когда человеку плохо. Ладно, ты доедай, посуду помою, и пойдем, гляну, что у тебя со стиралкой.

Даже не знаю, что удивляет меня больше: что Миша водит днем любовницу в нашу квартиру или что он кормит её домашней едой. Не ресторанными блюдами, даже не дешевыми бургерами, а тем, что я готовлю вечерами, после работы, уставшая как собака.

Он еще и стиральную машину ей собрался ремонтировать! Мой безрукий парень, неспособный даже лампочку вкрутить! Как много нового я узнала за несколько минут, аж диву даюсь.

Перед глазами словно кинокадры бегут сцены. Его вечные придирки, оправдания в духе «Я ищу себя» или «Потерпи чуть-чуть, и мы разбогатеем». Оказывается, он вешает лапшу на уши не только мне, но и вот этой красотке.

А она и рада ему верить. Вон, уплетает за обе щеки котлетку и поглаживает моего парня по ладони.

У них идиллия.

И я тут определенно лишняя.

Глава 6

Я не захожу на кухню и не устраиваю бурных сцен. Могла бы швырнуть им в лицо кастрюлей с борщом или оттаскать за волосы пассию моего парня (как звучит-то). Весовые категории у нас разные, в ней хорошо, если есть килограммов пятьдесят, я определенно выиграю в схватке.

Только какой в этом смысл?

Делаю несколько шагов задом. Сердце бьется оглушительно, и мне кажется, что сейчас я переполошу весь дом. Забираю ландыши, потому что оставить их — выдать свое присутствие.

И ухожу, тихонько прикрыв дверь.

Шок. Паника. Полное непринятие ситуации. Меня переполняют эмоции, захлестывают с головой. На лестничной площадке я долго пытаюсь отдышаться, опираясь на перила. Успокойся, Люда. Мир не рухнул. Ты жива, здорова. Просто за один день очистилась и от плохой работы, и от изменника-парня. Самое время порадоваться, разве нет?

Я лишилась всего, что держало меня на плаву, что помогало по утрам вставать с кровати. Пустота разрастается внутри, холодом опутывает внутренности. Мне уже не больно. Мне не грустно и не хочется рыдать.

Я выхожу из подъезда и поначалу порываюсь сбежать куда глаза глядят. У меня нет цели, есть только желание поскорее отсюда уйти. Но после вспоминаю фразу Миши: «Доедай, и пойдем». Зачем уходить, если можно остаться и посмотреть?

Вот такая я мазохистка, но заворачиваю за угол и начинаю подглядывать за собственным подъездом.

Я глубоко втягиваю воздух, медленно выдыхаю. Потом ещё раз. Сердце постепенно перестает колотиться с такой дикой скоростью, мысли утихают. Ко мне возвращается здравомыслие.

Всё-таки надо было разрыдаться. Или, наоборот, ворваться на кухню и устроить сцену с эффектным финалом. Например, обмакнуть эту девицу в сковороду с котлетами, а Мише надеть на голову тарелку из-под супа.

Нет, лучше подождать. Месть — это блюдо, которое подают холодным, и теперь я понимаю значение этой фразы со всей отчетливостью. Чего бы я добилась показательной сценой? Ну, разве что душу отвела. Но надо думать наперед.

Я стою долго, даже начинаю подмерзать, а дверь подъезда всё никак не открывается. Может, под «пойдем посмотрим твою стиралку» Миша имел в виду что-то типа «пойдем в спальню заниматься непристойностями на простынях моей толстой девушки, а потом уже гляну, что со стиральной машиной»? Фу-у-у, я представляю эту картинку и внезапно осознаю, что она скорее всего правдива.

Какой ужас.

Но вскоре мое терпение оказывается отблагодарено: Миша выходит первым, тянет за собой миловидную девицу. Я не хочу сравнивать себя с ней, но это получается как-то машинально. Она худенькая, даже тощая. Узкие плечи, длинные ноги. Джинсы сидят свободно, как на манекене. Она поправляет волосы и снова смеется. Сколько можно ржать по любому поводу?

Они ведь даже не скрываются, вон, держатся за ручку как голубки. А если кто-то из соседей их видел? Стыдоба какая. Люди знали, что Миша водит в квартиру чужих баб, улыбались мне, здоровались.

Мой несчастный парень, вынужденный жить с болеющей мною, совсем не похож на того, кого тяготит его жизнь.

Они не замечают меня. Я вжимаюсь в стену здания, но стою под таким углом, что выходя из подъезда, они и не увидят меня. Конечно, если специально не обернутся.

Миша что-то говорит ей. Она шутливо толкает его в плечо. Я смотрю им вслед, пока они не скрываются на парковке. Правильно, любимую женщину нужно катать на машине, которую Мише купили родители. Я-то что, я и сама с работы доеду. А вот её туфельки жалко.

Так, ну всё, можно осуществлять мою месть. Мне не хотелось закатывать истерик, потому что они бы ни к чему не привели. Миша бы еще и меня во всех грехах обвинил, как это делает всегда.

Действовать надо тоньше.

Я поднимаюсь обратно в квартиру, заглядываю на кухню. Прибрался, не обманул. Как он умудряется одновременно оставлять такой свинарник в комнате (даже сейчас стол усеян крошками от чипсов), и так прекрасно подчищать следы преступления там, где обитала его ненаглядная?

Некоторое время я собираюсь с мыслями.

— Ну что, Людмила Валерьевна, — говорю самой себе, — самое время помочь Мише с тобой расстаться?

А затем я достаю из шкафов его бесчисленные вещи: футболки, джинсы, трусы, которые я сама складывала аккуратными стопками. Зарядки, наушники, блокноты с «гениальными идеями проектов», так и не реализованными. Всё то, что он притащил ко мне и чем разжился за полтора года совместной жизни. Обувь тоже складываю по пакетам. Чипсы убираю в отдельный пакетик — мне чужого не нужно, куплю себе новую пачку.

А вот ноутбук не отдам, он куплен мной на мою зарплату, хоть чаще им и пользовался Миша. Приставку тоже оставлю. Не играю в нее, но это мой подарок ему на день рождения. Обойдется.

Внутри меня ничего не клокочет и не завывает. Нет никаких гаденьких ощущений.

Один звонок слесарю из управляющей компании – и через час во входную дверь врезают новые замки.

Расплатившись за работу со слесарем, я выношу пакеты в общий коридор, ставлю у нашей входной двери. И, оглядев эту импровизированную инсталляцию, довольно хмыкаю.

Выглядит чудесно. Теперь у Миши не будет поводов остаться с обузой в лице меня. Это сложно провернуть, когда ключ не подходит к замку, а вещи уже заботливо упакованы. Жаль, не знаю адрес его возлюбленной — отправила бы туда грузчиков. Раскошелилась бы в честь такого дела.

Я беру сумку, запираю квартиру новеньким ключом.

Теперь точно всё.

***

Поначалу я думала просто пройтись по торговому центру, возможно, обновить шмотки или прикупить косметики. Так сказать, начать жизнь с чистого листа. Но затем мой взгляд падает на вывеску ресторана японской кухни, мимо которого бесцельно иду.

Хм, я давно хотела сюда зайти, но всегда находила отговорки. То денег лишних нет, то времени не хватает, то Миша не мог, потому что вписался в очередной блудень (точнее – в важный проект). Сейчас вроде бы тоже не лучшее время (как минимум, у меня нет ни работы, ни особых накоплений на будущее), но сколько можно откладывать?

Решено, пообедаю тут. Всё равно и суп, и второе пришлось выбросить. Я к ним не притронусь после того, как их опробовала пассия Михаила.

Официантка — худенькая девочка азиатской внешности, одетая в подобие кимоно — подходит с блокнотом.

— Добрый день. Вам что-нибудь посоветовать?

— Нет-нет, спасибо, я определилась, — смущенно улыбаюсь и тыкаю на несколько позиций в меню.

Гулять так гулять!

Она записывает заказ, проговаривает его и уходит. А я захожу на сайт вакансий прямо с телефона. Выбор, конечно, впечатляет. Вот и чего я боялась? Зачем говорила, что нигде не найду такого места, как предыдущая клиника?

Да ничего подобного! Оказывается, за последние пару лет рынок косметологии неплохо так расширился. Я определенно не пропаду. Вон, только навскидку:

«Мастер красоты в премиальный салон».

«Косметолог с опытом от двух лет».

«Администратор в клинику эстетической медицины. Приятная внешность обязательна».

Последнее, правда, умиляет. Интересно, приятная — это сколько я должна весить в килограммах? Сомневаюсь, что под девяносто. В остальном-то всё неплохо. Я машинально поправляю прядь волос и поглядываю на себя в отражении оконного стекла. Лицо усталое, глаза припухшие, но вполне себе миловидная девушка.

Эх, мне бы сбросить хотя бы десяточку… тогда бы точно всем подошла…

Мой заказ давно принесли, и я даже успела разделаться с салатом и супом, когда телефон начинает истерично вибрировать. Ну, вибрирует-то он как обычно, но настойчиво, без пауз.

Я даже не сомневаюсь, кто звонит.

Миша. Видимо, закончил починку стиралки, вернулся домой и собирался уже разлечься на диване, дабы насладиться игрой в приставку, а тут такая оказия: ни дивана, ни приставки. Упс.

Мне не хочется ему отвечать. Раньше бы сердце сжалось: вдруг что-то случилось, вдруг ему плохо, вдруг он раскаивается. Я бы нашла сотню причин, чтобы поговорить с ним, войти в его положение. Но картинка той сушеной воблы, что поедала мой борщ и называла меня жиртресткой, до сих пор стоит перед глазами.

Поэтому никаких оправданий не приму.

Он звонит снова. И снова.

Я переворачиваю мобильный экраном вниз и делаю глоток чая. М-м-м, вкусный, восточный, с жасмином и пряностями.

Миша, сменив тактику, начинает забрасывать меня сообщениями в социальной сети:

«Люда, что происходит?»

«Ты с ума сошла?»

«Открой дверь, нам нужно поговорить!»

«Ты не имеешь права так поступать! Объяснись, что случилось???»

«Впусти меня в мою квартиру! Немедленно!»

Ой, сколько экспрессии, боюсь-боюсь. С каких это пор двушка, доставшаяся мне от бабушки, стала и его квартирой тоже? На каком таком основании? Он даже за воду или газ никогда не платил.

Я усмехаюсь. Вот так веришь человеку, заботишься о нем, а он не может от тебя уйти, потому что ты болеешь и проходишь курс какой-то там терапии. Хотя ты ничем не больна. Теперь вот квартиру себе присваивает.

Так что с ума я точно не сошла. Выставить пакеты с его шмотьем за порог — это как раз признак ясности мышления и самая здравая моя идея за сегодня.

Я снова возвращаюсь к вакансиям, листаю предложения, откликаясь на некоторые. Где-то требуют прислать резюме на почту. Такие я откладываю на потом. И вдруг меня осеняет. Мысль приходит внезапно, ударяет в затылок.

Ба-бам!

Точно!

Я ведь пыталась написать Журавлеву с корпоративной почты. Но мне её обрубили. А если написать с личной?

Как я не додумалась до этого сразу? Наверное, потому что вся та грязная ситуация с увольнением выбила меня из колеи.

Второй раз текст послания генеральному ложится не так гладко и не так едко. Без прежнего боевого задора. Но смысл остается неизменным. Медленно набираю адрес директора, проверив каждую букву — чтобы потом не оказалось, что я отправила свою исповедь какому-нибудь однофамильцу из финансистов.

Перед текстом добавляю короткую фразу: «Пишу с личной почты, так как доступ к корпоративной мне закрыли». Так сказать, заодно и наябедничаю.

Палец зависает над кнопкой «Отправить». Самое неприятное сейчас — увидеть автоматический ответ вроде: «Ваше письмо переслано секретарю». Или, ещё хуже будет, если Марина в принципе читает все письма первой и отдает Журавлеву только избранные. Тогда точно ничего не попишешь.

Письмо спокойненько уходит, без каких-либо уведомлений. Ну, дальше остается только ждать.

И тут телефон снова вибрирует.

От неожиданности я даже вздрагиваю. Неужели генеральный так быстро отреагировал? Или это Миша опять требует впустить его внутрь?

Нет. Уведомление от моего банка с пометкой о зачислении заработной платы. Ну-ка, ну-ка, на какую сумму меня ценит бывшее руководство? Где там обещанные миллионы?

Увидев эти самые «миллионы», я чувствую, как кровь приливает к лицу. Моя последняя зарплата в три раза меньше положенного. Ведь мне должны были отдать остаток за отработанный месяц, премию, а еще компенсацию за отпускные. О каких-то дополнительных суммах я уже молчу, хотя Ксения Борисовна и обмолвилась, что всё будет.

И вот когда ты рассчитывала получить как минимум двести тысяч, очень странно видеть на балансе всего шестьдесят.

Мне просто плюнули в лицо. Вот, значит, как: выгнали, закрыли все доступы, а теперь еще и деньгами обделили. Чтобы наверняка показать мое незавидное место.

— Вы издеваетесь? — спрашиваю я у телефона.

Вот если б мне заплатили в три раза больше, я бы, может, и нашла в себе силы простить этот клубок змей и не идти жаловаться. Но в три раза меньше – это ни в какие ворота не лезет.

Ладно, сейчас доем, соберусь с духом и поеду разбираться. А завтра точно отправлюсь в трудовую инспекцию, ибо наглость и глупость не должны поощряться.

Только вот телефон не собирается утихать, и я, не успев отложить его на стол, получаю ещё одно оповещение. Теперь с почты. Ответ от генерального.

ДА ЛАДНО?!

Он прочел! Увидел! Ур-р-ра!

Конечно, вполне возможно, что там написано что-то в духе: «Катись отсюда и не наговаривай на моего главного бухгалтера» — но мне хочется верить, что Илья Андреевич умеет рассуждать трезво.

Сердце предательски ускоряется, когда я открываю текст сообщения.

«Людмила, я хотел бы встретиться с вами и всё обсудить лично».

Почему-то мне понравился тон его сообщения. Никаких официальных оборотов или попыток намекнуть, что я рехнулась. Журавлев готов к диалогу. Ну а я как никогда согласна разговаривать.

Я набираю ответ неспешно, продумывая каждое слово, чтобы текст оставался строгим, но не грубой канцелярщиной.

«Илья Андреевич, я заеду к вам в офис через час. Как раз хотела прояснить кое-что по моей последней зарплате. Надеюсь, ваш секретарь пустит меня к вам в кабинет».

Ну, вроде получилось неплохо. Без истерики и без жалобного мычания, но с намеком: «Твоя курица меня сегодня уже выгнала, поэтому как-нибудь разберись с ней». Уф. Как тяжело общаться с генеральным, кто б знал! Даже если вас уже не связывают трудовые отношения, а всё равно обдумываешь каждое слово.

«Как цветы у него тырить, так ничего не волновало, а теперь прям засмущалась», — мрачно думаю я и тут же сама себя успокаиваю. Нет, цветы — это другое было. Случайность и нелепость. А сейчас я пытаюсь вести взвешенный разговор с небожителем.

Иногда нужно перестать быть удобной, чтобы тебя не считали пустым местом.

Что ж, Илья Андреевич. Поговорим.

***

К офису я подхожу пешком, хотя могла бы доехать на такси или автобусе. Но я сознательно решила пройтись, чтобы спланировать разговор с Журавлевым. Ветер треплет волосы, солнце выглядывает из-за туч.

Прислушавшись к себе, понимаю, что мое отношение изменилось. Ко всему. Вчера я до чертиков боялась, что меня уволят; это ж придется искать что-то новое, начинать с нуля. Сегодня — да и плевать, найду, вон сколько желающих взять к себе специалиста моего уровня. Вчера я до дрожи боялась потерять Мишу; потому что никому, кроме него, не нужна. Сегодня — а пускай катится, я и без него справлюсь.

Разумеется, меня немного колотит от волнения. Вдруг Журавлев скажет, что всё это — глупость? Вдруг выставит меня истеричкой?

Но я не позволяю себе раскиснуть.

— Забей, — прошу саму себя, входя в клинику. — Ты уже пережила и работу, и мужика. Генеральный — это вообще легкий уровень.

Поправляю куртку, поглядываю на себя в зеркало фойе. Хорошо выгляжу. Не пришибленно. Лицо чуть напряжено, зато подбородок гордо приподнят, и в глазах никаких сомнений. Да, королева может быть и пятьдесят шестого размера.

Марины в приемной нет, компьютер выключен, стол прибран. Опа, интересно. Журавлев решил, что проще отправить ее домой пораньше, чем просить впустить меня?

Стучусь перед тем, как войти. Илья Андреевич стоит у окна. Ну, хоть не изображает бурную занятость. Он оборачивается и, кивнув, говорит коротко:

— Проходите.

Я сажусь только после того, как он жестом показывает на свободный стул. Сердце бьется заполошно, ему не хватает в груди места. Под тяжелым взглядом босса я начинаю мяться как школьница, которую застукали за тем, что она изрисовала стены туалета.

— Так вот, насчет моего сообщения… — прокашливаюсь я. — Могу описать детально, чтобы у вас не сложилось ощущения, что я обманываю.

— Охотно послушаю.

Собственно, я повторяю историю в красках, уже не так по-военному точно, как в переписке. Про Людмилу Владимировну в состоянии, далеком от бухгалтерской строгости. Про Сергея Павловича, натягивающего рубашку на голый торс. Про их попытки убедить меня, что они засиделись за отчетами до ночи.

Лицо Журавлева не меняется, только в уголках глаз появляется напряжение. Непонятно, о чем он размышляет, да и вообще верит ли хоть одному моему слову.

— Вы, наверное, думаете, что я всё придумала от обиды. Или желая отомстить за увольнение…

Директор медленно выдыхает.

— Нет. Я так не думаю. Напротив, я считаю, что вы поступили правильно, не смолчав. И в особенности я благодарен за то, что вы нашли способ донести это до меня лично. Подозреваю, с этим были сложности.

Слово «благодарен» звучит неожиданно, даже чужеродно. Я на секунду теряюсь, не ожидая такой прямоты. Мой пыл давно угас, и теперь хочется по привычке съежиться, стать незаметной. С моими-то габаритами, ну-ну.

— Что касается вашего увольнения, — добавляет он, подходя к столу и опираясь ладонями на его край. — Вас не могли уволить без официального приказа. А я его не подписывал.

— Это, конечно, так. Но мне указали на дверь, даже вон, выплатили расчет, в три раза меньше положенного, — возражаю я. — Впрочем, я намерена обращаться в трудовую инспекцию для восстановления своих прав.

— Правильная позиция, — не спорит генеральный, а мне чудится в его тоне улыбка. — Но формально вы всё ещё сотрудник клиники, и я призываю вас им и остаться.

Я чувствую, как внутри снова поднимается волна — только на этот раз не унижения, а возмущения. Это что, он мне в лоб говорит, что надо сделать вид, будто ничего не произошло? Проглотила и дальше топай обслуживать клиенток?

— Я не собираюсь здесь работать.

Он слегка склоняет голову, будто признает мое право на гордость.

— Вас сложно осудить, и всё же...

— Исключено. Илья Андреевич, вы уж извините, но меня так измазали помоями, что уже не отмыться.

Некоторое время мы молчим.

— Если честно, я не просто предлагаю вам вернуться на работу. Я бы хотел попросить вас о помощи, — едва заметно улыбается Журавлев.

— Простите?

— Мы с Людмилой некоторое время тайно встречались, у меня были на нее серьезные планы, — объясняется он. — Теперь интересно, кому из нас она изменяла? Мне или Сергею?

— Так просто бросьте ее, увольте, и дело с концом. Вам что, заняться нечем?

— Мне хочется отомстить, — хмыкает Журавлев.

И, наверное, ещё вчера я бы назвала его чокнутым и посоветовала бы обратиться к врачу. Но теперь понимающе киваю. Сегодня я как никто другой представляю, что испытывает обманутая вторая половинка.

Должно быть, неприятно, когда ты любишь женщину, ландыши вон ей даришь красивущие, а она с первым встречным-поперечным кувыркается по вечерам, не отходя далеко от офиса.

— И чего вы придумали?

— Ну, для начала сделаем вид, что никто вас не увольнял. А дальше — есть несколько идей, — и внезапно он подмигивает мне.

— Ну а если ваш план провалится?

Он смотрит мне прямо в глаза. Гипнотизирующий такой взгляд, засасывающий. Невозможно оторваться.

— Тогда я буду отвечать за последствия. Но, поверьте, мне не нравится, когда меня выставляют дураком. Кроме того, вы тоже сможете отомстить тем, кто решил от вас избавиться. Я не буду препятствовать, наоборот, всячески посодействую.

Я неожиданно понимаю, что сейчас мы по одну сторону баррикад. Не начальник и подчиненная, но люди, которых предали.

— А что будет с моей зарплатой? — спрашиваю я, возвращаясь к более приземленным вопросам.

Журавлев открыто улыбается.

— Это как раз первое, что мы обсудим с бухгалтерией.

Я откидываюсь на спинку стула и выдыхаю. Внутри уже нет той растерянности, что наполняла меня утром. Есть только азарт.

— Допустим, я согласна вас выслушать.

— Тогда приступим.

Глава 7

Домой я возвращаюсь с плохо скрытым предвкушением. Конечно же, Миша оборвал мне телефон. Но пару часов назад его пыл угас — и мне интересно, он мирно дрыхнет на горе своих вещей в коридорчике? Или попросился к соседке, переждать бурю?

Ответ оказывается куда прозаичнее: Мишаня забрал свое шмотье и куда-то слинял. Подозреваю, что к своей тощей красотке-любительнице борщей. Представляю, как он тащит к ней пакеты, как неловко объясняется, мол, «эта жирная дура меня запарила, я не выдержал и уехал». Он же не сможет признать, что его выгнали. Нет, ушел сам. Как большой мальчик.

А она, эта стерва, худая как стебель сельдерея, наверняка охает и ахает, встречает его с улыбкой, кормит ужином. Скорее всего, чем-то простым, раз уж мой борщ для нее — это нечто запредельно вкусное. Но какая разница? Кормит же. А Мишка наяривает, хвалит.

И почему-то меня распирает не злость, а веселье. Становится так смешно, так радостно, будто случилось что-то прекрасное. Словно стянула с себя девяносто лишних килограммов и отбросила в угол. Дышать стало проще.

Может, так оно и есть. Я ведь освободилась от нахлебника-парня. Пусть теперь он выносит мозги кому-нибудь другому и обещает «вот-вот устроиться на работу». Пусть своей худощавой любовнице вещает про нежелание пахать на дядю. Пусть она стирает его трусы и покупает носки.

Не ужинаю, нет желания. Зато прибираюсь, умываюсь, долго валяюсь в ванной.

А ночью никак не могу уснуть. Мои мысли крутятся вокруг мужчины. Только вот не вокруг Миши. Нет, всё гораздо хуже.

Потому что думаю я о Журавлеве. О его уверенности. О его улыбках и подмигивании, таком мальчишеском и простом. О том, что даже недоступный простым смертным генеральный директор может улыбаться или переживать.

Согласившись помочь ему, я ведь обрела защитника в лице главного человека клиники. Забавно. Никогда не понимала девушек, которые работают под чьим-то покровительством. Всегда всего хотела добиваться сама, упорством и трудом. А тут…

Хотя о чем я. Мы ведь заключили сделку только на время, не навсегда. Он – чтобы отомстить и докопаться до правды. Я – чтобы восстановить справедливость и доказать, что меня нельзя просто вычеркнуть из списка сотрудников.

Поэтому полноценное покровительство мне не светит. Но даже такое, временное, меня устраивает.

Утренние сборы проходят легко и непринужденно. Я выбираю платье, которое подчеркивает талию — насколько это вообще возможно, — наношу легкий макияж. Долго кручусь перед зеркалом, чего давно за собой не замечала. Не любитель любоваться. Было б чем. Когда в тебе несколько лишних размеров, то особо не покрасуешься.

Но сегодня настроение совсем иное.

Я даже подмигиваю своему отражению. И думаю, а не записаться ли мне в спортивный клуб? Ну, так, чисто ради здоровья. Раз уж с весом ничего не сделаешь.

В общем, в клинику я заявляюсь в боевом духе. Всё на свете нипочем. И, разумеется, как по закону подлости натыкаюсь на Ксению Борисовну чуть ли не в дверях. У той на лице написан весь спектр эмоций. Клянусь, она умудряется одновременно бледнеть, краснеть и сереть.

Извинившись перед нашим косметологом, с которым она до этого трещала, моя начальница подпрыгивает ко мне. Властно хватает меня под локоть, оттаскивая в угол, будто я представляю опасность. На людей, что ли, кидаться начну?

— Родная моя, а ты что тут делаешь? — шипит она, пытаясь давить милую улыбку. — Я же тебя уволила…

Я изображаю глубокое удивление.

— Разве уволили? Мне кажется, нет.

— Как это нет?! — Её голос надламывается. — Мы же вчера всё обсудили. Помнишь, про сложную ситуацию? Тебе даже выплатили расчет!

— Ага, обсудили. А вот приказа об увольнении я не подписывала. Странно вышло, да? А без приказа увольнение недействительно.

Ксения Борисовна теперь уж точно багровеет. М-м, крайняя степень гнева, когда она еле-еле сдерживается, чтобы не сорваться в истерику. Но мне-то бояться нечего. Правда на моей стороне, да и ора я не боюсь.

— Ты откуда такое взяла?

— Из трудового кодекса, — пожимаю плечами. — Очень занимательная книжка оказалась. Там столько занятных моментов написано. Например, что вы не можете уволить меня без веской причины или моего личного заявления. Напомните, разве я писала что-то подобное?

Тон моей руководительницы становится таким сладким, что его вполне можно добавлять в кашу вместо варенья. Приторный до невозможности.

— Люда, не устраивай цирк. Напоминаю: это не моя прихоть, а решение руководства.

— Тогда покажите приказ, — улыбаюсь я. — С подписью того самого руководства.

И, аккуратно высвободив локоть, цокаю каблуками в сторону своего кабинета. Да-да, в честь новой жизни даже нашла единственные туфли на небольшом каблуке и натянула их. Если уж меняться, то в лучшую сторону.

Дверь открыта.

За моим столом сидит одна из моих коллег, Ирочка. Очень милая девочка, которая вообще-то работала помощником косметолога из-за своей неопытности. Была на подхвате, помогала старшим коллегам. Но, видимо, дослужилась до собственного рабочего места. Какой шикарный карьерный рост. Жаль, что недолгий.

— Ой… — она поднимает голову и смотрит на меня испуганно. — Людмила, доброе утро. Мне сказали, это теперь мой кабинет.

Я облокачиваюсь о косяк.

— Думаю, ошиблись.

Ирочка в явной растерянности, но спорить не пытается. Быстренько собрав свои инструменты, она уходит. Разве что напоследок кидает парочку недовольных взглядов. А я изучаю список клиентов на сегодня. Ну, не так плохо. Первый придет через полчаса.

Сердце колотится так, что его стук отдается эхом в ушах. Мне не по себе. Я никогда ещё не вела себя так вызывающе. Всегда старалась быть удобной, тихой, незаметной. Не скандалила и не заявляла свои права. Потому что боялась кого-то обидеть и не хотела последствий.

Но теперь мою спину незримо прикрывает Журавлев, а потому опасаться нечего.

Ксения Борисовна явно не собирается сдаваться, а потому приходит, стоило мне отпустить первую клиентку. В руках у неё несколько листов бумаги.

— Вот приказ, — заявляет она. — Подпиши его, напиши заявление по собственному желанию, и разойдемся мирно.

Ага, хорош приказ. Бумажка, которой подтереться можно, подписи генерального директора на ней так и нет. Ну, оно и понятно. Хотят получить мое согласие, а уже потом нести на подпись.

— Не подпишу.

— Люда, не глупи. Тебя выживут силой. Каждое нарушение будет фиксироваться. Премию начнем резать. Минутное опоздание или в туалете засиделась — всё учтем.

— А мне плевать. Значит, не буду опаздывать и засиживаться.

Ксения Борисовна обрывает себя на половине мысли. Видимо, она тоже привыкла к доброй и незаметной «Людочке», которая слова поперек не скажет. Вот теперь в глазах ее мелькает неприкрытая злоба. Мне даже начинает казаться, что начальница вот-вот сорвется. Но, вместо этого, она уходит, хлопнув дверью о косяк.

Свой «приказ» она предусмотрительно уносит с собой.

Ощущения ошеломительные. Словно прыгнула с тарзанки и не понимаю, сорвусь ли в пропасть или приземлюсь на землю. А еще есть вполне очевидное чувство: это только начало. Разумеется, меня не оставят в покое, вопрос только в методах воздействия.

Мы заканчиваем уже со следующей клиенткой, когда на стационарный телефон звонят.

— Людмила Валерьевна, — деловито произносит наша администратор Леночка. — Пройдите к Людмиле Владимировне. Она вас ожидает.

О, а вот и второй акт спектакля пожаловал.

На сей раз в кабинет главбуха я вхожу без стука. Отмечаю про себя, какой он уютный и светлый, какой пустой. Понятно, что работают подчиненные, но неужели главный бухгалтер может сидеть в такой кристальной чистоте? Даже стеллажи полупустые, не считая парочки грамот.

— Добрый день! — и улыбаюсь во весь рот.

— Я занята, подождите снаружи, я вас вызову, — холодным голосом произносит Людмила.

Видимо, решила потрепать мне нервы, чтобы я сильнее испугалась. Вчерашнюю меня это бы привело в трепет, я бы тотчас вылетела в коридор и долго бы переводила дыхание. Но сегодняшняя даже шага в сторону не делает, так и стоит в дверях, всем своим видом намекая: «Не я себя сюда позвала».

Людмила Владимировна что королева на троне: собрана и величествена. Её волосы уложены в безупречный тугой хвост. Макияж легкий, почти незаметный, разве что губы ярко-алые, как у вампирши. В целом, так оно и есть. Кровь из подчиненных Людмила явно сосет с превеликим удовольствием. На столе остывает зеленый чай в прозрачной чашке, рядом стоит блюдце с пирожным.

Она оценивающе скользит по мне взглядом, от туфель до макушки. Медленно и демонстративно, как по товару на распродаже.

— Простите, у меня клиентка через пятнадцать минут, не хотелось бы заставлять ее ждать, — журчу самым милым тоном.

На это ей нечем парировать. Мелкие бабские склоки никогда не должны затрагивать работу, и это главбух понимает. А потому кивает с таким лицом, будто делает мне огромное одолжение:

— Разумеется. Присаживайтесь.

— Я, пожалуй, постою.

— Так что, Людмила Валерьевна, — протягивает она, — как долго вы собираетесь заигрываться?

— Не понимаю, о чем вы.

— Всё вы понимаете, — алые губы искривляются. — Устроили показательное выступление с увольнением, потом вернулись, качаете права, бегаете по кабинетам. Думаете, это вам поможет?

Мне нечего ей ответить. Потому что придется либо вывалить на стол карту под названием «Я помогаю Журавлеву», либо пуститься в оправдания.

— Вы же неглупая женщина, — продолжает она. — Зачем вам скандалить? Подпишете заявление по собственному, получите нормальную характеристику и уйдете красиво. Иначе…

— Иначе? — поднимаю я бровь.

— Мы всё равно вас выживем. Поверьте, способов много. Думаете, сложно организовать тайную проверку качества оказанных вами услуг? Людмила Валерьевна, не усугубляйте свое положение.

— Я всего лишь попросила подписанный приказ. На это мне принесли бумажку без опознавательных знаков.

— Потому что в нашей клинике не принято прыгать через голову. Сначала документ подписывает рядовой сотрудник, — она акцентирует внимание на слове «рядовой», — а уже потом его несут на подпись к директору. Не иначе. Вы считаете себя лучше других?

— Я считаю, что вы заигрываетесь с законом.

Мы взираем друг на друга, причем Людмила явно пытается изобразить самый строгий свой взгляд. От которого у меня должны подкоситься коленки, и начаться нервная икота. А я ничего, стою себе как-то, даже с ноги на ногу не переминаюсь.

— Людмила Валерьевна, — она чуть подается вперед, стул поскрипывает, — я подпишу приказ через директора по персоналу. Поверьте, формальности — дело техники. В ваших же интересах уйти мирно.

— В моих интересах соблюдать закон, — отвечаю я, хотя сердце бьется где-то в горле. — И получать полную зарплату, а не те копейки, которые мне вчера прислали.

Её ноготки постукивают по столу.

— Так вопрос в деньгах? Какую премию вы хотите? Назовите сумму, я прикажу сейчас же выписать её в ваш адрес.

— Уже никакую.

— Вы думаете, что вас кто-то прикроет? — в голосе появляется насмешка. — Кому вы нужны? Трудовая инспекция не будет работать с жалобой какого-то косметолога.

Ну, это мы еще посмотрим. И по поводу «прикроет», и по поводу работы с моей жалобой. Мы изучаем друг друга как дикие звери перед тем, как броситься в атаку. И в этот момент дверь приоткрывается. Тихонечко, на пару сантиметров. В щелке появляется голова Леночки.

— Люда, там тебе букет принесли! — бормочет она, не скрывая восхищения. — Такие ландыши! Целая охапка! Просили срочно передать! Незамедлительно!

Людмила Владимировна царственно кивает. Губы её расплываются в улыбке, которая напоминает скорее оскал. Отмечаю про себя, какие у нашего главного бухгалтера белоснежные, явно отбеленные зубы. От природы таких не бывает.

— Заберите их у курьера и принесите сюда.

Леночка запинается, явно не решаясь спорить. Но затем всё же выпаливает:

— Цветы не вам, Людмила Владимировна… — она переводит взгляд на меня. — Они для Люды.

Главбух переводит разъяренный взгляд на меня. Улыбка сползает с её губ.

— Ой, какая неожиданность. Опять цветы и опять для Люды, — произносит она язвительным тоном, как будто пытается намекнуть, что ландыши заказала я самой себя.

— Не завидуйте, Людмила Владимировна, — не удерживаюсь от колкости.

***

Курьер мне уже знаком. Всё тот же юноша «со взором горящим», правда, в его взоре читается скорее желание поскорее сбагрить букет и свалить.

— Людмила Валерьевна? — уточняет курьер, на сей раз не забыв об отчестве.

Молодец какой. Если б не пренебрег этой простой вещью в первый раз, всей постыдной истории не случилось бы.

— Да.

За моей спиной топчется Леночка. Я буквально чувствую, как её взгляд прожигает мне лопатки. Так, Люда, держи лицо, не пучься. Ты вообще-то такие композиции получаешь по два раза в неделю. Должна быть привычна.

А если по правде…

Вот это букетище!

У меня глаза округляются, честное слово, когда я его вижу. Курьер еле проглядывается, скрытый за цветками. Громадная охапка. Свеженькие, зеленые, хрустящие стебли. Сами бутоны – как фарфоровые колокольчики. Настолько они идеальны. Их ароматом меня накрывает с головой.

Букет перевязан широкой матовой лентой, без целлофана, без пошлых бантиков. Если тот стоит заоблачных денег, то боюсь представить стоимость этого…

Леночка нервно поправляет воротник блузки.

— Илья Андреевич просил передать… — бормочет она, — чтобы вы забрали цветочки сразу. И поставили их в вазу…

Ах вот как. Я мысленно шлю Журавлеву проклятия. Такие, не особо сильные (ландыши-то мне понравились), но чтоб неповадно в следующий раз было. Он решил не только одарить меня внеурочными цветами, но ещё и обозначил, от кого они? Это ж какие слухи поползут. Мамочки… Мне припишут интрижку с генеральным!

Мысленно присвистнув, я беру букет в руки. Он тяжелый, почти неподъемный, но держать его до жути приятно. Своя ноша не тянет, как говорится. Неужели это, правда, мне? За какие такие заслуги? Журавлев осознает, какой осиный улей он разворошил?..

Я иду по коридору, утонув в пристальном внимании коллег. Как будто весь персонал клиники высыпал из кабинетов, дабы пошептаться, улыбнуться или хмыкнуть себе под нос.

Нет, это определенно самый странный поступок Журавлева. Взрослый же мужчина, старше меня, неужели не догадывался, чем такие подарки чреваты? Да меня теперь заклеймят, и я, в отличие от нашего главбуха, не смогу улыбаться и изображать невозмутимость.

Да, я и так планировала увольняться после отмщения, но не по причине же того, что меня прозовут любовницей директора.

Карточку достаю не сразу, уже в своем кабинете. Долго рассматриваю её и выжидаю. Сама не знаю, что надеюсь увидеть. Но почему-то накатывает волна страха, холодного, отупляющего. Ладно, нельзя вечно оттягивать. Наконец переворачиваю маленький плотный прямоугольник.

«С добрым утром».

О, как элегантно и бесхитростно. Никаких «Спасибо, что согласилась подыграть мне и отомстить той, другой, Людмиле, за её измену». Ничего подобного.

Генеральный директор клиники пожелал мне доброго утра. Как мужчина желает женщине. Мне хочется рассмеяться вслух. А еще станцевать какой-нибудь забавный танец радости. Тра-та-та!

— Люда, соберись, — встряхиваю саму себя, пока не расплылась счастливой лужицей. — Это не знак симпатии, а цветы, которые он подарил тебе просто так.

Но сердце барабанит по ребрам, и внизу живота поднимается трепет. Мне бы так хотелось, чтобы Журавлев прислал мне ландыши, потому что я ему нравлюсь. Не как субъект, с помощью которого он отомстит своей Людмиле. А сама по себе. За свой легкий характер, за чувство юмора, за…

В голове проносится ехидной насмешкой: «За необъятную филейную точку и талию сто с лишним сантиметров».

Ладно-ладно, я и сама знаю, что никогда не сравнюсь с Людмилой Владимировной. Я просто толстая девица-косметолог. Но я всё равно хочу поблагодарить его. Хоть что-то ему сказать. Вдохнуть запах его туалетной воды, горькой, кофейной, с ореховыми нотками.

Но, как назло, начинается наплыв клиентов каких-то невероятных масштабов. Я даже продохнуть не успеваю в перерывах между ними. Первая женщина, увидев букет, ахает:

— Ох, какая красота! Это вам?

— Мне, — улыбаюсь в ответ.

— Неужели муж одарил? — спрашивает она с легкой завистью.

— Нет. Наш генеральный директор.

Клиентка присвистывает.

— Да вы что! Он всем такую роскошь дарит?

— Не думаю, — отвечаю уклончиво, стараясь не рассмеяться.

Вторая клиентка, третья — все говорят про цветы. Кто-то нюхает, кто-то даже фотографирует украдкой. К обеду я понимаю, что ещё немного — и ландыши станут главным инфоповодом клиники за долгое время. В прошлом месяце обсуждали скидку на липосакцию, а теперь – мой букетище.

Наконец появляется заветное «окно». Забыв про обед, я бегу к генеральному в приемную. Марина недовольным тоном сообщает:

— Шеф вообще-то на совещании.

Словно я должна быть в курсе его расписания. Ну, хоть не выгнала и не запретила искать Журавлева. Уже не так плохо. Видимо, Илья Андреевич провел с ней воспитательную беседу.

Не удержавшись, усмехаюсь. Мне чертовски приятно, что ситуация с моим увольнением разрешается именно таким образом. Что я могу нахальничать, что мне дарят цветы (пусть и фиктивные), что обо мне вообще помнят. А то думали: уволят — никто и не заметит.

А вот и нет. Заметили!

Спасибо Журавлеву.

В какой момент мое отношение к нему переросло практически в симпатию? Мне сложно объяснить. Может, причина в том, что меня мало кто поддерживал когда-либо. И когда мужчина — вопиюще красивый мужчина! — сказал: «Не отказывай себе ни в чем, отрывайся на полную катушку» — это заставило меня преисполниться к нему благодарностью?

Хотя, наверное, нет.

Мои чувства сложно назвать благодарственными. Я вообще не ручаюсь их как-либо описать, наверное, потому что сама идея симпатии к человеку такого уровня как Журавлев меня пугает.

Зал совещаний находится на первом этаже, но я не успеваю туда дойти, потому что натыкаюсь на генерального у ресепшен. Он объясняет что-то девочкам, а те млеют от одного его присутствия и подобострастно кивают. Заметив меня, он переключается.

— Людмила, здравствуй, — произносит таким бархатистым тоном, что впору растаять. — Как твое утро?

Солнечный свет из панорамных окон ложится на его широ-о-окие плечи (ну, как хорош!), и на секунду я забываю, зачем пришла. Слова вылетают из головы, остаются только разнообразные звуки.

— Я… оно… с-спасибо… х-хорошо, — отвечаю невнятно.

Журавлев изгибает бровь, явно пытаясь понять, что стало причиной моего заикания.

— Ты получила презент? — он чуть-чуть понижает голос, но ровно настолько, чтобы девочки-администраторы, включая Леночку, всё прекрасно слышали.

— Д-да, — беру себя в руки и добавляю заговорщицким шепотом: — Спасибо большое, очень красивые цветы. Вы меня балуете!

Илья Андреевич отходит вместе со мной в сторонку. Тоже специально, конечно же. Изображает видимость некого интимного разговора.

— Ты поговорила с Людмилой? — спрашивает уже нормальным тоном.

— Ну, как сказать. Она обещала меня уволить, а я увольняться отказалась. Думаю, будет второй раунд. Перед этим мне угрожала Ксения Борисовна, подсовывала приказ без вашей подписи.

— Ты не подписала?

— Не дождутся! — фыркаю довольно.

Журавлев сосредоточенно кивает.

— Смотрю, наша клиника пользуется спросом, — внезапно произносит он с усмешкой.

— Вы это к чему?

Он показывает в сторону улицы. Через окно видно, как на крыльцо поднимается курьер, в руках которого — небольшой букет. Он заходит в холл, некоторое время топчется на месте. А затем достает мобильный телефон и кому-то звонит.

Я отвлекаюсь, потому что мой мобильный начинает вибрировать. Разумеется, эти два события я никак не связываю и отвечаю безо всяких сомнений:

— Алло.

— Добрый день, вам тут букетик заказали, сможете получить? — тарабанят в трубку, и я смутно осознаю, что курьер в холле говорит то же самое.

— Э-э-э… Опять? — вырывается у меня. — Да, конечно, секундочку.

И, извинившись перед директором, подхожу к курьеру. Его букетик скромный, по сравнению с моими ландышами. Три алые розы в прозрачном целлофане, с золотистой тоненькой ленточкой, которая вьется завитками. Такие обычно покупают в супермаркете у кассы, когда вспоминают о годовщине за десять минут до прихода домой.

— Людмила Валерьевна? — уточняет курьер.

— Ага.

— Тогда это вам.

Я уже догадалась, спасибо. Вот что за «рыбный» день? Два букета! То годами никто не дарил, то смотрите-ка, как подфартило. Журавлев, не дождавшись моего возвращения, подходит к ним и встает возле меня.

— Это тоже от вас? — с подозрением спрашиваю его.

Он дергает плечами, как-то даже напряженно, будто не сильно доволен происходящим.

— Ты думаешь, я бы после ландышей подарил тебе три розы в целлофане? — хмыкает он.

Генеральный так близко ко мне, почти плечо к плечу. Я чувствую его присутствие кожей. Если чуть качнуться, то можно дотронуться до его пиджака или даже ухватить за ладонь. Тьфу, что за сомнительные мысли?!

Я переворачиваю неказистую карточку.

«Не дуйся, зайка. Миша».

Ну, надо же. Всё-таки выяснил, где я работаю. Видимо, интернет — великое изобретение, особенно когда нужно спасти свою пятую точку. Только вот проблема не в цветах, а в девушках, что уплетают мои супы с котлетами. Но бывший молодой человек как всегда сделал неверный вывод и начал извиняться не за то.

— От кого? — спрашивает Журавлев. Голос ровный, но в нем слышится сталь.

Я улыбаюсь.

— Да так. От парня.

Какой смысл углубляться в детали? Что мне сказать? «От бывшего парня, который изменял в моей же квартире, пока я ишачила тут допоздна»? Это явно лишнее. Не буду так глубоко погружать Илью Андреевича в свою личную жизнь.

Равнодушный кивок.

— Понятно.

В воздухе возникает неловкая пауза. Розы в моих руках выглядят жалко на фоне белоснежных ландышей, которые благоухают в кабинете.

— Людмила, надеюсь, ты понимаешь, что мой букет — это просто часть нашего плана? — внезапно задает вопрос Журавлев. — Ничего большего я туда не закладывал.

— Прекрасно понимаю.

Не попрощавшись, генеральный уходит. А меня гложет непонятное чувство. Ему нет названия и объяснения, но мне неприятно смотреть вслед уходящему Журавлеву и хочется как-то окликнуть его, объясниться.

Только вот мозгами понимаю: это пустое. Между нами — сделка. Не нужно додумывать то, чего не было и не будет.

Разумеется, на жест доброй воли Миши я никак не реагирую. Он не пишет и не звонит, а я ставлю букет в дальний угол — и благополучно забываю о нем. Мне и без того хватает домыслов и пересудов. Впрочем, и Ксения Борисовна временно угомонилась, и Людмила не пытается продемонстрировать мне мое место.

Все подозрительно затаились, даже вопросов не задают.

Не к добру.

Глава 8

В десяти минутах от моего дома есть большой фитнес-зал. Два этажа тренажеров, групповых занятий, бассейн с сауной. Я давно мечтала туда записаться в погоне за спортивной фигурой, но всегда находила оправдания, почему тренировки лучше отложить на потом.

«Потом» длится третий год.

В общем, этим вечером, по пути домой, я сворачиваю туда и захожу в отдел продаж. Меня встречают как любимую клиентку, предлагают чаи-кофе-полезные сладости. Я отказываюсь, не хватало ещё обожраться протеиновыми батончиками. Затем, когда этап «соблазнения» кончается, менеджер спрашивает:

— Вы хотите оформить абонемент или пока только присматриваете что-то? Можем провести вам экскурсию, а вы решите.

Нет уж, давайте сразу абонемент. И консультацию по питанию, и персональные тренировки, хотя бы пять штучек для начала.

Я не собираюсь худеть ради Миши, его тощей воблы или чужого одобрения. Но мне внезапно захотелось почувствовать уверенность. Видеть себя в зеркале и не отворачиваться. Надеть одежду своего размера, а не безразмерный чехол на танк, потому что стыжусь своих боков и живота. Не уверена, что у меня получится, как-никак, не первая моя попытка. Да и процесс этот будет долгий — но попробовать стоит.

В общем, домой я возвращаюсь в приподнятом настроении. Вся такая готовая отбивать любые атаки судьбы и вершить великие дела.

Ага, размечталась.

Боевой дух опускается до нуля, когда я замечаю на лавочке у подъезда Михаила. Мой бывший греется в лучах заходящего весеннего солнца. Подставил лицо его лучам и сидит, зажмурившись. Велик соблазн проскочить мимо него, не заводя разговора. Но, к сожалению, я замешкалась, а Михаил уже открывает глаза — и замечает мою фигуру вдалеке.

— Люда! — Он вскакивает с места. — Давай поговорим?

— О чем же?

— Ну-у-у. О моем поведении?.. — звучит скорее как вопрос, чем как утверждение. — В последнее время я мало уделял тебе внимания.

«Зато много и со вкусом изменял», — мысленно добавляю я. Даже интересно, какие логические умозаключения случились в голове Миши. Он ведь не в курсе того, что я застала их с любовницей врасплох. Думает, что просто чего-то психанула и выкинула вещи. Вон, даже на цветы раскошелился. Надеюсь, не у своей стервы в долг взял на них.

— Не переживай, Миш, обойдусь как-нибудь без твоего внимания, — хлопаю его по плечу и пытаюсь пройти.

Разумеется, безуспешно.

— Что произошло, зайка? Чем я тебя обидел?

— Да ничем особо…

— Если ты насчет работы, то я обязательно устроюсь куда-нибудь! Да, я надеялся добить тот проект по информационным системам, но раз уж ты настаиваешь. Ради тебя я согласен даже на…

— Мне безразлична твоя работа, — перебиваю его.

— А что тогда?

И вид у него такой побитый, такой несчастный, что впору прижать к груди и приголубить бедненького. Кажется, придется говорить прямо, без намеков. Потому что наблюдать за спектаклем под названием «Я очень страдаю» мне не охота. Время позднее, еще б поужинать да делами домашними заняться.

— Слушай, я в курсе, что ты водил какую-то девушку в мою квартиру, пока я была на работе. Не спорь, — пресекаю, когда Михаил вскидывается, чтобы возразить. — Она ела мою еду, а ты уверял её, что обязательно бросишь меня, как только выздоровею. Так чем я больна, напомни-ка?

— Люд, да ты всё не так поняла.

— Ой, не надо общаться со мной клишированными фразами из мелодрам. Всё я так поняла.

— А вот и нет! — Возмущению его нет предела, глаза аж горят. — Она — мой инвестор. Зашла обсудить техзадание. Мы сидели, болтали…

И всё у него так складно звучит, что хоть возьми да поверь. Ни единого сомнения в своих словах.

— О жиртрестках, которые неплохо готовят, — подсказываю я.

Миша сразу же грустнеет. Знаете, как будто слой косметики смыло водой — вот тут так же, вся его бравада ушла, стоило мне упомянуть контекст их милой рабочей беседы.

— Я жить без тебя не могу, — бубнит он куда печальнее. — Да, я сорвался, наговорил ерунды. Но я люблю тебя, Люд. Мне Катька не нужна, она… скучная. С ней поговорить не о чем. Всё у нее платьишки да маникюры. Ты гораздо глубже.

А, так вот как ее зовут. Приятно познакомиться, Екатерина. Смотри-ка, он и тебя очень быстро заложил.

Раньше бы я непременно растаяла, сжалилась бы, простила и постаралась всё объяснить как-нибудь логически. Ну, да, обсуждали меня — и что, мне показалось, не было там такого уж осуждения. Ну да, жиртресткой назвали — так не всерьез же, да и вообще, на правду не обижаются. Мне бы не помешало скинуть несколько килограммов, тогда и оскорблять не смогут. И вообще, в отношениях всегда виноваты двое.

Так бы я сказала ещё неделю назад.

Но, кажется, я слишком выдохлась, чтобы оставаться понимающей и всепрощающей.

— Так чем я болею? — повторяю свой прежний вопрос.

Мне не нужен его ответ. Все мои чувства к Михаилу кончились ещё задолго до того, как его пожитки оказались в коридоре. Да и была ли между нами любовь? Михаилу нравилось жить на всем готовеньком, а я радовалась, что вообще кому-то приглянулась.

Но теперь у меня новая жизнь. Спортзал вон, бассейн. Мне некогда обслуживать великовозрастного ребенка. Поэтому я огибаю Мишу и прохожу мимо него. Он пытается кинуться за мной, о чем-то ещё вещает, божится, что ничего такого не имел в виду.

Но, к счастью, из подъезда выходит сосед с бульдогом на поводке — и Миша затихает. Хоть прилюдную истерику не закатил, и на том спасибо.

***

Поразительно, как много в моей квартире было Михаила. Я и не осознавала этого, пока он не съехал. Теперь вот готовлю ужин, нарезаю салат — и невольно прислушиваюсь к каждому шороху. Никто не бубнит, когда проигрывает в приставку. Не спрашивает ежеминутно: «А есть что пожевать?» Не возмущается, что кругом идиоты, и очередную его гениальную идею зарубили на корню.

Тишина ве-ли-ко-ле-п-на! Клянусь, это лучшее, что случалось со мной за последнее время.

Меня вообще не тяготит разрыв с Мишей. Как я уже говорила, будто сбросила с себя лишние килограммы, без изнурительных тренировок и отказа от сладкого. Просто прелесть!

Ладно, а если думать не о метафорах, а о реальности, то питанием, конечно же, стоит заняться всерьез. Мне хочется что-то изменить в себе. Собрать спортивную сумку, достать тренировочные штаны, сходить на тренировку и в бассейн. Специально не планирую покупку новых вещей — потому что раньше я всегда подходила к вопросу не с той стороны. Брала себе новую форму, а потом ни разу её не надевала. В итоге у меня есть кроссовки и три спортивные футболки сорок восьмого, пятидесятого и пятьдесят второго размера — потому что предыдущая становилась мала, так и не успев использоваться.

Нет уж. Для начала позанимаюсь в старой одежде. Понравится? Тогда обновлю костюм.

В общем, я готова к покорению новых вершин, когда раздается звонок в дверь.

В голове мгновенно рождается образ Михаила, жаждущего продолжить осаду. Ну, точно. Решил, что раз не получилось миром — возьмет меня измором и войной.

Я так взбешена, что открываю, даже не глянув в «глазок». Меня аж колотит от злости.

— Я же сказала: не надо сюда… — начинаю я и осекаюсь.

Потому что на пороге возвышается наша главная бухгалтер. Да-да, великолепная Людмила Владимировна во всей красе. Одетая в легкое пальто (разумеется, ездит на машине, её не страшат весенние холода), в ботильоны на высокой шпильке. Волосы убраны в косу. А вот глаза странно блестят. И от нее ощутимо пахнет чем-то крепким.

Вот уж кого не ожидала увидеть.

Прям-таки совсем.

Прям-таки в дурном сне такое не привидится!

Мне даже хочется ущипнуть себя за локоть. А вдруг исчезнет?..

— А что вы тут делаете? — вырывается у меня довольно неприятным тоном.

— Решила зайти в гости, посмотреть на новую звездочку нашей клиники. — Людмила отпихивает меня плечом и проталкивается внутрь квартиры. — Ты, наверное, захочешь узнать, где я взяла адрес?

— Можно сказать и так, — и мрачно созерцаю ее.

— Посмотрела в личном деле. Там вся твоя подноготная, очень удобно.

Она даже не пытается снять обувь. Оглядывает мой прибранный коридор так, словно мы оказались в притоне: с опаской и пренебрежением. А сама грязь разносит по недавно помытому ламинату.

— Н-да, — произносит Людмила, кривя губы. — Как-то плохо ты живешь.

Я про себя хмыкаю: «Это ты ещё моего бывшего не видела в одних трусах и с чипсами на пузе».

— Не нравится — уходите.

— Что ты, что ты, очень даже нравится, — неприкрыто язвит она. — У меня к тебе разговор есть. Важный.

Я произношу миролюбиво, хотя руки и чешутся выпихать её взашей:

— Внимательно слушаю.

Повесив на вешалку пальто, она заглядывает в комнату и обходит её, словно инспектор санитарной службы. Только блокнотика в руках не хватает, в котором она бы фиксировала нарушения. В квартире, где не так уж много свежего воздуха, запах выпитых горячительных напитков ощущается отчетливо.

Это ж как она надралась?! А главное — когда?! В течение рабочего дня или по-быстрому накидалась после?..

Зайцева резюмирует:

— Ну, что ж. Миленько, только скромно. Без изысков.

— Людмила Владимировна, я что-то не понимаю: вы мою квартиру приобрести собираетесь? Иначе зачем вам ее оценивать?

— Не совсем. Просто хотела взглянуть на тебя, пообщаться. Ну и так, по мелочам, кое-что прояснить…

— Что именно? Не люблю загадки, знаете ли.

Главбух плюхается на диван. Поразительная, конечно, женщина. Приперлась в состоянии нестояния, теперь вот права какие-то пытается качать. Глядеть на меня удумала. Гляделка-то не отсохнет?

— Например, предупредить тебя.

— О чем? — скрещиваю руки на груди.

— О том, что не стоит лезть к чужому мужику.

— Конкретнее, если можно.

— Я долго добивалась Журавлева. Ты даже представить не можешь, сколько усилий мне стоило его заинтересовать. Он сложный мужчина. Закрытый. И тут вроде бы у нас начало что-то наклевываться. — В её голосе появляется горечь: — А теперь он переключился на тебя.

— Он не переключался на меня.

Мысленно еще добавляю про: «Если хотели заполучить генерального, то не стоило спать с финансовым директором прямо на рабочем месте», но пока этот козырь держу при себе.

— Ты считаешь меня идиоткой? —Тон напитывается агрессией. — Два букета ландышей за неделю?!

— Вообще-то один. Первый предназначался вам.

Думаю, о том, что второй был подарен как раз для того, чтобы «подцепить» Людмилу, не стоит упоминать. В целом, как раз этого и хотел Журавлев. Её реакции. Гнева там или ревности. Вот, всё в лучшем виде. Получите. Правда, я бы предпочла ругаться с главным бухгалтером не у себя дома, но кто меня спрашивает.

— Но получила его ты.

— Я же объясняла: произошла ошибка, курьер перепутал и…

Я осекаю саму себя на половине слова. Ну а какой смысл оправдываться по третьему кругу? Хватит, пройденный этап.

— Но второй-то точно был подарен тебе, — говорит Людмила с откровенным презрением. — Ты, правда, такая наивная? Не видишь очевидных фактов?

— Пока из фактов я вижу только то, что вы пришли ко мне на ночь глядя качать права.

Людмила вскакивает с дивана, покачнувшись на нетвердых ногах. Видимо, это был жест устрашения. Нет, я, конечно, испугалась — но больше из-за того, что эта дамочка сейчас рухнет на пол и разобьет себе голову. Довольно сложно воспринимать её всерьез, когда она приперлась в таком виде и несет полную околесицу.

— Я выживу любую конкурентку, — голос ее звенит. — Даже будь ты стройной и красивой, тебе не сравниться со мной. А уж с твоим весом...

— Послушайте, если я такая страшная и жирная, о чем вы вообще переживаете? Зачем я Журавлеву?

— Он тобой быстро наиграется, это очевидно. Но и мне второго шанса не даст.

— Если вы так беспокоитесь о втором шансе, может, не стоило спать с Сергеем Павловичем?

Если Людмила и смущена моей претензией, то в лице её ничего не меняется. А вообще мне кажется, что эта женщина ни о чем не жалела. Она просто искала добычу крупнее: видимо, поначалу крутила шашни только с финансовым директором, а потом подвернулся генеральный – и ей захотелось сменить «владельца». Но пока пришлось сидеть на двух стульях одновременно, потому что кто знает: вдруг бы Журавлев соскочил с крючка.

Её ответ лишь подтверждает мои домыслы.

— У нас с Сережей это давно тянется. Необременительная интрижка, без последствий. Я как раз собиралась заканчивать. Если бы не ты, то... — и, запнувшись, добавляет: — Тебе, наверное, деньги нужны? Вон какая квартирка неухоженная. Ремонт бы обновить, мебель прикупить. Сколько ты хочешь? Главное — уволься. Я не обижу.

— Людмила, вам не хватит денег, чтобы меня купить.

— Сколько? — повторяет она упрямо. — У всего есть цена. Назови свою. Двести тысяч? Триста?

— Вам бы проспаться.

Разговор явно скатывается в абсурд. Да, он изначально был с душком, но я не ожидала, что мы закончим обсуждением моей стоимости. Ещё и такой, скажем прямо, незавидной. Аж как-то обидно. Даже до полмиллиона не дотянула.

— Ты думаешь, сможешь занять моё место?! — внезапно Людмила вспыхивает. — Стерва!

Набрав в грудь воздуха, она кидается на меня с кулаками. Я хоть и не хрупкая девушка, но в сложившейся ситуации явно преимущество на моей стороне. Потому, отступив на шаг вбок, я наблюдаю, как главбух влетает в коридор и заторможено мотает головой.

Определив мое местоположение (не то чтоб я его меняла), Людмила предпринимает вторую попытку атаки. Столь же унылую, как и предыдущая. Кричит она, безусловно, воинственно, только этого мало, чтобы я прониклась и сдалась.

Инстинкт срабатывает быстрее здравого смысла. Поэтому, чуть крутанувшись, я оказываюсь возле ванной. Распахиваю дверь, и, когда Людмила пытается схватить меня за волосы, вталкиваю туда Зайцеву. Не сильно, скорее просто поддаю направление. Этого хватает.

Захлопываю дверь и приваливаюсь к ней плечом.

Уф.

— Вам не помешает освежиться, — прошу аккуратно, дабы не задеть тонкую душевную организацию главбуха.

Изнутри доносятся приглушенные вопли:

— Ты что творишь?! Дрянь! Немедленно открой! Да я тебя… да ты у меня…

Ну а дальше следуют какие-то уж совсем непечатные обращения и прочий мат-перемат, недостойный дамы с высшим образованием. Она барабанит в дверь кулаками, да с такой силой, что как бы эту самую дверь с петель не вынесла. И, по-хорошему, её бы действительно выпустить поскорее, но теперь я начинаю опасаться за собственную шкуру. Она ж мне шею свернет, как выйдет на волю.

До чего я докатилась? Заперла главбуха солидной клиники в ванной.

Прислонившись лбом к двери (ту сотрясают удары), я говорю:

— Я выпущу вас, когда вы успокоитесь.

— Я спокойна, ты, толстая…! Жирная… тупая…!!!

Ладно, не хотите по-хорошему — попытаемся по-плохому.

Номер своего телефона Журавлев дал мне еще вчера. Сказал, что в случае, если будут совсем уж давить увольнением или открыто угрожать, сразу звонить ему. Обещание придушить меня, как только Людмила выйдет из ванной, можно считать за угрозы?

Думаю, да.

В общем, я нахожу в телефонной книге номер Журавлева и набираю его.

— Слушаю, — отвечает генеральный почти сразу же. — Людмила, всё нормально? Я в автомобиле, не очень удобно разговаривать. Могу перезвонить буквально через…

— Илья Андреевич, я коротко, — перебиваю, стараясь не рассмеяться от нелепости ситуации, — заберите, пожалуйста, свою женщину.

— Какую мою женщину и где она находится? — уточняет мужчина.

— Людмилу Владимировну. Она у меня в ванной. Тут такая оказия вышла, как бы вам объяснить. М-м-м. Всё-таки коротко не получится.

— Я припарковался, говорите.

И я без лишних подробностей описываю нашу недолгую встречу, а заканчиваю тем, что заперла бедную бухгалтершу среди своих кремов и баночек для тела. И сейчас она, судя по звукам, доносящимся изнутри, разносит мою косметику и выливает шампуни в сливное отверстие. Так сказать, пакостничает понемногу.

Ладно уж, обойдусь без компенсации за причиненный мне моральный ущерб — если он увезет Людмилу куда подальше.

Журавлев давится смехом. Клянусь, он собирался заржать! Потому что голос подрагивает, когда он спрашивает:

— Так куда ехать?

***

Людмила так увлечена уничтожением моей косметики, что отвлекается от двери, и я улучаю момент, чтобы подпереть ту стулом. А сама зачем-то прихорашиваюсь, насколько могу в стесненных условиях: поправляю прическу, гляжу на себя в зеркало. Отметив, что мне никогда не сравниться с Людмилой, вздыхаю.

Ну что уж теперь локти кусать. Возможности навести марафет перед приходом Журавлева у меня нет как минимум потому, что вся моя косметика хранится в ванной.

Где, к слову, воцаряется подозрительное затишье.

Эй, она там жива вообще? А вдруг с горя наглоталась зубного ополаскивателя?

Ау! Ответьте!

Прикладываюсь ухом к двери, но различаю только журчание воды из-под крана. Вот что за женщина?! И экологию не бережет, и счет мне выставят астрономический.

Людмила, не вздумай двигать кони в моей ванной! Я тебе этого не прощу!

И тут раздается дверной звонок, который отвлекает меня от неуместных страданий по поводу кварплаты и гибели главбуха.

Илья Андреевич высится на пороге. На лице нет и тени улыбки. Он строг сверх обычного, и мне хочется попятиться, а лучше — тоже где-нибудь закрыться, чтобы не сталкиваться лицом к лицу с генеральным не в духе.

Но как же хорош!

Вот всякий раз бью себя по рукам за такие фантазии, а они всё равно мелькают в голове непристойными сценами. Как он стягивает с себя куртку, как набрасывается на меня с голодным поцелуем, а я ради приличия, конечно, возмущаюсь, но буквально секундочку.

В его темном взоре впору затеряться. Он сложен как греческий бог, а внешне похож на главу итальянской мафии. М-м-м, чистый восторг.

— Добрый вечер, — глупо здороваюсь я. — Проходите-проходите.

Журавлев стягивает обувь — хоть кто-то здесь разбирается в нормах приличия! — а затем безошибочно определяет, где находится ванная комната. Скорее всего, ему намекает на это стул, приваленный к двери.

— Людмила там? — и вновь едва сдерживает усмешку.

Маска безразличия сразу же спадает.

— Ага. Она как-то подозрительно затихла.

Я бы хотела буркнуть что-то в духе «Не смешно!», но, по правде, мне самой хочется хохотать от абсурдности ситуации. Скажите, вы часто запирали в ванной вашего главного бухгалтера, который кидался на вас и обзывался нехорошими словами? Вот и я — впервые.

Журавлев прислушивается, а затем задает мне максимально неожиданный вопрос:

— Вы сами-то как?

— Я? Да нормально. Вы не подумайте, она пришла сюда и… — я запинаюсь, подбирая слово. — В общем, начала скандалить. Уверяла, что вы выбрали меня, а не её. Короче, бред несла. Потом полезла в драку. И я решила, что ванной ей будет безопаснее. Да и мне — тоже.

Он чуть приподнимает бровь.

— Ну и правильно.

Фух, он не ругается и не пытается обвинить меня — уже радует. Я почему-то ожидала другой реакции. Ну, осуждения так точно, мол, зачем ты ее впустила, что вообще происходит, какого черта я на ночь глядя должен вызволять Людмилу из заточения.

Но Журавлев продолжает улыбаться кончиками губ и совсем не выглядит расстроенным от того, что не последнее лицо его клиники пыталось проломить мне дверь головой (или ногами, или какими-то еще частями своего худосочного тела).

— А где ваш парень? — уточняет Илья Андреевич. — Мы не сильно ему мешаем?

— Да у меня нет парня, — отмахиваюсь я.

— А как же розы? И когда вы отнимали у меня первый букет ландышей, то звонили некому Михаилу. Который подтвердил, что всегда готов одарить вас цветами. А вы упомянули, что поговорите с ним дома.

Вот это память! Аж присвистываю от восторга.

— Ну, в теории парень был, — соглашаюсь я. — Но он уже окончательно бывший. Тут такое дело, он тоже мне изменял, и вчера я выбросила его вещи из дома. Вот, пытался извиниться, розы заказал. Только бесполезно. Вы знаете, я и вам согласилась помочь, потому что… ну… у нас схожие ситуации.

— Как любопытно.

И тут из ванной доносится жалобное:

— Илья? Это ты? Илюша?! Пожалуйста, открой… мне плохо…

— Я её и пальцем не тронула! — считаю своим долгом сообщить, пока на меня не повесили всех собак по избиению людей.

А то сейчас начнется: лапка болит, ребра переломаны, волосы выдраны и шампунь я не сама пила, а эта толстуха мне его в рот вливала.

Генеральный понимающе кивает.

— Охотно верю. Ну что, отодвигаем стул?

— А есть шанс не отодвигать?

— Ну-у-у, в теории, конечно, есть…

Я хмыкаю. Да уж, соблазн оставить всё как есть велик. Но столкнуться с последствиями, а точнее — с Людочкой, всё равно придется.

Илья Андреевич приоткрывает дверь.

Людмила Владимировна обнаруживается внутри моей ванны, и вид у нее, прямо скажем, потрепанный. Даже заспанный. Она что, дрыхла, пока я мучилась чувством вины?! Женщина пытается вылезти наружу, но получается плохо. Пол кругом усеян бутылочками.

Журавлев взирает на нее с порога, а глава бухгалтерии бормочет:

— Илья… Я… я сорвалась… я выпила… но ты должен меня понять…

Наконец, она перелезает через бортик и практически сваливается к ногам генерального директора. Тот молчит. Я тоже не лезу, ибо это не моя проблема и не мне вмешиваться.

— Я дорожу тобой, — выдыхает она, оставшись сидеть в ногах Журавлева. — Я не смогу тебя ни с кем делить… Я не вынесу, если ты предпочтешь мне её…

— Тебе не нужно меня ни с кем делить. Тебе нужно лечь спать.

— Нет! — Людмила мотает волосами. — Выслушай!

— Люда, я знаю о твоей интрижке с Сергеем.

— Это она тебе сказала? — главбух прожигает меня взглядом. — Ты поверил её словам? Да она лжет!

— Нет, я съездил к нему и по-мужски пообщался о вашем романе. Который длится уже год, не так ли? И, насколько мне известно, Сергей настроен решительно. А вот ты чего-то сомневаешься. Да?

Людмила роняет лицо в ладони и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Выглядит драматично, если учесть, что встать она так и не удосужилась.

— Я собиралась от него уйти! Когда ты стал оказывать мне знаки внимания, я не сомневалась, с кем оставаться!

— Не сомневалась, но на всякий случай спала и с Сережей тоже, — хмыкает Журавлев.

Она таки поднимается и громко всхлипывает, а мужчина удерживает дистанцию.

— Илья, послушай…

— Люда, тебе нужно проспаться. Я отвезу тебя домой.

— Домой? — она с надеждой цепляется за это слово. — К тебе?

— Почти. К тебе, — поправляет директор. — В твою квартиру.

Людмила снова хнычет, но, кажется, запал иссяк. Нет ни злости, ни желания кому-то что-то доказать, остается только бесконечная жалость к себе любимой. Всё, война окончена?

— Хорошо, — голос женщины звучит негромко и обреченно. — Только не бросай меня, пожалуйста…

— Собирайся. Поговорим по пути.

А вот в тоне Журавлева нет ни намека на теплоту и понимание. Он такой бесстрастный, как будто вообще лишен эмоций. Людмила кивает и, пошатываясь, уходит в прихожую, надевает свое элегантное пальтишко, с трудом застегивает пуговицы. Я стою в сторонке, чтобы не мешаться, и наблюдаю, как Илья Андреевич помогает ей. Поддерживает под локоть, поправляет воротник.

От этого мне становится не по себе. Во рту начинает горчить. Я не хочу признавать своих эмоций, но ситуация такая дурацкая и так обидно, что Людмиле мог достаться ЭТОТ мужчина. Рассудительный и чуткий, приезжающий по первому зову. Готовый выслушать, подвезти домой. А она бездарно профукала его, изменяя с кем ни попадя.

Впрочем, если Журавлев простит её и даст второй шанс — будет еще хуже.

В моей жизни такого мужчины никогда не было.

Все мои парни поразительно одинакового типажа: прилипалы, которые хоть и не говорили прямо, но общались со мной из жалости. В институте я встречалась с мальчиком, которому делала все курсовые и написала диплом, а он бросил меня на выпускном вечере. После — пришли Юра и Сережа, и Игнат, и вот потом Миша. Тот вообще изменял в моей же квартире. Но и предыдущие кавалеры не отличались высокими моральными принципами. Я сама таких выбирала, боясь остаться одна. Позволяла им унижать себя и упрекать за лишний вес. И радовалась, что хоть кому-то нужна.

А Людмила просто не определилась, с кем спать…

Я провожаю их до двери. Зайцева бормочет себе под нос что-то про великую любовь и про то, что больше никогда не изменит Журавлеву. Тот держит её под руку и, прежде чем выйти, оборачивается ко мне:

— Спасибо, что позвонили. Всё точно в порядке?

— В полном. Удачи вам.

Когда за ними закрывается дверь, в квартире становится ужасающе тихо. И состояние такое амебное, словно по мне катком проехались, причем дважды, взад-вперед, взад-вперед. Я вычищаю ванну от следов чужого вероломства (пострадали не все мои тюбики, но большинство), намываю пол, ибо грязные следы тянутся из коридора в комнату.

А самой почему-то плакать хочется.

Причине не в том, что Людмила ворвалась ко мне и закатила сцену. Нет, это мелочи. Меня гложет нечто другое, чему я не могу дать объяснение. Будто, знаете, смотришь на свою жизнь сторонним взглядом и понимаешь, что всё делал неправильно. Доверял не тем людям, расставлял не те приоритеты. Ты как бы сам во всем виноват, но от этого не легче.

А если Журавлев таки простит Людмилу? Даст ей второй шанс, переиграет их разрыв? Мол, да ничего такого не случилось, ну у кого не было ма-а-аленьких интрижек?

Хотя какая мне разница?

Я себе цели наметила осязаемые: уволиться, подать жалобу (да-да, я от этой идеи не отказалась), заняться лишним весом. Любовные метания генерального в этот список не входят.

Убедив себя успокоиться, я укладываюсь в кровать и почти проваливаюсь в сон, когда в дверь снова звонят.

Если это Людмила с очередной порцией претензий, клянусь, я её с лестницы спущу. Если Михаил, то вообще церемониться не буду.

Смотрю в глазок.

Журавлев.

Что он тут забыл, да ещё и незадолго до полуночи?

Открываю дверь. Мужчина проходит в прихожую, секунду или две молчит. Вид у него какой-то встрепанный. От обычного лоска нет и следа. Даже куртка не застегнута, и волосы взъерошены.

— Я не закончил одно дело, — смущенно произносит Илья Андреевич.

— Какое? — спрашиваю я.

И хочу добавить еще что-нибудь язвительное на тему того, что все вещи Людмила забрала с собой или что помогать с уборкой мне необязательно. Но не успеваю. Потому что Журавлев делает шаг вперед, берет мое лицо в ладони и находит своими губами мои. Трепетно и нежно. Ласково и горячо.

Я отвечаю, забывая обо всем. Поцелуй такой жаркий, что становится нечем дышать.

Вот так, в одночасье, сбываются самые глупые, самые наивные мои мечты.

Эпилог

8 месяцев спустя и минус 35 килограммов

Сказать, что моя работа надо собой была легкой, нельзя. Ежедневный труд, самоконтроль, смена пищевых привычек, спорт, а главное – борьба со срывами. Но всё это определенно дало плоды. Пятьдесят шестой размер сменился сорок шестым, который стремится к сорок четвертому.

Поначалу килограммы таяли быстро, первая десятка вообще ушла за два месяца. Потом процесс затормозил, но не исчез. И когда минус на весах стал совсем ощутимым, самым сложным оказалось не сорваться. Не вернуться обратно в самоутешение типа «да ладно, разок не страшно» - и не съесть после этого килограмм торта.

Наверное, всё получилось, потому что работала я для самой себя. Для того, чтобы смотреться в зеркало с удовольствием, чтобы не чувствовать себя одутловатой коровой. Не ради кого-то. И уж точно не ради чужого одобрения.

Нет, я сама устала не любить себя. Устала с трудом подниматься по лестнице. Лишний вес принес мне много проблем со здоровьем и самооценкой, и я занималась (да и до сих пор занимаюсь) их решением.

Вообще последние восемь месяцев были полны перемен.

Одна из самых первых, хоть и не самых важных – окончательный разрыв с Мишей. Я-то его бросила, а вот он еще несколько раз порывался вернуться. Мой бывший давил на жалость и клялся в любви до гроба. Я не отвечала на его сообщения и звонки.

А однажды, месяца через два периодических попыток достучаться, ко мне пожаловала его сушеная вобла, Катя. Нет, она не закатывала сцен, как Людмила Владимировна, но её приход сильно меня встряхнул.

Потому что девушка пыталась втюхать мне Мишу обратно. Клянусь! Она собиралась отдать мне парня, как сдают в приют неугомонного питомца, который делает «дела» на ковер.

— Людмила, вы меня не гоните, — улыбнулась девушка, стоило мне открыть дверь. — Я с тортиком и самыми добрыми намерениями.

И протянула мне самую дешевую «Прагу» из супермаркета. Я качнула головой. Нет уж, обойдемся без углеводной бомбы. Я тут дефицит калорий для чего держу? Чтобы схомячить кусок невкусного торта за компанию? Могла бы хоть в пекарне закупить. А то туфли за десятки тысяч, а «Прага» — за триста.

— Вы ведь не уйдете? — вздохнула я.

— Я бы очень хотела поговорить, — девушка похлопала ресничками и вновь протянула злосчастный торт. — Понимаете, Миша так вас любит…

Тут я, признаться, выпала в осадок. Я ждала чего угодно, любой пакости, попыток еще что-нибудь у меня отжать (например, ноутбук). Но только не признаний в любви. Да еще от его нынешней девушки.

Согласитесь, звучит довольно странно?

— Пойдемте на кухню, — сказала я. — Чай будете?

— Ага, давайте. — Она дождалась, пока я выставлю чашки, и продолжила: — Так вот, Миша. Поймите, наш роман оказался крупной ошибкой. Он быстро осознал это, но поделать ничего не смог. Не стал вмешиваться в вашу жизнь.

Ну да, ну да, настолько не стал, что я в какой-то момент его номер заблокировала, ибо надоело удалять бессвязные сообщения.

Делаю вид, что увлеченно слушаю, разливая заварку.

— Я, конечно, не всегда поступаю правильно, но не стану удерживать человека силой, — продолжает она. — Если он любит вас, то со мной счастлив не будет никогда.

— И что вы хотите? Чтобы я забрала его обратно?

— Ну, не совсем так. Но… дайте вашим чувствам второй шанс.

— Миша ведь так и не устроился на работу? — спросила я.

Катерина помялась.

— Ну, да…

— Проект, наверное, ищет выгодный? «Завтраками» кормит?

— Да…

— И на шее вашей сидит?

— Я бы не была так категорична. Он чудесный человек, просто с временными трудностями.

Ну, разумеется, не была бы. Ей надо сбагрить ленивого тунеядца, который палец о палец не ударит, и все его починки стиральных машинок кончились, стоило переселиться в квартиру к Кате. Конечно, она будет его продавать и нахваливать. Видимо, быстро прочухала, что каши с таким не сваришь, а уходить он отказывается, ибо некуда. Родители Миши живут в однокомнатной квартире вместе с бабушкой и младшей сестрой, им великовозрастная деточка не нужна.

А он еще и с амбициями, и требованиями. И супы ему всегда несоленые, и вчерашнее он не ест, и до толщины нарезанных помидоров докапывается. Короче, паразитирует как может. Сомневаюсь, будто в новых отношениях что-то изменилось.

— Вы знаете, Екатерина, проблема в том, что временные, как и постоянные трудности Михаила — не моя забота, — я села напротив и состроила грустную физиономию. — Вы знаете присказку «в горе и радости»? Ну, так вот. Мои борщи вы уплетали и о совместной жизни мечтали? Отлично, радость у вас уже была. Теперь настала ваша очередь горевать. Удачи. Пейте чай, кушайте тортик. Никуда не торопитесь.

Я похлопала ее по ладошке, и девушка не сразу нашлась, что ответить.

— Людмила, но он же любит вас… — проблеяла она жалобно, как будто этот нелепый аргумент мог заставить меня передумать.

Не дождется.

— Очень жаль, что я его не люблю.

Мы с ней не скандалили и тортами друг в друга не кидались, но Катерина, поникнув, как-то быстро ушла. Что ж, возврат «товара» по браку не удался. Но она хотя бы не стала настаивать. Я опасалась истерики или того, что в один день его шмотки вновь окажутся в общем коридоре, выброшенные туда Катенькой.

Но нет. Пронесло.

Дальнейшая судьба Михаила мне была неизвестна, как и то, реализовался ли хоть один его проект.

А вот про Людмилу Владимировну и Сергея Павловича я оповещена. Они поженились, месяца три назад. Меня никто не приглашал, но поговаривают, что торжество было пышное, и Людмила клялась в любви до гроба к своему мужу.

Помню, я удивилась, что Сергей в принципе сделал ей предложение. После того, как она не определилась, с кем быть?! Но Илья объяснил, что он не рассказывал Сергею о взаимном интересе с Зайцевой, а потому тот даже не подозревал, что его невестушка едва не утекла в лапы соперника.

А потом, за неимением лучшего, осталась с тем, кто поближе.

— Я-то думала, ты поехал к Сергею разбираться в тот вечер, когда Людмила наведалась ко мне в гости, — вспомнила я, узнав, что финансовый директор не в курсе любовного треугольника.

Журавлев хмыкнул.

— Ну, я так и планировал. А потом приехал к нему, мы поговорили, а он такой влюбленный в нее. Окрыленный. И я поразмыслил: зачем мужику жизнь портить? У нас с Людой ничего не получилось, а что она вертихвостка — не мои проблемы.

Тоже верно.

В общем, пожелаем голубкам счастья и верности.

Что еще?

Из клиники я всё-таки уволилась. Жалоб не писала, но ушла в другое место. Мне не хотелось работать с этими людьми по нескольким причинам. Во-первых, хоть Журавлев и устроил чистку кадров, но та же Ксения Борисовна осталась. Понятно, что в глаза она улыбалась мне и сюсюкалась, уверяя, будто между нами произошло чудовищное недопонимание. Но я представляла, какими эпитетами бывшая начальница награждала меня за спиной.

Я ж мало того, что вцепилась клещами в свое место, так еще и на всё пошла, чтоб его удержать. Даже вон с генеральным замутила, только б не выгнали.

Собственно, это и есть «во-вторых». Я не хотела работать под протекцией Ильи. Понимая, что пересудов не избежать, а я не из тех, кто готов получать повышение через «постель» — подыскала салон красоты и перешла туда.

А то докажи потом ещё, что тебе премию за хорошую работу выписали, а не за то, с кем ты делишь постель.

Наши отношения развивались стремительно. Мы давно съехались, а неделю назад на моем безымянном пальце засияло обручальное кольцо. Илья сказал, что много ошибался в жизни, но в этом решении уверен на все сто.

И началось всё той ночью, когда Журавлев вернулся в мою квартиру и поцеловал меня. А потом еще раз и еще, и еще…

8 месяцев назад

...Я с трудом вспоминаю, как дышать. Опоры потеряны, впереди туманная пустота. И мне хочется в ней затеряться. Журавлев целует, не торопясь, не пытаясь надавливать, но я сама жадничаю, отвечаю на его касания, вдыхаю его крепкий аромат.

У него холодные пальцы и невероятно горячее дыхание. Оглаживаю его тело сквозь рубашку и куртку, теряюсь в ощущениях, движениях, вдохах и выдохах. Правила разрушены, и то, что совсем недавно казалось недопустимым, теперь в моих руках.

И это невероятно!

Илья выдыхает мне в губы. Наши взгляды сталкиваются, и я с удивлением замечаю в неприступном генеральном робость, смешную и трогательную. Как будто он и сам не до конца верит, что у нас что-то получилось. Эта его эмоция распаляет меня лишь сильнее.

Журавлев не железный, он живой человек и может чувствовать!

Вот это открытие!

И этот живой человек снова целует, глубже, медленнее, а я сама тянусь к нему. Жадно пью мгновения. Наслаждаюсь нежданным чудом.

И пока не знаю, что с ним делать дальше…

Чуть позже отдышавшись и собрав себя в кучу (а то расплылась лужицей счастья), я отшатываюсь от него:

— Что вы творите?!

Ну, как бы поздно метаться, когда уже зацеловала генерального. Но нужно ж ситуацию прояснить. Вдруг это у него способ благодарности такой, а я уши развесила.

— Целую красивую девушку. И она вроде бы не против.

— А как же Людмила Владимировна?..

— Я думал, очевидно, что она — в прошлом.

— И вы так легко переключитесь на меня?

— Понимаю, как это выглядит со стороны. Но наш с ней роман так и не успел закрутиться. Мне она импонировала, я собирался сделать первый шаг, мы договорились о свидании… Дальше ты сама всё знаешь. Я так скажу: не настолько она мне нравилась, чтобы теперь горевать.

— А насколько нравлюсь я?

Вот даже не знаю: радоваться или огорчаться? Может, воспринять поступков Журавлева как ветренность? Не успел с одной повстречаться, как к другой переметнулся?

Илья некоторое время обдумывает ответ, что мне само по себе не особо приятно. Может, он не знает, как сгладить правду? Типа: «Ну, ты на троечку из десяти». А затем говорит:

— Ты как вихрь. Пронеслась везде, всех встряхнула. Я думаю о тебе с того самого утра, как ты утащила мои ландыши. И каждый твой поступок лишь подогревает интерес к тебе. Даже вот спланировал, как тебя оставить в клинике.

— Как это спланировал? Ты же хотел отомстить Людмиле…

— Не настолько, — фыркает Журавлев. — Зато я хотел, чтобы ты осталась, и не нашел других причин удержать. Общие цели сближают, не так ли? Но я не собирался приставать. Пока ты не позвонила и не сказала, что заперла Люду в ванной…

Он хохочет, а я обиженно ворчу:

— Она сама виновата!

— Безусловно. Но твой звонок стал решающим фактором. Правда, если бы ты сказала, что у тебя есть парень…

Журавлев берет мои ладони в свои, прижимает меня к себе, не позволяя вырваться.

Да я и не пытаюсь отстраниться, наоборот, пригреваюсь на его груди и думаю о том, что довольно экстравагантный поступок — закадрить генерального директора кражей ландышей. Но ведь цель оправдывает средства?

Да и я не планировала никого кадрить! Жила себе спокойно, а он сам пришел. Свалился мне на голову вместе со своим букетом ландышей.

И поцеловал.

И отказался отпускать.