Вот это я попала, так попала!
Но хорошо, что хоть жива осталась, а все прочее...
Эта чучелка сказала, что раз у нас положено три желания исполнять, то она три и исполнит – а остальное уж от меня зависит. И если она не пошутила – но тут уж точно не шутки: оказывается, что я, в принципе того не осознавая, проплыла по морю сто миль! Ну, поменьше, однако всего-то за двое суток, а вот как – это уж точно никому и никогда понять не получится. Ну и не надо, причем даже мне не надо, а вот насчет трех желаний все же проверить очень хочется. И проверять я начну… вот доберусь до квартиры – так сразу и начну: в любом случае хуже уж точно не будет А будет ли лучше? Будем посмотреть.
Говорят, что чудеса все же случаются, но я к ним, откровенно говоря, была совсем не готова. Да не очень-то мне всяких чудес и хотелось, разве что иногда я мечтала, что подчиненные (коих у меня было аж шесть человек) начнут в конце концов делать именно то, что я от них требую. Но на такие чудеса даже тов. Христос не способен: это вам не воду в вино или пешком по воде, это из серии «может ли создать камень который не сможет поднять». Так что я смирилась и лишь иногда, причем очень редко, все же слегка повышала на ребят голос, хотя точно знала, что пользы от этого все равно будет меньше, чем вообще нисколько. И в этом я, как показала практика, не ошибалась. Поэтому, когда эти ослопотамы «для упрощения программы» вместо написания крошечной, строк на двадцать, функции подключили к проекту «стандартную библиотеку» размером в пару мегабайт (ага, для микроконтроллера, работающего внутри обычной лампочки… не совсем обычной, но все же) я на них голос повышать даже не собралась. А зайдя к начальнику, спокойно (внешне спокойно) положила ему на стол заявление «по собственному» и, выходя, в сердцах стукнула кулаком по стеклянной стенке. Не очень-то и сильно стукнула, но кто же мог предположить, что стекло, такое толстое и прочное, тоже когда-то может потерять терпение…
Следующее, что сохранилось в памяти, так это то, что я шагаю себе неспешно по слабо освещенному коридору. Причем коридор оказался каким-то странным: у него вместо стен был просто мрак. А по скудно освещенной его части так же неспешно шагали и другие люди, и никто из них ни на что внимания не обращал. Но я же с детства не терплю быть «такой как все», в школе я из-за этого и в пионеры вступать не стала. Правда, уже меньше чем через год это вообще стало никому не нужно, но я-то не вступила не из-за политики какой-то, а лишь потому, что все вступили! Так что я начала внимательно разглядывать окрестности (ну да, пялиться в мрак беспросветный) и увидела там вроде как регулировщика, направляющего людей в одну сторону с помощью, естественно, полосатой палочки. Вот только палочку этот регулировщик держал… странно. Да и сам он был…
Я пригляделась: во-первых, не был, а была: у персонажа сиськи побольше моего третьего размера были, а у мужиков — даже самых упитанных — я такого никогда не видела и даже не слышала (ну, если не считать… этих, короче). Во вторых палку эту она держала… в средней руке. То есть две руки у нее были как у людей, а третья, причем какая-то короткая, вытарчивала где-то в районе чуть повыше пупка и именно в ней она полосатую палочку и держала. Меня это очень заинтересовало: что-то подобное я давно видела, в детской комедии про Фантомаса вроде, там еще мелкий французишка полицейского играл. И мне стало интересно: это тут тоже для прикола муляж такой регулировщица на себя нацепила или какой-то чудак статую здесь веселую поставил. Но когда я подошла поближе (для чего пришлось вступить как раз «во мрак»), я узрела, что рук у… в общем, у этой чучелки было не три все же, а пять: две руки торчали… примерно на длину ладони ниже талии, короче. У кого-то фантазия явно оказалась не по размеру. Но в целом получилось забавно, я эту чучелку обошла со всех сторон, потом рискнула и ткнула в нее пальцем: интересно же, из чего такие делают? И узнала, что не делают: чучелка дернулась, затем на меня внимательно поглядела…
Хотя, наверное, все же делают, китайцы какие-то наверное? У них фантазия, бывает, и зашкаливает. Но так на живую похожа! Разве что с размером тут точно ошиблись: у чучелки руки, которые… в общем, нижние, были на уровне моих плеч.
— Извините, а можно узнать, где таких, как вы делают? Мне просто интересно, кто догадался такой красивой женщине приставить руки к заднице.
— Никто, и рук у меня вообще нет, это просто ты так меня видишь. Интересно, за все время ты первая, кто меня хоть как-то увидел.
— А эти? — я кивнула в сторону медленно бредущих людей, — Они же совсем рядом мимо вас проходят.
— Это не люди, — как-то печально ответило чучелко, — это ты так видишь матрицы тех людей, которых мы успели прочитать перед тем, как они физически умерли.
— Хм… значит, я тоже умерла? — Почему-то эта новость меня не особенно впечатлила.
— Да. И ты тоже теперь просто матрица. Но матрица забавная, у тебя эмоции остались, хотя и не очень сильные. Но тем не менее…
— А это… как-нибудь назад меня вернуть можно? А то что-то мне мертвой быть не очень хочется.
— И желания остались, очень это необычно. А вернуть… твое тело повреждено настолько, что туда вернуть тебя никто уже не сможет. Но если ты действительно просто не хочешь быть мертвой, то можно попробовать тебя вернуть в другое тело, и в другое место.
— И буду я в другом теле изображать прогрессирующую амнезию: знаю, читала.
— Мы вернем в тело, матрицу которого мы успели прочитать. Так что ты будешь помнить все то, что помнил предыдущий обладатель тела, только… безэмоционально. Потому что от эмоций предсмертных ты тоже просто умрешь или с ума сойдешь, что одно и то же. А мне интересно, что может еще сделать матрица, не утратившая эмоций. Так что тут я других вариантов не вижу.
— Надеюсь, тело-то не мужское будет? А то, знаете ли, были прецеденты, я на такое подписываться не хочу.
— Прецеденты? Не помню таких, но и не важно. Если ты настаиваешь, то подберем женское тело, и в любом случае оно будет не старше, чем было твое: в более старший мозг просто твоя матрица не ляжет правильно.
— Понятно, прощай, надежда на вторую юность — но радует, что не старость досрочная, в принципе мне походит. А можно еще попросить? Если вам все равно, то я бы хотела был красивой…
— Ты думаешь, что я — джинни? Это неверное мнение… странно, ты и на самом деле так думаешь. Ты просто будешь такой, каким был… предыдущий обладатель, изменять физическое тело мы не умеем. Но… если ты так на самом решила, что я джинни, то… у вас вроде джинам положено три желания исполнять? Мы можем исполнить три, но только про твои личные качества. Будем считать, что тебе джинни-практикантка попалась, недообученная.
— Хочу хорошо знать музыку и играть на музыкальных инструментах, — ляпнула я первое, что в голову пришло. Музыку я с детства любила, но мечты научиться играть хоть на чем-то так осуществить и не получилось.
— На каких инструментах?
— Да на любых!
— Это несложно, у нас есть матрицы очень многих музыкантов, дополним твою их знаниями. Теперь говори второе желание.
— Я хочу… я хочу, чтобы подчиненные мне люди делали то, что я хочу, вот!
— Хм… это посложнее, но исполнимо. Однако ограничим количество подчиненных числом двести пятьдесят четыре.
— А откуда такое странное ограничение?
— Ноль будет центральным хостом, а двести пятьдесят пять — это у нас будет loopback, чтобы ты сама собой точно так же управлять могла.
— А почему loopback не нулевой?
— Потому что он будет доступен при управлении по любому другому адресу: ты будешь знать, как работает каждый управляемый тобой подчиненный. А чтобы назначить подчиненному динамический адрес, тебе придется для передачи твоего желания сначала подчиненных физически коснуться, ты поймешь как именно. Теперь третье желание, оно последнее, так что подумай хорошенько.
— Мне пока вроде ничего не нужно, но если возможно будет его загадать попозже…
— Загадать можно, а вот насчет исполнить потом уже не получится: как только ты вернешься, мы с тобой контакт утратим… до следующей твоей смерти, да и то, если тебе сильно повезет умереть… правильно.
— Тогда… тогда я хочу все, что знала, помнить, и все, что узнаю, тоже. Вообще все помнить, потому что если я забуду прошлое, то это буду уже не я.
— Странное желание… но пусть будет как хочешь: ты будешь помнить все. Твои желания закончились, надеюсь, что их исполнение тебе поможет.
— А дальше что? Нужно где-то кровью расписаться? Или вы посланцы не дьявола, а ангелы?
— Нет, — чучелка усмехнулась, — я не дьявол и не ангел, и даже не господь бог. Могу объяснить, но это будет долго… и ты все равно не поймешь.
— Нет уж, не надо мне такого счастья. Ну так делать-то мне что?
— Ничего. Сейчас мы подготовим место и время переноса тебя в новое твое тело, и… все, счастливо прожить новую жизнь, забавная матрица! Не захлебнись!
Причину последнего пожелания (или совета) пятирукой чучелки я поняла уже через… в общем, сразу, как оказалась в море. Или даже в океане, но вода была теплая, по ощущениям градусов так двадцать пять, не меньше. И была я почему-то в одежде, а вокруг никого не было, и ничего, кроме моря, не видно было. Точнее, где-то вдалеке виднелся какой-то берег… далековато, но если я до него не доплыву, то на кой черт мне вообще эта вторая жизнь — столь короткая и мучительная — нужна была? Ну, я вздохнула и поплыла — и оказалось, что плаваю-то я совсем неплохо, даже в платье неплохо! Хотя плыть кролем в платье — извращение, снять я его точно не могла: оно сзади на молнию застегивалось, и молнию мне на нем в основном мама застегивала и расстегивала, сама я даже на суше на это была неспособна. И хорошо, что сейчас мини в моде: так все же плыть легче, чем в макси. Но пока я об этом думала, руки сами гребли, ноги тоже что нужно делали, и в голове мелькнула мысль о том, что до берега я доберусь довольно скоро: все же первое место на школьных соревнованиях по плаванию заняла! Правда, потом мысль стала ехидной: ага, первое место среди десятка девочек, не побоявшихся залезть в бассейн, а главной соперницей была девятиклассница Антонитта: девочка ростом в полтора метра и весом за восемьдесят кило. Правда, сильная, как слон, но все же…
Я на секунду остановилась, внимательно огляделась: берег, похоже, вообще не приблизился, а организм начал уже подсказывать, что наступает время обеда — так что я просто выбросила все мысли из головы и рванула к берегу как на соревнованиях: быстрый вдох, медленный выдох, а руки мелькают как грабли… у комбайна в поле, в смысле, или, лучше, как крылья у кита или моржа какого-то. Или что там мелькать-то должно?
Почему-то мысли мои были заняты только этим вопросом, так что я о приближении берега узнала только когда рукой при очередном гребке дно зацепила. Но раз дно, значит, до берега я все же доплыла… я встала на ноги, еще метров пятьдесят прошла по воде, вышла на красивый, но совершенно пустой песчаный пляж — и просто рухнула на песок. Устала…
Но долго отдыхать мне не пришлось: ко мне неизвестно откуда подошли три мужчины, молодых и в какой-то форме, а самый молодой из них (и единственный белый) обратился ко мне на очень узнаваемом латинос:
— Сеньорита, я за вами наблюдал буквально с того момента, как вы из-за горизонта выплыли. Я и сам неплохо плаваю, вице-чемпион части — но никогда в жизни не видел, чтобы человек проплыл дистанцию в пять миль со скоростью спринтера, плывущего стометровку. Примите мои самые искренние восхищения. А теперь перейдем к вещам, вероятно менее приятным: вы пересекли границу Республики Куба. Кто вы и откуда?
— Я… мой самолет упал в море, и я просто приплыла к ближайшему берегу.
— Самолет упал позавчера…
— Вот я как раз с него.
— Но он упал в пятидесяти милях отсюда!
— Вот поэтому мне и понадобилось двое суток, чтобы доплыть! Кстати, у вас попить что-то есть? Воды или соку я бы выпить не отказалась. А заодно и поесть было бы неплохо, вы не знаете, есть тут поблизости приличный ресторанчик?
— Вот, тут вода, пейте… а потом пройдем на нашу заставу, вам сделают сок… и постараемся что-то из еды тоже подыскать: здесь нет поблизости ресторана, но у нас в части повар готовит очень неплохо. И мы туда в любом случае должны пойти: ведь у вас, как я понимаю, нет никаких документов…
— Есть документы, но мы в любом случае к вам пойдем. Куба… это мне повезло, у вас там наверняка телефон есть, а мне нужно хотя бы с нашим посольством связаться… — я открыла все еще болтающуюся в меня в районе попы сумочку: — а документы… надеюсь, они не промокли.
Офицер-пограничник (я наконец разглядела погоны) скептически усмехнулся, когда я выливала из сумки воду — а зря. Когда мы в Байресе садились в самолет, шел страшный ливень, и стюардесса, проверяющая билеты, посадочный талон сунула в пленочный прозрачный конвертик и заклеила его скотчем: номер места прочитать можно, а талон даже в такой ливень не промокнет. А отец, это дело увидев, выпросил у нее еще несколько пакетиков и в такой же запихнул мои паспорта, причем скотчем он пакетик обмотал раза три или четыре: к самолету-то нужно было идти пешком через поле. Но тогда к моменту посадки дождь уже закончился, а теперь мне такая забота о документах оказалась очень на руку:
— Вот, смотрите: мой посадочный талон, вот мой советский паспорт… а это паспорт аргентинский, я там родилась: все люди где-то рождаются, а кое-где за это и паспорта раздают…
Советский паспорт у меня был вообще дипломатический: мама в нашем посольстве работала, и такой паспорт оказалось проще всего сделать. А отец… честно говоря, он моим отцом и не был, но родилась я уже когда мама за него замуж вышла. И он на радостях сам записал в муниципии мое имя в свидетельстве о рождении — то есть сам продиктовал его все более офигевающей в процессе заполнения документа служащей. И теперь это имя было у меня вообще во всех документах, в том числе и в самом необычном советском диппаспорте: там как раз в графе «имя» стояла ссылка: «см. стр. 5», а на пятой странице было очень мелким и аккуратным почерком написано как раз это самое имя, занимающее страницу целиком. То есть не одно имя, а все, которыми меня Алехандро наградил… И хорошо, что первым он проставил то, которое мама выбрала: Елена…
В столовой небольшого военного гарнизона я даже доесть очень неплохой обед не успела: заснула прямо с ложкой во рту. Или в руке: не помню уже. А проснулась, по словам офицеров, уже на следующее утро — и у меня болела каждая мышца, включая мышцы щек и те, над которыми на голове волосы росли. После обеда (это я про время, так как есть я тоже не могла, перебивалась вездесущим тут тростниковым соком) в гарнизон приехали работники советского консульства (включая женщину-врача), к вечеру консул оформил все необходимые бумаги — и на следующее утро я (все же поев перед отъездом) поехала в Гавану. На машине: этот консульский товарищ решил, что «после случившегося» мне на самолет даже смотреть будет страшно. Ну да, я единственная из всех, кто в самолете был, выжила — а среди более чем сотни пассажиров ведь и мои родители погибли. Но мне на самолеты было плевать (как эта чучелка и обещала, я помнила все, включая то, как я падала с высоты более десяти километров, по пути умирая от ужаса), но помнила-то я все это действительно «безэмоционально». И в Гаване я провела неделю…
Я провела неделю в Гаване в качестве мировой знаменитости, ко мне даже американцы из Америки (в смысле, из США) прилетели, получив для этого специальное разрешение от американского президента на полет гражданского американского самолета в «коммунистическую Гавану». И знаменитостью я стала именно мировой: «Нью-Йорк Таймс» на первой полосе разместило броский заголовок, напечатанный дюймовыми буквами: «Семнадцатилетняя аргентинка (далее следовало мое имя полностью) проплыла пятьдесят миль за двое суток после падения с высоты в тридцать пять тысяч футов из разрушившегося самолета». Но янки ко мне примчались не из-за рекордного заплыва, а из-за моего имени.
Вообще-то Алехандро не хотел мне такое экзотическое имя давать. Но от точно знал, что детей у него быть не может из-за какой-то перенесенной в детстве болезни, однако рождение официальной дочери ему по службе давало серьезные привилегии, а так как эта дочь была еще и дочерью советского дипломата, в муниципалию он поехал, узнав, что получил статус «советника» (как я считала, это почти на уровне генерала), и пребывал в несколько рассеянных чувствах. Поэтому он быстро продиктовал служащей ранее выбранные (из-за одинаковости с русскими) первые два имени, а вот третье у него из головы вылетело. И он просто вслух перебирал все вспоминавшиеся женские имена — а эта тетка в муниципалии, как выяснилось, писала очень быстро. А когда он наконец нужное имя (София) вспомнил, то так обрадовался, что схватил бумагу и помчался супругу радовать. А вот прочитать, что в бумаге было написано, дома собрались только дней через десять, когда орать об ошибке было поздновато.
Вот за что я уважаю американцев, так это за их систему страхования: случился случай — и они сразу страховку выплачивают, а потом уже начинают разбираться, что там и как. Но в моем случае им просто было «некуда платить», а так как я действительно стала мировой знаменитостью (в советском посольстве в Гаване для газет, в которых мое «чудесное спасение» было отмечено, отдельную комнатушку отвели), то не заплатить было бы нанести серьезный имиджевый ущерб страховой компании. А вопрос «сколько» тоже внезапно вышел на первое место…
Алехандро для нас приобрел так называемый «семейный билет», в котором в том числе и страховой сбор «суммировался». Но страховая компания все документы оформляла на компе, на «Сперри Юниваке» — и в программе на каждого, подлежащего страхованию, выделялось для имени всего три поля. А уже по аргентинским законам авиакомпании были обязаны у себя в документах указывать полное имя страхуемого пассажира. Замечательно, вот только Алехандро в пылу задумчивой мечтательности успел мне дать сорок шесть имен! Я и в этом билете (и в страховом полисе) была записана в шестнадцати отдельных записях, за каждую из которых он честно заплатил по три американских доллара и по двадцать пять одноименных центов. А за каждую такую запись мне — по условиям страховки — должны были выплатить по двести тысяч точно таких же американских! И это не считая выплат за родителей, за багаж… кстати, за мой мне страховка не полагалась: он в самолет упавший не влез и его другим рейсом отравили, так что багаж мой меня уже в Москве ждал.
Самое смешное, что янки с радостью бы мне положенные миллионы выплатили, но они не знали, куда их перевести. В посольстве мне настойчиво предлагали их отправить в фонд помощи каким-нибудь голодающим африканским, но я поступила проще и договорилась со страховой компанией, что все деньги они передадут моей бабуле. Не русской, а аргентинской, то есть матери Алехандро. Формально она была все же «претендентом второй очереди», но я-то пока еще была несовершеннолетняя…
С бабулей Фиделией у меня отношения были странные. Она знала, что я — не ее внучка, но в результате мне от нее всякой заботы на голову свалилось столько, что лишь удивляться оставалось, как я эту несчастную голову вообще держать могу. По ее настоянию я обучилась в какой-то «очень элитной» частной школе (элитность которой, правда, заключалась в том, что там у школьников родители были «из знати», а просто богатеям своих детей туда направить было невозможно), а затем еще и Центральную консерваторию Буэнос-Айреса закончила. Вообще-то «Conservatorio Central de Música de Buenos Aires» была тоже небольшой частной конторой, в которой как раз бабуля Фиделия и руководила: она сама консерваторию закончила, причем «настоящую», в Филадельфии, и считала себя практически звездой мировой величины: ведь она, кроме должности директора этой шарашки еще и «консерваторским» симфоническим оркестром руководила, так как по профессии она как раз считалась дирижером. А я получила от нее диплом хормейстера: на эту специальность «консерватория» людей вообще один год готовила. Просто бабуля искренне считала, что к музыке у меня таланта нет, а при нужде руководить сельским любительским хором я смогу и с голоду не помру.
В СССР я уже успела побывать, два года назад, когда мне шестнадцать исполнилось. Там я получила уже нормальный советский паспорт (забавную маленькую грязно-зеленую книжечку) и тогда же прописалась в квартире у бабушки Натальи. А теперь я летела в СССР уже «насовсем»: бабуля Фиделия искренне считала, что с дипломом ее «консерватории» я смогу поступить в Гнесинку и музыке все же научиться, ведь голос у меня вроде был неплохой — но теперь у меня были другие планы.
Прежде всего, я просто хотела вернуться домой, а там уже «по месту осмотреться» и заняться любимым делом. Правда, я пока еще не знала, каким оно будет — но времени на узнавания мне точно хватит: так как по закону если в катастрофе погибло несколько родственников, то сумма страховых выплат за каждого еще и увеличивается. И теперь у меня в Аргентине было чуть больше пяти миллионов вечнозеленых — это не считая того, что раньше в нашей семье набралось. К тому же я же была девочкой, в армию меня не заберут — да и с документами мне повезло, они все оказались целыми, так что ближайшее будущее выглядело… терпимо. И интересно: ведь у меня в СССР уже было все необходимое для комфортной жизни. В посольстве подтвердили мои права на квартиру, в которой я была прописана (бабушка Наталья эту кооперативную квартиру именно мне в наследство и отписала), деньги… с ними вообще никаких проблем не намечалось. И даже автомобиль там у меня был: дедова «Победа», но вроде бы в более чем приличном состоянии. Впрочем, если и в неприличном, нестрашно: в посольстве мне сказали, что за доллары я могу себе «Волгу» купить даже из аэропорта не выходя. Просто потому, что уже садясь в Гаване на Ил-62, я была уже девушкой совершеннолетней: мне как раз в этот день восемнадцать и стукнуло.
А из аэропорта в Москве я уехала на мидовской машине: все же мама была из их ведомства и там решили обо мне еще немного позаботиться. Позаботились, отвезли меня в небольшой подмосковный городок, даже помогли вещи в квартиру занести. Но их забота на этом и закончилась: паспорт мой «экзотический» мидовцы забрали, больше я к их конторе никак не относилась — и осталась я одна. И подумала о том, что чучелка меня точно не обманула: я совершенно спокойно, как к делу совершенно нормальному и даже привычному, отнеслась к тому, что из России второй четверти века двадцать первого я попала в СССР тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. А если она и насчет «трех желаний» не наврала…
С одним она точно не наврала: я действительно «помнила все». То есть память работала очень избирательно: я мгновенно вспоминала что угодно, что когда-либо в прежней жизни (в двух прежних жизнях) видела или слышала, причем в мельчайших деталях — но если хотела эти детали вспомнить. То есть могла просто текст книги побуквенно воспроизвести, а могла — если блажь такая в голову придет — визуально вспомнить каждую страницу со всеми дефектами бумаги и рисунками на полях. Могла мысленно «пересмотреть» любой фильм, а при желании вспомнить, как и где я его смотрела, включая перерывы на рекламу и даже мои попытки срочно звук приглушить. В общем, тут чучелка все по уму сделала, а если о все остальное она так же исполнила…
Но чтобы мне всем этим воспользоваться, мне требовалось как-то в СССР «социализироваться», а для этого нужно было устроиться на работу. Но кем сейчас восемнадцатилетняя девчонка может работать пойти? Монтажницей на радиозавод? Уборщицей в магазин? Но я вспомнила рассказы мамы — не секретаря советского посольства в Аргентине, а простой школьной учительницы — и придумала себе работенку поинтереснее. Права, когда я пошла на эту работу устраиваться, там на мои документы посмотрели с огромным подозрением, но все же «работе с бюрократами» я давно уже неплохо обучилась. Так что на недоуменный вопрос кадровика ответила совершенно честно:
— Да, у меня фамилия аргентинская, и отказываться от нее было бы предательством по отношению к вырастившему меня недавно погибшему отцу. А если вам просто нужно разрешение от Андрея Андреевича Громыко, то я его вам завтра же и принесу: моя мама была первым секретарем нашего посольства там.
На этом все вопросы ко мне тут же и закончились, а оставшийся до начала работы месяц я занималась делами совсем уж «личными». Очень «несоветскими» делами, но мне так было нужно — и я сумела выкупить еще две соседние квартиры, так что теперь в моем распоряжении был «целый этаж». В одном подъезде этого старого дома, но его мне уж точно на задуманное хватит. Если, конечно, мне бабуля Фиделия немного поможет — но она ведь всегда так яростно обо мне заботилась…
И первого сентября одна тысяча шестьдесят пятого года я вошла в класс, где сидели пятиклашки. Вся из себя красивая вошла, а когда дети, поприветствовавшие меня вставанием, сели, я широко улыбнулась и представилась:
— Здравствуйте, дети, я ваша новая учительница пения. Можете ко мне обращаться или по имени-отчеству, или по фамилии, как кому удобнее будет. А зовут меня Елена Александровна Гадина…
Вообще-то в советских школах предмет «пение» должен был преподаваться с первого аж по восьмой класс включительно. Но «кому должен, всем прощаю»: мало где это пение было, так как с учителями всегда проблемы возникали. И проблемы эти обуславливались тремя причинами, из которых первой была копеечная зарплата. Потому что выпускник любого музыкального училища даже в кружке при городском доме пионеров зарабатывал больше, а уж если ему удавалось устроиться хотя бы не в музыкальную школу, а в какую-нибудь детскую студию при Доме культуры, разница просто в глаза бросалась. То есть в относительном размере бросалась, а в абсолютных рублях музыканты-учителя все равно получали копейки.
Вторая причина была, на мой взгляд, поважнее: в школе учителя пения (внутри педагогического коллектива) были чуть ли не париями. Потому что сейчас уже даже учителя начальных классов практически все имели образование высшее, а вот «певички» чаще всего за плечами имели только училище — и к ним отношение было как к «недоучкам, посмевшим влезть в образованный коллектив». А третья заключалась в том, что и школьники, кроме разве что первоклашек и второклашек, их тоже ни в грош не ставили: тут уже «родительское воспитание» детям передавалось, от родителей, которые искренне считали, что их чада прекрасно и без музыки проживут, так что нефиг время на изучение этой ерунды тратить. И по этим трем причинам, хотя в любой школе штатное расписание вакансию учителя пения и имело, оно вакансией и оставалось, заполняясь лишь изредка, то есть когда у очередной выпускницы музучилища дети подрастали до школьного возраста.
И тут в РОНО заявилась вся из себя такая я, с дипломом, между прочим, консерватории. Уверена, что в РОНО никто на написанное в документах, кроме как на мою не очень привычную фамилию, и не поглядел: им хватило выписанного на бланке советского посольства заверенной (между прочим, лично послом) копии «диплома об окончании огого какой импортной консерватории». Об окончании с отличием (это бабуля Фиделия мне такое выписала, но в Аргентине «отличие» можно было очень много за что получить — а я его получила вообще «за победу в беге на сто метров», но в дипломе-то не было написано, за что). И наверняка в РОНО никто даже не знал, что мне всего восемнадцать. А так как клерки в РОНО каждый год регулярно получали изрядных люлей от министерства за «незаполненные вакансии», меня на работу оформили мгновенно, причем позволив самой школу для работы выбрать. Ну я и выбрала ту, что поновее — в надежде, что там по крайней мере еще не успело все развалиться. И точно зная, что все новые школы в стране старались обустроить и оборудовать максимально хорошо, то есть чем новее школа, тем изначально в ней все более качественное.
Ну, в принципе так оно и было: я ведь предварительно пару школ посетила — и обнаружила, что в них для занятий музыкой хорошо если по расстроенному пианино имеется, а вот в той, которую я выбрала, даже рояль поставили. Правда, с роялем я до начала занятий познакомиться не успела, но сам факт!
А так как я на работу оформлялась через РОНО, в школе тоже никто не знал про мой возраст — а я данный факт озвучивать пока не собиралась. И правильно не стала молодостью хвастаться: мне тут же директор предложил и классное руководство взять — а это и копеечка дополнительная (на что мне вообще чхать было), и возможность с родителями учеников поближе познакомиться. И последнее было точно нелишним: я по магазинам окрестным уже походила и поняла, что кое-чего очень нужного в них купить не получится. А если у каких-то родителей найдутся какие-то связи… впрочем, пока что мне было и так неплохо: класс я получила (как раз пятый «Б»), с кем поработать на предмет проверки чучелкиных обещаний, я нашла — ну а дальше будем посмотреть. Планов-то я себе нафантазировала просто море необъятное, но у меня с фантазией завсегда было более чем, а теперь вроде появился шанс фантазии и воплотить.
Я оглядела класс: дети как дети, вполне адекватные в большинстве своем: вон как пыжатся, стараясь не расхохотаться мне в лицо. Только один молодой человек, изобразив скучающую физиономию, поднял руку, и, когда я ему разрешила задать вопрос, поинтересовался:
— Так что, вас можно просто Гадиной называть?
— Ну да, вообще-то у меня фамилия именно такая. Но напоминаю: при обращении ко взрослым, если вы его называете человека по фамилии, нужно добавлять слово «товарищ»: например, товарищ Иванов или товарищ Гадина. А когда человек просто в разговоре упоминается, слово «товарищ» можно и не добавлять. И я вам даже разрешу обращаться ко мне вообще только по имени — но не всем, а тем, кто мое имя полностью сможет без единой ошибки вслух повторить, уложившись при этом в минуту времени. Но не сразу, а после зимних каникул.
— То есть вы думаете, что на произнесение имени «Елена» может минуты не хватить? — ехидным голосом поинтересовался тот же мальчик.
— А я сказала «полностью», то есть имя мое кто сможет целиком повторить. Имя у меня испанское, довольно длинное… но вам его пока запоминать не стоит, я его целиком напишу перед новым годом, в благодарности тем родителям, у кого дети окажутся хорошими учениками. А теперь… кто я, вы уже знаете, а теперь вы мне скажете, кто вы. Я сейчас в журнале фамилии зачитаю, и вы просто руку поднимите, чтобы я запомнила, кто из вас кто. Итак, начали: Андреев…
Первого сентября у меня уроков не было, и вообще до конца недели не было: РОНО директора порадовало тем, что вакансия заполнена, всего лишь в понедельник и до первого, то есть до среды, в школе просто не успели для уроков пения в расписании окна выделить. Но директор с завучем моему появлению очень обрадовались и успели на меня классное руководство спихнуть: других предметников на эту работенку не нашлось. Потому что школа только первый год перешла на односменное обучение: неподалеку в городке новую открыли и много учителей туда вместе со школьниками перевелись, так что по учителям образовался тут «некомплект» — а трудовика и физкультурников завуч на классы ставить очень не хотела. А так как я все же консерваторию закончила и специальность у меня «хормейстер», то они решили, что педагогической подготовки для классного руководства мне хватит. Неверно решили, но, думаю, классом руководить все же попроще будет, чем коллективом разработчиков-разгильдяев, так что… буду стараться. И за прошедший «классный час» постаралась все же понять, кого мне на воспитание подсунули.
И класс мне в целом понравился — в смысле, пятый «Б». А вот класс (в смысле уже учебного помещения) мне понравился, мягко говоря, не очень. То есть совсем не понравился: из «музыкального» в угловом классе было только вконец расстроенное пианино фабрики «Заря», еще в школе вроде был какой-то небольшой проигрыватель для пластинок. Но фиг бы с ним, с оборудованием: класс сам по себе был спроектирован очень талантливо (без шуток талантливо): комната была абсолютно «глухой». То есть в классе было тихо даже если в дальнем углу дети начали бы войнушку — но вот для преподавания музыки это никуда не годилось. И я — после того как первосентябрьские классные часы в школе закончились (то есть по окончании второго урока) поймала за шиворот завуча и с ней зашла к директору: сухонькому мужчине, изо всех сил старавшегося, как я уже узнала, сделать для школы «ну хоть что-нибудь»: кроме них я пока ни с кем в школе познакомиться не успела, да и с завучем… я ее только имя-отчество узнала, когда меня ей директор представлял.
— Добрый день, Василий Матвеевич!
— И вам того же, Елена Александровна. Как вам понравился первый день в нашей школе? — было видно, что человек вообще-то сильно делами занят, но старается быть… предельно вежливым.
— Замечательно! Мне очень класс понравился, я имею в виду пятый «Б» — и почему-то при этих моих словах и директор, и завуч посмотрели на меня… странно. — Мне другое не понравилось, но я всегда исповедую принцип «критикуя — предлагай». Так вот…
— Слушаю вас…
— Да, так вот: я прекрасно знаю, что у школы своих денег, можно сказать, и нет, и РОНО вам тоже нифигашечки не даст. Но вот пианино в моем классе — откровенный хлам. Но я хочу предложить его не выкидывать, а пока отправить куда-нибудь… в столярку: я знаю, как его привести в чувство. И ведь приведу, но пока не сделаю это — а там работенки надолго хватит — я хочу поставить в класс инструмент уже свой, очень хороший, с которым детям не стыдно будет музыку преподавать.
— Наверное, это будет можно сделать…
— Я и не сомневалась. Но дело это неспешное: во-первых, так как инструмент довольно дорогой, нужно будет хотя бы на окна поставить декоративные решетки, на это минимум месяц уйдет, а то и два. А во-вторых, помещение совершенно глухое, чтобы в нем музыку хотя бы первоклашкам преподавать, нужно там акустические экраны ставить — а на их расчет в МВТУ хотя бы, просто я там знаю к кому обратиться, тоже времени уйдет немало, а потом их еще и изготовить потребуется. Поэтому я для начала предлагаю перенести занятия музыкой в актовый зал: там акустика уже терпимая.
— А вот это не выйдет: если вы будете в зале петь на уроках, то звук другим учителям помешает вести занятия, сразу в шести или даже семи классах.
— Не помешает, если в актовом зале двери заменить. Сейчас-то там простая фанера стоит, а если поставить двери нормальные, звукоизолирующие…
— Но вы же сами мне сказали, что знаете: у школы средств нет, и РОНО нам вообще ничего не даст!
— Поэтому я и предлагаю… Вам говорили, что у меня мама была первым секретарем посольства? У меня — лично у меня — есть кое-какие связи, и я знаю, как все необходимое проделать быстро и для школы совершенно бесплатно. Если получится, то уже… нет, на этих выходных они не успеют, а вот в следующее воскресенье все будет сделано. И я лично за всем прослежу, чтобы ни у кого никаких претензий к школе не возникало. А мне не доверяете, так я могу и товарищей из КГБ пригласить, чтобы они уже за качеством работы проследили.
— Вы это серьезно? В смысле, не про Комитет, а про то, что для школы все бесплатно будет? А то ведь меня в РОНО просто сожрут…
— Не сожрут, там обо всем этом и знать не будут. А вы… вам ведь даже никаких документов подписывать не нужно будет, мне вашего устного разрешения достаточно. Данного мне вообще без свидетелей, так что вы всегда сможете сказать, что ни сном, ни духом, и это все какая-то Гадина проделала.
Василий Матвеевич, это услышав, от смеха удержаться не смог, да и завуч, на него глядя, заулыбалась — хотя и не поняла, чему так директор радуется. Так что он, отсмеявшись, ей пояснил:
— Это у Елены Александровны фамилия такая: Гадина. Ну что же, Елена Александровна, лично мне замена дверей на более качественные нравится, а уж как вы там будете… среди родителей учеников субботники организовывать — пусть на вашей совести остается. Вы же классный руководитель, я вам руководить мешать не стану…
Насчет «товарища из КГБ» я не наврала: парень, который в посольстве от этого ведомства работал, вернулся в Москву и я даже знала, как его найти. А там у него с мамой отношения были вполне рабочими и уважительными, так что считала, что по мелочи он мне помочь не откажется. А насчет «связей» было интереснее: связи у меня на самом деле уже были, хотя и более чем необычные. Я же квартиры соседские не просто так выкупила: в стране Советов просто так ничего сделать было нельзя. И квартиру просто так купить было нельзя, но некоторым людям давались «определенные привилегии». Например, «людям искусства» — и я этим воспользовалась. А еще воспользовалась связями уже в МИДе и в руководство Союза композиторов прибыла с «рекомендацией», подписанной товарищем Громыко. С рекомендацией, в которой черным по белому было написано, что товарищ Гадина Е. А. является автором нескольких страшно популярных за границей, особенно в странах Латинской Америке, музыкальных произведений, популяризующих в них советское музыкальное искусство, и руководство МИДа выражает глубокое недоумение тем, что столь известный композитор до сих пор не является членом этого творческого союза. Так что билет такого члена я получила вообще через день, а товарищ Громыко в своей рекомендации не наврал ни слова: я еще из Гаваны бабуле Фиделии оправила для исполнения на поминальной службе по Алеханро партитуры «See You Again» Халифы и «Candle in the Wind» Элтона Джона с переводами текстов на испанский — и с просьбой объявить их после поминальной службы «всеобщим достоянием». А бабуля-то была настоящим музыкантом, вещи оценила верно и все сделала, как я просила — и теперь эти произведения в Аргентине, да и кое-где в других странах исполнялись действительно часто. На похоронах, но ведь и эта часть человеческой жизни неизбежна…
Все же Алехандро Фелициано Руфино Гадин был начальником департамента по связям со странами Восточной Европы в аргентинском МИДе, а человеку с абсолютной памятью и навыками работы на клавиатуре со скоростью пулемета не составило труда написать довольно подробные характеристики на почти всех работников этого департамента — и МИДовцы, немного подумав (и, скорее всего, посовещавшись с другими товарищами) пригласили меня на должность «внештатного консультанта по вопросам отношений с Аргентиной», и поэтому-то я и о том, где знакомого КГБшника искать, знала — а для «своих» в МИДе любую бумагу с легкостью составляли, лишь бы это в работе помогало. И МИДу помогало, и его работнику работу работать во славу Родины.
А композитору-то уже «положена» дополнительная площадь — ну, если «условия позволяют», в смысле, если он сам ее изыщет. Но я-то знала, как их изыскать: одну квартиру я по сути просто выменяла на «Волгу» новенькую, другую — «купила за деньги», но не за рубли, а за сертификаты Внешпосылторга. Бабуля в заботе о внучке перевела мне (через МИД) пятьдесят тысяч долларов, которые я такими сертификатами в МИДе (по мере необходимости) и забирала — а тут даже забирать много не пришлось. Строго формально, передавать (или тем более перепродавать) сертификаты категорически запрещалось, но я и не передавала их никому, а просто с товарищами в «Березку» заехала и там им купила все, что они захотели, сама купила… Ну а чисто юридически я, как член, просто приобрела две небольших кооперативных квартиры в Москве «под студии» (оказывается, еще были в уже выстроенных кооперативов пустые, никем не приобретенные квартиры!) и быстренько их поменяла на нужные мне. Все просто… вот только соседские квартиры были абсолютно убитыми (и я не поняла, как за десять с небольшим лет в принципе так жилье можно изговнять), но мне добрые дяденьки из МИДа подсказали очень удивительный «вариант». То есть сказали мне, где можно очень качественный ремонт заказать — и я скаталась на Мосфильм. Там зашла к директору — довольно склизкому товарищу Сурину, пожаловалась на то, что никто мне квартиру под студию переделать не может, сообщила, что бабка моя — директор консерватории в Байресе, а отец был начальником департамента в МИДе (не нашем), и закончила тем, что если у него есть желание устроить гастроли в Аргентине, то мы можем друг другу помочь. А на Мосфильме декорационный цех не то что квартиру какую-то отремонтировать мог, они дворец с легкостью выстроить были способны… В общем, мы договорились «о небольшом ремонте», а затем я приехавшей бригаде объяснила, что, собственно, хочу и добавила, что если они все сделают так, что мне очень понравится, то каждый в бригаде получит сотню рублей сертификатами березковскими (ну а бригадир — две с половиной сотни). И с этими же ребятами я договорилась и о новых дверях в актовый зал. За работу (и за все, что они у себя в мастерских делали) я платила наличными рублями (советскими), так что заказать «дополнительные двери» оказалось более чем несложно: все же официально через кассу проходило и никаких претензий никто никому предъявить не мог. А то, что я им за работу по воскресеньям приплачивала — так то вообще «частная договоренность», такие в СССР закон не запрещал. К тому же я не для себя, а для школы…
А мастера на Мосфильме были действительно профессионалами, и разбирались не только в деревяшках. Мне они подсказали, что паркет из дров, который в актовом зале был положен, и тем более дощатая сцена тоже звук изрядно «съедают», так что двенадцатого сентября, когда они нужные двери поставили, я в актовый зал не «переехала». Василий Матвеевич знатно так прибалдел, когда спустя еще неделю в школу приехала довольно большая бригада, которая в зале весь паркет поменяла, а когда они уже и сцену перестраивать стали, он просто молча ходил вокруг и вздыхал. Но видел, что обещанное выполняется, причем и учебному процессу не мешает, так что то, что я творила, не критиковал — но ведь даже самый непростой ремонт когда-то заканчивается (как правило, волевым решением «пока хватит, или мы вообще никогда его не закончим»), и начиная с двадцатого я занятия по пению (и музыке — так предмет в старших классах назывался) вела уже в зале. То есть с двадцать первого: по понедельникам у меня занятий не было, а двадцатого я скаталась в ГУМ и там приобрела несколько инструментов. Хреновых, но уж какие были, а вечером, после того, как я две скрипки и альт дома «проверила», написала бабуле Фиделии «жалостное письмо». Это было уже не первое именно «жалостное», но на этот раз, боюсь, бабуля может его не совсем верно понять: раньше-то я у нее попросила купить для меня пианино, а затем и рояль концертный, а теперь списочек отправила побольше…
Все же хреново жить без интернета, и даже без простого телефона жить хреново! То есть телефон-то у меня дома был, но пользы от него… В смысле, польза от телефона была, просто ограниченная: в Байрес дозвониться пока даже теоретически было невозможно. Так что вся моя коммуникация с бабулей шла через простые совершенно бумажные письма. Я, конечно, пользовалась «служебными возможностями в личных целях»: все письма между нами вообще шли через диппочту (я это особо оговорила, нанимаясь консультантом в МИД), и на «вопрос-ответ» уходила минимум неделя. Но уж лучше так, чем никак, тем более бабулю очень вдохновил тот факт, что с ее дипломом я устроилась учительницей музыки в советскую школу. Потому что она откуда-то знала: для этого требуется окончить минимум четырехлетнее училище, например, ту же Гнесинку, так что даже ее мнение о моей «музыкальной бездарности» полностью пропало. То есть оно пропало уже после того, как я ей партитуры отослала, но моя работа стала лишь «подтверждением того, что ее однолетний курс дает почти столько же, сколько четырехлетний в прославленной Гнесинке», и поэтому все мои просьбы, касающиеся музыки (и работы) она старалась все же выполнять. Правда, несколько своеобразно: пианино она для меня купила не «Ямаху», а «Кавай», написав мне в письме, что у «Кавая» звук мягче и поэтому для школьников такой инструмент будет лучше. Ну, не знаю… я про такие пианины вообще ничего не слышала, так что пусть будет. А вот насчет концертного рояля бабуля тоже выпендрилась, но тут уже я виновата была: написала, что нужен «концертный», а что «для школы» не написала, и она взяла рояль не за килобакс, а за восемь. А уж про «скрипичный квартет» мне даже вспоминать не хочется: по закону работники МИДа и члены их семей, возвращаясь из заграничных командировок, могли беспошлинно возить «личные вещи», но все же в пределах какой-то части полученных ими за границей зарплат — и как в МИДе будут проводить эти скрипки и виолончель, мне даже представить было страшно. То есть пошлину бы я заплатила, там копейки, на «Жигуль» (который еще не выпускался, но вовсю «рекламировался» в новостях) не хватит, но таможенники — народ болтливый, а мне не хотелось бы, чтобы кто-то знал, какие скрипки я у себя дома хранить стану…
А пока я для школы закупила скрипки в ГУМе, сразу семнадцать штук закупила. Точнее, восемь скрипок, шесть альтов и три виолончели: решила, что для начала мне хватит. Инструменты, конечно, так себе, оркестровые, причем самый что ни на есть ширпотреб — но, во-первых, народ в основной своей массе лучших и не слышал, а во-вторых, я знала, как их «исправить». Я где-то когда-то слышала, что обычно скрипичные мастера сами неплохо на скрипках играть умеют, а чучелка, похоже, мне вкладывая в голову (или во что там еще) «умение играть на инструменте», воспользовалась матрицей (или даже несколькими матрицами) именно мастеров-скрипкоделов. Так что я на самом деле знала, как из этого сделать конфетку, но с этим можно и не спешить. Сначала нужно понять, не наврала ли мне чучелка насчет второго желания — но проверять это мне было пока что страшновато…
Двадцать четвертого сентября в школу пришла интересная посылка, причем на мое имя. А интересной она была тем, что ее доставил грузовик Кунцевского автохозяйства междугородних сообщений, причем доставили ее прямиком из Берлина. А вот как все доставленное в Берлин попало, я уже не интересовалась: не до того было. А приехало сразу много интересного, и самой массивной вещью в посылочке был как раз концертный рояль (и бабуля почему-то выбрала белый). А кроме рояля мне доставили несколько электрогитар, весьма неплохую ударную установку и небольшой электроорган «Вокс-Континентал». А еще шесть «комбиков» и четыре отдельных двухканальных усилителя с отдельными же колонками. И все это было мило и хорошо, только все, что можно поднять и унести, не надорвав пупок, пришлось срочно прятать в кабинете физики на втором этаже: там комната-«лаборатория» по крайней мере запиралась качественно, и шкафы в ней были «пуленепробиваемые». То есть все же простые деревянные, но с запорами «исключающими несанкционированное проникновение со стороны опытных школьников»…
Пришлось снова бежать на соседний завод и там срочно заказывать «спецмебель» для актового зала: если занятия каждый день почти идут, то просто не натаскаешься инструментов. Снова — потому что я через отца одного восьмиклассника (начальника какого-то там цеха) уже заказала для ожидаемых скрипок хитрые футляры. Очень хитрые, но строго за наличный расчет и совершенно официально… после чего этот товарищ меня сильно зауважал: ведь каждый такой титановый футляр стоил почти как «Волга». Да и на их изготовление цех взял месяца два, а то и три — а вот «спецшкафы» из простой стали (вроде как броневой, толщиной в шестнадцать всего миллиметров) там вообще за три дня сделали. И не только их в школу привезли, но и установили (у задней стены зала), и покрасили в «незаметный» розовый цвет (то есть точно такой же, каким стены и раньше были выкрашены). Так что в пятницу все инструменты удалось обратно в зал перетащить (а рояль там изначально установлен был).
А так как третьего октября в стране впервые был объявлен очень важный для всех нас (то есть учителей) праздник, на педсовете было принято решение устроить в преддверии Дня учителя небольшой концерт. И почему-то при этом все остальные учителя как-то подозрительно на меня поглядели. Ну а я что? Я вроде и не против… детишки у меня уже некоторые песни даже сверх программы выучить успели…
Концерт праздничный начался в два часа, и в зале, кроме учителей, еще и родителей набилось немало. То есть мест всем все равно хватило, все же суббота — день совершенно рабочий. И концерт этот начался как любой подобный концерт в любой советской школе: сначала какие-то старшеклассники вышли на сцену и продекламировали стихотворное поздравление учителям «собственного сочинения» (то есть учителями русского и литературы приведенное в относительно приличный вид), затем ученики класса так шестого что-то спели и сплясали, а последним номером программы должно было стать выступление первоклашек, с которыми я разучивала (причем без особого успеха) еще одну поздравительную песню. Но первоклашки — они люди совсем еще маленькие, неопытные и всего боятся, так что даже на сцену большинство выйти побоялось. То есть вообще никто не пошел — а мне срывать концерт уж точно не хотелось: как говорил Штирлиц, «запоминается последняя фраза»…
А ведущий концерта — какой-то незнакомый мне десятиклассник — уже объявлял:
— А сейчас наши первоклассники исполнят веселую песню!
Какую тут веселую: детишки стоят, только что слезы из глаз не льются! И чтобы их хоть как-то успокоить, обняла первую попавшуюся, вроде бы Машу Воробьеву, поцеловала ее в лоб:
— Это не страшно, тут бояться нечего, у тебя все получится…
И вдруг почувствовала, как внутри меня что-то эдакое зажглось. А когда я так же поцеловала следующую девочку, Аню Гусеву, внутри начал разгораться еще один огонек… и третью я целовала, уже понимая зачем: чучелка ведь предупредила, что я именно сама и пойму, как «включать подчиненных». А у меня внутри возникло очень подходящее случаю воспоминание… Правда, первоклашкам гитара великовата, им потом нужно будет поменьше сделать, размером с укулеле — но это потом, а сейчас… Гитару я взяла сама, а Маша совершенно спокойно подошла к ударной установке, взяла палочки, села поудобнее, надела наушники с прикрепленным к ним микрофоном…
Да, я могу теми, кого поцеловала, управлять полностью, и они сделают, что я хочу. Не я сделаю, используя их как орудия, а они сами сделают — потому что они от меня получили нужные знания и умения. Надолго ли — не знаю, но на концерт, на его феерическое завершение, их точно хватит. Я глубоко вздохнула, Маша взмахнула палочками, Аня чуть погодя тоже вступила а затем, не переставая работать на установке, Маша запела. И все собравшиеся в зале люди в состоянии всё усиливающегося ступора от увиденного и услышанного, прослушали «Dubidubidu», когда-то написанную для Кристелл. Но у Маши получилось куда как круче: петь, играя на барабанах — это на самом деле высший пилотаж, я на такое не способна. Или все же способна? Ведь девочка-то от меня знания получила. Нужно будет проверить…
Когда девочки закончили петь «Dubidubidu», я от радости из-за того, что чучелка меня не обманула, просто перецеловала всех оставшихся первоклашек из хора, столпившихся у выхода на сцену. Не чтобы ими управлять, а именно от восторга — но огоньков внутри меня сразу зажглось много. И я подумала, что концерт именно ко Дню учителя стоит несколько иначе закрывать — так что все детишки совершенно самостоятельно вышли на сцену и исполнили а капелла «Учат в школе». И лишь когда и эта песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Ну а я — я сидела, буквально не в силах пошевельнуться, на стульчике за занавесом сцены: оказывается, такие «поцелуи» просто бездну энергии отнимают. Но ведь получается-то хорошо!
И вот тут мне и пришла в голову мысль самой попробовать взять в руки что-то, кроме скрипки или рояля: я ведь и гитару сейчас вообще впервые в жизни в руки взяла, а играла-то я даже не задумываясь о том, что делаю! То есть все же не впервые: я эти гитары перед началом концерта еще настраивала… Обдумав пришедшую в голову мысль, я пришла к выводу, что «в следующий раз» нужно будет чучелке свои желания более четко, что ли, формулировать: ведь когда она меня спросила, на каком музыкальном инструмента я играть хочу, я ответила «на любом», имея в виду, что мне в принципе не очень важно, на каком именно, меня любой устроит. А чучелка, вероятно, поняла иначе — и я теперь, похоже, вообще на любом инструменте в мире играть умею! Впрочем, как там у классиков: «и так неплохо вышло»… Это, конечно, еще проверять и проверять нужно, но, похоже, я сейчас довольно близка к истине…
И пока я сидела, пытаясь все же придти в чувство, ко мне подошла Надежда Петровна — одна из учительниц английского:
— Елена Александровна, это дети песню на испанском пели? Я когда-то его учила… немного, но, наверное подзабыла: в песне кое-что поняла, но очень не все. А перевод вы мне подсказать не можете?
— Могу, почему бы не подсказать? А что не все поняли, объяснимо: это все же не кастильяно, а латинос, причем в чилийском варианте, там произношение заметно отличается. А перевод… Если на русский переводить близко к тексту, то получится «дуби-дуби, чапи-чапи, бум-бум», а если по смыслу, то уже с рифмой хуже выйдет: «трулюлю-траляля». И да, «бум-бум» все же и в переводе забывать не стоит.
— А почему… а почему вы им песню на испанском дали? Им же, наверное, непонятный текст выучить было… очень сложно?
— Да чего там сложного-то? И дети это и без перевода прекрасно понимают.
— На испанском? Девочка… да, вот ты, можно тебя спросить?
— Конечно! — Маша просто сияла, как жар-птица, очень довольная тем, как у нее спеть получилось.
— А ты что, понимала, о чем пела? Это же на иностранном языке песня.
— Да, на иностранном… но понимала, конечно. Разве можно петь песню на непонятном языке? — Маша снова рассмеялась и вернулась к столпившимся на сцене первоклашкам, которые бурно обсуждали свой успех… на чилийском латинос: я, как в чем-то уроженка Латинской Америки, диалекты наши различаю превосходно. Интересно тут эти… девки пляшут: оказывается, я первоклашкам не только песни в голову запихнула, но и испанский. Причем испанский не детский: первоклашки говорили как совершенно взрослые люди в каком-нибудь Сантьяго де Чили: и произношение «взрослое», и лексикон…
Это что же получается: я могу делиться со школьниками своими знаниями? А знания, как любил говорить профессор, который вел у нас в институте схемотехнику, не водка: когда ими делишься с людьми, их становится больше, а не остается меньше. А я знаю… ну, испанский — это у меня, можно сказать, родной, еще английский — профессиональный. В молодости пыталась японский изучить — безуспешно, но сейчас, когда я вспоминаю вообще все, что когда-то… я напряглась, «вспомнила» какой-то японский фильм, который в офисе мои ишакоподобные в рабочее время смотрели… Фильм был с субтитрами, но картинку я не видела, только звук слышала — его и вспомнила. И, оказывается, я японский со слуха воспринимаю! Не все, но хотя бы общий смысл… Действительно, пляски девок начинают выглядеть все более захватывающими.
Но, с другой стороны, я «подключила» к себе уже двадцать два человека, а всего у меня двести пятьдесят четыре «адреса» — так что мои «чудеса педагогики» более чем локальными получаются. И поэтому…
Додумать мысль я не успела: услышала, как первоклашки «Учат в школе» снова запели. Вот только на этот раз они ее пели немного иначе, под музыку: Маша легко вела партию на барабанах, Аня — на органе, а крошка Люда Карамышева, которую я поначалу «на гитару» пыталась настроить, эту гитару все-таки взяла. Поднять ее она просто физически не могла, так что поставила ее на стул перед собой — и спокойно и уверенно вела сольную партию. И все это они вообще без моего участия проделали! То есть, получается, я их просто научила… нет, даже не песню спеть, а почувствовать музыку научила — и теперь они уже сами, без меня, так, как сами ее чувствовали… Я аж расплакалась от умиления и радости…
И концерт получился! Его эти, еще полчаса назад едва не плачущие от страха, первоклашки сделали! Ну да, с моей помощью… и с помощью чучелки, но сделали! И они просто молодцы! Но теперь у меня возник вопрос, два вопроса. Или даже три — и первый выглядел так: первоклашки — они всего лишь маленькие люди без жизненного опыта, и как бы им такая слава голову не вскружила и жизнь потом не поломала. Вопрос второй уже технический: насколько им переданных мной в запале знаний и умений хватит. И третий вообще о числе «подчиняемых обучаемых»: у меня в запасе осталось всего двести тридцать два «адреса», на кого их теперь тратить? Число-то не очень большое…
Вроде бы чучелка говорила что-то о «динамическом назначении адресов», а не о статическом — а это значит, что скорее всего когда-то (и когда — абсолютно неизвестно) «контакт» пропадет. И что после этого будет с «реципиентом»? У него все переданное сразу пропадет или хоть что-то в голове и руках останется? Вопросы, вопросы, на которые у меня пока ответов нет. Но я эти ответы найду — и постараюсь их найти так, чтобы детишкам судьбы-то не искалечить. А вот как это проделать правильно… Чертова чучелка, чертов Экзюпери! И чертова дура я: взялась облагодетельствовать человечество, вообще не понимая, что делаю!
Все же немножко понимаю, просто еще «инструмент» свой не освоила. А это плохо: настоящий мастер — это не тот, кто может плохим инструментом сделать что-то хорошее, а тот, кто без нужного инструмента за работу вообще не берется. Так что сначала мне нужно и свой «инструмент» освоить, и детям дать инструменты годные. А это — время, причем, похоже, не самое маленькое, но время, допустим, у меня есть: когда тебе не сильно за полтинник, а всего восемнадцать, на время смотришь проще. Но ведь это — только кажимость одна, время всегда летит очень быстро, поэтому нужно поспешать. И поспешать, как любила говорить уже моя бабушка Света, не торопясь: так оно понадежнее получится…
В понедельник у меня уроков в школе не было, но я пришла в нее за полчаса до начала уроков. И спустилась в «правый» подвал, где находилась школьная «столярка». Там наш школьный «трудовик» Иван Петрович много чем занимался. То есть и мальчишек учил с деревом работать, и сам работал: мебель поломанную чинил, что-то новое мастерил для школы — и проделывал он все это неторопливо, но очень, я бы сказала, «ответственно»: из-под его рук выходили не полуфабрикаты, а подлинные шедевры деревянного зодчества. Те же парты: «магазинные», то есть которые в школу изначально с завода поставили, ломались довольно часто, а вот отремонтированные им, думаю, пережили бы и условия в эпицентре ядерного взрыва без особых для себя потерь.
Но больше всего времени Иван Петрович посвящал уходу за инструментами в столярке, и все инструменты у него были всегда в идеальном порядке. А это дело очень непростое: те же рубанки и киянки — они из довольно разнообразных деревьев делаются, и он откуда-то все необходимые деревья добывал. Не в смысле целиком, а доски, брусья, дощечки, брусочки. И вот за этим я к нему и пришла:
— Иван Петрович, а вы можете мне помочь достать кое-какие деревяшки? — Трудовик при этих словах сморщился, будто я ему незрелую хурму в рот засунула, но я продолжила: — У нас на концерте детишки выступали, первоклассники, но им на инструментах для взрослых играть очень трудно: инструменты для них слишком уж большие и тяжелые. И я хотела бы для них сделать такие же, но маленькие…
— Так дерево-то достать не особо трудно, однако из него инструмент музыкальный изготовить…
— Я знаю как. И знаю, что сама с этим справлюсь. Справилась бы, но мне просто не из чего делать то, что детям нужно.
— Понятно. А концерт вы устроили замечательный! Сразу видно: консерваторию закончили, вот как детишек-то научили… я вам с деревом помогу, конечно, да и в работе, если вам что-то сделать трудновато будет, помогу. Я же все же столяр, не плотник, дело знаю. А какое вам дерево нужно? Я про мебель только все знаю из чего и как, а вот с музыкой — мне еще в младенчестве медведь на ухо наступил. Так что заказывайте!
— Да мне поначалу немного и нужно: доску липовую дюймовую, примерно тридцать на пятьдесят сантиметров… их чем больше, тем лучше, затем бруски кленовые, миллиметров по семьдесят в сечении, метровые желательно — столько же, сколько и липовых досок. Гренадил или эбен с палисандром даже вспоминать не стану, хотя сердце от этого и разрываться потихоньку будет от жалости к себе и детям, но если есть возможность хотя бы хурму где-то найти… И все это крайне желательно многолетней сушки.
— Хе, да у вас запросы покруче, чем у краснодеревщиков каких! Но липу… я знаю, где можно в принципе массив найти, доски из него я уж сам потом напилю… только нужно будет еще машину где-то подыскать: бревна там тяжелые, да и везти неблизко. Клен… это я у знакомых с музыкальной фабрики спрошу, может и выгорит, а вот про хурму — я даже и не слышал, чтобы ее где-то заготавливают. Может, в южных республиках? Но там у меня знакомых нет. А вот насчет сердца вашего… про палисандр спрошу: вам он в каком размере нужен? Я почему спрашиваю: у знакомых на фабрике в отход рейка идет палисандровая, миллиметра в четыре толщиной и шириной от пятнадцати до двадцати пяти где-то. Длинная, метра по три, они ее у себя там сжигают, а я как-то такие брал… у нас в молотках клинья палисандровые сейчас. А вам покажу, погодите минутку… вот, такие рейки. Только у меня-то обрезок остался…
— Отлично! Только мне, Иван Петрович, важно, чтобы каждая такая доска, каждая щепочка прошла по чекам или накладным.
— Это посложнее будет, но попробую. Вы тогда у директора нашего попросите письмо: мол, школа просит для уроков труда обрезки пиломатериалов… обычно на фабриках к просьбам школ с пониманием относятся, отходы вовсе бесплатно отпускают… а вот с машиной…
— Машину я готова наличными оплатить, она в смету входить не будет.
— Так это… у вас зарплата-то какая? А в школе все же небольшие деньги есть, на хознужды выделяют кое-что…
Я задумалась: рассказывать всем, что у меня денег куры не клюют, будет абсолютной глупостью, но какой-то источник наличного финанса залегендировать мне всяко когда-то придется, так почему бы не сейчас этим заняться?
— У меня есть пятый «Б», я там классный руководитель…
— Он и намучаетесь вы с ним! В прошлом году, когда они в четвертом учились, две учительницы из-за них… то есть одна еще зимой уволилась, а вторая, как новую школу открыли, сразу в нее перевелась. Похоже, в классе вашем все хулиганы района собрались… но мы про деньги на машину говорили.
— А я как раз про них. У меня в классе сорок два человека… сколько для оплаты машины потребуется? Рублей двадцать?
— Рублей десять… но да, две ходки сделать придется: липа-то — она в Хотьково, а за кленом… в руках не перевезти, а ехать уже в Москву, если договориться выйдет. Но с родителей деньги собирать — неправильно это.
— Не с родителей, дети столько сами заработать легко смогут.
— Эти хулиганы? Заработать?
— Во-первых, они не хулиганы, а просто слишком уж… активные. Дети все мир познают, просто если их в этом познании не направлять, то они это опытным путем проделывают, не понимая еще что хорошо, а что плохо. А если направить… Каждый школьник может пять кило макулатуры набрать за день — а это уже гривенник. Четыре-двадцать в день, они нужную сумму только на макулатуре за неделю наберут. А если еще пустые бутылки в парке соберут, то и парку хорошо, так как там чище будет, и школе денежка небольшая. А так как дети к музыке тянутся, то если им сказать, что для музыки поработать недельку нужно…
— Ловко вы придумали! Ладно, задачу понял, вы ко мне еще в среду или в четверг зайдите, я все уже разузнаю…
Во вторник урок музыки в «моем» пятом «Б» был четвертым. Очень удобно: после урока я могла сразу устроить «обязательный» в школе классный час — и настропалить детишек на добычу мелкой наличности. Она, конечно, вроде мне и не нужна особо, но — имидж, а еще «привлечение детей к общественно-полезной работе». Однако сначала музыка, а лишь затем все остальное — но урок сразу пошел не по плану: дети мне выдвинули претензию, причем «серьезную»:
— Елена Александровна, а почему вы первоклашек петь и играть научили, а нас нет?
— Потому что я вас пока учу, но вы не очень стараетесь…
— Потому что она нас неправильно учит: эти первоклашки наверняка и сами играть умели, раньше научились. Нельзя так играть научиться за месяц, я вам точно говорю! — «объяснил» одноклассникам ситуацию все тот же дерзкий мальчишка, Костя Манаенков. — Я вот в музыкальной студии каждый день уже два года учусь, и мы там каждый день репетируем, но пока так играть не умеем. А здесь как научиться можно? Один урок в неделю всего! Да на него ходить даже смысла нет, только зря время тратить!
— Ну, хорошо, договорились, я тебя лично учить не буду, раз ты не хочешь. И можешь ко мне на урок вообще не приходить, я тебе прогулы ставить не стану. А если кто все же научиться играть и петь хочет… Я вам одно могу со спокойной совестью сказать: эти первоклашки, когда ко мне пришли, ни петь, ни играть вообще не умели. Но они старались — и что у них получилось, вы все видели. Но они-то — вообще дети малые, у них даже сил стараться немного, а вы уже вроде не младенцы… кто хочет научиться играть и петь гораздо лучше них?
— Ну, я хочу, — одна девочка робко ответила с места и покраснела оттого, что без разрешения учителя голос подала. Хорошая девочка, Таня Ефремова — правда, учится больше на тройки, изредка четверками перемежающимися, но все же было видно, что она старается. Точнее, старается стараться.
— Вот и хорошо, с тебя и начнем. Выйди сюда, на сцену… у тебя, часом температура не повышена? А то музыка — работа физически тяжелая, ей в больном виде заниматься не рекомендуется… все нормально. Так, кто еще желает к Тане присоединиться? Обучаться лучше всего в коллективе… Дементьев? А у тебя с температурой как? Ладно, годишься. Теперь перейдем к теоретической части: в музыке у нас главное что? Главное — это мелодия и ритм. А ритм проще всего задавать с помощью барабана, недаром первобытные люди музицировать именно с разного рода барабанов начали. Так, Таня, внимательно смотри и запоминай: палочки нужно держать вот так, ритм… я его еще педалями поддерживаю, ты отсюда посмотри… поняла как? Отлично, садись… да не туда, за установку садись! Теперь Саша, ты как раз будешь мелодию вести. То есть, пока вы не освоили именно ритм, вести будет Таня, а ты ей оказывать мелодичную помощь… на гитаре раньше играть доводилось?
— Нет… я пробовал помаленьку, но…
— Ясно. Тут на самом деле ничего сложного нет: мелодия простая… уловил?
— Вроде да…
— Вот и хорошо. Вы уже поняли, как играть и, я надеюсь, поняли что играть. А на всякий случай с третьей гитарой вам помогу, а вы… ну что сидите тут бесплатно, вас люди ждут! И ждут от вас зажигательной музыки, так что зажигайте уже, на счет три… поехали!
Да, «вести» двух новичков через не самое простое произведение оказалось не очень просто. То есть просто, но не очень: у Тани для работы сил немного не хватало. Но она все же справилась, хотя после того, как они вдвоем «Wipe Out» от Вентурис отыграли, руки у девочки тряслись. И ноги тоже: я же «вспомнила» для них пьесу в аранжировке Сины, а на такое очень не каждый даже профессиональный барабанщик способен. Но Таня просто сияла от гордости, что у нее получилось!
Однако сияние — это хорошо, а вот физическая форма…
— Ну что, Таня, понравилось?
— Очень!
— Теперь следующему ученику место уступи.
— Сейчас… отдохну–ну минутку, я просто встать пока не могу…
— Сильно устала?
— Очень…
— Дальше учиться желание не пропало?
— Нет! Я сейчас чуточку отдохну и дальше буду…
— И дальше будешь делать то, что я скажу: я же не просто так здоровье ваше проверяю, а для того, чтобы понять, кого на что хватит… Кого на что сегодня хватит: постепенно вы научитесь при работе не уставать как собаки и будете музыку именно играть, а не тяжко работать. Но чтобы играть, нужно сначала как следует поработать, и вот как вы работать станете, я буду следить очень внимательно. Итак… Манаенков, я же сказала: можешь быть свободен, ты меня больше не интересуешь. А остальным сообщаю: в горкоме комсомола вроде хотят устроить к празднику показательный концерт, скорее даже музыкальный конкурс, на котором будут выступать разные коллективы из каждой городской школы, и лично я очень хочу, чтобы наш коллектив там всем показал… кузькину мать. Кто из вас готов ко мне в этом начинании присоединиться?
Оглядев «единодушные» лица пятиклассников, я рассказала о «некоторых финансовых трудностях» подготовки к фактически конкурсу, отдельно подчеркнула, что помощь от родителей в любой форме я не приму, так как конкурс будет именно среди школьников и ученики должны самостоятельно там победить.
— Мы будем стараться, все сделаем, как вы говорите!
— И победите, в этом-то я не сомневаюсь. Я вам больше скажу: я постараюсь сделать так, чтобы вы первыми там выступили, и все остальные школы просто снимутся с конкурса, чтобы не позориться. Но вас же публика будет на «бис» вызывать, причем много раз — а вы посмотрите: Таня три с половиной минуты отыграла и уже на ноги встать не может. А если бы она сыграла минут пять, то ее на руках бы пришлось из класса выносить…
— А может, мне чему-то попроще учится? Например, на скрипке, а на барабанах пусть Наташка играет, она вон какая здоровая!
— И результат будет тот же самый. Ты сыграла просто великолепно, но твои мышцы не знают, как играть правильно и работают неправильно, поэтому ты и устала. И Наташа точно так же устанет, и вообще кто угодно — пока мышцы ваши сами не «поймут» как надо делать правильно. Потом вы спокойно и полный концерт отыграете, ни капельки не устав… а для тебя отдельно скажу: скрипачка, отыгравшая лет десять в симфоническом оркестре, пальцем левой руки легко пробьет крышку парты, а правой сможет на вытянутой руке пудовую гирю продержать полчаса, не вспотев при этом. Но это — минимум через полгода, когда ваши мышцы сами к такому подготовятся. А пока я предлагаю кое-что другое: к конкурсу будет готовиться не только один ваш класс, а все пятые и шестые — и во время выступления вы просто будете тихонько подменять друг друга. Но если кто-то начнет выступать против ребят из других классов…
— Мы, Елена Александровна, все поняли, обещаем: выступать не будем! То есть против других классов не будем…
— Вот и отлично. А теперь мы внимательно послушаем настоящую музыку, и я предлагаю начать с товарища Моцарта. Сначала мы его только послушаем, а играть начнем уже на следующих уроках…
Месяц пролетел довольно быстро, и за это время мне не удалось толком ничего и сделать. То есть школьников — пока что только три пятых класса — я к концерту-конкурсу вроде подготовила, и — уже «для внеконкурсного показа» первоклашек тоже слегка потренировала. Но главное я выяснила, что «контакт» сам по себе гаснет примерно через две недели, чуть больше — однако при этом полученные «при контакте» навыки сразу не пропадают, и если ребенок сам старается их поддерживать и развивать, он довольно долго может оставаться «в форме». Насколько долго — я за месяц, конечно, не выяснила, но если дитятка самостоятельно этим заниматься больше не хочет, то как раз еще через пару недель все его навыки развеиваются. Так что у меня в «хоре первоклассников» осталось всего четырнадцать девочек — но они действительно очень старались.
С прочими «впернутыми» в детишек знаниями оказалось смешнее, но тут «эффект» на лень списать не получилось: эти первоклашки быстро поняли, что общаться меж собой на испанском весело и приятно (ведь никто посторонний их понять-то не может), так что испанский так и остался «языком межхорового общения». Ну да, постоянная практика как-то уровень поддерживает.
А еще я полностью осознала, что я могу лишь «помогать» людям делать то, что они делать сами хотят, а вот именно заставить их что-то сделать я все же не могу. Так что пришлось мне делать упор на «начальную мотивацию» — и в плане будущего концерта это было проделать несложно, а вот что-то другое… Таню Ефремову я к усердной учебе «мотивировала» лишь тем, что «троечников на конкурс велено не допускать» — а когда увидела, что она действительно хочет учебу подтянуть, стала ей и «изнутри» помогать потихоньку. Но именно потихоньку и именно помогать, а не делать все за нее: обычно школьные знания кроме как на уроках мало в жизни используются, и если ей эти знания «впихивать», они из нее сами выпихнутся чуть ли не быстрее, чем впихнулись.
Но все это было, как я внезапно поняла, лишь фоном в подготовке будущего концерта. А поняла я это пятого ноября, когда очередной грузовик (на самом деле два грузовика) доставили в школу «посылочку» от бабули Фиделии. А так как концерт должен был состояться шестого, я сразу весь груз во Дворец культуры и выгрузила. А затем долго думала, уж не глупость ли я очередную затеваю. Но утром шестого вдруг поняла, что справлюсь: просто изнутри какая-то волна поднялась очень уверенной уверенности в успехе. А насколько эта волна окажется обоснованной, мне предстояло узнать уже скоро: в шесть без минут вечера, как раз перед самым началом концерта, я стояла за кулисами театрального зала Дворца и смотрела, как мои детишки рассаживаются на сцене. Все сразу, все девяносто шесть человек, и я каждого перед выходом на сцену успела в лобик поцеловать. Это на случай, если им вдруг помощь потребуется — но когда все они расселись и занавес медленно распахнулся, я поняла, что без помощи им точно не справиться: я вдруг — вероятно из-за обычного шума зрительного зала — вспомнила совсем не то, что мы так упорно репетировали. И мне даже удалось это детишкам «передать», так что когда кто-то из зала поинтересовался «а где дирижер», Саша Дементьев гордо ответил:
— Нам дирижер не требуется, мы музыку не работаем, а играем — и в зале зазвучала очень многим людям знакомая музыка. Знакомая буквально до слез, но абсолютно новая: Бетховен и немного Римского-Корсакова… в «роковом» исполнении… в сопровождении симфонического оркестра.
Ну, предчувствия меня не обманули, только я об этом чуть позже узнала. Потому что когда детишки с бешеным восторгом и вкладывая в исполнение все свои эмоции, играли классику, я тихонько сидела за кулисами (причем вообще просто на полу, так как стульев там не оказалось) и изо всех сил старалась не помереть от переутомления: оказывается, вот так сразу большому коллективу «вкладывать знания и умения» — это штука очень… энергозатратная. Да и детишки, боюсь, все уже выложились — а ведь по условиям конкурса предполагалось, что каждая «команда» по три произведения исполнит. Собственно поэтому я и выпустила на сцену все три состава… то есть все три класса: на репетициях мы договорились, что «подменять» они друг друга будут постепенно, по возможности незаметно выходя из-за задника сцены — но ситуация изменилась из-за внезапного «подарка» от бабули.
Бабуля-то у меня была именно профессиональным музыкантом, и четко понимала, что музыка — это такая же работа, и за работу нужно деньги получать. Поэтому она с моими партитурами сделала все так, как я и просила… почти так: она объявила, что «по целевому назначению» (то есть на похоронах и во время поминальных служб) «мои» произведения все могут использовать совершенно бесплатно, а вот если кто-то пожелает их использовать в коммерческих целях, то тут уже надо будет выручкой делиться. А так как избытка симфонических оркестров, согласных играть на похоронах, в Америке не наблюдалось и все предпочитали в лучшем случае пластинку с записью поставить, то только от студий звукозаписи бабуля получила чуть ли не больше, чем от страховой компании — а когда я ее попросила прислать мне инструменты для симфонического оркестра… в общем, она решила, что ее неродная внучка должна будет руководить «самым большим оркестром» и инструментов прислала на сто двадцать человек. Даже арф в посылочке было три! А еще — отдельно — я у нее заказала большие ударные установки, и их на сцену тоже сразу три выкатили: на них-то «незаметно поменять» игрока довольно трудно и мы еще на репетициях готовились к тому, что подменять друг друга они станут, поп от стула не отрывая. А раз инструментов на всю банду сразу хватило, то я и решила таким же манером их всех на сцену одновременно выставить: нефиг по задникам детишкам шастать.
Правда, мне при этом пришлось всю ночь с пятого на шестое к инструментам и микрофоны присобачивать — зато именно такая подготовка и позволила мне свою команду первой на сцену поставить: все же комсомольские работники, увидев, сколько на сцене проводов кладется, осознали, что проделать такое «на лету» хрен получится…
А детишек я, похоже, слишком уж перемотивировала: они, сообразив, что «могут», и выдали все, что им в голову пришло. То есть что им в головы было мною вложено — но под это-то исполнение мы «раскладку по подкомандам» не готовили, вот они всей толпой на музыку и навалились. Но все же получилось у них… даже в процессе неспешного помирания в уголке музыку мне было прекрасно слышала и подумала я, что это хорошо. А вот останется ли у них сил на продолжение, было совершенно неясно, тем более, что в качестве продолжения была выбрана тоже очень непростая пьеса, причем и исполнение должно было стать… непростым. Но, видимо, дети решили, что они справятся, и я услышала снова голос Саши (ну, ему — где-то с четвертой попытки — удалось все же приглушить «бурные аплодисменты, переходящие в овацию»):
— А теперь мы приготовили вам еще одно произведение, но очень хотим, чтобы все, сидящие в зале, поняли, что мы на самом деле музыку играть все же умеем. Именно играть, а не пыхтеть от натуги при исполнении тупо заученных нот, а поэтому я попрошу кого-то из зала помочь нам выбрать солистку для следующего произведения. А чтобы никто не подумал, что мы с кем-то в зале заранее договорились… вот в этом барабане лежит пятьдесят шесть шаров с номерами, а у каждой из наших девочек есть табличка с номером. Пусть кто-то… например, секретарь комсомольской организации города, вытащит из барабана случайный шар и скажет, кто из девочек будет сейчас солисткой…
Я все же скосила глаза на сцену и увидела, как мои девочки с очень напряженными физиономиями достали откуда-то (на самом деле из-под пиджаков стоящих рядом мальчиков) таблички с личными номерами и подняли их над головой. Только девочки: там нужно было еще и петь, причем именно женским голосом… Но на сцену поднялся не секретарь горкома, а директорша городской хоровой студии при Дворце культуры. Тетка неплохая, и на самом деле очень старающаяся детишкам основы музыкальной культура дать, но — конкурент, и об этом все, сидящие в зале, знали.
— Итак, вращайте барабан, теперь я открываю вот эту дверцу… вы не смотрите, просто тяните… отлично, и какой у вас выпал номер? Выпал номер тридцать седьмой… кто у нас с этим номером?
Ну, бывает, что абсолютная память может человека и до инфаркта довести: я точно помнила, что этот номер достался Лене Малютиной: девочке, мягко говоря, не богатырских статей. И сможет ли она продержаться почти восемь с лишим минут… Но, похоже, все же я слегка успела очухаться, даже села на кем-то заботливо подтащенный стул — и попробовала «подключиться» именно к Лене: я-то «знала» в том числе и как «правильно играть» даже на уровне мышц, так что когда девочка, застегивая на себе «сбрую солистки», на меня посмотрела с явным сомнением в глазах, я ей лишь ободряюще кивнула. В конце-то концов, у нас был уже отработан и сигнал «я больше не могу», так что «соло» можно при необходимости и покороче отыграть…
Но у нее (точнее, у нас двоих: я тоже тут как бы поучаствовала, причем так, что чуть со стула не свалилась от перенапряжения) все получилось: она сыграла все сольные партии из «For All Seasons» Янни, причем так Лена отыграла, что даже товарищу Хрисомаллису за нее стыдно бы не было. Но парню пока только одиннадцать стукнуло, и он о музыкальной карьере даже не помышляет, мечтая стать олимпийским чемпионом по плаванью. Надо бы ему при возможности в этом помочь — ведь, как я поняла, сейчас на планете лучше меня вообще никто плавать не умеет… но это при случае, в качестве личной, так сказать, благодарности за спернутую у него музыку. А пока…
В общем, после «сольного выступления» Лены (точнее, после того, как довольный, будто слон, Саша Дементьев объявил, что «вы сами случайным образом выбрали солистку для этого выступления, но у нас так любая девочка может. И мальчики тоже, но петь женским голосом им просто не нравится»), остальные конкурсанты просто отменили выступления. А «мои» еще час с лишним исполняли всякое, причем абсолютно самостоятельно — а закончили концерт снова исполнив (по требованию публики) произведение Янни, только уже с другой случайно выбранной солисткой (и ей оказалась Наташа Зотова: девочка физически более крепкая, так что ей моя помощь уже не потребовалась). И к концу этого концерта, так и не ставшего конкурсом, я в себя окончательно пришла.
И подумала: уж не перестаралась ли я в попытке заполучить первое место на городском конкурсе? Это, конечно, дело почетное и для детишек очень радостное, но ведь они реально очень сильно устали, им теперь бог знает сколько времени на восстановление потребуется, ведь отыграть час с лишним без длительной чисто физической подготовки — дело очень непростое и очень, очень утомительное. И хорошо еще, что они хотя бы со сбруей, когда ее на Наташу надевали, ничего не перепутали: система-то тоже была далеко не тривиальной. Просто на все прочие инструменты я микрофоны поставила, соединив их с усилителями обычными проводами, а солистка тут должна была инструменты постоянно менять, причем играя, буквально перемещаясь с места на место, и извлекать из инструментов звуки при этом не переставая. Поэтому я для солистки и изготовила эту сбрую, с двухканальным радиопередатчиком — а так как инструментов было много, их следовало поочередно подключать к одному из двух гнезд на коробке передатчика, и если бы ее повесили на Наташу криво, то втыкать «телеграфные» разъемы в гнезда «на лету» было бы почти невозможно. Но дети и тут все сделали правильно — а ведь они перед этим уже больше часа играли…
Причем играли-то они вообще «без меня»! Хотя… я «прокрутила в памяти» закончившееся выступление (оказывается, я запоминаю и то, чего лишь краем глаза зацепила, причем даже будучи в полубессознательном состоянии): они все отыграли правильно, «в три состава», постепенно друг друга подменяя по ходу выступления. И в зале, похоже, этого вообще никто не заметил, потому что не было в зале никого, кто мог на слух понять, играет малый симфонический оркестр или большой. А со всем остальным я как-нибудь уже после праздника разберусь…
Но вот придумать, что я буду после праздника делать, я просто не успела: ко мне подошел парень из горкома комсомола, который весь этот «конкурс» организовывал, и подошел не один, с ним была еще и директор Дворца культуры. И они чуть ли не хором спросили, что я собираюсь делать с инструментами, так как детишки почти все уже убежали…
— Что с инструментами делать? Я не знаю… то есть я сейчас четыре скрипки заберу, мне просто больше не унести. А завтра у вас тут какие-то мероприятия намечены?
— Да, будет торжественное заседание городского актива, — ответила мне директриса. — Но… я вижу, вы переволновались, но ваши дети действительно тут устроили чудесный концерт и даже я видела, что они очень устали, ведь вряд ли они предполагали, что их почти полтора часа зрители будут со сцены не отпускать. Так что еще и инструменты убирать их заставлять было бы неверно. Если у вас нет возражений, то мы… я имею в виду работниц нашего дворца — могли бы пока инструменты убрать в гримерные, которые гастролеры используют: они нам точно на следующей неделе не потребуются. А вы тогда в любое удобное время их и заберете… а можно с вами еще потом поговорить?
— Что? Да, конечно… а вы что хотели спросить? — поинтересовалась я у парня.
— Я это… как бы сказать… у меня ведь отчетность, и мне нужно будет в отчете написать, что именно дети тут играли. А я в музыке не разбираюсь, сам этого написать не могу…
— Вам каждое произведение перечислить?
— Это много получится, думаю, что мне будет достаточно композиторов перечислить. А то, знаете ли…
Директриса при этих словах комсомольца осуждающе хмыкнула, а я решила, что с комсомолом мне точно ссориться не стоит: мне они ничего сделать не смогут, а вот детишкам жизнь попортить — запросто. И я, зевнув (просто от усталости, а не для демонстрации моего к нему отношения) ответила просто:
— Ну, пишите. У вас есть чем и на чем записать-то?
— Да-да, конечно, я слушаю.
— Значит так, Бетховен, Римский-Корсаков, Моцарт… вроде еще Вивальди был?
— Да, «Весна», если не ошибаюсь, — пришла мне на подмогу директриса. — Но еще было довольно много… несколько произведений, которые я раньше не слышала…
— Да, Вивальди и Гадина.
— Какая гадина? — хором поинтересовались мои собеседники.
— Не какая, а Елена Гадина. Точнее… у вас один листочек для записи? А, блокнот… тогда пишите полное имя, чтобы к вам претензий от начальства не было: Елена Мария Аделита Есения Франциска… пишите, пишите, это вам точно для отчета нужно будет… Эркилия Тринидад Рокайо Палома Оделис Нерия Милагрос Лердес Мерседес Изабель Домитила Вероника Базилия Бланка Ассампкайо Анхелита Валенсия Нина Долорес Канделария Леокардия Перла Сусана Теофила Фелисидад Эстрелла Рамона Пилар Новия Крессения Иветт Бернардита Ариадна Каталина Лурд Марселина Прискила Рейна Тереса Фортунета София Александровна Гадина. Александровна — это отчество, Гадина — фамилия, а все остальное — имя.
— И как вы только такие имена запоминаете? — недоверчиво покосилась на меня директриса.
— Оказывается, запомнить собственное имя очень просто: Елена Мария и так далее София Гадина — это я. Дети тут и мою музыку играли… да, молодой человек, чтобы к вам вопросов лишних не было: я член Союза композиторов и писать и исполнять свою музыку мне разрешается без ограничений.
— У вас что, родители психи были? — не удержался комсомолец.
— Нет, они были людьми замечательными, но я родилась в Аргентине, а там такие имена детям часто дают… то есть иногда… изредка и все же как правило покороче: насколько я знаю, у меня за всю историю Аргентины самое длинное имя.
— Я сейчас подойду, с сотрудницами, — сказала директриса и вышла, захватив с собой «комсомольца», а я обратила внимание на какого-то другого парня, стоящего на краю сцены и как-то робко на меня посматривающего.
— А вы что хотели? Помочь унести инструменты?
— Нет, я журналист… корреспондент городской газеты, мне поручено написать заметку об этом концерте. Но предполагалось, что выступать будет много коллективов, я черновик заметки заранее подготовил… а только ансамбль вашей школы выступал… я бы хотел с вами согласовать текст…
— Ну, давайте, посмотрю ваш черновик… так, тут вы чушь написали, Гайдна и Чайковского мы не играли… и почему «школьный детский ансамбль учащихся школы номер»… вы бы еще добавили «состоящий из детей школьного возраста мужского и женского пола». Кто вас грамоте-то учил? Пишите проще: оркестр «Барабаны Страдивари».
— Так Страдивари вроде скрипки делал?
— Как вас вообще в журналисты-то взяли, такого необразованного? Страдивари для деревенщины скрипки делал, а для настоящих ценителей музыки он делал барабаны! Это не пишите, просто название оркестра правильно в тексте поставьте, потому что это крайне важно и с исторической, и с патриотической точки зрения…
Я парню тут же выдала краткую историю скрипок в России, рассказала о том, что еще в двенадцатом веке скрипка была основным инструментом на сельских праздниках и называлась «гудок» — в общем, провела небольшой ликбез на пару абзацев текста.
— Ну, хорошо, оркестр «Барабаны Страдивари». Под управлением?..
— У вас места в газете не хватит написать, под чьим управлением. Когда в «Нью Йорк Таймс» про меня заметку писали, то мое имя, указанное в заголовке, вообще всю первую страницу газеты целиком заняло, на саму статью всего одна строчка осталась свободной. Я ведь, кроме всего прочего, и эксперт-консультант МИДа по вопросам связей со странами Латинской Америки, и, чтобы уровень наших международных отношений не пострадал, наш МИД от прессы требует: если меня упоминают в газете или журнале, то только с указанием полного имени. Вы с МИДом поругаться хотите?
— Эээ… нет.
— Тогда просто оркестр, без «под управлением» Все понятно?
— Эээ… да.
— Тогда на этом закончим, до свидания.
Я еще минуты три посидела в зале одна, после чего все же встала и четыре скрипки уложила в титановые футляры. Затем вернулась директриса (я уже «вспомнила», как кто-то за кулисами к ней обращался: Эльвира Андреевна), а с ней пришло человек шесть женщин «еще не старух» и трое крепких мужичков, которым она поручила унести инструменты в гримерку, мне отдельно сообщив, что мужички — сами музыканты и арфы с литаврами они вынесут, не повредив. А меня пригласила зайти к ней в кабинет (и помогла мне до туда донести пару скрипок: у меня-то только две руки было, я до чучелки в этом плане не доросла). И там сделала мне воистину царское предложение:
— Товарищ… извините, не знаю, как к вам обращаться, — видимо, выговорить простую русскую фамилию у нее язык не поворачивался.
— Можете обращаться ко мне просто по имени, — я лучезарно улыбнулась, а затем, увидев, что тетка просто зависла, уточнила: — Елена. Или Елена Мария, как вам удобнее будет.
— А… спасибо. Елена, я тут подумала… у вас же инструментов очень много, а в школе… у меня сын в такую же ходит, в ту, которая напротив вашей, и, насколько я знаю, в школе просто места для хранения такого количества инструментов нет. А у нас во Дворце есть специальные помещения, которые охраняются, и в них температура и влажность особым образом поддерживаются постоянными… если вы не возражаете, инструменты можно было бы и здесь хранить. А так как театральный зал у нас вообще используется раз в неделю, то вы могли бы с детьми и репетиции у нас проводить.
— Предложение выглядит просто отлично. И в чем подвох?
Эльвира Андреевна на этих моих словах расслабилась, даже немного улыбнулась и продолжила уже нормальным голосом:
— Сразу видно: школа… я имею в виду, музыкальное образование профессиональное, вы суть сразу же ухватываете. Дворец постоянно не выполняет планы, и если ваши дети, ваш оркестр хотя бы раз в месяц мог бы дать концерты у нас… а как детей вознаградить, я знаю, мы в деталях вопрос отдельно обсудим…
— Понятно, вопрос, я думаю, решаемый. Но давайте все обсудим уже после праздника: я действительно очень устала.
— Спасибо!
— Пока не за что, да и выгода тут явно взаимной будет. Было очень приятно с вами познакомится… вы не поможете мне скрипки до машины донести?
Название оркестра я не от балды выбрала. Ну да, музыка у меня любая получалась, но я предпочитала какую-никакую, но все же классику — вот только классику я «вспоминала» и детишкам телепала, помня мудрое высказывание одного музыканта: Бах и Бетховен были родоначальниками рок-музыки, а Вивальди развил рок и создал поп-музыку. И оркестр именно такие исполнения и демонстрировал окружающим — а ведь рок без барабанов-то не бывает! А вторая часть названия объяснялась и вовсе просто: бабуля Фиделия, получив от пластиночных компаний несколько миллионов достаточно еще полновесных заокеанских денежек, мне прикупила по случаю сразу четыре скрипки Страдивари. Там еще две скрипки Гварнери были, неплохой альт Амати — но эти имена не столь популярны у нашего народа, а вот Страдивари знают даже оленьи пастухи в заполярном колхозе. Ну и анекдот, конечно, тут в тему вспомнился…
Так что с пионерским оркестром все было ясно, а вот как назвать ансамбль первоклашек, я придумать сразу не смогла. И с мыслями об этом я и уснула — дома, конечно, предварительно поместив титановые футляры со скрипками в комнатку-сейф. Гварнери и Амати тоже в эту же комнатку легли: их я оставлять во Дворце не рискнула. И во сне мне название ансамбля первоклашек и приснилось, вроде как уже с остальными скрипками связанное — жаль, утром я его вспомнить не смогла: оказывается, сны собственные я, как и раньше, запомнить не в состоянии. Ну, чучелка, ты мне за это еще ответишь! Ну да ладно, это все же не к спеху…
На сцене Дворца культуры за победу в якобы конкурсе у меня боролось всего девяносто шесть человек из ста тридцати двух пятиклассников школы: двух я сама не взяла, так как уж очень они мне не понравились, а тридцать четыре «не смогли придти», так как на каникулы их родители куда-то сплавили. А когда каникулы закончились… мне пришлось среди пятиклашек отдельную «воспитательную работу» проводить, объясняя, что неучастие в концерте отнюдь не является поводом для негативных эмоций в сторону таких несчастных ребят и девчат. И для проведения этой воспитательной работы я собрала всех пятиклассников в актовом зале после уроков, где сразу всем объяснила «новые правила поведения»:
— Во-первых, те, кто в концерте не участвовал, не виноваты, что их не было в городе, а во-вторых, они готовились не меньше вас и, я абсолютно уверена, сыграли бы не хуже. Но дело даже не в этом: нас… вас пригласили теперь постоянно концерты в нашем Дворце давать…
— Урррааа!
— Но так как уже выступившие поняли, что концерт — это очень большая нагрузка, выступать я вам разрешу в два состава, а не в три, и составы будут концерты давать по очереди: два состава в первом отделении и два во втором. То есть нам… вам всяко потребуется четыре состава, а ведь кто-то и заболеть может, и заболевших нужно будет срочно подменять… так что вместо того, чтобы хвалиться уже сделанным, вы должны вместе готовиться к будущим свершениям и во всем друг другу помогать. К тому же у нас есть еще и ансамбль первоклассников, им тоже помочь надо, правда по-другому. И этим займутся мальчики, на уроках труда… да и девочки тоже. Я уже с трудовиками договорилась… но этим вы чуть позже уже займетесь. А сейчас… да, чуть не забыла: одна тройка — и вы становитесь в очередь на пропуск концерта. Четыре тройки за месяц — и вы всю четверть на концерты не ходите. У кого какие трудности с успеваемостью будут, подходите, не стесняйтесь. Свою голову я вам, конечно, не приставлю, но вот вложить в ваши некоторые знания… говорят, лучше всего знания в голову помещаются через задницу методом вколачивания длинным кожаным изделием, но я все же стараюсь применять более гуманные методы. Всем все понятно?
Спустя неделю меня на переменке поймала завуч:
— Елена Александровна, я, откровенно говоря, в некотором затруднении. Я не знаю, что вы там говорили участникам вашего музыкального коллектива на проведенном вами собрании, но…
— Я им сказала, что те, кто будет плохо учиться по другим предметам, выступать у меня не будут. А еще, что если у них появятся трудности с какими-то предметами, то я им постараюсь помочь разобраться с тем, что они выучить не могут, и, собственно, все.
— Ну да… вот только теперь все пятиклассники из «А» и из «В» хором просят, чтобы им вас классным руководителем назначили.
— Еще чего! У меня что, работы без этого мало?
— Нет, конечно, и мы постарались пятиклассникам это объяснить. Но уже другие классы… родители учеников других классов, то есть вторых, третьих, четвертых и начиная с шестого жалуются, что вы их детей в ансамбль не принимаете. Некоторые… многие даже деньги предлагают за такое платить, хотя в школе это и запрещено, они и сами это знают, но тем не менее… И вот что им отвечать…
— Гоните их в… шею! То есть… извините, я тут, конечно, погорячилась. А родителям вот что скажите: мол, Елена Александровна пока еще отрабатывает методику обучения детей музыке и у нее просто времени на дополнительные занятия нет. Но она — то есть я — надеется, что вскоре методику правильную отработает и вот тогда и других детей по уже проверенной методике обучать станет.
— Наверное, вы правильно придумали. Но я вас должна предупредить… люди-то разные, некоторые уже грозятся в партком пожаловаться или даже в горком. Как бы у вас неприятностей не было из-за этого…
— Спасибо за предупреждение, но не волнуйтесь: у меня из-за этого точно неприятностей не будет.
— Мне бы вашу уверенность… там есть люди довольно влиятельные, сами члены парткомов.
— Да хоть генеральные секретари!
— Но вы-то наверняка ведь комсомолка, и по партийной линии они… многое могут сделать.
— Я поняла, но обещаю: постараюсь все сделать так, чтобы на школу никаких неприятностей не свалилось. Даже не так: я гарантирую, что к школе ни у кого ни малейших претензий не будет. А чтобы вы сами в это поверили… у нас двадцать седьмого будет премьерный концерт во Дворце культуры, я всем нашим педагогам пригласительные принесу. И вот там вы сами все увидите… только я пригласительные для учителей смогу достать, по одному на человека….
Референт, положив папку с документами на стол, немного помялся, но затем все же сказал:
— Андрей Андреевич, тут еще Гадина прислала приглашение на свой премьерный концерт.
— Какая гадина? А, эта наша ныряльщица с десяти километров… Что за концерт?
— В приглашении не указано, только в приложенной записке сказано, что премьерный, тут недалеко, в Подмосковье. Написано, что она очень ждет наших ответственных товарищей, я думаю, это ей для повышения авторитета нужно.
— А, помню, она вроде еще и композитором числится. Но если она думает, что нам тут делать нечего и мы очень хотим посмотреть на то, чем она там занимается…
— Смежники говорят, что ее информация оказалась очень полезной.
— Ну, с ее информацией пусть в Комитете и разбираются.
— Не Комитет, Внешторг. Мы думаем, что она возможно хочет повысить авторитет и среди своих контактов.
— Приглашение персональное?
— Нет, просто на пять человек.
— Тогда передайте его… передайте Екатерине Алексеевне, концерты — это ее епархия. Ладно, здесь у нас что наиболее срочное?
Двадцать седьмого ноября без пятнадцати пять я опять стояла за кулисами театрального зала городского Дворца культуры. А Эльвира Андреевна мне еще полчаса назад взволнованным шепотом, несмотря на то, что рядом вообще никого не было, сообщила:
— Елена, у нас вообще все билеты проданы! И у касс толпа народу стоит, я просто не знаю, что делать!
— Ну, постоят и разойдутся, вам-то что за дело?
— Так они все там ждут, что мы бронь распродавать будем, но у нас же брони вообще на сегодня нет… то есть пять мест осталось, но вы сказали, что их занимать ни в коем случае нельзя. А если окажется, что на них никто и не придет, то после окончания концерта народ может и стекла со злости бить! Уже, мне билетерши сказали, такие крики раздаются…
— Да не волнуйтесь вы: если никто не придет, посадим туда билетерш из кинотеатра или осветителей. Они рады будут, но я думаю…
Внезапно к директрисе подбежала одна из билетерш, что-то ей прошептала на ухо — и Эльвира Андреевна, явно побледнев, умчалась. Я все же понадеялась, что стекла у входа народ еще бить не начал, да и не до стекол мне было: я начала «сосредотачиваться» на детишках из первых двух составов, которые выступали в первом отделении. И у меня все получилось, причем без привычной уже некоторой слабости в теле: я на ногах держалась совершенно уверенно. И когда тяжелый занавес открылся, меня немного удивило лишь то, что обычных в таких случаях (ну, судя по клипам с ютуба обычных) аплодисментов не прозвучало. И я осторожно заглянула в зал через предназначенную для этого небольшую дырочку в кулисе…
И увидела, что на первом ряду на зарезервированных мною местах сидит Екатерина Фурцева «с группой товарищей», и морды у всех их были, я бы сказала, далеко не самыми довольными тем, что они увидели на сцене…
Фурцева — это было уже серьезно, эта милая дама могла мне жизнь попортить очень сильно. Министр культуры эту культуру понимала несколько… своеобразно, она могла антисоветчину найти даже в каком-нибудь арпеджио. Но все же пошлятину она умудрялась в культуру (именно советскую культуру) не допускать — то есть то, что она пошлятиной считала, и за это ей, конечно, спасибо. Вот только в музыке она не разбиралась абсолютно, и я подозреваю, что ей еще в детстве по ушам толпы медведей потоптались — а тут…
Ее недовольную морду я приписала тому, что наверняка товарищ Громыко (я надеялась, что если он сам не приедет, то хотя бы своих высокопоставленных чиновников на концерт пришлет) сказал ей, что будет концерт «известного за границей советского композитора» или что-то в этом роде — а на сцене стояли детишки в пионерской форме. Ну да, а тетка-то именно «на форму» и смотрела, для нее Зыкина была «эталоном музыкального таланта» потому что пела громко… Ну да ладно, рядом с ней все же сидели другие люди из ее же министерства, и оставался небольшой шанс, что хотя бы среди них найдется хоть кто-то, способный отличить «Чижика-пыжика» от фуги Баха. А сама Екатерина Алексеевна на такое явно не способна была — но к этому концерту мы ничего именно для нее подходящего не готовили даже, хотя…
Нет, кое-какие произведения мы, хотя и уже даже прорепетировать пару раз успели, на этом концерте исполнять не собирались, но раз уж сама товарищ министр к нам пожаловала, был смысл все же ее немного музыкой порадовать. Но чем именно, я так сразу не решила — и только протелепала начавшему объявлять концерт начавшимся Саше, что «без клоунады работать будем». Но это так, чисто на всякой случай, мы-то с ведущими (а в каждом отделении они разные были назначены) в целом программу концерта согласовали. И Саша очень торжественным голосом объявил:
— Сегодня мы в первом отделении исполним несколько произведений, написанных специально для нашего ансамбля. А начнем концерт… у нас самой младшей участнице сегодня исполняется десять лет, и мы предоставим ей открыть наш концерт произведением, которое еще пять минут назад условно называлось просто «Баллада». Но так как нашей Людочке первой выпадает честь его исполнить, отныне оно будет официально называться «Баллада для Людочки». Прошу, встречайте: Людочка Синеокова!
Ну да, Людочка действительно была самой младшей в ансамбле пятиклассников. И она была единственной не пятиклассницей, ее брат был пятиклассником, а она как-то «сама прибилась» и я поначалу даже внимания не обратила на то, что в списке классов она не значилась. Но девочка очень сильно старалась музыку именно освоить, даже когда «контакт» у нее закончился, она приходила на все репетиции и героически (а это на самом деле был настоящий героизм) старалась навыки игры на скрипке и на рояле как-то сохранить. И мне такое ее отношение к музыке очень импонировало, так что я с ней продолжила заниматься уже как с «обычной школьницей», ну а позже снова «восстановила контакт» — и теперь эта четвероклассница, неведомыми путями в школу поступившая в возрасте шести лет, вышла из-за кулисы, спокойно прошла перед уже собранным на сцене коллективом, села за рояль — и открыла концерт. «Балладой для Аделины» открыла — и я, сидя за кулисами, от умиления аж растаяла: девочка сыграла не хуже чем Стефания Детри из оркестра Андре Рьё. Даже лучше, но и все остальные детишки не подвели. Но умиление — умилением, однако за залом я следить все же не забывала, и увидела, что начальственную даму эта музыка не очень-то зацепила. То есть она все же немного расслабилась, поняв, что не придется ей слушать «взвейтесь с кострами» в исполнении хора юных доярок — но… да, медведи на ее ушах точно потоптались от души, музыку она не поняла. Ну да и хрен с ней, в конце-то концов детишки не для нее играют, а для своих родителей, друзей родителей, просто горожан. А эта «борцуха с музыкой загнивающего запада» пусть и дальше слушает свои «Валенки»… впрочем…
Я снова немного потелепала Саше — и парень мой сигнал уловил, слегка программу концерта поменяв, после чего объявил вещь, которую я планировала уже под завязку исполнить:
— Вы все к нам на концерт пришли после тяжелого рабочего дня, поэтому сейчас мы исполним для вас музыку для расслабления!
И детишки в едином порыве (то есть все же «как на репетиции», по очереди вступая) начали играть произведение скорее всего уже никогда не получившей в будущем мировой известности группы «Унылая хандра» под названием «Ночи в белом атласе». То есть «Nights in the White Satin» группы Moody Blues (я-то английский понимала без словаря и мне тут безграмотные переводчики не требовались для понимания «контекста»). Не песню исполнили, а именно симфоническую пьесу: я все же понимала, что если пионеры исполнят ее «со словами», то из-за присутствия здесь Фурцевой мы даже доиграть концерт не успеем. А исполнение я «содрала» с королевского симфонического оркестра, и получилось, на мой погляд, даже чуточку лучше: все же бабуля Фиделия инструменты-то не на барахолке для меня покупала! У меня тут даже оркестровые скрипки были на уровне тех, что британцы солистам своим давали… поглядеть, но руками не трогать!
Дальше концерт шел по плану, и я уже успокоилась: министриха больше рожу не кривила, сидела спокойно и даже периодически ободряюще головой кивала… но мне все же чего-то не хватало. Да, похоже, сидящий рядом с Фурцевой мужик в музыке все же что-то понимал и он периодически тетке что-то на ухо шептал — а школьники-то играли не абы что, а лучшие произведения из тех, что в следующие лет десять, а то и пятьдесят еще напишут, и играли они всяко не хуже, чем какой-нибудь большой симфонический оркестр всесоюзного радио и центрального телевидения (и, мне показалось, это даже до Фурцевой дошло). Но мне точно чего-то не хватало, а вот чего — я сообразила только когда уже первое отделение к концу подходило: Фурцева люто и абсолютно иррационально ненавидела зарубежную именно популярную музыку, и исключительно из-за ее запрета не состоялись в СССР гастроли битлов: она заявила, что у них «музыка паршивая». То есть она качество именно музыки Битлов другим словом назвала, сугубо рабоче-крестьянским, просто в газетах это слово у СССР печатать все же запрещалось. С ее подачи их музыку клеймили в советской прессе, а раз так… в конце-то концов я тут Гадина или кто?
Я — Гадина, а детишки — они у меня очень на многое способны, и даже не потому, что я в них «музыкальные знания вкладываю», а потому, что им нравится делать то, что они делают! Я тут детишкам только помогаю немножко… но теперь настал их черед мне немножко помочь. Тем более, что одну вещь мы на репетиции один разок отыграли и всем она вроде бы понравилась. Причем понравилась не потому, что они ее сыграть сумели, а просто понравилась. А то, что к концерту ее школьники готовить не стали — а я–то тут на что? В конце-то концов все они у меня здесь в лобик поцелованные, коннект со всеми устойчивый, как ими «управлять» я представляю… разве что раньше сразу ста тридцатью школьниками одновременно я еще управлять ни разу не пробовала, но все когда-то случается в первый раз. Чучелка-то обещала, что я смогу сразу двести пятьдесят четыре человека под контролем держать, так почему бы сейчас эту технику не попробовать? Когда я «вела» пару десятков детишек одновременно, у меня в голове они как юниты в какой-нибудь игрушке-войнушке словно на экране отображались: безликие, но идентифицируемые…
Я напряглась (сильно напряглась), построила в голове картинку… каждому юниту «сформулировала задачу» — и на сцене, без объявления новой пьесы, началось действо. Саша сел за рояль, пару секунд подумал и запел: «Пой, друг, не вешай нос»…
Конечно, из меня поэт как та самая знаменитая пуля, но память чучелка мне действительно сотворила уникальную, и я просто сассемблировала из кучи любительских переводов и пародий на «Hey Jude» что-то относительно приличное (местами все же «для благозвучия» вкорячив парочку «собственных рифм»), ну а все прочее «артистизмом и сценическим движением» ребятишки взяли. Ну и самой музыкой: она же на самом деле гениальная у сэра Пола получилась. Получится. То есть уже не получится: да уж, Гадина я самая настоящая получилась… да ну и ладно. Общую канву исполнения я взяла из того, что самой увидеть довелось, на концерте, который мне повезло в свое время посетить, «эмоцию» — уже от увиденного на Ютубе концерта Маккартни в Буэнос-Айресе, двадцатых уже годов вроде, а «сценическое движение» — сама придумала, причем уже после того, как песня началась. То есть я, управляя детишками на уровне подсознания, думала, «как бы все покрасивее обставить» — и придумала: когда собственно песня закончилась, барабанщики, как и «на настоящих концертах» просто отстукивали ритм, а весь оркестр, положив инструменты, продолжил петь припев, который подхватывала выходящая на сцену «вторая смена». И в какой-то момент его пели все сто тридцать человек… и уже половина зала. А Саша (как и сэр Пол на концерте) поющими «руководил»: «а теперь только настоящие мужчины поют», «отлично, а теперь одни красивые женщины» (тут к барабанам бас-гитара подключилась), «вы молодцы, а теперь все вместе»… — а тем временем «вторая смена» расселась по местам — и последний раз припев был исполнен уже под музыку полного симфонического оркестра. Причем даже Фурцева поддалась этому «массовому помешательству»!
Здесь я использовала довольно старый трюк: «вторую смену» я запустила на сцену не из-за кулис, а через зрительный зал, и петь они начали еще в проходах. Причем пели «взрослыми голосами», так что зрители, смотрящие все же на сцену, просто слышали, как «кто-то рядом уже поет», а так как в песне звучал и прямой призыв «пой с нами, сделай жизнь прекрасней», то многие буквально на уровне подсознания к хору присоединились, тем более что «слова учить не требовалось». Ну а затем пошла «цепная реакция» — и вскоре весь зал в едином порыве…
В общем, у детишек получилось замечательно, а я, вся погруженная в мысли об «эффектном завершении», все же от «оригинала» отвлеклась и сумела «не передать» исполнителям, что в использованной мной пародии было слово не «пой», а «пей» — а теперь очень надеялась, что никто так песню переделывать уже не станет: созвучие-то «ушло»…
А ведущий — уже Вася Дубровский — после того, как прозвучала кода, объявил… То есть он еще минут пять подождал, пока аплодисменты стихнут, а потом объявил:
— Вот так, не успело закончиться первое отделение нашего концерта, как началось второе. И сейчас мы все же сыграем для вас музыку уже классическую. Но будем ее не исполнять, а именно играть: музыка нужна для веселости души и ее… в нее нужно играть, чему нас наша учительница и научила. А вот как хорошо она это сделала, вы сейчас и услышите…
Вторая часть концерта прошла при гораздо большем оживлении в зале, и — хотя дети в основном исполняли именно «классику» (хотя все же большей частью в рок-варианте) — публика была очень довольна. Так что сам концерт еще минимум на полчаса затянулся: программу-то школьники явно решили целиком отработать, а мы при планировании не учли того, что после каждой композиции приходилось по несколько минут ждать, пока аплодисменты стихнут. Ну и завершение тоже получилось… неплохим: после исполнения последнего произведения народ начал в ладошки стучать уже крайне настойчиво, вызывая оркестр «на бис», и дети просто стояли в легкой растерянности на сцене и кланялись, кланялись… до тех пор кланялись, пока Екатерина Алексеевна не вышла на сцену сама и не предложила им «на бис» снова исполнить «Hey Jude»… В общем, последнее исполнение затянулось уже минут на десять, причем минуты три, а то и четыре пели уже только зрители (а самые хитрые детишки начали потихоньку со сцены уползать).
Фурцева снова присоединилась к поющим зрителям, и я подумала, что насчет стаи медведей немного ошиблась: голос ее (командный, громкий, хорошо поставленный) я и из-за кулис неплохо различала, и в целом она в ноты все же попадала… Но все когда-нибудь, да заканчивается, так что и этот концерт закончился…
И начался «разбор полетов»: Фурцева решительно прошла за сцену, где по ее распоряжению «сопровождающие лица» отловили Эльвиру Андреевну и поставили директрису перед светлы очи министра культуры. И на прямой вопрос Фурцевой Эльвира Андреевна выдала «заранее заготовленный ответ»:
— В соответствии с положением о самодеятельных ансамблях — а Фурцева-то пыталась всю культуру перевести «на самодеятельность», так что ответ директрисы пришелся исключительно «в кассу» — мы концерт такого самодеятельного коллектива и устроили, потому что недавнее выступление этого коллектива на концерте в честь годовщины Октября нашим гражданам очень сильно понравилось и мы получили многочисленные обращения с просьбами сделать такие выступления регулярными.
— Но, как я заметила, билеты на концерт вы за деньги продавали.
— Конечно, ведь расходы Дворца культуры на такие выступления мы обязаны покрывать из выручки. Все делается в полном соответствии с инструкцией Министерства культуры от ноября шестьдесят второго года за номером…
— Я сама ее знаю, а кто этим коллективом руководит?
— Позвольте вам представить руководителя этого коллектива, — Эльвира Андреевна сначала показала рукой на меня, все еще сидящую за кулисами на стульчике, а затем, видя, что я с этого стульчика и встаю-то с огромным трудом (все же силушки я немало потратила), совершила настоящее чудо: она нашей министрухе просто назвала мое имя и фамилию. На одном дыхании назвала, причем ни разу не сбилась и ничего не переврала. Наверное, долго учила: она действительно все министерские культурные инструкции наизусть практически знала и, чтобы к «вознаграждениям», которые Дворец собирался детям предоставить, ни у кого претензий не было, она меня взяла как раз «руководителем музыкального самодеятельного коллектива» на полставки по совместительству — а для этого нам пришлось трудовой договор заключить, в котором я была «полностью записана». Понятно, что зарплата получалась чисто символическая, но теперь детишки все проходили как участники официальной самодеятельности, и им Дворец с выручки от концертов мог и костюмы приобретать, и инструменты заказывать, и многое другое, требующее приличных затрат, проделывать. Но — что для руководства Дворца было тут самым важным — можно было за выступления деньги со зрителей брать. Мне всю эту схему директриса очень подробно расписала, так что я в нее полностью вписалась: моя личная выгода тут заключалась в том, что все мои инструменты теперь по официальному договору хранились во Дворце и их даже милиция охраняла! Причем милиции это тоже понравилось, хотя и не сразу, мне даже пришлось обратиться за помощью к своему куратору из КГБ. Но когда начальник городской милиции пожаловался, что «у него просто людей нет охрану такую обеспечивать», уже на следующий день «сверху» пришло новое штатное расписание с десятком дополнительных милицейских должностей, и все сразу стали счастливы.
А Эльвира Андреевна желаемого результата достигла: Екатерина Алексеевна, выслушав мое имя-фамилию, на некоторое время зависла — и я успела к ним подойти. И ответить на ее вымученный вопрос: «это кого вы так обозвали?»:
— Это Эльвира Андреевна никого не обозвала, просто у меня фамилия такая. И имя.
— Ну… хорошо, а у вас есть разрешение на исполнение… на публичное исполнение музыки требуется разрешение Минкульта!
— Я — член Союза композиторов, и по положению имею безусловное право свои произведения исполнять, в том числе и публично. А сейчас у меня состоялся самый первый концерт в СССР, и, насколько мне известно, Андрей Андреевич его одобрил: все же первое исполнение в нашей стране произведений очень известного за рубежом композитора, то есть меня. А так как я еще по совместительству в МИДе работаю, то мне достаточно разрешение собственного министра.
— Что значит «первый в СССР»? И где это за рубежом вы «очень известны»?
— Мои произведения постоянно исполняются в странах Западного полушария, что серьезно повышает авторитет Советского Союза в этих странах. Очень серьезно: насколько мне известно, мои произведения ежедневно исполняются сотнями коллективов музыкантов, а на пластинках в Аргентине, Бразилии, в Мексике, США и в Канаде, ну и странах поменьше, они вышли тиражом свыше пяти миллионов экземпляров. Насколько свыше, я не в курсе…
— Так, а почему об этом у нас в министерстве ничего неизвестно? Кто вам вообще дал право свои пластинки там издавать?
— Про министерство я ничего сказать не могу, а распространением моей музыки в западном полушарии занимается моя бабуля… аргентинская бабуля: она сама известный дирижер, а так как я с точки зрения тамошних законов еще несовершеннолетняя гражданка Аргентины, именно она и управляет всеми правами на мою музыку. За границей она управляет…
— Вы — гражданка Аргентины? А почему… — она с негодованием повернулась к Эльвире Андреевне, но я постаралась ее гнев пригасить:
— Я гражданка СССР, причем здесь вполне уже совершеннолетняя, но еще я и гражданство Аргентины имею, что помогает моей работе в МИДе. Но так как в СССР я вернулась недавно, то даже на полный концерт музыки написать не успела, а тут исполнялась лишь та, которую я уже здесь написала.
— Что значит «недавно»? Как я поняла, все первое отделение исполнялась ваша музыка, а это композитору работы на пару лет…
— Разные бывают композиторы. Я вернулась в СССР в это лето, а музыку детям давать начала только в сентябре…
— Так, секундочку, дайте эти новости обдумать немножко… То есть тем, что сейчас тут исполнялось, ваша бабушка распоряжаться права уже не имеет?
— Они пока этого даже не слышала. Но мне эта музыка самой понравилась, и если я захочу ее выпустить на пластинках… Бабуля Фиделия инструменты для нашего ансамбля за свои деньги покупает, ей дополнительные деньги точно не помешают: в школе, где я работаю учителем, родители очень недовольны тем, что я других детей в ансамбль не принимаю, но у меня на большее количество детей просто инструментов нет!
— Инструменты… инструменты министерство для вас купит, тут расходы невелики. Те же скрипки — ну сколько они стоят? Даже хорошие рублей двадцать семь, если я не путаю, да и остальное…
— Извините, Екатерина Алексеевна, я не могу допустить, чтобы мои дети играли на дровах. А хорошие скрипки все же стоят несколько подороже…
— И сколько, по вашему?
— У меня четыре скрипки Страдивари, их бабуле удалось купить действительно не очень дорого, от семидесяти восьми тысяч долларов до ста десяти за штуку. Две Гварнери, по девяносто тысяч, альт Амати за семьдесят две. Да и духовые… вы представляете, сколько стоит платиновая флейта? А у меня в оркестре таких три штуки… пока.
— Вы… вы шутите?
— Какие уж тут шутки, охраной инструментов даже КГБ вынужден заняться, что само по себе сильно мешает репетициям.
— Я думаю, что ваши инструменты…
— Они не мои, они являются собственностью бабули, она мне их просто поиграть дала… ненадолго.
— Жаль… но если мы захотим вашу музыку выпустить на пластинках в СССР…
— Я возражать не стану, если выпуск будет на тех же условиях, что и для других музыкантов. Правда, все же с одним дополнительным условием.
— И каким же? — видно было, что я своим упоминанием бабули успела обломать сразу несколько пришедших в голову Фурцевой затей и она все еще обдумывала «разные варианты».
— На пластинках обязательно указывать, кто является автором музыки и слов. Но так как полностью мое имя ни на какую пластинку не влезет, пусть там ставят одну мою фамилию.
— Ну, если вы так просите… я согласна на это условие, — довольно усмехнулась руководитель советской культуры.
— Вот и отлично! А теперь, с вашего позволения, я пойду: надо все же за инструментами проследить…
И уходя, я услышала, как Фурцева у директрисы спросила:
— Что ей так фамилия-то уперлась? Кстати, какая? — а после тихого ответа Эльвиры Андреевны министерка просто взревела: — Что⁈ Вы это серьезно⁈
А я, проходя по фойе, услышала, как одна зрительница с довольным видом говорила другой:
— Теперь мы можем всем хвастаться, что пели в одном хоре с Фурцевой.
— С какой?
— С министром культуры, это она там, на первом ряду сидела…
— Да ты что?
Неделю после концерта меня никто не трогал, а затем по мою душу приперлись люди из «Мелодии», которые получили распоряжение по выпуску «моей» музыки на пластинках. Но за эту неделю мне успела придти еще одна «посылочка» от бабули, поэтому переговоры с пластиночниками прошли для них необычно:
— Вы что, смеетесь? Я не потащу детей в вашу задрипанную студию!
— Но есть указание товарища Фурцевой…
— Она что, велела детей к вам тащить? Вы головой-то своей подумайте: они в вашей студии просто не поместятся! Давайте так сделаем… у вас какие магнитофоны в студии используются?
— А вам какая разница?
— Такая: я вам готовые фонограммы просто на пленке принесу. И поверьте, у меня они получатся куда как лучше, чем вы сами сделать сумеете.
— Вы хоть понимаете, о чем говорите?
— Я-то понимаю, а вот вы… давайте пройдем, я вам кое-что покажу… вот сюда заходите. Ну, как?
Бабуля мне прислала новейший микшерский студийный пульт со всей необходимой обвязкой и с пятью разными студийными же магнитофонами. А так как я вообще-то по профессии была схемотехником и понимала, что там к чему, то уже придумала, как все это железо прилично так улучшить (для чего американских транзисторов у бабули заказала с полтонны). Правда, быстро такое проделать было все же нельзя, но я-то точно никуда не спешила. То есть спешила, но все равно «время еще было»: я зарубежников собиралась грабить начиная года так с шестьдесят седьмого (то есть их произведения воровать, с шестьдесят седьмого появлявшиеся), и уж минимум год на «железо» у меня точно был. Правда «мелодиевцем» я про грядущие улучшения даже говорить не стала, им и увиденного хватило, чтобы больше не возникать, и мы договорились, что к началу февраля я им фонограммы передам.
Но полностью отдаться творчеству сразу не получилось: следом за «музыкантами» ко мне приперлись деятели телевизионных уже искусств: Фурцева решила, что выступление детишек нужно перед Новым годом по телевизору показать. По счастью, показывать телевизионщики решили все уже в записи, и пришлось с ними крутиться в ДК, где они всю свою аппаратуру с матюгами устанавливали. То есть они и на аппаратуру свою соответствующие слова изрыгали, и на меня тоже: я у них потребовала все микрофоны подсоединить к своему пульту — а они к нему по параметрам не подходили. В конце концов и эту проблему решили: у меня разных микрофонов уже сотни три имелось, но нервы мы друг другу попортили изрядно. То есть я им попортила, а они только думали, что попортили и мне: я, чтобы лишних переживаний не переживать, просто включила «данную мне чучелкой безэмоциональность» — что, мне кажется, телевизионщиков еще сильнее бесило. Однако, когда запись прошла, все они — и техники, и ведущие концерта — ко мне подошли с выражением глубокой благодарности. Причем совершенно искренней…
А Николай Николаевич Месяцев к новогодней программе телевидения тоже отнесся «творчески». Все же председатель Гостелерадио сам когда-то был чекистом, а их «бывших» не бывает, и ко мне он (лично, особо это не афишируя) относился как к «коллеге». И сам приехал к нам к ДК на запись концерта посмотреть — а затем принял «волевое решение». И тридцать первого декабря в шесть вечера по центральному телевидению начался концерт оркестра «Барабаны Страдивари». А закончился он в половину одиннадцатого (да, я много всякого навспоминать успела и детишкам «передать»). А вот что началось уже с первого января шестьдесят шестого, мне уже вспоминать хотелось не очень. Впрочем…
Первого, часов в шесть вечера, у меня раздался звонок телефона. Я подняла трубку и услышала:
— Гадина? Это Николай Николаевич, Месяцев то есть. У меня к тебе… и не только у меня несколько вопросов появилось, но они не для телефона. Ты завтра что делаешь? Дома сидишь? А ко мне заехать… хотя у тебя, наверное, после всех записей руки-ноги не шевелятся, ты как смотришь, если я сам к тебе заеду? Часиков в одиннадцать утра? Адрес я знаю, жди!
А утром второго, то есть в воскресенье, когда мне хотелось вообще весь день из кроватки не вылезать, Николай Николаевич ко мне приехал и рассказал много нового и интересного. Причем он изо всех сил старался рассказывать так, чтобы меня — юную девушку — все же в краску не вгонять. А так как рассказ его был весьма эмоционален, то я — на основании небольших запинок в его речи — всю картину смогла себе представить в лицах и красках. И картина выглядела… обворожительно.
Ему после обеда первого января позвонил наш Дорогой Леонид Ильич и у них состоялся примерно следующий разговор:
— Коля, {женская профессия, не утвержденная Комитетом по труду}, вы там у себя на телевидении совсем {ментально изменились в худшую строну}? Это ты санкционировал концерт по второй программе?
— Я, Леня, но все приличное мы использовали для первой программы, расписали на весь день сегодня и на завтра. А решение было и по второй развлекательные программы без перерыва давать, вот и пришлось {выкручиваться}. А тебе что, концерт не понравился?
— Концерт-то понравился, а вот то, что вы детишек четыре с половиной часа отрабатывать заставили с одним перерывом на {пописать} — это уже беспредел!
— Да никто их четыре часа ничего не заставлял, весь концерт в записи дали, а записывали его две недели!
— Да? А кто мне жаловался, что на телевидении пленок к магнитофонам этим {нехорошим} {совсем} нет?
— Ну, я жаловался, но для этой записи нам всю пленку Гадина дала, у нее этой пленки {очень много}.
— А чего же ты ее так? И это кто у нас такой богатый?
— Я же говорю — Гадина, учительница музыки в тамошней школе. Фамилия у нее такая, и она как раз руководительница этого детского коллектива… по совместительству. Но фамилии — соответствует полностью.
— И ты поэтому на четыре с половиной часа эфирного времени расщедрился?
— Сам я выбрать, что показывать, не смог: мне всё понравилось, специалисты с телецентра тоже — так что показали просто все, что она успела приготовить, раз эфирного времени достаточно. То есть не все, повторы мы, конечно, убрали… выбрали лучшие исполнения в смысле.
— Коля, {все та же профессия}, я тебя не узнаю. Что значит «не смог выбрать», вы же на телевидении, наверное, заранее решили, что им играть?
— А вот {нет}, мы записывали все, что этой Гадине в голову приходило, а она каждый день что-то новенькое выдумывала. В концерте, между прочим, больше половины музыки и песен как раз те, что она за время записи и сочинила, а исполнение остальной классики… я, честно говоря, даже жалею, что мы не смогли все ее придумки в эфир выдать: ее детишки симфонию этого, Бетховена, вот, вроде пятую, три раза исполнили и все три раза по-разному. Но все исполнения одно другого лучше, хоть на Мелодии их на пластинках издавай. Еще одну вещицу, Вивальди какого-то, четыре раза — и ведь каждый раз иначе! А одну… она сказала, что это тот, кто самого Баха музыке учил, я фамилию забыл, так вот, его произведение детишки исполнили шесть раз: у них это было вроде разминки перед записью, но наши и это записать успели — и я специально наших инженеров попросил мне все эти записи на простой магнитофон перекинуть, чтобы дома потом слушать: там на самом деле оторваться невозможно!
— Ну, это-то я понял, сам, пока слушал их концерт, отойти от телевизора боялся. Я же не знал, что это запись, и чтобы не пропустить ничего… чуть не {описался} пару раз. А раз запись, то почему с пленками на Мелодию зайти не хочешь?
— Я бы зашел, но во-первых, это уже не моя епархия, там Екатерина Алексеевна всем заправляет. А во-вторых, у нас-то больше картинка пишется, а звук — какой получится… хотя… надо бы снова с этой Гадиной связаться: там весь звук через ее пульт шел, а у нее магнитофонов разных {более чем достаточно}…
— Так… погодь секундочку… мне тут подсказывают, что вы запись вели в каком-то чуть не сельском клубе… откуда там разные магнитофоны и пленка для телевидения? И пульт какой-то…
— Не в сельском клубе, а во дворце культуры… внекатегорийный дворец, между прочим, а пульт и магнитофоны — они даже лучше, чем те, что на Мелодии стоят, но это как раз Гадина.
— Про Гадину я уже слышал.
— А у нее бабка — аргентинская миллионерша и тоже музыкантка известная, она внучке вот все это поиграть на время и дала.
— Миллионерша, говоришь?
— Судя по всему, {очень даже} миллионерша: у Гадины в оркестре только скрипок Страдивари четыре штуки, а милиция, которая эти инструменты охраняет, говорит, что скрипки у нее — инструменты не самые дорогие.
— Милиция? С какого {рожна}?
— По просьбе Комитета нашего… то есть не моего, а того самого, и Гадина, кстати, сама там консультантом числится. А еще она у Андрея Андреевича вроде советником по Латинской Америке…
— Учительница музыки? Ты, видать, на праздник {выпил лишнего}… ладно, позвоню, когда протрезвеешь.
— Да я вообще не пил: опять язва обострилась. А… вот ты о чем: все так оно и есть, можешь сам им позвонить и уточнить. Я — звонил…
— Хм… слушай, а ты можешь эту… Гадину ко мне в гости позвать?
— И когда? Она, конечно, в школе учительницей работает… по основному месту работы в смысле, у нее сейчас каникулы начинаются…
— Но у нас-то каникул нет. Сможешь — завтра после обеда, а нет… но лучше смоги, через неделю еще неизвестно что навалится, а завтра я точно отдыхаю.
Разговаривали мы у меня на кухне: я просто не рискнула товарища Месяцева приглашать в комнаты. Потому что приличного вида у меня сейчас была только спальня, куда посторонних мужчин не приглашают, в «большой» комнате у меня стоял сколоченный из досок верстак, на котором я всю «электронику» для оркестра приводила в божеский вид, а остальные комнаты из «докупленных» квартир вообще выглядели, будто там Мамай прошел: в них я ремонт собиралась устроить уже ближе к лету. А кухня была просторной (вероятно, дом вообще проектировали «под коммуналки» и кухня получилось больше шестнадцати метров), и я уже в ней относительный порядок навела: в соседнем магазине купила довольно приличный буфет (нежно-кремового цвета, сделанный из фанерных панелей с «сотовым» наполнителем из обычной бумаги), две табуретки, столик (тоже фанерный, но с покрытием из голубенького гетинакса, его было легко мыть мокрой тряпкой). И посуду я там же купила: хотя магазин и назывался «мебель», половину его занимали прилавки как раз с посудой. Так что я поставила на стол новенькие чашки, чай заварила и налила — и мы за чаем и поговорили. То есть говорил в основном Николай Николаевич, а я просто слушала его и в голове «восстанавливала картинку в лицах и красках». А когда он свой рассказ закончил, я еще с минуту просто «додумывала картинку», а товарищ Месяцев неторопливо пил чай. Но затем, видя, что я вроде на его рассказ вообще не реагирую, задал мне естественный в данной ситуации вопрос:
— Гадина, я вот что спросить хочу: где ты чай такой хороший купила? Я такой вроде в магазинах не видел, может, заедем по дороге? И еще: тебя можно как-то иначе называть, а то фамилия твоя… мне как-то даже неудобно.
— Я же вам и раньше говорила: можете обращаться ко мне по имени.
— Издеваешься? Я твое имя не то что запомнить, прочитать целиком и то не сумел!
— Не издеваюсь, но ведь имя не обязательно каждый раз целиком воспроизводить. Елена будет вполне достаточно, только именно что Елена, а не Лена: для испаноязычных это совершенно разные имена, примерно как Анна и Настя.
— Фу… гора с плеч, спасибо… Елена.
— А чай… вы таких коробок в продаже не видели потому что в СССР чай в серебряных банках не продают.
— А где продают? И сколько же такая коробка стоит? Кому в голову вообще в голову мысль пришла…
— Это чай красный китайский, восьмого класса, тут серебряная коробка по отношению к чаю выглядит дешевле жестяной, в каких у нас индийский продается. С баллами чая все просто: один балл — увеличение цены в пять раз. В Англии самые дорогие чаи имеют баллы чуть больше шести, просто дорогие, пятибалльные стоят примерно пятьдесят фунтов за килограмм. А для восьмибалльных и золотая коробка покажется дешевкой, только в золоте чай хранить плохо, серебро гораздо лучше аромат сохраняет. Мне эту коробку — их в Китае вручную делают, и они вообще все разные — бабуля на Рождество прислала в подарок, еще одну обещала на день рождения — но она всё же деньги на пустяки тратить не любит, так что, думаю, не на следующий день рождения, а на двадцатилетие пришлет.
— А… я слышал, что у тебя бабуля… Как на двадцатилетие⁈ А сейчас-то тебе сколько лет?
— Пока восемнадцать, но ведь в СССР считается, что я уже совершеннолетняя?
— Ну… да, совершеннолетняя… но ты же вроде консерваторию закончила?
— Ага, бабулину. Это вроде советского ПТУ музыкального, просто название громкое. Я там год после школы отучилась — и уже с дипломом хожу.
— Но… но ты же музыку пишешь… и получше многих композиторов… это как?
— У вас бабушка есть? Она о вас заботилась?
— Ну… была…
— А вам от ее заботы спрятаться всегда удавалось? А у меня бабуля, между прочим, дирижер и директор консерватории. Так себе консерватории, да и дирижер из нее не ахти, но…
— Понял, спасибо за разъяснение. Только ты Лёне не говори, что тебе восемнадцать, он не поймет. В смысле, не поймет, как это телевидение тебя всю из себя такую на четыре с половиной часа в праздничный вечер в эфир пустило — и с меня голову снимет, а мне она дорога как память. Вот когда все наладится, то тогда… ну что, поехали? — понятно, что спрашивать, согласна ли я ехать к Леониду Ильичу, он даже и не собирался…
— А вы дорогу подскажете? А то я пока что с дорогами тут не очень знакома.
— Со мной поедешь, и обратно тебя тоже привезут. Ну что, пошли уже?
Машина у Николая Николаевича было хорошая: «Чайка», и я поначалу просто наслаждалась поездкой: все же с «Победой» ее было не сравнить. А потом — я вроде топографическим кретинизмом не страдаю, но куда мы ехали, я так и не поняла. Но не очень-то и хотелось: лично я ездить в гости к Генсеку не собиралась. А Николай Николаевич мне по дороге сказал, что «лучше о том, что ты к Лёне ездила, никому не рассказывать: он… Леонид Ильич то есть, очень не любит, когда люди знакомством с них хвастаются». Ну, я пообещала, что хвастаться не буду — и на этом тема исчерпалась. И мы в основном о музыке говорили, правда, с уклоном в специфику работы Гостелерадио: как лучше программы музыкальные компоновать, в какое время что людям в эфир давать, и вообще, что людям может больше понравиться. Ему это действительно было очень важно, так как народ-то, оказывается, радио слушал, но слишком уж «избирательно» — и ему на самом деле хотелось понять, почему народ больше всякие «голоса» слушать старается. В целом разговор оказался «взаимно интересным», хотя, боюсь, он со многими моими высказываниями был совершенно не согласен — но он ведь и сам сказал, что ему хочется «понять настроения молодежи», а я, по его мнению, «могла посмотреть на ситуацию непредвзято» как какая-никакая, но вроде как «иностранка».
А затем мы приехали на какую-то дачу, и там я встретила совершенно живого и бодрого «дорогого Леонида Ильича». Совсем еще не старого, довольно бодрого мужчину, одетого… ну, в общем, как-то по-домашнему, в легкие брюки и вязаную кофту поверх рубашки. А я, как последняя дура, приперлась в нему «в чем была», то есть в чем товарища Месяцева дома встретила: в белом брючном костюме. В Аргентине женщины-то в основном платья носят, а этот костюм я как раз «для поездки в СССР» купила: зимой-то в платье холодно. Впрочем, и костюм это на ватник мало походил: «100% полиестр», я такой сразу полюбила за то, что в нем и летом не жарко, и зимой не холодно. Но он-то у меня один был всего (то есть еще я парочку таких же в «Березке» купила, но немного «на вырост», так как с размерами там было грустновато, и их требовалось в ателье немного подшить — а времени на это я пока так и не нашла). А этот и стирался легко, и высыхал буквально за пару часов, так что я его и в пир, и в мир… в смысле, и в школе постоянно носила, и во Дворце с детишками. И теперь вот и сюда в нем приехала…
— Вот, знакомься, Леонид Ильич, — представил меня Николай Николаевич, — это наша Гадина. То есть Елена… — он запнулся и я подсказала: — Александровна.
— Очень приятно, — отозвался Генсек, и посмотрел на меня как-то… недоверчиво. — А на концерте по телевизору вы вроде несколько иначе выглядели…
— Да я на концерте вообще никак не выглядела, — машинально ответила я, а Николай Николаевич тут же мой ответ «развернул»:
— Там не она была, это ведущая из нашего телецентра мелькала, мы ее поначалу хотели поставить произведения объявлять…
— А чего она тогда не объявляла?
— Объявляла, но не все, и поэтому мы все объявления совсем вырезали: там больше половины, ну, что Елена насочинять успела, никак не называлось, ну и вот. А Елена… Александровна у нас сверкать… в общем, не любит она на экране светиться. И, думаю, правильно делает, — чуть ли не рассмеялся товарищ Месяцев, — попади она на экран, никто бы на детишек и не взглянул.
— Это ты очень точно заметил, — рассмеялся Брежнев, но почти сразу снова перешел на серьезный тон. — Я вот что спросить хотел: мне товарищ Месяцев сказал, что вы половину музыки написали, пока запись концерта шла, но ведь ее с оркестром и репетировать нужно довольно долго. Когда вы все так хорошо отрепетировать-то успели, и…
— Да чего там репетировать? Детишки в подавляющем большинстве очень талантливы, я им просто новую вещь показывала, говорила, что от них жду — а дальше они уже сами ее исполняли как ее понимали. И из-за этого, кстати, они все произведения каждый раз исполняют немного по-разному: дети все же, они все время стараются что-то новенькое добавить.
— Ну… да. А где вы в своем городе, довольно небольшом все же, столько талантливых детей разыскали? Ведь это…
— Никого я не искала, это школьники из пятых классов той школы, где я учителем работаю. Не все… в смысле, не все пятиклассники, некоторым музыку играть стало не очень интересно, но пока еще большинство интерес не потеряли, вот с ними мы запись и провели.
— Из одной школы? Что же это за школа-то такая?
— Обычная школа, в городе таких, если я не ошибаюсь, двенадцать.
— Уж не хотите ли вы сказать, что такой оркестр вы можете организовать в любой школе?
— Могу, конечно, но не хочу. Но не хочу потому что тогда другим детям на концерты ходить будет неинтересно, а еще больше не хочу, потому что другие дети не захотят уже всерьез музыкой заниматься, в тех же музыкальных школах или в разных студиях.
— И стране просто столько оркестров не нужно будет, ведь если все дети во всех школах музыкантами станут, то кто тогда работать-то пойдет?
— Да не волнуйтесь вы, Леонид Ильич, в музыканты очень мало кто решит пойти. Пока это в новинку, детям интересно поразвлекаться, но они уже начали понимать, что это — довольно тяжелая работа, и очень скоро большая часть их с музыкой завяжут. Но мне и того достаточно, что они все же музыку понимать будут, и слушать не всякую ерунду станут в последующей жизни, а именно настоящую музыку.
— Интересное мнение… но, пожалуй, вы правы.
— Я тоже думаю, что права: мне после записи этого концерта уже половина школьников сказали, что они больше выступать не хотят.
— Понятно… хотя и жаль. А я вот тогда о чем спросить хочу… — Брежнев ненадолго задумался, а затем продолжил: — Вы ведь комсомолка?
— Нет.
— То есть вы уже в партии состоите?
— Ну, в некотором смысле, да.
— Тогда у меня будет для вас партийное поручение…
— Не будет.
— Извините, не понял?
— Я в партии состою, но не в вашей. Я вообще-то член Исполкома аргентинской партии молодых социалистов-рикардистов, а у нас участие в нескольких партиях Уставом не предусматривается.
— Социалистов, говорите… ну, это неплохо. Тогда у меня к вам просьба будет, просьбы-то ваш Устав выполнять не запрещает?
— Слушаю вас внимательно… и постараюсь ее исполнить, ну, если это будет в моих силах.
— Вы самостоятельно написали очень хорошую музыку, и несколько песен неплохих… то есть очень хороших песен. А вы не могли бы написать песню для нашего участника музыкального фестиваля в Сопоте?
— Нет, и причин две. Первая: в Аргентине поляки считаются… в общем, у меня еще не прошло с детства воспитанное к ним отношение. А во-вторых, я не пишу попсу. Пробовала, не получается, то есть что получается, самой слушать противно.
— Попсу? Это что такое… а, понял. Жаль, очень жаль. А к нашим праздникам? Что-то торжественное, но такое, что народ с удовольствием слушать будет? Это у вас получается, я сам это слышал и видел. Например, для ансамбля Александрова.
— Я пишу музыку для детей. Не в том смысле, что детские песенки, а в том, что исполнять ее будут именно дети из моего ансамбля: просто я знаю, что они могут исполнить, а что нет. Но я уверена, что написанное мною тот же ансамбль Александрова будет полгода репетировать — и у них все равно получится плохо. Не в том смысле, что плохо, а в том, что не так как надо, не так, как я ее слышу. Неправильно ее исполнят, и люди ее как раз с удовольствием слушать не будут.
— Интересно вы рассуждаете, хотя вам, как композитору, наверное виднее. А к каким ближайшим праздникам вы с вашими детьми сможете такие произведения подготовить?
— Да к любым, то есть до лета которые будут: летом-то дети на каникулах разбегутся.
— Ну, ловлю вас на слове. И первого выступления буду ждать… да как раз двадцать третьего февраля, успеете?
— Это у нас что будет, среда? Если концерт будет после обеда… еще детям все же приехать нужно будет туда… а где концерт-то будет?
— В КДС, и начнется он в шесть, так что дети успеют, мы их сами туда привезем, так, Коля? А после концерта мы, конечно же, их по домам развезем, с подарками… Ну что, договорились?
— Почти. Одно условие: никаких репетиций, никаких «предварительных показов». Потому что дети…
— Что дети?
— Они в первый раз играют замечательно, но они же дети, им все быстро надоедает. И уже второе исполнение той же вещи получается скучным и невыразительным, а от третьего просто уши вянут. Я же не случайно им даю классику каждый раз в новой аранжировке: мне хочется, чтобы произведение прозвучало именно на отлично!
— Ну… Николай Николаевич, ты этой очень уверенной в себе юной даме доверяешь? У тебя же из КДС прямая трансляция пойдет.
— Лень, я на их записях концерта почти неделю сидел, и у нее ни разу что-то плохо не выходило, даже не очень хорошо не выходило. А раз она говорит, что детям нужно дать право именно первого исполнения… лично я бы дал, не задумываясь.
— Вот и ладушки, ты им… ей это право сам и дашь. И за результат ответишь!
— Елена, вы меня точно не подведете? — уже когда мы ехали обратно в мой город, поинтересовался товарищ Месяцев. — Я, конечно, вам полностью доверяю, но ведь дети…
— Дети — цветы жизни. И они, как правило, ароматы источают приятные. Возможно, не всегда привычные…
— Это точно! — рассмеялся Николай Николаевич. — Я, когда увидел, как у тебя на сцене детишки в три барабанных установки лупят, поначалу подумал, что… Но ты детишек-то куда как лучше меня понимаешь, у тебя с ними разница в возрасте лет пять всего?
— Шесть, а в таком возрасте и год — уже много. Но вы правы, я еще не забыла, каково это — быть пятиклассником.
— Во-во! И ты у нас безусловно молодец, а если тебе какая помощь потребуется, то телефон мой знаешь, звони без стеснения.
— Да, мне небольшая помощь нужна, но не от вас. Хотя… а ведь вы действительно можете мне серьезно помочь! Отправьте руководство Мосфильма в Аргентину, фильм какой-то их аргентинцам показать, я с бабулей договорюсь, она под это дело кинотеатр какой-нибудь не самый захудалый арендует. Пусть покажут, например, «Вызываем огонь на себя»: он же телевизионный…
— Это зачем? В смысле, а тебе-то какая корысть?
— А за это они мне дадут поносить их швейный цех: вы же видели: пионерская форма — она неплохо выглядит, но мои пионеры в основном не из самых богатых семей, их приодеть правильно к концерту, в парадные костюмы одеть…
— Боюсь, что у Гостелерадио на такое валюты просто нет, я бы рад, но…
— Валюта… аргентинские деньги — вообще не проблема, бабуле за мои песни каждый день поступает больше, чем на такую поездку потребуется, она там все оплатит.
— Да, я вот все спросить хотел: а какие ты такие песни написала, что их там каждый день, как ты говоришь, сотни раз исполняют?
— Поминальные, для похорон и поминок — а люди, к сожалению, постоянно толпами умирают. Я их в память об отце написала, а люди прониклись…
— Ясно… извини. Но тогда я их поездку организую, а вот ткани нам на костюмы — это все за счет моего комитета будет, и не спорь! И зарплата швеям мосфильмовским. Много ли там шить?
— Много, минимум по паре костюмов каждому. Если целое отделение отыграть, то… ведь это праздник, одежда должна соответсвовать.
— Ты что, на целое отделение музыку написать успеешь? Это же час, не меньше…
— Ну за две недели я на три часа написала, какие проблемы?
— Ну да, у вас, молодых, все просто. Но у тебя действительно получается просто… ладно, приехали. И, думаю, встретимся уже в КДС… и верю, что ты не подведешь! Спасибо тебе…
Леониду Ильичу я насчет партии не наврала, я действительно была членом исполкома этой самой партии. Маленькой, мало в Аргентине известной: ее официально зарегистрировать когда-то Алехандро через свои связи помог. Партия была хорошо известна лишь в моей школе: в нее принимали только девочек-учениц школы, начиная с седьмого класса, а «социализм» выражался в том, что девочки на совершенно социалистических принципах зарабатывали какие-то деньги и на них покупали для школьных обедов всякие торты и пирожные. И в партии даже рядовых членов не было: в ЦК партии выбиралось по одной девочке из каждого класса и члены ЦК занимались тем, что придумывали способы заработка, а все остальные девочки были как раз членами исполкома и исполняли… ну то, что для заработка и требовалось. Я, например, там занималась отправкой в ближайшие магазинчики девичьих поделок и забирала оттуда выручку… Да, а членство в партии автоматически заканчивалось не с окончанием школы, а когда человеку исполнялось девятнадцать (или когда она замуж выходила, что случалось чаще) — но, думаю, такие подробности Леониду Ильичу были бы неинтересны. Да он и не спрашивал…
К новому концерту мне и готовиться пришлось… по-новому: все же большинство моих пятиклашек действительно очень устали на записи новогоднего концерта и продолжать играть в эти игры больше не захотели. Не потому, что музыка им разонравилась, а потому, что они поняли: ни на что другое времени просто не остается — а у детей-то разных интересных занятий просто море! Так что, когда я собрала желающих еще раз «выступить всерьез», их собралось меньше двух десятков человек. Но это пятиклассников столько осталось, а в школе желающих было столько, что я отмахиваться от них не успевала. И, подумав, я организовала новую команду, взяв в нее полсотни восьмиклассников, еще с дюжину вообще десятиклассников, а из них добровольцев мало было, так что я брала всех парней, которые согласились в мероприятии поучаствовать. А парни мне потребовались, так как мне для концерта были нужны именно настоящие «мужские» голоса: все же праздник-то именно Советской армии намечался! А среди взрослых девочек… пятеро восьмиклассниц мне уже подошли «по стати», а все остальное я в них впихнуть точно сумею. Под конец подготовки, уже в феврале, я, прикинув размеры зала в КДС, подгребла еще и всех шестиклассников: среди этих «отказников» не нашлось. А чтобы «полностью выбрать квоту», которую мне чучелка установила, я и первоклашек добрала «сколько влезло». То есть поначалу я все же не совсем была уверена в том, что смогу управлять «полным составом», но после пары «проб» поняла, что сомневалась зря: девчонки у меня запели — оперные дивы от зависти сдохнут, причем все, да и парни не подвели — и двадцать третьего вся команда (на десяти специально выделенных автобусах) отправилась в КДС (куда все мои инструменты еще в понедельник перевезли).
Конечно, Александра Пахмутова — гений, и муж ее — тоже… как поэт-песенник не самый паршивый. Но мне нужно было товарища Месяцева не посрамить, а, как говорил товарищ Горький, если от многого взять немножко, это не кража а просто дележка — вот я и поделилась с величайшим советским композитором. Совесть меня, конечно, немного мучила, но я с ней все же договорилась — и концерт детишки открыли песней «И вновь продолжается бой». Немного вроде не по теме, но песня молодежная и про Ленина в чем-то, а уж правильно музыку сыграть (в сопровождении симфонического оркестра и с пятью уже ударными установками) — это мы умеем, нам такое по плечу. Надеюсь, что Александре Николаевне за такое стыдно не было бы, хотя я не совсем уверена, что исполнение в стиле хэви-метал-рок она бы полностью одобрила. Но мне-то было важнее, чтобы оно Леониду Ильичу понравилось…
Далее детишки в основном чисто инструментальную музыку исполняли, и зал после каждого номера яростно хлопал по несколько минут. А под конец первого отделения (с опозданием минут на пятнадцать против намеченного расписания) Светлана Жильцова, которую товарищ Месяцев по моей просьбе назначил ведущей концерта, объявила, что «теперь дети исполнят произведение, специально ими приготовленное к этому концерту». То есть объявила она это как-то невнятно — не в смысле речь ее невнятной была, она-то диктором телевидения от бога была, а смысл невнятный получился: непонятно было, то ли дети его сами написали, то ли просто выучили — но я ей специально такой текст подсунула. Она-то поначалу очень переживала: ведь дети-то на самом деле ни единой репетиции в КДС не провели, и было не совсем понятно, как они выступят — но когда Светлана Алексеевна поняла, что «все идет не просто хорошо, а великолепно», она немного расслабилась и выдала именно подготовленный мною текст.
Ну, выдала и выдала, и спокойно отошла к кулисам. А детишки глубоко вздохнули и выдали народу музыку. В прямом эфире выдали, на всю страну: концерт во Владивосток впервые транслировался через спутник «Молния» — и вся страна буквально прилипла к телевизорам. А первоклашки, одетые в «военную форму», очень дружно затопали сапогами — им оказалось несложным даже настоящие кирзачи подобрать «первоклашечных» размеров. И заранее «подготовленные» восьмиклассницы тоже в форму оделись, хотя и не совсем как бы советскую. И вся страна, в едином, так сказать, порыве, услышала божественные звуки Советского марша из Red Alert в «концертном» семиминутном исполнении. С «оригинальными» словами…
Мало кто знает, что… Обычно с этих слов в моем прошлом будущем начиналась самая тупая реклама или заголовки постов недалеких блогеров, но иногда за ними действительно следовали вещи малоизвестные, просто нафиг никому неинтересные. Однако иногда кое-что малоизвестное знать все же следовало, и я как раз в такую ситуацию и попала: детишкам-то предстояло выступать в Большом зале Кремлевского Дворца Съездов, а он имел свои непередаваемые особенности. Этот зал вообще был шедевром акустики: даже если бы все стены в нем, а так же пол с потолком обили бы пробковыми пирамидками, он вряд ли стал бы более «глухим». Но я думаю, что советские архитекторы его специально таким сделали, и причин тому было несколько. А первой было то, что зал получился очень большой, и звук со сцены до последнего ряда доносился бы больше трети секунды — а человек так устроен, что он рассинхрон видео с аудио и в четверть секунды замечает, а многим людям и ста пятидесяти миллисекунд достаточно, чтобы чувствовать физический дискомфорт.
Но нет таких крепостей, которые бы не смогли — и советские уже электрики очень даже смогли. Не знаю, как там было в веке двадцать первом (я в КДС еще при советской власти попала, на новогоднюю ёлку), а сейчас решение было выбрано просто гениальное: в ручке каждого кресла стоял маленький динамик, который очень тихо транслировал звуки со сцены. Очень-очень тихо, чтобы услышать, что звук доносится из ручки, нужно было бы к динамику ухо приложить, заткнув другое пуховой подушкой — но в КДС с подушками не пускали, а динамиков в зале было шесть с чем-то тысяч, так что звук в зале шел не со сцены, а «с пола», снизу вверх равномерно по всему залу — и люди никакого рассинхрона не замечали за отсутствием оного. А так как зал на самом деле был абсолютно глухим, то звук со сцены до них не доносился и никакой реверберации в зале не возникало, так что акустика для такого огромного зала получилась воистину идеальная, но принципиально «монофоническая».
Однако было одно место в зале, где динамиков даже не предполагалось: это «временные» ряды кресел в партере непосредственно возле сцены, куда рассаживали самых важных гостей — и вот они слышали именно то, что звучало на сцене. И — в отличие от остальных зрителей — для них и вся стереофония исполнения была доступна, а если правильно расставить мониторы, то «важные персоны» могли и слова песен, исполняемых хором, разобрать — в отличие от зала, куда звук шел «усредненный», с парочки стоящих на сцене микрофонов не лучшего качества. А у меня-то задача была «понравиться Леониду Ильичу», который, по словам товарища Месяцева, сам решил посмотреть на то, как детишки выступают, и я мониторы все «правильно расставила». Ну а раз он решил сам посмотреть, то и посмотрит, и послушает, в полном, так сказать, объеме…
Свой пульт я поставила так, чтобы мне было видно через специальную дырочку в кулисе зал, и поставила на стоящий рядом электрофон порядком запиленную пластинку. Ее я специально в какой-то «студии звукозаписи» для этого концерта сделала, на ней было записано «три минуты тишины», а затем я ее еще пару десятков раз на старом патефоне прокрутила — так что нужный фоновый звук получился просто замечательным. А когда Светлана Алексеевна объявила «последний номер», я с любопытством стала смотреть на Леонида Ильича. И когда рабочие сцены выкатили в центр пианино (вот когда мне все же пригодилось школьный инструмент с его «корявым» звуком), он заулыбался, а когда на сцены вышла первоклассница, севшая за инструмент и первоклассник с гармошкой, он вообще в улыбке расплылся. Я запустила пластинку, дала сигнал детишкам — а Леонид Ильич так с широкой улыбкой на устах и сидел, пока детишки играли минутное вступление, разве что несколько недоумевая от «качества звука». Но я же не просто так на микрофоны в пианино и на гармошке фильтры поставила на четыре килогерца, и звук, как и положено, был «качеством, не уступающим старому патефону».
А когда вступил оркестр, улыбка у Брежнева исчезла — но он тут просто с некоторым удивлением музыку стал именно внимательно слушать, ну а когда старшие мальчишки запели, я поняла суть фразы «весь превратился во внимание». Ну да, мало кто знает, что… то есть очень мало кто знает именно оригинальный текст Советского марша, и даже мне со своей, чучелком данной уникальной памятью, потребовалось некоторое время, чтобы его вспомнить. Но я вспомнила — и сумела «поразить дорогого Леонида Ильича в самое сердце»: когда он услышал, что поют детишки, на лице его отразилась крайняя степень недоумения, ведь слова-то, по большому счету, вообще казались бессмысленными и вдобавок с трудом их получалось «уложить в музыку»:
Наш Советский Союз покоряет весь мир
Как огромный медведь на Востоке.
Овцы бродят бесцельно, без всяких забот
Но на охоте Советский медведь наш.
Но детишки «слова в музыку уложили», и тут вступили девочки:
Наше братство — хорошая жизнь,
Наша щедрость ни с чем не сравнится.
Все кто с нами — сильны, все кто против, держись
Чтоб нам всем не пришлось потрудится.
Недоумение с его лица спало, причем, скорее оттого, что на сцену, маршируя и яростно топая сапогами, вышли девочки-первоклашки в «солдатской форме», которые, повернувшись к залу, с самыми зверскими физиономиями стали петь следующую часть «гениального марша»:
Все народы, не стоит того,
Чтобы мы превратили вас в пепел.
Благодарны вам, низкий поклон,
От самой могущественной в мире.
Причем на второй фразе они сменили зверский оскал на широкие улыбки и действительно поклонились (причем «волной» и не прекращая пения). И Брежнев расслабился: все же чувство юмора у него было неплохое. И я тоже «расслабилась», поэтому «выпустила» на сцену следующую группу школьников. Одетых медведями, в красных в белый крупный горох жилетках, в ушанках с утрированно большими звездами, держащими в одной лапе балалайки, а в другой…
Бутылки высотой в три четверти метра с узнаваемыми бело-красно-золотыми этикетками мне сделали из плексигласа в бутафорском цеху «Мосфильма», правда, всего четыре штуки, поэтому с бутылками вышло всего четыре «медведя», а остальные восемь вышли с муляжами автоматов. И когда они вприпляску и вприсядку, размахивая «атрибутикой» выходили в центр сцены, среди публики уже начали раздаваться смешки. Ну а когда хор запел уже «привычный» большинству людей куплет из третьей части Red Alert, в зале просто началась истерика. Но началась она не только в зале, стоящая рядом со мной Светлана Алексеевна слегка так побледнела и тихо мне сообщила (меня ей представили как «руководителя ансамбля» перед самым началом концерта):
— Вас, Елена Александровна, расстреляют еще на пороге этого зала, — а затем, подумав немножко, добавила: — И меня тоже, но это будет лучшим исходом…
Однако народ в зале происходящее на сцене несколько иначе оценил, а когда заржал аки конь «и лично Леонид Ильич», зал уже сдерживаться не стал. Ну а когда отзвучала кода, все дождались, пока первоклашки, опять дружно маршируя и усиленно топая своими кирзачами, не выстроились по бокам оркестра с хором — и только тогда разразились бешеными аплодисментами…
Занавес давали четыре раза, а когда после третьего его открытия «медведи» сняли «головы», истерика в зале стала еще более буйной, ведь под медвежьими головами обнаружились головы девичьи, причем (я специально их так нарядила) с большими бантами. В общем, народ повеселился от души — но, наконец, и это закончилось, когда Светлана Жильцова после четвертого закрытия занавеса вышла на сцену и объявила перерыв. Она уже успела в себя придти и рукоплещущего Брежнева тоже увидела — но, когда Леонид Ильич в сопровождении Николая Николаевича в этом перерыве зашел к нам за кулисы, она снова разволновалась, тем более, что Брежнев сразу именно к ней и направился. Но зря она это сделала:
— Светлана Алексеевна, вы были прекрасны! — первым делом сообщил ей Генсек, — наверняка ведь знали, что объявляете, но от смеха и слова не перепутали, и с ног все же не свалились. Да вам за такое минимум медаль положена! Николай Николаевич, ты мне представление завтра занеси на товарища Жильцову. А тебе, Гадина… я еще подумаю: уж и не помню, когда так смеялся. Но музыка хорошая, ты ее отдельно запиши, мы пластинку выпустим. И ноты, ноты не забудь, пусть этот марш все военные оркестры играют. И всего остального тоже, а то знаю я тебя, музыку писать — так первая, а ноты… мне уже Екатерина Алексеевна жаловалась, что нот от тебя не дождешься.
— Пусть Екатерина Алексеевна в ВУОАП зайдет, я все свои сочинения регистрирую — а без нот там музыку не принимают.
— Ну, Гадина… ладно, не присоединишься к нам на предмет перекусить?
— Нет, мне же инструменты собирать надо.
— Ну, смотри… — а Николай Николаевич из-за спины Брежнева мне показал кулак, хотя я и не поняла, почему.
— За что он вас так? — несколько испуганно поинтересовалась у меня Светлана Жильцова, когда начальство нас покинуло.
— Как так?
— Ну, Леонид Ильич вас… обозвал…
— Нет, — тут уж я рассмеялась, — это он меня просто по фамилии назвал. Фамилия у меня такая: Гадина. А по имени… товарищ Месяцев мое имя даже прочитать целиком не может, уж больно оно длинное.
— Так вроде… мне сказали, что вас зовут просто, Елена Александровна.
— Это меня так ученики мои зовут, потому что они тоже имя целиком произнести не могут. Но это и не важно… мне интересно, куда мои лоботрясы делись, я же одна все инструменты не унесу.
— Их работники КДС в туалет повели, сейчас вернутся. А можно спросить?
— Спрашивайте.
— Он сказал, что вам все ноты нужно записать… вы что, всю музыку для этого концерта сами написали?
— Если бы так! Ничего я не написала, я музыку только сочинила, а теперь еще недели две минимум потребуется эти закорючки рисовать. И ведь детишек помочь не попросишь, из всего состава только человек пять ноты знают, а они много не напишут, да и вообще им время для учебы нужно, а не чтобы своей «певичке» помогать авторские права защищать.
— То есть как, вы без нот музыку эту играли? И дети тоже? Но как же они смогли-то… да и играли они без дирижера…
— Дети, причем практически все — существа весьма талантливые, так что я им просто показывала, что играть — а уж дальше они сами разбирались, и сами решали, кто какую партию как играть будет. Собственно, поэтому у меня с ними никаких репетиций особых и не проводится: пока им интересно, они творят, а как надоедает… а детям-то монотонная работа быстро надоедает. Так что мы обычно делаем один прогон с полным оркестром — и для выступления этого хватает. Но только для одного выступления, они повторов страшно не любят — вот и приходится мне для них каждый раз что-то новенькое придумывать.
— А вы… но чтобы им показать… в оркестре-то десятки, наверное, разных инструментов, вы что, на всех играть умеете⁈
— Ну да, и дети тоже. Но вы зря удивляетесь: на самом деле все дети у меня учатся играть только на двух инструментах, и этого вполне достаточно, чтобы они любую партию на чем угодно исполнить могли.
— Вы серьезно это говорите?
— Совершенно!
— А… вы не можете мне сказать, на каких именно нужно играть учиться? Ну, если это не секрет, конечно. Я бы, думаю, два инструмента освоить смогла…
— Никаких секретов в этом нет. Инструменты эти в разных странах по-разному называются, так что я не на названия внимание обращу, а на суть — потому что в разных странах они и немного по конструкции все же отличаются. Но если освоить типовой, скажем, инструмент, сделанный в одной стране, то на аналогичных, хотя и несколько иной конструкции, вы сможете точно так же играть, разве что пару минут потратите на то, чтобы в этих различиях разобраться. А типовых инструментов на самом-то деле два всего: одни музыкальные инструменты — со струнами, а другие — без струн. И как только вы игру на них освоите, то считайте, что музыка вам уже окончательно подвластна.
Светлана Алексеевна рассмеялась:
— И долго нужно осваивать эти… типовые инструменты?
— Вовсе нет, все же большинство людей в нашей стране уже знают, как на них играть…
— Думаю, что вы ошибаетесь, играть на музыкальных инструментах все же не очень много людей умеют, я имею в виду хорошо играть. Да и плохо тоже немногие умеют, а вы говорите, что большинство.
— А я не сказала, что они играть умеют, но они именно знают, как играть. Видели в фильмах, например, те же концерты по телевизору смотрели. Вот взять, к примеру, вас: вы же весь концерт смотрели на то, как детишки играют, значит вы уже знаете, как на всех этих инструментах играть. Знаете, просто еще не умеете, но научиться — дело вообще плевое. Тут другая проблема появится…
— И какая же? — Светлана Жильцова все же собрала волю в кулак и смеяться перестала. Но в глазах смешинки ей спрятать не удалось. А тут как раз детишки подтянулись и начали инструменты разбирать, ну, из тех, которые в руках унести было можно.
— Сейчас покажу, — ответила я и, повернувшись в покидающим сцену детишкам, позвала: — Афанасьев, Саша, подойди-ка на секундочку. Ответь тете: ты у меня в оркестре сколько времени занимаешся?
— Давно уже, наверное две недели… нет, три: я как раз с первого февраля к вам записался.
— И сегодня ты на скрипке…
— Нет, на альте.
— Неважно. Покажи тете левую руку, пальцы. Сильно болят?
— Терпимо. Я же, как вы учили, с перерывами, только три произведения всерьез играл.
— Свободен, и передай всем, пусть меня внизу подождут, в гардеробе: по автобусам я вас рассаживать буду, чтобы по городу им кругами не ездить. Вот видите, — я снова повернулась к Светлане Алексеевне, — у него пальцы еще, конечно, не изуродованы, но… Он сейчас концерт-то отыграл, потому что звуки из альта извлекать научился, а вот именно играть — еще нет. Для этого будут нужны долгие и продолжительные тренировки…
— Репетиции…
— Нет, именно тренировки: исполнение музыки — это тяжелая и, честно скажем, довольно нудная работа, требующая и приличной физической силы, и определенных навыков. А также и некоторой очень специальной подготовки: гитаристы, например, специально на пальцах себе в определенных местах мозоли нарабатывают — правда, как раз любители, не желающие всерьез тренировать мышцы, им так проще кажется. И это-то как раз и проблема: научиться правильно звуки извлекать — дело буквально минутное, а вот действительно музыку играть — тут и бездна терпения нужна, и огромное желание. Чтобы руки, как у Саши, не портились, нужно сначала месяца три потихоньку, по полчасика в день, именно тренироваться — но при этом тренировки не пропускать — а на это терпения очень немногим хватает. У меня в ансамбле из первого состава — ну, из того, который я в октябре на концерт выставила — сейчас осталось всего двадцать два человека, и из них тоже человек десять завтра уже отвалятся. И это — уже те, кто на самом деле очень хочет музыке научиться, а из нынешнего состава, в котором большинство просто на экране телевизора показаться мечтало, завтра две трети от меня уйдет.
Пока я это произносила, смотрела, как рабочие сцены все «тяжелые» инструменты переставили на вращающуюся часть сцены и они, вместе с «подставкой», на которой у меня хор стоял, медленно уползали за приподнятый задник, а потому, собственно, за языком своим и не следила особо. Но Светлана Алексеевна мой рассказ приняла, похоже, слишком уж близко к сердцу — и я даже не сразу поняла, из-за чего:
— Ужас! Вас же в график поставили на Восьмое марта, а если дети уйдут…
— Это кто меня куда поставил?
— Николай Николаевич лично, он сказал, что ваш ансамбль и восьмого выступать будет… здесь же. Мне снова приказано тот концерт вести…
— Ну надо же, без меня меня женили! Впрочем, сама я и виновата: пообещала сдуру любые праздники до лета обеспечить… Но вы не волнуйтесь, у меня еще седьмые классы не окучены, девятые, а малышей во вторых наберу… Выступим в лучшем виде!
— Вы… вы это серьезно?
— Конечно. На еще один концерт детишек хватит, и даже на два…
— У вас музыкальная школа? Ведь набрать столько детей, которые умеют так играть…
— Нет, обычная средняя школа. Но у меня еще две недели, я детей играть научу, это-то нетрудно… и вы действительно мне неплохую подсказку дали: старшеклассники-то действительно стараются гитары освоить, как струны звучать должны, уже немножко понимают… а аппаратуру я сделать всяко успею.
— В такое невозможно поверить. Я, наверное, попрошу меня от следующего концерта отстранить.
— Бесполезно: я Николаю Николаевичу ультиматум поставила, что выступать мой ансамбль станет только если вы ведущей будете. Мне очень нравится, как вы КВНы ведете и я уверена, что с вами и детям концерты играть приятно будет. А насчет поверить… вы на самом деле хотите научиться играть на, скажем, скрипке? Или предпочитаете что-то другое? Давайте так договоримся: после следующего концерта, то есть восьмого, я вас на полчасика заберу и играть на том, на чем сами захотите, научу. Ну а потом… сами решите, стоит ли это умение потраченных сил. А так как, насколько я знаю, у вас сыну всего четыре года, дам лишь один совет: для исполнения колыбельных выбирайте все же инструменты со струнами…
Тем временем ребятишки уложили в титановые кофры «итальянцев», я в свою сумку спрятала флейты (те самые, платиновые — платина-то пока еще заметно дешевле золота была, но вот из нее флейту изготовить было… ну очень дорого). И почти уже со Светланой Жильцовой распрощалась, но тут снова за кулисы зашли Брежнев с Месяцевым, и Генсек твердой поступью прямо ко мне направился:
— Гадина, мне тут Николай Николаевич сказал, что тебе годков-то всего лишь восемнадцать. Он мне наврал или как?
— Или как. Да, мне восемнадцать, я уже совершеннолетняя…
— Ну ты даешь! Совершеннолетняя… удивила, честно скажу, сильно удивила. Но если у нас такая молодежь… А насчет того, что у тебя восьмого марта концерт будет, он тоже не наврал?
— Разве может Николай Николаевич врать, как у вас язык поворачивается такое говорить!
Брежнев снова рассмеялся, махнул рукой и отправился в зал. А я, распихав школьников по автобусам, сама домой отправилась. Все на той же дедовой «Победе», но с эскортом из двух милицейских «Волг» с мигалками: советской милиции сказано было «охранять ценности», и они их и охраняли…
За две недели до следующего концерта случилось много интересных событий. И начались они уже двадцать четвертого: утром, еще до того, как я в школу собралась, мне позвонил «и лично Леонид Ильич»:
— Гадина, надеюсь, не разбудил? Надеюсь, что нет: тебе же на работу… Мне тут сказали, что ты скрипки свои драгоценные возишь на «Победе», которая едва на ходу не разваливается. Как смотришь, если правительство тебе «Волгу» подарит?
— Отрицательно смотрю: у «Победы» корпус из двухмиллиметрового листа, а на «Волге» я кузов могу пальцем пробить. Но мне бабуля специальную машину для перевозки этих скрипок заказала, и если мне ее удастся через таможню провезти…
— Специальная машина для скрипок? Ну уж буржуи, навыдумывали всякого, они бы еще отдельный автомобиль для перевозки смычков сделали. Ладно, считай, что вопрос решен, можешь бабушке своей телеграмму давать, пусть машину отправляет, когда она готова будет.
— Она уже готова… я тогда телеграмму ей вечером отправлю. А на таможне мне к кому обратиться, чтобы машину забрать?
— Ты думай, кому такие вопросы задавать! Ни к кому тебе обращаться не надо, ее тебе к дому подгонят, понятно?
— Спасибо! Только мне уже в школу бежать пора…
На этом мы разговор и закончили, а уже через три дня к моему дому подъехал огромный грузовик с прицепом и с него автомобиль для скрипок и сгрузили. Простой такой автомобиль, и даже недорогой — если по цене его со скрипками сравнивать. И я подумала, что хорошо, что Брежнев у меня не спросил, какую машину мне бабуля купила, а то бы хрен я ее здесь получила — потому что она приобрела всего-навсего Мерседес 600 Пульман W100, причем с «бронированной кабиной», всего-то за жалких тридцать две тысячи баксов. Ну, скрипкам в этой машине точно будет хорошо, тепло и уютно…
Слова, которыми я мысленно наградила бабулю, были совершенно испанскими, поэтому вслух я их в русском городе произносить не стала — но мне сильно повезло, что посмотреть, что же за «машину для скрипок» мне доставили, подошел и городской начальник милиции, который — внимательно оглядев двор и не увидев там огромного гаража — тут же предложил мне машину поставить в гараж расположенного неподалеку горотдела милиции: в него, по-моему, и несколько автобусов можно было легко загнать. Так что у меня за машину переживать необходимость пропала, и я до восьмого марта просто делала свою работу. То есть учила детишек в школе музыке, а в остальное время — собирала нужную для концерта «электронику». А когда мне надоедало дышать горелой канифолью, я снова шла в школу, спускалась в мастерскую к Ивану Петровичу и дышала свежими лаками. Наш трудовик мне на самом деле очень помог: он и деревяхи нужные достал, и с пятиклассниками из них настрогал с десяток маленьких электрогитар для первоклашек. Я тоже в процессе поучаствовала, устанавливая на первую лады, но когда Иван Петрович сам разобрался, как я это делаю, он у меня пилку отобрал и все остальное уже лично изготовил: оказывается, столяры и с металлом очень даже неплохо работать могут. А к гитарам всю электронику уже я делала — правда, при помощи уже других трудовиков (которые даже в штате школы не состояли: они в мастерской металлообработки работали, которая считалась «отдельным цехом» одного из городских заводов). И у этих «других» был свободный проход на свой завод, так что разные мелкие мелочи (вроде магнитиков для звукоснимателей) они мне там и изготовили…
Но это еще до двадцать третьего они все сделали, а сейчас я «работала с деревом» — и поначалу ко мне относящийся крайне скептически Иван Петрович как-то задумчиво сказал:
— А я-то считал себя мастером, но рядом с вами, Елена Александровна, я и на подмастерье не потяну…
— Глупости говорите, Иван Петрович, вы-то с деревом умеете работать, а я — так, по мелочи кое-что поправить могу.
— Ну да, конечно: я-то даже и не подозревал, что дерево так выгнуть в принципе возможно!
— Конечно, ведь вам в работе это и не нужно никогда было. Зато я никогда, хоть меня тут режь, табуретку простую сделать не смогу. И, кстати, планки такие тоже из куска дерева не сделаю, я просто не знаю, как это проделать. А вот готовую подправить — тут просто не руки нужны, а слух музыкальный — а вы же сами говорили, что у вас с детства были с медведями принципиальные разногласия.
— Какие? С какими медведями? Когда я такое говорил?
— С теми, что по ушам вам потоптались. Впрочем, это дело, мне кажется, поправимо: бабуля, когда я маленькая была, тоже думала, что у меня слуха нет. А слух-то — он не в ушах, а в голове и в руках, вот вы дерево понимаете, просто не знаете, на что тут внимание обращать надо…
— Ну да, конечно, я тут гляжу, как вы ловко ножом этим орудуете, причем даже разметку не рисуя…
— А не нужна разметка, если вы будете деревяшку просто слышать. Я вам сейчас покажу, на что внимание обращать… ой, вы что, волосы лаком испачкали? А, нет, не пахнет, показалось… Значит так, держите вот эту досочку и внимательно, кончиками пальцев, попробуйте послушать, как она гудит. Слышите? Что тут, по вашему, лишнее?
— Наверное ее немного потоньше нужно сделать и, наверное, отсюда чуток убрать…
— Вот! Я вам просто показала, на что смотреть надо — и вы уже почувствовали. И зачем, спрашивается, что-то на ней рисовать? И так же все ясно — вам ясно, а теперь сами возьмите нож и сделайте, как вам хочется. Не думайте, а просто режьте: с вашим опытом руки сами все правильно проделают. Ну как?
— Все же потоньше нужно… а чем тут? Хотя, если шкуркой-нулевкой пройтись…
— Вот вы сами и разобрались. Ладно, я думаю, что на сегодня хватит, разве что контрабас этот разломать?
— Распарить.
— Нет, у него только задняя дека на что-то годится. Хотя… вы сами не хотите этим заняться? Чтобы просто попробовать, что у вас получится?
— Знаете что, Елена Александровна! Наверное вы правы: на сегодня хватит. А контрабас я тогда завтра разберу…
В ГУМе в отделе музыкальных инструментов меня уже издали узнавали: я там разные смычковые просто кучами закупала. Причем, что продавцов очень удивляло, я звук их вообще не проверяла, а просто брала инструмент и по нему пальчиками так: тук-тук. Потому что я заранее знала: хороших инструментов там нет. Но вот плохие иногда, и даже часто, делают из очень хороших материалов, просто у тех, кто их делал, единственные руки росли оттуда, откуда у чучелки нижние вытарчивали. Так что я их покупала просто как «качественные дрова», а дальше…
Наверное, чучелка мне умение играть на скрипках вставила именно от скрипичных мастеров все же, может от Антонио или Джузеппе, а может и от самого Николо Амати. Но я все же склонялась к тому, что Гварнери тут точно был: меня постоянно тянуло на толстые деки, так что я их в основном из контрабасов и вырезала. Но, с другой стороны, у меня и виолончель получилась довольно неплохой — а вот случайно или нет, было пока непонятно: времени на «серию» мне не хватало, а по одному инструменту судить о мастерстве изготовителя было… как там говорится: сам себя не похвалишь — ходишь как оплеванный.
Но мне и оплевывать себя было некогда: восьмое число приближалось неотвратимо. А я только второго набрала «коллектив семиклассников», и с ними пришлось заниматься в очень усиленном режиме. Хорошо еще, что я освоила свой «инструмент» уже получше: научилась детишкам «передавать» только ограниченный набор умений и после «инициации» их от усталости уже не падала. Да и детишек на этот раз было поменьше: все же женский день, на «поздравительный концерт» я одних мальчишек и взяла. Правда, мне по голосу Николая Николаевича, когда я ему позвонила и сказала, что нам и пяти автобусов хватит, показалось, что он остался не особо этим доволен. Но он просто не представлял, что на концерте будет.
Впрочем, как потом выяснилась, я это представляла еще меньше…
Вот чем мне понравился Советский Союз, так это праздниками. Не вообще праздниками, как таковыми, а тем, что праздники праздновались именно в день праздника: двадцать третье февраля отмечалось двадцать третьего, а Восьмое Марта — именно восьмого, а не неделей раньше. А так как день-то был вполне рабочий, праздничный концерт начинался уже после окончания рабочего дня, а точнее — в половину седьмого, чтобы зрители с работы до Кремля доехать успели. Но это зрители, детишек мне пообещали привезти на час раньше, а сама я еще до обеда туда умчалась: мне руководство школы по такому поводу устроило «короткий день», перенеся два урока со старшеклассниками на другие дни. И с собой я «отпросила» только Люду Синеокову: девочка на самом деле всерьез увлеклась музыкой, а раз на этом концерте я ее задействовать не собиралась, она попросилась туда «чтобы хоть посмотреть, а если кто заболеет по дороге, чтобы подмена была». Ну да, подмена: у нее «коннект» уже неделю как закончился, но она все равно каждый день прибегала в актовый зал и наяривала на рояле столь полюбившуюся ей «Балладу». Правда, не на «Ямахе» концертной (ее пока в КДС оставили до следующего концерта), а на школьной «Заре», которая скромно стояла в углу сцены — но я рояль настроила и в принципе на нем потихоньку тренироваться было возможно: инструмент оказался довольно приличный. А раз у девочки такая тяга к музыке, то я сочла просто невозможным отказать ей в такой просьбе…
Правда, у Людочки случился шок, когда я ее усаживала в «машину для перевозки скрипок» — но и у меня тоже что-то подобное случилось: в принципе, машины я водила разные, и даже машины с автоматом — но то, как легко было управлять этим трехтонным лимузином, я и представить себе не могла. Но все же вовремя опомнилась, да и идущая впереди меня милицейская «Волга» с мигалкой не позволила мне «втопить» — и мы до Кремля доехали без приключений. Но вот уже в Кремле приключения начались: когда я протянула ключи встретившему меня товарищу (он сказал, что машину нужно будет от центрального входа в КДС переставить), он отпрыгнул так, будто я ему в руку хотела вложить гранату с выдернутой чекой. Но все же он успел пояснить, что просто «такой машиной управлять не умеет, и вообще тут никто не умеет», так что мне самой пришлось ее переставлять в какой-то тихий дворик. А милиционеры (которые таким поездкам уже сильно радовались, так как им доставалась возможность концерт в КДС посетить и его посмотреть, хотя бы и из-за кулис) тем временем титановые кофры со скрипками отнесли в зал.
Там, собственно, все остальные инструменты уже по местам были расставлены и разложены, а теперь моей заботой было все правильно подключить. И я снова очень сильно зауважала персонал КДС: в прошлый раз мне пришлось провода как-то под «ступеньками» для хора и оркестра пропихивать — а теперь там уже были смонтированы очень удобные кабелегоны с крышками, провода в них уже уложены и на концах каждого даже бирочки были приклеены, причем их тамошние спецы умудрись сделать такими, что издали они в глаза не бросались. И это тоже было в принципе важно: у меня же микрофоны на каждом инструменте стояли, а иногда и не по одному — но вот кабели у маленьких микрофонов, которые мне бабуля закупила, тоже были «маленькие», и если игрок на скрипке окажется чуть повыше ростом, штекер с разъемом будет у него на уровне колен мелькать — а если на разъем приделали бы какую-то белую бумажку…
Но КДСовцы все сделали по уму, и теперь я только проверяла, как (и где) каждый инструмент будет звучать после моего пульта. Ну да, чучелка свое обещание сдержала: я — в отличие от подавляющего большинства оркестрантов — могла «слышать» не только собственноручно (или собственноротно) издаваемые звуки, но и то, как эти звуки будут слышны в зале. Мне когда-то бабуля рассказывала, почему далеко не каждый музыкант способен стать дирижером — так вот именно поэтому и не способен: в оркестре музыкант слышит только себя и парочку соседей, а способность «слышать» оркестр целиком или частями просто не каждому дана природой. Ну, или чучелкой, как мне…
В принципе, особой работы там не было: смычковые все (оркестровые) к моему пульту подключались через миксеры с АРУ (и КДСовцы и для них на «ступеньки» прикрепили очень удобные ящички), так как в пульте у меня было всего двадцать четыре входа, остальные тоже через миксеры, но уже рядом с пультом поставленными, подключались. А отдельно шли только валторны (к ним-то микрофон не прикрепить толком, «кулак игрока», которым тот звук регулирует, мешает — и для них микрофоны рядом на стойках крепились, а я проверяла, насколько правильно эти стойки размещены) и «итальянские» скрипки. И особенно повозиться мне пришлось со скрипками Гварнери: Джузеппе их делал грубовато, но звучали они мощно, да и обертонов у них было побогаче, чем у того же Страдивари, так что если Гварнери поставить в оркестре четвертой скрипкой, три предыдущих просто слышны не будут. Но я-то «слышу» как все это вместе звучать будет, так что всю электрику свою настроила довольно быстро. Побегать, конечно, пришлось — но ведь это моя работа, мне за нее деньги платят! Тридцать девять рублей в месяц, как совместителю…
И пока я бегала, краем глаза увидела, как на меня смотрели тетки-вахтерши или как там они называются? Ну, которые уже у входа в зал стоят и программки зрителям продают и бинокли выдают напрокат? «Капельдинеры» — тут же подсказала мне моя «абсолютная память», и я чуть не плюнула с досады: ну никаких загадок мне в жизни не осталось! Ну так эти капельдинеры смотрели на меня… наверное, как я когда-то на чучелку смотрела: с нескрываемым удивлением и затаенным восторгом. Они что, никогда не видели юную деву в белом брючном костюме? Или девушку, которая проверяет, как играет каждый инструмент в оркестре? Хотя да…
А когда я со всем этим закончила и присела отдохнуть на стульчик возле пульта, на сцене неожиданно прорезался Николай Николаевич. И, увидев меня, тут же прибежал с вопросом:
— Гадина, ты список того, что играть будете, написала, как я просил?
— Конечно, вот, держите, — я вынула из кармана и подала ему вырванный из тетрадки листок с буквочками. Чучелка-то меня «музыке научила», а почерк у меня остался прежним, так что Николай Николаевич некоторое время просто пытался прочитать, что я там накарябала. А когда ему это удалось, он аж взвился:
— Гадина, ты что, весь концерт собираешься симфоническую музыку исполнять? Это же не похороны, а женский праздник! Международный, между прочим, женский день, и в зале будет разных иностранок целая куча! И иностранцев! Я Леониду Ильичу обещал, что будет много веселых праздничных песен, а ты мне что суешь? У тебя дети-то хоть что-то спеть могут?
Я хотела было ответить, что «вы обещали — вы и пойте», но подумала, что так отвечать уже относительно пожилому человеку будет не очень-то и вежливо, поэтому ответила иначе. И опять меня подвела эта проклятая «абсолютная память», сама подсказывающая ответы на любые запросы, так что из меня вырвалась лишь одна простая фраза:
— Вы хочете песен? Их есть у меня…
Знал ли цыган Слава Макаров, впервые эту фразу выдавший народу в далеком двенадцатом году, что я его процитирую члену, между прочим, партии с хрен знает какого года и председателю Гостелерадио? Но хуже было то, что я таким образом песни ему пообещала, а с мальчишками я никаких песен вообще к концерту не готовила. Да и кто их петь-то будет, я, что ли? Да нафиг мне это надо! Хотя… я же захватила с собой Людочку, а у нее голос не самый паршивый. Да и среди семиклассников я парочку голосистых парнишек наверняка выбрать смогу…
Товарищ Месяцев на меня посмотрел с легким подозрением:
— То есть песни будут?
— Будут, причем сугубо для женщин. В смысле, мужчинам их тоже слушать не запрещается, но…
— Что «но»?
— Мне нужен зал. Малый зал, причем не весь, а только сцена пустая, буквально на полчаса после того как мальчишки приедут. Но чтобы в зал эти полчаса вообще никто не совался: дети, знаете ли, существа нервные, а мне им придется очень быстро объяснять, как мы программу концерта… немножко поменяем.
— И тогда будут песни? Веселые?
— И веселые будут. Но в основном лирические, это же Женский день. Но даже вам понравится, это я могу гарантировать.
— Ну, смотри, будет тебе зал, на полчаса. Детей сразу туда проводить?
— Да, а меня тогда, и со мной Людочка будет, немного пораньше. Людочка, ты где? Подойди сюда… мы сейчас на десять минут в буфет, все же пообедать не успели, а мальчишки приедут…
— Можешь обедать не спеша, они только через час будут…
В зал я с собой взяла только гитару, электрическую. Вы когда-нибудь играли на электрогитаре без усилителя? А я сыграла, но сыграла-то я только для того, чтобы мальчишки не очень удивлялись тому, что они сами что-то вскоре сыграют — а так получилось, что они музыку услышали, как ее играть, поняли… Да и играла-то я им не всё, с песнями-то просто: там куплеты постоянно повторяются вместе с припевами — так что уложились мы не в полчаса, конечно, но в тридцать пять минут — так точно: я же им еще и кое-какие слова сказала. И все всё поняли: все же, когда детишки такие талантливые, они почти все сами понимают и сами же сделать могут… а что не могут, уже я сама сделаю, спасибо чучелке. И сделаю так, чтобы у Николая Николаевича впредь ко мне дурацких вопросов не появлялось!
Когда мы зашли за кулисы уже Большого зала, первой меня встретила Светлана Жильцова — и видок у нее был… тот ещё:
— Елена Александровна, ну где же вы! Через пятнадцать минут уже начинать, а вас…
— Светлана Алексеевна, с вами все в порядке? Вы какая-то бледная, у вас, часом, не температура? Ой, извините, привычка: я так детишек перед выступлением обычно проверяю: больным-то на сцену выходить нельзя… Но волноваться повода нет: сейчас мальчики уже по местам расставляются, им еще и ждать занавеса придется, так что…
— Нет, я не болею… да и не волнуюсь, это что-то на меня нашло, но уже прошло. Но мне сказали, что в программе будут некоторые изменения, у вас где-то записано, что за чем исполняться будет? Мне же объявлять…
— Вас не обманули, программа немножко поменялась, но я вам лучше просто буду говорить, что дети исполнять будут.
— Вы мне лучше вот тут, на программке отметьте изменения…
— Вы и сами можете внести эту программку в… урну: все, что в ней написано, исполняться не будет. Товарищ Месяцев сказал, что ему эта программа не нравится, так что мы новую подготовили.
— Понятно, такое бывает иногда. Но разве вам трудно хотя бы названия произведений мне записать? Чтобы я их внимательно прочитала и потом не перепутала слова…
— Трудно: я еще ни одного названия придумать не успела, мне времени едва хватило, чтобы музыку и слова песен сочинить.
— Что⁈
— Спокойствие, только спокойствие. Слышите? Так, третий звонок прозвенел, народ в зале вроде расселся, объявляйте начало концерта. А слова скажите, чтобы как раз ничего не перепутать, примерно такие…
Да, похоже, слишком уж я сильно Светлану Алексеевну в лобик поцеловала. Или слишком уж на Николая Николаевича разозлилась: она, как и положено лучшей ведущей советских телевизионных программ, с улыбкой вышла к зрителям и объявила:
— А теперь мы начинаем праздничный концерт, посвященный Международному женскому дню Восьмого марта! И открывает наш концерт уже ставший знаменитым школьный ансамбль «Барабаны Страдивари»! В этот радостный весенний день — а ведь весна — это пора любви — они исполнят именно такие совершено весенние песни. А так как женский день — праздник международный, они свои песни дарят не только советским женщинам, но и женщинам всего международа! Встречайте: «Барабаны Страдивари»! Солисты — Людмила Синеокова и Петр Раздобудько!
Занавес не спеша открылся, Светлана Алексеевна неторопливо прошла вслед за левой кулисой, а когда дошла, наконец, за кулисы, повернулась ко мне и с потерянным видом тихо прошептала:
— Елена… вы слышали, что я там сказала? Я… я не знаю, что на меня нашло…
— Вы были великолепны и объявили все правильно! А если вам что-то послышалось, или кому-то еще послышалось, это не повод расстраиваться. Вы просто послушайте, что там детишки для вас поют!
— Для меня?
— Ну, глядя на вас, я бы не сказала, что вы — мужчина. Вы — очень даже красивая женщина, а так как день сегодня женский, то, значит, поют они и для вас. Я очень надеюсь, что вам эти песни понравятся…
— Песни, которые вы час назад сочинили…
— А хоть бы и так: надеюсь, что от того, что их после обеда сочиняли, хуже они не стали. А может и лучше: на сытый желудок как-то более радостные вещи в голову приходят…
А перед самым открытием занавеса сидящий в первом «приставном» ряду Леонид Ильич поинтересовался у сидящего рядом с ним Николая Николаевича:
— Ну а сегодня нам что детишки исполнят? Ты хоть сегодня выяснил это заранее?
— Выяснил… на свою голову. Она мне список показала, а там все какие-то симфонические пьесы, я рассердился, и сказал ей… сдуру, что народу песни нужны.
— Правильно сказал.
— А она в ответ сказала, что тогда песни будут, только ей со школьниками нужно обсудить, какие петь. И в малом зале она с ними что-то такое решала… мы, конечно, подсматривали и подслушивали, но ни хрена не увидели и не услышали: она им что-то на гитаре электрической играла, без усилителя там за пару метров уже ничего не слышно. И пела что-то вроде, но тоже шепотом почти, ни хрена не разобрать было. Ну да ничего, сейчас все увидим и услышим.
— Ну ты и рисковый у нас товарищ, концерт-то по телевизору транслируют!
— Она в курсе, а так как ее и в Комитете за свою держат… антисоветчины точно не будет.
— Да я не об этом…
— А я… все, занавес открывают, сейчас все и узнаем… насколько я рисковый…
Первой песней я выдала широким народным массам «Берегите женщин» Антонова: он товарищ плодовитый, от него не убудет. А еще он талантливый, что-то новенькое наверняка напишет, а мне веселая песня про женщин позарез нужна. Голос Петьке я «поставила» верный, людям песня зашла…
А когда народ повеселился, я, все более свирепея (ведь мне даже на подумать времени не было), решила немного пограбить товарища Зацепина, причем вместе с Дербеневым, и Людочка выдала народу «Ищу тебя» из фильма «31 июня». И хорошо, что день выдался более чем прохладный, а в СССР театры было принято посещать в лучшей одежде: Людочке я еще к первому концерту, где она на рояле играла, сшила в городском ателье костюм брючный, такой же, как у меня, только, естественно, размером поменьше и нежно-розового цвета — и она в нем со мной в КДС и поехала. Думала, что зрителем, но оно вон как повернулось. А голос… я вдруг поняла, что чучелка имела в виду под loopback’ом: я ведь реально «чувствовала» Людино напряжение в горле, понимала, на что это горло способно и могла в какой-то степени его контролировать. Голос у нее был, конечно, не оперный (в смысле мощи), но у нас микрофон зато очень даже неплохой, мы мощь им вытянем, а вот диапазон… До меня вдруг дошло, что у нее диапазон-то огого какой! Октавы четыре, даже больше — так что я решила девочку не мучить и голос Анциферовой ей не «ставить», а поставила что попроще (в этом конкретном случае попроще): голос Жанны Рождественской. Одной из лучших, между прочим, певиц СССР — и одной из самых известных (ну, пока ее пугалкина не сожрала). Правда, на уровень Жанны (которая еще где-то в музучилище только что поступила) я Людочку через микрофон и усилитель вытягивала, но получилось в целом неплохо.
Я сидела у пульта, внимательно следя за каналами усилителей и злобно бормотала: «значит, вы хочете песен…», а рядом сидела Светлана Жильцова и пыталась взять себя в руки: уж очень она переживала за «случайную оговорку» на сцене. Так что я ее старалась пока не дергать, и ребятишки все «без объявления» проделывали. И следующую песню Людочка и Петька уже вдвоем исполнили. Очень качественно исполнили, и выглядело их исполнение просто феерически: десятилетняя маленькая Людочка и высокий четырнадцатилетний Петька стоя рядом и вообще глядя не в зал, а друг на друга, исполнили «Он пришёл, этот добрый день» из того же фильма. И выглядело это… да, но если глаза закрыть — пели-то они как ух какие профессионалы! Я в дырочку в кулисе глянула — Леонид Ильич как раз глаза закрыл, а вот Николай Николаевич… если бы не противопожарная безопасность, он бы взглядом ту кулису, за которой я сидела, сжег бы нафиг!
А нечего за пять минут до концерта песен требовать! Мне сказали сделать празднично, я и сделала, причем даже сколько-то минут личного времени потратила на старания в этом занятии — и тут здрасьте! Песен им надо! Потому что праздник, видите ли, международный! Вам международа захотелось — так кушайте полной ложкой! Правда, пока народ безграмотен, важнейшим из искусств является что? Конферанс, а главным представителем этого древнего искусства является конферансье, способный публике рассказать, как на произведение следует реагировать и когда начинать хлопать. Поэтому я легонько так вздохнула…
Выводить на сцену Светлану в таком состоянии я все же не рискнула: она от волнения и упасть может, а вот сидя за кулисами — голос-то ее вся страна знает. Так что я сунула ей в руки свой «командный» микрофон, который переключила «на зал», и, когда стихли аплодисменты, зрители услышали спокойный голос любимой ведущей КВНа:
— В нашей многонациональной стране расцветает не только русская культура, но и культура многих республик. И сейчас вы услышите песню, навеянную древней азербайджанской поэмой о любви. Но так как народов в мире много, а времени на концерт отведено мало, азербайджанский эпос будет исполнен на английском языке, чтобы и англоязычные женщины прониклись всей красотой советской культуры… — и я едва успела «сама себя заткнуть», не позволив Светлане завершить фразу словами «не отходя от кассы».
Пока Светлана произносила эти слова, Петька взял гитару (изрядно изуродованный мною «Лес Пол»: я в нее еще и два хэмбакера вкорячила). А Лидочка тем временем отошла с центра сцены и неторопливо, под первые аккорды «Лейлы» Эрика Клэптона, направилась к роялю. Но «сбрую» свою она не отключила и в нужных местах нужное имя все же подпевала, а так как других девочек на сцене не было, всем было ясно, чей это голос. А когда собственно песня закончилась, она, уже сидя за роялем, выдала «свою дозу радости». Вот уж не знаю, что удивило публику: исполнение песни Петькой или «импровизация на рояле», сыгранная Людочкой (хотя и оркестр мальчишечий тут сыграл «на отлично»), но после того, как смолкла кода и Людочка встала у рояля, повернувшись лицом к залу, там наступила мертвая тишина. Секунд на тридцать, в течение которых мне Светлана Алексеевна успела сообщить, что насчет расстрела у выхода из зала она в тот раз немного погорячилась и нас расстреляют уже непосредственно за кулисами. Ну да, мелодия-то явно не классика, тут все только обаянием исполнителей определяется, а дети — они же… да и я со своими не самыми актуальными «для здесь и сейчас» пристрастиями… Но едва она это договорила, зал просто взорвался аплодисментами, продолжавшимися минут уже примерно пять…
Они бы и дольше наверняка продолжались бы, но тут уже Людочка подошла к Петьке, отобрала у него гитару и сама начала играть, так что зал мгновенно смолк. А я… что я-то: погода весь день была чуть выше нуля, днем довольно сильный снег с дождем шел и ветер был неслабый, так что новая песня оказалась «по погоде»: «С любовью встретиться» в хэви-метал-рок исполнении в сопровождении симфонического оркестра тут очень кстати оказалась. То есть для публики как — я не знаю, а вот Светлана Алексеевна ожила. И следующую песню она уже объявила совершенно спокойно. Правда, я поначалу хотела «для испанских женщин» зарядить «Cancion del Mariachi» Лос Лобоса, но внезапно до меня дошло, что песня алкоголика не очень подходит для праздничного концерта и в последнюю секунду буквально заменила ее на «La Camisa Negra» Хуанеса. Тоже так себе выбор для праздника, но я решила, что сойдет: просто почему-то подходящих песен не вспомнилось. Ну, чучелка, обещала же, что помнить я буду все! Хотя да, насчет «помнить в любой момент» она вроде не обещала… а может, именно эту песню я вспомнила из-за того, что у меня настроение из-за срочного изменения программы концерта было… как раз под стать «Черной рубашке». И единственное, что меня тут несколько смутило, так это то, что Леонид Ильич, на которого я все же иногда поглядывала, при исполнении Петькой этой песни тихо смеялся в кулак…
Ну и ладно… может он анекдот какой вспомнил. Я поглядела на часы: времени оставалось слишком уж много. То есть много, исходя из того, что я успела для «песенного концерта» придумать до его начала. Но раз уж мы ударились в международ… До «Евровидения-67» еще больше года, а в буржуиниях песни не залеживаются, это же бизнес, в котором постоянно нужно «успевать первым», и от придумывания до публичного исполнения редко даже пара месяцев проходит, так что если я слегка подпорчу карьеру одной греческой певичке, никто мне ничего предъявить не сможет. Вот только эту песню мы даже в Малом зале не «репетировали», и мне придется лично всей моей школьной бандой управлять — ну так не впервой, я почему-то была уверена, что справлюсь.
Но пока я это обдумывала, Светлана объявила:
— А теперь прозвучит песня, посвященная всем мамам…
Ну да, тут и Тухманов с Харитоновым мне под руку попались. Правда я сначала «вспомнила» исполнение этого шлягера каким-то детским хором и меня чуть на пульт не стошнило — но я все же быстро смогла себя взять в руки, и Петенька «Как прекрасен мир» исполнил «по-взрослому», так, что даже Жильцова мне тихо так сказала:
— Сдается мне, что песня не мамам посвящается…
— Светлана Алексеевна, как вы могли так подумать-то! Это же дети! — но сама рассмеялась так, что чуть не пропустила начало следующей песни. Простой, но уже «международной», причем изначально международной: ее греческая певица с немецким паспортом исполнила на том самом «Евровидении-67» на французском языке, выступая на конкурсе вообще от Люксембурга — ну куда уж международнее-то! Язык я менять не стала, а вот голос Вассилики Папатанассиу (в миру известной как Вики Леандрос) меня не впечатлил: слабоват-с! И певческий диапазон никуда, а ведь можно песню исполнить куда как лучше!
И Людочка «L’amour Est Bleu» куда как лучше и исполнила, показав всю мощь Жанны Рождественской и свой широчайший диапазон. Ну казалось бы: мотивчик простенький, слова убогонькие, петь буквально нечего — но дети — они такие дети! Конечно, в зале песню поняли очень немногие, но вот в одном секторе два ряда после окончания песни не только аплодисментами бурными разразились, но и орать от восторга начали! А Светлана Алексеевна, с явным удивлением на лице, повернулась ко мне:
— Елена Александровна, что это было?
— Хм… песня.
— Я о другом: я же английский преподавать готовилась, французский у меня практически факультативом был и я считала, что его напрочь забыла — а ведь я в песне каждое слово поняла! Это как?
— Да не переживайте, это вполне объяснимо: музыка в людях пробуждает массу эмоций, люди многое из своего прошлого вспоминают, даже то, что кажется напрочь забытым… Так что все нормально. Сколько у нас времени до конца отделения осталось? Десять минут? Двенадцать даже… многовато, ну да ладно, как говорили древние, венсеремос. Объявляйте: «Песня о женщинах».
— Какая именно?
— Это название.
Прости, Валентина Васильевна, но ждать еще лет много этой песни народ (в моем лице) не может, а вам наверняка песни не хуже подберут и сочинят, и даже лучше…
А когда и эта отзвучала, я повернувшись к Светлане Алексеевне, устала произнесла:
— Все, отделение пора заканчивать. Время прощаться…
— Вы уходите?
— Нет, вы объявляйте последнюю композицию, именно с названием «Время прощаться». А так как мы далеко не весь международ с их праздником поздравить успели, то Петя и Люда ее на итальянском исполнят.
— Опять на иностранном? — несколько недовольно пробурчала Жильцова.
— На итальянском, самом что ни на есть оперном языке. Мне другие слова придумывать было некогда, но на слова никто и внимания не обратит, там весь смысл в музыке, а уж как ее мальчики исполнят… надеюсь, что не подведут. А чтобы уж из образа не выбиваться, объявляйте: «Con te partirò»…
Занавес несколько раз уже не давали: мальчишки, сразу после того, как его закрыли, побежали домой собираться. А за кулисы тут же, еще аплодисменты не стихли, прибежал Николай Николаевич:
— Гадина! Ты что творишь? Кто тебе разрешил иностранные песни…
— Не разрешил, а приказал, вы же это и сделали! Сами сколько раз мне повторяли: праздник международный, полный зал иностранных делегаций! Я с трудом успела всего несколько песен за это время придумать, у меня же всего часа полтора было!
— А если…
— Николай Николаевич, если к вам, как к председателю Гостелерадио, в течении недели не прибежит несколько разных французов с итальянцами с просьбой им предоставить запись концерта, за большие деньги, конечно, то можете в меня плюнуть! Я, конечно, тут же обижусь, плюну в ответ и уеду обратно в Аргентину…
— Гадина, — раздался голос подошедшего тихонько Леонида Ильича, — это ты песню на испанском придумала к восьмому марта поставить?
— Я ее восьмого марта и придумала: мне Николай Николаевич сказал, что нужны песни, а я готовила совсем другую программу. И настроение, сами понимаете, у меня было… вот такая песня и придумалась.
— Ты что, все песни, пока обедала, придумала?
— А когда бы мне еще было их придумывать-то? Вы мне про то, что песни нужны, только в три часа сказали! Еле успела на все отделение насочинять, а то бы совсем худо было…
— Ты это всерьез говоришь, что песни за обед сочинить успела? А когда детишки их так играть научились? Ведь последняя-то была… Думаю, что из этой девочки, Люды Синеоковой, и из Пети со смешной фамилией великие певцы вырастут.
— Не вырастут, у детей голос ломается, и будут они просто подростки как все. Я бы и рада их получше подготовить и побольше, но против природы не попрешь. То есть попереть-то можно, но… вы знаете, как в средние века детям такие голоса оставляли? Так вот я буду категорически против!
— Ну… а, ты про это? И мы все будем против… Когда следующий концерт?
— А в себя детям хотя бы придти никак?
— Понял, но ты меня держи в курсе. Николай Николаевич, пошли, не будем милым девушкам мешать…
Когда начальство нас покинуло, я снова повернулась к Светлане Алексеевне:
— Не передумали обучиться игре на инструментах? Правда, я вас сегодня научить обещала, но у вас же еще два отделения концерта…
— Нет, я только на первое ведущей была поставлена, по вашей просьбе. Так что у меня тоже работа закончена на сегодня, а если это, как вы говорите, не очень долго… я только домой позвоню. Вот только где заниматься-то?
— Поехали со мной: сейчас сколько времени, двадцать восьмого? Я вас в полдесятого прямо домой и отвезу. Привезу к вам домой великую скрипачку.
— А я хотела на гитаре…
— Какая разница? Инструменты бывают со струнами и без струн, так что… товарищи милиционеры, вы скрипки забрали? Ну что, Светлана Алексеевна, пошли? Да, телефон там у выхода в гримерки стоит…
Телефоны (для совершенно служебных целей) висели на стене у выхода за кулисы, и было их целых четыре штуки, причем почему-то все разных цветов. И Светлане дежурная тетка-капельдинер сказала, что звонить можно «по черному, а в город через восьмерку». Я краем уха случайно услышала, что она кому-то сказала, что «домой до десяти вернется», и мы отправились к выходу из КДС. Вышли мы через служебный вход, то есть даже не вышли, потому что на улице было сыро и мерзко, а встали возле него. И не потому что промокнуть побоялись, а потому что скрипки в холоде и мерзости носить не полагается. Так что я просто сказала милиционерам, что сейчас подгоню машину, а потом они поедут сопровождать уже не меня, а вовсе даже колонну автобусов со школьниками, а когда они начали было спорить, то пригрозила, что в следующий раз их вообще на концерт не возьму — и они утихли и пошли уже к своим машинам, которые — как и автобусы — стояли где-то снаружи Кремля, оставив Жильцову охранять скрипки, сложенные на какие-то подозрительные скамейки, стоящие у входа. Впрочем, там еще и вахтер сидел, причем сразу было видно, что дядька с опытом: он ни у меня, ни у милиционера, ни даже у Жильцовой вообще никаких документов не спросил, хотя бы «пропусков на вынос имущества», а ведь он всех нас вообще впервые в жизни увидел, когда мы скрипки вносили. Точно в первый: в прошлый раз там другой сидел, но тоже «с опытом», и явно не «вахтерским»… Ну и ладно, а я зашла в тот дворик, в котором стоял мой шестисотый мерседес, поудивлялась тому, что его вообще никто не охраняет… хотя кому может в голову придти хотя бы попытаться машину в Кремле угнать, тем более единственную на весь Союз? В общем, села в машину и тихохонько подъехала к служебному входу. А потом по две штуки перетаскала скрипки в машину, устроила их поудобнее в салоне — и пригласила уже Светлану Алексеевну: похоже, она решила, что скрипки отдельно, а котлеты… то есть что мы пойдем другим путем. А еще ей из холла не было видно, куда я скрипки таскаю, и когда я перед ней открыла дверь лимузина, она снова впала в ступор:
— Елена, это что? Вы куда меня собрались везти?
— Это — автомобиль, он как раз для перевозки скрипок. А мы с ними поедем как сопровождающие лица. Садитесь, тут кресла довольно удобные, хотя я бы предпочла все же анатомические. Ну уж какие есть…
— А… а зачем для перевозки скрипок такой автомобиль? Это же «Мерседес»!
— Да, шестисотый, причем «Пульман». Но вы садитесь, нечего вам тут под дождем стоять… а скрипкам такой нужен… просто скрипки редкие очень, их беречь приходится. Тут четыре Страдивари, два Гварнери, Амати… Вам удобно?
— Да… а вы где поедете?
— А я рулить буду, ведь скрипки-то сами это делать не умеют.
— Странно, — заметила Светлана Алексеевна, когда мы уже проехали Колхозную площадь, — я слышала, что Страдивари у нас только лучшим скрипачам поиграть дают, а у вас их вообще детям выдали…
— Кому хочу, тому и выдаю, вы же сами слышали: играют они всяко не хуже этих «самых лучших». Причем каждый так может, ну как мне детишек-то не побаловать?
— Вы? Вам разрешили этими скрипками самой распоряжаться⁈
— Да никто мне не разрешал, они же мои собственные. То есть все же бабули моей, а она их мне поиграть прислала, но с бабулей у нас по этой части разногласий, слава богу, нет.
— А бабуля…
— Она из Аргентины, дирижер… довольно известный. И довольно небедная старушка, а так как я у нее вообще единственная внучка, то балует она меня… то есть когда прекращает меня воспитывать, балует.
— Да, если внуков других нет, то наверное…
— Внуков-то у нее полно, внучек нет. А я вот и пользуюсь моментом…
Хорошо ехать по вечерней и советской Москве: на улицах машин немного, светофоров мало, а дяденьки милиционеры разве что честь проезжающим машинам не отдают. То есть я насчет других машин не уверена, когда я на «Победе» тут рассекала, им на меня в принципе… неинтересно было, а теперь даже на то, что я несколько скоростной режим нарушала, они не реагировали. Так что до цели получилось всего за полчаса добраться…
— Это мы куда приехали? — недоуменно спросила Светлана Алексеевна, вылезая из машины.
— А это наш Дворец Культуры, мы тут с детишками занимаемся. И театральный зал сейчас вообще почти всегда в нашем распоряжении. Мы с вами там делом и займемся…
— А вы считаете, что поближе подходящих мест…
— Мест — полно, но там скрипок не разложено. А учить человека, даже такого, как вы, сразу на Страдивари, я думаю, будет несколько неверно. То есть вы на гитаре-то играть пробовали, все это освоите очень быстро, но лишнее волнение может вам и помешать. Проходите, нам сюда…
— А неплохой у вас тут зал!
— Детям нравится. И концерты они тут с удовольствием дают. Правда, со зрителями проблема…
— Что, желающих мало?
— Желающих-то слишком много, а зал всего на восемьсот мест, народу билетов не хватает, а давать по несколько концертов даже в неделю дети же не могут! А сейчас почти все билеты профком забирает, в кассах и продавать нечего, только бронь перед началом концертов распродают, но ведь это слезы… ладно, садитесь вот сюда, на этот стул, приступим к обучению. Держите скрипку… не так, вот смотрите как ее держать правильно.
— Так я на гитаре научиться хотела…
— Научитесь, но начнем с чего попроще: на гитаре у нас шесть струн, а тут всего четыре. Итак, скрипку вы держите правильно, теперь смотрите, как смычок держать… поняли? Покажите-ка… да, все правильно делаете. Теперь остался пустяк…
— Но тут даже ладов нет!
— Без ладов вам проще будет, вы, когда струну где-то зажимаете, кончиком пальца уже чувствуете, как она звучать будет. Попробуйте, чувствуете?
— Наверное да, но я не уверена…
— Глупости, вы — чувствуете. В теперь проверьте вслух, верно ли ваше чувство: смычком так по струне… вот так, а теперь сами, без моей помощи… вот видите! Теперь последняя часть обучения: вы пальцами, только пальцами, без смычка, и на руку даже не глядя, проведите по всем четырем струнам по очереди, чтобы прочувствовать, в каком месте как каждая струна звучать будет… вот так, вы просто молодец! Вы уже практически научились играть! И осталось только смычком научиться правильно двигать. Вот, я вашу руку немного подержу и в нужную сторону направлять буду, вы ее пока расслабьте… вот так. И теперь мы просто вместе попробуем из скрипки разные звуки издать, то есть длинные, короткие, плавные и резкие… вот видите, как все просто? Так что, можно считать, технику вы уже освоили, осталось базовые навыки закрепить. Обычно их закрепляют игрой какого-нибудь хорошо знакомого произведения… Вы «Полет шмеля» ведь слышали? Представить его себе можете? А то по нотам с листа играть — это на самом деле несколько лет учиться надо, да и нот у меня никаких нет… А пьеса ведь именно для скрипки и создавалась, так что с нее и начнем. И, чтобы было проще, я метроном поставлю… для начала на двести ударов в минуту. Римский-Корсаков его вообще-то на сто семьдесят вроде бы планировал, но там число уж больно какое-то некруглое выходит… А я вам на рояле подыграю, чтобы совсем уж концертное исполнение получилось. Ну, на счет четыре: раз, два, три…
Ну что, у Светланы Жильцовой «Полет шмеля» получился как на всемирном конкурсе скрипачей у занявшего там первое место, причем с большим отрывом от прочих конкурсантов. И она, когда играть закончила, скрипку опустила, долго и как-то удивлено, на нее смотрела, а спустя полминуты свое удивление озвучила:
— Вот странно, никак у меня в голове это не укладывается: по звуку — настоящий Гварнери, а по виду даже близко не похожа…
Да, похоже я несколько переборщила с передачей ей знаний и опыта скрипача-виртуоза, но что сделано, то сделано, и лично я об этом жалеть даже не собиралась:
— Это не Гварнери, но спасибо за комплимент, я ее делала как раз по звуку копией Гварнеревской «Исбель». Но вы правы, Джузеппе был довольно небрежен, а я постаралась инструмент все же еще и красивым сделать. Но он-то скрипки по вдохновению сделал, а я — по расчету: сейчас звук мало кто понимает, всем внешний вид подавай. А вы именно звук поняли, он вам понравился — и я этому вдвойне рада: ведь эту скрипку именно для вас я и сделала.
— Вы? И вам не жалко такую скрипку мне… Вы же меня даже не знаете, мы только пару раз на концерте…
— Вас вся страна знает, а хорошему человеку скрипку подарить не жалко. Себе-то я еще наделаю, — гнусно усмехнулась я. — Если потребуется, конечно, в чем я не уверена. Так, со скрипками разобрались, перейдем к гитаре. Вот гитару я вам пока не подарю, мне бабуля обещала, конечно, достать гитару работы Антонио де Торреса Хурадо, но пока ее у меня нет, мне просто не с чего копировать. Хотя… вот, возьмите пока вот эту: я таких для ребят из пятых классов с десяток сделала. Я сейчас за барабаны сяду, а вы тот же «Полет шмеля»… уже в темпе двести сорок, на гитаре электрической изобразите. То есть сначала, как на скрипке, по струнам пальцами левой руки пройдитесь… Вот видите, у вас теперь все получается! Но, хотя домой вы сейчас поедете без гитары, не расстраивайтесь: я вам где-то за неделю комбик для гитары сделаю и сможете гостей уже развлекать электрической музыкой — если захотите, конечно, а когда мне гитару Торреса привезут… мы тогда, надеюсь, еще встретимся и все обсудим. Или, что будет проще и быстрее, вы обычную гитару хоть в том же ГУМе купите, теперь вы там выбрать приличный инструмент легко сможете. А пока — учеба закончена и я отвезу вас домой, как и обещала.
— И это действительно всё? Я теперь могу на любых инструментах со струнами?
— Почти на всех, я пока вас за рояль не сажала, но у нас здесь стоит инструмент старый, не очень хороший, на нем обучение проходить точно не следует, а то вы научитесь играть неправильно… Так что на сегодня точно всё, одевайтесь и пойдем: вас дома заждались уже наверное…
Отвозя ее домой, я все же отдельно Светлану Алексеевну предупредила:
— Только я вот о чем вас предупредить хочу: вы основы техники сейчас, на волне энтузиазма, освоили — но именно что основы. И чтобы их не растерять, вам нужно будет каждый день по полчасика все же музыкой заниматься, иначе через месяц все навыки вы утратите. Хотя бы сыну колыбельные играйте…
И только высадив Светлану Алексеевну возле дома, я вдруг поняла, что в машине я с ней разговаривала на испанском, и она мне даже отвечала правильно — не в смысле языка, а так, как обычные люди разговаривают, слов особо не подбирая… Видимо я в порыве слегка все же переборщила с передачей навыков и знаний…
Инструменты из КДС в наш ДК привезли на следующий день, в среду, а в четверг после уроков я туда заехала, чтобы кое-какие из них забрать для уроков музыки. И в процессе переноса их в машину (все же в «Победу») я столкнулась с Валентиной Арсеньевной — директором городской хоровой студии, в которой больше сотни детишек музыку изучали. И она, глядя, как я стараюсь сразу четыре скрипки перенести, предложила помощь, а затем с горечью в голосе заметила:
— Теперь в музыке у нас в городе только на вас надежда, а студия наша и не нужна уж никому: раньше конкурс был на поступление, а сейчас… только за последний месяц больше двух десятков родителей детей забрать решили. Потому что, говорят, плохо мы их учим…
— Вот уж идиоты, прости господи! И чем, по их мнению, вы вдруг плохи стали? Хор-то дважды, если мне память не изменяет, первые места на всесоюзных конкурсах…
— Ну да, но все это в прошлом, а сейчас ваш ансамбль и по телевизору, и в КДС…
— Так, — я остановилась, положила скрипки на стоящие в коридоре лавочки. — Начнем с того, что они — идиоты, но это я уже говорила. Вы же детей музыке учите…
— Но вы-то учите их куда как лучше!
— Нет. Просто у меня детишки решили немножко славы откусить, а музыка для большинства — просто такой способ слегка и ненадолго прославиться. А вы музыке детей учите по-настоящему…
— Но родители-то другой результат видят!
— Да ни хрена они не видят! Они пока что увидели инструменты, которые мне бабуля дала поиграться — и которых у вашей студии просто нет.
— И не будет…
— А вот это тезис весьма спорный. То есть я вам Гварнери и Страдивари все же не дам, но обеспечить родной, можно сказать, город и лучшую хоровую студию Союза нормальными инструментами — это мой долг! То есть долг всех горожан, и потому… так, подождите минутку, я эти скрипки в машину закину, и мы немедленно пойдем и все вопросы сразу же и решим.
— С кем? Где?
— Здесь… две минутки только подождите…
Мысль у меня родилась простая, и осуществить мне ее точно поможет Николай Николаевич: он мне еще в среду вечером позвонил и поблагодарил за проведенный концерт (и поинтересовался, когда я еще один буду готова провести). А заодно я узнала, с чего это Леонид Ильич так смеялся, когда Петька «Черную рубашку» пел: оказывается, когда он учился в бронетанковом училище, хотел в Испанию добровольцем отправиться и испанский немного выучил. Разговаривать на нем все же не мог, навыка не было, да и в Испанию его тогда не взяли, другую работенку подыскали, так что практики у него в языке не было — но вот текст простенькой песни понять смог, и его развеселило то, что именно я к празднику выбрала. Ну, что вспомнила, то и выбрала — но Николай Николаевич ко мне по этому поводу претензий не имел (ему-то Брежнев песню, видимо, не переводил, просто отметил, что «наша Гадина очень к месту песню испанцам выдала»), так что товарищ Месяцев считал, что я и дальше ему помогу «поднять настроение всей стране по телевизору». А вот я как раз и подниму, просто не совсем так, как он вчера подумал, а как именно — он вскоре узнает…
А пока я притащила Валентину Арсеньевну в кабинет к Эльвире Андреевне и сообщила несколько ошарашенным моим напором женщинам:
— Тут работа хоровой студии находится под ударом ничего не понимающих в музыке родителей, и мы это дело быстренько совместными усилиями и исправим. Вы, Эльвира Андреевна, объявите, афишу там повесьте, в профкоме скажите, что в ближайшую субботу… нет, в ближайшую не успеем, девятнадцатого марта во Дворце состоится отчетный концерт учеников хоровой студии. У вас же девятнадцатого зал свободен будет?
— Вы издеваетесь? — с какой-то безнадегой в голосе поинтересовалась «хоровичка». — У нас дети из студии уходят потому что толком играть не могут научиться, какой еще концерт?
— Это тупые родители считают, что их дети играть не научились, а они очень даже это дело освоили. И не так, как мои школьники, у вас же дети с большим желанием… ну, большей частью с желанием музыкой занимались, они на самом деле играть уже умеют, причем, не побоюсь этого слова, великолепно играют! Кстати, на чем? Про оркестр народных инструментов я в курсе, там должны быть балалайки, домры… вроде и бубен есть? Ну, неважно. А что еще?
— К нам в основном приходят дети, которые учатся играть на фортепьяно, аккордеонисты есть…
— Уже замечательно!
— Еще несколько человек на скрипке… но до того уровня, как ваши, им вообще никогда…
— Вы, Валентина Арсеньевна, путаете теплое с мягким. Ваши дети играть умеют, но они просто не умеют выступать! Их именно к выступлением не готовят, и, по большому счету, правильно вы это делаете, они же не в консерватории поступать собираются, а для себя, для души играть, друзей радовать. Но, чтобы и их родители поверили в своих детей, мы как раз выступление и организуем. И концерт этот покажут по телевизору, на всю страну вашу хоровую студию прославят!
— Ославят нас на всю страну…
— Вы мне это бросьте, вы мне это прекратите. У нас еще почти две недели на подготовку будет… кстати, Эльвира Андреевна, вы про телевидение в афише не пишите, но через профсоюз слушок пустите, надо будет ажиотаж создать.
— Да какой еще ажиотаж! Я даже не знаю, что сделать, чтобы на таком концерте не опозориться! И никакого концерта просто не будет!
— Будет, Валентина Арсеньевна, будет. Просто играть то, что дети на уроках учили, им не очень интересно: они-то в глубине души уже знают, где они опростоволоситься могут и играть во всю силу побоятся. А мы им подсунем что-то новенькое и веселое, причем просто подсунем, не заставляя их произведения по нотам разбирать… тем более что нот у меня и нет, а писать их лень. Устроим из концерта детям такое развлечение — и… я уже говорила, к вам в студию из других городов народ проситься будет. Кстати, а какие у вас есть аккордеоны? А то у меня их пока нет.
— Вельтмайстеры, два, довольно неплохих.
— Ну да, плохой Вельтмайстер — этого что-то ледяного кипятка. Более невероятным может быть лишь отвратительный Хохнер, но их уже вроде вообще не делают. Что мне еще потребуется? Виброфон у меня есть…
— Но у нас его не преподают…
— Пианист на нем прекрасно сыграет через пятнадцать минут инструктажа. Скрипки… у вас сколько скрипачей?
— Дев… уже восемь осталось.
— Вы мне адрес девятого дайте, вернем по такому поводу на денек, а потом его родители у вас же в ногах валяться будут с просьбой принять отпрыска обратно. Но это потом, а еще нам потребуется… тут как раз народные инструменты нас спасут, на литавры отбоя от желающих не будет… значит так, я проведу парочку дополнительных уроков для ваших учеников, но учить их буду не музыке, а именно спокойствию и расслабухе, то есть помогу им получать удовольствие от выступлений. И тогда удовольствие получат уже все… Эльвира Андреевна, можно позвонить? — я кивнула на стоящий у нее на столе телефон. На два телефона, и она меня поняла правильно:
— Городской — это желтый, в Москву если нужно звонить, то через восьмерку…
Я быстренько набрала знакомый номер (мне ведь теперь почти любой телефон был «знаком»):
— Николай Николаевич? Это Гадина вас беспокоит. Вы вчера спрашивали, когда будет следующий концерт, так вот: присылайте вашу телевизионную команду девятнадцатого в восемнадцать тридцать ко мне во Дворец Культуры. Нет, конечно пораньше, в шесть-тридцать уже концерт начнется. Да они уже всё тут знают, за час управятся… ну, вам виднее, но я их кормить не буду. Хорошо, договорились…
— Вы это кому звонили? — с опаской в голосе поинтересовалась Валентина Арсеньевна, а Эльвира Андреевна просто молча откинулась у себя в кресле и закатила глаза.
— Николаю Николаевичу. Ну, Месяцеву, он же у нас главный по телевизору. И я уже договорилась: телевизионщики на концерте будут.
— А может, все это еще не поздно отменить?
— Поздно, я уверена, что Николай Николаевич уже Брежневу звонит, чтобы первым ему про новый концерт рассказать.
— Боюсь Елена, что вы несколько неверно ситуацию оцениваете, — глубоко вздохнув, сообщила мне Эльвира Андреевна. — В прошлый раз, когда отчетный концерт студии был, едва половина зала набралась, хотя вход был вообще свободным, а ведь хор-то уже первое место в стране занял! Но пришли только родители участников…
— Вы, Эльвира Андреевна, как глубоко советский человек, просто не умеете рекламу правильную давать. А я, как воспитанная в капиталистической Аргентине, эту науку немножко освоила. И если вы напишите в афише, что дети будут играть мои новые произведения…
— Это как я напишу?
— Да очень просто: напишите в афише, что Елена Мария Аделита Есения Франциска и так далее, только все же, как требует Андрей Андреевич, полное мое имя и лауреат всесоюзной премии детский хор детской хоровой студии при Дворце культуры…
— Ваше имя на афишу просто не поместится.
— И это верно, поэтому пишите короче: Гадина и дети, концерт современной музыки. И все, ничего в афише уточнять не надо — этого будет достаточно, чтобы народ на концерт аж из Калинина и Тулы ломиться стал. А уточнения вы, Валентина Арсеньевна, при открытии концерта произнесете…
— А какие новые произведения? — робко спросила Валентина Арсеньевна.
— Ну, придумаю что-нибудь, времени-то вагон. То есть я как раз неделю попридумываю, а потом мы и репетиции с детишками начнем. Я начну, только одно условие: ваши преподаватели путь даже близко к нам не подходят, пусть им сюрприз такой будет: увидят, каких замечательных музыкантов они вырастили. Договорились? Ну, я пошла думать…
И, выходя из кабинета, я услышала, как Валентина Арсеньевна вздохнула:
— Не иначе как опозорить нас хочет на всю страну…
— Это вряд ли, она сама прославится хочет. Хотя куда уж, казалось бы, больше-то?
Насчет «прославиться больше» — это Эльвира Андреевна про пластинки с моей музыкой вспомнила. Леонид-то Ильич решил, что «народу такая музыка нужна» — и Апрелевский завод пластинки с этими произведениями штамповал вообще круглосуточно. И пластинки делались разные — и «гиганты», и «миньоны», но на всех этикетках, кроме названия произведений, была одна одинаковая надпись: «Автор музыки и слов — Гадина». Говорят, Леониду Ильичу это очень понравилось — ну да, чувством юмора господь нашего Генсека не обидел.
А пластинки народ разбирал буквально в драку, ведь раньше-то люди ничего даже издали похожего на это не слышали. И разбирали именно потому, что «новое звучание», а не потому, что музыка была какой-то очень хорошей. Она была просто новой…
Впрочем, я хотела и «хорошо забытое старое» в массы пустить. И не только в советские массы, но на буржуев у меня потихоньку зрели совсем другие планы, так что пока я окучивала советский музыкальный рынок. И если на него выпустить широким потоком классику, то можно много всякого интересного получить, включая, кстати, и мировое признание. Ведь на «загнивающем Западе» тоже с классикой было пока… специфически: ее слушали в основном «эстеты», в большинстве своем в музыке вообще не разбирающиеся. И слушали ее исключительно потому, что «так положено». Да, там было много симфонических оркестров, но и в СССР их было немало — но нигде они полные залы не собирали. И я вспомнила, как на том самом «Западе» возродился интерес к классике. Случайно возродился, и виной тому стала малоизвестная группа из страны с названием «Нидерланды»: я, после одного анекдота, даже мысленно ее название произносила с ударением на последний слог. Ну как же, терпкий запах полыни, кислый вкус кумыса на губах… в общем, в начале 70-х группа Ekseption выпустила свой пятый альбом, и первая пьеса со второй стороны пластинки (которая стала, между прочим, первым голландским хитом в США) две недели звучала из каждого утюга. Простенькая пьеса: «Rondo alla turca», в народе известная как Турецкий марш Моцарта, только в рок-обработке. Голландские музыканты не первые попробовали в классику, но только после успеха (а затем не менее оглушительного провала) этого диска очень многие музыканты «вернулись к переосмыслению классики». Провал голландцев тоже был оглушительным: второй тираж диска в США вообще не продавался: народ уже понял, что «другой классики там нет». То есть там еще и музыка Бетховена была (длительностью в полминуты), и две вещицы Баха (исполненные, мягко говоря, паршиво) — но вещью, которая на самом деле перевернула музыкальный рынок, стал именно «Турецкий марш». Станет. Нет, уже не станет…
Точнее, не станет, если я здесь и сейчас все сделаю правильно — а я точно сделаю! Постараться, конечно, придется, но властью, данной мне чучелкой, я нужный мне результат точно получу. То есть… намечающийся концерт, конечно, если и покажут по телевизору, то в записи, ведь программы-то телевидения уже давно расписаны, к тому же и порежут безжалостно — но ведь хоть кое-что, но в народ-то просочится. Так что если все сделать правильно…
Хорошо, что люди изобрели такую замечательную вещь, как телеграф. А еще хорошо, что бабуля Фиделия просто гордостью изошла, узнав, что ее единственная внучка уже два «сольных концерта» в КДС отыграла. Не сама, а оркестр под ее управлением, но все же — и челесту она мне прислала вообще авиапочтой. Думаю, что почтальоны знатно охренели, получив в посылочке «пианино со вкусом колокольчиков» — но на коробке было написано «волшебное слово», даже два слова были написаны русскими буквами: «получатель Гадина», так что мне челесту прямо к дому на почтовом фургоне и доставили. Ага, а на четвертый этаж я ее сама должна была тащить, что ли? Впрочем, водитель грузовика уже сумел обзавестись одной моей пластинкой, и за вторую он перевез посылочку к нашему ДК — а там уже «музыканты», посланные Эльвирой Андреевной, ее куда надо перетащили.
Ну да, «бренд» я себе уже создала знатный, но радовало, что в лицо меня даже большинство родителей моих школьников не знали, не хватало мне еще толп восторженных поклонников. Мне и Леонида Ильича с Николаем Николаевичем вполне хватит, от них хотя бы польза есть — но вот имя… Я как-то в магазине услышала, как две тетки поругались, и одна другую как раз «гадиной» и обозвала. А вторая аж расцвела: «Я что, такая же талантливая?» — и обзывалка, плюнув с досады, повернулась и ушла…
Ну а я почти две недели трудилась как пчелка. С утра — в школе, от уроков меня никто не освобождал, да и от классного руководства тоже, а с пятым «Б» возни все же оказалось много, я и не ожидала, что детишки такие… суперактивные. После школы — в ДК, еще пришлось дома сидеть и канифолью горелой дышать: современная музыка и инструментов требует современных. Но к концерту я все успела подготовить: и инструменты были «настроены», и дети… с ними я занималась вообще под охраной городской милиции, так как не очень я понадеялась на сознательность преподавателей музыки из хоровой студии, и милиционерам там пришлось довольно непросто: гонять молодых женщин-музыкантов их явно в школе милиции не учили. Но они справились, дети тоже справились, и я все же справиться со всеми делами успела. И наступило девятнадцатое марта…
Концерт был на вечер назначен, но я в ДК пришла часа в три — и пришла, как выяснилось, очень вовремя: телевизионщики как раз подкатили и принялись свою аппаратуру устанавливать, а я с ними опять начала ругаться по поводу установки и подключения микрофонов. И когда ругань закончилась, ко мне вдруг подошла очень знакомая личность:
— Здравствуйте, Елена, товарищ Месяцев меня направил, чтобы концерт вести, но у вас, я вижу, ведущий уже назначен.
— Да, заведующая хоровой студией. Но она так волнуется, что, боюсь, от волнения в оркестровую яму шагнет и не заметит этого. Так что давайте не будем расстраивать начальство: вы концерт только откроете, а все остальное уже без вас тут сделают: когда все завертится, ей будет легче. Так что правильно вас Николай Николаевич нам на помощь послал. Вы нам поможете, а потом просто будете музыкой наслаждаться. Ну, или плеваться, музыка — она все же разная бывает.
— Хорошо. А я еще вас поблагодарить хотела: ваши слова о том, что умения, полученные на волне вдохновения, нужно поддерживать постоянными повторениями, мне очень помогли. Удивительно: я вроде немного поняла, а чем поется в вашей «Черной рубашке», заинтересовалась, стала испанский изучать — и уже почти свободно на нем разговариваю. Чудо же!
— Никакое не чудо, я же вам уже объясняла. Но ладно, после концерта, надеюсь, найдем время поговорить, а пока… мне готовиться надо, вы уж извините…
Интересно, испанский я ей «впихнула» слегка так, чтобы она название песни правильно объявила, а получилось… То есть, выходит, если я какой-то навык человеку даю на подготовленную почву — а Светлана-то в Инязе училась — то он сохраняется? А ведь она-то вообще по профессии учительница! И если я сумею ей передать мою способность других людей таким образом «учить», то…
Но концерт уже начинался, и окончательно додумать эту мысль у меня не вышло. Но и перестать ее думать тоже не получалось… наверное, стоит попробовать, а когда она тоже так сможет, то тогда… Вот на это у меня мыслей не возникло: дети начали играть и мне пришлось «взять управление на себя» — а это было очень непросто и все «посторонние» мысли из головы вылетели…
Зал был просто битком набит, и это меня особенно порадовало. Ведь были заняты не только все кресла в партере и на балконе но и на «откидных» сидушках, которых в партере было аж восемьдесят штук, народ плотно сидел! Ну и все места в четырех «ложах», куда обычно народ вообще не пускали, были заняты — а ведь в эти ложи, куда билеты купили всякие городские руководители и начальство с местных предприятий, билеты вообще по пять рублей продавались! Но и в партер билеты по полтора рубля разлетелись уже на следующий день после того, как Эльвира Андреевна афишу повесила, и балкон с рублевыми билетами был битком набит (и я подозревала, что и «ложи» были распроданы потому что начальству в зале мест не нашлось). А «откиднушки» вообще за час до начала концерта было решено публикой заполнить — а это сразу плюс восемьдесят рублей в кассу. Ну а меня «касса» интересовала лишь потому, что и на афише, и на билетах была все же ма-аленкая такая пояснительная надпись «Весь сбор от концерта пойдет на приобретение новых инструментов для хоровой студии». Правда, чтобы эта надпись там появилась, мне пришлось еще и Леониду Ильичу позвонить, но ему моя идея понравилась, правда он все же меня во время нашего разговора предупредил:
— Гадина, ты музыку хорошую сочиняешь, и поэтому я тебе в порядке исключения такое разрешу, но только на один раз. Ну а если эксперимент окажется удачным, то и дальше разрешу, и опыт твой на остальные такие кружки распространим — но ты мне отчет лично пришлешь и все до копейки там укажешь, чтобы я сам разобрался, продолжать его или ты слишком уж зазналась…
А расчеты с ДК были довольно простыми, «за аренду зала» там полагалось фиксированную (и довольно небольшую) сумму в кассу ДК отдать. Очень уж был этот дворец необычным, начиная с официального наименования «Внекатегорийный Дворец культуры высшей категории». И Эльвира Андреевна, поскольку Дворец считался просто подразделением предприятия (буквально отдельным цехом) зарплату как раз с предприятия и получала (как и все работники ДК), но так как Дворец был «учреждением культуры», то подчинялась она Минкульту, и была обязана «план по выручке» выполнять и в Минкульт денежку отдавать. Но с Минкультом у нее расчеты были по прокату фильмов и частично с гастрольных спектаклей, а вот с «внеплановых мероприятий» финанс она могла тратить уже по согласованию с городскими властями и с профкомом предприятия — то есть все было непросто.
Но это пока в профком не позвонил Леонид Ильич, было сложно, а сейчас все очень упростилось: в бюджет ДК с концерта передавалось сто двадцать рублей, а остальное «целевым назначением» должно было пойти на приобретение музыкальных инструментов, и приобретать их было уже поручено лично мне. Ну да, на тысячу рублей в Культторге и пару приличных скрипок не купить — но я пока об этом и не думала, мне концерт вести нужно было. Очень, между прочим, непростой концерт…
Светлана Алексеевна вышла и очень «профессионально» объявила:
— Сегодня перед вами выступят учащиеся городской хоровой студии. Но они не только петь в ней учатся хором, но и играть на различных музыкальных инструментах. И сейчас они именно эти свои замечательные умения вам и продемонстрируют…
Ну да, у нее это даже не профессионализм, а просто дар божий: зал просто взорвался аплодисментами. Которые как-то быстро смолкли, когда занавес открылся, потому что на сцене вообще никого не было. Посреди сцены стояли два стула, рядом с ними челеста примостилась, позади этого натюрморта на «двухэтажных ступеньках» прочие инструменты были расставлены — и никого. И в зале потихоньку начал подниматься недоуменный «ропот народа» — но я именно этого и ждала: все же хотела людям показать шоу, а не детишек, натужено выжимающих из разных инструментов разные звуки. И когда шум в зале стал уже отчетливо слышен, на сцену из-за кулис вышел «первый игрок»…
На сцену вышел мальчишка-аккордеонист, с некоторым трудом несущий висяший у него на груди старенький (видимо, еще «трофейный») Хохнер. Просто этот аккордеон был заметно меньше концертных «Вельтмайстеров», но звук у него был превосходный. Его этот третьеклассник из дому принес: на репетиции мы проверили, и я пришла к выводу, что с концертным чудищем ему просто идти будет очень трудно. А этого «старичка» я слегка подремонтировала (ремни растянутые ему на новые, более удобные поменяла), и мальчишка справился. Вышел на середину сцены, поглядел эдаким «рассеянным» взглядом в зал, аккуратно уселся на стул — и заиграл.
И заиграл он музыку, прозвучавшую в самом конце фильма «Амели»: мелодия-то простенькая, тут особого мастерства не требуется, ее любой аккордеонист за пару часов выучить может. Правда я мальчику немножко все же «помогла»: он-то точно «не любой», но рассказывать об этом я никому и не собиралась. А пока он играл вступительные такты, из-за кулисы вышла девочка, тоже третьеклассница, и села за челесту. А когда они уже вдвоем несколько тактов сыграли, из-за противоположной кулисы вышла уже девочка побольше, пятиклассница, сделала несколько ударов по виброфону и перешла к литаврам…
Вещица-то короткая, всего минуты на полторы но пока ее играли, на сцену вышла уже четвертая исполнительница, тоже пятиклассница, уже с большим «Вельтмайстером», и просто села рядом с мальчишкой. А когда все подумали, что музыка уже закончилась и в зале стали раздаваться первые робкие хлопки, она заиграла уже ту часть музыки, которая в титрах «Амели» звучала, и детишки начали выходить из-за кулис уже массово. Но очень неспешно, они подходили к уложенным на ступеньках инструментам, внешне как-то лениво брали их в руки — и подключались к исполнителям. Сначала мандолины, затем скрипки, альты и виолончели, две девочки с флейтами вышли — и, хотя обеспечить такую синхронную «хореографию» было крайне непросто, получилось у них все просто замечательно. Ну и с музыкой никто из них не оплошал…
А пока зал бился в аплодисментах, на сцену вышел наверное самый старший ученик хоровой студии, семиклассник по-моему (я специально у этих детей даже не спрашивала, как их зовут: кто его знает, какой мне объем памяти чучелка выделила, а вдруг она внезапно закончится), и он даже в хоре не участвовал, а в оркестре народных инструментов играл на бас-балалайке. Но парнишка был довольно сильным, и вышел он на сцены с самым что ни на есть народным инструментом, только не «русским», для игры на котором требовалась недюжинная сила и хороший музыкальный слух. Простенький инструмент: дощечка на веревочке, и если эту дощечку крутить, за веревочку придерживая, то она начинает гудеть. А вот высота и громкость гудения как раз и определялась тем, как сильно и как быстро ее крутят…
Я решила для простоты устроить зрителям «киноконцерт из будущего» и теперь ребятишки играли музыку из титров «Крокодила Данди». Тоже, между прочим, крайне непростое для исполнения произведение, но я лишь убедилась, что «накладывать новые знания на уже имеющийся бэкграунд» довольно просто, а следить за тем, насколько четко исполнители за музыкой следуют, и вовсе несложно оказалось. Потому что нужно было именно следить, лишь изредка их поправляя — и у меня все это с каждым разом получалось все лучше и лучше. А так как я к ученикам хоровой студии «присоединила» и с дюжину детишек из «детского духового оркестра» (именно два его руководителя мне все время помогали тяжелые инструменты таскать на сцену и обратно в хранилище, и я просто не смогла им в маленькой просьбе отказать), то на концерте удалось исполнить вообще все, что я хотела. То есть и из «Пиратов Карибского моря» музыку, и из фильма «Пипец», и из кучи других. И, конечно, «Игру престолов» не забыла: пятнадцатиминутным симфоническим вариантом этой простенькой музыки концерт и завершился…
То есть первое отделение завершилась: второе я решила все же сделать «классическим». Но, по возможности, веселым — и у меня была уже уверенность, что детки с этим справятся. То есть и они тоже справятся: я все же почти и не устала всей этой бандой управлять, они и сами отыграли на отлично. Разве что иногда мне их пришлось «поправлять», но на это сил у меня почти и не потратилось. Так что, когда Светлана Алексеевна объявила перерыв, я спокойно откинулась на спинку стоящего перед пультом кресла и приготовилась еще чуточку отдохнуть — но что-то меня насторожило. Скорее всего то, что Светлана Алексеевна сказала, что «перерыв будет на пятнадцать минут, просьба не опаздывать, когда начнется трансляция второго отделения, вход в зал будет ограничен»…
Так что я все же встала, подошла к Жильцовой:
— Какая такая трансляция?
— Концерт по второй программе транслируется, а там, сами понимаете, нарушение графика передачи недопустимо.
— Тьфу ты черт, а я думала, что будет запись концерта вестись…
— Да вы не волнуйтесь, запись тоже ведется, Николай Николаевич был уверен, что концерт этот придется несколько раз по телевизору показывать. И не только по второй программе: она-то только на Москву и область, а обделять другие города тут явно не стоит. Я вот послушала и тоже так думаю: людям по всей стране нужно такое показать. Ваши дети ведь так здорово играют!
— Это не мои дети, я тут только потому, что им инструменты свои дала поиграть… ненадолго. А вот когда они себе на инструменты нормальные денег заработают, я им и вовсе не нужна буду.
— Как это — заработают на инструменты? Они что…
— А, понятно, вы же без билета сюда прошли. А на билетах написано, что вся выручка с концерта как раз ни инструменты детям и пойдет. Копейки, конечно, но курочка по зернышку клюет, глядишь, и у хоровой студии инструменты нормальные появятся, а не дрова, на которых им играть приходится. У них в оркестре народных инструментов руководитель очень опытный и за дело болеет, сумел выбить деньги на покупку именно хороших домр — но это все, у профкома просто на то, чтобы всем детям инструменты нормальные приобрести, денег нет. А так хоть что-то…
— Но ведь хорошие инструменты… они очень дорогие?
— Это вы точно подметили. Сбора с нынешнего концерта хорошо если на одну скрипку нормальную хватит… впрочем, я им все же и сама постараюсь помочь.
— У бабушки вашей денег попросите?
— Нет, я просто куплю разные дрова и сама им нормальные скрипки сделаю. Получится и подешевле все же, и получше: я-то скрипки делать умею. Но это дело все же не быстрое…
— А… понятно. Интересно: дети, вы говорите, не ваши, а вы им уже готовы так помочь сильно… уже помогаете. Тогда… извините, я пока отойду, к началу следующего отделения постараюсь не опоздать, но если что — вы сами объявить сможете?
— Конечно, микрофон у меня есть. Но в буфете я вам перекусывать не советую: там, конечно, все очень хорошо готовят, но… дороговато, и вы все равно не наедитесь.
— Что? А… спасибо, но я не в буфет…
Впрочем, мне «подменять» ее не пришлось: через пятнадцать минут концерт продолжился. И я тихонько про себя порадовалась, что со швейным цехом «Мосфильма» так крепко успела подружиться: они всем детишкам успели сшить «правильные» одеяния. То есть что-то вроде фраков мальчишкам и шикарные «принцессины» платья девчонкам. А так как у меня по поводу «веселой классики» своих мыслей пока не возникло (хард-рок — это вообще не про веселье все же), то я воспользовалась «опытом предков» (или «потомков», неважно) — и на пустую сцену во втором отделении дети выходили уже как на концерте Андре Рьё, причем я даже специально выбрала под это дело «Funiculì funiculà» Пеппино Турко и Луиджи Денца. А для полноты картины двух флейтисток «пересадила» на кларнет и саксофон: они как раз оказались очень сильно «разногабаритными» и знаменитая шуточка знаменитого дирижера у них получилось отменно.
Так как на концерте дирижер даже не предполагался, роль «управления артистами» досталась Светлане Алексеевне, и у нее это тоже получалось… естественно. Конечно, она не дирижировала, но вот все эти «шуточки» регулировала великолепно, а так как она о них до концерта даже не догадывалась, то все у нее происходило на удивление естественно. То есть на удивление тех, кто не знал, зачем за кулисами я у пульта сижу — но об этом-то только одна я и знала!
По возможности я, конечно, детей поочередно и солистами ставила, «Якети Сакс» у публики бешеный восторг вызвал, как, прочем, и все прочие произведения. А под конец дети сыграли и «Сказки Венского леса» с солистом, играющим на цитре — и детишки проделали все это так естественно, что народ за кулисами просто со смеху на пол валился, старательно затыкая себе рты, чтобы их смех все же в зал не просочился. Но старались они напрасно: в зале просто ржач стоял и их все равно слышно бы не было…
В целом публика в зале осталась очень довольной и, надеюсь, никто о заплаченных за билет деньгах не пожалел. Скорее, многие пожалели, что «так мало заплатили»: собираясь, я увидела, как в заведующей студии подошел какой-то мужик из профкома предприятия и спросил, можно ли еще денег на инструменты ей передать:
— Тут у нас с предприятия ползала, и люди уже спрашивали: если они у себя там деньги соберут, получится ли у вас чаще такие концерты устраивать. Мы-то через профком им говорили, что концерт получилось устроить только потому. что вам удалось договориться с «Барабанами Страдивари» их инструменты ненадолго взять поиграть, а часто такое проделать не выйдет ведь? Или все же… но, конечно, уж лучше вам свои иметь. Профком выделит, конечно, сколько-то, но, сами знаете… а люди-то на самом деле хотят вам помочь!
— Спасибо… но я просто не знаю, это надо у Гадины спрашивать.
— А где она?
— Где-то здесь была, но вы к ней сейчас лучше не суйтесь: она после концертов… в общем, как-нибудь потом с ней поговорите…
После концерта я хотела все же эксперимент с Жильцовой провести, но пока я всю свою электронику отключала, она уже куда-то испарилась. То есть мне один из операторов сказал, что ей «начальство велело немедленно в студию возвращаться» и даже за ней «Волгу» прислали. Ну да ладно, не в последний же раз встречаемся, хотя мне было немного обидно: я уже еще одно свойство «дистанционного контроля людей» проверить успела и точно знала, что «дальнодействие» у меня довольно невелико, я до людей максимум на километр дотянуться могу. И то только для «управления», а для «передачи знаний» нужен прямой контакт…
Так и закончился этот весьма напряженный день: раз у меня больше дел не было, я спокойно отправилась домой отсыпаться. И отсыпаться собиралась до завтрашнего полудня как минимум: воскресенье, на работу бежать не надо…
У меня появился еще один веский повод погордиться собой: оказалось, что если я чего решу, то обязательно это сделаю. Вот решила проспать до обеда — и проспала, героически преодолев все соблазны. Но проснувшись, внезапно выяснила, что в холодильнике у меня мышь провела акт суицида, так что пришлось мне собраться и переться в магазин: в доме из продуктов остались только соль и сахар, который тоже почти закончился — и всё, даже корочки сухой в доме не было. Еще чай в банке до конца не исчерпался, но чаем наесться очень непросто. Хорошо, когда булочная в доме напротив, причем хорошая булочная: там я купила две плюшки, две калорийные булки по десять копеек, еще сайки свежие, совсем теплые, только что привезли. И орловский хлеб мой любимый: круглая черная буханка с выдавленной сверху буквочкой «о». Вроде я уже дама взрослая, можно сказать, почти старая — а буквочку эту я, как дитё малое, всегда еще в магазине выковыривала и тут же съедала. А в отделе напротив, кондитерском, я еще набрала халвы килограмм, сахару, конфет разных шоколадных. Знаю ведь, что слипнется — но, видимо, организму срочно калории нужны, и я просто удержаться не смогла.
Продавщицы в булочной, вероятно из-за белых моих штанов, считали, что я медсестра, которая на обед себе забегает всякого быстренько купить, и меня вообще без очереди всегда обслуживали (хотя там самая длинная очередь была минут на пять, не больше) — а еще они знали, что я люблю и всегда о появлении таких товаров меня предупреждали. Например, я в кондитерском кроме сладостей покупала разные ликеры — но именно что разные, исключительно «в коллекционных целях» — и мне повезло: сегодня туда завезли «Бенедиктин» московского ликеро-водочного завода. Я о таком раньше слышала, и даже пробовала — но тот был французский, а вот об отечественном я и не слышала. Ну что же, теперь и услышала, и даже попробую… когда-нибудь, при случае, ведь ликеры, говорят, годами не портятся…
Сегодня в кондитерском отделе булочной вообще случился праздник алкоголика-сладкоежки: кроме «Бенедиктина» туда завезли еще и какой-то ореховый ликер, и мандариновый, и персиковый, и вишневый — и вот иду я такая, позвякивая пятью бутылками в сетке — и на входе в магазин встречаю Валентину Арсеньевну. Как-то мне даже неловко стало — но она на мое потенциальное пьянство внимания вообще не обратила:
— Елена Александровна, как хорошо, что я вас встретила! Удачно у нас в старом Гастрономе хлеб закончился, а то я и не знаю, где бы вас потом искала. У вас есть пять минут?
— Минуты-то есть, только я еще сегодня не жра… не емши… может, зайдете ко мне? Чайку попьем, поговорим…
— Наверное, можно: я ведь пока с вами не поговорю, не успокоюсь. А далеко идти?
— Да вон, в дом напротив. Правда, кроме чая и булок мне вас угостить будет нечем, я еще по магазинам не пробежалась: воскресенье, мне просто лень, да и устала я за последние три недели. Вот, сюда проходите…
— Уютная у вас квартира, но запах какой-то странный…
— Это канифоль еще не выветрилась: пришлось много паять. Потому что нужной аппаратуры у нас никто не делает, вот самой и приходится…
— Ну да, конечно. А я вот о чем вас спросить хотела: мне тут из профкома позвонили, у них уже — это в воскресенье-то, причем до одиннадцати — поступило больше двухсот заявок на зачисление в нашу студию детишек. И ведь просятся и на кларнет, и на саксофон, и на цитру, и на эту, как ее, челесту, и вообще черт знает на что!
— И какие проблемы? Студия-то платная, хозрасчетная, получите больше денег, наберете новых преподавателей…
— Откуда? В городе больше музыкантов нет, а из других мест нанимать, так у нас даже инженеры по три года в очереди на жилье стоят. Да и не в этом дело: мы уже занимаем все свободные помещения во Дворце, и даже в клубе тоже все каморки тоже для наших преподавателей под уроки заняты. Нам расширяться некуда и не с кем, а если заявки эти не удовлетворим, то я и не знаю, что будет…
— Ну, во-первых, волноваться просто рано: до первого сентября всяко никакого набора не будет. А до первого… вопросы-то решаемые, как-нибудь разберемся… как вам чай?
— Чай просто замечательный… а как разбираться-то? Я, правда, знаю одну девочку, из Москвы, которую в принципе можно привлечь, по классу кларнета. Но ей ездить далеко, не знаю, согласится ли она…
— Вот и отлично, у вас уже какой-то задел намечается. А со всем прочим… ну-ка, подождите минутку, я только позвоню быстренько и узнаю, можно ли со всем остальным будет помочь…
Я пододвинула к себе телефон и набрала очередной «знакомый номер»:
— Добрый день, надеюсь, не разбудила?
— Гадина? Рад тебя слышать и от души поздравляю: ты вчера вообще чудеса сотворила. Мне уже Николай Николаевич звонил, сказал, что уже с десяток иностранных телекомпаний забрасывали удочки на предмет приобретения лицензий на показ твоего концерта. А еще он и о финансовых результатах мне доложил, и я думаю, что твое начинание партия всемерно поддержит.
— А откуда он… впрочем, неважно. Спасибо за поздравление! Но я немножко по другому поводу.
— Ну, излагай.
— Тут у нас очередь на запись в хоровую студию выстроилась от Москвы до самых до окраин, а расширять ее просто места нет. И я вот что подумала: за Дворцом у нас пустырь, и если там выстроить новенький, скажем, дворец музыкальных пионеров…
— Это-то несложно, но вот где средства на это взять? С концертов-то студия разве что на дверную ручку такого дворца заработает.
— А я что-то про них сказала? Мне нужно лишь разрешение на такое строительство…
— А ты что, за свой счет его строить хочешь? Или бабушку свою выпотрошить решила? Хотя и сама… у тебя же уже сколько пластинок вышла, музыку твою по всем радиостанциям крутят… Значит так, я разрешение протолкну, но с условием: только за наши советские деньги, причем на те, что сама тут заработаешь. Согласна?
— Именно это я и просила, но это пока не все: студии преподаватели новые потребуются, а в городе их селить тоже негде. Но напротив моего дома пустырь…
Леонид Ильич на том конце трубки аж поперхнулся от смеха:
— Ну ты, Гадина, и даешь! Дяденька, дайте попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде… Ладно, считай, что уговорила, но на тех же условиях: за советские рубли. У тебя все?
— Почти. Вы мне еще архитектора пришлите, который наш дворец строил: не хочу, чтобы здания вразнобой смотрелись. И по возможности поскорее: мне все это нужно до первого сентября уже закончить…
— Ну ты и нахалка! Но, если уж совсем откровенно, право на нахальство свое уже заработала. На новоселье-то пригласишь?
— Я не знаю: студией-то не я управляю, я тут вообще просто мимо проходила…
— Ну, что ты у нас проходимица та еще, я уже понял. Ладно, успеха в начинаниях! Ведь это же надо: мало, что Гадина, так еще и нахалка редкостная… И ты это, когда пластинки с этого концерта выйдут, мне их со своими автографами пришли. Всё, пока, счастливо оставаться…
Я положила трубку и, повернувшись к Валентине Арсеньевне, сообщила:
— Ну, все что могла, сделала. Если никто ничего не напорет, то с сентября у вас и места будет достаточно, и жилье для молодых музыкантов-преподавателей появится, не сказать, что в избытке, но работать уже будет можно.
Но не успела я это договорить, как телефон уже сам зазвенел. Я сняла трубку:
— Гадина, я вот что спросить забыл: когда у тебя следующие концерты намечается?
— Господи, можно мне хоть пять минут спокойных выкроить чтобы пописать сходить?
— Спасибо за комплимент, разрешаю, сходи. Так когда?
— Раз обещала… На первое мая и на день пионерии, хватит этого?
— А на девятое?
— Я пойду удавлюсь…
— Вот три концерта дашь — и давись, но не раньше. И да, я с архитектором уже договорился, он к тебе завтра заедет, часиков в шесть… в дворец твой.
— Это его Дворец.
— Был его, а теперь вся страна знает, что твой, и не перечь больше. Да, мне товарищ Месяцев сказал, а тебе, наверное, забыл: бабуля твоя с гастролями на следующей неделе в Москву приедет. Но к тебе мы ее пустить не можем, сама понимать должна, так что готовься её тут встречать: у нее выступления будут в ЦДКЖ.
— Господи, да когда же я сдохну-то?
— Надеюсь, что очень нескоро. Ладно, всех тебе благ… хотя ты их и сама возьмешь сколько захочешь. Счастливо! Гадина ты наша…
Леонид Ильич был человеком занятым, но заботливым. И он мне позвонил в понедельник в семь утра, поинтересовался, не передумала ли я заниматься постройкой «Дворца музыкальных пионеров» за свой счет и напомнил, что ко мне в шесть приедет архитектор. И я узнала, что фамилия этого архитектора — Троцкий! Правда, Леонид Ильич на всякий случай предупредил:
— Это не тот Троцкий, который Бронштейн, а настоящий, прирожденный Троцкий. Но он еще до войны фамилию поменял, так что ты забудь, что я тебе про Троцкого сказал, а то может неловко получиться…
Ну что, мне все равно нужно было просыпаться и идти на работу. Последняя неделя перед каникулами, самая напряженная работа. Не потому, что программа такая была, а потому что дети уже мысленно отдыхают и хрен их учиться заставишь. И мне вроде на это и наплевать было, по музыке ни экзаменов, ни каких-то «сложных для понимания тем» — но плевать мне все же было нельзя: я считала, что пятый «Б» просто обязан учиться на отлично. Причем почти поголовно, на одного ученика мне точно было наплевать — раз уж он мне старался в душу плюнуть. Нет, я не мстительная, но если человек учиться не желает, то заставлять его ума набираться — точно не моя забота.
По понедельникам у меня, как и раньше, занятий с учениками не было, но работы-то невпроворот было: я уже пообещала для хоровой студии на вырученные деньги по крайней мере пяток хороших скрипок добыть, а иного способа, как самой их сделать, я за такие деньги вообще не видела. И предполагала, что я просто накуплю в ГУМе лакированных дров, но ведь в столярке-то школьной у меня уже несколько разобранных скрипок валялось, и даже два контрабаса, так что можно было к работе приступать. Даже нужно было приступать: изготовление приличной скрипки — дело очень небыстрое. Хорошо еще, что я успела затариться рыбьим клеем, так что и простоев вроде не ожидалось. Но все равно у меня на скрипку класса «Гварнери» меньше двух дней ну никак не уходило, да и копии «Страдивари» я, как не старалась, больше одной в день сделать не могла.
То есть раньше не могла, а в этот день на меня что-то нашло (или все же руки к ножу привыкли), и я уже две скрипки «под Страдивари» успела сделать. Конечно, их еще и лаком нужно было покрасить, но я это решила уже «на попозже» отложить: все же немного устала. Но не из-за скрипок устала, а потому что провела еще и «внеочередной классный час» со своим пятым «Б», где всем вставила по большому такому пистону за плохую учебу:
— Вы, ребята, что, совсем совесть потеряли? Мне уже учительница физкультуры жалуется на то, что вынуждена вам плохие отметки ставить!
— Никакие не плохие, только Машка вот трояк схлопотала потому что подтянуться три раза не смогла.
— А я не смогла потому что руку тогда ушибла!
— Так, базар прекращаем. Насчет Маши мы отдельно все детали выясним, и не на собрании, а вот то, что весь класс, причем поголовно, у Натальи Николаевны едва подтягивание на четверки вытянул — это вообще безобразие. Вы же меня позорите!
— Четверка — это хорошая отметка.
— А нужны отличные!
— По физре? А зачем?
— Так, я вижу, что вы чего-то пока еще не понимаете, поэтому постараюсь объяснить. Я не думаю, что большинство из вас будет всерьез заниматься музыкой, более того, я уверена, что большинство как раз ей заниматься не будет. Будет только слушать ее, наслаждаться, отличать паршивую музыку от хорошей, что тоже полезно. Но, возможно, кто-то, причем не в качестве профессии, а для собственного удовольствия, продолжит музыку изучать и на каких-то инструментах играть. Но я вам уже говорила, и вы все это на себе почувствовали, то для настоящего исполнения музыки нужна огромная выносливость, которую, между прочим, вам физкультура и дает. Ведь это физкультура, а не спорт, вас никто не заставляет рекорды ставить, а учителя хотят сделать вас сильными и здоровыми.
— А если мы не захотим музыкой даже для себя заниматься?
— А вот это уже вообще неважно, я про то, чем вы заниматься хотите. Здоровье и выносливость нужны для занятия, серьезного занятия вообще чем угодно. Неважно, чем вы будете заниматься: музыкой, придумывать машины, самолеты, космические корабли или на заводах работать — в любом случае здоровье, сила и выносливость не помешает. Я уже говорила… нет не вам, вам еще не говорила, а теперь и вам скажу: занятия музыкой вообще нужны чтобы человека сделать именно сильным и выносливым. Помните, я на первом занятии вас сказала, что скрипачка со стажем может пальцем крышку парты проткнуть или пудовую гирю полчаса на вытянутой руке продержать?
— А мы не хотим парты портить, и гири так держать тоже.
— И не надо, но в иногда занятие музыкой может и жизнь человеку спасти. Или занятие физкультурой, которые только подготовкой к серьезному занятию музыкой служит.
— И как музыка может спасти жизнь?
— Обеспечив силу, выносливость, ловкость и быстроту реакции.
— Вы и на самом деле так думаете?
— Я на самом деле так знаю. Я музыкой занималась серьезно, и, как вы знаете, не только на скрипке играть научилась. Когда самолет, в котором я летела, развалился в воздухе на высоте в десять с половиной километров, благодаря моей музыкальной реакции я увернулась от обломков, благодаря выносливости не задохнулась, пока падала до той высоты, где уже можно было дышать, благодаря приобретенной ловкости я не разбилась о воду, а благодаря силе и выносливости я за двое суток проплыла пятьдесят миль в океане и доплыла до ближайшего острова, который, по счастью, был Кубой. В самолете я была единственным музыкантом и стала единственным выжившем в этой катастрофе человеком.
— Елена Александровна, мы уже в пятом классе учимся, и в сказки не верим.
— А это не сказка.
— Но вы зря выдумали, что это с вами было, — тихо сказала Таня Ефремова, — вы просто ту заметку прочитали, в «Советском спорте». Но там было написано, что это была девушка семнадцатилетняя из Аргентины, и что проплыла она восемьдесят километров… только никто не понимает, как ей это удалось…
— Ну да, я в Аргентине родилась. Пятьдесят миль — это как раз примерно восемьдесят километров, а восемнадцать мне исполнилось через десять дней после катастрофы.
— Все равно вы выдумываете: самолет-то этот прошлым летом упал!
— И что не так?
— Но вы же учительница, и вам не восемнадцать же лет!
— Мне — восемнадцать. Паспорт показать? Он у меня с собой… вот, смотрите, если кому интересно. А кому очень интересно — так мне из нашего посольства в Гаване прислали небольшую часть газет, где про меня было написано, правда, не все, а только килограммов двадцать: для всех в посольстве отдельную комнату тогда выделили. Кто хочет посмотреть — приглашаю в гости, они у меня дома лежат… Но только с одним условием: все, что я вам рассказала, останется между нами.
— Вы что, всех нас приглашаете?
— Ну, если всем интересно, то пошли. Точнее, завтра после уроков пойдем: у меня на сегодня важная встреча назначена. Но завтра — да, я приглашаю в гости весь класс, точнее, всех, кто сейчас в классе…
После собрания я еще три часа повозилась в столярке и со скрипками закончила. Мне, конечно, теперь очень сильно Иван Петрович помогал: у него действительно отношение с деревом были… взаимно уважительные, он мне, например, все грифы до ума доводил и головки грифов делал — ну просто шедевры деревянной скульптуры. Но все же для правильного звука мне лично дрова перекраивать приходилось — однако это было работой для рук, а голова для думанья оставалась свободной. И я снова и снова думала о том, что если Светлана Алексеевна сможет тоже «по-моему» людей учить, а потом она еще кого-то подыщет, кому можно будет передать сокровенное знание, то тогда уж мы все вместе вообще ух чего натворим! Но это потом, а сейчас уже нужно было бежать в ДК: новый Дворец сам себя не построит.
Так что я новенькие скрипки повесила на специально для этого изготовленные Иваном Петровичем держалки, и по дороге во Дворец (старый) обдумывала внезапно пришедшую мне в голову мысль: а где бы срочно найти с полтонны янтаря? Ведь скрипки-то лучше всего крыть янтарным лаком. Но так как мне столько янтаря никто не даст, то нужно срочно придумать какой-нибудь его заменитель — однако моя «абсолютная память» на эту тему молчала как рыба об лед. И я вся из себя такая задумчивая зашла во Дворец (как раз через малозаметный вход в самом центре здания), села на стоящую возле дверей «классическую больничную скамейку» (железные ножки, крашеные черной краской и сидушка, покрытая пупырчатым виниловым дерматином) и попыталась хоть что-то по поводу лаков из памяти выжать. Но память мне упорно подсовывала рецепты окраски цапонлака чернилами от шариковых ручек и марки смывки лака для ногтей, а вот по поводу лаков для скрипок упорно молчала. То есть я знала, что лучше всего скрипки красить обычным масляным лаком — ну, это если янтарного нет, но хотелось-то чего-то большего! Жалко, я забыла спросить и Ивана Петровича, что за лак он мне принес для моей «гварнери», которую я Жильцовой подарила: там лак оказался очень хорошим, хотя и вонял, пока не высох, исключительно гадостно.
И вдруг до меня дошло («внезапно» — поскольку чучелка мне память улучшила, а не сообразиловку), что про этот лак я у него могу вообще когда угодно спросить! И это открытие меня так порадовало… что я обратила внимание, в чем я сюда вообще пришла. А пришла я в том, в чем в мастерской и возилась: в рабочем комбинезоне, в котором я в мастерской все дела и делала. В очень хорошем, между прочим, комбинезоне: я его в городском ателье себе шила (и с меня там за пошив три с полтиной взяли, не считая стоимости материала), а материал я тогда вообще лучший выбрала: сатин василькового цвета. Правда, за время эксплуатации цвет местами покрылся разноцветными (разных оттенков бурого) пятнами — но ведь это не грязь была, а просто краска какая-то! Конечно, сейчас в СССР в таком виде по улицам ходить было не принято, разве только те, кто на улице работу работали, в таких одеяниях шастали — но мне-то выпендриваться не перед кем. И пока я так думала, в дверь зашел забавный такой дядечка: не очень высокий, пухленький, в очках как у Гарри Поттера, и очень какой-то суетливый. А зайдя, он на меня посмотрел и каким-то высоким голосочком поинтересовался:
— Девочка, мне сказали, что меня ждет… какая-то Елена Александровна, вы не знаете, где ее тут искать?
— Гадину ищите?
— Она что, такая… ее никто иначе и не называет?
— Фамилия такая: Гадина. А вы, стало быть, тот самый Роман Михайлович? Ну что же, вы пришли по адресу: Гадина — это я и есть. И, чтобы не тянуть кота… в долгий ящик, пойдемте, я вам покажу, что мне тут выстроить нужно.
— Мне передали… что нужно спроектировать дополнительное здание, расширяющее полезные пространства этого… но сроки назвали совершенно нереальные. Я просто не успею проект составить до сентября, в лучшем случае к Октябрьским можно будет подготовить черновой вариант…
— Вас неверно информировали. Мне не проект к сентябрю нужен, мне необходимо, чтобы первого сентября в новом здании начались занятия детской хоровой студии.
— Девушка, я уж не знаю, как вы упросили… очень занятых людей направить меня сюда, но вы просто не представляете, чего вы просите. Я за такую работу даже браться не буду, такое сделать никому в принципе не под силу!
— Жаль… что вы потратили на поездку сюда ваше драгоценное время. Но раз не будете, значит не будете, я никогда никого ни к чему не принуждаю.
— Вы… вы…
— В свою защиту я лишь одно скажу: я не хотела вас сюда сразу тащить, а хотела лишь узнать номер вашего телефона, чтобы все вопросы заранее обсудить. Но, вероятно, мне следует более тщательно формулировать свои пожелания, а то все почему-то их слишком уж буквально понимают. Не смею вас больше задерживать, — с этими словами я встала и пошла на второй этаж, в сторону кабинета Эльвиры Андреевны.
Жалко, конечно, архитектор-то он на самом деле неплохой, и хорошего уже много чего выстроить успел, но я же не могу заставить человека делать то, что он не хочет. Я могу его в лобик вообще обцеловать, и она даже сможет после этого исполнить «каприс» Пагании на китайской эрху так, что Николо оживет, а затем от зависти повторно вымрет — но вот дворец он мне все равно не спроектирует. А мне ведь и проект от него не нужен, мне нужен именно Дворец! И я, вся из себя задумчивая, зашла в кабинет к Эльвире Андреевне, спросила у нее разрешения и, не дожидаясь ответа, взяла трубку черного телефона.
— Городской желтый, — напомнила она мне, а черный — что я и так знала — был телефоном внутренней сети предприятия. Но он-то мне был и нужен — и я смело набрала известный каждому советскому человеку номер 09.
— Справочная предприятия, — раздался в трубке приятный женский голос.
— Добрый вечер, это Гадина, мне нужно с начальником отдела капстроительства поговорить.
— Минуточку, Елена Александровна, одну минуточку! Я думаю, что он еще на работе… да, я вас сейчас переключу! А когда вас можно в школе застать вечером? А то я в будни-то вырваться не могу, а хотела у вас по поводу Сережки кое-что спросить…
— Я по понедельникам там обычно до восьми вечера, только я в столярной мастерской почти весь день. Но вы можете кого-то спросить, вам покажут…
— Да я знаю, где… все, переключаю!
— Добрый день, Елена Александровна, чем наш отдел капстроительства может помочь выдающемуся музыканту?
— Вы можете помочь хоровой студии, но процесс помощи все же лучше не по телефону…
— Вы где сейчас, на проходной? На какой территории?
— Я вообще в ДК, сижу у директора в кабинете.
— Так это замечательно! Я уже ухожу… к вам туда зайду, минут через пятнадцать. Вы меня можете подождать?
— Только об этом и мечтаю. Кабинет директора на втором этаже, вход…
— Знаю я, постараюсь даже поскорее придти у меня и к вам, и к ней просьба есть…
Знает он меня… я даже примерно не представляю, что это за дядька, как выглядит, чем занимается, а у него ко мне уже просьба! Впрочем, чем он занимается, я все же знаю, и просьба у меня к нему тоже есть — так что будем квиты. А если мы еще и друг дружкины просьбы выполним, то вообще наступит… как там? — и память мне тут же подсказала: «благорастворение на воздусях и во человецех благоволение». Во-во, именно оно, особенно если он мою сможет выполнить.
— Чаю хотите? — спросила у меня Эльвира Андреевна, втыкая в розетку вытащенный откуда-то из-под стола чайник. — И сейчас, и вообще: ко мне утром из торга приходили, индийского четыре пачки, но не со слоном, а вообще в жестянках, принесли и сказали, что сколько угодно еще принесут… но я-то что могу тут поделать? Я им так и сказала, а они в ответ, что хотя бы попросить… А кого? Валентина Арсеньевна ведь тоже не господь всемогущий…
Что называется, помяни черта… дверь в кабинет открылась и в него вошла Валентина Арсеньевна, с вопросом вошла:
— Ну как?
— Сядь да покак! Из торга приходили… кстати, возьми вон коробку чая, они принесли нам в подарок… спрашивали, сколько им на лето в магазины инструментов разных завозить. У них в универмаге три скрипки несколько лет валялись, а сегодня утром после открытия там вообще отдел культтоваров покупатели вынесли! И спрашивали, где челесты делают, у них уже человек десять интересовались на предмет купить…
Услышав это, я не смогла удержаться от смеха, а когда обе руководительницы культурных заведений на меня с недоумением посмотрели, я причину своего смеха им раскрыла:
— Челесты делают только в одном месте: на заводе Шидмайер в Штутгарте. И стоят они, насколько мне известно, очень немало, самая дешевая, на четыре октавы, по-моему, около восьмидесяти тысяч марок.
— Ну, с челестами вопрос закрыт. Из профкома в пять звонили, у них больше трех сотен заявок, причем просят даже десятиклассников на обучение принять! Правда, есть и хорошие новости: профком выделяет деньги на приобретение инструментов, только пока они сами не знают сколько получится…
— Так себе новость, у них лишних денег никогда нет.
— А не знают они потому, что по просьбам трудящихся — и это не форма речи, мне сказали, что у них уже шесть протоколов профсобраний цехов и отделов — они хотят сбор в профсоюзе устроить добровольный, чтобы нам с инструментами помочь. Ну и чтобы студия такие концерты чаще могла устраивать. Мне идея нравится, а зал для такого я через профсоюз всегда выделить смогу…
— А закупку инструментов же на Елену Александровну повесить хотят, ох, и не завидую я вам! — Валентина Арсеньевна повернулась ко мне. — Когда наш руководитель оркестра домры хорошие заказывал, он чуть не все лето на фабрике провел, иначе такие и не найти нигде…
— Обойдусь без фабрик. Кстати, для вас, Валентина Арсеньевна, я сегодня две скрипки уже сделала, довольно неплохих, по звуку как у Страдивари. Только я их лаком покрыть не успела, точнее, у меня пока лак закончился, но это вопрос решаемый…
Дверь снова распахнулась и в кабинет вошел высокий поджарый мужчина:
— Добрый вечер, я, надеюсь, не опоздал? А Елена Александровна где?
— Здесь я.
— А… это вы? Эльвира Андреевна…
— Я же уже вас говорила: мест нет!
— А вдруг…
— Борис Леонидович, ну что вы как маленький?
— Жаль. Елена Александровна, что вы хотели у меня узнать?
— Мне нужен новый Дворец, но не такой, как этот, а поменьше… я думаю, если взять от входной лестницы до кинозала половинку, а с другой стороны такую же зеркальную приставить, только без кинозала, то получится как раз то, что нужно. Ваш отдел такое построить может? А то для хоровой студии просто места нет, чтобы побольше учеников набрать.
— То есть если выстроить, то в студии новые места будут? Наш отдел построить может всё! Но вот где на это найти фонды…
— Фонды будут.
— Тогда выстроим, и довольно быстро, уже в следующему лету…
— Мне нужно до первого сентября.
— Ну у вас и запросы! До первого мы разве что фундамент поставим, а чтобы все здание — тут минимум спецстроймантаж нужен.
— А он построить успеет?
— Он — точно успеет, но его сюда направить…
— Спасибо, тогда второй вопрос: студии новые преподаватели потребуются, а селить их негде.
— Тут я точно не помощник, мы для предприятия дома хозспособом какие-то строим, но опять же фонды…
— Фонды будут. Но мне нужен не просто дом, а специальный дом, но я даже не знаю, у кого проект заказать.
— Ну, в этом я помочь могу, в меня ректор МАРХИ в приятелях.
— А дом вы до первого сентября построите?
— В принципе-то задача подъемная, но ведь и нашим сотрудникам…
— За моим домом пустырь, там и два жилых дома влезут. Если я вам фонды на два здания найду…
— Можете уже раздавать ключи от будущих квартир, фонды будут — будут и дома, до первого сентября уж точно… один вам сдадим, а второй, для себя, чуть, может и попозже…
— Отлично, я сейчас с фондами быстренько вопрос решу… –сняла трубку с желтого телефона, набрала знакомый номер:
— Добрый вечер, я снова по тому же вопросу. Вы мне обещали, что с фондами на строительство поможете…
— Гадина? Ну, раз обещал… но и ты три концерта обещала!
— Я свое слово сдержу.
— И я сдержу. У тебя все?
— Почти. Тут люди по срокам боятся не уложиться, так что мне нужен еще и этот, как его, спецстройонтаж. Это на Дворец музыкальных пионеров, без этого спецстроя ну никак не укладываемся.
— Ну ты и… Гадина, я его тебе точно не обещал. Но если ты нам гарантируешь первое место в Сопоте этим летом…
— Присылайте этот спецстрой в отдел капстроительства завода нашего, там народ будет в курсе.
— То есть гаранируешь?
— Противно, но… считайте, что место у вас в кармане. Правда, с одним условием…
— Тебе бы на базаре тухлой картошкой торговать. Какое условие?
— Я сама исполнителей выберу.
— И это всё?
— Всё.
— Ну, ты пообещала…
— И вы тоже.
— Завтра, где-то после обеда, представитель спецстроя на предприятие твое прибудет, по фондам пусть они уже там определятся, мы обеспечим. Фамилия у тебя… говорящая. Ладно, договорились, будем работать. А ты до первого мая мне финплан и финотчет принеси.
— Какой отчет? Он только к сентябрю…
— По сбору денег на инструменты. А, так тебе еще Николай Николаевич не звонил? Вот прямо сейчас ему и перезвони. Все, будь здорова!
Я положила трубку:
— Борис Леонидович, завтра к вам после обеда из спецстроя приедут, потребности в фондах вы с ними уже обговорите, все будет. Но вы уж без фанатизма пожалуйста, вам — один жилой дом только. А я… извините, мне еще позвонить срочно нужно…
Николай Николаевич мне как родной обрадовался:
— Гадина, тут Светлана Жильцова предлагает объявить сбор среди телезрителей добровольных взносов на инструменты твоему ансамблю, ты как к этому относишься? Мне Леонид Ильич уже про твою идею с дворцом пионеров изложил, так вот, если денег соберут больше, чем на инструменты потребуется, то можно остатки как раз на дворец пустить. Вот только как сбор организовать… если с почтой договариваться, чтобы они бесплатные переводы…
— Глупости все это, народ просто поленится на почту идти. Вы лучше напечатайте в Гознаке билеты безвыигрышной лотереи и их через Союзпечать и распространите.
— А почему безвыигрышной?
— Потому что вся выручка мне пойдет.
— А почему тогда лотереи?
— А это и будет лотерея: заранее ведь никому не известно будет, кому моя новая музыка понравится, а кому нет.
— Ну у тебя и фантазия! Хотя… на сколько билетов-то тогда печатать?
— Пока понятия не имею. Вот завтра после обеда… нет, послезавтра утром скажу. Или вечером, но именно что послезавтра.
— Ну, время пока терпит, твой концерт повторно по телевизору только через две недели пойдет. Зато уже по первому! Так что можешь не спешить, позвони в пятницу вечером или вообще в субботу. Но ты мне обязательно позвони, Гознак тоже не по мановению палочки волшебной все делает…
Во вторник, как я поняла, товарищи из этого «строя» на завод приехали и что-то там с отделом капстроительства обсуждали. А поняла я это потому, что вечером мне позвонил Борис Леонидович и с сильным сомнением в голосе сообщил:
— Елена Александровна, мы вопросы строительства в целом согласовали, но один момент остался не совсем понятным: по нашим предварительным прикидкам выстроить примерно то, что вы мне описали, обойдется в четыре с половиной миллиона рублей. А вот откуда на все это дело пойдет финансирование, спецстроевцам никто не сказал. Вы этот вопрос уточнить не можете? Просто стройку можно было бы уже через неделю начинать, но, сами понимаете, перед началом строительства требуется смету в верхах утвердить: это же не сортир деревенский, тут подо всё нужно бумажки подложить.
— А я вообще не знаю, как здесь это делается, но, думаю, вы мне расскажете. Мое мнение — нужно вам или спецстрою счет открыть в каком-то банке, я туда деньги переведу, и можно будет начинать.
— Хм… А откуда вы их переведете?
— Было бы куда переводить, а источник надеется. Вам не говорили… хотя неважно. У вас телефончик начальника этого спецстроя есть?
— Я, Елена Александровна… я тогда попробую узнать и вам после перезвоню, хорошо?
Ну да, наверняка этот «строй» секретный какой-нибудь, а я тут вся такая с паспортом Аргентины, наверное ко мне уже завтра приедут товарищи и спросят «а зачем вы интересуетесь». Хотя ведь не приедут, я у этих товарищей «консультантом» числюсь… Но вот как организуются в СССР стройки, я пока не выяснила.
В четверг утром Николаю Николаевичу позвонил Леонид Ильич:
— Коля, я насчет твоей затеи с добровольным сбором на инструменты музыкальные. Мне тут доложили, что постройка Дворца, который Гадина наша затеяла за свой счет, нужно будет чуть больше четырех с половиной миллионов, а возможно, и до пяти…
— Понял, побольше билетов напечатаем.
— Да я не о том: у нее денег на такое хватит, она только с пластинок, где музыка с ее новогоднего концерта, уже больше миллиона заработала, а уж сколько за то, что музыку эту по всем программам на радио крутят, сейчас и подсчитать не смогли. Так что, думаю, затею твою можно отменить, я о другом…
— Как отменить? На Гознаке уже и рисунок билета согласовали, вроде сегодня уже в печать отправить должны.
— Да говорю же: хватит ей на ее затеи денег!
— А мы тут с президиумом ВЦСПС еще вопрос обсудили и решили: не один у нас в стране детский хор и оркестр, и всем инструменты нужны.
— А… а я как раз об этом и сказать хотел, что нужно и о других детях подумать. Но раз вы уже все в ВЦСПС согласовали, валяйте. Только я еще хотел насчет именно хороших инструментов добавить: мне тут сообщили, что эта, как ее, челеста, на которой та октябренка играла — она вообще в СССР только у Гадины имеется! Неужели мы не можем их производство у себя наладить?
— А я-то откуда знаю?
— Ты не знаешь, но вот если ты через телевидение у народа спросишь, сколько людям челест этих нужно, да и вообще любых инструментов… пусть хоть письма тебе присылают с пожеланиями, ты над этим вопросом подумай, ладно?
— А чего тут думать-то? У нас есть Гадина, девчонка очень хитрая, ведь, как я понял, она не сдуру все свои вещицы оформляет как симфонии… Я у нее спрошу.
— Ну, успеха тебе в этом начинании, только когда она тебя побьет за дурацкие вопросы, ко мне жаловаться не приходи. А мне пока напиши, кто в профсоюзе про других детишек первым подумал, за такое надо бы человечка и наградить. И да, когда с Гадиной переговоришь, мне тоже звякни: уже интересно, что она еще придумать может…
Вечером в четверг мне Николай Николаевич сам позвонил:
— Гадина, мне уже неинтересно, сколько ты решила билетов этой безвыигрышной лотереи напечатать, без тебя все решили. Но я вот что у тебя спросить хочу: нам поручено узнать, какие инструменты народ больше всего иметь желает, а как опрос по телевизору организовать, мы пока не придумали. У тебя мысли по этому поводу есть?
— Николай Николаевич, вы всерьез ко мне за мыслями обращаетесь? Откуда у меня мысли-то возьмутся? Тем более про телевизор… а если мнение людей вас интересует, то людей сперва нужно поделить на тех, кому музыка интересна и на тех, кому на нее плевать.
— И как ты это проделать собираешься?
— Я — никак. Но, думаю, что билетики лотерейные купят только те, кому интересно, а если вы на обороте напечатаете табличку с перечнем инструментов, где покупатель просто галочку поставить сможет… хотя нет, билет-то он домой заберет… тогда на купоне, которым Союзпечать о продажах отчитываться будет…
— А говоришь, мыслей у тебя нет!
— Есть мысль, и я ее думаю: как все со стройкой дворца обустроить? Я же в советском строительстве ничего не понимаю.
— А в каком понимаешь?
— Да ни в каком!
— И не понимай дальше: этим уже специальные люди занимаются, без сопливых все сделают. Я тебе больше скажу: второго апреля стройку дворца уже и начнут. То есть до второго сметы все уже согласуют, проект утвердят, а через неделю и котлован под фундамент рыть начнут.
— Это девятого, значит? Николай Николаевич, нужно начало строительства такого отдельно отметить, хотя бы небольшим концертом. Вы мне телевизионную бригаду девятого часика в три на стройплощадку не пришлете? Только чтобы они обязательно магнитофон для записи с собой захватили.
— Опять концерт учинить собралась?
— Ну так это дело-то какое: специально для талантливых детей страна строит новый дворец! А так как дети у нас все поголовно талантливые…
— Ладно, чую, что меня все равно скоро с Гостелерадио турнут, так что хоть развлекусь напоследок… А ведь там и День космонавтики на подходе будет… Приедет бригада. Только и ты не подведи: нам хотя бы расходы на бензин и командировочные окупить нужно будет. Светочку присылать?
В пятницу я забежала на минутку в центральную сберкассу города, исключительно, чтобы полюбоваться на циферки на своем счету. Вообще-то у меня это получилось проделать лишь потому, что по пятницам у меня уроки заканчивались в двенадцать: по каким-то таинственным причинам (видимо, исключительно для удобства вкладчиков) эти кассы работали с девяти утра и до половины шестого вечера, а с часу до двух там был обеденный перерыв. Так что я туда успела до перерыва, а привычная уже очередь меня не касалась: меня здесь обслуживали вне всякой очереди. И вовсе не потому, что дочка заведующей в нашей школе училась: я «по закону» являлась «VIP-клиентом», как и любой другой простой советский гражданин… у которого на вкладе хранилось больше пятидесяти тысяч рублей — а у меня денежек на счету было несколько больше.
Я еще в конце зимы узнала (лично от Леонида Ильича), что он «попросил» Фурцеву мне все «авторские» перечислять без задержек, а министриха советской культуры это поручение восприняла как «категорический императив» — и денежка мне теперь на счет переводилась на самом деле каждый день. Вообще-то денежек мне платили — по сравнению с советскими музыкальными корифеями — довольно скудно, но все же на жизнь хватало. Потому что за каждое произведение, которое можно было назвать «симфоническим», мне платили всего по четыре копейки, максимум по пять — а «корифеи» и по шесть загребали. А за мои оркестровки классики мне даже меньше денежек давали, поскольку за «аранжировки» полагалось всего пятьдесят процентов от «базовой ставки» платить, но классика-то это классика, и тут без вариантов мне а карман капало уже по три копеечки. За каждое отдельное издание каждого отдельного произведения. На каждой отдельной пластинке…
Еще мне денежка капала за каждое исполнение этой музыки по радио или по телевизору, и тут уже суммы выглядели повнушительнее: за одно произведение в мой карман шло по тридцать три копейки. Так что только с новогоднего концерта, на котором детишки успели сыграть шестьдесят пьес, в мой карман от щедрот советского телевидения упало целых двадцать рублей. Падало двадцать рублей, от каждого показа концерта падало — а его по разным студиям страны за месяц успели показать только целиком около трехсот раз и «частями» раза в два больше (ну, судя по тому, сколько мне за это уже успели заплатить). Еще эту музыку довольно часто по радио крутили, но не целиком концерты, а только отдельные произведения, и в целом по стране ежедневно мне от радио рублей по тридцать доставалось. Но «живая музыка» даже рядом не стояла с «консервированной»: три-четыре копейки, и даже пять поначалу могли вызвать лишь насмешливую ухмылку, но это была плата за каждое произведение с каждой отдельной пластинки, а пластинки-то мои с подачи Леонида Ильича миллионами штамповались! А на каждой (если «гиганты» считать) произведений было по десятку, так что насмешливая улыбка как-то быстренько испарялась, а если учесть, что за январь моих пластинок (и только «гигантов», всякие миньоны и тем более «гибкие», которые оплачивались тоже «в половинном размере», я даже и не считала) успели отштамповать и продать чуть меньше четырех миллионов, и мимика морды лица мгновенно менялась на восторженно-уважительную.
За февраль мне денежек немного поменьше капнуло, но поменьше лишь самую малость, зато март обещал побить все предыдущие рекорды. Зря я пренебрежительно о миньонах раньше думала, ведь кроме выплат композиторам ровно столько же платили и «авторам текста» — а как раз в марте на миньоне у меня вышли два «произведения со словами»: на одной стороне звучала «Пой, друг» — то есть «Hey Jude» в записи непосредственно с концерта, а на другой — «Советский марш», и тоже именно концертное исполнение. Двадцать копеечек с миньона, а тираж был оговорен в три миллиона копий — и выручки только с одного диска должно было хватить, по моим прикидкам, на постройку обоих жилых домов, то есть для предприятия и для музыкальных преподавателей. Обычная-то хрущоба сейчас стоила около двухсот тысяч рубликов, а за небольшую дополнительную денежку можно было вообще хором понаставить! То есть я решила, что и от «гибких» пластинок на это же строительство выручку пустить, нефиг людям по хрущобам ютиться! Особенно нефиг ютиться талантливым работникам искусства… вроде меня, например.
Но чтобы денежек на хороший дом заработать и не остаться после завершения строительства с голым… афедроном, нужно было и дальше потрудиться, создать, так сказать, устойчивый имидж такой замечательной меня среди советского народа — а советский народ любит шоу. То есть народ еще сам этого осознать не успел, потому что раньше ничего подобного и не видел никогда в жизни — но я-то точно знала, что любит. А шоу — это штука все же не особо дешевая, к нему требуется тщательная и кропотливая подготовка. Вот только у меня времени на кропотливость не было — и я, вернувшись из сберкассы домой, снова позвонила — на Мосфильм. В декорационный цех — и за пять минут «все уладила». Правда, был шанс, что городские власти мою затею одобрят не очень, однако вряд ли они захотят ругаться с товарищем Месяцевым и уж тем более с товарищем Брежневым, так что на эту тему я даже заморачиваться не стала. А когда все с декораторами обговорила, позвонила и директору Мосфильма — просто чтобы поставить его в известность.
И поставила, хотя с ним пришлось уже минут двадцать препираться. Он решил, вероятно, что я тут работаю реинкарнацией господа бога и попросил, чтобы я ему устроила «гастроль» уже в Америку (в смысле, в США) — но удалось все же сговориться на Италии, причем и то не сразу, а ближе к концу года, и «при определенных условиях» — но желание мосфильмовца «посетить заграницу» заставило его на все мои условия согласиться: он посчитал, что условия эти ему выполнить будет просто. Наивный чукотский юноша! Но главное, декораторы уже в субботу приехали к нам в город и приступили к возведению «декорации» рядом с будущей стройкой. А выстроить им, причем меньше чем за неделю, предстояло что-то вроде будущего забора вокруг стройплощадки, просто забор я заказала довольно непростой.
Зато и недорогой: после подорожания стройматериалов, о котором объявили в начале года, кубометр строительной вагонки теперь стоил целых двадцать два рубля, а неструганная доска шла по семь рублей за куб. Ну да, на придуманный мною «забор» требовалось довольно много этих самых «кубов», но если простые граждане эти «кубы» могли лишь при большом везении приобрести, то мосфильмовцы о «достаче» палок даже не задумывались, брали с собственного склада столько, сколько требовалось.
А пока они все это строили, я (уже через Облкультторг) прикупила еще немного музыкальных инструментов, а затем снова провела «воспитательную работу» среди пятого «Б». Ребятишки, после того как сходили ко мне в гости, поведение свое сильно изменили: мало, что все «обычные» уроки они теперь всегда на отлично выучивали, так еще и физкультура у них стала чуть ли не главным предметом. Ну, это если музыку не считать — а с ними я теперь музыкой уже всерьез занялась. Потому что рассказал им о своей затее — и получила от них «полный одобрямс». А затея была простой:
— Я думаю, а, стало быть, так оно и есть на самом деле, начало постройки дворца для детей, желающих приобщиться к музыке, должно начаться с выдающегося концерта. Но снова собирать по всей школе желающих мне в этом деле помочь — дело скучное и неблагодарное, потому я считаю, что лучше моего пятого «Б» мне в этом деле никто не поможет, да и никто больше и не нужен будет, если вы все правильно сделаете.
— Что мы должны будем сделать?
— Да, собственно, немного: вы просто исполните несколько песен, дав таким образом начало народным гуляниям — а потом народ уже и сам все сделает. Но — прошу на это отдельное внимание обратить — сделает все именно народ, а вся слава вам достанется.
— Это как «вся слава нам», если там народ будет все делать?
— Это очень просто: поглядите по телевизору любой концерт, или просто пластинку любого оркестра возьмите: там объявлен из всего оркестра только дирижер. И в музыкальном ансамбле называют одного руководителя, а тут вы — все вы — будете по факту именно дирижировать всем этим народом…
— Но мы же не умеем! Мы же вообще безо всякого дирижера всегда играли!
— Прекрасно умеете, ведь дирижировать — это вовсе не руками размахивать, дирижировать — то есть руководить исполнителями — можно и иначе. Вспомните, как вы исполняли «Пой, друг»: три девочки просто стучали в барабаны, а восемьсот человек в зале хором пели, и пели именно то, что вы им указали, и пели так, как вы показали. Это как раз и будет примерно то, что я от вас жду.
— А зачем тогда все мы? Нужно-то только трое в барабаны стучать… ну и, пожалуй, пара человек на бас-гитаре…
— Поясняю: у меня для этого концерта уже запасено ударных установок двадцать штук, так что в барабаны у нас будут стучать почти все девочки. А мальчики будут на гитарах играть.
— А зачем так много-то?
— А затем: во дворце было всего восемьсот человек, а на концерт на площади соберется уж никак не меньше пяти тысяч народу, а, возможно, и больше десяти тысяч. И до каждого вам придется достучаться!
— Ну, достучаться мы точно сумеем, на двадцати-то барабанах!
— Вот и отлично, а теперь бегом с спортзал, репетировать будем.
— А какие инструменты брать?
— Никакие, будем пока выносливость и ловкость тренировать…
Вот хотела я всю неделю посвятить подготовке в очередному, причем совершенно внеплановому концерту — так фиг! Ладно, с бабулей Фиделией мы встретились, взаимно порадовались, она мне рассказала, как хорошо ее оркестр советская публика встречает. Честно говоря, оркестр у нее был все же не выдающийся, но вот музыка аргентинская народу действительно очень понравилась. По той же причине, что и «моя»: она была «совершенно новая». Ну и «заграничная», это тоже со счетов сбрасывать не следовало. А после обычных чисто «семейных» разговоров бабуля переключилась уже на разговоры «деловые», и вот они у меня почти неделю и заняли. То есть я после школы мчалась в Москву, с ней очередные вопросы проговаривала — а затем мы уже вместе с ней катались в разные места и объясняли разным советским товарищам «в чем они так неправы».
А «неправых» набралось… да почти все чиновники «от культуры» ими были. И я сильно порадовалась тому, что сразу после моего первого концерта Андрей Андреевич прислал мне сразу двух «юридических консультантов». То есть дядька-то точно мидовским был, а вот женщина почти наверняка под своим строгим жакетом носила мундир с очень немаленькими погонами. И я узнала, что мне просто повезло с тем, что я на «Мелодию» отправляла записи, которые сама делала: все, что записывалось в студиях «Мелодии», сразу же и навсегда становилось собственностью государства, а вот что я сама для себя записала, оставалось собственностью уже моей. И вот их уже бабуля на мое имя в разных заграницах регистрировала, так что Минкульт ими торговать уже не мог. Точнее, не мог без моего на то высочайшего дозволения — но я давно уже дурой не была и дозволения не давала: Минкульт буржуям «для прославления советского строя» лицензии почти бесплатно передавал и автору с такой деятельности ни копейки не доставалось, а бабуля… Она и слово-то такое — «копейка» — узнала, когда в СССР прилетела, а вот в прочих денежных знаках она ориентировалась крайне неплохо, и «грабить внучку, ставшую гордостью всей семьи» она никому бы не позволила. И уже не позволяла: за вышедшую во Франции пластинку-миньон с «L’amour Est Bleu» содрала с издателя по десять франков с диска и еще пятнадцать процентов с продаж они должны были отдать. Так что с нами везде ездила эта женщина (мне она представилась как «тоже Елена Александровна») и объясняла товарищам что-то насчет чужого каравая.
Она и во Всесоюзное управление по охране авторских прав со всеми моими нотами ездила, причем даже не удивляясь тому, сколько я успеваю нотной бумаги исписать… за день. Зато с регистрацией моих прав все было просто замечательно — а для чего все это нужно было конторе, я уже тоже знала и даже возражать против их затей не собиралась. Потому что их затеи было долгоиграющими, они могли сработать когда мне уже двадцать один стукнет, а до того мне еще дожить требовалось. То есть доживу, конечно, но не очень скоро — да и к тому времени смогу им и кое-что более интересное показать. Очень интересное: я же, наконец, свой «инструмент» вроде как окончательно освоила и даже отладила. И, кстати, как раз на предстоящем концерте кое-что уже и продемонстрировать товарищам собралась. Правда, поймут ли они, что именно я показываю? Хотя… дураков в конторе все же не держат, там только иногда предатели встречаются, но на таких мне и вовсе плевать. Пока плевать…
По счастью, все «присутственные места», в том числе и в Минкульте, закрывались не позднее шести, так что я даже успевала домой вернуться, чего-то в желудок закинуть и со своими пятиклассниками немного в школе позаниматься.
Бабуля очень довольная улетела обратно к себе в Байрес, захватив с полсотни моих записей, и у меня целых четыре дня осталось на тренировки с детишками. Правда, репетиция за все время была только одна, и на ней двадцать девчонок там самозабвенно лупили по барабанам, что кто-то из жителей соседних домов в школу милицию вызвал. Но парни просто посидели в зале, послушали, повосхищались — я их туда пустила, взяв предварительно с них клятву, что «они никому и ни за что», после завершения репетиции они меня домой на своей машине отвезли — и более никаких неприятностей не было. До самого воскресенья не было, но и то, что в воскресенье произошло, к неприятностям отнести точно было невозможно.
То есть невозможно, если не считать неприятностью то, что мне пришлось в субботу почти до трех ночи на «декорации» трудиться, да и с самого раннего утра — на самом деле с очень раннего, с шести часов — доделывать то, что вчера не успела. А потом — уже где-то с двенадцати — я снова ругалась с телевизионщиками, которые принялись свою аппаратуру расставлять на площади перед дворцом. Но это была уже «привычная ругань», без какого бы то ни было негатива: положено же им с Гадиной ругаться, пришлось обязанность святую исполнить.
То есть на самом деле повод для ругани все же нашелся: они уже «по привычке» захотели вместо микрофонов с камер (их они сразу три притащили) подключиться к моему пульту, а я им в меру своего таланта объясняла, что «так не получится», поскольку тогда зрители «не почувствуют настроения публики». Вероятно, несколько эмоционально объясняла: когда я в сердцах перешла в одном месте на испанский, стоящая неподалеку Светлана Жильцова аж покраснела. Но — мастерство не пропьешь, она сделал вид, что и не слышала ничего.
Ну и молодец, а без десяти три уже и репортаж с этого торжественного мероприятия начался. Опять, как она сказала, «по второй программе» — то есть не мне сказала, а в камеру: она именно «репортаж с места события» и вела. То есть на сцену (на те подмостки, которые после концерта должны были окончательно в забор превратиться) ей лезть и не требовалось, а так как до запуска музыки время еще оставалось, она очень ловко выуживала из собравшейся толпы людей, которые могли внятно ответить на ее вопросы — и вопросы свои задавала. Простые, вроде «а как вы –относитесь к строительству в вашем городе дворца для одаренных детишек», а случайно выбранные ей люди почти хором отвечали практически одно и то же: «у нас в городе все дети талантливые, так что относимся резко положительно».
Ну да, она же городскую газету не читала, а в ней именно в таком ключе предстоящая стройка и расписывалась. А так как людям нравится, когда их детей «руководство страны и даже сама Гадина считает талантливыми», то трудно было бы ожидать других ответов. То есть какая-то дама именно эту фразу и произнесла — и я в очередной раз восхитилась профессионализму Светланы Алексеевны: она не то что хохотом не разразилась, а даже улыбаться шире не стала…
Ну да, реклама — это великая вещь, особенно если реклама правильная и ненавязчивая. Две небольших заметки с интервалом в неделю в городской газете (она как раз еженедельной было) — и на площади уже собралось полгорода. День выдался небывало теплым и солнечным, народ в массе своей был одет в костюмы (мужская часть) или в плащи (женская), а дети вообще почти все в легких курточках пришли. И ветра почти уже не было, так что люди просто стояли и ждали начала представления. А раз люди собрались в ожидании «новой музыки»… то есть все же зрелища, насчет музыки в городе уже никто и не сомневался, то нужно было людям это зрелище дать. И начала его давать единственная не моя пятиклассница: Людочка, которая вышла на подмостки, взяла в руки гитару (электрическую), подошла к микрофону и произнесла простые слова:
— Мы сейчас начнем наш небольшой торжественный концерт, посвященный началу строительства нового Дворца для нашей прославленной хоровой студии. Но концерт будет не студии, им пока еще репетировать концерты просто негде, так что за них отдуваться будут «Барабаны Страдивари». А вот когда Дворец выстроят, то в студии этой сможет заниматься гораздо больше наших… ваших детей, наших друзей и соседей. И это будет прекрасно, ведь все дети талантливы. Им просто места пока нет талант свой проявить. Однако и нам на всех собравшихся проявлять талант будет трудновато… есть среди собравшихся пятиклассники, которые готовы нам немного помочь? Только пятиклассники, у нас сегодня именно концерт пятиклассников будет… так, все желающие подходите… вон за ту кулису. А пока они подходят, мы и начнем. Итак, вашему вниманию мы предлагаем песню про космонавтов, так как день космонавтики послезавтра вся страна отмечать будет. Но вот стать космонавтом очень трудно, не каждому это дано. Встречайте: Саша Дементьев! Песня прозвучит в том числе и на иностранном языке…
«Таких не берут в космонавты» произвела эффект разорвавшейся бомбы. А Людочка, как и было отрепетировано заранее, продолжила свой «конферанс»:
— Я гляжу, песня вам всем понравилась, так давайте ее все вместе споем. Каждый куплет будет начинать Саша, женщины подхватят «не тем ударился о воду, дурачок» потому что женщины у нас все заботливые, мужчины суровыми голосами пропоют о том, каких именно не берут в космонавты, а потом уже все вместе споем «Spaceman», что в переводе с английского и означает «космонавт». Сначала так споем, а потом, может, мужчины и женщины своими партиями поменяются — и мы посмотрим, как лучше получится. Ну что, готовы? Саша, не подведи…
Песню исполнили еще два раза, а затем, когда народ все же немного успокоился, детишки запустили «проходную» песню на космическую тему «Притяжение Земли». Спокойно исполнили, и довольно неплохо: тому же Лещенко до такого исполнения как до Пекина… в общем далеко. Затем детишки просто замечательно исполнили «Млечный путь» из неснятого еще «Большого космического путешествия» — а тем временем мимо меня прошло еще почти две сотни совершенно посторонних пятиклассников, сто восемьдесят семь человек (правда, пятерых я «отклонила» по известным мне причинам). То есть они в большинстве вид делали, что пятиклассники: там минимум троим хорошо если лет восемь исполнилось, но я особо и не придиралась: мне не классы требовались, а массы и класс! Который они сейчас всем покажут…
Я действительно свой «инструмент» освоила: теперь я могла «контакт» установить всего на час. То есть могла его где-то через час просто «выключать», и даже через полчаса так сделать могла. А мне нужно было почти двум сотням «случайных прохожих» продемонстрировать их собственный талант. Ну и родителям этих талантов показать их детей с «правильной» стороны. Так что пока «мои» пели песни, «чужие» просто встали вдоль «крыльев» поставленных в торце Дворцовой площади подмостков, и это выглядело, как будто все они просто на более удобные места перешли, чтобы на исполнителей вблизи смотреть. Однако у меня на «пришельцев» были совсем другие планы, так что когда Людочка положила гитару и села у рояля, а все девочки из моего класса просто встали и ушли за кулисы, они тоже за кулисами скрылись. И на сцене остались Людочка (за роялем), Таня Ефремова за ударной установкой, Сашка с бас-гитарой и еще два мальчишки с гитарами уже обычными (но все же электрическими). И Валя Тихонова со скрипкой (с альтом).
Лидочка сыграла вступительные такты, затем запела — и на площади стало очень тихо: все вслушивались в слова новой песни. А когда она допела куплет и Таня на ударной установке сыграла перебивку, занавесы, изображавшие кулисы просто упали и исчезли (киношники такие трюки очень хорошо умели проделывать) и припев начался под звуки уже двадцати ударных установок. А еще — двадцати электрогитар «для пятого класса» — я все, что мальчишки сделать успели, принесла), полного комплекта духовых, которые в кружке при Дворце имелись, почти всех инструментов, что у меня в оркестре были (кроме «итальянцев», конечно) и детишки во всю глотку грянули знакомый до слез (мне знакомый) припев.
Ну да, в таком исполнении «Трава у дома» до пяток пробирает, а когда перед завершением песни все музыканты одновременно «заткнулись», а девочки-барабанщицы под звук одних ударных установок снова припев пропели, даже у меня горло перехватило. И поэтому я не успела вмешаться — и Людочка, после многочисленных воплей из публики, с улыбкой заметила:
— Ну, только если вы все припев с нами петь будете. Но это уже в последний раз на сегодня, людям работать надо: Дворец сам себя не построит…
Скромный такой концерт получился, в полчаса уложился. Только, мне кажется, эти полчаса все, кто на площадь сегодня пришел, будут очень долго помнить. И зрители, и «невольные исполнители». Последние с радостным гомоном побежали к родителям, которые наблюдали (наверное, рты разинув от удивления) за их выступлением, «мои» аккуратно собирали инструменты вместе с пришедшими им на помощь милиционерами (я думаю, что сегодня вообще вся городская милиция здесь собралась, даже начальник горотдела — и тот, как я заметила, две тубы очень бережно нес обратно во Дворец).
А ко мне подошла Светлана Алексеевна:
— Елена Александровна, я уж не знаю, как вам удалось столько школьников подготовить, а ведь они и на самом деле выглядели, как будто на площадь случайно пришли…
— Никого я не готовила, Людочка сама всех пришедших на концерт пятиклашек пригласила. Вероятно, побоялась, что у нас в оркестре народу не хватит на то, чтобы звук на всю площадь раздать. А дети — я же вам говорила, что все дети талантливы?
— Да… и мне здесь тоже почти все именно это и говорили…
— Тогда… я сейчас минуточку посижу отдохну, в смысле, дождусь, когда придут те, кто мой пульт унесет на место, и с вами еще немного пообщаюсь…
Но я даже договорить не успела: ко не подбежала Эльвира Андреевна:
— Елена, вас там срочно к телефону!
— Скажите им, пусть попозже перезвонят. Вечером, домой…
— Там вас Леонид Ильич у телефона ждет…
Ну да, Брежневу же не скажешь «перезвоните попозже». То есть я бы сказала, но вот Эльвира Андреевна… а подводить ее не хочется, она же мне так сильно в подготовке этого концерта помогала, да и не только в этом. Так что встала, попросила ее «пока приглядеть за пультом» и бегом направилась в ее кабинет. Взяла трубку, а в ней — тишина. То есть совсем тишина, ни гудков, ни даже шорохов каких. Я пару раз проорала в нее «Алё», затем уже почти повесила — но в последнюю секунду все же услышала в ней голос и снова прижала трубку к уху:
— Гадина? Я тут посмотрел на то, что ты вытворяешь там у себя возле дворца, и поэтому хочу кое о чем тебя попросить. То есть сразу предупреждаю: мне выступление твоих детишек очень понравилось, особенно эта последняя песня, хотя и первая… но оно и понятно, тебе же пока восемнадцать, детство в… в общем, играли детишки отменно.
— Последняя песня исполнялась я даже не знаю кем, Людочка просто ребят из зрителей пригласила.
— Это мы потом обсудим… то есть я о другом. Я тут позвонил на «Мелодию», а они мне сказали, что эти песни на пластинках они до конца года выпустить не смогут.
— А мне-то что за горе?
— Да тьфу на тебя! Ты научишься старших хотя бы дослушать? Не смогут они потому, что каких-то лаковых дисков у них не осталось. Та хоть знаешь, что это такое?
— Знаю.
— Теперь и я знаю, а еще я теперь знаю, что в СССР их вообще не делают, а покупают в Америке. Их только две компании делают, американские как раз, тут у меня записано какие, где тут, а, вот: «Аудио» и «Транско». И в этом году они нам больше уже не продадут…
— Почему?
— Потому что Фурцева всю выделенную валюту… неважно, а все, что на год закуплено было, уже на другие твои пластинки истратили. Ты можешь у бабушки своей попросить нам хотя бы пару сотен таких дисков прислать? Ну хоть сотню, а мы ей потом деньги вернем, только не очень скоро. Ведь не на пропаганду коммунизма диски эти проклятые нужны, а на твою, черт бы тебя побрал, музыку!
— Ладно, сама куплю Они дорогие?
— Да, очень. Но твои песни про космонавтов, и про не космонавтов особенно, не издать до летних школьных каникул было бы политически близоруко… то есть было бы обидно их не издать.
— Я поняла, но ведь в любом случае они не дороже денег. Куда лаковые диски везти?
— В СССР.
— Это я уже поняла, а точнее?
— Ты их купи, а куда везти… тебе скажут. И — спасибо за концерт!
Я — снова бегом — вернулась на площадь, но застала там только сматывающих кабели телевизионщиков. Которые на мой вопрос ответили, что Светлана Алексеевна «минуты три как уехала». Ну не обидно ли? Я так готовилась, «инструмент» свой, можно сказать, затачивала — а «вонзить» его в нужную мне жертву снова не вышло. Впрочем, еще не вечер. То есть вечереет уже, однако первого мая будет еще один концерт, и вот тогда…
И в размышлениях о том, что будет тогда, я не спеша отправилась домой. Пешком. В сопровождении почти что роты милиционеров…
Дяденьки милиционеры шли вместе со мной не потому, что они меня охранять решили, а просто возвращаясь к себе в отделение. У меня дом так стоял, на перекрестке двух улиц, и в доме напротив, через улицу, булочная моя любимая располагалась, а через другую стоял тот самый «мебельный», где я посудой разжилась. А через перекресток наискосок размещалась горбольница, и, вероятно, именно поэтому меня в булочной за медсестру принимали, хотя я что-то сестер в белых штанах там не видела. Впрочем, в последнее время такие вроде там шастать уже начали… неважно. Так вот, во дворе этого дома с мебельным магазином — в глубине двора, как раз за тем пустырем, где я строительство жилых домов наметила — горотдел милиции и разместился, так что мне с милиционерами просто по пути было, точнее, им со мной по пути. А шли они хотя и со мной, но меня никто не дергал, с вопросами дурацкими не подходил: они все же люди были взрослые, смогли заметить, что я иду злая и вся из себя задумчивая. И злая я была из-за того, что Светлану Жильцову «упустила», а задумчивая…
Задумчивость моя объяснялась просто: до меня дошло, что вся советская пластиночная промышленность полностью завязана на две совершенно американских компании. Ну, в общем-то, и хрен бы с ним, эти самые лаковые диски все же не безумные миллионы стоят. Но если весь годовой запас на «Мелодии» на мои песни и пляски потратили, то значит, что я очень много кого обделила. Очень много тех же «корифеев» — а они народ мстительный. Я же не славу народную у них забрать успела, а вполне живые деньги…
На славу этим корифеям точно плевать было: я из разговоров с парнями с «Мелодии» уже знала, что больше половины пластинок с их творениями еще в магазинах списывают как «неликвид», но их это вообще не волновало, ведь «потиражные» им платили не за проданные диски, а за отштампованные. А если их творения с Нового года уже не штампуют, то сразу «ой бяда, бяда, огорчение, разоримся, по миру пойдём»: им-то на славу давно уже на… наплевать, а вот денежки вынь да положь. И никого не волнует, что слава большинства из них давно протухла и сильно воняет, и что половина готового винила в помойки прямиком уходит, а репертуарная комиссия… Хотя какая комиссия, до нее еще лет так… несколько пройдет, а пока пластинки издаются… довольно странно. Но — забавно.
Очень забавно: если отбросить пластинки со всякими официальными гимнами и речами товарища Ленина, а так же все детские (включая учебные, конечно), то все остальные делятся примерно поровну. И одну половину полностью определяет Минкульт, а вторую — разные общественные организации, а первым в списке таких организаций стоит комсомол. Да, комсомольские организации массово посылают на «Мелодию» свои запросы, и из этого вала предложений выбирают то, что в принципе печатать не стыдно. Но выбирают не по количеству запросов на конкретные вещи, а… скорее всего, тут руководствуются принципом «кого проще будет записать» на студиях. Студий в стране много, и выбирают большей частью именно студийные «ответственные товарищи», которым, откровенно говоря, вообще плевать, будет ли хоть кто-то эти записи потом покупать.
Но зато в этой части конкуренция идет исключительно «ради славы»: за «эстраду» авторы получают, смешно сказать, по пять копеек с произведения — только не за каждую копию, а за сотню копий. То есть при среднем тираже в десять-пятнадцать тысяч авторам едва на пачку сигарет хватит… в смысле, на блок сигарет. А вот за другую половину постоянно идут уже чисто финансовые драки, и тут все же Минкульт оборону держит: две трети общих тиражей составляет «классика». Но и треть — это лакомый кусок: все же полтора миллиона пластинок в месяц, до пяти, а может до десяти миллионов «треков» — суммы-то уже более чем приличные. Но — на всех. То есть были на всех, а теперь пришла какая-то Гадина и денежки все себе прибрала. И ведь самое-то смешное, что количество выпущенных пластинок можно было бы раза в два увеличить, мощностей тиражных заводов хватило бы — но увеличить производство нельзя, так как матриц не хватает. А матриц не хватает, потому что в стране нет лаковых дисков…
И вот пока я неторопливо (и в окружении толпы милиционеров) продвигалась к дому, у меня — благодаря моей феноменальной памяти — возникла мысль. Даже не так, у меня возникла МЫСЛЬ! Но я уже до дому дошла и решила, что эту мысль подумаю все же завтра: ведь вот так, «с чистого листа» буквально, пару сотен полных неумех подвигнуть на абсолютно синхронное исполнение не самой простой вещицы было очень непросто и я здорово при этом устала. Так что я просто поужинала чем бог послал (то есть бутербродом с маслом и кружкой чая) и, «включив безэмоциональность», пошла спать. Ну да, еще пяти не было — но я действительно очень устала, причем точно не физически…
Зато в понедельник утром я проснулась как огурчик и за день успела уже три скрипки сделать! То есть, конечно, все же не сделать, а пересобрать из почти готовых деталей, которые у меня получались, когда я «лакированные дрова» дефрагментировала — но зато теперь я почти выполнила обещание, данное мною Валентине Арсеньевне. То есть по скрипкам и по альтам уже почти выполнила, но мне еще было бы хорошо и пару-тройку виолончелей сделать. Пока в студии виолончелистов не готовили, но ведь это только пока: Светлана-то Алексеевна в город не концерт посмотреть приезжала, а работать — и она, видимо, успела до начала концерта и с Валентиной Арсеньевной поговорить, и в программе «Телевизионные новости» в коротком — буквально минутном — репортаже она сообщила, что «в хоровой студии после завершения строительства нового Дворца музыки будут так же преподавать игру на виолончели, гобое и других музыкальных инструментах». Так что придется и виолончели оттиражировать — а вот гобои, видимо, нужно будет тупо купить: мне что-то подсказывало, что делать духовые инструменты я все же не умею…
Во вторник у меня были уроки, затем я со своими пятиклассниками еще раз обсудила, что мы будем людям показывать на первомайском концерте (насчет него я с Николаем Николаевичем уже договорилась, что по телевизору его покажут в записи, а играть мы будем в течение трех дней у нас во Дворце, чтобы детей не дергать — и пятиклассники мои все согласились в мероприятии поучаствовать), и вечером со спокойной душой отправилась домой. И в шесть, как обычно, включила телевизор: сейчас я в СССР испытывала острый «информационный голод», так что новости старалась не пропускать. К тому же праздник (хотя и вполне рабочий день), и я надеялась, что и кино какое-нибудь посмотрю.
Вообще-то мне телевизор каждый день преподносил маленькие сюрпризы: я никаких газет не выписывала и поэтому программу передач посмотреть мне было просто негде. И сегодня для меня таким сюрпризом стало объявления в начале «Новостей»:
— Напоминаем телезрителям, что сегодня в программе будут небольшие изменения: как и было объявлено, в половине седьмого будет трансляция праздничного концерта из Кремлевского Дворца Съездов, а в двадцать часов по многочисленным просьбам телезрителей мы целиком покажем репортаж с концерта, посвященного Дню космонавтики, который в воскресенье дал известный детский ансамбль «Барабаны Страдивари». А ранее объявленный фильм «Планета бурь» начнется в двадцать часов тридцать минут…
Интересно-интересно, что же там про нас наснимать-то успели? И сразу на полчаса: они там что, вообще все без монтажа показывать собрались? Так что я устроилась поудобнее и вперилась в экран. Телевизор у меня был, по нынешним меркам, вообще шикарный: я прикупила (точнее, у бабули заказала) немецкий «Сенатор». Вообще-то так себе телевизор (по моим меркам), но в Европе он пока был лучшим из цветных и таковым еще лет десять останется. А микросхему для переключения систем с ПАЛ на СЕКАМ я заранее себе спаяла, и она даже не всю тумбочку, на которой телевизор у меня стоял, заняла…
Ну что, концерт из КДС я поглядела: да, когда народ неграмотен и слаще морковки ничего не ел, то концерт получился даже неплохой. То есть если на экран не смотреть в каменные суровые морды исполнителей, даже можно сказать, что хороший. Настолько хороший, что я за время, пока его смотрела, успела и мясо себе поджарить, и картошечку сварить. И даже салатик спроворить, правда все проворство заключалось в открытии консервной банки венгерского производства, а потом в месиво под названием «Балатонский салат» еще и зеленого лучку накрошить (лук я в кухне на подоконнике из магазинных луковиц вырастила). Хотя вру: рыбную консерву я тоже на кухне нашла, так что сварила рис, вывалила в него «Горбушу в собственном соку», добавила полбанки майонеза и даже ложкой все перемешала, не прекращая внимать великому советскому искусству: все же у «Сенатора» динамики очень хорошие, звук по всей квартире слышно неплохо было. А когда это издевательство над советским народом закончилось, я уже сидела на кровати и вкушала чудный ужин, параллельно очень внимательно смотря прошедший концерт «со стороны».
И особых огрехов я не увидела: все же видеорежиссер нам попался профессиональный, камеры он переключал всегда к месту (магнитофон-то там всего один был, так что от режиссера, чтобы картинка получалась правильной, немалое чутье требовалось) — и я от просмотра получила… чувство глубокого удовлетворения. И да, кое-что там все же перемонтировали: «Кого не берут в космонавты» только два раза в репортаже было спето (первое «хоровое» исполнение телевизионщики вырезали — и правильно сделали, там народ еще «не втянулся»), вставки сделали из интервью, которые Светлана Жильцова у зрителей брала, причем очень к месту их воткнули. И, что мне особенно понравилось, они очень хорошо показали переход от первого куплета «Травы» к припеву: сначала средним планов операторы «взяли» сидящую за ударной установкой Таню, и в «наезде» у телевизионщиков как раз «рухнул занавес» и тут же камера в «отъезде» показала всех девчонок-барабанщиц. Я-то этого не видела раньше, так как сидела, в пульт уткнувшись — а получилось просто шикарно, и мне лишь одно осталось непонятным: то ли деятелям телевизионных искусств так повезло, то ли у этого режиссера на самом деле чутье звериное…
Впрочем, это вообще неважно: шоу получилось. Настоящее шоу, а не унылый концерт. Но как телевизионщики ни крутились, из получасового представления, если из него «лишних» семь минут вырезать, никак репортаж на тридцать минут не сделать. И они поступили проще: когда собственно репортаж закончился, камеру переключили на студию, в которой сидела Светлана Алексеевна и еще один хорошо мне знакомый (по фотографиям и фильмам) товарищ. И Жильцова сразу задала ему вопрос:
— Юрий Алексеевич, вы уже во второй раз этот концерт сейчас посмотрели. Он вам понравился?
— Очень! И песни эти новые просто замечательные. Но на концерте не сказали, кто их авторы, а вы это знаете? У меня создалось впечатление, что они сами в космосе побывали…
— В космосе — не в космосе, а летать она точно умеет. Все эти песни создала одна Гадина.
— Кто⁈ — Сказать, что Гагарин изумился, услышав такое от Жильцовой, причем явно «в прямом эфире», было бы скучной банальностью. Но да, Светлана Алексеевна была тележурналисткой от бога, и она, вероятно, специально Юрия Алексеевича к этому вопросу подвела. Просто вынудила его это спросить — и тут же ответила, все с той же своей незабываемой легкой улыбкой:
— Основательница и руководительница ансамбля «Барабаны Страдивари», учительница музыки в школе и широко известная, правда сейчас еще в основном за границей, наша советская композитор и поэт-песенник Елена Мария Аделита… — она все это произнесла на одном дыхании и не разу не запнулась — … Рейна Тереса Фортунета София Александровна Гадина. Александровна — это отчество, Гадина — фамилия. А остальное — имя.
— Ой… А вы сказали, что она еще и летать умеет? Это как?
Я напряглась, но время репортажа подошло к концу и Светлана просто отделалась какой-то банальностью и закончила передачу. Ну и хорошо… кино я смотреть не стала, мне оно еще в прошлой жизни показалось… слишком уж неестественным. А время было уже позднее, и на работу рано вставать — так что я, быстренько доев то, что уже надкусила и запихав оставшееся в холодильник, отправилась в царство этого, как его, Морфея — как подсказала мне коварная чучелка. И приснился мне сон…
И именно в этот момент в комнату отдыха дежурной смены операторов ворвался инженер из реммастерской телецентра:
— Какая {собака женского пола без твердых моральных устоев} в «Кадр» лазила, я вас спрашиваю⁈
А спустя три минуты инженер «мобильного телецентра», стоя перед открытой панелью видеомагнитофона, тихо пробормотал сквозь зубы:
— Ну, Гадина… ну погоди!
В среду ничего интересного не случилось, а в четверг я с Иваном Петровичем скаталась в «источник скрипичного лака». Его, оказывается, небольшая артель производила, при церковной мастерской: этим лаком там оклады икон красили. Я, конечно, тут же поинтересовалась насчет возможностей крупнотоннажного (или хотя бы крупнокилограммного) его производства, однако седобородый старичок, который этой артелью там заведовал, меня почти сразу и обломал:
— Вы, девушка, не о том спрашиваете, а спрашивать нужно, сможем ли мы здесь в следующем году хоть одну четверть лака сделать. Он, конечно, на основе масла конопляного, но без масла кипрея такой, какой вам нужен, не получится — а у нас мастер, который из кипрея масло выжимал, преставился этой зимой.
— А кроме него что, никто выжать масло не может?
— А вы кипрей-то видели? Семена его малые?
— Зайдем тогда с другой стороны: а кто-то хоть видел, как он это масло выжимает?
— Да ничего вроде хитрого и нет: он, когда кипрей в пух выйдет, этот пух собирал, пылесосом каким-то, трофейным вроде, потом пух сжигал, а вот после…
— Понятно. Давайте вы вот что попробуйте: семена после сжигания пуха вы в ступке какой растолките или просто в кофемолке, а затем проведите бензиновую экстрактацию. Бензин потом испарится — и у вас останется чистое кипрейное масло!
— А вы тоже химик?
— Как это «тоже»?
— Ну я, например, когда-то докторскую по химии защитить успел. Как думаете, тут чистый октан потребуется или будет достаточно простой пентан-октановой фракции?
— Понятия не имею… я просто где-то слышала, что так масло выделяют оттуда, где выжать его трудно.
— Но все равно вам спасибо, я о таком и не подумал. Семян у нас где-то с ведро есть… я попробую, и если получится, как вы говорите, то с меня вам в подарок три литра лака. Вот только где бы октан чистый взять…
— Вы — химик, поэтому просто потом позвоните по этому телефону, вечером, мне скажите сколько вам его нужно будет, и я попрошу, чтобы вам его доставили…
Домой мы возвращались очень довольными: Иван Петрович договорился с церковниками, что те ему откуда-то как раз хурму выдержанную привезут, причем сразу четыре не самых маленьких бревнышка, а я сжимала в потных ладошках поллитру с «церковным лаком»: теперь можно и за виолончели браться.
И это ощущение радости меня и в пятницу не оставляло, так что когда где-то в половине третьего в зал, где я со своими пятиклассниками уже именно репетировала, зашли «тоже Елена Александровна» в сопровождении какого-то молодого человека в штатском, я просто махнула им рукой, шепотом сообщив:
— У меня еще полчаса репетиции, посидите здесь пока, — и продолжила занятие. Прерывать его мне очень не хотелось, тем более, что рядом со мной сидела и «старшая закройщица» из швейного цеха Мосфильма, с которой мы параллельно обсуждали будущие наряды:
— Тут, Елена Александровна, вы, наверное, правы: с кружавчиками на панталонах будет смотреться гораздо веселее. А вот юбки, какие вы хотите… я пока не придумала, как их сделать. Но обязательно придумаю и, скорее уже в понедельник, вам и привезу. А насчет панталон… вы же нам этой лайкры столько прислали, зачем тогда в панталонах из лайкры только вставки сделать хотите? Проще целиком из нее шить, материи с запасом хватит, да и девочкам будет удобнее.
— Спасибо вам, Тамара Григорьевна, но лайкра воздух плохо пропускает, а при такой нагрузке они быстро вспотеют.
— А я не пойму: что же вы так девочек-то тираните? Зачем они со скрипками так скачут? Они же музыканты, им надо сидеть и спокойно играть…
— На концерте увидите зачем. Так, Наташа! Ты же скрипачка, можно сказать, фея невесомая и бестелесная, а плюхаешься, как поскользнувшаяся на льду бегемотиха! Еще раз объясняю: выполняешь гран па жет девелоп и… нет, не падаешь, тут надо все же ногами слегка так притормозить и они все же по очереди земли касаются. Да, незаметно, но… Смотри, показываю еще раз как надо, — я встала, вышла на сцену, прыгнула как надо. — Увидела, как я себя аккуратно в шпагате на пол опустила? Ну и отлично, а теперь, девочки, все вместе… Саш, метроном запускай!
Спустя полчаса, когда репетиция закончилась и дети побежали переодеваться, тоже Елена Александровна подошла ко мне и сказала:
— Тут с вами товарищ поговорить хочет, наедине. Где бы это было удобнее сделать?
— Ну, в школе наедине можно только в туалете запереться, да и то ненадолго, народ тут же в дверь ломиться начнет. В армии-то одно очко на десять-двенадцать человек, а у нас учителей больше тридцати… Можем во Дворец пойти или, что проще, ко мне домой.
— Наверное, к вам домой, во дворце, как я помню, вам тоже проходу не дают.
Я подождала, пока переодевшиеся дети на свалят скрипки в стоящий в углу сцены ящик (это были «дрова», сегодня их пятиклашки мои в качестве «реквизита» взяли) — и через пятналцать минут уже усаживала гостей на кухне.
— Итак, о чем говорить будем?
— Инженеры со студии телевидения сообщили, что вы внесли некоторые изменения в схему видеомагнитофона. И нам хотелось бы выяснить, это вы сделали или…
— Я сделала, я.
— А что вы там поменяли и зачем? — у парня аж глаза загорелись.
— Видите ли, товарищ майор…
— Капитан, товарищ майор — он в электронике слабо разбирается, и поэтому послали меня, — парень даже не удивился, что я его «вычислила».
— А вы, стало быть, разбираетесь.
— Да, и я закончил…
— Да неважно, я наоборот рада, что наконец со специалистом могу об этом поговорить…
Видак телевизионщикам я действительно немного доработала. У них была одна «передвижная» телевизионная студия с видеомагнитофоном «Кадр», и эту студию гоняли туда, куда нельзя было отправить группу с телевидения, у который связь по радиоканалу имелась. На космодром тот же, или просто в «закрытые» города. И они как раз для записи новогоднего концерта к ним с этой железякой и завалились, и даже через разгрузочную эстакаду, через которую гастролирующие театры во Дворец свои декорации затаскивали, и аппаратуру выгрузили. Включая и магнитофон этот — и пока они все свое барахло устанавливали, я поругалась с инженерами, всю телетехнику обслуживающими. По делу поругалась: у них телекамеры с видаком соединялись ШРовскеими разъемами, причем и видео, и аудиосигналы шли от камер по одному кабелю, и поступали они в магнитофон через один, причем восьмиконтактный разъем, в котором только пять проводов были задействованы. Понятно, помех там было просто море, да и микрофоны на камерах было полным… отстоем, поэтому, после произнесения всех приличествующих случаю слов, я договорилась, что поставлю на видак парочку дополнительных разъемов, через которые звук пойдет уже с моего пульта. Не сразу договорилась, а только после того, как я парню показала изготовленные мною миксеры с АРУ (в СССР из принято было микшерами называть, но я старую привычку побороть не смогла и просто сослалась на свое «испаноязычное воспитание»), и даже ему схему просто «по памяти» нарисовала. И когда он убедился, что «я могу», согласился на «мелкие доработки» — тем более, что я даже переключатели аудиоканалов сделала электронными, так что на задней панели появилась лишь дополнительная пластина с двумя дырочками, двумя кнопками и двумя лампочками. И все остались довольны…
Вот только когда я полезла перепаивать провода аудиовхода, я пришла в тихий ужас. Да, этот «Кадр» на самом деле был шедевром дендрофекального машиностроения: разработчики за год, имея лишь самые общие представления о функционировании таких систем, сделали вполне работающий агрегат. Но сделали его «из того, что было» — и аудиоканал был транзисторным, а видео — целиком ламповым. Причем разработчики даже учли в схеме невероятный разброс параметров поставляемых комплектующих и выжали из схем максимум возможного. Но у меня-то дома стоял огромный сундук со вполне приличными деталями, а качественные схемы в голове просто «пропечатались», когда я задумалась о том, как из этого… в общем, из этого можно сделать что-то приличное. И сделала, потратив на работу остаток субботы и все воскресенье. Потом с чувством выполненного долга все наружные панельки поставила на место, ненужные теперь детали не выкинула, а сгребла их в «долгий ящик» (мало ли что вдруг понадобится). И напрочь обо всем этом тут же и забыла.
А, как мне рассказал товарищ капитан, после этого никто в магнитофон и не лазил, он же прекрасно работал и все были довольны. Но была у «Кадра» одна неприятная особенность: низкая совместимость с другими такими же дендрофекальными изделиями, и для преодоления этого недостатка разработчики придумали просто гениальное решение: блок головок просто снимался и переставлялся на другой магнитофон, например, студийный, с которого уже трансляция велась. И все было просто прекрасно — но в День Космонавтики какие-то крепления как раз на «мобильном» агрегате не вынесли подобных издевательств и соединительный кабель блока головок просто провалился внутри агрегата. Из-за чего инженер из студийной обслуги привычным движением открыл заднюю панель устройства — и не увидел внутри ничего из того, что он там увидеть ожидал: вместо кучи закованных в литой чугун блоков внутри стояли шесть довольно небольших плат, уставленных явно вражескими транзисторами и прочими деталюшками…
Все это я капитану и рассказала, после чего тот ненадолго задумался и спросил:
— А кто вам все эти схемы разработал? Тут же не просто нужно было функционал разработать, но и совместить электронную схему с незнакомой, как я понимаю, вам ранее механикой?
— А я и не совмещала, просто посмотрела, что должна прежняя схема выдавать и сделала все интерфейсы точно такими же по токам и напряжениям. Только теперь сигнал куда как лучше идет, теперь качество картинки определяется исключительно качеством используемой пленки.
— Вы что, все это разработали и сделали за полтора дня⁈
— Да чего там разрабатывать-то, все кристально ясно и так. Вот идет сигнал, его нужно вот так изменить, а у нас в наличии есть вот такие детальки… Надо просто все эти детальки только вместе собрать.
— В это просто поверить невозможно, ведь тут столько сложных взаимосвязей… человек такого сделать просто не в состоянии!
— А вас не удивляет, что я ложкой в рот попадаю? А ведь при этом организм одновременно управляет двумя десятками разных мышц, проводит динамический анализ множества параметров. Если человеку ложку поменять, то он и с новой ложкой ее мимо рта не пронесет. Потому что он когда-то в детстве это довольно сложное искусство освоил — и теперь ему уже об этом даже задумываться не нужно. А я в детстве освоила электронику… лудить уже года в три умела неплохо.
— Ну хорошо, а где вы это сделали? Я имею в виду, где схемы спаяли.
— Где? Идемте, покажу, — я открыла дверь в «большую» комнату, где стоял мой из досок сколоченный верстак. И где три здоровенных стеллажа были заставлены коробочками с радиодетальками. — Я тут постоянно то усилители для концертов паяю, то еще что-то. Медитативное, знаете ли, занятие, очень нервы успокаивает…
— Невероятно… вы что, почти любое электронное устройства так сделать можете?
— Было бы из чего. Мне бабуля, вон, с полтонны транзисторов прислала, сопротивления с конденсаторами я отечественные предпочитаю… пока есть из чего паять, я паяю — только все же дома это делать не очень удобно, что-то посложнее двенадцатиканального эквалайзера я тут сделать и не возьмусь. Просто места у меня тут для этого нет…
— А этот, двенадцатиканальный вы можете?
— Евгений Павлович, она — сможет. Гадина каждый день мне для регистрации в ВУОАПе от трех до пяти музыкальных произведений передает, причем таких, которые вообще никто не слышал, даже она сама: она все в уме проделывает. А, судя по аппаратуре, с которой ее «Барабаны» выступают, точно так же и с электронными поделками она справляется. В уме…
— То есть будет просто попросить у вас схемы нарисовать, и они сразу же после передачи на серийный завод заработают?
— А вот в этом я совсем не уверена, — снова ему ответила «тоже Елена Александровна». — Мне тут одна вещь, музыкальная, приглянулась, я же немного сама музыке училась… в общем, попросила ее в Гнесинке попробовать, но там товарищи были единодушны: исполнить такое человеку не под силу!
— Хм… а зачем тогда…
— А через три дня у нее в школе четыре девочки и три мальчика, все из третьего класса, эту вещицу на уроке сыграли, причем с листа сыграли. Как такое возможно, я тоже понять не в состоянии, но я это уже знаю и понять даже не пытаюсь, принимаю действительность такой, какова она есть.
— Понятно… то есть непонятно. А вам, Елена Александровна, для того, чтобы вы смогли какие-то особые приборы изготовить, что потребуется?
— Ну, если вы мне устроите допуск в приборное производство предприятия нашего…
— А видеомагнитофон тоже только вы так переделать можете?
— Теперь, после того, как я схему довела, ее любой радиолюбитель-шестиклассник воспроизвести сможет. Все трудности — и место, и детальки разные — нужны только как раз в процессе доводки схемы. А вам что так срочно разработать-то нужно? Скажите, я попробую вам помочь…
— Да нет, ничего, это… сами знаете, при любой непонятке сначала формальный опрос проводится. Ну я его и провел… извините за беспокойство.
— Да никакого беспокойства! Наоборот, приятно поговорить со знающим человеком…
Больше меня по этому поводу никто не трогал, разве что позвонил Николай Николаевич и поинтересовался, не помогу ли я родному телевидению нужными для доработки всех видаков детальками буржуйскими разжиться. Оказывается, что три наименования были в каких-то списках «изделий, запрещенных к поставке в СССР». Я пообещала «попробовать» — и вернулась к подготовке первомайского концерта. Времени на это было еще дофига, но и затягивать мне не хотелось, так что с пятиклашками мы слегка так напряглись…
И в понедельник двадцать пятого апреля все приступили к записи концерта…
Двадцать пятого во Дворце мы начали запись концерта к первому мая, а еще двадцать третьего я смоталась на ВСГ, только не на саму всесоюзную студию грамзаписи, а в пристройку, где делались все матрицы для всех пластинок, выпускаемых в СССР. В общем, я там и раньше бывала, но «так низко еще не опускалась» — то есть на добиралась до производства, где лаковые диски нарезались, а сейчас именно туда и отправилась. И меня, наверное, и в этот раз бы в «святая святых» не пустили — ну, если бы я на электричке приехала в Москву или вообще на своей «Победе». Но я же не полная дура и приехала туда на шестисотом мерседесе, так что спустя уже пятнадцать минут мне экскурсию по этой мастерской проводил лично Борис Давидович Владимирский, являющийся замдиректора «Мелодии».
Ну что могу сказать, на производстве все было как у классика сказано: бедненько, но чистенько. То есть бедненько не потому что «все плохо», а потому что на работу тех же рекордеров денег не хватает и во время моего «высочайшего визита» два из имевшихся там четырех стояли в ожидании запчастей. А запчасти не спеша ехали аж из Дании: рекордеры для высококачественных (то есть именно долгоиграющих и виниловых) пластинок тут стояли датские, производства компании «Ortofon», и в них вообще все было датское, включая очень непростые резцы. Резец, конечно, о лак как-то не очень быстро тупится — он же вообще алмазный был, и теоретически его может на многие годы хватить, но на практике и они довольно часто из строя выходили: головку-то рекордера каждый раз перед новым диском чистили специальными щеточками от стружки, оставшейся от предыдущего диска, но щеточки были как раз не вечными — и тоже очень недешевыми: например, та, которой нужно было чистить стружкоотводящий канал, если там стружку заклинивало, одна стоила около тысячи крон, или почти сто восемьдесят долларов, а полностью изнашивалась она где-то за десяток прочисток. И люди чистили каналы обычными проволочинками — когда успешно, а когда и не очень. Самое для меня странное заключалось в том, что проволочинки для прочистки специалисты, эти установки обслуживающие, брали как раз из прилагаемого комплекта «расходных материалов». Но этими проволочинками резец нужно было чистить на специальном ручном станочке (который тут же, рядом с рекордерами и стоял), и переставить головку с рекордера на станочек можно было вообще за минуту. Вот только поставить его потом обратно, с микронной точностью регулируя положение резца, было очень непросто, на рекордере для его установки вообще микроскоп был установлен — и операция на самом деле могла часы занять. Ну а если в плане стоит обработка двух лаковых дисков за сорок пять минут, на такое идти было страшновато — и головки чистили прямо ни рекордере. И не всегда успешно, порой алмазный наконечник от резца просто отваливался — но это недовольство у начальства не вызывало: если рекордер «вышел из строя», то «по уважительной причине» просто корректировали план, а новый резец стоил даже меньше, чем щеточка для его прочистки — но почему-то ни щеток, ни резцов впрок никто не закупал…
Но я-то сюда приехала не для того, чтобы «поужасаться ужасным ужасам ужасающего тоталитаризма», и все, что хотела узнать, узнала. И даже успела заехать в МИД, там быстренько написала бабуле очередное «жалистное» письмо с просьбой прикупить при случае мне рекордер датский, только не такой, какие в «Мелодии» стояли, а другой, получше: эти дорожки резали до частот в районе четырнадцати килогерц, а у датчан уже были и такие, которые двадцать обеспечивали. Правда цена на машинки с рабочими частотами была связана «логарифмической» зависимостью — ну так и я не голодранка какая, мне для меня моих денег точно не жалко.
И все это я субботу проделала, а в понедельник мы начали записывать для концерта номера, причем писали мы все это в пустом концертном зале, куда я свой пульт поставила: мне отсюда было проще детишками руководить. Из «гостей» в зале только Тамара Григорьевна присутствовала: во-первых, я ей обещала, а во-вторых, если что-то с костюмами детишек случится, то она все на лету и исправит. А чтобы и запись получилась, я перед пультом поставила сразу четыре телемонитора, на которые выводились картинки с режиссерского пульта «мобильной студии»: парень, конечно, талант в своем деле — но я-то лучше знала, что детишки выделывать будут и потому мы договорились, что я и ему буду заранее говорить, куда какую камеру направлять и когда с одной на другую переключаться. В принципе, детишек на сцене было немного, так что я теоретически могла и его просто к себе «подключить» — но целовать в лобик посторонних (причем женатых — я это заранее выяснила) мужиков в мои планы не входило. Да и вообще это было бы неспортивно, а так никто и не задумается, с чего бы он так ловко картинку переключает: ему же Гадина через микрофон все заранее сообщает…
Для начала концерта я подготовила довольно непростую для исполнения вещь, но с детишками мы ее уже частично отрепетировали, то есть я уже знала, кто из них когда может «сдохнуть», поэтому на первую вещь я солисткой выбрала Машку. Красавицу и спортсменку — ту, которая за подтягивание у Натальи Николаевны не так давно трояк схлопотала. Но трояк был именно «по здоровью» и частично «в назидание»: Машка же действительно спортом увлекалась, в школьную волейбольную секцию ходила заниматься, наша сборная пятых классов благодаря ей на городских соревнованиях второе место среди этих пятых классов заняла, даже невзирая на то, что физрук из седьмой школы в команду половину шестиклассников включил. А тогда девочка на самом деле решила, что небольшой ушиб руки — хороший повод посачковать немного… но мы этот эпизод уже прошли и забыли. А сейчас Машка, выглядящая как юная античная богиня, которая одна из целого класса все произведение десятиминутное отыграет, не померев на полдороге, должна была показать всем кузькину мать, и чтобы показ этот состоялся, я всем снова напомнила:
— Еще раз повторяю: сегодня, да и вообще до конца всех записей, основная ваша задача состоит вовсе не в том, чтобы как-то сыграть все, что мы наметили: я и так знаю, что вы сыграете на отлично. Но теперь задача усложнилась: вы должны не просто качественно сыграть, а вообще показать всей стране, что нынешние граждане, считающие себя артистами, по сравнению с вами — не что иное, как унылое… убожество. Надеюсь, больше мне это повторять не придется — но, прошу заметить, вы не будете имитировать игру взрослых людей, считающих себя музыкантами, вы будете в музыку именно играть, как дети играют во что угодно: не для показухи, а для собственной радости и удовольствия.
— А макнуть взрослых мордой, куда вы обычно хотите макать, можно? — поинтересовался Сашка Дементьев.
— Даже нужно. А чтобы макание было особенно внезапным и потому неотвратимым, вы должны сделать что?
— Прикинуться детьми! — хором ответили мои пятиклашки.
— Отлично, что мы так хорошо понимаем друг друга. И прикидываться у нас первой начнет Маша. Студия, камеры готовы, я вижу, а магнитофон? Маша, давай! Перед тобой полный зал публики… готова?
— Да!
— Вторую камеру на Машу крупным планом, третью на сцену средним… Поехали!
— В этот праздничный день над оркестр хочет для вас сыграть что-то из классики. И мы выбрали для начала вещицу довольно легкую, веселую местами. Это из оперы… нет, из оперетты, оперетты же веселые. Только я не понимаю почему их веселыми считают: там у дядьки с женой проблемы серьезные, он ее спасать бросился, а условия вокруг буквально адские… но, думаю, я не понимаю потомку что еще маленькая, а вам, надеюсь, вещь понравится. Тем более, что мы не всю оперетту играть будем, а только увертюру…
— Вторая камера, держать Машку, портретно, первая и четвертая общим планом сцену, третья медленно, за восемь секунд на Машку в портрет… она сейчас будет переходить с места на место, вторую и третью переключать чтобы она всегда была к камерам в анфас…
Ну что, Маша показала дядям и тетям, считающих себя музыкантами, их место в пищевой цепочке: увертюра к «Орфею в аду» сама по себе не для исполнения в детском саду, а Машка в одно лицо исполнила все сольные партии: на кларнете, на гобое, на виолончели, на флейте-пикколо и на большой флейте… Затем взяла в руки скрипку, сыграла как первая скрипке в интермеццо, а затем и сольную партию и уже вместе со всем оркестром великолепно доиграла часть…
Молодец девчонка! А вот Людочка здесь играла только на одном инструменте, но в данном случае самом важном: на треугольнике. Перед заключительной частью увертюры она замечательно звякнула, немного переключая ритм — и все девочки быстренько со своих мест в оркестре вышли вперед, встав, скажем, полукругом. Не совсем полукругом, это все же была, скорее, треть довольно вытянутого эллипса — но на это уже никто даже внимания не обращал. Потому что девочки, не прекращая играть, еще и танцевать начали. Вот тут-то и пригодились и пышные панталончики до колен с кружевными оборками, и юбки-трансформеры, после первого же задирания ног выше головы превратившиеся из строгих черных чуть ниже колен в яркие цветные и пышные почти до пола, очень для канкана подходящие.
Понятно, что хореограф из меня как… ну, вы поняли, так что я просто всю хореографию скопировала из выступления Фензебалетта (то есть германского телевизионного балета) с поправкой на отсутствие среди танцующих лиц мужского пола (все мальчишки играли на «тяжелых» инструментах, с которыми не попляшешь: трудно плясать с контрабасом или с литаврами, и даже с тромбонами вряд ли что-то приличное получится). А девчонки танцевали у меня со скрипками, с флейтами, Наташа с гобоем даже плясала, а Любаша Серова — с кларнетом. Поэтому еще одно изменение в хореографии пришлось сделать: руки-то у них были заняты инструментами, так что девочки, танцуя даже «в вертикальном шпагате», ногу руками не поддерживали… И ведь ни одна даже не сфальшивила за все время танца, а ведь каждой пришлось за жалкие две с половиной минуты тех самых гран па жет девелоп с приземлением на шпагат минимум дважды проделать!
Ну… да. Детишки отыграли и отплясали на все сто, а вот телевизионщики… я даже не поняла: или режиссер забыл от удивления увиденным мои команды операторам транслировать, или сами операторы в ступор впали. И что они там записали, было совершенно непонятно. Так что я запись велела временно прекратить, детишек отправила «отдыхать» в гримерки (а девочкам в любом случае требовалось переодеться, правда, пока непонятно во что). Затем я наорала на режиссера и операторов — и пересмотрела, что они все же записали. Ну, хорошо хоть что-то записали, и даже терпимо — если не считать того, что один экзерсис, который я хотела показать крупным планом, записался общим. Но — в темноте за третий сорт сойдет, ведь дети второй раз подряд такое уже не проделают, а терять еще день на запись — нет уж, увольте. В смысле, мне-то это и нафиг не надо, а дети уже успели сделанному порадоваться…
Тем более что в провале записи я и сама была виновата: я еще раз «прокрутила в памяти» выступление моих пятиклашек и вдруг осознала, что когда начался финал, я команды режиссеру уже отдавала… на гоблинском языке. Ну да, начиталась когда-то товарища Толкина…
Вот интересно события «прокручивать» в памяти: они там не как в кино, в последовательности прокручиваются, а сразу все событие целиком всплывает, со всеми деталями и нюансами, и времени на обдумывание или какие-то уточнения мне вообще уже не требуется. Удобно — но чучелка мне какую-то очень необычную память воткнула, я ей еще правильно пользоваться не научилась. Но постепенно научусь: я ведь поначалу и своей «системой управления» едва пользовалась, а теперь… даже несколько очень «побочных эффектов» освоила. В принципе, лично мне нафиг не нужных, но если посмотреть на вопрос в мировом масштабе… Нафиг! Мне еще час-двадцать концерта людям записать нужно, так что все прочие дела откладываем на потом. И тут же мне память подкинула старую, но исключительно верную максиму: никогда не откладывай на завтра то, что можно вообще никогда не делать…
Когда я немного успокоилась, ко мне подошла Людочка:
— Елена, а я ведь лучше бы Машки сплясала! — девочка пока что единственная смогла выполнить мое «условие» и уже получила право «называть меня просто по имени».
— У тебя бы сил не хватило, Машка двойное сальто, не прекращая на скрипке играть, сотворила, а ты… у тебя просто мышцы еще маленькие.
— Ну да, но сила-то мышц растет как квадрат роста, а масса тела — как куб. У меня на кило сивого веса сил побольше будет!
Ну… да, то есть я не уверена, что это так оно и есть, но именно так я детишкам и говорила: вспомнилось откуда-то «ценное замечание». А то, что дома я все это сама «для проверки» проделала, вообще не аргумент: я и полсотни миль в море проплыла, не задохнувшись… Но вот Людочку мне стало немного жалко: она чуть ли не единственная, кто к музыке всей душой стремился — и тут такой обломчик. И я у девочки спросила:
— Людочка, а ты хочешь стать знаменитой музыканткой и танцовщицей?
— Какие вы глупости спрашиваете! Нет, конечно, я хочу стать инженером-химиком, как мама.
— А музыка, танцы…
— А это чтобы просто радоваться! И друзей радовать, и маму…
— Так, ты, конечно, молодец и мысли у тебя молодецкие, а насчет танца… Тамара Григорьевна, а вы не сможете мне для девочек к среде несколько новых платьев сшить? Я вам сейчас нарисую, какие… вот, примерно так. И чтобы вторые юбки быстро отстегивались. И вот такие к платьям шапочки…
— На Людочку?
— Нет, на других… — я прикинула, кого можно будет взять на подтанцовку, — думаю, восемнадцать комплектов… нет, двадцать два.
— А юбки из чего шить?
— Даже не знаю, что-то вроде ткани, из которой девочкам ленты для бантов делают. Мне главное, чтобы они так сами стояли…
— Есть у нас ткань, дерьмо-дерьмом… прости, Людочка, жесткая, но зато не мнется и форму держит. Если для танца…
— Сделаете до среды?
— Да завтра до обеда уже сделаем, если срочных заказов в цех не поступит, конечно. Сейчас с девочек мерки сниму…
— А на Людочку вот что мне хочется…
— Тоже не вопрос… так а тут что? Впрочем, белой лайкры у нас на десять Люд хватит и еще останется. Туфли… девочка, у тебя размер обуви какой? На складе реквизита напрокат возьмем, там таких много. И это, Елена Александровна, я вам тогда счет в среду принесу, но вы уж постарайтесь, чтобы до субботы оплата прошла. А то потом минимум дней на десять все платежи задержатся. На кого платежное-то писать? На телевидение?
— Нет, мне счет-фактуру просто принесите. Я сама в кассу наличными отвезу, мне так проще будет. А если вдруг времени у ваших швей не хватит… мне все это в среду в два часа кровь из носу нужно, так что вы своим там скажите: за работу я им отдельно заплачу сколько скажете, и без ведомости. А еще… мне бы мальчишкам тоже костюмчики пошить, вот такие. Только нужно, чтобы носочки не скользили.
— Тоже можно. Вам цвет подошв очень важен? Нет? Сошьем их из тика розоватого в два слоя, а на подошвы прозрачную резину капельками приварим… Когда можно будет девочек-то обмерить?
— Ну, а нас еще с полчаса запись будет, а потом вы этим и займетесь. Или вы спешите?
— Спешила бы, и то бы не ушла: такое вообще раз в жизни увидеть можно!
— Спасибо! Итак, мальчики и девочки, а так же дяди и дяди, приступаем к продолжению. Виталий Сергеевич, я вам буду заранее говорить, куда боковые камеры направлять, а потом где-то за пару секунд до переключения буду просто номер камеры для записи сообщать. Ну что, все готовы? Начали!
В четверг рано утром Николай Николаевич позвонил Леониду Ильичу:
— Леня, вставай быстро, все бросай и приезжай в Останкино!
— И что там у тебя такого страшного случилось?
— Ты должен это видеть!
— Ты о чем?
— О том, что Гадина наша для праздничного концерта записала!
— Так первого и посмотрю, ее концерт во сколько, в девять-тридцать транслироваться будет?
— То, что ты должен увидеть, мы в эфир пускать не будем, но увидеть ты это должен до того, как мы ленту сотрем к чертям собачьим!
— Что-то сильно анти… а стирать-то зачем?
— Ну, я пока еще думаю, стирать или не стирать… чтобы в эфир случайно не ушло, и стирать мы будем, конечно же, не все, но…
— Так, ты горячку не пори. У меня сейчас пара часов есть, я приеду, ты мне все покажешь…
Леонид Ильич любил ездить быстро, а в Москве в шесть утра это и проделать не очень сложно, так что через полчаса он, вместе с встретившим его у входа в телецентр Месяцевым, зашел в аппаратную:
— Ну, что там у тебя?
А спустя десять минут он задумчиво произнес:
— Гадина — она гадина и есть, она же на наших глазах все наши оркестры с говном смешала. То, что девочки-школьницы канкан танцуют — это, конечно, не очень по-пионерски, но непристойностей Гадина не позволила, у нее с этим строго, а детишки-то вон как веселятся! А так как они при этом еще и играют музыку сами… Сами играют или кто-то за них за сценой отдувается?
— Сами, все сами. Операторы наши, когда снимали все это безобразие, от удивления дар речи потеряли на полчаса: Гадина их после крыла, сопляками неразумными в смысле обзывала и даже дебилами слепоглухонемыми, так как она хотела какой-то кусок другим планом записать, а, говорит, дети второй раз такое уже исполнить не смогут: кураж закончился. Но ей никто и не возразил даже…
— И я операторов понимаю. Но, думаю, что стирать такое тем более нельзя, раз повторить невозможно. И по телевизору это показать не только можно, но и нужно: и дети старались людей повеселить, и… мы же на весь мир этим прославим советские школы! Если в маленьком городке простые школьники так могут, то… Это все? я могу досыпать ехать?
— Ну, почти все остальное тут уже обычное. То есть для Гадины обычное, опять эти «Барабаны» классику исполняют по-новому, я после такого всегда думаю, уж не разогнать ли оркестр нашего радио и телевидения за унылость и рукожопость. Но вот под конец концерта она такое выдала! Причем режиссер наш случайно услышал, что выдала она это только потому, что девочка, как ее, Люда Синеокова, Гадине пожаловалась, что ей тоже станцевать хочется, а для канкана она просто ростом не вышла.
— И?
— Да погоди ты, сейчас пленку в нужное место перемотают… Она там же костюмы у своей закройщицы заказала, то есть точно до этого ничего такого не планировала. И работы сверхурочные портнихам из своего кармана…
— Да у нее карман побольше всего городского тамошнего бюджета, она из него постройку нового дворца для детишек оплачивает.
— Да я не о том, вот, смотри: это она в понедельник в три дня придумала, а в среду в два детишки уже и исполнили… Ну, как тебе?
— Да уж. Она и балет Большого театра в привокзальный сортир спустила. Этой Синеоковой сколько лет-то?
— Десять.
— Совсем еще ребенок… но «Знак почета» уже заслужила. Или ты иначе думаешь?
— «Знак почета» — это мальчишке, который ее держит. А ей не меньше, чем «Знамя».
— Поразбрасывайся у меня орденами! Хотя, может, ты и прав, но решать будем в ЦК, коллегиально. После того, как весь концерт ты по телевизору покажешь. Весь, ты понял?
— Как говорит Гадина, чего уж тут непонятного… Весь — так весь. А названия произведений мы понизу титрами пустим. Гадина сделала машинку забавную, если с камеры черные буквы на белом фоне передавать, то в канал картинка с другой камеры или с магнитофона идет с белыми буквами. Удобно…
— И у кого такую ее бабка купила? Одной-то, наверное, телевидению мало будет. Правда, вопрос в цену упрется…
— Гадина сказала, что коробочка эта рублей в сто обойдется.
— Так купи!
— Так не у кого! Она ее сама сделала! А схему не дает, сказала, сами смотрите в готовой…
— Не хочет секрет фирмы передавать?
— Хуже: она схему даже для себя не рисовала, из головы ящичек собрала. Из того, что под руку подвернулось, а наши инженеры там половину деталей даже опознать не смогли пока. Да и катушки разматывать и снова наматывать — дело рискованное, после такого машинка и работать может перестать…
— Коля, если она из головы ее придумала, то может и нарисовать схему из головы! Ладно, тебе все равно это не к спеху, а после праздника я ей позвоню. А еще раз этот конец концерта показать можешь?
Чтобы записать финал концерта, мне пришлось срочно кооптировать в группу парня из девятого «А», Гришу Авакумова. Невысокий такой парнишка, хотя, конечно, и повыше Людочки. Но… это про него поэт стих написал «мальчик квадратный ковер выбивает»: плечи у Гриши были как у молотобойца, да и мышцы соответствующие. Но раньше он у меня в ансамбле выступать отказывался, так что пришлось его очень долго уговаривать. Наверное, целую перемену пришлось:
— Григорий, нам для съемок нужна твоя помощь.
— Что-то тяжелое перетащить?
— Выступить, но ненадолго, на один номер.
— Это не ко мне.
— А кроме тебя, у нас никого подходящего нет, а сегодня уже последний день съемок.
— И что я вас смогу сделать? Я же ничего не репетировал даже!
— Да там все просто, без репетиции обойдемся. Ты Людочку Синеокову знаешь?
— Да ее теперь вся страна знает!
— А ты ее поднять можешь? Я имею в виду, вроде как первоклассниц на первое сентября десятиклассники носят.
— Её? Крохотулю эту? Вообще одной рукой!
— Одной рукой не надо, надо, чтобы ты ее на плечах подержал немного.
— Рад бы помочь, но мне просто некогда: мать ругается, что у меня с математикой неважно, я сегодня позаниматься хотел…
— Я тебе с математикой помогу. Так помогу, что ты ее вообще на отлично знать будешь!
— Вы? С математикой?
— А ты порасспрашай ребят, которые у меня хоть раз выступили: как у них дела с уроками? С математикой, с физикой? Я просто знаю, как объяснить так, чтобы потом у людей все в голове сразу уложилось. Так, ты вообще сегодня здоров? Вроде да…
— А что?
— А то, что не напрасно ли я тебя уговариваю: больной мне помочь точно не может. Но, вижу, не напрасно, а математику я тебе уже сегодня объясню, после съемок, причем за час. Ты ведь ее уже знаешь, просто пока она у тебя в голове не отсортировалась правильно… У нас начало съемок в два.
— У нас в два шестой урок только заканчивается.
— А что там у вас? Биология? Я тебя отпрошу, а потом и по биологии помогу пропущенное наверстать. Ну что, пойдем?
— Это во дворец?
— Сначала в кабинет биологии, тебя отпрашивать…
Людочка была девочкой не толстой, а наоборот довольно худенькой, в ней, наверное, и тридцати килограммов не было. А Гриша — парнишка очень крепкий, справится. Так что в среду к съемке я приступила совершенно спокойная. Тем более спокойная, что мы уже успели записать (я специально проверила хрономентаж) восемьдесят две минуты. Немножко, конечно, за лимит выбьемся, но не критично. И когда все подготовились, я, сидя у пульта, очень спокойным голосом скомандовала:
— Ну что, все готовы? Магнитофон… запись пошла, внимание, камеры, поехали!
Людочка, вся из себя в розовом костюме, объявила:
— Поскольку концерт у нас был классической музыки, было бы неправильным забыть замечательного русского композитора Петра Ильича Чайковского. Но концерты его… слишком уж длинные, да и прославлен он больше музыкой к балетам. А балет — его же и танцевать надо, а раз мы с танца начали, танцем и закончим. Правда, мы всего лишь дети, и нам с балетом Большого даже тягаться смысла нет, так что спляшем мы по своему, по-детски. Так, как мы его понимем…
Людочка неторопливо ушла за кулисы (и там бегом бросилась переодеваться), а в зале раздались «чаруюшие звуки» танца маленьких лебедей. Вот только на сцены вышли совсем не лебедята: четверо мальчишек, едва сдерживаясь от хохота (я это хорошо чувствовала благодаря loopback’у) исполнили «танец маленьких лягушат»: я просто «украла» постановку у китайского акробатического балета. И мальчишки мои станцевали не хуже, а затем…
Как там у классиков: воровать — так миллион. Жалко, что не довелось мне живьем или хотя бы целиком этот балет в китайском исполнении посмотреть, так что выдали мы только четыре номера. И я после каждого запись останавливала, девочки меняли диспозицию, и мы продолжали «без перерывов». А Гриша и Людочка солировали, но и остальные девочки «накал страстей» поддерживали нехило: в первом номере, когда у них юбки до полу были, они передвигались по сцене как будто плыли: я этот трюк из знаменитой «Березки» утащила. Но, боюсь, публика это не оценит… с первого раза: то, что выделывали Людочка с Гришей, просто завораживало. А когда девочка, стоя в вертикальном шпагате на голове — у Гриши, не на своей, еще и вращаться стала, я у себя за пультом чуть сама не заорала от восторга. А в финальной сцене у меня даже визг в глотке закончился…
Шапочку специальную я сама для Григория сделала, и ему она понравилась. А вот Людочка — не очень: слишком уж, по его мнению, она тяжелой оказалась. Парень мне пожаловался, что теперь у него на плечах синяки неделю не пройдут. На что я ответила:
— Это такая плата за хорошее знание математики. Ну что, запись концерта закончена, пошли учиться?
— Ы… это, а можно завтра?
— Завтра — можно, и учти: я тебя теперь хоть из-под земли достану, потому что свои обещания всегда исполняю.
И обещание я свое исполнила, что было очень нетрудно сделать: он же на самом деле математику знал, просто слишком уж учительницу боялся. А я знала, что он знает, и что боится — тоже знала: оказывается, я через этот loopback могу про человека очень много интересного узнать. Ну, если захочу, конечно — но знать я это буду ровно до момента завершения контакта. А потом даже моя уникальная память мне ничего подсказать уже не сможет… Или все же сможет?
В пятницу и субботу ничего интересного вообще не было: я, конечно, с детишками в школе всякую музыку послушала, много им про нее рассказала — обычная школьная рутина. И про запись концерта меня никто не расспрашивал, наверное знали, что я ничего все равно не расскажу — а детишки тоже молчали, я с ними заранее об этом договорилась. С ними — после того, как они у меня в гостях побывали — договариваться вообще о чем угодно стало просто. Но работа есть работа, после записи мне даже толком отдохнуть не удалось. Так что я даже половину воскресенья проспала и не посмотрела по телевизору ни демонстрацию, ни дневной концерт. А вот вечером я все же телевизор включила: одно дела свой концерт на мониторе смотреть, пытаясь заметит огрехи — и другое дело просто его смотреть и наслаждаться. А перед самым ачалом этого концерта мне позвонил лично Леонид Ильич и просил:
— Гадина, ты концерт до конца смотреть будешь?
— Да, конечно.
— Я тебе могу еще позвонить, когда он закончится?
— А я-то откуда знаю? Если вы уже уснете, то, скорее всего, не сможете…
— Ох и говорящая у тебя фамилия! Ладно, спокойной ночи!
Концерт показали полностью, так что он вообще в одиннадцать-десять закончился. А через минуту зазвонил телефон — вот только на том конце провода оказался совсем не Леонид Ильич:
— Добрый вечер, надеюсь, я вам не разбудила. Это Елена Александровна, и я хочу сказать, что завтра в четыре вас ждет у себя ваш начальник.
— Это кто? Зав РОНО? Или даже Андрей Андреевич?
— Нет, вас ждет товарищ Семичастный. Машина за вами приедет в пятнадцать часов…
С какого перепугу Владимир Ефимович решил, что он мой начальник, я что-то не совсем поняла, ведь я всего лишь записалась «внештатным консультантом по Аргентине», причем даже без зарплаты: в бумажке, которую я подписала, было сказано, что за работу мне могут выдать какие-то премии, но там даже суммы не указывались. И премию они мне один раз всего выдали, целых писят рублей не пожалели за список «морально неустойчивых» сотрудников аргентинского МИДа. То есть я им все же не потенциальных осведомителей назвала, а просто перечислила тех, кто работал больше не на МИД, а на службу безопасности — то есть с кем нашим дипломатам нужно быть поаккуратнее. Впрочем, тогдашняя моя «докладная» и заняла-то всего полстранички, так что выдать мне за такое полтинник — это было с их стороны все же довольно щедро. Ну, исходя из нынешних цен…
Но если Семичастный мне захочет еще копеечку отслюнявить, я точно возражать не стану: на стройки деньжищ уходило очень много, а вот с новыми поступлениями стало куда как менее весело: за «телевизор» мне в апреле выплатили рублей пятьсот, может чуть больше, еще с радио что-то капнуло (и все эти деньги тут же ушли на костюмы для первомайского концерта), а вот от «Мелодии» ждать милостей уже не приходилось: там лаковые диски просто закончились. Совсем закончились и в апреле моих пластинок даже не печатали. Точнее, очень небольшой тираж выпустили аж в Ташкенте — но маленький, с изрядно поюзанных матриц, которые им из Апрелевки отдали в связи с полной изношенностью, а «из республик» почему-то переводы очень не спеша шли и я понятия не имела, когда денежка придет. А вот Комитет платил сразу, и если мне хотя бы сотню отвалят… Девяносто восьмой бензин в продаже был, и он даже дефицитом не был: никто его и не покупал по такой цене — а сто рублей мне как раз на заправку моего скрипковоза хватит. Ну, не на один раз, а, наверное, на целый месяц… надеюсь, что на месяц. Я же машину еще ни разу не заправляла, а когда я в последний раз в КДС скрипки возила, мне там бак под завязку залили, так что я знала, что бензин дорогой, а вот насколько — осталось для меня покрыто мраком тайны.
Но на сто рублей-то половины странички явно не хватит — так что вздохнула, достала пишущую машинку и села писать новый доклад. Уже странички на три-четыре. Печатать я умела очень быстро (работа хоть и мелким, но бюрократом такому быстро обучает), машинка у меня была хорошая… у меня было две машинки, и обе «Оливетти», просто одна с латинским шрифтом, а вторая с русским. Бабуля сначала мне предложила IBM Selectric, но я гордо отказалась: машинки-то неплохие, да и на одной можно легко и шрифт поменять с одного на другой — но вот обслуживать их было мученье и в США только для текущего обслуживания (даже не для ремонта) уже работало несколько сотен небольших мастерских, а старушку «Оливетти» было достаточно маслицем смазать, тряпочкой протереть — и она снова работала. Да уж: лучшее — враг хорошего!
А язык мой — враг мой: спрашивается, на кой черт я комитетчикам вообще сказала, что знаю, кто… нет, правильно сказала, нефиг советских дипломатов и вообще наших граждан на пусть предательства склонять. А доклад — я же на самом деле печатаю быстро, так что еще до полуночи я пять листочков бумаги испачкала и со спокойной совестью пошла в люлю. Вот только сон ко мне все не шел и не шел, и вовсе не из-за вызова в Комитет. Что я, комитетчиков не видела: люди как люди, на нормальных очень похожи. Просто немного на работе своей зацикленные. А работа — да, она очень разная бывает. Я, например, кем сейчас работаю? Тоже не сказать, что я на нормального человека похожа — но это опять-таки специфика работы. Просто именно такая работа мне нравится — а вот им нравится другая, и уж не мне их за это осуждать. И пока я об этом думала (минуты три наверное, не меньше), меня вдруг другая мысль посетила — но вот чучелкина память почему-то мне на возникший у меня вопрос ответа не дала. А вопрос-то элементарный: вот выражение «просто-напросто» пишется через черточку, и частица «таки» пишется через черточку, поэтому «просто-таки» надо писать с черточкой. Но черточка в русских составных словах вроде одна только ставится, и как мне нужно писать выражение «просто-таки-напросто-таки»: с тремя черточками или все же в двух частях? Я уж и все словари пересмотрела, какие только в жизни видела (спасибо чучелке, что для этого из кроватки вставать не пришлось: все одновременно в памяти всплыли — куда так каким-то нейросетям!), учебники по русскому — и нигде ответа не нашла. Вот уж действительно: выражение есть, а слова нет… И на это мажорной ноте я заснула…
И проспала аж до десяти утра! Хорошо, что второго тоже выходной, можно выспаться после очень напряженной недели. Но это у простого народа выходной, а Комитет никогда не спит. Но и в Комитете люди с понятиям работают, на утро меня все же не вызвали. А я, пока ждала обещанного автомобиля, обдумывала свое незавидное финансовое положение, и чем дальше его обдумывала, тем грустнее становилась моя физиономия. Ведь если в ближайшее время бабуля не пришлет мне эти чертовы лаковые диски, то можно вообще без штанов остаться! Разве что с гибких пластинок что-то капнет — но тут тоже имелись определенные сомнения: все, что не печаталось в «Кругозоре», издавалось на этих гибких пластинках только одновременно с печатью винила, и даже индексы на пластинках одинаковые проставлялись. По крайней мере на Апрелевском заводе, а на остальных… там вроде даже рекордеров своих не было, все матрицы только на ВСГ изготавливались. Или для гибких и в других местах их делали?
Заводов пластиночных в стране было… несколько: в Апрелевке, в Ленинграде, в Риге. Еще в Ташкенте и в Баку, еще вроде бы какая-то «студия» в Тбилиси имелась. Но все заводы были… разными: Апрелевка печатала больше шестидесяти процентов всех пластинок в стране, и там в основном их очень неплохие делали. По крайней мере там очень редко использовали матрицы больше, чем на семьсот дисков (хотя, бывало, что и до тысячи их гоняли — но так только «советскую эстраду» штамповали, а она от изношенной матрицы хуже точно не становилась). В Ленинграде пластинки делались как и все прочее, в колыбели революции производимое, под лозунгом «пипл хавает», и я очень радовалась, что мои пластики там не выпускались. В Риге — там и оборудование было очень неплохое, и люди работали ответственные, так что с их качеством часто могли поспорить только диски МОЗГа, но Московский опытный завод грампластинок еще не появился, так что в массе у них диски были большей частью лучшими в стране. Однако там половину тиражей для заграницы штамповали (с заграничных же матриц чаще всего), для той же Польши например, и советский народ оттуда разве что настоящую классику мог в магазинах найти. В Ташкенте, если национальную музыку не считать, пластинки печатали с отработанных в Апрелевке матриц, но там народ все же к работе подходил ответственно, да и тиражи были невелики — и полное это самое у них появлялось нечасто (хотя все же слышно было, что матрицы уже сработанные и ходила шутка, что там в пластмассу родной среднеазиатский песок подмешивают).
Бакинский завод очень часто за качество ругмя ругали, но все же напрасно: свою азербайджанскую музыку они делали просто отлично, не «не свою» тоже просто с отработанных в Апрелевке матриц пекли и на их качество им было вообще с высокой колокольни… безразлично. А так как тиражи у них были очень маленькие (в Азербайджане народ не особо много пластинок покупал в принципе), они никогда новенькие матрицы, которые для них делались в ВСГ, даже серьезно изгадить не успевали. А вот тифлисская мастерская в стране была известна очень хорошо: приличные люди их диски вообще не покупали, так как был риск иглы проигрывателя поломать. Потому что пластмассы они использовали… «тифлисский микс», а все, что они получали централизованно, они по ночам тратили на печать откровенного контрафакта. И для него матрицы сами делали, только не с лаковых дисков, а с иностранных пластинок… то есть все, что там делалось, было полным дерьмом. Так что у меня надежда была только на Апрелевку и на Ригу — но вот что делать с лаковыми дисками…
Были бы диски — я бы стала в СССР первым миллиардером: Апрелевка в сутки штамповала по триста сорок тысяч дисков. Когда матрицы были, штамповала — то есть наштамповать она могла сто пять миллионов в год даже не напрягаясь. Но в СССР в прошлом году всего сто десять миллионов выпустили — а Апрелевка-то всего две трети общего тиража выдала! Так что для страны и сто семьдесят миллионов — не предел, и если из них мне отъесть хотя бы миллионов восемьдесят…
И когда я старалась подсчитать «упущенную выгоду», мне позвонили из МИДа и сообщили, что пришло письмо от бабули. Которое я могу забрать в любое время в канцелярии (которая, как мне было прекрасно известно, вообще круглосуточно работала). Ну, я сказала «спасибо» и стала думать о том, что же мне бабуля написать такого могла. Но только думать: в МИДе тоже люди культурные сидят и мне они позвонили после часа дня, так что я до приезда комитетчиков точно за письмом заехать не успевала. И пока я думала, машина за мной и приехала.
Обычная «Волга» бежевого цвета, а в ней сидели двое мужчин, которые уже в машине представились и даже удостоверения показали свои. В принципе, я такие и сама бы нарисовать могла, но… память мне указала, на что смотреть, так что я решила, что удостоверения все же настоящие, да и всяко мне от людей скрывать особо нечего. То есть есть чего, но… А эти товарищи все же выглядели людьми нормальными, профессионально «неприметливыми» — и меня они «профессионально» даже не пустили на переднее сиденье, хотя я и просилась. Но раз нельзя так нельзя, я особо спорить не стала. А так как радио в машине не работало, а просто так сидеть было скучно (тем более что я уже все мысли подумала), то я завела с мужчинами разговор об автомобиле:
— Интересная у вас машинка!
— Обычная «Волга», вы что, на «Волгах» никогда не ездили?
— Ну мне-то не рассказывайте: я же слышу, что машинка ваша на «Волгу» только снаружи похожа. Мотор тут стоит «восьмерка» V-образная, литров пять с лишним объемом, шведская? Хотя нет, скорее от «Чайки», и коробка-автомат. Да и подвеска другая, более жесткая: частота колебаний повыше будет. До сотни с места секунд за пятнадцать разгоняется?
— За шестнадцать… а вы автомобильный эксперт? Вроде вас у нас называли экспертом, но не говорили, каким…
— Я по музыке эксперт, музыкантом работаю. Точнее, учительницей музыки в школе. А у вас я числюсь экспертом по Латинской Америке, внештатным, и в МИДе тоже. Кстати, когда меня назад повезете, вы меня у МИДа и высадите: мне письмо пришло по диппочте срочное, надо его забрать поскорее.
— Извините, нам приказано вас из дома забрать, а потом обратно же к дому и привезти.
— Ну хоть на пять минут в МИД меня подкинуть можно будет? Там же только до канцелярии мне дойти за письмом…
— Мы уточним относительно МИДа, и вам потом сообщим…
На самом деле мне в МИД можно было и не спешить, я как раз уточнить хотела насчет «обратной дороги», но раз меня приказано назад отвозить, то волноваться мне точно не о чем. И да, похоже товарищам сообщили обо мне немного, только имя-отчество: по крайней мере они — в отличие от тех же теток в канцелярии МИДа, не бросились у меня просить автографии на пластинках поставить. Хотя, возможно, у них просто моих пластинок не было, и даже вариант, что им музыка моя не нравится, я бы не исключала…
Вопреки ожиданиям, привезли меня не на Лубянку (то есть на площадь имени Железного Феликса), а в какой-то неприметливый двухэтажный домишко — но все же внутри Садового кольца. И там один из сопровождающих товарищей меня провел в кабинет, где сидел Судоплатов. То есть Семичастный, конечно же!
— Здравствуйте, Владимир Ефимович, вот, держите, — и я положила перед председателем комитета мое сочинение.
— Здравствуйте, Елена Александровна, а это что?
— Как что? Мой доклад, или рапорт, как у вас он правильно называется? Вы же из-за него меня вызвали?
— Нет, я вас пригласил по другому… — главКГБшник провел взглядом по заголовку моего отчета, замер, начал быстро пролистывать… ну да, все четыре листочка, затем, пробормотав «подождите-ка минуточку» все прочитал более внимательно. — Откуда у вас это?
— Ну вы же знаете, что я член исполкома партии молодых социалистов-рикардистов.
— Да, и партия какая-то подозрительная: зарегистрирована по всем вроде правилам, но ни имен руководителей, ни… даже вместо устава какая-то ересь в официальных документах указана. Как его там в Минюсте-то зарегистрировали?
— Нормальный устав, — и я, прикрыв глаза (исключительно для «важности»), процитировала: — члены партии обязаны угощать друг друга печеньками, пирожными и тортами, имеют право на равный кусок торта и брать печеньки из общей корзины без спроса. Так же члены партии обязаны делиться с однопартийцами свежими сплетнями… Ну так вот, это все, что в уставе говорится, и этого мне достаточно. Со мной поделились сплетнями, я вам результаты их анализа принесла…
— А почему только сейчас?
— Бабуля ко мне приезжала только в начале апреля, потом я долго печеньки ела, которые она мне передала…
— Причем тут печеньки?
— А как бы мне однопартийки иначе свежие сплетни передали?
— Так, а откуда у них такие сведения?
— Ну, говорят, что у Комитета длинные руки, а у социалистов-рикардистов длинные уши.
— Какие уши?
— Длинные, как у зайцев, а может, и подлиннее. В партию принимаются только старшеклассницы нашей школы, в школа эта, между прочим самая что ни на есть элитная, в ней только дети высшей тамошней знати учатся, а какие-нибудь миллионеры подзаборные даже близко к ограде школы не подпускаются. И, хотя членство в партии прекращается по возрасту, дружеские связи остаются. А уж за кого только наши выпускницы замуж не выходят! И ведь аргентинский дипкорпус, можно сказать, наш, и иностранных высокопоставленных господ в мужьях наших жо… чем хочешь ешь. Так что сплетен много…
— Хм… я несколько иначе представлял… то есть вы им тоже о творящемся у нас сообщаете?
— В СССР сплетен просто нет потому что поводов для сплетен найти невозможно, так что мне нечего им сообщать. И опять же: речь только о сплетнях, а не о госсекретах. Поэтому я ничего вам сообщить об агентах, скажем, аргентинской разведки в СССР, не могу, а про остальных зато запросто: это же не аргентинские секреты.
— А зачем тогда вы затребовали допуск на приборное производство предприятия? Что вам об этом производстве известно?
— Что известно? Знаю, что оно есть. А так как предприятие большое, то и приборное производство там точно не в сараюшке размещено, наверняка цех какой-то большой. Мне не само производство нужно, а уголок там какой-то: я же обещала товарищу Брежневу музыку для Сопота сотворить, а для этого необходимо иметь пульт каналов так на сорок восемь. И я знаю, как его сделать — но дома у меня для него просто места нет. То есть если извернуться, он поместится — но вот вынести его из квартиры уже точно не выйдет. А без пульта с чем мне в Сопот ехать?
— И вы уверены, что вас мы туда выпустим…
— Владимир Ефимович, а как же иначе-то? Бабуля со своим оркестром к нам не наездится, да и не всегда девочки смогут через нее мне нужные печеньки передать. А за границей — мало ли с кем я на улице встретиться могу?
— В Сопоте?
— Для начала можно и там.
— Интересно вы мыслите…
— Как могу. Только вы уж тогда отдельно проследите: не надо всем говорить, что туда сама Гадина едет. Мало ли в ансамбле обслуги? А на какую-нибудь тетку-звукооператора никто и внимания не обратит… особенно если у нее фамилия будет Петрова или Сидорова.
— Хорошо, я понял вашу мысль, мы… мы подумаем. Спасибо, что согласились к нам заехать, всего хорошего.
Откровенно говоря, я вообще не поняла, зачем он меня к себе вызвал, есть же тоже Елена Александровна, мог бы ее попросить мне все свои вопросы задать. Я бы ответила… А вот то, что он разрешил меня своим сотрудникам в МИД завезти, мне понравилось. Письмо было, как и всегда, в незапечатанном конверте, поэтому я его сразу достала и прочитала:
— Внучка, — написала мне бабуля Фиделия, — я уже убедилась, что ты — музыкант от бога и слух у тебя уникальный. Но большинство людей слух имеют обыкновенный. Эти датчане мне ответили, что они могут изготовить рекордер на двадцать килогерц, но изготовление займет до полугода, а уж цену они навали настолько неприличную, что я порадовалась, что рядом со мной в тот момент детей не было. Но рекордер на восемнадцать килогерц они могут отгрузить уже через неделю, да и цена его выглядит хотя и непристойной, однако не вызывающей желание вспомнить лексикон самых отъявленных пиратов. К тому же они сказали, что в мире пока не выпускается электрофонов, способных воспроизвести двух выше восемнадцати килогерц. Так что если ты не возражаешь, я для тебя такой и куплю. Сообщи о своем решении и не заставляй бабушку вспоминать ненужные слова.
— Можно от вас телеграмму послать? — поинтересовалась я в канцелярии у дежурной. Меня там уже почти все знали, поэтому она лишь два вопроса задала:
— Бабушке вашей? Срочную?
— Да, бабуле, а… сейячас в Байресе раннее утро, если она успеет сегодня… да, срочную.
— Диктуйте.
— Покупай восемнадцать.
— Все?
— Да. Сколько с меня?
— Вам бы все шутить, Елена Александровна. Когда снова заедете? Я насчет новых пластинок уточнить хотела: дочка опять ваш автограф хочет, на пластинки со вчерашнего концерта.
— Пусть хочет дальше, я не знаю, когда пластинки получится выпустить: на ВСГ лаковых дисков больше нет.
— Уже есть, ваша бабушка диппочтой пятьсот дисков прислала, вчера пришли и мы их утром уже на ВСГ отвезли. И там сказали, что пятого или шестого начнется тиражирование ваших первомайских произведений. Нам они обещали из установочной партии половину отдать…
Вот так у меня прошел день второго мая: сразу куча приятных новостей. Правда, теперь в МИД хоть не приезжай: установочная партия — это тираж с одной матрицы, семьсот штук, и если МИДовцам половину отдадут, то у меня просто рука отсохнет автографы на конвертах писать. Там, конечно, не все такие коллекционеры моих закорючек, но все равно… Впрочем, за добро всяко лучше заплатить, а то оно и закончиться может. А добра мне эти канцелярские тетки много нанесли: концерт был полуторачасовой, это минимум три «гиганта», шестнадцать произведений, по сорок восемь копеек с каждого издания… если там хотя бы по миллиону пластинок напечатают, то через пару недель я свой личный «кассовый разрыв» закрою. А миллионный тираж — это семь комплектов матриц, на три диска по две стороны… мне и на концерт для девятого мая точно что-то останется, наверняка в ВСГ не захотят товарища Брежнева отказом в следующей его просьбе обидеть, а Фурцева «корифеям» много моих… то есть бабулиных дисков точно не даст…
Вот только девятое-то уже через неделю, запись мы сделать не успеваем, придется в прямом эфире работать… а с кем? И, главное, с чем? Зимой мне этот вопрос казался простым, ведь столько песен о войне хороших было создано… потом, там не получасовое выступление, которое было запланировано, можно сделать, а полноценный концерт часа на два — и все равно очень многое просто не выйдет в него втиснуть. Однако сейчас, когда до праздника оставалась всего неделя, оказалось, что «Барабанам Страдивари» на концерт идти просто не с чем. Вообще не с чем!
Казалось бы: те же «Журавли» — вообще беспроигрышный вариант, Расул Гамзатов в Хиросиму только в конце лета поедет и пока что он про бумажных журавликов даже и не слышал, так что «песня свободна». Да и он к песне имеет отношение, мягко говоря, очень косвенное: от него там только общая идея, он для нее вообще ведь ни слова не написал. Он, конечно, поэт гениальный — но только в качестве аварского поэта, а на русском он не то что стихи писать не мог, он и разговаривал-то с трудом: «и один булочка», как мне несколько человек когда-то рассказывали — это не анекдот, а самая что ни на есть быль. Наум Гребнев, который числится переводчиком стихотворения на русский, тоже к песне относится… немножко: из его перевода там только одна строфа осталась. А песню создал Марк Бернес, который просто взял перевод Гребнева в качестве «рыбы» и сделал на ее базе гениальный текст. А Френкель для нее написал не менее гениальную музыку — но без Бернеса песня бы нее получилась. В том числе и потому, что ее Марк Наумович выстрадал, вложил в нее всю свою душу и даже, можно без преувеличения сказать, отдал ей жизнь: на запись ее он приехал совершенно больной и после записи и прожил всего пару недель, так и не дождавшись ее публикации. И Френкеля для написания музыки он пригласил…
Или тот же «День победы»: Харитонов ведь сам воевал и слова эти он не просто написал, он в них выразил свое личное отношение, причем именно то, что он чувствовал после многих лет мирной жизни. И песня была именно «мужская», а я, хотя точно знала, что могу мальчишек «научить» петь ее лучше, чем получалось у Лещенко или у Кобзона, понимала: с этой песней детей на сцену выпускать просто нельзя. Или песню из «Белорусского вокзала»: ну куда с такой детям на сцену-то вылезать? И вообще детей на такой концерт выпускать нельзя, ведь, как знает каждый советский человек (точнее, будет знать, в чем я абсолютно уверена), День победы — это праздник со слезами на глазах.
Но главное, я осознала: есть хорошие песни, но покушаться на них и воровать — это величайшая подлость, какую только может совершить человек. А всякое пафосное однодневное дерьмо в такой день озвучивать — нельзя. И выходит, что и хорошие песни просто нельзя на концерт выставить, а уж плохие — тем более.
Во всем этом я нашла лишь один позитивный момент: кузявую отмазку. Так что в среду утром, перед тем, как в школу идти, я сняла трубку и позвонила Месяцеву:
— Николай Николаевич? Вы уж извините за столь ранний звонок, но я хотела вас просто как можно раньше предупредить: мои дети концерт девятого давать не будут, вы уж найдите им замену приличную.
— Гадина, ты с ума сошла? У нас же твое выступление уже в программе… ты еще и Леониду Ильичу обещала концерт дать девятого!
— Брежневу я сама сообщу, он воевал и он поймет причину моего отказа.
— Я тоже воевал, и что?
— И то. Я же все свои произведения именно под детей своих делаю, а это совершенно недетский праздник, он со слезами в глазах, и выступление детей на таком концерте будет насквозь фальшивым и просто оскорбляющим память тех, кто за нашу победу жизнь отдал. Нельзя в такой день детишек на сцены выпускать, дети должны дома сидеть и смотреть на то, как взрослые войну вспоминают. И вместе со взрослыми, со своими взрослыми, которые войну пережили, впитывать взрослые эмоции и проникаться гордостью за подвиги своих отцов и дедов. И еще больше их уважать…
— Гадина, ты представляешь, сколько нам на телевидении нужно будет работы провести, чтобы дыру в концерте заместить?
— Да, но…
— Погоди, я не договорил. Ты ведь абсолютно, на сто процентов права, мы за своей работой просто упустили самый важный момент, в чем-то даже идеологический, но и на это бы плевать. Но ты мне сейчас сказала главное: это праздник точно не детский. Да, я тоже воевал, и я понял почему ты отказываешься. Так что если Лёня не поймет сразу, вали на меня, а я ему объясню… хотя и тут ты права: он поймет.
— Я тоже так думаю.
— Да уж, работенки ты подвалила, нам теперь на сорока с лишним телецентрах программу передач менять… но ты вовремя: программу-то еще в газетах не напечатали, ее и исправлять получится проще… так что за это тебе отдельное спасибо. А с идеологическим отделом ЦК Леня, думаю, и сам разберется, на твоем примере им показав, что иногда важнее не сделать что-то вовремя, а вовремя что-то не сделать. Только я уж тогда тебя попрошу, если ему помощь в этом потребуется от тебя, ему помочь…
— Николай Николаевич, а вы не забыли, с кем говорите? Я всего лишь училка музыка в школе, «певичка» — и как я помогу Брежневу бороть идеологический отдел ЦК?
— Я не забыл, а ты у нас не просто учительница. Ты, конечно, Гадина — и этот тезис никто оспорить не может, но твое влияние… ладно, тебе же на работу, наверное, бежать уже нужно, да и мне тоже. Так что позже поговорим, без спешки и суеты. Все, пока! И до следующего концерта — но спрашивать «когда» я у тебя не буду… сама потом скажешь. Надеюсь, что скажешь скоро…
Вот не спится нашим руководителям, все норовят вскочить пораньше и на работу бежать, трудиться на благо советских граждан! А что об этом советские граждане (вроде меня, например) думают, им и дела нет! Леонид Ильич сам позвонил мне в четверг, без пятнадцати семь позвонил, а ведь я могла еще сладко спать целых пятнадцать минут! Но так как я уже и сама проснулась и даже завтрак успела приготовить (его только съесть осталось), то лишь ответила на вопрос Брежнева сердитым голосом что да, это я и есть.
— Гадина, мне тут Николай Николаевич сказал, что ты отказалась в концерте на девятое участвовать, а ведь обещала мне… и я, между прочим, тебе тоже кое-что за это обещал! И обещание свое выполнил! А я что, разбудил тебя? Уж больно голос у тебя неприветливый…
— Вы, ваше превосходительство, обещание выполнили за Сопот, и Сопот я вам практически гарантирую…
— Как ты меня обозвала?
— Извините, привычка. Я-то выросла в диких джунглях Амазонки и меня воспитывали дикие советские дипломаты, которым я помогала пресс-релизы составлять — а на испанском дипломатическом вас называть положено исключительно «Су экселенсия ель камарадо секретарио хенераль», и я на русский-то переключилась, а вот терминология у меня в голове еще путается. Постараюсь в дальнейшем воздерживаться…
— Ладно, как ты говоришь, отмазка признается кузявой. И да, все же воздержись, тут у нас СССР, а не дикая Аргентина, зови меня просто Леонидом Ильичем. А по сути вопроса что скажешь?
— А по сути… ладно я, когда обещание про девятое давала, была дурой малолетней, но вы-то человек взрослый и мудрый, могли бы сообразить, что я обещание это выполнить ну никак не смогу?
— Ну, похвали меня еще как-нибудь, глядишь — мне и понравится. А почему не можешь-то? То есть почему я должен был сообразить?
— Потому что Девятое мая — праздник особенный. Вы же сами воевали, должны это понимать. А я — я, как уже сказала, воспитывалась не в СССР, про войну у меня только вычитанные в книжках знания, а вот воспитания, которое все в СССР получили, мимо меня прошло. У меня даже первоклашки про войну больше знают и, главное, больше чувствуют, чем я! Так что написать песни, которые тут будут считаться хорошими, я просто не смогу, я не почувствую, хорошие они или нет. Так что пусть такие песни пишут те, кто через войну прошел или просто в СССР в это время жил.
— Но музыку-то ты… мы бы тебе поэтов подобрали, если бы ты заранее сказала.
— Да ладно… в смысле, вы это все же знать не могли, я сама это поняла только позавчера. Но тут еще вот какой момент: допустим, я бы даже написала относительно приличную песню про победу нашу… я сказала, допустим, хотя вообще не уверена, что смогу такое сделать. И вот в стране эту песню выпускают, скажем, на пластинке — а что на этикетке напишут? Автор песни — Гадина? Вам самому-то не смешно?
— Ну, фамилию и поменять можно, или псевдоним взять…
— У нас женщины фамилии не меняют, это было бы предательством по отношению к отцам. Так что я Гадиной родилась — Гадиной и помру!
— Ну и черт с ней, с фамилией… но насчет того, что ты не в СССР росла, я понял. Ладно, обещание с тебя снимаю, а… что там следующее ты обещала, день пионерии?
— Ну да. И я уже знаю, что там дети будут петь и играть…
— Договорились, я буду ждать: уже интересно, что ты стране показать хочешь. Так что до встречи, нуэстра керида нинья! Страна ждет твоих новых свершений! И да, бабушке своей передай спасибо от меня лично за диски эти… ну, которые для пластинок…
Ну да, акцент у Леонида Ильича такой, что мало кто из испанцев его бы понял, но ему это и не надо. Вот интересно, он специально в словаре слова искал, чтобы меня таким манером подбодрить или с тех еще времен помнил? Хотя это неважно, а вот ко дню пионерии концерт нужно было подготовить… очень пионерский: он же не просто так меня «дорогой» обозвал, так что придется термину посоответствовать. Но это-то и вовсе нетрудно, детских прекрасных песен у нас было написано ой как немало, так что главной задачей будет постараться все же за таймлайн концерта не вылезти… раз так в пять. С телевизионщиками об этом концерте я уже договорилась, им нужно-то всего пятьдесят минут эфирного времени заполнить — но именно пятьдесят, мне ответственный редактор программы, которого товарищ Месяцев назначил, раз пять об этом напомнил…
Концерт опять у нас во Дворце снимали, и это было проделать уже просто: я купила (точнее, мне бабуля купила) две германских телекамеры, а телевизионщики мне просто отдали один видеомагнитофон. То есть не просто так отдали, сняв его с работы в телецентре, а отдали тот, который, по их мнению, окончательно сдох. Но так как там сдохла только электроника (механику всю в СССР изготовили так, что она и в эпицентре ядерного взрыва работать смогла бы), то я машинку за выходные починила (выкинув все сгоревшее и поставив все новое, благо мне деятели телевизионных искусств и готовые платы передали — только платы, пустые), и теперь все оборудования для записи программ во Дворце уже «свое» было. И пленки для записи было сколько угодно: магнитофон-то под двухдюймовую пленку делался, а у меня к пульту студийному прилагался шестнадцатидорожечный студийный же магнитофон, и к нему бабуля пленки мне целый грузовик прислала. Правда, я с телецентром этой пленкой щедро уже поделилась, но у меня ее еще очень много оставалось, а видеоголовку я отрегулировала так, что она теперь полностью была совместима с их основной студийной машиной…
И основная проблема у меня оставалась только со школьниками: все же большинство их них «снова играть концерт» не захотели. По причине, меня немного удивившей: почему-то многие родители, посмотрев по телевизору, как их дети отплясывают канкан, решили, что это дело неприличное и провели среди своих отпрысков соответствующую воспитательную работу. Так что нужно было именно родителей «перебороть», вот только времени на это почти не оставалось — и я пошла «по пути наименьшего сопротивления». То есть всех родителей учеников пятого «Б» вызвала на «родительское собрание», но не в школу, а во Дворец (благо, допуск туда у меня был теперь «совершенно свободный» и приглашать я могла кого захочу) — и там, очень кратенько рассказав, что я хочу от их детей получить (причем не мне нужное, а им самим и родителям пятиклашек тоже), тут же, с места не сходя, для них небольшой концерт и учинила. Правда, не с пятиклассниками своими: на этом концерте пели ученики первых, вторых и третьих классов, а музыку играли четвертые и шестые. Ну и часть пятиклашек из «А» и «В».
Ну я же не просто училка музыки и классный руководитель, я вообще Гадина, причем та еще — и все представление тут же на пленку и было записано. Так что концерт был на треть готов, мне остальное тоже было нетрудно без «моих» детишек сделать, но две песни я специально для них «заныкала»: первую и последнюю, потому что сами-то школьники против концерта не возражали, а обидеть «своих» я считала делом совершенно непедагогичным. Но все «мои» родители, концерт посмотрев, все же согласились «еще раз детям выступить разрешить», так что мне удалось концерт записать даже «досрочно». И как раз две песни мои пятиклашки и исполнили — но их, кроме самих исполнителей, вообще никто не слышал.
Еще одно воскресенье я провела в аппаратной телецентра — и там теперь было два «полностью совместимых» «Кадра», причем совместимых и с тем, который у нас во Дворце стоял, а так как «новая электроника» выжимала из видеосигнала все, на что была только пленка способна, даже третья копия по качестве картинки была, пожалуй, даже лучше, чем первая запись на прежних аппаратах. Так что в среду я после обеда (и до позднего вечера) просидела снова в студии, запершись там с единственным режиссером, и с пяти пленок мы все переписали на одну, которую должны были в четверг в эфир пустить. А в четверг, сразу после выпуска «Телевизионных новостей», по первой программе наш концерт и показали.
Концерт, который никто (ну, кроме того режиссера) вообще не видел раньше: Николай Николаевич все же «взял на себя ответственность» и распорядился в эфир пустить «то, что Гадина сделает» без «предварительной цензуры» — и, похоже, не просчитался, хотя режиссер, когда мы перезапись закончили, и поинтересовался у меня:
— А вы уверены, что нас… вас после такого концерта с работы не выгонят?
— Я-то уверена. А даже если и выгонят, горе невелико: уеду обратно к себе в Аргентину, там буду музыку сочинять. И миллионы на этом зарабатывать…
— Ну вы, допустим, миллионы заработать легко сможете, а вот я…
— А вы тут вообще ни одним боком: приказ товарища Месяцева исполнили, а там хоть трава не расти. Но если честно: сам-то концерт понравился?
— Честно? Я даже и не знаю, все очень необычно…
— Это вы пока просто не привыкли, а скоро такое будет из каждого утюга звучать. А мне главное, что детям это понравилось — а если и начальству понравится…
— Я слышал, что ваша музыка товарищу Брежневу нравится…
— Это тоже неплохо, я хочу, чтобы она всем нравилась. Но я все же не червонец золотой, всем нравиться не могу, да и не хочу: много, к сожалению, есть людей, которые уже мне не нравятся, даже в классе у меня один такой нашелся. Ну да ладно, завтра узнаем, скольким людям моя музыка понравится…
— Так можно уже сегодня выяснить: в ночную тут человек двести работает, и если им показать…
— А вот если вы это сделаете, то вам уж точно будет очень сложно себе работенку найти, уж это я гарантировать…
— Да я не в том смысле, упаси господь! Но у меня тоже ведь приказ есть, от Николая Николаевича: до завтрашнего утра изготовить четыре копии для Ленинградской, Киевской, Новосибирской и еще какой-то студий… У вас же пять пленок, а рабочую копию мы уже сделали, так что сейчас на них весь концерт перепишем…
— Хрен вам, оригиналы я затирать не позволю! Я их с собой обратно заберу…
— А можно мне тогда с вами кого-то послать за новой пленкой? А то у нас она в страшном дефиците, а так как копии на другие студии отправлять намечается, то ее мне просто взять негде: ни одна студия свою не отдаст.
— И я не отдам. Сейчас точно не отдам, даже чистую. И вообще эту пленку копировать я разрешу только после выхода концерта в эфир.
— Но вы же не начальник…
— Но пленка-то только у меня есть, причем лично моя.
— С меня начальство голову снимет.
— Не снимет… сейчас, решим проблему бескровным способом.
Я подошла к стоящему в аппаратной телефону, набрала номер:
— Ваше пре… Леонид Ильич, тут, оказывается, Николай Николаевич распорядится четыре копии записи концерта до завтра изготовить, а я считаю, что до демонстрации концерта в эфире его копировать нельзя.
— Ага, исправляешься! Молодец! А почему нельзя?
— Потому что мы только что закончили запись монтажной копии, но вот посмотреть ее и мелкие огрехи монтажа увидеть я просто физически сейчас не смогу. А завтра, отдохнув, я ее свежим взглядом окину, возможно, мелкие исправления сделаю, и вот тогда…
— Гадина, ты знаешь, как называется то, чем ты занимаешься сейчас? Это называется демагогия!
— Нет, это называется перфекционизм. Я хочу людям дать самое лучшее, а не просто хорошее.
— А вот это уже называется… ладно, с тобой спорить я не стану, а то ты и Сопот сорвешь, знаю я вас, творческих личностей. Ладно, разрешаю запись для других студий сделать после выхода в эфир.
— Вы это не мне, а режиссеру записи скажите, он меня ведь и слушать не желает: ему Месяцев приказал, а я для него не начальница.
— Демагог ты… и Гадина, но ты это и без меня знаешь. Хорошо, дай ему трубку…
В четверг, сразу после программы новостей, я сидела и смотрела свой же концерт, который начался «Крылатыми качелями». Очень неплохо песню детишки мои исполнили, и сыграли просто на отлично. Как мне и хотелось, в металл-рок обработке, но именно в симфонической — а Сережа Плотников во время записи просто выше головы прыгнул. Зря он это сделал, он же вообще голос сорвал при этом, по счастью (для меня) не во время записи, но вот после нее он уже и говорил с трудом, так что пришлось его вообще к врачам отправить. Думаю, что с его родителями мне придется «отдельную битву» в ближайшее время выдержать, но постараюсь с этим справиться.
А когда пошли уже «проходные» пионерские песни, зазвонил телефон — и я подумала, что опять Брежнев меня хвалить будет или Месяцев ругаться — но в трубке я услышала голос совершенно другой. Владимир Ефимович с чего-то заинтересовался моими планами на вечер:
— Елена… Александровна, вы сейчас дома?
— Нет, конечно, я в отпуск уехала отдыхать на Канары. Или на Мальдивы, я еще вывеску на аэродроме не прочитала.
— Тьфу! Я спрашиваю, вы никуда уходить не собираетесь?
— Пока концерт моих детей не закончится, не выйду даже под страхом смерти! Потому что я смотрю, нет ли каких огрехов, при записи пропущенных.
— Я… понятно, если я к вам в течение часа у гости заеду…
— После семи в любое время… в смысле, в любое разумное время.
— Договорились, после семи я заеду…
И чего от меня теперь-то Семичастному нужно? Я же на девятое концерт не ему обещала, а на день пионерии — вон он, по телевизору как раз показывают… И я о звонке этом сразу же и забыла, точнее, думать о нем не стала, мне было очень интересно, как в концерте прозвучит заключительная песня: а телецентре я все же все внимание обращала на «правильную сборку фрагментов», а не на исполнение. То есть я бы могла все и в памяти восстановить, но в памяти все сразу и целиком мне «показывают», я меня интересовало именно как эта песня прозвучит «во времени».
И увиденное мне очень понравилось: Людочка «Прекрасное далеко» спела… можно, сказать, что гениально спела. С легким надрывом на «а сегодня что для завтра сделал я» так замечательно прозвучало, что я была теперь совершенно уверена: половина пионеров страны именно так ее петь теперь и будут. А вторая половина (мужская, точнее мальчишеская) именно в такой тональности ее и запомнят, причем очень хорошо запомнят, что в песне-то говорится…
После того, как концерт закончился, я поставила на магнитофон (обычный, «бытовой» «Дюаль») пленку с записью, которую я подготовила для «Мелодии». Не оригинал, конечно, там запись была на скорости «тридцать восемь», а дома я слушала музыку на «девятнадцати», но и так я могла уловить малейшие нюансы звучания. И песню еще пару раз прослушала — чтобы лично удостовериться, что запись можно и в ВСГ отправлять. И вот когда я ее перемотала чтобы послушать в третий раз, раздался звонок. Не телефонный, а дверной — и я вспомнила, что ко мне должен был приехать главный КГБшник страны…
Он, собственно, и приехал, и в гости ко мне один зашел (хотя я думаю, что где-то в подъезде и во дворе еще несколько его сотрудников заныкались). И выглядел он, когда зашел, почему-то несколько… смущенно, что ли? Неуверенно, скорее именно это слово было бы более точным. Я его пригласила… опять на кухню: ремонт-то мне просто некогда было закончить, да и начать тоже времени не хватило. А на кухне у меня уже все готово было, я ведь уже и поужинать собралась. Чайник вскипел, чай был заварен, картошечка нажарена…
— Елена Александровна, я приехал, чтобы задать вам один важный вопрос: вы тот материал, который мне передали, на какой машинке печатали?
— На своей. Что, шрифт показался незнакомым? Так у меня «Оливетти», итальянская машинка…
— Судя по качеству печати, лента там была новая. Вы куда ленту дели, которую использовали?
— Владимир Ефимович, вам не стыдно такие вопросы задавать? У меня мама была первым секретарем посольства, я ей пресс-релиз печатала… просто быстрее меня на машинке в посольстве никто печатать не умел. И другие документы печатала, в том числе и по вашей части которые…
— Так лента-то где?
— Идемте, покажу, — я провела его в «большую» комнату, — тут у меня что-то вроде мастерской, я тут паяю всякое, так что прошу на бардак внимания не обращать. Машинка вот она, обе, одна с кириллицей, вторая с латиницей. А ленты, — я открыла ящик, доверху забитой маленькими красными коробочками на надписью «Pelican» — я отсюда беру. А когда они уже использованы, то вот в этой банке я их, как и положено по правилам, просто сжигаю. Вон, у меня под вытяжкой керосинка для этого стоит, а в окне пришлось даже вентилятор ставить, уж больно вони от них много.
— То есть вы и об этом подумали и ленту сожгли?
— Я даже не думала, это у меня на уровне рефлексов уже. Восемь лет в канцелярии посольства…
— Мне не говорили.
— Еще бы! И не скажут, можете там людей хоть огнем пытать, не скажут: ну кто же признается, что секретные документы отдавали печатать девчонке десятилетней!
— Надеюсь, вы все же полученными таким образом секретными сведениями в своей школе с однопартийками не делились…
— Я что, на дуру похожа? И меня там никто даже и не расспрашивал: мы делились только сплетнями, а вот информацией, которая важна для собственного государства… меня бы никто и слушать бы не стал: это было и есть абсолютное табу.
— Но вы же нам рассказали кое-что о сотрудниках тамошнего министерства…
— А это я не от девочек узнала, а когда к Алехандро на работу заходила. Случайно где-то что-то увидела, что-то услышала…
— И вы все это просто записывали, а нашим работникам не рассказывали?
— Я же не знаю, кто в посольстве мог работать на врага, так что не рассказывала, утечек боялась. И поэтому же не записывала, а просто запоминала. У меня память-то неплохая… кстати, вы мой списочек-то проверили?
— Проверили, и вам за него отдельное спасибо, все, что вы сообщили, подтвердилось. Павда, один успел сбежать…
— Надо его найти и грохнуть!
— Вы думаете, что это так просто?
— Думаю, что сложно, но предателя надо покарать, хотя бы для того покарать, чтобы другие боялись. Жалко, что товарищ Судоплатов уже для такой работы не годится…
— Мы этот вопрос обсуждать сейчас не будем. А вы нам все сообщили, что знали? То есть все, что ваши сплетницы насплетничать успели?
— Я записала все, что поддается проверке. Есть еще сплетни, но там непонятно, как их поверить вообще можно… хотя я и попросила кое-что уточнить. Вроде, судя по тому, что мне бабуля написала, девочки обещали летом уже все поподробнее выяснить.
— А как вы узнаете, что они выяснят?
— Я тут подумала… летом я ненадолго, на месяц примерно, съезжу в Италию. С Суриным съезжу, с директором Мосфильма. Он, конечно, мелкий жулик и хапуга, но не предатель, а я под его прикрытием все дела там и проверну. Встречусь с кем нужно, поговорю обо всяком…
— Вы думаете, что мы вас выпустим?
— Еще и вещи поднести к самолету поможете: ведь информация-то исключительно важная для государственной нашей безопасности.
— Например какая?
— Например такая, что некий Юрий Андропов — я, правда, не знаю, кто это такой, но, судя по словам девочек, кто-то довольно важный — является агентом «Моссада».
— А почему «Моссада»?
— Наверное, потому что он еврей… я не знаю, вот поговорю с девочками и все уточню.
— Так… а как вы собираетесь… товарищем Суриным прикрыться?
— А я там кино снимать буду. Он мне пообещал выделить под это дело Куравлева, Гердта, еще человек десять хороших актеров…
— А деньги он откуда на такую поезду возьмет?
— Владимир Ефимович, одна знаменитая композиторка внезапно захотела стать и знаменитой кинорежиссеркой, неужели ее бабуля-миллионерша пожалеет каких-то грошей на такое дело? Я за свой счет кино сниму, не буду государство родное обирать ради своей блажи детской. То есть за счет бабули…
— И вы готовы потратить все же немаленькие деньги ради одной непроверенной сплетни⁈
— Во-первых, не одной, девочки мне сказали, что у них сплетен еще человек на двадцать набралось, а может и побольше. А просто этих… граждан поубивать у меня силенки не хватит. А во-вторых, я на фильме собираюсь заработать очень много денег. Ну и в третьих, я по возрасту летом из партии нашей выбываю, но если я дополнительно прославлюсь… например, выделением бесплатных билетов на премьеру фильма в Байресе для всей школы, то получу уже почетное членство и сплетни смогу еще лет десять собирать.
— Аргумент… неплохой. Но зачем вам много денег-то? Вы, насколько мне известно, и без того уже миллионы зарабатываете.
— Вам даже неизвестно, какие именно миллионы, вы-то только про рубли в курсе, а бабуля на моей музыке столько загребает… а теперь еще и на фильмах моих загребать будет. Вы бы знали, сколько стоят хотя бы эти лаковые диски! А уж радиодетали импортные — разориться можно, если дополнительные источники денежек не создать.
— И когда вы… собираетесь в Италию ехать?
— Хочется в начале июня, а там уж как получится. Мне дофига всякой электроники нужно для этого сделать, а дома ее собирать трудновато, те же платы травить — и то проблема. Вот добраться бы мне до нормального радиопроизводства… опять же, для Сопота тоже всякого спаять придется немало, я Леониду Ильичу пообещала там первое место Союзу обеспечить.
— Вам только что-то вроде приборного производства здешнего завода требуется?
— Ну да, его мне, надеюсь, хватит.
— Ну что же, я узнал что хотел… принято решение выдать вам допуск на предприятие, но только на приборное производство, и… там отдельно товарищи проследят, чтобы вы им и ограничились. Вот, держите, — товарищ Семичастный протянул мне темно-бордовую книжечку, — это пропуск-вездеход. На предприятии наши сотрудники будут предупреждены, вот еще вам номер телефона, когда на предприятие соберетесь, позвоните им, они вас встретят и проводят. А на этом я откланяюсь, надеюсь, что вскоре получу от вас новую важную информацию. Думаю, что вопрос с Италией мы решим… в положительном смысле. Всего хорошего!
Спасибо, дорогой товарищ Семичастный, мне хорошего нужно теперь много. Потому что мои планы на лето теперь стали вообще необозримыми: я и о Сопоте не забывала (хотя с ним вообще никаких проблем не видела, почти никаких), и об Италии тоже теперь думать приходилось усиленно. Да и о Светлане Алексеевне я забыть ну никак не могла — но с ней у меня как-то пересечься все не получалось и не получалось. Ладно, с Жильцовой я встречусь, когда из Италии вернусь — а туда я очень ненадолго съездить собралась. На пару недель максимум: кино-то снять много времени не нужно.
И только когда я закрыла за Владимиром Ефимовичем дверь, я сообразила, что кое о чем попросить его забыла. Так что выскочила вслед за ним и увидела, как он уже в машину усаживался (в голубую «Волгу») — но все же его перехватить успела:
— Владимир Ефимович. Я вот что попросить забыла: мне же нужно будет толпу актеров с собой в Италию захватить, а им как-то документы оформить придется… но я не знаю, как это делается.
— Елена… Александровна, вы мне список тех, кто вам нужен будет, напишите, мы документы им все необходимые и без вас сделаем. Договорились?
— Спасибо!
Ну что, до конца года (учебного) больше никаких праздников я не ожидала, можно будет расслабиться. И я этим и занялась на полную катушку. То есть все же учила детишек музыке, с ними неплохой концерт подготовила — для родителей, его в школе детишки отыграли. Немного поругалась со строителями из спецмонтажа: мне внезапно в голову пришло, что дворец музыкальных пионеров нужно строить «немножко не так». А они уже полностью фундамент выстроить успели и даже почти целиком первый этаж закончили. То есть почти полностью стены первого этажа поставили — так что спор с ними получился эпический. Но когда они все же услышали, что я им говорю (а я просила всего лишь планировку одного крыла на третьем этаже немного поменять), мы смогли перейти с языка строительного на обычный русский и все изменения согласовали вообще за час.
Еще товарищи из отдела капстроительства приступили к постройке двух жилых домов, и с ними у меня вообще ни малейших разногласий не возникло: я просто долго ругалась с архитекторами из МАРХИ, которые проекты домов делали и до капстроителей наша перебранка уже не дошла. Правда, Борис Леонидович очень долго удивлялся, когда ему документацию на дома передали, потому что эти проекты на традиционные уже хрущобы даже издали похожи не были. А внутри эти дома в принципе от хрущоб отличались — но раз фонды и деньги на стройку выделаются именно под такие здания, то кто он такой, чтобы с начальством спорить? Правда, ему никто даже не намекнул, что дома я из своего кармана оплачиваю (и мне кажется, что об этом знали только Брежнев, я и два дядьки, которых Леонид Ильич отправил мне «помогать» со всеми финансовым делами по этим стройкам). Но мне было важнее то, что все намеченное строилось, и строилось очень быстро. И строилось именно «по плану и по проектам». А насчет денег я вообще беспокоиться перестала: «Мелодия» выпустила сразу семь «моих» пластинок и финанс потек ко мне на счет буквально рекой.
Бабуля тоже какую-то очень нехилую копеечку за мои записи получила, так что, хотя она мне и прислала «ругательную телеграмму», все расходы на будущий фильм оплатила. Пленки купила вагон, камеры арендовала. А так же гостиницы оплатила для всей команды, целиком «арендовала» всю необходимую «инфраструктуру», купила несколько автомобилей…
И только когда «Ил-62» со всей командой киношников поднялся в воздух, до меня дошло, что снимать лучше вовсе не тот фильм, который я хотела поначалу. То есть «тот» я тоже сниму, чуть попозже, а вот сейчас… Хорошо, что бабуля Фиделия решила лично посмотреть на то, как ее единственная внучка превращается во «всемирно известного режиссера», так что я ей еще в аэропорту сказала, что мне от нее дополнительно потребуется. И хорошо, что «сопровождающие лица» все же испанского не знали. Правда, они и итальянского пока не знали, но это лишь пока. А вот как оно дальше пойдет… я знала, и этого было достаточно. Мне достаточно…
Мне для себя любимой вообще ничего не жалко, поэтому я на рейс просто забронировала в самолете целиком первый класс (двенадцать мест) и бизнес-класс (восемнадцать), и уже под это подбирала людей, которые со мной на съемки отправятся. А выбранные мною «пассажиры» вероятно в жизни так не летали, и поэтому видок у них у всех было несколько… удивленный. А я поменяла свое мнение о том, что снимать нужно, когда увидела физиономию сидящего в соседнем кресле (то есть через проход) Владимира Басова. Очень уж у него «характерная» физиономия была, задумчивая такая — впрочем, им всем было из-за чего задуматься.
«Попутчиков» я сама себе выбрала, правда я хотела в качестве оператора взять Рерберга, но ему почему-то Комитет за границу ехать не разрешил, и я (причем по совету Николая Николаевича) взяла оператором неизвестного мне Андриканиса. Но Месяцев его горячо рекомендовал, сказал, что «заслуженный фронтовик» и к тому же уже «почти перешел» на телевидение (ему вроде как две недели «отработки» осталось), а оператор он был кому-то известный… Но это оператор, и он был единственным исключением — а вот актеров я сама выбрала и Комитет всех их «пропустил». Понятно, что никто из них от «командировки на пару недель» в Италию не отказался, хотя ту же Клару Лучко вообще со съемок какого-то фильма «из сельской жизни» выдернули. И она, по большому счету, мне в Италии вообще не нужна была, я на главные роли собиралась поставить Куравлева и или Юлию Борисову, или Людмилу Касаткину (я еще не выбрала), а большинство остальных я только в массовке использовать собиралась, а захватила их за то, что уж больно люди они хорошие, пусть отдохнут немного. Ну и прибарахлятся: денежек я им на это тоже выдам. Не всем, Сурину хватит и командировочных, которые ему через «Мосфильм» выдали, я всяких… таких за свой счет кормить точно не собиралась, хватит и того, что ему гостиницу приличную на пять суток оплатила. А вот хорошим актерам…
Но все эти хорошие актеры даже не знали, что сниматься будет, и не знали, кто кино снимать станет: их просто начальство вызвало и сообщило, что «есть мнение…», выдало паспорта заграничные («служебные»), небольшую копеечку в итальянской валюте, (в пересчете на рубли по курсе — вроде бы рублей по восемьдесят, а может и меньше, я не интересовалась этим особо), сообщило, когда рейс вылетает — и всё. И вот двадцать восемь человек сидели в самолете и мучительно думали о том, куда и зачем они летят. То есть куда — они тоже знали «не точно»: самолет летел в Рим, но им было сказано, что на следующее утро их уже повезут «на съемочную площадку». Поэтому-то Владимир Павлович и сидел с ну уж очень задумчивым выражением лица. Конечно, он все же не был похож на сына Мануэлы Оахака, дочери ацтекского народа — на теперешнего не похож, а вот на молодого Мануэла Антонио Родольфо все же прилично смахивал. И улыбка у него, если разобраться, была в чем-то похожей, а уж мимика — мексиканцу до него как до…
А ведь и из Лучко получится просто идеальная «Прекрасная Герцогиня», так что я уже к посадке самолета точно знала, что буду снимать. То есть поняла это еще раньше и всю дорогу рисовала всякое, а затем продолжила рисование в гостинице, куда мы заселились на ночь. А утром — я заранее всех предупредила, что «выезжаем в семь» — мы позавтракали, погрузись в арендованный автобус и поехали. Нужно отдать бабуле должное: она уже «привыкла быть миллионершей» и все необходимое успела организовать буквально за половину дня и за ночь. То есть она действительно ночью тоже вкалывала «на благо внучки» (ну, или ради внучкиной блажи), так что в путь мы отправились без нее. Не потому что она спать легла, а потому… ну да, спать она легла, но уже в Салерно, где все мне нужное и подготовила.
Сурина мы оставили в Риме: я ему прямым тестом сказала, что на съемках он нам нафиг не нужен и оставила его на попечение работников нашего консульского отдела. С ними я общий язык быстро нашла, все же память Елены Марии у меня осталась и я знала, что и как людям нужно говорить. И кому: КГБшник из консульства аж побожился, что он «за товарищем присмотрит, безобразий не допустит и лично в самолет до Москвы потом посадит», для чего я его мосфильмовцу представила как «прикрепленного переводчика». Правда, за это я ему пообещала прислать все мои пластинки с автографами, а он поначалу не поверил — но я с ним зашла в канцелярию, и сидящие там женщины меня не подвели:
— Добрый день, я — Гадина.
— Добрый день, Елена Александровна, приятно с вами познакомиться лично. Вам что-то нужно срочно в Москву отправить? Только если письмо или посылку, то наши курьеры как раз сегодня в Москву уже вылетели, так что не раньше пятницы отправить получится. А если просто телеграмму…
— Нет, тут просто товарищ мне не верит, что я ему смогу посылочку через вашу службу доставить.
— От Москвы зависит, но обычно ваши отправления к нам — я имею в виду все посольства — только два раза в неделю приходят. Сами знаете, как у нас с дипкурьерами…
— Знаю, потому и зашла. Но я ему посылочку пришлю где-то через месяц, а весь консульский отдел приглашу на премьеру моего нового фильма. Она тут, в Риме состоится… только не скажу точно, когда: бабуля пока еще только договариваться собирается об аренде кинотеатра поприличнее.
— Музыкального фильма?
— Не совсем… но сами увидите.
— Спасибо вам огромное!
— Пока еще не за что. Ну что, мы договорились? — я повернулась к парню.
— Мы бы и так договорились, ведь это моя работа… но еще раз вам спасибо!
Автобус из Рима в Салерно шел четыре часа, еще остановка была получасовая на перекусить и оправиться, так что на место мы прибыли в половину двенадцатого. А там уже все было готово, нас бабуля Фиделия встретила в дверей какого-то апарт-отеля, который она просто целиком арендовала под мою «бригаду», причем не одна, а с готовой командой «помощников». Правда, команда получилась несколько странная: на месте найти переводчиков с русского она не смогла, так что вся команда переводчиков проучилась «двойной»: она с собой привезла пятерых испанско-русских синхронистов, а на месте набрала столько же испано-итальянских. Но меня она предупредила, что «это временно, на пару дней всего», а потом и «нормальные» переводчики будут, причем по одному на каждого актера.
Она исповедовала (став настоящей миллионершей) простой бизнес-принцип: если что-то не можешь сделать сам, то найми того кто может. А если не можешь таких найти, то найди того, кто может найти тех, кто может сделать — и именно так она и поступила. А я поняла, почему Серджио Леоне свои вестерны в Италии снимал: страна бедная, все дешево — но сервисная инфраструктура рабочая имеется. И она наняла какую-то продюсерскую компанию, которая, в свою очередь, наняла всех остальных, а кого нанимать нуждочки не было, так тех она взяла на подряд. Нас, в частности, уже ждала команда какого-то местного (и, вроде бы, очень неплохого) ателье. Уже ждала, и я, после того, как распихала народ по номерам отеля, захватила с собой Клару Лучко, Владимира Басова, Леонида Курввлева — и с ними (ну и с бабулей, куда уж деваться-то) в это ателье и поехала. Там, выяснив, что «в принципе мужской костюм можно и за день сшить, но это получится несколько дороже») сунула закройщикам мои картинки, уточнила, почем будет «все это сшить до завтрашнего утра», затем бабуля отслюнявила им озвученную сумму (причем наличными) и мы вернулись в отель. По дороге туда мы с бабулей обсудили «очередные задачи советской власти», в результате чего я еще несколько интересных испанских выражений узнала, и она после того, как нас высадила, умчалась «решать поставленные задачи». То есть ругаться с представителем той самой продюсерской компании, а я собрала всех актеров (и оператора) в обеденном зале отеля и вкратце обрисовала им задачу:
— Так, девочки и мальчики, а так же товарищи и товарищи, сейчас я вам расскажу, что вы будете тут делать. И особенно подробно расскажу, что вы делать тут не будете…
При этих словах половина повернутых в мою сторону лиц сморщились: все они думали, что я в этой команде работаю «и сопровождающих их лицом»: они это довольно бурно обсуждали во время поездки их Рима сюда. Тихонько обсуждали, но чучелка-то мне и слух музыкальных «подарила», так что если я могла расслышать отдельно звук четверной скрипки в симфоническом оркестре, то уж разговоры в автобусе для меня тайны в принципе не составляли, и я прекрасно слышала, как они удивлялись, что им «такую молоденькую следящую приставили». Но я товарищу Семичастному пообещала, что «сама со всеми справлюсь» и к нашей группе «и сопровождающие» прикреплены не были: мне он все же решил довериться. То есть не вот взял и тут же поверил, но я ему объяснила, что «мои девочки куратора наверняка заметят и ко мне даже не подойдут», так что «можно не надо» — и он доводом проникся.
И актеры решили, что я им буду втирать про «моральный облик советского гражданина за границей», однако я «зашла с другого конца»:
— Сначала о самом важном: с момента приземления самолета в римском аэропорту вы все, советские люди, находитесь в заграничной командировке, причем в сугубо капиталистической стране… — при этих моих словах физиономии слушателей стали еще кислее, — а потому будете получать командировочные. Получать вы будете по полторы тысячи лир в сутки, их я вам буду выдавать на руки каждый вечер после окончания съемок. Это, в переводе на рубли, примерно пятнадцать рублей, и их вы можете тратить на разные сувениры, покупать одежду какую-то, а общем, на что захотите. Копить их особо не советую, в СССР вам их поменяют на сертификаты второй категории, в «Березке» на них мало что купить получится. Но учтите: все, что вы купите, должно поместиться в два чемодана весом не более тридцати двух килограммов каждый — это вместе с чемоданом.
— Не особо и жирно… — заметил кто-то.
— Ну да, это примерно равно зарплате местного рабочего. Но вам не нужно платить за жилье, еда для вас тоже будет бесплатной, хоть обожритесь. Но обжираться все же не советую: работа будет физически тяжелой. И особенно не советую пить: у меня нюх лучше чем у собаки, и если я учую, что кто-то хоть пива кружку выпил, тот немедленно отправится обратно в СССР, а это будет обидно: те, кто доработает до конца, получит в последний день съемок отдельно по сто пятьдесят тысяч лир, причем получит их в долларах США, а новенькая «Волга» в «Березке» обойдется вам в сто двадцать тысяч лир. Надеюсь, на эту тему у вас вопросов не будет…
— А в субботу вечером немного выпить можно будет?
— Нет. Я же сказала: вы попали в капиталистическую страну и здесь вас будут эксплуатировать именно по-капиталистически. По воскресеньям вы будете работать как и в любой другой день, правда все это продолжится недели две, максимум три: я точно пока не знаю. Сегодня я вам деньги не выдам, просто их пока я не получила из банка, а завтра с утра вы все приступаете к работе и вечером командировочные за три дня получите. Но завтра вам их тратить я все равно не советую: сами вы, как я понимаю, итальянским не владеете, а у нас пока две пятерки переводчиков, их едва хватит чтобы вас тут, в столовой обслужить чтобы вы на ужин получили то, что хотите съесть.
— Вы говорите, что завтра мы начинаем работать, — решил все же уточнить Владимир Павлович. — А можно хотя бы сценарий получить, узнать, кто что играть будет? А то ведь нам никто ничего не рассказал…
— Насколько мне известно, сценарий получить сейчас нельзя. А вот завтра вы все и узнаете…
Народ разошелся (после ужина уже) в состоянии глубокой задумчивости, да и за ужином все как-то грустно жевали то, что им подали. И я обратила внимание, что шеф-повар отеля выглядел из-за этого очень расстроенным, так что я к нему подошла и постаралась успокоить:
— Спасибо вам, вы превзошли все мои ожидания, так вкусно все приготовили! А на моих попутчиков вы сейчас внимания не обращайте: завтра им предстоит очень непростая работа и они мысленно сосредотачиваются. У русских так принято: сначала сосредоточиться на работе, а уж потом, когда работа пошла успешно, можно и повеселиться. А уж когда работа успешно закончится… поверьте, вы еще никогда в жизни не видели, насколько благодарными могут быть ваши клиенты!
Утром народ немного все же повеселел, хотя я и разбудила всех в половине седьмого. И после завтрака все с довольными (относительно довольными) физиономиями погрузились в автобус. Этот автобус (вместе с водителем) бабуля тоже арендовала «на весь срок работы», и я даже подумала, что в бедной Италии он вообще один такой: в нем и туалет был, и небольшой бар с холодильником, и кондиционер. Но бабуля мне сказала, что таких автобусов тут минимум два: в компании, где она его арендовала, их именно два и было — но это было единственная компания, в которой такие нашлись, так что автобус аж из Милана гнать пришлось. А водитель — довольно молодой парень по имени Луиджи — очень радовался, что ему такая работенка досталась: кроме одной поездки из Рима ему нужно было всего возить актеров от площадки к площадке, которые друг от друга вообще в паре километров были, а остальное время он мог просто на травке валяться.
И когда вся группа вывалилась из автобуса на первой площадке, работа и началась. То есть я товарищам все же рассказала, что они делать будут:
— Еще раз доброе всем утро, приступаем к утренней зарядке — и заряжать будем мозги. Вон там стоят передвижные гримерки с раздевалками, так что сейчас все идут костюмы примерять, с вами портные будут, подгонят если кому что не по размеру окажется. А вы, Владимир Павлович, не переодевайтесь: через пятнадцать минут мы начинаем съемки в другом месте и там для вас костюм уже приготовлен.
— А можно все-таки узнать, что сниматься-то будет? — очень недовольным голосом снова поинтересовался Басов.
— Будет сниматься кино. Но так как кино будет сниматься на итальянском, который никто из вас не знает, расписание ролей и реплик вам давать смысла вообще нет, так что я буду быстренько вам описывать мизансцену, произносить слова, которые вы будете говорить в кадре, мы все это быстренько снимем…
— Ерунда какая-то… а кто снимать-то будет?
— У нас один оператор: Евгений Николаевич, вот он все и снимет.
— Я имею в виду кто режиссер, кого мы слушать-то должны будем?
— Я за режиссера, и слушать вы будете меня.
— Тогда вопрос более конкретный: а что вы собираетесь снимать?
— Кино, кино я снимать собираюсь. Сегодня мы снимать будем долго, до позднего вечера, нам еще и ночные кадры нужно отснять, но поначалу мы только вас снимем, так что собирайтесь, садитесь к мне в машину… Леонид Вячеславович, Людмила Ивановна, за вами я заеду немного попозже, но минимум час у вас точно есть, так что отдыхайте пока. А вы, Ефим Захарович, только часов в шесть понадобитесь…
— Но я же, как вы сами только что сказали, итальянского не знаю… — жалостливо-недоуменно решила уточнить Касаткина.
— И не надо, у вас сегодня слов вообще не будет. Владимир Павлович, быстрее в машину, мы тюрьму местную арендовали всего на полтора часа…
Машина у меня была тут… уже привычная: бабуля для себя тоже купила «шестисотый мерседес», только попроще и не бронированный. Ну а я его временно экспроприировала, сказав, что «мне нужнее». Так что я быстренько запихала Басова (и Андриканиса с камерой) и машину и мы поехали «осматривать местные достопримечательности». Вот что в Италии действительно хорошо поставлено, так это обслуживание киногрупп, облегчаемое тем, что и простой народ тут кино очень любит… и стремится в нем поучаствовать. Так что арендовать местную тюрьму проблемы не составило, и даже тюремную одежду ненадолго получить оказалось очень просто: ее «арендовали» из тюремной же прачечной, и обошлось это всего лишь в то, что несколько сотрудников тюрьмы мы крупным планом сняли, а начальник этой тюрьмы даже несколько слов в кадре произнес. А всю массовку в тюрьме сыграли полицейские Салерно, так что там все отснять вышло на самом деле меньше чем за полчаса.
Когда мы ехали из тюрьмы на вокзал Салерно, Владимир Павлович все же спросил:
— А что мне сказал этот полицейский-то?
— Он сказал, что у вас прекрасный итальянский, сразу видно, что вы — настоящий бандит…
— Но я же итальянский не знаю!
— Достаточно, что я его знаю. А вы — актер, причем актер замечательный: очень хорошо повторили то, что я вам говорить сказала. И, как вы наверное, уже догадались, у вас и дальше все так же прекрасно получиться…
Итальянский у меня был… он был. Бабуля-то искренне считала, что любой музыкант итальянский знать просто обязан, так что я его в ее консерватории учила. И выучила достаточно, чтобы по крайней мере в ресторане заказать именно то, что хочу. Но вот так уж исторически сложилось, что этот фильм я смотрела трижды, даже четырежды, и один раз он мне попался (на заре кинопиратства) на оригинальном итальянском с русскими субтитрами, так что я просто «передала» поцелованному в лобик Басову то, что благодаря чучелки «вспомнила». Да и со всеми остальными актерами я примерно так же поступала: в лоб, съемки, затем «выключение контакта» — и все счастливы и довольны.
То есть я была счастлива и довольна, но фильм-то мы снимали «по погоде», а не «от начала к концу», так что эпизоды на съемках перемешались основательно, к тому же было много эпизодов, в которых наши актеры вообще задействованы не были, в них массовка и местные каскадеры снимались — и народ уже не понимал, что мы вообще снимаем. Совсем не понимал: я на третий день, когда из фильма было уже больше сорока минут отснято, сообразила, что такими темпами мы кино за неделю закончим. Но прекращать съемки я из-за этого не собиралась, так что тут же (сильно напрягая местное ателье и бабулю) начала одновременно снимать и первоначально задуманный фильм. Который тоже снимался «вперемешку»…
Через неделю я услышала, что Куравлев за ужином тихо сказал Борисовой, которую я все же решила во втором фильме его партнершей поставить:
— Юлия Константиновна, вы вообще понимаете, что эта Гадина тут снимает? И уже совершенно запутался. И больше всего меня смущает то, что мы даже понять, что говорим в кадре, не можем! А вдруг она какую-то гадость собирается с нами сделать? Я имею в виду не нам гадость, а фильм… вот зачем мы сегодня этот эпизод в машине сыграли? Это же… просто неприлично! А я даже не знаю, что я при этом сказал…
— Вы сказали — я у переводчика нашего спросила — «мне за тебя холодно». Не думаю, что она хочет сделать что-то плохое, а для этого эпизода… вы слышали, что она Евгению Николаевичу перед съемкой сказала?
— Нет…
— Она сказала, что если это кино нельзя будет потом показать детям младшего и среднего школьного возраста, то она его с какашками сожрет. А еще я слышала, что она отказалась концерт на девятое мая устраивать только потому, что решила, что музыка ее недостаточно хороша для такого праздника. Она все старается сделать как можно более хорошо, вы же видели концерты ее ансамбля?
— Какого? Она еще и ансамблем каким-то руководит?
— «Барабаны Страдивари», она и школьников в нем всему научила, и всю музыку для них написала. Кстати, у нее дети и на иностранных языках песни поют, на разных, и мне говорили те, кто языки эти знает, что поют они вообще без акцента. Она музыкант и как-то умеет людям произношение верное ставить…
— Так это та самая Гадина⁈
— У нас в стране вроде она одна с такой фамилией.
— Но… снимает-то она вообще бред какой-то? Я себя просто Казановой чувствую: и с вами, и с Людмилой Ивановной…
— А мне вообще кажется, что она то ли несколько разных фильмов сразу снимает, то ли… Возможно, вы и правы, и она снимает просто всякую ерунду. И делает это просто для того, чтобы нам такой отдых устроить.
— Ничего себе отдых, тут съемки по двенадцать часов в сутки идут!
— Ну да, но обратите внимание: мало кого она задействует больше чем на пару часов в день, а командировочные нам как за сверхурочные вообще в двойном размере выдаются. Вчера она Людмилу возила в Рим, чтобы снять буквально минуту как та идет вдоль какого-то забора! Два с половиной часа туда, два с половиной обратно, две минуты съемки — а мы-то все в это время просто отдыхали! Ну да, потом вечером поработали пару часов, и их нам как сверхурочные засчитали… Только я не понимаю, как Госкино на это пошло, ведь расходы-то у нее явно превышают… А если потом действительно в конце нам еще и по «Волге» практически подарят… Так что лучше считайте все это оплачиваемым отпуском с бесплатной путевкой на курорт. Так оно проще будет.
Ну да, в принципе работы актерам тут было немного. Я фильмы-то буквально покадрово помнила, и «направлять» их во время съемок каждого кадра оказалось довольно просто, поэтому на два стоминутных фильма пришлось только дважды дубли переснимать, да и то из-за того, что пленка с браком попадалась. И каждый день все отснятое немедленно отправлялось в какую-то кинофирму, которая пленку тут же проявляла и возвращала мне, а на следующий день я вечером все отснятое монтировала в другой студии (тоже расположенной в Неаполе) — и через две недели у меня на руках оказались два полностью отснятых и смонтированных фильма. Но только отснятых: хотя мы звук писании сразу во время съемок, большую часть диалогов потребовалось переозвучивать — чем мы занялись уже в Риме, где была арендована просто прекрасная студия, для этого и приспособленная. Ну а чтобы два раза не вставать, я сразу заставила всех актеров проделать это на итальянском, на русском конечно, на французском (французские версии обоих фильмов мне тоже когда-то попадались), а первый я сразу и на английском переозвучила.
Поработать, конечно, всем пришлось… ну да, когда люди произносят точно то, что мне надо и абсолютно попадая в хронометраж, это тоже дело не особо и сложное. Но все же два дня все вкалывали как бобики, а еще одна местная студия на четыре копии начала и конца фильма, которые я тоже успела заказать не миланской кинофабрике, накладывали разноязычные титры. По мне так получилось вполне прилично, а бабуля уже успела все же арендовать кинотеатр для премьерного показа. И двадцать пятого июня в Риме состоялась «долгожданная» премьера…
Я всю киногруппу в кинотеатр приволокла и во время сеанса все они сидели тихо и не отсвечивали — просто потому, что на самом деле не понимали, что тут вообще происходит. Ну, сняла Гадина какое-то кино, в кинотеатре от народа было не протолкнуться — но ведь на афише-то было большими буквами написано, что этот фильм Гадина лично снимала, а моя музыка, как они сами успели убедиться, и в Италии много где звучала. То есть слышали-то они мало, им не до того было, да и на пляже ее все же не играли — но все заметили, что пластинки с моей музыкой почти во всех профильных магазинах были и, судя по цене, какой-то популярностью все же пользовались. А Рим — он город большой, мало ли в нем почитателей известной советской композиторки развелось…
Ну а когда сеанс все же закончился и всех их вытащили на сцену… Я свое обещание не забыла и консульский отдел (и большую часть посольства) на премьеру пригласила. Но за это попросила их поработать для наших знаменитых актеров переводчиками. И им за пару часов, пока восторженные поклонники моего искусства и всякие журналисты третировали советских деятелей киноискусства, пришлось поработать как бы не больше, чем за месяц работы в консульстве. Лично мне было очень приятно, что восторженные зрители Клару Лучко просто цветами завалили: ну очень итальянцы эмоциональные, а большой цветочный магазин вообще через улицу от кинотеатра располагался и тамошние продавцы подсуетились, начав свою торговлю в холле кинотеатра (и я не знаю, во что им это обошлось: все же мероприятие и полиция охраняла, и работники самого кинотеатра должны были «не дремать»). Но факт остается фактом: цветами Клару Степановну на самом деле до пояса завалили. А Людмилу Ивановну — вообще полностью, из кучи цветов у нее только голова вытарчивала: а куда деваться-то, народ тут дикий, эмоциям поддается легко и не жалеет об этом…
А вот Юлии Константиновне, которая в этом фильме только в небольшом эпизоде была задействована, досталось всего с десяток букетов — но я ей пообещала, что «зимой будем премьеру второго фильма тут устраивать, я вас с Куравлевым отдельно на это мероприятие привезу и вас уже с головой цветами завалят». А она на меня внимательно так посмотрела:
— Это все замечательно, но, признаться, я так и не поняла, что за фильм вы снимали. Честно говоря, я на озвучивании много чего говорила, но так и не поняла, о чем был этот фильм.
— Вот завтра домой вернемся, устроим премьеру в Москве, вот ты фильм и посмотрите. Но да, пока только один: все же прокат фильмов — это бизнес, а если два одновременно в прокат пускать, то выручка даже не вдвое упадет, а мы такое допустить не можем.
— Вы думаете, что кто-то за пределами этого зала захочет посмотреть советский фильм?
— Я, честно говоря, не знаю. Бабуля, правда, уже начала разговаривать с прокатчиками итальянскими, но сегодня всяко никакие договора подписываться не будут, так что сколько мы с буржуев сможем денежек слупить, узнаем только к концу недели. Как раз к следующей пятнице, ну а в СССР, я думаю, миллионно пятьдесят зрителей в прокате за пару месяцев наберется.
— Вы, я гляжу, оптимистка.
— Я — всего лишь прагматичная Гадина, и копеечку свою с буржуя слупить не побрезгую. И да, поскольку вы во втором фильме все же в главной роли, то… в общем, принято решение, что исполнители главных ролей кроме оговоренной выплаты получат еще и по десять тысяч рублей сертификатами «Березки». И вы получите их сразу, не дожидаясь, пока второй фильм на экраны выйдет. Но у меня будет к вам небольшая просьба: вы об этой премии пока что никому не рассказывайте…
— Это почему? То есть… хорошо, я поняла, не буду рассказывать. Думаю, что я до Нового года буду только об одном думать: как вам удалось всего за две с половиной недели снять сразу два фильма, их смонтировать, переозвучить… «Идиот» после завершения съемок больше полугода к прокату готовился, да и снимался почти полгода, а вы…
— А я в Аргентине воспитывалась, и усвоила капиталистический принцип: время — деньги. Так что просто по привычке все тут проделала… Ладно, мероприятие закончено, едем в гостиницу, Завтра рано вставать, на сборы времени много уйдет, а самолет ждать не будет… Ну что, пошли?
Самолет из Рима в Москву летит три часа, еще и час разница во времени (это летом час), так что вылетев из Рима в час дня я в Москве оказалась в пять. То есть вся команда в пять в Москве оказалась, но на обратную дорогу я первый и бизнес-класс заказать не смогла: дату-то вылета я заранее точно не знала, так что почти все актеры летели в обычном, эконом-классе. А в первом (в бизнес билетов вообще не оставалось) кроме меня летели Басов, Куравлев, Лучко, Борисова и Касаткина. И мне было слышно, как они по дороге тихонько обсуждали (и осуждали) прошедшую премьеру:
— Я вообще не понимаю, почему нас там даже в зал не пустили во время показа! — тихо бухтела Клара Степановна.
— Ну и что бы ты там поняла? — посмеивался над ней Владимир Павлович, — ты же по-итальянски, кроме «макароны», ни одного слова понять не можешь.
— Ну, хоть бы посмотрела на себя со стороны: мне очень интересно все же, за что нас цветами заваливали.
— Чуть позже посмотришь, Гадина с собой везет несколько прокатных копий на русском, а нас на премьеру наверняка пригласят и из зала выгонять не станут.
— Если премьера в Москве вообще состоится…
— Состоится, — в разговор вступил Куравлев, — я слышал случайно, что к Гадине перед посадкой прибежал кто-то из посольства, спрашивал, нужно ли будет еще две копии на русском в Москву через Берлин завтра отправлять потому что послезавтра уже объявлена премьера в «Ударнике», а до среды рейсов из Рима в Москву не будет.
— Тогда посмотрю, потому что я даже не очень хорошо помню, что я на озвучке говорила: какие-то куски текста, причем сразу на нескольких языках… я вообще понять не могу, как я с первого раза в артикуляцию попадала, но в голове осталось только то, как я за этой артикуляцией следила, а вот что говорила — убей не вспомню.
— Я тоже… но зато в первый раз с интересом посмотрю фильм, в котором сама снималась, — рассмеялась Касаткина. — По крайней мере мне мой парик там понравился, надеюсь, и остальное будет не хуже.
— Ну, судя по количеству газет, которые отметили нашу римскую премьеру, фильм получился неплохой, — с легкой усмешкой в голосе заметил Владимир Павлович, — а вот насколько неплохой — это мы как раз во вторник и узнаем…
Дальше они переключились на обсуждение того, кто что купил, и я уже не слушала. Потому что моя киноопупея закончилась, но вот все остальное-то осталось! И прежде всего остался Сопот, правда на мое счастье в этом году фестиваль было решено проводить не в начале августа, а в конце. В принципе, я уже знала, что туда отправить и кого, а если меня спросят, откуда я ее знаю, то мало ли от кого я могла услышать о лучшей ученицы музыкальной школы? В конце-то концов, это моя работа — детишек музыке учить…
В Москве нас уже встречали. То есть киноактеров отдельно встретили, им целых два автобуса подали — что было, в общем-то, понятно: я через посольство людей в Москве предупредила, что у них с собой багажа будет под завязку. А меня встретили уже с машиной, причем с «Чайкой», что сильно настораживало — и предчувствия меня не обманули: «тоже Елена Александровна» спросила, где у меня в багаже лежат коробки с русской копией фильма и их в багажник «Чайки» и положили. А весь остальной мой багаж с трудом впихнули в «Волгу»: я же с собой захватила и цветоотделенные негативы для тиражирования фильма, так что у «Волги» аж рессоры выгнулись и обратную сторону. Не выгнулись, конечно, у меня багажа-то было даже меньше полутоны, но товарищей встречавших объем моего багажа все же впечатлил. И это они еще не видели ту часть багажа, которую я по земле в Москву отправила: я же в Милане сразу сто прокатных копий на русском отпечатала. Да, дорого все это обошлось, но бабуля, оказывается, еще вчера вечером, на банкете после премьеры, подписала контракт с итальянской кинопрокатной компанией, которая пятьсот миллионов лир сразу за право проката платила, а потом еще и треть выручки кинотеатров должна была ей перечислить. Ну а сколько она сдерет с испаноязычных стран… Нет, у меня испаноязычной версии фильма пока не было: перевести текст мне было раз плюнуть, но насчет артикуляции мы с чучелкой не договаривались. Впрочем, бабуля Фиделия уже даже договорилась с какими-то мексиканцами о том, что там фильм сдублируют, еще до того, как я фильм доснять успела, договорилась: верила в меня она сильно. Ну, или просто хотела сама посмотреть, что ее внученька наснимала… А вот интересно: сдублируют или продублируют? Вот всегда меня подобные дурацкие вопросы увлекали…
И раздумывая о специфике Великого и Могучего, я даже не обращала внимания на то, куда меня, собственно, везут. То есть я и так уже поняла, куда и к кому: не зря же в машину прокатную копию фильма положили. Пообедать я в самолете успела, но там было мало и невкусно — а в гостях у Леонида Ильича меня наверняка голодом морить не станут. Но как только я зашла в комнату, где сидел Леонид Ильич, я поняла, что с обедом вкусным могу и пролететь: сам Брежнев был в строгом костюме, а рядом с ним сидел товарищ Семичастный:
— Привет, Гадина, как долетела? — поздоровался со мной Леонид Ильич.
— Добрый… вечер, Елена… Александровна, — поприветствовал меня и Владимир Ефимович, — вы узнали там, что хотели?
— Доброе всем время суток, — поздоровалась и я, — спасибо, долетела хорошо, правда, обед в самолете был отвратительный и скудный, — заодно намекнула и насчет пожрать. — А узнала… я узнала, кто такой этот Андропов и спешу вас успокоить: он не агент Моссада. Но враги нашли к нему какие-то подходы, и он будет, думая, что действует на благо страны, в КГБ набирать уже именно агентов, так что я считаю, гнать его нужно от вас поганой метлой. И гнать на должность председателя оленеводческого колхоза на Крайнем Севере: враги считают, что он им будет полезен на любой руководящей должности и через него можно будет много провести мероприятий, подрывающих доверие советских людей к Советской же власти. Причем ЦРУшники в этом абсолютно уверены, но, сами понимаете, моих девочек они в детали планируемых операций не посвятили.
— Интересно…
— Но эта новость у нас считается проходной, мелочью, особого внимания не заслуживающей. А почему-то самой важной сплетней все считают то, что какая-то советская пута…
— Пута? — встрепенулся Леонид Ильич.
— Да, вы правильно поняли. Я не знаю, почему какая-то… дама с низкой социальной ответственностью так народ на Западе заинтересовала…
Леонид Ильич заржал:
— Ну ты, Гадина, и выражения подбираешь!
— Выбираю, поскольку буквальный перевод термина на русский я произносить стесняюсь. Так вот, эта…. дама в следующем году с помощью своего любовника-индуса через Индию свалит в США. Индус уже обработан, янки в успехе не сомневаются, и девочки говорят, что сотрудники агентства уже прикидывают, на что они потратят сотни тысяч баксов премии, которые получат после завершения операции. Не знаю, почему их так волнует моральный облик советских граждан до такой степени, что они таких… этих самых в себе перетаскивают. Но эта, очевидно, для них очень важна, но все, что я выяснила, так это то, что она проходит под кличкой «Аллилуйя»… Лариса или Светлана, девочки в показаниях путаются, но им вообще русские имена трудно…
— Может, Аллилуева? — напрягся Семичастный. И Леонид Ильич как-то подобрался…
— Это уж вы сами выясняйте, я что узнала, то и сообщаю.
— Очень интересно… ты, если сведения подтвердятся, свое получишь. Выбирай: орден Ленина или…
— Или. Разрешите тем актерам, которые мой фильм сделали, на премию что угодно за границей купить и беспошлинно в СССР ввезти.
— Мы подумаем над твоим предложением. Это все, что ты сообщить хотела?
— Не совсем, там еще по мелочи… списочек человек на двадцать, но в основном шпана какая-то. Не совсем шпана, все же бандиты и убийцы, но я тогда дома вам его напечатаю.
— Печатай здесь, — усмехнулся уже Леонид Ильич, — мне Владимир Ефимович рассказал, как ты в Аргентине совсекретные бумаги печатала, и мы хотим посмотреть: там народ надо наказывать или наоборот награждать? Вон, в кабинете твоя любимая «Оливетти» уже стоит, и с лентой пеликановской, все, как ты любишь. За полчаса справишься? А после… да, поужинаем, раз ты такая голодная и злая.
Я посмотрела на стоящую на столе машинку: точно такая же, как у меня дома. Совсем такая же, даже табуляторы выставлены так, как я ставила…
— Почему полчаса? Пяти минут хватит, вам же только имена, адреса и явки нужны? А если потом подробности какие-то потребуются, то… я их потом и обеспечу.
Я села за стол, вставила в машинку лист бумаги. Вот чем хороша «Оливетти», так это тем, что перевод каретки она делает плавно, притормаживая перед остановкой и стол из-за этого не подпрыгивает. А чем она плоха, так это тем, что каретку она переводит плавно, медленно и печально — так что на ней у меня больше шестисот символов в минуту напечатать никогда не получалось. Но если печатать нужно не особенно и много, то она очень даже неплоха, для механической вообще идеальна.
— Ого! — восхитился Владимир Ефимович, — теперь понятно, почему в посольстве на бедную девочку всю работу эту свалили.
— И наказывать их мы за это не станем, — усмехнулся Леонид Ильич, — они же девочке такую практику обеспечили! Гадина, а других ты так печатать научить можешь?
— Другие и сами научатся: в СССР школа машинописи хорошая, просто машинки — полное го… плохие. Дайте нашим машинисткам такие же «Оливетти», и они еще быстрее печатать будут.
— А ты знаешь, сколько такая машинка стоит? Ах, да…
— Знаю. А еще я знаю, что если я теперь приду на «Оливетти» и скажу, что мне нужна лицензия на их машинки и завод по их выпуску, они лишь спросят, куда завод поставить, и еще за это мне и приплатят. То есть не за завод, за лицензию, а завод за деньги продадут, но деньги у меня есть… и еще будут. Я думаю, что за этот фильм я с итальянцев пару миллиардов лир слуплю, а перед Рождеством там и второй фильм в прокат пущу.
— А ты думаешь, что нам выручку с фильма потратить не на что?
— Вам — не знаю, а вот бабуле, которая его прокатом за границей занимается, точно не на что, вот пусть она мне завод пишущих машин и купит. Потому что такой завод — это, конечно, лучшие в мире машинки, но еще это — точмех мирового уровня, там очень много другого… крайне полезного производить можно. Советскому Союзу такой завод никто не продаст из-за ограничений КОКОМ, а Гадине — так за милую душу…
— А девочка-то у нас не дура, — сделал вывод Владимир Ефимович.
— Это точно, а когда пойдут денежки с европейского проката и из-за океана, я и всякого прочего другого куплю. Завод про производству тех же гитар электрических или барабанов, прочей нужной «Барабанам Страдивари» электроники. Тех же микрофонов студийных — вам ведь не помешают микрофоны размером с пуговицу от рубашки, которые без питания смогут сигнал передавать метров на двести?
— Это как?
— Это так, как я звук во время съемок писала. Но у меня таких было всего два, и я на каждый больше месяца потратила…
— Что еще ты обсудить хочешь? — прервал меня Леонид Ильич.
— На сегодня больше ничего. Все остальное после ужина, сладкого сна, долгого отдыха на природе…
— Гадина, а ты сильно голодная? В принципе, ужин-то уже готов почти, но мы хотели сначала кино твое посмотреть, а поужинать уже после него.
— А давайте, вы пойдете кино смотреть, а я поем. Фильм-то я уже не один раз посмотрела, ничего нового не увижу, а дома еще готовить, да и холодильник небось до краев забит повесившимися в нем мышами: я же перед отъездом все продукты из дому… в общем, истратила.
— Ну хорошо, ты тогда ужинай… я распоряжусь, чтобы тебя после него домой отвезли… и с собой поесть на завтрак что-то завернули вкусненького. А поговорим уже завтра или еще когда. Ну, когда ты отдохнешь и сил наберешься…
Ну что, готовили у Леонида Ильича неплохо. И собой «завернули» столько, что мне на пару дней хватит, так что домой я вернулась в состоянии полного блаженства. И решила, что спать теперь буду до обеда, а потом пообедаю и до ужина обратно в кроватку завалюсь. Но вот ведь подлость какая: я глаза продрала еще семи не было и поняла, что больше спать вообще не хочу! Так что позавтракала тем, что мне Леонид Ильич послал, и пошла работать потихоньку: с завтрашнего дня с хотела приступить к сборке пульта для выступления в Сопоте, но у меня промелькнула мысль, что я зря решила микшер в нем делать из четырех каскадов, а лучше его просто на очень много входов изначально сделать. Но вот схемку такого нужно было сначала отладить: транзисторы-то были «незнакомые», те, под которые я схему «вспомнила», только лет через десять появятся. Но общий принцип замены был понятен, просто кое-какие параметры нынешних требовалось уточнить, так что я села и начала паять «макет». И провозилась с ним довольно долго, так что когда раздался телефонный звонок (уже ближе к одиннадцати), я и половины не сделала из того, что хотела. Но так как мне мало кто звонил по пустякам, трубку я все же сняла:
— Гадина, ты у нас просто гений! Я думал, что чего-то более смешного, чем ты раньше выдавала, уже и ожидать невозможно, но ты мои ожидания обманула! И поэтому вопрос: сколько ты… твоя бабуля с нас за прокатную лицензию сдерет, знаешь? Только ты учти, что денег у нас…
— Леонид Ильич, вам такое говорить вообще не стыдно? Я с Союза шкуру спускать не собираюсь, и за прокатную лицензию денег не возьму. Но не потому что я дура расточительная, а потому, что я тут денежек иным способом получу куда как больше, с тех же пластинок, например…
— Ну, спасибо! Нет, на самом деле спасибо, И, надеюсь, бабушка на нас за это в суд какой-нибудь не подаст. А насчет наград актерам, мы думаем, что кое-кому там нужно «Знак почета» дать, причем уже на премьере! Ты как к этому относишься?
— Не сказать, что резко отрицательно, «Знак почета» безусловно нужно будет дать Капеляну, Гердту — и хватит.
— Что-то ты уж больно сурово, а исполнители главных ролей что, по-твоему, наград не заслужили?
— Это не я сурова, а вы — жмот настоящий. Басову, Лучко и Касаткиной минимум по «Красному трудовому» за такой подвиг во имя искусства положен, в довесок к «народному артисту».
— Ну, я не знаю… А Куравлеву что?
— А Куравлев пока перебьется, до зимы перебьется. А когда второй фильм перед Новым годом не экраны выйдет, вы же сами первым предложите ему орден Ленина выдать, ну и «Знамя» Борисовой.
— И ты думаешь, что Верховный Совет такое постановление успеет до завтра…
— Я не думаю, мне думать нечем. Но знаю, что если не успеет, то я очень расстроюсь и к Сопоту выдам какое-то… в общем, далеко не лучшее произведение музыкальное.
— Ну ты и шантажистка!
— Нет, я Гадина, запомнить-то это вроде нетрудно.
Леонид Ильич некоторое время на том конце провода посмеялся, а затем задал еще один вопрос:
— Раз уж о Сопоте речь зашла, ты как? Я с Екатериной Алексеевной в пятницу на эту тему разговор имел, там оргкомитет опять правила поменял. Теперь отдельно представители телевидения соревноваться будут, отдельно от студий грамзаписи… Мы-то тебя от чего угодно выставить можем, а вот на какой конкурс тебя писать по твоему мнению?
— Да пишите на все! Больше шансов хоть что-то там выиграть.
— Но в выигрыше ты уверена?
— Я-то да, а вот мне эту девочку, которую я просила, нашли?
— А чего ее искать-то? В адресном бюро спросили… но за ответ пришлось пятнадцать копеек там отдать, так что должна будешь!
— Когда она Гран-При из Сопота привезет, вы у нее из призовых возьмите.
— Не привезет: эта девочка сейчас в музучилище поступать готовится, и на предложение наше ответила отказом: ей экзамены важнее.
— Ладно, решу вопрос, только скажите, в Саратове есть в продаже девяносто восьмой бензин?
— Хм… не знаю, там в обкоме вроде «Чайка», но ей и девяносто пятый…
— Поняла. Диктуйте адрес паршивки.
— Гадина, я-то не адресное бюро! Жди, сейчас тебе перезвонят…
Ну да, расскажи богу о своих планах, ему тоже иногда посмеяться хочется… Но вот милиция у нас в городе просто отличная: они меня с эскортом до заправки проводили, и канистры заполнить помогли. Хотели и дальше меня под конвоем сопровождать, но куда их обычным «Волгам» с моим скрипковозом тягаться! Выехала я в час, в шесть уже приехала в Ртищево… Милиционеры, конечно, молодцы: всех гайцев на трассе предупредили, так что ехала я относительно спокойно. Дороги в СССР, конечно, совсем не автобаны, но все же проехать по ним можно — по шоссе проехать. А вот по городам… то есть по городкам провинциальным — уже возникают сложности, так что мне пришлось машину вообще на улице оставить, за три дома до цели. Но за машину я не боялась: с поста ГАИ на въезде за мной парочка мотоциклистов поехала, и я милиционеров попросила немножко за машиной приглядеть, а сама уже пешком пошла. Хорошо еще, что погода была сухая: похоже, в этом городе люди вообще слова «тротуар» не знали еще.
Когда я позвонила в дверь, мне открыла какая-то женщина, которая — после того, как я сообщила, к кому пришла — прокричала:
— Дочка, к тебе подружка какая-то! — и через несколько секунд я увидела ту, за кем приехала. Ну да, ни разу не Афродита, но в шестнадцать почти все девочки красавицы, а если их причесать, приодеть, подкрасить — так вообще все. Ну, кроме тех, кого бабушки на убой откармливали — но здесь влияние бабушек все же не было заметно. Так что я, глядя на несколько удивленную девочку, вошла в прихожую и не стала тянуть резину в долгий ящик:
— Я к вам приехала, потому что вы будете в конце августа выступать…
— Мы же уже сказали, — девочке мать рот открыть не дала, — нам нужно поступать в училище, поэтому никаких выступлений…
— Ты будешь выступать в Сопоте, представлять советскую эстраду. А я специально приехала, чтобы у тебя с поступлением в училище проблем не было. Бери документы, мы немедленно едем в Саратов и там все завтра утром и уладим. Вы не волнуйтесь, — не дала матери что-то возразить, — завтра после обеда я вам дочь верну… ненадолго.
— Но уже поздно, а поезд до Саратова…
— Я на машине, гостиница в Саратове уже забронирована. И завтра я вам после обеда верну уже студентку: вашей дочери с ее талантом любые экзамены просто противопоказаны.
— А какие документы нужны? — неуверенно поинтересовалась девочка.
— Аттестат, паспорт уже у тебя есть? Его не забудь. Да, собственно, и все, больше ничего не надо.
— А характеристику, рекомендации…
— Не надо. Или ты думаешь что те, кто тебя в Сопот выступать выбрал, их не читали? Одевайся, поехали быстрее, нам еще двести километров пилить!
Ну, что могу сказать: народ в стране доверчив, и, очевидно, не без оснований: девочку уже через пятнадцать минут собрали, мать ей даже какой-то пакетик бумажный с бутербродами успела приготовить. И проводила нас до машины. То есть когда мы из подъезда вышли, она еще недоуменно поинтересовалась, где, собственно, машина-то обещанная, но мой ответ, что машина у меня легковая, на трактор ни разу не похожая и по таким колдобинам к дому просто проехать не может, ее лишь дополнительно убедила в том, что я не вру. Но все равно она дочь до машины проводила…
Не напрасно я милиционеров ее охранять попросила: вокруг скрипковоза уже, наверное, весь квартал собрался, и я вообще с трудом к ней протолкнулась. Но когда я перед девочкой открыла переднюю дверь, до ее матери что-то начало доходить:
— Извините, девоч… девушка, а вы кто?
— Я — Гадина. И везу вашу дочь к великой славе. Не сразу, конечно, ей еще учиться и учиться — но страна в нее верит. И я верю, так что все будет хорошо. И завтра после обеда я к вам снова заеду, а вы все приготовьте: я ее все же на пару месяцев к себе заберу…
В Саратове все прошло просто отлично, если не считать того, что два «люкса» в обкомовской гостинице мне не дали. Потому что просто не было в ней двух «люксов», но там все же (видимо, после звонка из Москвы) подусетились, а так как номер был двухкомнатный, заранее приволокли откуда-то еще одну очень неплохую кровать и мы даже выспаться успели.
А утром мы заехали в музыкальное училище, зашли в канцелярию:
— Здравствуйте, знакомьтесь: это девушка к вам учиться пришла. Бланки заявлений о приеме у вас есть? Она сейчас быстренько заполнит и…
— Заявления принимаются с пятнадцатого, а экзамены с первого августа.
— Вы меня не совсем поняли: она пришла не экзамены сдавать, а учиться, вы ее просто сейчас быстренько зачислите: девочка-то — талант невероятный, буквально алмаз! Но чтобы из нее вышел бриллиант, ваше училище огранкой ее и займется.
— Девушка, а вы вообще кто? Вы хоть знаете, как…
— Я — Гадина.
— Ээээ… та самая, которая концерты по телевизору и пластинки?
— Да, это я, вот мой паспорт, убедитесь сами. И я могу с уверенностью сказать, что девочка это талант такой, что ваше училище будет ей много лет гордиться, а когда-то очень нескоро оно вообще будет ее именем названо. Если вы ее все же правильно научите всему, но в вашем профессионализме у меня сомнений точно нет.
— Я… эээ… подождите секундочку, я директора позову!
Через полминуты в канцелярию зашла женщина «слегка за сорок»:
— Извините, мне сказали, что вы… извините, а как к вам обращаться?
— Елена Александровна, и я пришла попросить эту девочку принять вне конкурса. Она бы и сама вступительные на отлично сдала, в этом-то я точно не сомневаюсь, но она мне нужна для подготовки важного выступления…
— Ну, если ВЫ ее рекомендуете, то мы, конечно же, ее примем.
— Только я особо попрошу: вы ее не балуйте, ей надо по-настоящему учиться. Один-то концерт у меня любой отыграет, а девушке требуется настоящее мастерство отработать…
— Не беспокойтесь, мы все сделаем! Сейчас Леночка документы оформит…
— А заявление…
— С вашей рекомендацией заявление — это уже лишнее. А когда ожидается ваш следующий концерт, если не секрет?
— Пока не знаю, у меня пока много другой работы…
— В «Труде» сегодня написали, что Гадина новое кино сняла, через неделю у нас его уже покажут! — пискнула Леночка.
— А… понятно. Но вы за девочку можете не волноваться… еще пять минут… а фотографии вы на пропуск и в личное дело принесли?
— Забыли. Но если я ее принесу… она принесет к первому сентября…
— Можно вообще в первую неделю занятий, это не страшно…
В девять я уже студентку музучилища посадила в машину, а час заехали к ней домой, где ее мать уже собрала все нужные «на месяц жизни в Москве» вещи. В два выехали в Москву, в восемь приехали домой. Ко мне домой: с гостиницами в городе было… плохо. А вот дома у меня хорошо: пока я моталась по Италиям, мне товарищи с Мосфильма две комнаты привели в божеский вид. И я даже диван в одну из них купить успела. Конечно, спать на диване — который просто диван, а не диван-кровать — не очень удобно, но уже в четверг мне привезли и кровать девочке нормальную.
И мы занялись делом. К Сопоту готовиться то есть начали. Правда, мы вовсе не песни разучивали — зачем глупостями-то очевидными заниматься? «Позвони мне, позвони» девочка и без того споет великолепно, или «Арлекино» (ибо нефиг чужие песни кое-кому воровать, я и сама с этим неплохо справляюсь). Так что мы ездили по ателье разным, одежду концертную шили (в том числе и двум дюжинам девятиклассниц… то есть уже десятиклассниц, которых я в городе смогла летом застать), отрабатывали в зале ДК «хореографию» — то есть девочки учились ходить так, чтобы в этих платьях не запутываться. Заодно и я слегка так прибарахлилась, надоело мне ходить «всей в белом». Но покрой старого костюмчика мне очень понравился, так что я себе сшила (в швейном цеху Мосфильма, не сама, конечно) такой же черный, темно-синий, небесно-голубой. Васильковый, салатово-зеленый, просто зеленый, темно-зеленый, цвета фуксии, сиреневый, глубокий фиолетовый и пурпурный. И еще один белый, но уже с алой шелковой подкладкой — и на этом обновление гардероба закончила: места в шкафах больше не осталось, я же еще и кофточек два десятка пошить успела.
И в конце концов наступило двадцать третье августа, когда я со всей своей командой отправилась в «братскую» Польшу. Ну что, добрались мы нормально, и нам даже приличную гостиницу предоставили — правда, в Гданьске, но до «Лесной оперы» оттуда недалеко ехать было. И вечером мы в этой гостинице сидели в номере с Екатериной Алексеевной: она тоже на конкурс приехала и мы обсуждали… то есть она со мной обсуждала «последние новости»:
— Елена Александровна, новости у меня не самые приятные: поляки договорились о том, что конкурс будет транслироваться в ФРГ, в странах Бенилюкса, возможно еще и в Англии. И вроде бы прошла установка… то есть мне сообщили люди, некоторый доступ к конфиденциально информации имеющие, что советские песни на русском языке шансов на Гран-При не имеют. Поэтому особую важность… то есть единственный шанс у вас остается на конкурсе полькой песни. Вы что для него подготовили?
— Какой конкурс польской песни?
— Тут же три конкурса будет: первый день — это конкурс телевизионных компаний, второй — компаний грамзаписи — но тут, как я сказала у нас шансов практически нет: песни на русском победить точно не смогут. А на третий день будет конкурс иностранных исполнителей произведений польской эстрады, и если вы подготовили…
Договорить она не успела: дверь в мою комнату открылась и вошла испуганная Людочка Синеокова: ее я с собой взяла только чтобы она концерты посмотрела.
— Елена… у нас беда.
— Что случилось?
— Жанка сидит плачет.
— Детали потом: что с ней?
— Ангина, фолликулярная, врач сказал…
Все же Фурцева оказалась теткой неплохой и министром культуры очень хорошим: я уже поняла, что без нее вся советская культура давно бы уже скатилась в сраное говно. Конечно, у нее тараканы все же были довольно упитанные, но у кого их нет? Я меня их тоже хватает — но сейчас тараканами меряться просто времени не было:
— Выпускать девочку с ангиной нельзя, — констатировала Екатерина Алексеевна, — и задавить ангину быстро нельзя. Не будь она певицей… но она-то может вообще голос потерять! У вас есть кто-то ей на замену?
— Такой диапазон только вон у Людочки, но она — тоже не вариант: десятилетней певице Гран-При никто не даст даже если она переорет Иму Сумак при исполнении Девы Бога Солнца.
— Но даже если Гран-При ей не светит, выступить-то она сможет?
— Нет.
— То есть мы снимаемся с выступлений?
— Глупости это, выступления отменять нельзя, это будет политически неверно. А раз уж я все это затеяла… будет брать не глоткой, а личным обаянием. Ну и флером прежней славы, авось хоть что-то с нее нам и отвалится. Выступать буду я.
— На каком конкурсе?
— Да на всех! Ладно, пойду Жанну лечить и успокаивать, у нее-то точно все еще впереди…
Насчет флера славы Фурцева, слава богу, все поняла верно. «Блеф» с таким шумом прокатился по Европе, что поляки тоже решили кино у себя показать. Главным образом потому, что снятый аргентинской кинокомпанией в Италии советскими гражданами фильм «про французских мошенников» бил все рекорды посещаемости кинотеатров как раз во Франции, а поляки еще со времен Наполеона на Францию… буквально молились, и показ этого фильма у себя стал у них какой-то «национальной идеей».
И в Доме советско-польской дружбы в Варшаве его показали (один раз), но на запрос поляков Фурцева ответила, что всеми правами на фильм владеет бабулина компания (она на самом деле специально под это дело в Аргентине кинокомпанию зарегистрировала) и что СССР сам лицензию приобрел, но без права передачи куда бы то ни было. А бабуля с полякам относилась… как и подавляющее большинство аргентинцев, и условия им выставила «стандартные»: ограниченное количество прокатных копий, кино разрешается прокатывать только полгода, после этого все копии в обязательном порядке возвращаются ей. И да, переозвучивание можно делать только в той же римской студии, причем текст синхроперевода тоже предварительно согласовать со мной надо.
Ну я что, согласовала. Правда, для этого пришлось срочно польский выучить — но это-то и вовсе несложно: в МИДе я попросила мне подобрать «молодого, но талантливого переводчика» на предмет «подтянуть произношение», и мне там порекомендовали одну женщину, Линду Закалинскую, у которой, как мне сказали, «польский — второй родной». А дальше — все совсем просто: поцелуй в лобик, loopback, десять минут разговора — и уверения в том, что «вам ничего в произношении исправлять не надо, оно у вас идеальное, любой поляк вас за польку примет». И теперь уже в Милане печатались прокатные копии фильма на польском, а реклама фильма в половине польских журналов размещалась. И везде в рекламе отмечалось, что режиссером фильма является «знаменитый композитор Гадина» — а пластинки с моей музыкой тоже со свистом по Польше расходились, Рижский завод их штамповать не успевал. То есть успевал, для чего бабуле пришлось еще семь сотен лаковых дисков для «Мелодии» закупить, но затраты-то окупались мгновенно! Да и пес бы с ними, с затратами: главное, теперь в Польше каждая собака знала хоть что-то про Гадину, так что был шанс, что в Лесной опере меня тухлыми яйцами и гнилыми помидорами не забросают.
А вот Жанна… мы к ней вместе с Фурцевой зашли, и Екатерина Алексеевна, расспросив девочку о самочувствии, повернулась ко мне:
— Елена Александровна, а может ее срочно в Москву, в Кремлевку отвезти? Там врачи опытные, девочке голос точно не испортят…
— Не надо меня в Москву, я лучше тут сдохну! Я уже настроилась здесь петь, а эта ангина… Врач сказал, что раньше чем через неделю она не пройдет…
— Сдыхать не надо, а то на твоем доме в Ртишево через много лет мемориальную доску не повесят со словами «Здесь росла самая знаменитая советская певица Жанна Рождественская». И ты в Лесной опере, скорее всего, выступишь, правда уже вне конкурса, на заключительном концерте. Сопли вытри, одевайся, сейчас мы поедем и тебя вылечим. Если, конечно, захочешь.
— Захочу!
— Елена не договорила, — рассудительно заметила Людочка. — А ее всегда надо до конца дослушивать, иначе может получиться неудобно.
— Людочка в суть смотрит. Мы тебя за три дня вылечим, но это будет очень противно: кошачьи какашки есть и то, наверное, приятнее будет. Но эту гадость нужно будет всего три раза перетерпеть, и всего миную по пять…
— Я перетерплю.
— А почему еще не одета?
— Елена Александровна, что вы хотите сделать?
Ну, я же — спасибо чучелке — горло певиц в «контакте» чувствую, а тут было примерно то же, что и у меня как-то в детстве случилось. Но участковый врач ангину не распознал и послал меня в стоматологию: мол, стоматит это, пусть тебя там лечат. А две тетки-стоматологини мнение об участковой врачихе высказали, но обратно к ней лечиться не послали: мол, если она дура, то это за день точно не пройдет. И взялись меня лечить по-своему, по-стоматоложьи: они фолликулу просто обработали хлоркой. Ну да, той самой хлорной известью, слабеньким раствором, через какой-то распылитель мне его в горло прыснули. Во рту, конечно, вовсе не кошачьим дерьмом несло, а, скорее сортиром привокзальным — но уже к вечеру горло почти прошло, а на следующий день я к ним еще пару раз зашла — и все, от ангины никаких следов не осталось. Правда, впечатления от такого излечения меня еще с полгода преследовали — но не все время, а когда я к соответствующим заведениям, хлоркой залитым, приближалась, зато, как мне стоматологини и сказали, в горле никаких последствий не было.
Так что я спустилась с Жанной в холл гостиницы, а так как портье на мой вопрос не ответил, просто сняла трубку телефона и позвонила в местную справочную — и там мне адрес круглосуточной стоматологии подсказали. Портье вызвал нам такси, я отослала Фурцеву в ее номер — а когда мы отъехали, я таксисту сообщила:
— У меня избытка злотых нет, так что вот тебе пять долларов. А дождешься нас у больницы, получишь еще двадцать.
— Пани иностранная миллионерша? Я, конечно, хоть полночи вас готов ждать, но если полиция меня захочет со стоянки выгнать…
— То пусть тоже меня дожидаются. Скажешь им, что привез саму Гадину с больной девочкой из ее ансамбля…
— Так пани — Гадина? Та самая, которая…
— У больницы я тебе и паспорт покажу.
— Пани Гадина, пять долларов достаточно, чтобы вас свозить и туда, и обратно, и подождать сколько потребуется…а вы там долго пробудите? Если я съезжу домой, вы мне пластинку подпишете? Это, правда, займет минут сорок…
— Думаю, что максимум пятнадцать минут. Но вы можете завтра к гостинице подъехать, утром с семи до восьми или после шести вечера…
— Спасибо, я… утром подъеду!
Ну да, флер славы точно сработает, вот только насколько сильно?
В больнице нас встретил пожилой врач:
— На что жалуетесь?
— У девочки фолликулярная ангина…
— Извините, пани, вы не в ту больницу приехали.
— В ту. Девочка — певица, и ей через три дня выступать в Лесной опере.
— Певица? У вас, конечно, был очень хороший стоматолог, но как это повлияет на горло…
Слава богу, что ему даже говорить не потребовалось, что я от него хотела получить — видно, таким варварским способом не только советские стоматологи пользовались… в основном в личных целях: официально полоскать рот хлоркой все же запрещалось.
— Я фониатор, и знаю что ей на горло это не повлияет.
— Фониатор? Вы?
— Ну, не только фониатор, я Гадина, возможно, вам моя фамилия даже знакома.
— Пани, а вот врать мне не надо: Гадина — русская!
— Вам что, каждому паспорт показывать нужно? Вот, смотрите…
— Извините, пани Гадина, но вы говорите по-польски, как будто родились и выросли в Варшаве…
— Спасибо за комплимент. Вы знаете, что делать, так делайте. Сколько я вам должна?
— Вы? Ничего. Так, девочка… она тоже русская?
— Да.
Поляк перешел на русский, со страшным акцентом, конечно, но на вполне понятный:
— Девочка, сейчас будет немного тошнить, но вы просто потерпите, это будет не больше минуты… вот и все. И вам нужно будет повторить процедуру завтра, лучше всего утром, часов в восемь-десять, и в обед, часа в два-три. Мое дежурство закончится через два часа, но я передам смене, что вы приедете… Пани Гадина, а можно как-то получить билет в Лесную оперу? Я готов заплатить столько…
— Я могу достать только один билет на последний день, зато вы сами увидите, как поет излеченная вами девушка. И внуки ваши будут гордиться тем, что их дедушка вылечил самую знаменитую певицу Советского Союза. Ну, когда она станет самой знаменитой, лет через пять…
— Я видел по телевизору, как поют дети из вашего ансамбля, и если вы говорите, что девушка будет великой певицей… Я вас завтра сам тут подожду, и утром — я с восьми вас ждать буду, и в обед. Спасибо вам, пани Гадина!
На обратном пути я предупредила Жанну:
— Ты никогда и никому не рассказывай, как тебя тут лечат: формально это запрещено и врача могут даже в тюрьму за это посадить. То есть я про Польшу не знаю насчет тюрьмы, но рисковать не стоит.
— Не расскажу. А вот интересно: противно было, конечно, просто ужасно — а теперь горло и болит много меньше… А если вдруг кто спросит, что мне говорить?
— Скажешь, что тебе горло мазали раствором Люголя.
— Каким?
— Забудешь… скажешь, сладким йодом. Он по цвету как йод, и пахнет им же — а из чего его делают, я не знаю…
То есть я, конечно, знала: когда-то, видимо, мельком этикетку увидела, и память чучелкина мне картинку прямо в морду сунула. Но если я всегда все буду знать, то люди могут что-то заподозрить — а оно мне надо? С таксистом я договорилась, что он и завтра утром нас в больницу свозит, и днем… А в холле гостиницы нас ждала встревоженная Екатерина Алексеевна:
— Елена Александровна, как все прошло? Что врачи сказали?
— Жить — будет. И петь тоже. Мне будет нужен один билет на заключительный концерт: надо врача отблагодарить.
— Я вам дам свой: мне все равно в пятницу вечером придется в Москву возвращаться. Надеюсь, врач не сильно обидится, что ему достанется место почетных гостей? — было видно, что Фурцева на самом деле за Жанну переживала и сейчас испытала серьезное такое облегчение. — А вот что я ваше выступление из-за этого в пятницу пропущу, будет обидно… но его я посмотрю тогда в записи: концерт и в Союзе будет транслироваться, а на телевидении его запишут, с поляками мы об этом договорились, и о том, что в регионах мы его сможем еще дважды показать в записи… А вот выступление Жанны я точно не пропущу! Жанна, ты себя как чувствуешь?
— Чувствую, что в воскресенье спою. Ну, если Елена Александровна разрешит, конечно…
— Елена Александровна, а у вас для выступлений из-за замены исполнителя проблем с составом не будет?
— Хорошо, что вы напомнили! По расписанию у нас на заключительном концерте две песни будут…
— Ну да, а если вы хоть на каком-то конкурсе призовое место займете, то даже три.
— Екатерина Алексеевна, вы там свяжитесь с нашими, пусть у нас в городе хоть из-под земли найдут человек тридцать школьников… школьниц, только девочек, пусть девочки захватят скрипки, которые я для них делала и пусть там хоть наизнанку вывернутся, но утром двадцать восьмого все они должны прилететь в Гданьск.
— А куда вы их деть-то собираетесь? Сейчас в городе и окрестностях в гостиницах и одному человеку места не найти!
— Утром прилетят, ночью обратно улетят.
— А захотят ли ваши дети так мучиться? Шесть часов в самолете ради пятиминутного выступления…
— А вы там скажите, что Гадине очень нужна их помощь, и везите только тех, кто сам мне помочь захочет. Из моей школы, из хоровой студии…
— Ну… хорошо, я постараюсь все сделать. Но, сами понимаете, не обещаю…
— А насчет самолета вы у Леонида Ильича помощи попросите: почему-то ему эта польская премия очень нужна — вот пусть он тоже ради нее поработает немного…
Утром я съездила с Жанной еще раз в больничку, а когда вернулась, меня уже ждал молодой человек из советского консульства в Гданьске на «Мерседесе». С дипломатическими номерами, и я машину реквизировала. Правда парень начал было возражать, говорить, что с моими советскими правами мне тут ездить как бы и нельзя — но я его переубедила, показав лицензию уже аргентинскую, которую мне Алехандро сделал. Дипломатическую, с указанием «моей должности»: «Primer Secretario de la Embajada de la Unión Soviética». Конечно, это была должность матери, мне до первого секретаря было бы еще лет сто расти без малейшего успеха, но в полиции (или где там лицензию делали) просто в мое это переписали из лицензии мамы. А Алехандро по этому поводу лишь посмеялся: «самый юный первый секретарь посольства в мире» и ничего исправлять не стал. Тем более, что по правилам аргентинским я до восемнадцати лет все равно без сопровождающего взрослого машину водить права не имела — а теперь мне лицензия оказалась на руку. К тому же я чем-то (не будем уточнять чем) почувствовала, кем парень в консульстве трудится и его «добила»:
— Если хотите, можете вот прям щяз позвонить товарищу Семичастному и уточнить, имею ли я право тут на машинах ездить…
Звонить и уточнять он почему-то не захотел, я его проинструктировала насчет того, когда и куда надо будет Жанну свозить — и оправилась по делам. И Фурцева тоже уехала по своим культурноминистерским делам, а я отправилась в Лесную оперу улаживать дела технические. Все же, раз «штатная певица» заболела, пришлось и программу немного подправить — а для выступления моих девочек требовалось и аппаратуру кое-какую наладить… в общем, развлечений мне на день хватило с избытком. И я поняла, что Линда Закалинская язык действительно знала даже лучше многих поляков: после некоторых моих высказываний рабочие сцены меня вдруг как-то резко зауважали и мне удалось поставить свой пульт туда, куда я и хотела. А когда кто-то из организаторов этого мероприятия захотел что-то по этому поводу возразить, бригадир рабочих, слегка очи потупив, подошел ко мне:
— Пани Елена, вы можете повторить то, что мне сказали про ваш пульт? У вас очень доходчиво получилось и кратко — а нам с этими ослами спорить некогда, работы и так невпроворот…
И, получив желаемое, буквально в двух словах объяснил этому пану, куда ему соваться точно не стоит. А ведь я даже до знаменитого на весь мир польского бобра в своих речах еще не добралась! Я вообще ни единого нецензурного слова не произнесла, не люблю свой язык поганить — но харизму я среди польского пролетариата прокачала до максимума. Причем даже они не знали, кто я такая: организаторы весь техпроцесс на площадке отладили на «пять с плюсом», но — скорее из-за «низкопоклонничества перед Западом» — у каждого человека на сцене и вокруг нее имелся бейждик, на котором цвет полоски сверху означал, кем человек работает, а снизу проставлялось имя. И у меня бейдж был «инженерный», а в поле имени было написано «Елена», так что почти все поляки считали, несмотря на «не совсем польское имя», что я — «инженер из Варшавы»: сама слышала, как они меня меж собой так называли.
Но для меня важным стало то, что парни все сделали так, как я хотела. А главным — что я «прочувствовала» сцену Лесной оперы. У меня же на всех концертах «управление» детишками выглядело как на каком-нибудь автомобильном экране заднего обзора: перед глазами была картинка сцены, по которой перемещались маленькие зеленые «юниты» — и сцену я как бы видела «со стороны». Причем с любой, будто камера перемещалась по моему желанию — а теперь я могла и эту сцену так же «увидеть». И «юнитов» правильно на ней расставить. То есть теперь я точно была уверена, что дети все правильно сделают, а вот насколько у меня самой все получится сделать правильно… В общем, спать я пошла, вернувшись в гостиницу уже в двенадцатом часу, в чувствах смешанных. Но в целом — в спокойных — и приснился мне сон…
Иногда бывает так, что сон все же мозг успевает запомнить — и у меня именно это и произошло. Во сне я долго спорила с Фурцевой, упорно ей доказывала, что раз поляки лижут зад британцам и американцам вплоть до использования американских бейджиков для рабочих и даже название главного своего приза взяли английское, то и побеждать их нужно именно на этом поле, воспользоваться, так сказать, польской «слабостью». И даже во сне ей показала несколько песен, которые мне победить помогут. Правда, в этом сне Екатерина Алексеевна меня сначала просто с какашками смешала, но затем (ведь сны — они хоть как-то, но под человека подстраиваются, так что «победа наших» там часто происходит) она сказала «ну, валяй, сама за результат отвечать будешь, а я умываю руки». И я ей (напоминаю, именно в сне) даже мыло для этой цели подала, вроде бы «Земляничное»…
Проснувшись (а на часах уже было около половины десятого), я вдруг поняла, как этот «Приз за шедевр» — именно так называлась главная премия фестиваля — заполучить с минимальными затратами собственных калорий. Концерт должен был в шесть начаться, наше выступление по расписанию в половине восьмого где-то планировалось, так что я собрала девочек в ресторане гостиницы и вкратце объяснила, что им будет нужно сделать. И Людочку припахала:
— Люда, так уж получилось, что раз Жанна приболела, я без твоей помощи не обойдусь. Так что сегодня ты одевай, как и все девочки, белое платье… то есть белый костюм: будешь играть на клависах. Дело несложное, там и стучать нужно будет пару раз на двадцать четыре такта — но у тебя уже чувство ритма отработано и, кроме тебя, нас никто сегодня просто не выручит.
— Хорошо. Елена, но стучать этими палками все же кто угодно сможет, а вы всего четырнадцать девочек отобрали, это даже если меня считать.
— Да, а завтра девять человек на сцене будут, но ты-то знаешь, как утомительно музыку хорошо играть, так что пусть они сил пока набираются. А чтобы им скучно не было, они за техников поработают, других-то у нас просто нет. И да, Зоя, ты за пультом сидеть будешь, следить, чтобы звук в зал качественный шел…
Когда мы выходили из столовой, ко мне подошла Фурцева:
— Елена, держите мой пропуск на фестиваль, врачу его передайте: Леонид Ильич меня попросил сегодня же в Москву вернуться… по вашему вопросу, точнее, по вашему предложению насчет дополнительных детей. Так что я уже в Варшаву уезжаю… а вам желаю успеха. И надеюсь, что вы нас не подведете. То есть сама я знаю, что не подведете, но как министр, я обязана была сказать что надеюсь — ну, вы и сами все понимаете.
Ну что, баба с возу — кобыле легче: я на самом деле не хотела в реальности быть смешанной Екатериной Алексеевной с какашками. То есть до окончания фестиваля не хотела, а из Москвы она меня просто сразу не достанет. Ну а потом — это уже потом будет…
В гостинице народу сильно прибавилось: из Варшавы примчался советский культурный атташе, консульских (в основном на роль переводчиков моим девочкам) подъехало десятка два человек. Хорошо, что у меня остался «личный опыт» Елены Марии, я с ними очень быстро общий язык нашла. Объяснила, как, куда и когда девочек возить нужно будет (их я планировала к Лесной опере доставить часов в семь, нечего им без толку болтаться вокруг основной сцены). Выдала им на каждую девочку по сто долларов, попросила сводить их пока по магазинам чтобы девочки сувенирами разными запаслись (сказала, что «это девочкам такая премия от моей бабули»). Ну, в Гданьске (да и, по-моему, во всей Польше) использование иностранной валюты преступлением не считалось, а за доллары многое чуть ли не вдвое дешевле в магазинах продавалось. Ну а долларов этих у меня было достаточно: бабуля, узнав, что я готовлю выступления в Сопоте, прислала какого-то своего работника с чемоданом зеленых бумажек. Ну, не с чемоданом, а всего лишь с портфелем — но на сувениры деточкам мне денег жалеть не пришлось. Ведь это, по большому-то счету, были вообще копейки — а девочки что-то для себя приятное купят, причем сами, у них настроение поднимется — а с хорошим настроением и музыка играется куда как лучше…
Ну да, если настроение хорошее, то оно действительно хорошо. А если настроение поганое… Я, заехав по дороге (сделав крюк на полчаса), отвезла доктору пропуск Фурцевой и к полудню добралась до Лесной оперы. И оказалось, что я чуть не опоздала: то, что было вчера по моей просьбе сделано, по распоряжению какого-то хмыря начали переделывать обратно. Так что пришлось в процесс срочно вмешаться, поорать от души, да так поорать, что какой-то поляк из рабочих ко мне подошел и с улыбкой сообщил:
— Пани… Елена, — продолжил он, взглянув на бейджик, — орет так, что ее без микрофона даже на последнем ряду зала слышно прекрасно. Почему бы пани с таким могучим голосищем на фестивале не выступить?
— Ору, потому что иначе тут меня кое-кто понять не желает. А ваше предложение выступить мне нравится, я, наверное, так и сделаю. Точно сделаю, и первый приз завоюю!
— А потом мы будем хвастаться перед детьми и внуками, — в разговор вступил другой рабочий, — что пани, победившая на фестивале в шестьдесят шестом лично на нас орала так, что мы от ужаса чуть не обделались.
— Почему «чуть»? Разве я на вас еще недостаточно громко наорала? Ну так это можно быстро исправить…
Хорошая шутка, сказанная к месту и вовремя, настроение повышает у всех окружающих, а с хорошим настроением что угодно делается быстрее и лучше — так что еще до пяти (то есть до того, как первые исполнители начали подъезжать) на сцене все работы были закончены и все, что я хотела, тоже было сделано. Рабочие даже проложенные вчера кабели прикрыли какими-то резиновыми ковриками: ходить не мешает, а кабели не торчат где не надо. Эти коврики, как мне сказали, рабочие (по моему совету) откуда-то из Гданьского порта притащили. То есть я им не в порту их искать советовала, а просто такие коврики постелить — а они уже сами их нашли, причем даже цвета такого, что они на серой сцене не выделялись.
А в половине шестого уже и публика повалила. Вообще-то четверг — день совершенно рабочий, но в Гданьске много предприятий еще до пяти работу заканчивали, так что недостатка в зрителях тут не было. Самое забавное, что рабочие меня пригласили концерт посмотреть из какого-то «тайного закоулка»: техническому-то персоналу билеты не полагались, но рабочие все же изыскали способ фестиваль и без билетов посмотреть. А так как я, по мнению этих работяг, как раз «техническим персоналом» и была (хотя и «иностранным» — все же они уже выяснили, что я не полька), то «проявили классовую солидарность». И даже — поскольку я была все же в костюме (ага, в пурпурном) — мне откуда-то стул притащили.
Из этого закутка сцену были видно хотя и «сбоку», но все же видно было неплохо. И слышно тоже — так что я с некоторым удовольствием начало концерта посмотрела. Причем удовольствие испытала не от выступлений, а от того, что они были… какими-то неестественными. Каменные морды исполнителей, вычурные — и совершенно неестественные — позы: таких победить будет нетрудно. А я уже именно на победу, причем безоговорочную, и нацелилась.
А еще мне из закутка было хорошо видно подъезд, куда приезжали машины и автобусы с исполнителями, и когда я увидела, что из автобуса вылезают мои девочки, поднялась:
— Спасибо, товарищи, мне очень понравилось. И то, что я увидела, и особенно то, как мы обо мне позаботились. Но мне уже, к сожалению, пора идти.
— Пани, а как же ваше обещание выступить тут и всех победить?
— А я как раз выступать и иду. Надеюсь, вам мое выступление понравится…
И под веселые смешки польских работяг я пошла к свои девочкам. Ну что, у них у всех тоже настроение было отличное, и к выступлению все они были готовы. И даже то, что автобус минут на двадцать задержался, никого не взволновало: всем было понятно, что «мы успеваем». В том числе и потому, что как раз в выступлениях был объявлен небольшой перерыв «для смены декораций» — а это еще минут пятнадцать дополнительной форы.
Я к девочкам даже подходить не стала: меня они увидели, полностью успокоились. А когда на сцену работники стали рояль выкатывать, те, что в черных костюмах были, без малейшего напоминания с моей стороны пошли и все микрофоны там подключать. Ну в самом деле, зачем еще звуки разные издавать, если их я могу просто «усилием мысли» куда надо направить…
А к оставшимся подошла польская ведущая и принялась девочек о чем-то расспрашивать. Очень удобный момент: девиц я подобрала довольно крупных, а полька была не сказать что великаншей, на фоне девочек она вообще ростом не выделялась. И тоже в светлом платье была одета, так что я тихо подошла, тихо всех девочек в лобик перецеловала… И сообщила ведущей «неприятное известие» о том, что Жанна заболела. И рассказала, что мы без нее делать собираемся. То есть «то же, что и с Жанной, только без Жанны». Так что через пятнадцать минут она вышла на сцену и объявила:
— С чувством печали хочу сообщить всем зрителям, что объявленная в программе лучшая советская юная певица Жанна Рождественская из-за болезни сегодня выступить не сможет, хотя мы и надеемся, что к заключительному концерту она поправится и там исполнит приготовленные ею для конкурса песни. Но это не повод расстраиваться: на смену павшему бойцу всегда приходит другой. И в команде Советского Союза замена: вместо сошедшего с трассы игрока на поле выходит уже играющий тренер!
Девочки не спеша вышли из-за… того, что можно было назвать кулисой. Две «девочки в белом» с контрабасами (а «девочки в черном» им их нести помогали), затем три виолончелистки, которые уже сами виолончели свои несли. Их зрители встречали бурными аплодисментами, и ими же, разве что чуть менее бурными, встретили и шестерых скрипачек — но падение бурности скорее всего объяснялось тем, что скрипки-то девочки несли, а смычков у них не было. Затем вышли четыре девочки, которым я назначила роль бэк-вокала, и они выстроились за ранее выкаченным на сцену роялем. Тут уже аплодисменты стали менее уверенными, но когда на сцену вышла Людочка с клависами (это просто две палочки, которыми нужно друг об друга стучать), аплодисменты снова вспыхнули: насколько я выяснила, концерты, где она солировала, в Польше по телевизору несколько раз показывали — то есть ее в лицо люди узнали, а пластинка с записью «L’amour Est Bleu» тут уже почти в полумиллионе копий разошлась.
А я тем временем сама к выходу на сцену готовилась. То есть я-то знала, что сыграть смогу точно что угодно и на чем угодно, а вот насчет спеть у меня все еще оставались определенные сомнения. И я решила попробовать поработать через «нулевой адрес» — ведь чучелка говорила, что он вообще нужен исключительно для того, чтобы я «могла управлять сама собой». Правда, сама себя я лоб поцеловать точно не могу, но наверняка же есть и иной способ «самоподключиться», чучелка не стала бы мне туфту гнать. То есть способ есть, но я его еще не знаю. Или знаю?
Я провела рукой по пересохшим от волнения губам, вытерла пот, выступивший у меня на лбу — и «увидела», как на «картинке» сцены кроме зеленых «юнитов» появилась еще одна светящаяся область. Не на сцене, а внизу картинки, посередине. Нежно-сиреневого цвета, и по всему телу пробежала легкая дрожь. И я «себя почувствовала» вообще всю — так что, когда ведущая дождалась окончания аплодисментов и на краю сцены снова повернулась к залу, я ей мысленно кивнула и неспешно направилась к роялю. Вся из себя в пурпурном костюме, в белой шелковой кофточке — и шла ровно столько времени, сколько польке потребовалось, чтобы объявить:
— Встречайте: самый популярный композитор Земли, создатель и руководитель ансамбля «Барабаны Страдивари», автор и режиссер одного из самых популярных в Европе фильма Елена Мария Аделита Есения… — я заставила ее мое имя полностью произнести, потому что чувствовала, что быстро я тут идти вообще не могу, но имя-то у меня для этих целей самое подходящее, так что когда она закончила на мажорной ноте моё именование «Гадина!», я как раз села за рояль. А когда она начала объявлять «И она исполнить для вас…» я почти полностью отключилась от «окружающей реальности», мысленно проверила, что Зоя включила магнитофоны на запись, правильно выставила эквалайзер — и отдала команду «начинать». Да, управление собой — дело-то, оказывается, непростое, требует полного погружения в процесс — но зато я точно знала, что теперь-то все точно получится. И, дождавшись нужного такта, запела…
Когда чучелка мне выдала умение играть на музыкальных инструментах, она, бестолковая, обучила меня игре сразу на всех, которые людям доступны. Насколько я помнила, разные там музыковеды до одури спорят, какие музыкальные инструменты люди придумали раньше всего — и с большим перевесом в этих спорах почему-то побеждали сторонники барабанов. Чушь же очевидная: ежу понятно, что даже клависы — две звонкие палки, издающие звуки при ударе друг о друга — люди стали использовать куда как раньше, чем какие-нибудь бубны. И уж гораздо раньше, чем стали дергать тетиву лука для извлечения из них чарующих звуков. Но еще раньше, задолго даже до того, как люди научились палками друг о друга стучать, они использовали куда как более мощный (в плане звукоизвлечения) инструмент: собственную глотку. Инструмент практически непревзойденный и универсальный — и я, оказывается, им тоже вполне прилично владела.
Не то чтобы «оказывается», у меня и раньше прекрасно получалось обучать детишек возможности их глоток публике демонстрировать, однако мои личные достижения в этой области были весьма скромными. Настолько скромными, что я на самом деле подписалась на выступление вместо Жанны исключительно в надежде на «флер славы» — но вдруг поняла, что если собой управлять как «посторонним человеком», то я могу себя заставить извлекать из горла звуки, в мирное время мне совершенно недоступные. То есть сама по себе я даже не знала, как рот правильно открывать, как воздух через свои связки пропускать — но вот если это делать не самой, а «по приказу извне» (хотя бы по собственному), то я могу все проделать даже не задумываясь и особо не напрягаясь. Правда, напрягаться тут уже требовалось чтобы «мной посторонней» управлять «снаружи», но это было уже совсем другим типом напряжения…
Честно говоря, я вовсе не собиралась обирать младшую из талантливых сестренок Ни Храонин, разве что малость отщипнуть у нее, да и вообще мне из всего ее творчества меньше десятка песен зашли, так что тут и воровать было практически нечего. То есть все же кое-что было, и оно от меня никуда уже не денется: девчонка-то еще вовсе сопля неумытая, пять лет всего, она ничего написать не успела так как даже буквы пока что не выучила… А с буквами было очень интересно, и я, исполняя «под управлением» очень хорошо знакомую мне песню, полностью под этим управлением находясь, ни на что вообще не отвлекалась — а вот я «управляющая» команду отдала и за песней так, краем уха только следила, чтобы при необходимости что-то быстренько подправить. И в основном размышляла о странностях человеческого общения. В смысле, языковых странностей…
Например, число людей в мире, для которых родным является язык, официально именуемый «Gaeilge na hÉireann», составляет примерно шестьдесят пять тысяч. Но эти, прямо скажем, довольно немногочисленные носители языка используют целых четыре диалекта, отличающихся друг от друга больше, чем, скажем, русский от болгарского. То есть фонетически отличающийся, письменность у них, слава богу, одинаковая. А вот произношение… если кто-то считает, что правила произношения в английском странные и непонятные, тот, следовательно, ирландский гэльский разве что по названию знает. То есть, допустим, как слово «Eithne» (что в переводе означает «ядро») может прочитаться как «Итни», мне, в принципе, было понятно, но вот как оно могло прочитаться так, как в родной деревне этой соплюшки, я постигнуть не смогла.
И до конца песни так и размышляла на эту тему, а под конец подумала, что вполне вероятно, что эта девочка вообще не станет знаменитой певицей. Потому что мир поменялся, и изменился он уже полностью, причем даже не из-за того, что я пошла детишек музыке учить: я ведь в середине июня «попала», а те люди, которые должны были родиться после моего попадания, теперь уж точно просто не родятся. Например, у моих родителей не родилась я…
Это я исключительно «для контроля» выяснила: у них появился, причем через два дня после моего «официального» дня рождения, мальчик — что, впрочем, меня вообще никак не взволновало. Чучелка верно сказала: все, что было «до», я помнила, но совершенно безэмоционально, как историю из книжки, причем из книжки скучной и неинтересной. И никаких эмоций к моим «несостоявшимся» родителям не испытывала. Ну да, живут такие, и живут, в общем-то неплохо — то есть надеюсь, что неплохо. Но меня они интересовали даже меньше, чем дети из моего уже шестого «Б». А вот «мои» дети меня очень интересовали, в плане того, как они тут выступают — и как выступать будут завтра. И послезавтра, потому что я, дура такая, подписалась на все три, как выяснилось, конкурса. То есть не дура, я уже поняла, что могу и спеть очень даже неплохо, а вот что спеть — этот вопрос пока что оставался открытым. То есть на завтра я программу уже составила и надеюсь, что та же Фурцева скандал по поводу моего сегодняшнего выступления поднять просто не успеет: пока я пела, она еще в самолете сидела, летящем из Варшавы в Москву, а запись концерта она раньше завтрашнего дня точно не увидит: по каким-то хитрым договоренностям в Москве концерт в прямом эфире транслировали, но не записывали (потому что качество записи должно было получиться отвратным после десятка радиорелейных станций), а запись из Гданьска с местной телестудии в Москву доставят не раньше субботнего обеда.
Так что я встала из-за рояля, поклонилась замершему в полной тишине залу и начала обдумывать детали завтрашнего выступления. А зал молчал, что было понятно: очень непривычным для народа было исполнение музыки в песне одними пиццикато. Точнее, пиццикато только на скрипках все же исполнялось, контрабасы и виолончели играли «стандартно», но в целом звук получился ну очень необычным, а еще Людочка со своими клависами очень интересные акценты в исполнение добавила — и народ в зале пытался все же сообразить, а что же он, собственно, услышал.
Но пытался все же не особо и долго, хотя мне пришлось публике и намекнуть, что сидеть, замерев, как-то не очень вежливо по отношения ко мне и девочкам. Так что после поклона в сторону зала я повернулась к закутку, в котором провела начало концерта, улыбнулась, помахала работягам рукой — и вот они и разразились бурными аплодисментами. Ну а за ними и весь зал Лесной оперы ими взорвался…
Хорошо еще, что по правилам конкурсе исполнение «на бис» не допускалось, так что минут через пять — после того, как мужчина-ведущий объявил следующий номер — я с девочками спокойно ушла туда, откуда мы вначале выступления пришли: за заборчик, изображающий кулисы. Вообще-то почти все исполнители после выступления уходили в зал, где для них были зарезервированы специальные места — но они резервировались из расчета на одного-двух исполнителей, а я со всей своей толпой все оставшиеся бы заняла, так что мы в зал не пошли, а загрузились в автобус и поехали…
На самом деле все исполнители в конце концерта должны были выйти на сцену и с дрожью в коленях ждать вердикт жюри — но, по моим прикидкам, до этого еще часа полтора минимум было, так что мы поехали в заранее заказанный ресторан в Гданьске и там славно поужинали. Даже более славно, чем я ожидала: ресторан-то я забронировала с полвосьмого до половины одиннадцатого, а там в зале еще и телевизор был и пока посетителей не было, весь персонал ресторана как раз телевизор и смотрел, так что нас там еще при входе узнали. И встретили опять бурными аплодисментами, а уж как там официантки за девочками ухаживали, было любо-дорого посмотреть.
А после ужина мы опять съездили в Лесную оперу, минут двадцать подождали окончания концерта, затем вместе с остальными исполнителям вышли на сцену и заслуженно получили «первую премию конкурса телевидения». Совершенно заслуженно: я-то прекрасно знала, что в еще несостоявшейся жизни ирландка вообще никогда «живых» концертов со своими знаменитыми приведениями не давала. Просто потому, что прекрасно знала: вживую исполнить то, что она придумала практически невозможно. Но именно что «практически», но если очень постараться (и использовать талантище, данный мне чучелкой), то можно обойтись и без сложнейшей электронной обработки музыкальных треков. А если использовать на дюжину исполнителей пульт на сорок восемь каналов, которые можно друг на друга замкнуть через правильные фильтры и во время исполнения и настройки эквалайзеров правильно менять… я же не зря за пульт Зою посадила: с ее «музыкальными» пальцами пианистки-виртуоза она могла одновременно четыре эквалайзера перестраивать! Так что мы сегодня все исполнили вообще без «фанеры», и у нас получилось не хуже, чем на студийной записи… у нас всегда теперь всё так превосходно получалось.
Но эта «промежуточная премия» была лишь приятным бонусом: в первый день жюри оценивало лишь саму песню, то есть слова и музыку как таковую, а не исполнение — и то, что мы и исполнением смогли приятно выделиться, по сути ничего и не значило, с точки зрения «приближения к главной цели». Но все же определенный «задел» это обеспечило, хотя совсем не такой, какой могли ожидать конкуренты. Я очень рассчитывала на то, что Александр Васильевич был прав, и решила воспользоваться его исключительно полезным советом, хотя генералиссимус вообще-то к музыке отношения не имел совершенно. Его тезис «мы русские, мы все одолеем» я, конечно, во внимание принимала, но воспользоваться решила другим. Причем дважды! И вот когда мы все это проделаем…
Еще я сочла большим личным достижением то, что успела перед получением награды забежать в тайный закуток и договорилась с рабочими, что они на следующий день и часть моих девочек приютят: играющим оркестрантам хотя бы место за кулисами отводилось, а вот неиграющих туда уже не пускали, а билетов в зал им тоже не полагалось. Но смотреть на творчество подруг по телевизору — то неправильно, и рабочие тоже так считали. А то, что я о девочках особо позаботилась, добавило мне, похоже, еще толику уважения со стороны работяг. И толику трудового энтузиазма: пришлось пообещать всем автографы на пластинках подписать — но это-то вовсе мелочь, упоминания недостойная…
Проснулась я на следующее утро в семь, и от нечего делать пошла «обозревать окрестности», с Людочкой пошла. На местный рынок пошла, купить что-то вкусненькое из даров польской природы к завтраку. Все же конец августа, эта природа должна была уже много вкусненького произвести. И увидела на рынке польского мужичка, который торговал с телеги именно такими дарами: тыквами. Тыквы у меня с детства вызвали отвращение, но меня не они привлекли: мужичонка на голове носил соломенную шляпу, причем шляпу эту, думаю, и отец мужичонки носил, и дед. В смысле, такую же, хотя… шляпа выглядела настолько старой, что ее действительно мог и дед мужичонки носить. Но меня не это взволновало: я поняла, что исполню на конкурсе польской песни — и немедленно подошла к мужичку:
— Пан, я хотела в вас спросить…
— Если целую тыкву, то тридцать грошей килограмм, если вам отрезать, то пятьдесят грошей килограмм.
— Ненавижу тыкву. Я хотела спросить, не продадите ли мне свою шляпу? За тридцать злотых, скажем?
Поляки — народ в целом жадный, и готов ближнего ради мелкой выгоды обмануть не задумываясь. Но еще поляки — народ гордый, и гордость простых поляков совсем иная, чем у полькой, извините за выражение, «интеллигенции»:
— Пани никогда не была в деревне? Вы можете такую шляпу купить новую думаю, злотых за десять, а в дорогом магазине за нее вряд ли попросят больше двадцати.
— Но я не знаю, где такие продают…
— Петрик, — мужичонка позвал мальчишку, валяющегося на телеге, — поторгуй пока, я пани покажу, где тут шляпы продают, а то она, видать, и по рынку ходить не умеет. Идемте, пани, тут недалеко…
— Но мне нужна именно старая шляпа… для выступления.
— Пани, сделать из новой шляпы старую вы сможете сами за пару минут, вам будет достаточно на нее сесть, а затем руками попытаться выправить. А моя вам все равно не подойдет, у вас такая красивая пышная прическа — моя на вашу очаровательную головку просто не налезет. Вот, смотрите, выбирайте… пан, тут пани нужно подобрать деревенскую шляпу, вы уж ее не обидьте…
В результате мне новая соломенная шляпа обошлась в двенадцать злотых — меньше трех рублей по курсу. А после завтрака я уточнила у портье, где тут поблизости можно найти ателье и заявилась туда со своим белым костюмом, только не с тем, который я из Аргентины привезла, а с другим, подшитым, в «Березке» купленным. В ателье, когда я изложила свою просьбу, на меня посмотрели как на идиотку — и, скорее всего, просто выгнали бы, но тут одна из портних меня узнала. Да, слава моя бежит точно впереди меня: с меня за работу ни копейки (в смысле, ни гроша) не взяли, а лишь попросили сфотографироваться со всем коллективом, причем фотографировалась я там вместе с Людочкой: я девочку опять с собой взяла на предмет и в магазины за сувенирами какими-то зайти. Фотографирование в ателье заняло еще минут двадцать: тетки сбегали куда-то и привели фотографа, пока я с закройщицей детали заказа уточняла.
За сувенирами мы тоже зашли, причем мероприятие заняло уже часа два: пришлось в нужные места на такси поездить — но все, что хотела, я купила. То есть все, что Людочка хотела (а она в основном разное для мамы и для брата подбирала), но и я слегка так прибарахлиась: гитару купила. Вообще-то бабуля мне уже гитару Торреса нашла и я ее с собой на фестиваль захватила, но, хотя купленная Торресовой даже в подметки не годилась, она была другая. А микрофон к ней приделать… хотя можно и не приделывать, я по дороге из магазина в гостиницу сообразила, как без него обойдусь.
Вот интересно: мне чучелка предчувствие в качестве бесплатной опции такое мощное дала или мне просто повезло, что я с собой даже гобой захватила? Но об этом я как-нибудь в другой раз подумаю: надо было к очередному выступлению готовиться. И девочек готовить: нам выступать досталось под самое окончание концерта. Вообще-то считалось, что порядок выступлений определяется простой жеребьевкой, но ведь поляки — а особенно польские евреи — просто не могут не сжульничать, и нас «по жребию» поставили на предпоследнюю позицию. Просто считается, что два-три последних выступающих именно на конкурсах получают серьезный такой дебаф: несколько часов сидят и тупо нервничают, глядя на конкурентов, да еще и устают сильно, так что шансы на приличное место у них сильно падают. А так как в первый день нам действительно досталось очень выигрышное место, то нас руководство конкурса решило «придавить». Ну да, меня — и придавить? А вот хрен!
Скажем так: усыпить двадцать две девчонки, полных сил, энергии и боевого задора было непросто. Не просто, а очень просто, и с трех до шести вечера все они честно спали сном младенцев. Не в том смысле, что просыпались каждые полчаса и по полчаса после этого орали, а именно спали, силушек набираясь и спокойствия: оказалось, что я и «безразличие» могу людям транслировать. Думаю, если бы под окнами кто-то начал дорогу отбойными молотками разносить, они бы и в таких условиях точно так же бы спокойно спали. А затем они как по команде проснулись (хотя почему «как», я именно это им и скомандовала), неспешно поужинали, переоделись в рабочую одежду…
В девять мы так же не спеша выдвинулись (на автобусе поехали) в сторону Лесной оперы (туда дорога полчаса всего занимала), там я «лишних» девочек отвела в секретный закуток, затем мы просто долго ждали, пока наша очередь подойдет — а когда пришло наше время выступать, рабочие сцены просто выкатили заранее подготовленный помост, на котором стояла ударная установка и парочка усилителей, поставили шесть стоек с микрофонами — и моя команда после объявления о том, что «перед вами выступит выдвинутая на конкурс звукозаписываеющей фирмой „Мелодия“ группа ансамбля „Барабаны Страдивари“ под руководством всемирно известной пани Гадины» вышла на сцену. В черных костюмах со снежно-белыми кофточками…
Четыре девочки вышли с почти черными альтами «под Амати»: я их, перед тем как церковным лаком мазать, тщательно испачкала жженой пробкой, что-то мне тогда подсказало, что звук хуже не будет, а будет только лучше — и в этом я не ошиблась, а теперь имен такие альты очень кстати оказались. Две девочки вышли с черными электроакустическими «Гибсонами»: я эти гитары специально вчера автомобильным лаком перекрасила. Одна девочка вынесла бас-гитару (которая из магазина пришла уже черной), ударная установка тоже черного цвета была. И последней на сцену вышла Людочка с гобоем, который, поскольку делался из гренадила, из общей цветовой гаммы не выделялся. И выделилась из этой гаммы я одна, хотя тоже в черном костюме вышла — но в руках у меня была гитара Антонио де Торреса Хурадо: ее я перекрашивать, конечно же, не стала.
Прости меня, Танита, но не за то, что я сперла у тебя лучший (и вообще единственный) хит, а за то, что ты тут уже скорее всего просто не родишься — но это не я, это чучелка виновата. Но твой мировой шлягер людям все равно достанется — и я постараюсь, чтобы люди его услышали в лучшем исполнении. Правда, стараться пришлось очень сильно: вчера-то я пела меццо-сопрано, а сегодня пришлось изобразить контральто. Но нет таких крепостей, которые бы не смогли…
Я в качестве прототипа взяла «классическое», самое первой исполнение песни — и не ошиблась. А от «оригинала» моей исполнение отличалось лишь тем, что гитарное соло я исполняла, а не гитарист из ансамбля. Ну и, возможно (тут я утверждать не берусь) мое контральто вышло немного «побогаче» Танитового — но я-то себя слышала «и снаружи, и изнутри», а Таниту — только «снаружи». Впрочем, получилось вроде бы довольно неплохо, по крайней мере судя по аплодисментам, которыми закончилось мое выступление, я сделала вывод, что сегодня я точно не провалилась. А судя по тому, что мне опять присудили победу в конкурсе, вывод был правильным…
А на следующий день все вышло еще веселее — для меня и девочек: во-первых, рабочие, обслуживающие Лесную оперу, приволокли (судя по всему, «позаимствовав» из городских парков) несколько скамеек, и мне они сказали, что сделали они это именно «для ваших, пани Елена, девочек: не годится девочкам на земле сидеть». И это было хорошо: я имела в виду на сцену всего пятерых человек вывести, если даже меня за человека считать. Еще жеребьевка прошла для меня удачно: я же в заявке указала, что мне не потребуется куча проводов для подключения аппаратуры и роялей с ударными установками на сцену выкатывать не предполагается — так что мне выпало закрывать первое отделение. Ну я и «закрыла»: вообще-то предполагалось (однако явно никак не оговаривалось) что зарубежные исполнители будут петь уже известные народу польские эстрадные песни, но меня «известные» не устраивали в принципе: с моей точки зрения все они были, мягко говоря, сильно вторичным продуктом. И поэтому на сцену я вышла в белом костюме, расшитом аляповатыми цветами, в купленной на рынке соломенной шляпе, украшенной разноцветными лентами, и с гитарой, которую я позавчера купила. Звук у гитары был, мягко говоря, не очень — но для задуманного достаточный — и я выдала на полную катушку. Уж прости меня, Марыля, но теперь тебе придется врываться на мировую эстраду с чем-нибудь другим — а мне чучелкина память ничего другого приличного просто не подсказала…
А здесь и сейчас туда ворвалась я — и, судя по реакции зала, ворвалась, как говорится, «с двух ног». Правда, когда стихли аплодисменты, я услышала голос одного из членов жюри (француза, скорее всего, так как он по-французски говорил), и слова его мне очень не понравились. Так что я даже не стала дожидаться, когда переводчики его слова для зала переведут, и ответила:
— Возможно, у вас во Франции так принято, но, как говорил русский генералиссимус Суворов, легкие победы не льстят сердцу русскому. И советские люди никогда не используют подобное мошенничество. Но ваше обвинение звучит очень серьезно, и я надеюсь, что мне дадут возможность доказать, что ваши домыслы не только оскорбительны для всех советских людей, но и априори ложны. Мне потребуется всего лишь пять минут, я попрошу организаторов просто сократить на эти пять минут перерыв между отделениями концерта…
Девочки, сидящие в тайном закутке, с грацией раненых слоних рванули на сцену, по пути отбирая инструменты у оркестрантов «штатного» оркестра фестиваля и это была настолько для всех неожиданно, что никто им даже малейшего противодействия не оказал. А когда за мной выстроились два десятка девочек со скрипками и альтами, я обратилась к работникам сцены:
— Мне в лицо бросили тяжкое обвинение в пении под фонограмму. Я попрошу вас сейчас отключить все акустические системы и усилители… спасибо! Я эту песню готовила на день рождения отца, но исполню — в память о нем — неделей раньше. Как говорят во Франции, се ля ви…
Ну что, «Аллилуйя» Коэна я выдала на полную катушку: не зря рабочие говорили, что я могу переорать весь зал. И переорала, причем используя при исполнении полных пять октав — а когда ко мне присоединились Жанна и Людочка, эффект поучился просто феноменальный. После того, как песня закончилась, я просто повернулась и молча ушла со сцены, а за мной (по дороге возвращая инструменты оркестрантам) так же молча ушли в девочки. И минут пять в этом огромном зале царила тишина…
Вообще-то, когда француз высказал мнение, что «Гадина поет под фонограмму, причем чужую, так как ни один человек не может петь меццо-сопрано, на следующий день контральто и через день лирическое сопрано», у меня на язык просились очень соответствующие слова, причем сразу на пяти языках. Но я еще не вышла из «контакта сама с собой», а в этом состоянии «безэмоциональность», похоже, автоматически включается. И я ответила вежливо… ну, по крайней мере прозвучало это достаточно вежливо. И — очень показательно: я, еще работая руководителем банды разгильдяев, сделала для себя вывод, что ором оппонента не переубедить. Правда, ор ору рознь, но все же песню можно за ор и не считать…
В отведенном для исполнителей сарайчике ко мне подошла Людочка и хриплым шепотом сообщила:
— Ну все, Елена, с карьерой певицы я закончила: голос сорвала. Но оно и к лучшему: займусь изучением химии… вы мне поможете?
Да, этот момент я упустила: она и Жанна ведь сами петь со мной вышли, по зову души — и я их вообще не контролировала. А оказалось, что совершенно напрасно я их не «подхватила»… впрочем, девочка еще молодая, надеюсь, у нее все быстро пройдет. А у Жанны уже все прошло, в смысле, ангина, и завтра она всем кузькину мать точно покажет!
Утро заключительного дня фестиваля выдалось более чем хлопотным: в десять утра в аэропорту Гданьска приземлился самолет из Москвы с несколькими десятками детишек, который сопровождала лично Екатерина Алексеевна. И она мне рассказала, как этих школьников у нас в городке набрали для выступления:
— Елена Александровна, вы, хотя и очень необычным образом, защитили честь всего Советского Союза. Надеюсь, и Леонид Ильич примет во внимание и ситуацию, и то, что вы все же в католической Аргентине росли… а вопрос о том, что вы и девочек подготовить успели в исполнению этой песни, я гарантированно замну, к вам претензий со стороны идеологического отдела ЦК не будет. Это я вам точно обещаю…
Ну что, кто о чем, а вшивый о бане. Но и на том спасибо! Но она продолжила уже «по делу»:
— Откровенно говоря, я даже не ожидала, каким огромным авторитетом вы пользуетесь среди школьников. Совсем не ожидала: я приехала в вашу школу и сообщила о вашем предложении директору и завучу, а они всего лишь передали это трем школьникам, которые помогали что-то разбирать в библиотеке. И мы еще около получаса обсуждали, получится ли найти хотя бы десяток человек: все же каникулы, в школу дети если и заходят, то крайне редко — но когда я вышла из кабинета, оказалось, что в школу уже прибежало больше полусотни детей, каждый из которых просто рвался отправиться вам на помощь. И ведь я даже не сказала, куда им предстоит отправиться, а лишь что это займет полный день с самого раннего утра и, скорее всего, до глубокой ночи. И вы знаете: все дети, до которых по цепочке дошла ваша просьба, бросив все побежали вам помогать. А еще через полчаса в школу пришла и директор хоровой студии, которая уже из более чем двух сотен детей отобрала для вас помощников…
— Ну, я в этом и не сомневалась…
— Я еще думала, что многим родители не разрешат ехать неведомо куда — но в четыре утра у школы собрались все дети, которых мы отобрали, все с родителями пришли… и еще буквально «на всякий случай» еще пара сотен взрослых своих детей привели, причем не только родители учеников вашей школы, и каждый второй еще и спрашивал, нужна ли вам помощь деньгами. Удивительное отношение… к учительнице музыки… Я взяла на себя смелость привезти сюда не тридцать человек, а семьдесят: вы же сумеете из них выбрать тех, кто вам сможет лучше помочь.
Понятно, мои выступления она даже в записи посмотреть не успела. Ну и славно… а что она посмотрит мое заключительное выступление вживую, несколько сгладит, надеюсь, накал ее страстей.
Консульские и посольские сотрудники тоже уже столпись возле гостиницы, я всех детишек завела в ресторан гостиницы, кратенько объяснила, что мне от них будет нужно на заключительном концерте, раздала консульским работникам небольшую кучку денег и отправила всех по магазинам: за свой героический поступок дети должны получить моральную компенсацию. А вечером все снова собрались у Лесной оперы: советской команде организаторы фестиваля (видимо, в качестве «моральной компенсации» за вчерашнее) предоставили право выступить с пятью песнями. А лично передо мной и француз этот очень долго извинялся, и даже сам Владислав Шпильман, который фестиваль этот и придумал, извиниться зашел. Ну, с ним я немножко и «о делах» поговорила, но так, в порядке поддержания разговора…
А на концерте Жанна исполнила две своих «конкурсных» песни, затем две песни девочки народу выдали. А в заключении и я на сцену вышла, слегка так обобрав еще раз еще не знаменитую ирландку. И, когда я решила, что все уже закончилось, на сцену вышел Шпильман:
— Пани Гадина предложила вчера учредить еще одну награду, и я сегодня с огромным удовольствием первую такую награду — «Янтарного соловья» — вручаю ей.
Интересно, когда успел-то птичку янтарную сделать? Или просто подходящую фигурку в магазине нашел? Но мне все равно было приятно — не потому, что мне безделушку янтарную вручили, а потому что получилось этот приз внедрить на десяток лет раньше. А фигурка сама по себе… чует мое сердце, что Леонид Ильич потребует, чтобы я таких минимум десяток собрала. А оно мне надо? Нет, конечно, у меня на песни были немного другие планы. Потому что фигурка — это неплохо, но хрустящие в кармане бумажки или просто циферки на счету будут куда как лучше для собственного здоровья. Но раз птичка хруст этот почти наверняка усилит…
Я горячо поблагодарила и устроителей фестиваля, и товарища Шпильмана лично, и всех зрителей, и вообще всех поляков поголовно. Слова-то — это просто сотрясение воздуха. А дела — они начнутся, когда я уже домой вернусь. И дела будут грандиозные. В меру грандиозные, я ведь не собиралась завоевывать мировое господство. В смысле, вообще, а вот в музыке — пуркуа бы не па? И когда я с Жанной и Людочкой занимала места в отправляющемся домой самолете, эту мысль обдумала еще раз. Внимательно обдумала…
Домой мы вылетели из Гданьска, хотя официально оттуда рейсов в Москву не было. Но ради нас в Гданьск перегнали рейсовый самолет. Хорошо еще, что в Польшу летали все же Ил-18: полоса Гданьского аэродрома в Заспе для 62-го было сильно коротковата и если бы летел он, то фиг бы его в Гданьск перегнали. А так получилось замечательно: мы погрузились в пустой самолет, затем сели в Варшаве, там загрузили остальных пассажиров — и через два часа (или через три с половиной после вылета из Гданьска) мы были уже в Москве, и нам не пришлось трястись в автобусе почти пять часов до Варшавы. А в Москве нас (меня и двадцать двух девочек) встретили чуть ли не как космонавтов: автобус прямо к трапу самолета подали, меня вообще усадили в лимузин правительственный, не такой, конечно, как мой скрипковоз, но вполне терпимый — и отвезли домой. Чему я очень порадовалась: когда в окошко увидела ожидающий меня «ЗиЛ», подумала, что меня опять к начальству повезут, но, очевидно, у начальства все же головы были не только чтобы на них шляпы носить и меня было решено дополнительно не тиранить встречами с разными ответственными товарищами: нужно будет пообщаться, то они (в смысле Леонид Ильич) телефон мой знают…
И в последнем я не ошиблась: товарищ Брежнев мне позвонил минут через двадцать после того, как я в квартиру зашла. Но позвонил исключительно чтобы «лично поздравить с победой», а еще он поинтересовался, как и чем я собираюсь ужинать. Не в том плане, что меня поужинать приглашал, а в том, что если у меня дома жрать нечего, то он пришлет мне уже готовой вкусной и здоровой пищи. Но я, поблагодарив Ильича за заботу, вежливо отказалась: у меня насчет пожрать дома все было. Потому что это только снаружи я восемнадцатилетняя (еще) девчонка, а внутри-то с склочная и расчетливая бабка! Ну. не совсем бабка, но именно расчетливая и ленивая. Так что я готовила обычно раз в две недели, затем еду раскладывала по пластиковым контейнерам (привезенным еще из Аргентины и сильно дополненным в Италии) и пихала в морозилку. Холодильник у меня (спасибо бабуле Фиделии!) был сугубо антисоветский, «Электролюкс» двухкамерный с морозилкой на сто литров, а когда мне становилось голодно, я доставала очередной контейнер со жраклей, совала его в микроволновку — и сытный завтрак (обед, ужин, ночной дожор — нужное поставить по вкусу) готов, жри — не хочу. Микроволновка у меня была шикарная (то есть вообще единственной модели, в мировой продаже представленной): Sharp R-10. Так себе агрегат, ручки управления сверху — и оттого печка выглядела очень громоздкой, но хоть такая — зато можно с готовкой не мучиться каждый день. А пару раз в месяц можно и повозиться, меню поразнообразнее составить — и на ужин я себе достала и разогрела пасту-карбонару с беконом. Правда, с креветками мне она нравится больше, но почему-то в советской торговле креветки мне еще не попадались…
Не потому не попадались, что не было в СССР креветок, а потому что они, как мне сказала продавщица в рыбном отделе в гастрономе, «спросом не пользовались»: не очень дешевыми были, но это бы и не было бы особой бедой: рубль-сорок три за кило было все же ценой вполне подъемной. Но в торговлю они поступали морожеными, в коробках по двадцать килограммов, смерзшиеся — и такую глыбу пустить в продажу «на развес» было, мягко говоря, неудобно. Мне она сказала, что креветок можно купить в хороших пивбарах а Москве, но я по пивбарам как-то не шастала. Зато договорилась — прикинув габариты моей морозилки — что одну коробку я туда как-то запихаю, и мне пообещали для меня коробочку заказать. Но пока обещания еще не выполнили: я-то с продавщицами только перед вылетом в Сопот договориться сообразила…
Впрочем, и без них ужин у меня получился неплохим: как говорится, спасибо товарищу Сталину, но Советский сыр был, на мой вкус, даже лучше пармезана. Да и макароны в продаже часто попадались очень хорошие, итальянцам такие и не снились. Правда, попадались и такие, которые лучше бы никому не снились — но тут уже личный выбор каждого: цена на разные (именно по качеству) макароны различалась раза в четыре и как раз дорогие всегда в продаже имелись. С беконом проблемы все же были, но и с ним (в мясном ряду на рынке) можно было проблему решить — ну, если деньги есть, конечно. Но при всем при том порция карбонары с беконом и сливками мне влетала в копеечку, точнее, копеечек в сорок, вряд ли больше — а я предпочитаю потратить побольше, но поесть повкуснее.
Ну а после ужина я легла в люлю и стала смотреть, что у нас по телевизору передают. И как раз успела к выпуску «Телевизионных новостей». Правда, про урожай мне новости особо интересными не показались, но про урожаи, к моему удивлению, в выпуске рассказывали даже меньше, чем о моей победе на фестивале, а про меня репортаж показали минуты на три (что для новостей было ну очень много), а затем еще и объявили, что после выпуска новостей по телевизору покажут концерт заключительно дня фестиваля. И концерт показали!
Причем показали его «почти целиком» — впрочем, еще в «Новостях» предупредили, что «после каждого выступления Елены Гадиной концерт прерывался аплодисментами, длящимися минут по пять, но в записи эти аплодисменты будут вырезаны». Еще вырезали парочку совсем уж паршивых песен, так что зрители в целом ничего и не потеряли. А я немного порадовалась тому, что наконец хотя бы дикторы Центрального телевидения научились мою фамилию правильно склонять…
Весь вторник я просто отдыхала. То есть в школу не бегала детей музыке учить, скрипки с гитарами не ваяла в мастерской, и даже ничего не паяла — а сидела, как последняя дура за пишущей машинкой и занималась пачкотней бумаги. И за весь день меня из начальства только Николай Николаевич побеспокоил: позвонил и задал два вопроса. Первый был совсем простой: разрешу ли я показать по телевизору отдельно «мой сборный концерт»: по договору с поляками советское телевидение имело право на двукратный показ всех концертов фестиваля и на однократный показ их региональными телецентрами. Но по условиям конкурса за исполнителями оставалось право на все их песни и даже сами поляки не могли концерты показывать больше трех раз. Но отдельные выступления певцы (или кто там получался владельцем «авторских прав») могли разрешать демонстрировать уже кому угодно. А если раньше «авторские права» на выступления советских певцов принадлежали советскому Комитету по телевидению и радиовещанию, то сейчас все права принадлежали в СССР только мне, а за рубежом ими бабуля распоряжалась. А раз так, что у меня нужно было разрешения спрашивать (хотя бы формально, сам-то товарищ Месяцев был уверен, что я разрешу), а потом еще и бумажки соответствующие подписать, поскольку бабуля имеет место быть…
Ну мне-то ворованного не жалко, разрешила, конечно — но Николая Николаевича предупредила, что если им горит, то пусть пока показывают «без бумажки», а я до первого сентября и пальцем не пошевельну что-то подписывать, и даже — если с бумажками ко мне кто-то домой припрется — спущу его с лестницы: в конце-то концов, учителям отпуск по закону положен аж в два месяца, могу я хоть пару дней отдохнуть спокойно?
Второй вопрос был попроще: он поинтересовался, как идут дела на строительстве дворца для хоровой студии — на что я ответила, что еще до туда просто не дошла и ничего по этому поводу сказать пока не могу. Но пообещала, что «завтра уточню».
Поэтому в среду я еще посетила две стройки: новенький Дворец музыкальных пионеров и новенький дом для музыкантов. То есть сначала дом посетила: его уже почти достроили, но мою квартиру в нем еще не отделали, так как меня ждали чтобы что-то там по отделке уточнить. А затем уже и во Дворец новый зашла, и сильно там порадовалась: его уже полностью достроили и последнее, что в нем срочно доделывали, было установкой акустических панелей в устроенной там студии звукозаписи. Причем строители еще и извинялись передо мной за «задержку работ», хотя я лично эти панели в Швеции заказывала (через бабулю, понятное дело) и они всего два дня как пришли.
А в четверг… Ну, первое сентября — это для всех учителей страны очень даже особый праздник: всем им хочется выть и биться головой о стены, но надо улыбаться и изображать бурную радость от встречи с учениками. Утрирую, конечно, но первого сентября почти все учителя приходят в школу вконец измотанными, поскольку пару дней до начала учебного года всем им приходится вкалывать как карлам наемным. Утрясать расписание, классы готовить, вносить исправления в учебные программы — в общем, ни вздохнуть, ни… в смысле, времени ни на что не хватает. Но мне в этом деле повезло, точнее, всем действующим школьным «певичкам» повезло: программу никто (и, думаю, никогда) не менял, подготовка класса чаще всего состояла в том, что нужно пианино в классе тряпочкой протереть от накопившейся за лето пыли…
В четверг у меня по расписанию было уже шесть уроков — но пришлось последний «прогулять»: меня выдернули товарищи из РОНО и отправили на открытие нового Дворца, который получил внезапно официальное название «Дворец детской музыки». Ну, у нас-то с названиями всегда было… одинаково, в смысле, их придумывали люди, чисто физиологически не способные придумать хоть что-нибудь. То есть анацефалы — но я на этом акцентировать внимание других людей не собиралась, потому что смысла в этом не видела. Ведь нормальные люди и без того всё понимают, а объяснять дебилам что они дебилы просто бесполезно: они не поймут, потому что дебилы. Так что я сходила на торжественное открытие Дворца — и внезапно встретила там Светлану Жильцову: оказывается телевидение наше тоже решило это событие отметить. Ну как же: первый дворец, выстроенный «на народные деньги»! На народные — то есть на те, которые собрали по инициативе телевизионщиков через безвыигрышную лотерею — уже несколько десятков подобных заведений стоилось по стране, не таких, конечно, пафосных, но довольно неплохих. А про то, что этот вообще за мой счет строился, Леонид Ильич, как я поняла, не распространялся — ну и я «богатством хвастаться не стала».
Но отвертеться от интервью мне не удалось: все же «победительница международного конкурса», морду лица уже засветила свою — так что пришлось «знаменитой мне отвечать на неожиданные вопросы знаменитой теледикторши». Все же Светлана Алексеевна — профи, и понимала, у кого что спрашивать (и когда), так что сначала она (не под камеру) быстренько мне свои вопросы перечислила, уточнила, какие из них мне задавать все же можно — ну и я под камеру ответы на них и «сымпровизировала» — предварительно, конечно, уточнив, что это не прямая трансляция. Очень уж «неожиданными» были вопросы, типа «как вы относитесь к тому, что для детей открывается дополнительная возможность учиться музыке». Вероятно, список вопросов Светлане тоже анацефал готовил — но она-то и сама это понимала, так что этот вопрос к взаимному удовлетворению отсеялся. А вот на вопрос «а как вам удалось так быстро выстроить такой замечательный дворец» пришлось отвечать, так что я постаралась изобразить самую серьезную физиономию и ответила просто:
— Я своим ученикам всегда говорила, что исполнение музыкальных произведений — это в том числе и тяжелая физическая работа, причем работа постоянная, занимающая все рабочее время и почти все свободное. Поэтому профессиональные музыканты — люди очень сильные и выносливые. А чтобы этот Дворец выстроить быстро, я всего лишь строила его по двадцать часов в сутки, а бетон на стройку таскала не в ведрах, а в пятиведерных бадейках, и если везде музыкантов к строительству учреждений культуры привлекать, то они всегда в рекордные сроки будут построены, — но увидев, что Светлана начала просто корчиться от смеха, тут же «исправилась»: — А если серьезно, то тут, конечно, партия и правительство оказали огромную помощь, нашли фонды, стройматериалы, строителей подобрали. И сами строители, понимая, что он строят этот Дворец для детей, тоже все старания приложили. А это ведь не только у нас в городе, по всей стране такие же стройки идут, у нас просто благодаря помощи городских предприятий и очень многих горожан, которые в свободное время на стройке помогали все побыстрее закончить так быстро все выстроить вышло — и я очень рада, что уже сегодня дети начнут заниматься музыкой. И я верю, что многие их них впоследствии тоже смогут получить высокие, в том числе и международные, награды…
Светлана все же смогла не рассмеяться, а я решила ее после того, как с репортажем она закончит, все же позвать ее в гости: когда я ее увидела, снова очень захотела попробовать ей передать свои некоторые «таланты». Но — обломись: кто-то, оказывается, решил на самом деле «устроить торжество» (причем за мой счет — и хорошо, что не финансовый) и меня увлекли на ступеньки перед входом, где уже стоял микрофон — и какие-то важные дяди объявили, что «наша Гадина исполнит для будущих музыкантов свою песню». Ага, ваша, как же… но портить людям (не начальству, а тем горожанам, которые столпились на площади перед Дворцом) я не захотела. А увидев, что за инструмент мне несет Валентина Арсеньевна, сообразила, какую песню от меня ждет народ. Двенадцатиструнная гитара, на которой я грабила Марылю Родович: ее «сессионные» детишки с собой забрали…
Ну, если народ хочет веселья, то я всегда за, с детства веселиться люблю. И внезапно вспомнила, что во вчерашних новостях, в разделе про урожаи и прочие достижения, диктора рассказали, что в стране уже готовится переход на цветное телевидение и даже рассказали, что в Москве на «Рубине» уже массовый телевизор разработан. И что Госкомцен на него даже цену установил: шестьсот пятьдесят рубликов. А память мне тут же подсунула соответствующий вариант исполнения песни, и я… не то, чтобы не удержалась, а просто исполнила то, что впомнила. И, как оказалось, вспомнила очень кстати: когда я спела, что «хлопцам-ростовчанам билеты на Спартак достану», народ слегка напрягся, а слова «а телезрительнице Лизе цветной дешевый телевизор» доставили всем собравшимся просто море радости. И с этим радостным настроением первые новые ученики хоровой студии вошли во Дворец — ну а я просто пошла домой, причем уже в состоянии легкой грусти: Светлана снова уехала и я ее отловить не смогла. Но так как меня, похоже, телевидение теперь опекать будет довольно плотно, то никуда она от меня не денется…
В пятницу меня разбудила тоже Елена Александровна, которой я сообщила, что специальных новостей у меня нет и пожаловалась на тяжелую свою судьбинушку. Тяжелую в плане специфики советских законов: я же выстроила, кроме дворца, еще и два жилых дома, и в «музыкальном» и себе новую квартирку обустроила. А теперь выяснила, что «по документам» этот «музыкальный» дом является моей личной собственностью — но я не имею права квартиры в нем кому-то сдавать за деньги (причем даже за оплату коммуналки деньги брать права не имею) — то есть не имею право решать, кого в новые квартиры в собственном доме селить, а если дом передать в городскую собственность, то горсовет просто обязан квартиры в нем выдавать людям «в порядке общей очереди», а вовсе не тем, для кого я его строила. Но самым неприятным для меня стало то, что я и сама в нем права жить не имею. Точнее, там было все так запутано, что мне мозгов просто не хватало во всем разобраться. Тоже Елена Александровна пообещала, что со всем быстро разберется и посоветовала мне просто не брать в голову то, в чем понятия не имею…
А в субботу после окончания уроков в школе она приехала ко мне, причем на автобусе, захватив с собой дядьку-юриста из МИДа и человек десять крепеньких таких молодых парней. Парни перетаскали в новую квартиру вещи, которые я решила туда взять, а пока они занимались физической работой, мидовский юрист объяснил мне, как они с проблемой «собственности» вопрос решили. И мне это очень понравилось, так как их решение с меня кучу забот снимало. А как они успели все за день провернуть, я даже не задумывалась: успели — и молодцы.
В СССР, если проживающие в кооперативной квартире получали новую от государства, свою кооперативную они просто этому государству передавали, причем «бесплатно»: им же новое улучшенное жилье тоже бесплатно предоставлялось. Но я-то собиралась переехать в квартиру уже изначально мою, и выходило так, что кооперативчик я должна была сама себе бесплатно передать — но сначала я должна была их старой квартиры выписаться, а в новой прописаться. Но вся подлость момента была в том, что выписать из кооператива могло только управление кооперативного строительства (и это было сделать нетрудно), а вот прописаться в новой я уже нигде не могла: она же ни кооперативной не была, ни государственной! А без прописки-то в городах у нас жить нельзя!
И эти юристы провернули (повторяю, за день всего) феноменальный финт ушами: зарегистрировали кооператив «Музыка», в котором меня «избрали» председателем, и дом был зарегистрирован как «кооперативный, выстроенный без привлечения средств госбюджета». Последнее уточнение означало, что управление кооперативного строительства не имело права «назначать» в кооператив «новых членов» — это полностью отдавалось на усмотрение «общего собрания кооператива». И это «общее собрание» (по факту из одной меня и состоящее) могло само решать, как распоряжаться квартирами в доме. А еще прописку жильцов возложили на городской отделение МВД, точнее, на паспортный стол при нем — и мне, чтобы прописать преподавателей музыки, нужно было просто туда передать «протокол собрания жильцов».
Из старой квартиры меня выписывать не стали, а на новую выдали ордер, где меня записали «ответственным квартиросъемщиком» — что означало, что за коммуналку я платить все же буду. На этом мои проблемы с квартирами закончились полностью — ну, это я так подумала. Не совсем все же закончились: после отъезда команды юристов я сбегала в ДК наш, там отловила Валентину Арсеньевну и Эльвиру Андреевну, с ними сбегала в родной ОВД, где выписали ордера всем приглашенным на работу преподавателям хоровой студии, еще на предприятие сбегала и договорилась с руководством транспортного цеха о том, что завтра они выделят грузовики для переезда этих учителей в новые квартиры (им пока места в общежитии предоставили) — и на этом вопрос закрыла. А попытку профкомовцев предприятия припахать меня к работе в комиссии по выделению жилья в том доме, который отдел капстроительства для себя выстроил, я пресекла в корне — правда, используя исключительно испанскую терминологию. Но они поняли, что я хотела сказать, и от меня отстали…
И спать я отправилась уже в новой квартире, куда даже успели телефон поставить. Параллельно с тем, что в старой квартире стоял — это я так попросила сделать, чтобы всем не сообщать «новый номер». Но, похоже, напрасно я это сделала: утром, еще десяти не было, мне позвонил Леонид Ильич:
— Гадина, я слышал, что ты в новую квартиру переехала. На новоселье-то пригласишь?
— Конечно приглашу, а вы что, сомневались?
— Но вежливость-то изобразить хотя бы нужно… жди, мы через час примерно к тебе нагрянем внезапно. Но — с подарками, и ты это, можешь праздничный обед не устраивать, мы его сами устроим.
Ага, вот так живешь-живешь, а потом к тебе в гости внезапно заваливаются разные дядьки. А у меня из мебели (если кровать не считать и шкаф для вещей в спальне) только кухонный стол и четыре табуретки. Но ведь я их и не звала особо, так что и на табуретках посидят… только непонятно было, кто посидит и даже сколько их будет. Впрочем, если через час…
Я быстренько спустилась, добежала до мебельного (благо, он в соседнем доме размещался), и купила еще четыре табуретки. В продаже были только хреновенькие, с ввинчивающимися ножками — но в них хотя бы эти ножки вкручивались в литую металлическую раму, а не а пришпандоренные кое-как шурупами к фанерке кривые железяки. Правда, рук у меня по-прежнему только две было — но грузчики из магазина мне покупку до дома донесли и даже денег за услугу не попросили. То есть я сама им заплатить хотела, но они на меня так посмотрели! И сказали, что мое дело — детей музыке учить, а не табуретки таскать…
А точно в назначенное время приперлись и обещанные гости: три человека. Леонид Ильич, Николай Николаевич и Владимир Ефимович.
— С новосельем, Гадина ты наша! — поздоровался товарищ Брежнев. — а у тебя, смотрю, во дворе просто светопреставление какое-то, к дому подъехать нельзя!
— Так не у одной меня новоселье-то, это учителя музыки из хоровой студии в новые квартиры переезжают.
— И это правильно, а насчет новоселья — вот, держи подарки.
Подарков было много, и их, как я поняла, эти трое в жизнь бы до моей квартиры не доперли бы — но наверное им в лифт все коробки специальные люди помогли затащить. И я получила большой фарфоровый чайный сервиз от Николая Николаевича, он при вручении его сказал:
— Твой чай из простых кружек просто неприлично пить, так что вот тебе за это!
Владимир Ефимович преподнес мне комплект серебряных ложек на все случаи жизни, вилок и ножей. А Леонид Ильич — коробку чая:
— Мне Николай Николаевич сказал, что ты чай хороший очень любишь. Извини, твоего любимого мы просто не нашли, но, надеюсь, тебе и этот понравится: индийский, точнее ассамский, седьмого, правда, класса… шесть и семь десятых балла. Говорят, неплохой. А теперь, — добавил он, когда я поставила вымытые срочно чашки на стол и разлила чай (свой еще, китайский — а пару тортов они с собой принесли и сказали, что ненадолго зашли, только чайку попить), Леонид Ильич встал и торжественно объявил:
— Гадина, а теперь основной тебе подарок, даже два. Во-первых, тебе присвоено звание заслуженного артиста СССР. Знаю, что мало, но у нас по закону через звание перепрыгивать нельзя. А во-вторых — он покопался в принесенной им небольшой сумке, вытащил из нее какую-то коробочку: — за выдающиеся успехи в деле пропаганды советской музыкальной культуры партия и правительство награждает тебя орденом Трудового Красного Знамени. Вот держи, носи с гордостью, ибо заслужила.
— Спасибо, конечно, но лучше бы вы орденом Людочку Синеокову наградили. Да и остальных ребят как-то отметить следовало бы.
— Ну, что я тебе говорил? — усмехнулся Владимир Ефимович.
— Правильно говорил, и мы твое мнение учли. Людочку твою мы награждаем орденом «Знак почета», ты с ней поговори насчет времени свободного, к нам ее привези — и мы ей орден вручим. А девочкам твоим присуждены медали «За трудовую доблесть», ты им сама их вручи, вот тебе медали, а вот постановления Президиума Верховного Совета. Жанне твоей мы без тебя ее отправим… уже отправили, ей сегодня ее вручат.
— А вот за это огромное спасибо!
— Спасибо на хлеб не намажешь… я вот о чем: сейчас из-за тебя, Гадины такой, престиж учительниц музыки резко возрос, но вот с обеспечением их жильем…
— У меня просто на всех денег не хватит.
— А дослушать, чтобы дурой не выглядеть? Жилье-то мы им выстроим, поняли уже, как важно людям культуру настоящую прививать. Но… законы менять нам пока нельзя, так что принято решение организовать новый профсоюз учителей музыки, и ты будешь председателем этого профсоюза.
— Думаете, я тут со скуки дохну, не знаю, чем бы заняться?
— Аппарат мы тебе подберем, тебе ничего делать и не придется. А мы все жилье при домах культуры со студиями и школами музыкальными пропишем как ведомственное, и его как раз профсоюз твой распределять и будет. То есть все вы, училки пения, получать жилье будете вне общей очереди — но по закону. Возражения есть?
— Ну, если мне ничего делать не нужно будет, то я согласна. Но опять повторю: я там делать не буду вообще ничего!
— Вот ведь… Гадина. Ты, главное, музыку пиши и детишек ей учи, у тебя это лучше всех получается. А остальное… да, чай у тебя действительно… жаль, что мы его официально купить не можем, хотя бы чтобы таких, как ты, время от времени им награждать. Натворил уж Никитка дел… ты меня не слышала!
— А? Вы что-то сказали? Извините…
— Елена… Александровна, вы сообщили, что у вас никаких важных новостей для нас нет, — прервал краткое молчание Владимир Ефимович. — А неважные? Нам сказали, что вы на неделе очень много печатали… чего-то.
— И неважных тоже нет. А печатала я… просто надоело мне музыкой заниматься…
— Что⁈ — буквально проревели мои гости в три глотки.
— А дослушать, чтобы не выглядеть… несолидно? Мне надоело заниматься музыкой без перерывов, и я решила в качестве отдыха книжек разных пописать. В качестве поэта-песенника я себя вроде неплохо проявила, мои песни каждый советский человек уже знает и поет…
— Ага, особенно «Столица, водка, советский медведь наш», — хмыкнул Леонид Ильич. — Даже в детском саду это дошколята поют… продолжай, мы тебя слушаем.
— Ну так вот, решила попробовать себя в большой прозе.
— Это какой? — с подозрением в голосе решил уточнить Владимир Ефимович.
— Для начала в детской фантастике. Очень удобный жанр, знаете ли: можно врать и любую чушь нести не задумываясь о последствиях.
— Ну, валяй, — рассмеялся Брежнев, — музыку мы твою услышали, теперь почитаем твою писанину. Куда рукописи отправлять собираешься, в «Молодую гвардию»? Я их предупрежу тогда.
— Ну какая из меня гвардия, тем более молодая? Мне и «Детгиза» за глаза хватит.
— Да, как раз с детишками ты… чудеса творишь. И дальше твори, мы тебя изо всех сил поддержим! Ладно, все что хотели, подарили, что планировали, сказали… пойдем уже: сама понимаешь, дел у нас всех много. А вот с тобой появился подвод немного отдохнуть, спасибо тебе за это! Да, мы пока постановление о твоем награждении публиковать не будем, но ты орден носи. А опубликуем его… думаю, до ноябрьских: есть вариант, что одним орденом ты не отделаешься. Ну, счастливо!
А минут через десять после их ухода снова раздался звонок в дверь. И я увидела на пороге женщину с самым уникальным именем в стране: Эллеонору Беляеву, в сопровождении какого-то мальчишки из моего старого двора.
— Здравствуйте, Елена Александровна. Извините за внезапный визит, но мне поручено… могу я в сами поговорить пять минут?
— Здравствуйте, Эллеонора Валериановна, проходите. Извините, вот сюда, на кухню: я просто еще до конца не переехала, больше сесть просто негде. Чаю хотите?
— Ну, если недолго…
Я посмотрела на часы, без пятнадцати двенадцать. А «Музыкальный киоск» у нас…
— У вас же передача через полтора часа! А вам за сколько до начала туда приехать-то нужно? Хотя… воскресенье, дороги почти пустые, успеете.
— Мне сказали, что автобус до ВДНХ идет максимум сорок минут, а там на троллейбусе…
— Понятно. Так, пейте чай, не спешите и не давитесь, вот тортик хороший, мне его сегодня Леонид Ильич подарил. А у меня выходной, так что я вас до Останкино подвезу, за полчаса доедем. А вы что, ко мне на автобусе ехали?
— На электричке. Утром товарищ Месяцев сказал, что надо о вас одну передачу сделать, но, сами понимаете, не уточнил как и о чем конкретно. То есть понятно, что о фестивале в Сопоте, но я хотела сначала с вами кое-что обсудить, и на телевидении адрес ваш мне дали… только старый, хорошо что меня мальчик узнал и сюда проводил. Я имею в виду «Музыкальный киоск», вы ведь слышали о такой телепередаче?
Ну не зря ее называли самой скромной, самой интеллигентной (в хорошем смысле слова) и самой обаятельной телеведущей, а для меня она вообще легендой телевидения была: каждое воскресенье в тринадцать-тридцать тридцать два года передачу вела без единого перерыва! На два года дольше, чем Юрий Сенкевич вел «Клуб кинопутешествий»!
— Ну, вас разве что слепой не узнает, да и то, если вы молчать будете, как партизан на допросе у фашистов. А меня в городе наверное все дети знают, и уж тем более соседи. Я вчера переезжала, мальчишки со двора мне наперебой предлагали помочь вещи перетаскивать… — я внимательно оглядела гостью, ведь ее еще и самой элегантной ведущей называли, а сейчас она была в каком-то явно не парадном одеянии. — У вас костюмы прямо в студии хранятся? Вы переодеться-то успеете? Я тогда за машиной быстро сбегаю, тут недалеко, а вы чай пейте, тортики вот… мне их все равно не съесть, а так хоть хорошему человеку достанется. Потому что если вдруг на дороге пробка будет… лучше все же заранее ехать.
— Не стоит, сегодня программа в записи пойдет, мне просто на всякий случай нужно в студии быть.
— Эллеонора Валериановна, вас, как ведущую лучшей музыкальной программы я, как хотя и не особо известный, но музыкант, просто обязана холить и лелеять. И заботиться о вашем душевном равновесии. И вы не стесняйтесь… а хотите еще «Прагу»? А то мне сегодня тортов понатащили…
— У вас праздник какой-то? Извините, что помешала, я тогда пойду…
— Ага, праздник! Приперся Николай Николаевич, Леонид Ильич и еще один… деятель, каждый с тортом: нет, чтоб подумать, что в меня просто столько не влезет! А ведь у вас там в студии целая команда, мы как раз им тортики и скормим! Ну, что сами не съедим… то есть я уже съела столько, что больше не лезет, так что на вас одна надежда осталась. И на вашу команду: мы сейчас туда поедем, и раз вам программу не вести, все, что вас интересует, и обсудим спокойно…
За машиной бежать было действительно недалеко: до горотдела милиции. Я в пятницу обратила внимание, что переднее левое колесо как-то подозрительно скрипит, попросила механиков в гараже посмотреть, что там. Но когда я забежала в гараж, усидела, что «Победа» моя стоит на каких-то подставках, а колес а ней вообще нет!
— Эй, а что с машиной? Вы же сказали, что за пару часов управитесь, а уже прошло…
— Елена Александровна, вы вовремя зашли: у вас подшипник накрылся. Вася сейчас в гаражи за стадионом пошел, может, у кого из мужиков найдет нужный: мы-то думали, что от «козлика» нашего подойдет, только вот оказалось, что и к нему подшипника у нас нет. Но он точно найдет, машина через пару часов готова будет!
— Вот черт! Ну ладно, на другой поеду…
— А вам сопровождение нужно? Вы скрипки повезете?
— Нет, просто прокатиться потребовалось, спасибо. И вы это, скажите потом, сколько за подшипник я вам должна буду: машина-то не казенная, на нее запчасть не спишете.
— Это верно… но недорого, рубля в три уложимся думаю. К ней-то запчастей море…
Вернувшись домой, я забрала два торта из холодильника, еще обратно в коробку упаковала недоеденную половинку, веревочкой перевязала: первые сегодняшние гости тортики привезли обычные. То есть дефицитные, но именно обычные, в картонных коробках, перевязанных бумажной бечевкой. И их я запихнула в авоську — и с ними мы пошли уже к машине. То есть все же поехали: хотя дом был обычный, пятиэтажный, потолки в нем были три-двадцать и перекрытия «звукоизолирующие», по шестьдесят сантиметров толщиной — а в таких домах уже по саннормам лифт требовался. И я лифты в своем доме поставила «музыкальные» — то есть такие, в котором можно и рояль поднять. А так как в СССР нужные мне лифты не делались, то я прикупила шведские — точнее, из шведского филиала финской фирмы, и на шильдике в кабинах было написано «AB Kone Hissar». Но мне не шильдик нравился, а установленное в кабине зеркало: утром, когда в школу бежать нужно, в нем можно на себя посмотреть со стороны (и ужаснуться, но это уже дело вкуса). А у Беляевой вкус был:
— Очень удобно, когда в лифте зеркало, надо бы и в Останкино попросить их повесить, по крайней мере перед эфирными студиями, — задумчиво произнесла она. А когда мы уже на улицу вышли, поинтересовалась: — А это что? — и в голосе ее прозвучало… недоумение всего лишь.
— Мая машина сломалась, потому я взяла скрипковоз. Это мне бабуля купила, чтобы скрипки возить…
— А зачем для скрипок такая…
— Так детишки-то мои играют на Страдиварях, Гварнерях и Аматях, каждая из которых раза в три-четыре дороже этой машины стоит. Вот и приходится их тут возить, но раз сегодня никакого выступления не ожидается, то вместо скрипок мы поедем.
В этот момент к нам подбежал милиционер из дежурки:
— Гадина! Вы куда едете-то? Мы посты ГАИ предупредим…
— В Останкино, в телецентр.
— Спасибо! Счастливого пути!
— А вас всегда так милиция…
— Милиции поручено скрипки охранять и везде их сопровождать, вот они и беспокоятся. Я-то обычно на «Победе» езжу, а с этим паровозом одни хлопоты… зато мы быстро до места доберемся.
Ну, добрались мы действительно быстро: гаишники везде, где это было можно, моему скрипковозу дорогу «расчищали». И даже в Останкино, когда я только подъехала к воротам, они распахнулись, а на вопрос к вахтеру «где тут можно поставить машину на часок» он указал место возле ворот и лишь поинтересовался, где меня можно будет найти если я до восьми машину не заберу: вечером там площадку поливалкой мыли и он побоялся, что машину грязью окатит. Я только похихикала в ответ на такой предположение: до восьми я тут точно оставаться не собиралась — но все же координаты оставила. И просидела с Эллеонорой Валериановной всего лишь до семи вечера: она действительно не просто ведущей была, а вообще всю передачу делала (с помощью буквально пары сотрудников). А просидеть так долго пришлось просто потому, что то, что она предлагала, мне совершенно не понравилось. И ей, кстати, тоже: оказывается, Николай Николаевич сказал ей выпуск «полностью Гадине посвятить», но даже если в эфир пустить записи всех моих выступления в Сопоте, этого на полную передачу будет явно недостаточно, да к тому же эти выступления успеют, как я поняла, по телевизору уже несколько раз прокрутить. А рассказывать про мои новые пластинки… один раз она уже их в своем «киоске» прорекламировала, но пластинки эти и так в магазинах влет расходились, и поэтому «в прошлый раз» она всего лишь сообщила зрителям о готовящемся выходе новой записи, причем мимоходом, рассказывая о ближайших планах «Мелодии» — а большей рекламы мне и не требовалось. А теперь от нее требовали получасовую передачу обо мне сделать. И мы довольно долго обмусоливали разные идеи, отбрасывая их одну за другой в силу изначальной их тупости, пока я не предложила «попробовать другой формат»:
— Эллеонора Валериановна, мне кажется, что людям моя музыка интересна лишь потому, что она просто по звучанию совершенно новая, и зрителям интересно будет именно что-то новое услышать. И увидеть, поэтому, мне кажется, если непосредственно в студии мои детишки сыграют что-то новенькое…
— Но где? Тут же для вашего ансамбля просто места нет!
— Тоже верно, хотя в принципе можно было бы и всего человек пять… а вы знаете что? У нас-то в новом Дворце музыки есть отличная студия, просторная, там и большой симфонический оркестр поместится.
— Но я не уверена, что мне дадут передвижную…
— Там именно телевизионная студия. То есть не сама по себе, но у меня там есть вся необходимая аппаратура. И камеры, и видеомагнитофоны. Давайте сделаем такую выездную передачу! То есть вы сделаете, а мы уж зрителям покажем кузькину мать… в смысле, все, на что детишки мои способны.
— Интересное предложение, но… надо будет попробовать ее согласовать с руководством…
— Где тут городской телефон? А, этот? — Я быстренько набрала знакомый номер: — Николай Николаевич? Я на пару дней заберу Беляеву к себе во Дворец, мы передачу про гениальную меня там и запишем. Что? А детишки в Останкинскую студию хотя бы стоя и дыша поочередно войдут? Вот и я не знаю, а какая студия у нас во дворце, вы сами видели. Что? Ну так увидите! Я думаю, мы передачу в среду запишем: у меня, конечно, только завтра уроков нет, но я просто студию за сегодня подготовить не успею. Нет, уроки срывать я не собираюсь, после окончания уроков все сделаем. Да чего там писать-то? Передача на полчаса, за час-два все запишем, потом я сама все смонтирую… А вы «Блеф» смотрели? Весь монтаж-то я своими гениальными ручками сделала… ну хорошо, просто невероятно талантливыми, согласна — но дома-то и стены помогают? Да, здесь, передаю трубку, — я протянула телефон Беляевой и тихо подсказала: — Просто соглашайтесь со всем, мы все равно сделаем так, как нам захочется…
Ну что, мы все обсудили, все согласовали, и я со спокойной совестью поехала домой. А по дороге все же думала о том, что можно будет показать зрителям в грядущей передаче. И додумалась аж до того, что вместо дома завернула в новый Музыкальный дворец и там в студии просидела до четырех утра, а одно лицо записывая на шестнадцатидорожечный магнитофон пришедшую мне в голову песню. Почти все записала, но мои попытки «имитации мужского голоса» оказались настолько… некачественными, что я, в конце концов просто плюнув, отправилась домой спать.
Хорошо, когда организму всего восемнадцать, такой организм даже после трех с половиной часов сна все еще на многое готов. И я с девяти утра снова бегала по Дворцу, пытаясь подготовить студию к записи программы. То есть я не только по Дворцу бегала, еще на предприятие в деревяшечный цех смотаться пришлось — но там у меня давно уже были «контакты налажены» и мне рабочие пообещали к утру среды все сделать и даже в студии поставить. А когда все дела в студии я закончила, то отловила Петю Раздобудько, приволокла его в студию в качестве «сессионного вокалиста», и задуманную вчера ночью песню дописала. Правда, чтобы песню окончательно «довести» мне нужно было еще кое-что «по электронике» сделать, а это работенка не самая быстрая, но с ней можно было и не спешить.
И вот спать я в понедельник пошла уже в начале девятого — и продрыхла, как суслик, до половины восьмого. Но в школу к началу занятий все же успела…голодная и злая, хорошо еще что на первой перемене ухватила в школьном буфете глазированную булку с маком и стакан чая. Нормального чая: в меня-то помои не лезут, и я с тетей Катей — нашей школьной буфетчицей — на эту тему поговорила, и теперь в буфете чай был исключительно «индийский первый сорт», причем завариваемый в большом фаянсовом чайнике. И чайник, и чай там, конечно, моими были, но тетя Катя (да и все остальные работники школы) считали, что это мне поклонники в школу присылают…
Самое забавное, что и от «поклонников» школе тоже много всякого доставалось. Родители-то учеников в основной своей массе были людьми рукастыми и головастыми, а так как большинство из них работали на городских (и очень «закрытых») предприятиях, они уже знали, как через меня всякое с заводов «вынести». Не своровать, я категорически против хищений социалистической собственности, хватит и того, что я «интеллектуальную собственность» со всего мира ворую. И за лето школу полностью «радиофицировали», причем не только нашу, а вообще все школы в городе. Мне это, конечно, влетело в копеечку более чем изрядную, но с денежкой у меня была одна проблема: куры их клевать отказывались, так что…
Бабуля, оказывается, очень ловко распорядилась тем, что я в Сопоте натворила. Потому что даже когда в Лесной опере отключили все динамики, я свой пульт с магнитофонами выключать не стала и все песни были записаны на уровне лучших студийных вариантов. Так бабуля Фиделия только за «Аллилуйю» в одних только США меньше чем за неделю отъела полтора миллиона вечнозеленых, а поток финанса из-за океана еще только нарастал: «Twist in My Sobriety» в Германии и Австрии был все рекорды популярности и было даже непонятно, сколько еще миллионов мне с этой песни упадет. И я даже не говорю о «Only Time» и «Echoes In Rain» Эньи: по ним еще шли переговоры, и там суммы фигурировали вовсе уж сказочные…
Но на школы я тратила исключительно рубли (почти исключительно, все же магнитофоны я туда закупила германские, из ФРГ), и все усилители, пульты и прочее оборудование школьных «радиорубок» было у нас на заводе сделано, как раз на приборном производстве. И наша школа от прочих отличалась лишь тем, что колонки по классам и коридорам были расставлены не прямоугольные деревянные, а в форме каких-то футуристических «космических кораблей». Которые еще и разноцветными лампочками при работе мигали (опционально, конечно).
А еще в школе за лето всю мебель в классах поменяли — но это уже «партия и правительство» постарались, школьную мебель по всей стране менять начали, а у нас в городе просто ее раньше прочих заменили. И это вообще не из-за меня случилось, просто город был таким… специфическим. Но почему-то даже в РОНО считали, что и к этому я руку приложила, а я просто не спорила: пусть считают как хотят.
И в целом в школе все было отлично, причем особенно отлично стало с учебой: два ребенка, которые меня сильно раздражали, из школы «выписались», так как их другие школьники… не то, чтобы гнобили, нет, просто «не замечали», а все оставшиеся начали искренне считать, что четверка — это оценка-предупреждение о том, что еще немного — и ученик скатится на самое дно социума. И хотя еще полностью четверки в школе не изжили, к этому все стремительно шло. Правда, тут и мне пришлось детишкам сильно помочь: тем, кто просил у меня помощи, я быстренько, за получасовую «сессию» основы непонятых знаний «вливала», а затем они уже сами полученное у себя переосмысливали: практика показала, что «влитое» за такие короткие «сессии» в голове ребенка остается дня на три-четыре и времени на самостоятельное усваивание знаний большинству уже хватало.
Но для меня главным было то, что дети меня уже по-настоящему уважать стали и в свою очередь всегда мне помогали, причем не только «в музыке». Но и в музыке тоже, к тому же с явной радостью, так что когда я в среду пригласила свой шестой «Б» помочь мне с записью «Музыкального киоска», пришли все. И Людочка тоже, хотя она меня и предупредила:
— Елена, а я ведь петь-то еще совсем не могу, мне даже громко разговаривать трудно еще.
— А не нужно будет петь, мы просто сыграем разную музыку для Эллеоноры Валериановны.
— Какую?
— Там посмотрим…
А подготовила я студию для записи передачи во вторник вечером, и тогда же у меня родилась одна идея относительно того, что мы людям показывать будем. Потому что от бабули пришла очередная посылочка, которая аж два месяца до меня добиралась. Так долго просто потому, что бабуля все же старалась «деньги на ветер» не пускать, а очередную мою просьбу сочла «капризом молодости» и груз из Гонконга отправила не авиапочтой, а по морю. И вот пока посылочка до Гамбурга добралась, пока ее оттуда на перекладных ко мне везли — как раз во вторник она и пришла. И это было очень кстати, хотя мне опять пришлось до полуночи во Дворце сидеть: все инструменты были вконец расстроены, а других настройщиков, способных с этими деревяхами справиться, просто в СССР не существовало.
В среду в школе я провела уроки, и мне и детям они понравились. Мне понравилось то, что все школьники (а у меня по средам были вторые классы и седьмые) с огромным удовольствием и слушали музыку, и пели разные песни. А детям понравилось, что песни я им дала… веселые и именно «новые», к тому же легко запоминающиеся. И я детишек перед уроками уже не «подключала», они сами все делали. Иногда (часто) не лучшим образом, но мне нравилось то, что делали они все с искренним удовольствием и получали от этого настоящую радость. А в половине третьего я, захватив свой шестой «Б» и Людочку, пришла во Дворец, где нас уже ожидала Эллеонора Беляева. Которую привез лично Николай Николаевич, что мне понравилось, мягко говоря, не очень. То есть то, что он позаботился о своей телеведущей и поработал для нее таксистом, мне понравилось, а вот то, что он остался, чтобы за записью передачи смотреть, не понравилось абсолютно. Но раз приперся, то что же делать-то?
Я пригласила всех в студию, и Эллеонора Валериановна, ее увидев, очень удивилась:
— Очень неожиданно… у вас тут четыре телекамеры что ли? Нам-то две только выделяют… А почему тут две сцены?
— Это не сцены, это просто временно подиумы поставили. Мы же договорились, что будем вживую музыку исполнять, а музыка — она разная бывает. Так, Саша, сегодня ты у нас режиссером видеозаписи поработаешь, мне твоя температура что-то не нравится, так что отправляйся к пульту. Девочки и мальчики, запись у нас пойдет без дублей, так что всем сидеть тут тихо, молчать в тряпочку и лишних звуков я попрошу по возможности не издавать. Проходите сюда, Эллеонора Валериановна, присаживайтесь. Вам свет не мешает? Нет? Отлично. И вы не беспокойтесь, можете даже во время записи прерываться, вопросы задавать любые, мы потом с вами вместе все правильно смонтируем и лишнее вырежем. Ну что же, внимание, первая камера на нас… все готово? Начали!
— Здравствуйте, уважаемые телезрители, сегодня в гостях у «Музыкального киоска» победительница фестиваля в Сопоте, известный композитор, поэт-песенник, и, как все уже поняли, выдающаяся певица, кинорежиссер, кавалер ордена Трудового Красного знамени и заслуженная артистка республики — Елена Александровна Гадина. Точнее, у нее в гостях Музыкальный киоск: мы ведем передачу из студии нового Дворца музыки. Елена Александровна, а как вы думаете, что помогло вам победить в Сопоте?
Ну да, ей, похоже, вопросы готовили те же люди, что и Светлане Жильцовой. Но отвечать все же надо, а если что, то мы все это просто вырежем…
— Мне помог Александр Васильевич.
— Кто?
— Генералиссимус Суворов. Он мне как-то сказал… и не только мне, а всем русским людям, у кого уши есть: кто удивил, тот победил. Вот я и постаралась там публику удивить: трижды кардинально меняла сценический образ, манеру исполнения, даже голосовой диапазон — и поэтому и зрители, и члены жюри каждый раз слышали новую, в чем-то неожиданную, а потому привлекательную музыку. Я вообще стараюсь все делать… неожиданно, потому что новое — оно людям как правило нравится больше. Но только новое, настоянное на старом — и поэтому у меня в ансамбле исполняется так много классики.
— Но классическую музыку исполняют многие сотни, тысячи исполнителей…
— Которые ее не умеют ни играть, ни слушать. Они видят написанные на бумаге ноты и тупо нажимают на предопределенные кнопки, даже не задумываясь, что ноты — нотами, а музыка-то живая, и она может звучать иначе. Приятнее, или более эмоционально. И уж тем более почти никто из них даже не задумывается, как может звучать уже набивающее оскомину произведение, если его сыграть иначе или даже на других инструментах. В том числе потому, что они часто даже не подозревают о том, что другие инструменты в природе существуют!
— Но вы вроде используете инструменты, о которых люди давно знают, — Эллеонора Валериановна моим словам удивилась совершенно искренне.
— Я использовала инструменты, которые у нас были. Вот появились у нас клависы — и благодаря им у меня родилась песня «Only Time»: вроде и используются там они едва-едва, но без них музыка бы не получилась.
— Клависы?
— Это те звонкие палочки, которыми стучала Люда Синеокова, они вроде африканского происхождения. А ведь с помощью простых звонких деревяшек музыкальное произведение можно полностью сыграть — если представлять, как они звучат. Вот нам перед тем, как мы в Сопот поехали, привезли маримбы — тоже деревянный ударный инструмент, то дли африканский, то ли латиноамериканский. Известный аж с шестнадцатого века — и кто на нем играет? Сейчас наши школьники вам, дорогие зрители, покажут, что можно сыграть, используя исключительно инструменты ударные… Николай Николаевич, шли бы вы домой! Дети — существе нервные, — (при этих моих словах шестиклашки мои едва от смеха удержались), — в присутствии высокого начальства они теряются и хорошо сыграть не могут. А вы потом все по телевизору увидите! И нечего спорить, сами смотрите: они уже чуть ли не под кресла забиться стараются… Ну, слава богу, теперь можно и продолжать спокойно… Внимание, третья камера, поехали!
Ну что, ребятишки сыграли «You’re So Cool» из «True Romance» так, что Циммер бы, который ее сочинил, от зависти расплакался бы. А когда они закончили и Эллеонора Беляева спустя пару минут пришла в себя, я продолжила свое провокационное выступление:
— И это вышло просто потому, что дети получили новый, интересный для них инструмент. Но ведь инструментов в мире очень много, самых разнообразных, и тут, я думаю, особо вниматильно стоит посмотреть в сторону Китая. Древнейшая цивилизация, с богатыми культурными традициями, и мне очень жаль, что из-за одного крайне неумного человека мы с ними временно утратили контакт и прервали — тоже, надеюсь, временно — культурный обмен. Но это дело поправимо, и мне все же удалось приобрести китайские народные инструменты. Очень интересные для любого любителя музыки, ведь с их помощью можно и по-новому сыграть уже знакомые произведения, и что-то новое придумать интересное. Вот, для примера, народный китайский инструмент под названием гучжэн. Тут их у меня пять, они соответствуют разным эпохам развития именно гучженов в Китае. От первых, с одиннадцатью всего струнами, до последних, с двадцатью шестью. И я сначала покажу, как на них можно сыграть, например, европейскую классику, и возьму для примера Пахельбеля, канон ре-мажор…
Все же у Беляевой действительно было прекрасное музыкальное образование и слух великолепный. И классику она знала — хотя пока что в Европе именно этот канон практически и не исполнялся. И на нее эффект мое исполнение произвело на самом деле ошеломляющий:
— Вы… наверное, научиться игре на таком… как вы его назвали? На гучжене очень непросто. Вы сколько времени потратили, чтобы его так освоить?
— Считается что да, непросто, в Китае говорят, что если ребенок начинает учиться играть на гучжене в четыре года, в шестнадцать он уже может считаться годным игроком. Но мне их только вчера доставили, так что я не могу себя считать профессиональным гучженистом. Но вот придумывать музыку мне это не мешает, я же уже знаю, как инструмент звучит! И сейчас… я никогда не была в Китае и тем более не была в Запретом Городе — но видела фильмы, где его показывали. И ночью у меня в голове родилась мелодия, которую я пока что назвала «Сон о Запретном городе». Людочка, ты мне поможешь?
— Елена, но я-то ваш сон не видела!
— А ты мне просто подыграешь так, как тебе покажется правильным. Так, Наташа, ты будешь в барабаны эти стучать, я тебе по ходу покажу как, ты просто продолжишь ритм задавать… а Валя… вот тебе погремушки эти, будешь мне фон нужный обеспечивать, я начало покажу, а дальше сама поймешь как. Ну что готовы? Нет, не готовы: мы же собираемся как бы китайскую музыку играть, надо и внешне соответствовать. Перерыв пять минут на переодевание!
А после переодевания мы вчетвером и выдали… «Hotel California» в исполнении Мо Йун. Честно говоря, канал Moyun на ютубе у меня чуть ли не в первых закладках был, и я эти вещи (и Пахельбеля) и без чучелкиной памяти наизусть знала, но чучелка мне сильно помогла эту музыку и в новой жизни слушать когда захочу. То есть после того, как ее на пластинках издадут — но в том, что издадут, я теперь была абсолютно уверена. А под конец девочки (уже без меня) сыграли «Wrecking Ball», которую я «вспомнила» в исполнении китайской группы «Muse» — и на этом запись закончилась. То есть музыкальная часть закончилась, мы еще с Беляевой минут двадцать «под запись» беседовали о моих «творческих планах». И, как я понадеялась, на этом мое текущее общение с телевидением закончилось.
В смысле, закончились съемки, мы еще с Беляевой два дня сидели вечерами в студии и занимались монтажом программы, пытаясь уложиться в отведенные для передачи полчаса. Но — справились, почти справились, и я вздохнула свободно. Но вечером в субботу мне позвонил Николай Николаевич и свирепо поинтересовался:
— Елена, Беляева всю неделю у тебя во Дворце провела, а где готовая программа?
— Так вы же ее сказали через неделю показывать…
— А завтра что нам показывать?
— Хм, я об этом как-то не подумала. Ладно, к часу я готовую монтажную запись привезу в Останкино.
— А когда мы ее проверим перед эфиром⁈
— А вы об этом не меня спрашивайте, а Владимира Ефимовича!
— Так… то есть ты гарантируешь, что все будет нормально? Ладно, поверю в очередной раз… Но ты смотри у меня!
— Уже смотрю. Завтра, в тринадцать ноль ноль запись будет в студии.
Ну что, посидела в студии еще ночку, хвосты подчищая и приделывая к финальной записи заставку. И даже немного утром поспать успела, а пленку в Останкино я привезла вообще в половине первого. После чего вернулась домой — и снова упала в люлю.
А в пять минут третьего зазвонил телефон и я услышала несколько недовольный (а точнее, просто разъяренный) голос Николая Николаевича:
— Гадина! Ты что творишь⁈
Я выслушала реплику Николая Николаевича, немного подумала и ответила как могла честно:
— Вообще я учу детей музыке в школе, иногда сама музыку творю. А в частности я сплю: всю ночь занималась монтажом программы и, естественно, вовремя поспать у меня не получилось.
— А зачем ты запись перемонтировала? Ты же специально все поменяла! Зачем на всю страну сказала, что хочешь, чтобы тебя в Китай пригласили концерты там давать?
— Это было частное высказывание, мы же на записи много о чем говорили. Ну, ошибка монтажа, пропустила эту фразу, не вырезала, все же в пять утра голова уже плохо соображает.
— Ты врешь, специально ее вставила! Эллеонора сказала, что вы все смонтировали еще в пятницу!
— Почти все, но вывалились за хронометраж на двадцать восемь секунд, а еще мы в запись заставку начальную не вклеили, а она почти полминуты идет. Вы представляете, что значит вырезать из готовой программы получасовой почти минуту? Там все с самого начала и до конца пришлось переделывать! Я ночь не спала, чтобы успеть, а вы…
— И не я один, мы тут с товарищами твое безобразное выступление смотрели, просто другие сейчас от возмущения даже ругаться не в состоянии! Ты не хочешь приехать к нам в Кремль? Нужно срочно поговорить…
— Ну вы же с товарищами, с ними и поговорите. А я — сплю!
Повесила трубку (в новую квартиру мне почему-то настенный телефон принесли) и обратно спать пошла. И уже засыпая, слегка так удивилось тому, что товарищ Месяцев меня именно в Кремль звал — ему-то там что было делать? Но долго эта мысль в голове моей не задержалась и я уснула, а сны мне снились какие-то радостные. Не помню какие, но вот проснулась я (как оказалось, уже в шестом часу, о чем мне висящие на стене в спальне часы сообщили) именно с ощущением радости.
А в шесть (то есть в восемнадцать-ноль-ноль) раздался звонок в дверь. За которой оказалась тоже Елена Александровна, и мордочка у нее была какая-то… хитренькая:
— Елена Александровна, собирайтесь, мы сейчас поедем в гости к Леониду Ильичу и… другим товарищам. Все они очень хотят с вами срочно поговорить. Так что у вас, — она осмотрела мой розовый байковый халатик с зайчиками и ноги в пижамных штанах, тоже байковых, но уже с собачками, — есть пятнадцать минут на сборы.
— С вещами?
— Пока нет, — она улыбнулась, — если потребуется, вещи вам выдадут. Да не волнуйтесь вы все хорошо будет!
— Я волнуюсь насчет пожрать.
— Ну, на бутербродик и чашку чая вам времени все же хватит, я в принципе знаю короткую дорогу. Но бутерброда будет достаточно, вас там, думаю, накормят.
— Тогда и вам налью… — я включила чайник (электрический, с автоматическим выключением!) и пошла переодеваться. А когда через три минуты вернулась на кухню, тоже Елена Александровна поинтересовалась:
— Интересный у вас чайник, не подскажете, где такой купить можно?
— Подскажу: нигде, этот я сама сделала. Почти весь, все же мне парни из приборного производства помогли немного, а корпус полностью в каком-то цеху рабочие по моим чертежам изготовили. Но если хотите, я и вам такой же сделаю, он по смете мне обошелся рублей в восемнадцать.
— Нет, спасибо, это все же дороговато, алюминиевый-то трояк всего стоит. А чай у вас очень хороший…
— Ассамский, да, неплохой. Хотите отсыплю?
— Нет. Вы готовы? Поехали!
Меня она усадила в такую же «обычную Волгу» с мотором от «Чайки», и куда-то повезла. То есть в этот раз я специально пыталась понять, куда мы едем — но после того, как мы свернули с кольцевой дороги, я ориентацию полностью потеряла, так что понять, куда я приехала, так и не смогла. То есть было понятно, что это где-то за городом, и понятно было, что эта «дача» в лесу стоит — но я размышлять на тему местности перестала сразу после того, как увидела «встречающих»: Брежнева, Месяцева и Семичастного.
— Гадина, — подозрительно ласковым голосом спросил у меня Леонид Ильич, даже не поздоровавшись, — ты хоть понимаешь, что ты наделала? Страна тебе доверие оказала, пустили твое выступление в эфир без проверки, а ты китайскую пропаганду начала в массы транслировать? Ты что, всерьез хочешь в Пекин с концертами поехать? И что нам с тобой теперь делать?
— Что? Я думаю, уже завтра вечером нужно по телевизору показать, как вы меня награждаете орденом… кстати, я его с собой захватила, чтобы было чем меня награждать…
— Думай, что говоришь! — не удержался Николай Николаевич. — Вся страна уже знает, что ты орден получила! Или ты на второй уже нацеливаешься?
— А откуда стране-то об этом знать? Вы же указ не опубликовали…
— А Эллеонора, когда тебя объявляла… я же сам слышал!
— Я же сказала, что на минуту сокращала запись, и слова Беляевой о том, что я кавалер, вырезала. Так что кроме Беляевой, моих детишек, которые никому об этом не расскажут, и вас об ордене никто пока не знает. И, главное, об этом не знает никто за границей.
— А тогда зачем нам тебя награждать, да еще и по телевизору это показывать? Мы лучше просто отменим прежний указ, и это будет проще, чем потом тебя публично награды лишать.
— А головой подумать? Если вы меня наградите, то для иностранцев это будет выбором одного из двух вариантов: советское правительство решило просто не обращать внимания на частное высказывание глупой девчонки, или девчонка, которая, между прочим, дочь дипломата, осуществляет слив какой-то важной информации по заданию руководства. А если она — то есть я — через неделю-две снова в «Музыкальном киоске» высунется и опять начнет хвалить китайскую культуру…
— Какую культуру? — буквально взревел Николай Николаевич, — Ты хоть знаешь, что сейчас в Китае творится?
— Знаю. В Китае сейчас наступает глубочайшая экономическая жопа.
— Задница, — чуть ли не машинально поправил меня Леонид Ильич.
— Нет, задница там была во время «большого скачка», а теперь, с началом культурной революции, там уже именно жопа, глубокая и беспросветная.
— Ну, хоть это ты понимаешь… задумчиво проговорил Владимир Ефимович, — а тогда какого же рожна…
— Ну я же дочь дипломата, даже двух дипломатов, и дипломатические слова и жесты не только понимаю, но и сама умею их проводить. О том, что в Китае руководит всем болван с двумя классами образования, знают не только во всем мире, но и в самом Китае. А в руководстве Китая многие знают и о том, что руководит он, больше полагаясь на советы своей жены, бывшей проститутки. И многие этим очень недовольны — но эти недовольные понимают, что даже если Мао внезапно, в результате тяжелой и продолжительной, помре, лучше в стране точно не станет: Китаю никто подняться не поможет, а наоборот, постараются их вообще в грязь втоптать.
— Ну и? Продолжай, — Владимир Ефимович поглядел на меня с хитрым прищуром.
— А культурная революция — это уничтожение всей старой китайкой культуры, которое тоже многим не нравится. И вдруг появляюсь я, вся из себя в белом защитница традиционной китайской культуры. Мао ее гнобит, а я ее поддерживаю — а что это значит для противников этого недоучки?
— Ну ты же нам это сейчас расскажешь и просветишь нас, малограмотных, — усмехнулся Леонид Ильич.
— Это значит, что я намекаю: противников Мао Союз готов поддержать. Как — это, вон, Владимир Ефимович по своим каналам уже договорится, на него через Андрея Андреевича после второго моего выступления нужные нам китайцы максимум через неделю выйдут. Получится ли договориться — я не знаю, это уже не мой уровень компетенции, я всего лишь подготовлю площадку для контактов…
— А девочка-то дело говорит! — хмыкнул Семичастный. — А почему с нами перед выступлением не посоветовалась?
— С вами… с вами я по другому поводу советоваться буду, мне с гучженами ноты прислали интересные, но я-то не профессиональный дипломат, а любитель, нужно такой музыкальный намек сделать, чтобы его поняли лишь те, кто такого ждет. А Цзян Цин хоть и портовая, но все же актриса, в музыке немного разбирается…
— Послушаем. Да, ты голодная? Мы как раз ужинать собрались…
— А Елена Александровна…
— Ты себя уже в третьем лице? А… она уже ужинает, потом отдохнет и домой тебя отвезет. Тогда последний вопрос: а ты успеешь к следующему воскресенью еще одну такую же… китайскую передачу подготовить?
— Делов-то куча! Успею… только вот Беляевой нужно, мне кажется, зарплату повысить и доплату за эфир поднять, а то что это такое: ведущая самой популярной музыкально программы сидит на окладе в сто десять рублей и по три с полтиной за эфир получает.
— А у нас по штатному расписанию… — начал было Николай Николаевич, но Владимир Ефимович, который мой намек про гучжены понял, его прервал:
— Вот ты сейчас и отправляйся к себе, чтобы до… скажем, до вторника штатное расписание исправил.
— А на какие шиши…
— На шиши, которые мы у нашей Гадины возьмем, — хмыкнул Леонид Ильич. — Я верно вас, Елена Александровна, понял? Ты, главное, зарплату редакторам и ведущим определи в соответствии с…
— С популярностью программ у зрителей, — подсказала я.
— И да, подготовь выездную команду, мы нашу Гадину сегодня награждать в Кремле будем. У нее завтра уроки в школе, не годится учителей от работы отрывать…
Поужинали мы вкусно, но быстро: у всех внезапно «дела появились». А за ужином разговоры шли… вообще ни о чем. То есть сначала Владимир Ефимович поинтересовался, не нужна ли мне помощь с приобретением мебели — запомнил, наверное, мою абсолютно пустую квартиру. А затем и Леонид Ильич прошлый визит ко мне вспомнил:
— Гадина, а почему у тебя в доме лифты такие здоровенные? В обычном доме даже кухни, поди, поменьше будут.
— Это только в моем, для соседнего я лифты обычного размера купила. Но этот-то дом для музыкантов строила, и если кому рояль придет в голову дома поставить, чтобы не по лестнице его тащить: поцарапать ведь могут.
— А соседям тоже шведские лифты купила?
— Финские. То есть той же компании… просто финны у себя такие большие не делают, вот и пришлось их из Швеции везти.
— Ну да, однако жаль, что в домах для наших людей такие лифты поставить не получится. И дорогие, и валюту тратить на это жалко. Но что уж тут поделаешь-то…
— Я? Я ничего не поделаю. А бабуля уже купила у «KONE» генеральную лицензию…
— И куда ее? На гвоздик повесить?
— А у шведов заказала завод, которые такие изготавливать сможет.
— Зачем?
— Угадайте с трех раз. Даю подсказку: на заводе по производству лифтов делают что?
— И куда ты его девать собираешься? Разве что на Карачаровский…
— Можно и туда, но лучше выбрать какой-нибудь небольшой город, чтобы рядом только железная дорога была, и там его поставить. Но это не к спеху, шведы завод только к весне сделают…
Еще минут десять шло обсуждение того, где лучше в СССР наладить выпуск таких лифтов, а сразу после ужина Леонид Ильич поднялся:
— Пойдем, Володя, Колю проводим, а заодно и покурим: не будем нашу Гадину дымом травить.
А когда Месяцев уехал, Брежнев и Семичастный задержались в соседней комнате. И Леонид Ильич, в перерывах между затяжками, спросил у Владимира Ефимовича (дверь было неплотно прикрыта, а у меня-то уши «дирижерские», так что я почти все расслышала'):
— Думаешь, ее Шелепин выступить подговорил? Или Бобков? Они все в ту же дуду про Китай дудят.
— Уверен, что нет, мы таких контактов не заметили. Да и мысли у девочки более кровожадные — но сразу видно, что дочь дипломата, все продумала. Мы теперь можем просто «не обратить внимания на высказывание юной дурочки», можем и настоящий намек товарищам в Китае подать через нее. Надо будет все же ее с Филиппом познакомить, он-то про Китай куда как лучше нее понимает. Но в одном она права: при Мао мы с Китаем каши не сварим… Как думаешь, сколько Коле времени понадобится, чтобы группу своих репортеров в Кремль прислать?
— Обещал к половине десятого… А «Знамени»-то ей хватит? Ведь по твоим делам…
— Пока хватит. А мы посмотрим, как ее намеки там воспримут, и потом уже и со следующим орденом решим. Время есть…
В понедельник в «Телевизионных новостях» на всю страну показали награждение выдающейся меня орденом Трудового Красного Знамени, и получилось красиво: лично Леонид Ильич в присутствии почти десятка разных ответственных товарищей и товарищей (Фурцеву тоже на награждение вытащили) произнес всякие слова, орден мне на пиджак повесил, высказал надежду, что «это далеко не последний, и я с удовольствием буду вручать вам и последующие безусловно вами заслуженные награды». Ну а то, что я домой вернулась только в полдвенадцатого — это можно было считать «мелким попутным ущербом». Тем более, что в понедельник у меня занятий в школе не было — но я все равно вскочила в семь и помчалась…
Нет, не в школу, а в новый Дворец: я уже почти доделала генератор переменной частоты и мне не терпелось опробовать его в деле. И все у меня получилось: магнитофон, мотор которого я подключила к генератору, крутил ленту с желаемой скоростью. Так что я быстренько смонтировала две записи (одну — полностью песню, другую — чистую «минусовку») и помчалась уже в подвал, где стоял могучий агрегат компании «Ortofon», достала из загашника парочку лаковых дисков…
Все же датчане — сволочи: они руководство по эксплуатации девайса прислали на своем датском языке. Но меня такие мелкие неприятности ведь не остановят, разве что немного притормозят. Прилично притормозят, на полдня минимум: я сбегала домой, села в скрипковоз и поехала в МИД. Захватив на всякий случай несколько пластинок с записью моих песен в Сопоте: мне с «Мелодии» прислали коробку с «сигналками». Причем именно таких пластинок, как я точно знала, выпущено не будет: для «гранда» музыки были лишку, для «гиганта» маловато — и мы с ребятами из «Мелодии» договорились, что я еще парочку песен подготовлю, и новая пластинка уже не будет называться «Гадина в Сопоте» — но «для себя» все же в Апрелевке пластиночники наши тираж с единственной матрицы отштамповали и мне полсотни дисков подарили (вероятно, чтобы я шум по этому поводу не поднимала).
И вот с этими дисками я приперлась в МИД, в канцелярии узнала, к кому мне обратиться по поводу «точного перевода с датского», мне пожилая женщина перевела страничку с характеристиками девайса, я ей подарила за помощь пластинку с автографом (на них этикетки были белые, вообще без надписей), еще в лобик поцеловала в знак признательности…
И в четыре часа внимательно, по инструкции, начала резать диски для миньона. Два диска изрезала и даже успела с ними доехать до ВСГ. И там поругаться: у них же план, некогда им «левые заказы» выполнять — но и здесь парочка дисков с автографами вопрос закрыла. А я честно расписалась в журнале о том, что тиражный цех студии занимается изготовлением матриц для «учебных пластинок, предназначенных для старших групп детских садов и первых классов школ». Ведь учебные-то материалы для детей — это дело святое, а если их просит подготовить «самая знаменитая певичка Советского Союза», то все прочие плановые задания можно и отложить…
Но в любом случае от лакового диска до тиражного завода путь неблизкий, раньше, чем в пятницу, я результата не увижу. Но и не надо, это как раз было делом совершенно несрочным. А вот срочные дела у меня начались уже в понедельник вечером: когда я вернулась домой, то узнала, что меня там уже два часа ждет «какой-то дядька», как мне, когда я шла из милиции, поставив скрипковоз в гараж, сообщили мальчишки. И дядька действительно терпеливо ждал: хотя погодка была явно не весенняя, температура в районе уже точно ниже десяти упала, он сидел на скамейке возле детской площадки и что-то детишкам спокойно рассказывал.
Я включила «память» и тут же дядьку узнала, хотя сейчас он выглядел несколько моложе, чем в «показанных мне фотографиях», так что подошла к нему и поздоровалась:
— Добрый вечер, Филипп Денисович. Но вы бы лучше предварительно позвонили, я же могла и до ночи не вернуться.
— Ничего страшного, ведь вернулись уже. Мы можем поговорить недолго?
— Конечно, а заодно и поужинаем. Вы ведь тут, как сообщают мои агенты, давно уже сидите, проголодались небось.
— Какие агенты?
— Вон, по двору бегают. И я уже знаю, что важный дядька с телевидения, а еще вы из РОНО начальник или даже из консерватории профессор. И какой-то известный композитор, но тут показания разнятся: то ли Дунаевский, то ли Себастьян Бах Бетховен собственной персоной. Проходите сюда, на кухню, просто пока у меня больше присесть негде. Вы что на ужин предпочитаете: итальянскую кухню или китайскую? У меня есть карбонара и чоу мэйн со свининой в сладком соусе: и то, и другое — просто жареные макароны, но по вкусу разница заметная.
— И откуда?
— Сама готовлю, то, что даже в «Пекине» именуют китайской кухней, на нее даже издали непохоже.
— Тогда я, пожалуй, склонюсь к китайской кухне, тем более что я о Китае с вами и поговорить хотел… Интересно, как это у вас так быстро все разогреть получилось?
— Чудо современной иностранной техники: микроволновая печь. Дрянь, конечно, полная. Я знаю, как сделать в сто раз лучше. Ну не в сто, но много лучше и удобнее… но до следующего года у нас таких, к сожалению, не будет.
— А в следующем году…
— А я бабулю попросила мне завод для их производства купить. То есть я давно у нее это просила, но денег не было: завод-то не очень дешевый получается, так что мы договорились, что когда я для этого специально миллион баксов заработаю… Она уже подписала контракт с Коламбией на выпуск моей новой пластинки, там как раз на такой завод должно хватить — но я запись разве что к ноябрьским сделать успею. Ну как, нравится?
— Очень, вы готовить действительно умеете. Будь я помоложе, то уже бы свататься начал: я люблю вкусно поесть. Но все же перейдем к делу: как вам вообще в голову пришла идея через музыку контакты с китайскими товарищами налаживать?
— Ничего мне в голову не приходило! Контакты все у вас уже есть, я имею в виду и Комитет, и товарища Шелепина, но из-за двух альтернативно одаренных болванов стороны просто друг другу даже в мелочах не доверяют. А я просто попробовала той стороне намекнуть, что мы к контактам готовы.
— И первый вопрос: с кем?
— В первую очередь Хуа Гофэн, затем Лю Шаоци.
— Дэн Сяопин?
— Нет, этот готов продаться тому, кто просто больше заплатит. А если вы найдете Пэн Дэхуая, то есть сможете с ним непосредственно связаться, то он будет очень полезной в нашем деле кандидатурой. Он уже знает, что Мао его собирается уничтожить, но у него все же и в армии мощнейшая поддержка осталась и сразу его убивать все же не будут. А людей он знает, так что сможет вам и другие контакты передать. Ну, все что знала, сказала…
— Елена Александровна, вам сколько лет? Выглядите вы…
— А вам что, не сказали? Девятнадцать уже…
— Да? А говорите, будто тридцать лет уже в органах проработали.
— Всего семь — это если считать с того момента, когда меня в посольстве попросили секретные документы для Комитета быстренько напечатать. Но я же дочь дипломатов, у нас свои навыки общения с людьми…
— Заметно. Ну что же… я понял вашу точку зрения и, пожалуй, в целом с ней согласен. А насчет следующего вашего выступления во телевизору… в это воскресенье его все же делать не стоит, но мы вам до пятницы в любом случае желаемый график сообщим, нам все же кое-что еще проработать придется. Но в любом случае ваш столь элегантный плевок в харю Цзян Цин лично мне очень понравился. Спасибо за вкусный ужин! Я, пожалуй, уже пойду…
— Может, вас подвезти?
— Спасибо, не стоит беспокоиться. Меня машина ждет… неподалеку. До свидания, и, надеюсь, до скорого!
Но скорого свидания не состоялось, так что остаток недели я развлекалась как могла самостоятельно. Но в одиночку развлекаться все же трудновато, так что я припахала к развлечению кучу народу с приборного производства. То есть притащила их в подвал Дворца музыки, где стоял новенький рекордер, показала им, как он работает, а затем поставила перед собравшимися «очередную задачу советской власти»:
— Вы сами видели, как тут все делается, и вроде ничего сложного тут нет. Но заметьте: этот, извините за выражение, лаковый диск стоит два мешка денег, причем иностранных, а вот этот — я показала инженерам диск нежно-розового цвета — я сама могу сделать за три копейки. Ну, может и не за три, но главное сама, чем сэкономлю стране много-много мешков очень нужной валюты. К тому же с черного можно только одну первую негативную матрицу снять, а с этого и я и десяток сделаю. Проблема в том, что черный диск имеет твердость по Бринелю в районе один-шесть — один-восемь, я примерно говорю, нужно будет еще ее измерить… или не нужно, потом решим. А вот этот розовый — уже три, и если я его сюда поставлю, то чертов прибор ценой под сотню тысяч долларов сгорит нафиг. И пусть сгорит, но мы должны точно знать, в каком месте он гореть начнет, так что вам нужно придумать, куда подключить ваши напряжометры, потом все измерить — и сказать мне, что здесь нужно поменять и усилить. А потом как раз усилить и поменять. Я перевела инструкцию к прибору, тут даже схемы есть…
— А жечь его обязательно? — поинтересовался инженер, носивший удивительное имя Гельман. — Если схема есть… а мы все вязкости и твердости отдельно промерим, затем просто все пересчитаем…
— Можно и так, но потом все равно мы этот рекордер на испытаниях сожгём. И починим. Вы почините.
— Гадина, а может обойдемся без сжигания?
— Я вас что, пригласила, чтобы вы со мной спорили? Я вас пригласила, чтобы вы тут заработали себе Ленинскую премию, и вот когда вы ее получите, то сможете со мной уже и спорить. Я вас, конечно, все равно слушать не стану: мне слова ваши инженерные просто непонятны. И да, пока не забыла: можно скорость резьбы уменьшить: у меня магнитофон уже умеет пленку и вдвое медленнее крутить, и вчетверо. И вообще, во сколько раз вы скажете.
— Но тогда придется и приводы моторов менять.
— Вы, гляжу, не поняли. Смотрите сюда: это — магнитофон. На нем мотор стоит синхронный. А это — генератор плавающей частоты, и я на мотор могу любую частоту подавать.
— Но на магнитофоне-то мощность мотора…
— Да блин! Вот вам схема генератора, сделайте его на десять ватт, на пятьдесят — что тут сложного-то?
— Для тебя все несложно… сделаем. До конца месяца… нет, до конца октября, скорее, сделаем. Последний вопрос: бюджет.
— Это не вопрос, а утверждение. Незаконченное, так я закончу: бюджет будет достаточный. А премии исполнителям будут такие, что они — то есть вы — сами себе завидовать начнут. С моей стороны, например, могу пообещать пластинку, которую тиражировать не будут, называется «Гадина в Сопоте». И, чтобы вы прониклись размером премии, давайте ее послушаем: я их уже с десяток раздала, но сама ни разу так и не послушала…
Вторую «китайскую» передачу с подачи товарища Бобкова сделали через две недели, и не целиком «Киоск» посвятили китайской музыке, а только Эллеонора Валериановна небольшой анонс будущей пластинки выдала, прокрутив маленький кусочек одного произведения. Не знаю, насколько «традиционного китайского», я его сперла из «Кунг-Фу Панды», но народу вроде понравилось, и, как я поняла, не только советскому. Но больше меня Филипп Денисович не беспокоил, там, похоже, сами с работой прекрасно справлялись.
А перед этим вышла еще одна моя пластинка, миньон, причем тиражом всего в сто сорок тысяч: больше с одного лакового диска отштамповать просто было нельзя. Но на просьбы «Мелодии» (и лично Екатерины Алексеевны) передать в ВСГ фонограмму я отвечала категорическим отказом. И не потому, что не хотела, чтобы больше пластинок наштамповали, а потому, что надеялась, что с новым рекордером сама успею матриц понаделать до Нового года. Потому что точно знала: с новой технологией с одного «оригинала» можно и пару миллионов пластинок отштамповать без потери качества.
Но, несмотря на небольшой тираж, песня звучала буквально из каждого утюга, причем больше частью не с пластинок, а ее дети пели. Не только «дошкольного и младшего школьного», но и вполне себе старшеклассники, и даже взрослые дяди и тети. Мне с пластинки вообще какие-то копейки поступили: детские песни оплачивались по-нищенски, так что мне со всего тиража заплатили только семьсот рублей. Но я запись-то не ради денег делала, а «ради славы» — хотя имела в виду славу вовсе не музыкальную, в инженерную. Но вот «Жу-жу» от «Президента и Амазонки» мне и музыкальной славы подвалила: меня даже в школе несколько дней школьники встречали этой песней.
А еще на меня перестали сердиться «большие дяди», видимо у них в Китае все неплохо так пошло. И Леонид Ильич на день учителя лично приехал к нам в школу, чтобы учителей с праздником поздравить. То есть меня в основном, но он и всех остальных не забыл — а после концерта в актовом зале подошел ко мне и спросил:
— Гадина, я давно уже знаю, что ты настоящая Гадина: твоя «жу-жу» у меня в ушах жужжит буквально с утра до вечера. Но одного я понять не могу: как ты таким буратинским голосом-то песню спеть смогла?
— Очень просто: мы с Петькой ее спели нормальными голосами… и с нормальной скоростью, я просто потом на четверть скорость пленки увеличила и получила нужный результат.
— А… понятно, спасибо за пояснение — а то я весь из себя в недоумении ходил. А теперь я хочу тебя попросить… нужно у ноябрьским что-то такое торжественное…
— А можно не нужно? Я все же решила в писатели податься, сейчас книжку как раз заканчиваю, вот ее к ноябрьским и подготовлю.
— А про что книжка? Почитать можно?
— Почитать нельзя, можно посмотреть: там четверть книжки — это фотографии. Если у вас здесь больше дел нет, то давайте ко мне домой на пару минут зайдем, я покажу…
— Ну, если на пару минут…
Пары минут не получилось: Леонид Ильич от меня уехал уже в седьмом часу и книжку с собой забрал. Причем сказал, что «это не для детей, а в крайнем случае для юношества, я ее как раз в „Молодую Гвардию“ отдам… сам отдам, чтобы ее к ноябрьским в продажу уже пустили». А еще поинтересовался, зачем я книжку сразу в трех экземплярах подготовила, то есть картинки в трех экземплярах вставила.
— Так экземпляры-то разные, этот — на русском, а те два — на английском и на испанском. Я же денежки люблю очень, мне бабуля и за книжки очень нужных денежек кучку принесет…
— И куда тебе столько денег-то? И без того как сыр… а мебель-то ты себе все же купи, а то живешь как не знаю кто.
— Мебель я уже заказала, просто ее на заказ делают не очень быстро. А денежки… вы мой чайник электрический видели?
— Не обратил внимания, а что?
— Вот, смотрите, как он работает. Нравится? Так вот, завод, который сможет их выпускать, стоит жалких четыреста двадцать тысяч вечнозеленых.
— Тысяч чего?
— Долларов. Мне уже человек десять говорили, что такой же чайник хотят, а это значит, что людям он нужен. А раз нужен…
— Понятно… значит, пока твою книжку в «Гвардию» отдавать нельзя?
— Можно, я в субботу эти две бабуле диппочтой оправлю, в следующую среду они уже на Западе авторскую защиту получат.
— Ну… смотри, я с товарищами поговорю, за публикацию там к тебе придираться не будут. Но тебе на чайниковый завод-то хватит?
— Должно хватить. А не хватит — я еще что-то спою или спляшу.
— С тебя станется… ладно, я к тебе еще тогда заеду, когда книжку напечатают, ты мне ее подпишешь.
— Да ради бога! Только вам придется в очереди стоять аж от парка.
— А ты меня за дурака не держи, я к тебе приеду когда ее еще в магазины не отправят. Ну ладно, до встречи перед праздниками! Но если ты и музыку придумаешь… все, побежал. Черт, из-за тебя везде уже опоздал. Ну ты и Гадина! И всяческих тебе успехов!
В конце октября произошли сразу две порадовавших меня вещи. И первая заключалась в том, что инженеры на предприятии все же доработали рекордер так, что он мог теперь резать «оригиналы» на медном диске — ну а к рекордеру на соседнем предприятии изготовили и всю нужную «гальванику». Правда ее мне во Дворце ставить просто запретили, все же химия была довольно ядреной, а вокруг дети бегают — но мне и донести готовую матрицу на завод было не в лом. Причем там рабочие вообще все по уму сделали, все, что можно было, автоматизировали. И что нельзя, тоже автоматизировали, так что я теперь тиражные матрицы могла получить через сутки после нарезки оригинала.
На предприятии руководство на мои развлечения смотрели… нельзя сказать, что косо: все же я в приборном производстве очень много новшеств внедрила, а уж оборудования, которое в принципе в СССР достать было невозможно, навезла столько, что уже новый цех там строить под него начали. Но все же «пластиночное» оборудование работать им немного мешало, и заводское руководство поступило «мудро»: перед забором, завод окружающий, они выискали кусочек свободного места и там уже начали строить новое здание, в которое всю мои «электрохимию» собрались переместить в ближайшее время.
Я с начальством (не моим все же) спорить не стала, хотя и думала, что они абсолютную глупость затеяли: если я «выделюсь» в отдельный заводик, то уведу довольно опытных рабочих — а там кто останется? К тому же я в месяц хорошо если десяток матриц сделаю, а ради такого строить новый, хотя и небольшой, цех — это, мягко говоря, несколько расточительно. Впрочем, разум все же, видимо, у заводского начальства возобладал (скорее всего из-за того, что кто-то сообразил, что в случае моего «выделения» им хрен новой аппаратуры обломится) и вроде бы вместо «наружного» гальваноцеха там решили строить что-то другое: по крайней мере стройку внезапно остановили.
Ну а я аккуратно (с помощью заводского ГОНТИ — головного отдела научно-технической информации) подготовила всю документацию на «новый» рекордер и с ней навестила Екатерину Алексеевну. Рассказала, как теперь можно изготавливать пластинки, не тратя мешки долларов, объяснила, сколько теперь получится пластинок с одного мастер-диска, и даже принесла ей пластинку, являющейся трехтысячной копией с единственной матрицы (с хромовым покрытием вместо никелевого). Ну да, «Жу-жу» — но ни мне, ни ей было неважно, что за музыка на пластинке, важнее был именно тираж. И вот деньги товарищ Фурцева считала очень хорошо, так что уговорить ее подготовить представление на Ленинскую премию «коллектива разработчиков» у меня много времени не заняло.
Вторая новость получилась вообще «комбинированной»: моя книжка вышла в «Молодой Гвардии» и одновременно в США в издательстве «Саймон и Шустер». И если из «Гвардии» мне пришло лишь глубокое моральное удовлетворение (как не члену Союза писателей мне был установлен «базовый гонорар» аж в двадцать рублей на печатный лист), то янки обеспечили приличное пополнение моего истощенного бюджета. Правда, эти янки еще сами не знали, сколько они мне заплатят: по условиям контракта мне причиталось пять килобаксов за тираж в десять тысяч (как «начинающему, но перспективному автору»), при превышении тиража — по доллару за каждую копию (включая первые десять тысяч), а если тираж превысит двадцать пять тысяч, то пятнадцать процентов от PSRP («рекомендуемой издателем розничной цены») с каждой следующей копии. И первые десять тысяч экземпляров были проданы только в одном Нью-Йорке за неделю — это при цене в шестнадцать баксов за книжку.
Как подсказала мне чучелкина память, Time and Again в первом издании вышла тиражом в двадцать семь тысяч в твердой обложке и до конца года ее издали и в мягкой, уже в количестве девяноста тысяч экземпляров. И если здесь дела пойдут так же, то сотня тысяч баксов мне в книжки в карман капнет. А возможно, и больше: бабуля, как и подобает приличной миллионерше, сама всеми делами не занималась, а для издания книжки в США наняла какое-то литературное агентство — а там те еще шакалы сидели. И они мне даже звонили, на предмет написания продолжения или еще какого-нибудь бестселлера. Пока мы ни о чем не договорились — плохо было слышно по телефону, но они уже собрались лично в Москву примчаться на переговоры. И я в принципе была не против: печатаю-то я быстро, мне на бестселлер какой-нибудь недели хватит…
Но все же пока у меня в приоритете была музыка, которой как раз бабуля лично занималась. И она тоже мне позвонила, сообщив, что у нее уже просят устроить или гастроли, или хотя бы выступления по телевизору (в передачах вроде нашего «Киоска»). Сказала, что немцы (западные) за получасовую передачу предлагают полста тысяч своих марок, но я же жадная, ответила, что меньше чем с такой же суммой, но в долларах я даже попу со стула не подниму. И, что мне очень понравилось, бабуля Фиделия меня за это обозвала — но обозвала «расточительницей». Впрочем, мы все же пришли к обоюдному решению, что «для начала и этого хватит». А вот с зарубежными гастролями пришлось погодить: в школе дети учатся, куда им по заграницам-то мотаться. Хотя… если недалеко и ненадолго…
И я на радостях, ковыряясь в воскресенье утром со всякими электронными железяками (в старой квартире, из которой я сделала свою «домашнюю лабораторию»), начала напевать песенку. А сидящая рядом Людочка, которая мне помогала с «химией» (то есть платы травила), спросила:
— Елена, это вы к празднику песню придумали? Мне нравится, только я там много слов не поняла. Наверное, это технические слова… а в каком классе их проходят? Или только в институте уже?
Людочкины слова заставили меня ненадолго задуматься, а затем я ее аккуратно выставила за дверь и побежала в родную милицию. А оттуда уехала на скрипковозе в столицу нашей Родины. Не сразу, мне еще минут пятнадцать родная милиция «пробивала» адрес заинтересовавшего меня человека. А затем эта самая «родная» — так как я им объяснила зачем адрес мне нужен — «под конвоем» с сиренами меня на Сокол и проводили. Правда, товарищ, к которому я приехала, встретил меня не очень-то и приветливо, но хоть не выгнал. Забавно получилось, он сам мне дверь открыл и когда я представилась:
— Здравствуйте, Леонид Петрович, я — Гадина, возможно вы обо мне слышали, и я хочу вас попросить о небольшой помощи… — он скорчил кислую физиономию и ответил:
— Я вас узнал. Ну что же, проходите, хотя не знаю, смогу ли я вам чем-то помочь, — но сам со мной не поздоровался. Ну и плевать, мне от него вовсе не формальное пожелание здоровья требовалось:
— Спасибо. Дело вот в чем: я тут придумала новую песню, точнее, новую музыку, а от песни у меня только голая идея. А хочется ее уже к празднику выпустить, чтобы людям лучше праздновалось — но я точно знаю, что кроме вас, эту голую идею в настоящую песню никто превратить просто не сможет. Ну нет у нас в стране сравнимых с вами поэтов-песенников!
— Насколько я слышал, Елена… Александровна, так? Я слышал, что вы и сами прекрасно слова к своей музыке сочиняете. И добились со своими песнями мировой известности, или о вас в наших газетах и по телевизору врут?
— Ну да, добилась, в Европе и в Америке. Потому что нормальные песни у меня получаются на английском и испанском, еще немного на итальянском и французском. А на русском — это «Столица, водка, советский медведь наш» и «я трутень благородный». Это музыка интернациональна, а песни — они строго национальны, но раз я родилась и выросла за границей, хорошую песню — я имею в виду песню патриотическую — я просто написать не в состоянии. И из-за этого уже от концертов на Девятое мая отказалась, и от предстоящего на ноябрьские. Но мои дети — я имею в виду школьников — очень новую музыку похвалили…
— Но до праздника осталась всего неделя, вы думаете, что можно написать и исполнить песню за это время?
— Я думаю, что песню вы напишете за два часа, и то, если вконец обленитесь. Еще за два часа я ее запишу, через сутки на «Мелодию» уже отправятся матрицы для изготовления пластинок. А два миллиона они, конечно, за неделю не отштампуют, но миллион с гарантией. А может и два все же успеют…
— Два миллиона пластинок с песней⁈
— Тогда давайте не будем тянуть резину в долгий ящик, собирайтесь, поедем в студию: думаю, точнее уверена, что студийная обстановка вам добавит вдохновения. И да, «Мелодия» авторские за мою музыку перечисляет в день подписания тиража в производство, так что сможете и домашних порадовать подарками…
— Ну, хорошо, музыку вы создаете действительно замечательную, думаю, с вами поработать будет интересно. Мы на ВСГ едем?
— Нет, но получится куда как быстрее. И ехать, и все остальное… Можно телефоном воспользоваться? Людочка, солнышко, ты не подойдешь через полчасика в студию? Я как раз песню, ну, ту которую утром придумала, записывать буду, мне звукооператор нужен… хорошо, жду!
Судя по всему, товарищ Дербенёв еще никогда в жизни не ездил на автомобилях класса скрипковоза, и уж тем более с почетным эскортом не катался, так что «вдохновения» ему поездка точно добавила. И в нормальной студии никогда не бывал, и не видел, как «творится музыка» — ну, как она у меня творится. А когда увидел…
— Интересно у вас тут все устроено… и рояль необычный. Ну что же, сыграйте вашу музыкальную тему, и рыбу, как вы сказали, спойте — я посмотрю, что из нее можно будет сделать. Надеюсь — ну, судя по тому, что я раньше слышал — должно получиться как минимум хорошо.
— Нет, то есть просто тему музыкальную вам услышать будет, мне кажется, недостаточно: я все же постаралась в музыку вложить… не знаю, как сказать, но вы и сами услышите. Людочка, мы сейчас быстренько запишем для Леонида Петровича рыбу, но чтобы ему приятнее было слова к песне сочинять, мы сразу полную версию музыки сыграем. Леонид Петрович, я думаю, что целиком песня займет примерно три минуты сорок семь секунд, для понимания того, что я в нее хотела вложить… думаю, за три-четыре прогона мы основной посыл сделаем. Так, сначала я на клавишах, а ты, солнышко, пока на бас-гитаре… нет, сначала ударные, гитару на второй дорожке уже допишем. А вы, Леонид Петрович, пока чайку вот попейте, или перекусите…
— Да, Леонид Петрович, — добавила Люда, — попробуйте карбонару с креветками, Елена ее на самом деле очень вкусно готовит. Раньше их никто не брал, а как она в газете городской написала заметку с рецептами, их и не купить уже стало, все стараются такое же приготовить. Но вкуснее, чем у Елены, все равно ни у кого не получается, даже у меня, хотя она сама мне все показывала…
Дербенева мы оставили в операторской (куда звук напрямую из студии не доносился), и приступили к работе. Сначала вдвоем сыграли «базу» на рояле и ударных, я ленту перемотала и мы на вторую дорожку записали гитары — бас и обычную, на третьей дорожке добавили трубы, на четвертой — тромбоны. И пока на этом остановились — то есть музыку дальше записывать не стали, а начали писать (и уже именно Дербеневу показывать, включив звук в операторской) голос. Не песню, а пока лишь «рыбу» — но уже «под музыку». И я живьем увидела, как работают гении: он внимательно слушал — но видно было, что слов наших (моих) он вообще не слышит, а вслушивается лишь в интонации. И когда мы прокрутили запись уже два раза «с голосом», он поинтересовался:
— А можно теперь то же самое прослушать, но без слов? Точнее… я думаю, что припев ваш можно… нужно оставить, он как раз основную мысль и задает…
— Сейчас, как раз припев мы писали на отдельной дорожке вместе с гитарами, я переключу… вот. Только тут он не полный… в смысле, звук не полный, только два голоса, потом еще допишем.
— Мне хватит, спасибо. И я думаю, что про первый наш вздох и первый глоток тоже можно оставить, но… сейчас, вы никуда не спешите?
— Нет, будем работать, пока все не сделаем лучшим образом. Мы пока заняли только четыре дорожки из шестнадцати, я «рыбу» не считаю, ее в любом случае заменим на то, что вы скажете…
Я показала Леониду Петровичу, как на студийном магнитофоне (который я слегка «модифицировала») перематывать запись на начало, как прослушивание включать, и мы с Людой тоже перекусили. Еще я успела в Останкино позвонить Эллеоноре Беляевой до начала передачи, и выяснив, что сегодня она в прямом эфире будет, сказала, что мы с Дербеневым к празднику новую пластинку выпустим — и она пообещала зрителям об этом сообщить. А он снова и снова слушал музыку, что-то писал на бумажках, черкал, снова писал… И где-то минут через сорок сказал:
— Вот, Елена Александровна, посмотрите, что у меня получается. Вы же, как музыкант, сможете понять, как такое звучать будет?
— И вы сможете. Людочка, заканчиваем послеобеденную дрёму, идем дальше работать. Наша задача теперь гениальный текст превратить в гениальную песню. Писать будем… думаю, пока на седьмую дорожку, а потом посмотрим, что под эти слова к музыке добавить нужно будет.
Спели мы еще два раза, и с моей точки зрения песня получилась. То есть почти получилась:
— Леонид Петрович, я, конечно, ничего нового не скажу, но вы — гений! Дайте я вас за это расцелую! А теперь, чтобы вы и сами поняли, насколько вы гениальны, давайте песню споем вместе!
— Да какой из меня певец!
— Для собственного удовольствия споем. Вот, надевайте наушники, в них будет музыка играть… ну что, радуемся хором? Отлично, мы все молодцы! Людочка, чего в музыке не хватает?
— Если вас мое мнение интересует, что на третьем куплете стоит добавить тромбонов и, пожалуй, бас-гитару, но уже через ваш четвертый фузз, а еще кое-где проигрыши на электрооргане. Я могу и сама, но с тромбонами… их минимум три добавить стоит. Попробуем?
— Некогда пробовать, сразу пишем. Леонид Петрович, а вы-то не спешите? Через полчаса мы запись закончим, потом десять минут на матрицу перепишем и я вас тогда уже домой и отвезу. Люда, а ты не знаешь, что из наших электрохимиков сейчас дома сидит?
— В такую погоду — все. Я тогда маму позову, вы же об изготовлении тиражных матриц говорите?
– Договорились. А мы пока закончим… Вот видите, Леонид Петрович, можно и за неделю песню подготовить успеть. А можно и быстрее: мы потратили всего два с половиной часа. А так как вторая половина пластинки уже готова, то завтра… — я увидела, как в студию входит мама Люды, — Мария Анатольевна, огромное спасибо за то, что согласились помочь. Когда будет готова первая матрица?
— А сейчас сколько, половина второго? Я товарищей тогда попрошу на работу зайти, завтра к семи утра уже точно две тиражных сделать успеем. А послезавтра утром все десять первых негативов изготовим и отправим в ВСГ…
По дороге домой Леонид Петрович все удивлялся:
— Никогда бы не подумал, что можно так песни создавать! Вы же сказали вашей девочке, что вы и музыку-то сегодня утром сочинили? А после обеда уже и матрица готовая записана… а ведь вы только вдвоем все сделали!
— Елена и одна бы все сделала, — серьезным голосом пояснила Дербеневу Людочка, — только она ленится. И, чтобы лениться еще больше, она всех нас в школе научила в музыку играть.
— Не в музыку, а просто музыку.
— Нет, именно играть в музыку, так же веселее. А поэтому правильно. Да вы, наверное, сейчас тоже в песню играли — и получилось очень хорошо. А если бы вы ее просто сочиняли, тужась изо всех сил, то и получилось бы, что от такого тужения выходит.
— Людочка!
— Но вы же, Елена, сами нам все время так говорите!
Дербенев рассмеялся:
— Устами младенца, Елена Александровна… И вы знаете, я с девочкой совершенно согласен! А если вам вдруг опять моя помощь понадобится, то можете ко мне обращаться вообще когда угодно, хоть в полночь — за полночь, работа с вами действительно доставляет огромное удовольствие, причем в любое время суток. Я при смерти лежать буду, или вообще уже в гробу, но если вы пригласите — оживу, встану и пойду вам помогать!
Ну что, пластинка вышла, правда до праздника успели их наштамповать всего полмиллиона. Дербеневу с моей подачи вручили за нее орден «Знак почета»: я очень красочно описала Леониду Ильичу, как он за час песню сочинил. Правда, на вручении ордена он начал было отнекиваться, говорить, что это-де Гадина половину песни написала, да и музыка у нее была такая, что слова сами на нее ложились, но дорогой Леонид Ильич ему ответил просто:
— Гадина еще свое получит, а вы орден полностью заслужили, носите с гордостью. И вся страна теперь вами гордиться будет!
Будет, потому что песня «Сделано в СССР», несмотря на ее вроде бы исключительно пропагандистский смысл, стала настоящим хитом. Ну и народное творчество в стороне не осталось: когда я вернулась в школу после каникул, меня детишки встретили в холле школы и а-капелла исполнили:
— Все, что в жизни радует нас, все, что так приятно для глаз, все, что ставим детям мы в пример сделала Гадина в СССР!
На второй стороне пластинки была песня «Мой адрес — Советский Союз», и она тоже постоянно слышалась из окон домов, и из радиоприемников — а вот по телевизору ее не показывали. Потому что ее мы с Петькой вдвоем исполнили и записали. И товарищ Раздобудько меня еще предупредил:
— Елена Александровна, я вам, конечно, всегда рад помочь, но это будет последней моей песней. Мне же на улице просто проходу не дают!
— Не будет, в смысле, ты еще долго петь будешь. Дома на праздниках, в студенческих музыкальных группах — но уже будешь это делать исключительно для собственного удовольствия. А уж как ты своим детям будешь колыбельные петь! Но это еще нескоро, так что да, просто учись хорошо, получай аттестат с одними пятерками…
— У меня по арифметике четверка с четвертого класса…
— А вот это безобразие! То есть не четверка, ты ее получил еще до того, как я в школу пришла, но то, что ты мне об этом не сказал — как раз безобразием и является. Ладно, устроим тебе в зимние каникулы экзамен за четвертый класс, четверку ты исправишь на пятерку…
— А зачем?
— Мне — надо. Я все же учительница и меня оценки моих учеников очень беспокоят.
— Но вы же у нас вообще ничего не вели!
— Поговори мне еще пять минут толстым голосом! Я тебя петь научила, значит ты — мой ученик. Еще вопросы будут?
— Нет.
— Вот и отлично. Ладно, записали все замечательно и больше я тебя беспокоить… нет, еще один раз побеспокою, но это на самом деле будет твоя последняя у меня песня. Согласен?
— А когда?
— Когда надо будет, я предупрежу…
Тот разговор состоялся еще в середине октября, и с тех пор я Петьку не трогала. Но перед самым седьмым ноября бабуля мне прислала письмо с перечнем телестудий, страстно желающих меня у себя увидеть. И услышать, причем в сопровождении «живой музыки». Я прикинула общий объем запросов, ожидаемую выручку с выступлений, и когда после награждения Дербенева в Кремле (точнее, после «торжественного обеда», за этим награждением последовавшего, ко мне подошел Леонид Ильич, у меня с ним состоялся очень интересный разговор:
— Гадина, тут этот поэт сказал, что ты музыку для «Сделано в СССР» утром придумала, а после обеда уже на «Мелодию» готовую матрицу с песней отправила. Не врет?
— Врет, причем врет бессовестно. После обеда мы только успели мастер-диск нарезать, а матрицы-то — они двенадцать часов делаются, тут хоть наизнанку вывернись, быстрее не получается. Потому как химия и физика, за законы физики нельзя нарушить даже за деньги.
— Это я уже слышал. Но ты правда песню утром придумала, а после обеда уже записала для тиражирования?
— Леонид Ильич, а вам не стыдно вопросы такие мне задавать? Ладно, Дербенев — он слаще морковки ничего не ел, но вы-то знаете, что я за три часа на целый концерт на восьмое марта придумала, с детишками отрепетировала и исполнила?
— Ну да… и кучу денег на этих песнях заработала.
— Кстати, о деньгах. Мне тут предложили — бабуля расстаралась — перед Рождеством буржуйским кучу концертов за рубежом дать. Так что мне нужен самолет для чёса.
— Какого чёса?
— Ну, ездить по столицам всяким, быстренько концерты давать за большие деньги. Я много чего хорошего купить у буржуев придумала, мне денежки не помешают.
— И в чем проблема? Напиши график, билеты Аэрофлот тебе выделит.
— Вы не поняли: мне не нужен Аэрофлот, он по расписанию летает. Мне нужен самолет, свой собственный.
— Какой самолет⁈
— В принципе, пока мне бы хватило и Ту-154, но его еще не производят серийно, так что Ил-62.
— А личико у тебя…
— Мне бабуля предложила купить Боинг, но на Боинге мне летать будет непатриотично, это нанесет имиджевый ущерб Советскому Союзу.
— Ну-ка, с этого места поподробнее.
— Буржуи скажут, что в СССР даже такое золотко, как я, не могу себе самолет подходящий найти, потому что все, что в СССР делается, хуже американского. А если я буду на советском самолете летать, то другие буржуи скажут: вот, даже Гадина предпочитает советские самолеты, значит они лучшие в мире, давайте и мы у СССР самолеты покупать будем! Но это вопрос уже вообще вторичный, он стране разве что жалкие миллионы в валюте принесет. А вот живые денежки с концертов…
— То есть ты хочешь, чтобы тебе самолет в аренду выделили?
— Нет! Я хочу свой самолет, собственный! Чтобы я, когда захочу, могла на нем куда захочу лететь! Не сама, конечно, вы мне еще и самых опытных пилотов подберите…
— Харя треснет.
— Ну, хоть за деньги самолет мне продайте!
— А почему в аренду тебе не подходит? Ты же не каждый день летать будешь?
— А вот этого я пока не знаю. Но главное, я самолет под себя снаружи разрисую, чтобы все, кто увидит, как самолет мой прилетает куда-то, знали: вот прилетела Гадина и надо срочно бежать за билетами на ее концерт!
— Ага, все прям так и разбежались.
— Ага. Мы тут с бабулей посчитали, и выходит, что только за это Рождество я смогу отъесть у буржуев примерно полтора миллиона американских долларов — и это если не учитывать внеплановые концерты, которые почти наверняка… не сразу, но уже в следующем году, вообще потоком хлынут.
— Но все равно не пойму, чем тебя обычный самолет-то не устраивает? Раскрасить мы тебе его разрешим…
— Дяденька, а головой подумать пять минут? Допустим, у меня концерт будет в Лондоне, или в Нью-Йорке, в воскресенье. Значит вылетать мне — с детишками, между прочим — нужно будет в субботу после уроков, и всю ночь лететь — а дети должны высыпаться! И обратно всю ночь лететь, чтобы в понедельник на уроки не опоздать — значит, в салоне нужно будет и спальные места организовать! Переделать салон потребуется, а в рейсовом-то кто мне даст салон менять?
— Понял, не истерии. И когда тебе такой самолет нужен будет?
— Еще вчера был нужен, но на это Рождество я и обычным самолетом обойдусь. Арендованным, мы только по Европе чес устроим, а пару часов можно и в кресле поспать, если всего пару раз такие приключения детям достанутся. Но уже к марту самолет должен быть готов!
— За деньги, причем за валюту… знаешь, сколько Ил стоит?
— Заметьте, это не я предложила. Договорились, мне с десятого декабря вы даете Ил-18 на месяц, я привезу деньги за Ил-62…
— Ну ты и… Знаешь, кто ты после этого?
— Конечно знаю, я — Гадина. И десятого в обед я вылетаю с детишками в Лондон… только я и детишки.
Не знаю, как там бабуля договаривалась, но одиннадцатого декабря у нас было два выступления в Лондоне. Одно — короткое, на полчаса примерно — в телевизионной студии, а второе — в Альберт-холле. И за каждое я должна была получить по двадцать пять тысяч фунтов, правда, телевизионщики получали право наше выступление трижды показать в эфире, а все права на телетрансляцию концерта в Альберт-холле оставались за бабулей. Мы в Лондон прилетели уже поздно вечером (я с собой взяла всего семь десятков школьников, причем из своей школы только двадцать человек, а остальных выгребла из хоровой студии: нужно же как-то «Дворец музыки» окупить). И без пятнадцати одиннадцать (это по Лондонскому времени) мы уже все свое барахло в студии расставили. Сначала тетка-ведущая (англичанка, понятное дело) очень переживала по поводу того, как она с детишками общаться будет, но Петька (которого я взяла «в последний раз на меня поработать») ее успокоил:
— Вы не волнуйтесь, мы все прекрасно английский понимаем И говорим неплохо — а так как он это произнес на чистом «оксфордском» диалекте, она успокоилась. С Петькой совсем смешно получилось: когда я ему сказала, где ему предстоит выступать, он аж взвился:
— Так же все на английском говорят, как я с ними разговаривать-то буду?
— Так и будешь, на английском. Ты же уже песни-то по-английски пел? Какие проблемы?
— Так то песни…
— А это будут просто слова. Ты же английский знаешь, просто не догадываешься об этом. Ну-ка, скажи: май нейм из Пит. А теперь: пен из он зе тейбл. Последнее: Ландан из э кэпитал оф Грейт Бритн… — тут я перешла на английский, — вот видишь, у тебя все получается, даже акцента ни малейшего не заметно. И чего тогда опасаешься?
— Ничего я не опасаюсь, я просто знаю, что по-английски говорить не умею и за неделю его точно не выучу — ответил он мне тоже на чистом английском, затем задумался: — Елена Александровна, а как вы это сделали?
— Я сделала? Это ты сделал, просто случая самому в этом убедиться у тебя раньше не было. Так что спор прекращаем, летишь и не вякаешь. А если все же трудности возникнут, то я рядом буду, помогу…
Трудностей не возникло, хотя передача пошла явно не по плану. То есть не по британскому плану: сначала Петька спел в дуэте с девочкой-десятиклассницей «поздравление от советских людей жителям Вликобритании», причем девочка при этом играла на колесной лире, а еще мы использовали кучу других инструментов, включая оркестровые трубные колокола. И исполнили дети песню «The Yule Fiddler», которую более чем полувеком позже спела Патти Гарди. Но она-то слишком молода была, чтобы в этом мире родиться, так что песню я сперла без зазрения совести. А потом девочки предложили ведущей программы «сыграть в игру»: из одного мешка с бумажками вытащить название инструмента, а из другого — имя девочки, которая на нем сыграет. И когда это было проделано, они спокойно и очень качественно исполни «минусовку» от «Gimme, Gimme, Gimme». И все было нормально — до тех пор, пока несколько ошарашенная ведущая не спросила, почему гитаристка открывала рот, но вслух не пела.
— Гадина говорит, что это песня старух почти, лет, может тридцати, и нам ее так петь не разрешает. Но пока вы снова будете выбирать инструменты и исполнителей, мы подготовимся и споем уже со словами.
И за время жеребьевки они новую гитаристку под «тридцатилетнюю старуху» и загримировали — а потом песню спели…
Я сидела в уголке и с удовольствием наблюдала, как ведущая то краснеет, то бледнеет — но, судя по всему нужный эффект был достигнут. И до конца передачи девочки рассказывали, как вообще они изучают музыку, что играть предпочитают, в заключение еще исполнили «Happy New Year» и все довольные друг другом разбежались.
Но тут и бежать было недалеко, а вот к Альберт-холлу мы даже подъехать на выделенных автобусах не смогли. То есть основной состав туда привезли «как положено», а вот тех школьников, которые со мной в телестудии работали (я взяла только шестнадцать человек) отправились туда своим ходом. И в переходе возле какого-то вокзала я увидела очень забавную сценку. Просто нас еще и полиция «охраняла», на всякий случай заранее разных оборванцев разгоняя — и мне в голову пришла одна интересная мысль. Очень интересная, и я подозвав к себе Людочку, с ней этой мыслью и поделилась…
Все же золотко она, а не девочка: выслушав меня с абсолютно серьезным видом, она сказала:
— Сделаем. Вы это называете «макнуть буржуев мордой» в… это самое? Ну что же, мы макнем. И не только мордой…
Вообще-то после выступления в телестудии мы пошли немного перекусить. Бабуля — поскольку могла оставить внучку без присмотра — сама примчалась в Англию и все «устраивала». Во-первых, потому что она опасалась, что злые буржуины меня обманут, а во-вторых (и в главных) она на самом деле обо мне очень заботилась. Наверное, все бабушки в мире одинаковы, и все внимательно следят за тем, чтобы внуки хорошо кушали, так что для нас она сняла неподалеку от студии небольшой (но, как мне потом сказали, очень престижный) ресторан, в котором мы и перекусили. И перекус там длился часа два с половиной, но вовсе не потому, что мы жрали внепрерывную: уже через пятнадцать минут после того, как мы уcелись за столиками, примчался какой-то хмырь с BBC Two с контрактом на трансляцию нашего выступления в Альберт-холле. И сумма в контракте должна была, по его мнению, внушать уважение — но по моему мнению, тут уважать можно было лишь уровень их наглости: десять тысяч фунтов за МОЕ выступление звучало просто издевательством.
Но и бабуля была «того же мнения», так что хмырь спустя полчаса из ресторана вышел, унося наше контрпредложение: трансляция возможна, но при условии, что она начнется за пять минут до начала концерта и без перерывов концерт будет передаваться до самого конца. С оплатой «по факту» в размере тысяча фунтов в минуту…
Откровенно говоря, я думала, что на этом с телевизионщиками на сегодня все и закончится — но не тут-то было: едва я поднесла ко рту ложку, на пороге ресторана прорисовался другой представитель телевизионого племени. То ли в ресторане официанты были подкуплены и сливали информацию о происходящем кое-кому, то ли просто везде микрофоны были понатыканы — но новый персонаж, представившийся коммерческим директором канала ITV предложил за трансляцию сразу сто тысяч фунтов, но с правом второго показа записи концерта в любое другое время уже со вставками рекламы. И с этим господином пришлось пободаться уже всерьез: все же денежки были немаленькие, но и лохами нам выглядеть очень не хотелось. Так что все закончилось компромиссом: тысячу фунтов за полную и неполную минуту трансляции мы отвоевали (а бабуля еще отвоевала пять минут дополнительно до начала концерта, но в течение которых канал мог давать голосовую рекламу), а независимый телевизионщик (название его компании расшифровывалось как Independent Television) выторговал право на один дополнительный показ концерта целиком по каждому из трех своих каналов (то есть по ITV London, ITV Southern и ITV Midlands).
И мужик ушел очень довольный тем, что ему нас удалось обмануть, но я-то знала, что первые два канала — это на самом деле один, о чем бабуле и сообщила, когда довольный мужик ушел. Но оказалось, что и она не лыком шита (или что там вместо лыка в Аргентине используют), это она еще до начала переговоров с британскими телевизионщиками в BBC Two выяснила, и обрадовала меня тем, что у нее уже наготове сидят адвокаты, которые — после «лишней» демонстрации концерта сдерут с ITV еще по килофунту за минуту трансляции. Так что я из ресторана шла в чувством глубокого удовлетворения. В том числе и желудочного: ресторан на самом деле был высшего разряда и когда блюда в тарелках остывали, шустрые официанты их меняли на новые пока мы за столики возвращались.
И вот в состоянии морального и физического блаженства мы через подземный переход выходили со станции Найтсбридж (решили пятнадцать минут перед концертом все же размяться легкой пешей прогулкой), охраняющие нас полицейские решили «проявить бдительность». Скорее всего, из чистой благодарности: бабуля этих десятерых констеблей в ресторане тоже попросила накормить «как дорогих гостей»…
А идти до Альберт-холла было около километра, мы особо не спешили: бабуля уже сказала, что остальные детки нам все уже приготовили на сцене (она из ресторана умчалась на лимузине, это я с детишками решила воспользоваться коммунальным транспортом чтобы им было о чем дома рассказывать), полиция нас охраняла — так что я с девочками все обсудить спокойно успела. И к театру мы пришли даже с небольшим запасом по времени — но в Альберт-то холл ходят люди уважаемые, воспитанные, так что уже минут за десять до начала почти все зрители уже спокойно сидели в своих креслах и ждали начала концерта. Но представление началось даже раньше, чем они ожидали: сцена стояла пустая, там только инструменты были аккуратно разложены — и вдруг на сцену вышла Люда и, взяв микрофон, сделала небольшое сообщение:
— Здравствуйте, дамы и господа, я очень рада, что вы пришли посмотреть наше выступление. Но прежде чем оно начнется, я хочу кое-что сказать, не о концерте, а о своем восприятии Лондона. Я тут в первый раз в жизни, и наверное не знаю всех правил поведения в городе. Но когда мы вышли из метро, в заметила, как полиция прогоняет уличного музыканта. Я не хочу сказать, что они поступили плохо: наверняка она просто обеспечивали порядок, а играть в подземных переходах возможно и запрещено, ведь такая музыка далеко не всем людям нравится. Но все же мне было несколько обидно за музыканта: ведь играть-то о пошел потому что, скорее всего, встретился с жизненными трудностями, но преодолеть из решил все же своим трудом, а не пошел воровать или людей грабить. Неправильно решил, точнее, скорее всего не там, где это разрешается — но мотивация его мне понравилась. И исключительно как музыкант я испытала внутреннюю солидарность с тем парнем. А чтобы ее выразить, я попросила Гадину придумать об этом песню — и она ее придумала. А я сейчас вам ее исполню, не как часть концерта, а как послание ко всем товарищам по музыке. И заранее прошу прошения за то, что исполнение будет, наверное, не лучшим: от станции Найтсбридж сюда идти всего минут пятнадцать, Елена песню минут пять еще придумывала, и мы ее просто не успели ни разу прорепетировать. Мы ее даже не слышали ни разу сами, нам Гадина просто рассказала что петь и как играть… Но я сыграю ее от души, как смогу, и спою как смогу, потому что после Сопота, где я на последнем концерте сорвала голос, он еще до конца не восстановился. А остальные, если мое настроение воспримут, мне в этом помогут. Итак, вне концерта: песня об уличном музыканте! Надеюсь, вы не обидитесь за мое такое внеплановое выступление, я займу у вас всего четыре минутки…
Пока Люда все это говорила, на сцену вышли (поочередно) еще четыре девочки, и им золотка моя рукой указывала, куда пойти и за какой инструмент взяться. А закончив, она надела ремень гитары, подошла к органу и взяла несколько аккордов. А когда другая девочка «поняла», что следует играть, она начала терзать уже гитарные струны, причем не в одиночестве…
С началом песни на сцену начали выходить другие участники и все они, недоуменно озираясь, занимали свои места, брали в руки инструменты и тоже «включались в процесс»: первым подключились (на первом проигрыше) скрипки с альтами, затем поочередно стали духовые подключаться, и в конце концов (то есть в самом конце, когда «слова уже закончились») музыку играл полный симфонический оркестр.
Люда еще раз горячо поблагодарила публику «за терпение» и, поставив гитару на стойку, сообщила, что если у кого-то будут вопросы относительно концерта или ее «отдельного выступления», то в перерыве все могут их подать в письменном виде: капельдинеры всем желающим бумажки и карандаши раздадут, а перед началом второго отделении мы постараемся на вопросы эти ответить. А затем неторопливо сцену покинула — и к величайшему удивлению зрителей девочка, вставшая из-за ударной установки, взяла в руки скрипку и объявила о начале концерта…
Ну что, «Walk if Life» и Людочка, и все остальные исполнили просто блестяще, Нопфер бы от зависти обрыдался — у него-то симфонического оркестра не было. А чем мне именно песни на английском нравились, так это тем, что они в подавляющем своем большинстве были «юнисекс» и годились для исполнения певцами любого пола. Это я просто так, «на всякий случай имела ввиду»: мне уже добрые люди (из нашего посольства) сказали, что кое-кто очень недоволен тем, что нам этот зал вообще предоставили и «могут быть провокации».
Вообще-то концерт назывался «Classics and New Age», что правильно переводить следовало бы как «Классика и новое поколение»: термин «New Age» еще в музыку не проник. И эта девочка (Женя Савельева) сначала сказала, что «классика — это музыка на все времена, но каждое поколение ее понимает по-своему, и мы вам сейчас покажем, как ее понимает Гадина и мы, как ее ученики» — и для начала исполнила (на скрипке) прелюдию и фугу Баха. Ну, я исполнение стырила у Ванессы Мэй, все равно гениальная скрипачка тут не родится. А затем все первое отделение прочую музыку людям показывала, заставляя скрипку звучать так, как ее никто раньше не слышал. Ну, из Гварнери много интересных звуков извлечь можно — если скрипку не жалеть особо, но мы не жалели, так как использовали не старинный (и очень дорогой) инструмент, а мою поделку.
И зрителям первое отделение очень понравилось — но в перерыве вполне себе солидная публика рванула к сцене, размахивая бумажками со своими вопросами так, как будто за эти бумажки им пообещали килограммовые слитки золота. Видимо, у них на самом деле возникли вопросы к нам, и вопросы были «острыми». Но меня-то даже самыми острыми вопросами не смутить, я и с товарищами… советскими товарищами разных вопросов обсудить успела немало, и до сих пор живой ходила. Так что когда наплыв граждан с бумажками схлынул, я эти бумажки забрала и принялась их сортировать. А вот результаты сортировки меня слегка все же смутили: больше девяноста процентов поданных вопросов касались выступления Людочки. Но, вероятно, этого и следовало бы ожидать: люди почувствовали, что их (не зрителей, а вообще всех британцев) во что-то макают, и они очень хотели уточнить, во что именно…
Ну что же, я взяла пачку бумажек, вышла на сцену (перерыв еще не закончился, но большая часть выходивших зрителей уже вернулись и расселись по креслам):
— Добрый вечер, леди и джентльмены, как и было обещано, я постараюсь ответить на ваши вопросы. Зачитывать их не буду, они почти все одинаковые, а большинство из вас интересуется, как можно написать песню за пять минут и как научить детей ее играть, не проведя ни единой репетиции. Дети — все дети — очень талантливы, и если с ними заниматься, то они очень быстро настраиваются на учителя, а речь людям и дана, чтобы другим людям сообщать то, что показать по каким-то причинам не получается. Музыку… ее даже сочинять не надо, она нас везде окружает: в шуме ветра, в уличном гаме… все вы, наверное, видели в кино, что Штраус свой прекрасный вальс услышал вообще в скрипе колеса своего экипажа. А слова к песням — их всего лишь нужно выбрать из того, что слышишь: люди вокруг всегда что-то друг другу говорят. Но большинство людей слишком заняты другими делами, им просто некогда слушать эту музыку вокруг себя…
— Леди, вы, похоже, заблудились, — раздался голос какого-то мужика ряда так из четвертого, — психбольница, пациенты которой вам поверят, находится не здесь. Впрочем, продолжайте нести чушь, а меня разбудите, когда закончите…
— Извините, сэр, как вы сказали? «Разбудите меня, когда это закончится»? Огромное вас спасибо, сэр! Я вам очень признательна, сэр! Итак, мне этот достопочтенный джентльмен решил помочь с ответом на ваш главный вопрос, потому что он прав: показать все это будет гораздо проще, чем рассказывать. Джентльмены, — я повернулась к стоящим за кулисами работникам сцены, — вас не затруднит мой пульт управления звуком выкатить на пару ярдов поближе, чтобы он был виден зрителям? Так, что тут у нас? Женя, ты на гитаре, Саша, бас-гитара, Светик на барабаны, Катя займи место за органом. Людочка, а ты за рояль садись… итак: ре-мажор, четыре четверти, Женечка, половинками ре мажор, си мажор, ре октавой ниже, до. И дальше как душа попросит. Саша, Света, вы вступаете с окончанием первого куплета, сами поймете когда, А ты, Катя, вступишь… вот так: ля-ляляля-ляляля, когда припев закончится, а рукой покажу. А Люда — ты со второго куплета вступай, согласно тому что остальные выдадут. Ну что, все готовы? Глаза на меня, следите за руками… поехали!
Для вида я еще руками все же в воздухе водила, но ведь дети и без этого «прекрасно знали», что и когда играть. Так что Wake Me Up у них получился не хуже, чем у самого Авичи на концерте в Дубае. А может и лучше… хотя нет, органчик у нас пока еще был слабоват. Но с другой стороны певец (то есть певица, так как пела-то я) была куда как круче: первый куплет я пропела голосом Таниты, на втором переключилась на «оперное меццо-сопрано». Да и школьники не подкачали: когда я начала петь, еще человек тридцать высыпало на сцену из-за кулис и подключились, так что коду играли уже и все смычковые, и медные. А когда стихли аплодисменты, я снова вышла на середину сцены:
— Надеюсь, вы получили ответы на ваши вопросы. А вашу благодарность я адресую тому джентльмену, который помог мне не только рассказать, но и показать, как возникает музыка. Не любая все же, а та, которую почему-то называют рок-музыкой: она ведь проста до примитивности, а потому и притягивает людей. Я думаю, все обратили внимание, что вся композиция была исполнена всего двенадцатью повторяющимися тактами, просто звучание этих тактов постоянно менялось… так, как это чувствовали исполнители. И каждый в это общее звучание добавил что-то свое. Но наш концерт называется все же «Классика и новое поколение», и я ставила целью показать, что классика — которая не ограничивается дюжиной тактов, бессмертна, а настоящая рок-музыка — это то, что нам дали Бах, Бетховен, Вивальди, Моцарт — и сейчас, во втором отделении, вы их и услышите. В том виде, как их воспринимают нынешние дети…
После завершения концерта, когда работники концертного зала укладывали мой пульт в грузовик, чтобы отвезти его в аэропорт, ко мне подошла сияющая от счастья бабуля:
— Елена, ты просто молодец, вся Аргентина гордится тобой! И я горжусь, что все же смогла тебе в голову вложить понимание того, что такое настоящая музыка. Мне еще до окончания твоего выступления пришло два десятка новых заявок на твои концерты, и уже девять телестудий запросили лицензии на показ этого концерта у себя. Я имею в виду, студии из девяти стран, причем даже японцы запросили! Кстати, японцы предложили денег за лицензию больше всех… не столько, конечно, что мы уже здесь получили… А ведь в Америке-то еще только ранее утро!
— Уже день, ты, бабуля, слишком много времени в Европе провела, сбилась.
— Я не сбилась, а для телевидения сейчас там разве что рассвет не наступил, они всерьез работать начинают только после ланча. Но ты все равно молодец, и, как молодец, ответь мне: в следующее воскресенье ты будешь выступать в Гамбурге или в Париже? Французы, конечно, жмоты, но там, мне кажется, можно будет больше пластинок после концерта продать, а ты же опять какой-то завод заказала!
— Воскресенье, говоришь? От Парижа до Гамбурга два часа лета, и если в Париже концерт начать в полдень, то в шесть можно и в Гамбурге его повторить. Точнее, другой дать.
— А твои дети после такого в живых-то останутся?
— Бабуль, главный вопрос заключается в том, останусь ли живой я — а я выдержу, мне же не выступать, я сбоку за пультом в основном сижу. А у меня под руками больше двух сотен детишек, и один состав я привезу в Париж, а другой в Гамбург. Ну, с полдюжины наиболее примелькавшихся лиц с собой свожу, но им тоже только физиономией перед телекамерами нужно будет пару раз сверкнуть…
— А твой самолет успеет их вовремя куда надо перевезти? Хотя я тебе свой дам.
— Ты купила себе самолет? Наконец-то!
— У тебя бабуля, в отличие от своей внучки, деньгами не разбрасывается. Я взяла его в аренду на три недели, и плачу, между прочим, только за время, проведенное самолетом в воздухе. А французы все равно хотели концерт в час дня провести… значит, два концерта? И я тебе в самолет заказала ужин нормальный, а ты, гляжу, вообще ничего не ешь.
— Я-то поем, а вот дети…
— У тебя бабуля из ума еще не выжила, я на всех еду заказала. Ладно, езжай уже, а в субботу я тебя буду ждать в Париже.
— Как в субботу? Мы же сейчас говорили о воскресенье.
— В воскресенье концерт будет, а в субботу премьера твоего нового фильма. Я его уже посмотрела, и ты знаешь, теперь я думаю, что нужно будет в афишах специально писать: перед просмотром обязательно посетите туалет, чтобы не описаться в зале. Вот никогда бы не подумала, что в России актеры настолько гениальные! И завтра только во Франции фильм покажут на почти трех сотнях экранов, и в Италии вроде две сотни кинотеатров его у себя в прокат запустят. А если будет сразу два концерта… я тогда скажу, чтобы продажи твоей сольной пластинки прямо в кинотеатрах и начали. И ты еще вот о чем подумай: я на фабрику отправила твои матрицы… пришел запрос от Полиграма: они спрашивают, можешь ли ты и им такие же делать. То есть я знаю, что можешь, вопрос в цене — так что ты постарайся за неделю это точно узнать.
Казалось бы: что проще, чем матрицы хромом покрыть, а не никелем? Берешь вместо никеля хром — и вуаля. Но, как говорили классики, «фигушки, я плотоядная»: чтобы хром правильно на медную матрицу лег и к ней намертво не прилип, требовался очень непростой электролит. Его как раз мама Людочки моей придумала (за что вместе с остальными моими «пластиночниками» удостоилась Ленинской премии) и орден «Знак почета» получила. То есть орден из всей команды она одна получила: там в составе электролита еще и синильная кислота использовалась, и она в процессе разработки его неслабо так траванулась. Но все, по счастью, обошлось — а я к Фурцевой прибежала с требованием женщину героическую наградить. А Екатерина Алексеевна, поняв, что я могу из-за этого и истерику закатить (с выходом непосредственно на Леонида Ильича) мою просьбу удовлетворила, хотя и заметила, что вообще-то за нарушение техники безопасности людей не награждать надо, а в угол ставить, причем коленями на горох. Сейчас-то Мария Анатольевна придумывала новый электролит, не такой ядовитый — но это она делала в свободное от работы время, а работы к нее хватало, так что на быстрый результат я и не рассчитывала. Так что пока… да, там все автоматизировали конечно, но при желании все равно травануться шанс был, так что технологию пока что на ВСГ передавать не спешили.
Да и вообще никто никуда не спешил: за океаном вышла, наконец, моя новая пластинка, точнее, альбом с двумя дисками В декабре вышел, а ведь рояль из гнилых досок, который я сфотографировала для обложки альбома, мне Иван Петрович еще в середине прошлой весны сколотил! Альбом (точнее обложку) я украла у Питера Неро — знаменитого американского пианиста, а вот содержимое — общей с «оригиналом» там была лишь первая мелодия: «Голубая любовь». Ну и то, что все произведения исполнялись только на рояле, и я там свое «мастерство пианизма» демонстрировала. В целом получилось терпимо, первый тираж в сто тысяч дисков довольно быстро распродавался и бабуля уже намекала, что скоро и вторая порция пойдет. Альбом назывался скромно: «Гадина — величайшие хиты», да и цену на него установили тоже скромную: шестнадцать всего долларов. Но мне с каждого диска поступало по два с полтиной (в ихней валюте, естественно), так что я особо за судьбу альбома не переживала: на заводик денег хватит — и хорошо. А не хватит, то я еще как-то где-то заработаю. Тем же фильмом, например, или книжку новую сочиню.
Насчет книжки — так это в Москву все же прилетели бабулины литагенты из Америки, но у меня с ними просто времени поговорить не было. А книжка новая уже была, но вот мне вообще не до нее было. Потому что два концерта в одно воскресенье… я в принципе знала, что детишки будут играть в Париже: пусть французы слушают свои «Валенки»… в смысле, я им решила ничего нового не показывать, и так перебьются. А вот с немцами я решила поступить несколько иначе, и теперь бегала в режиме загнанной лошади по предприятию, упрашивая рабочих мои заказы исполнить «вне очереди». Ну что, рабочие старались (я у Леонида Ильича выцыганила специальное «закрытое постановление», гласящее, что «работникам предприятий города Гадина имеет право сверхурочные оплачивать сертификатами Внешпосылторга»), и все заказанное сделали вовремя — но в Париж утром субботы я вылетела невыспавшаяся и злая. Невыспавшаяся понятно почему, а злая потому, что пришлось уроки в школе отменить — а я как раз собиралась детям много нового и интересного рассказать.
Но денежки — это очень важно, особенно денежки от фильмов. Конечно, «Блеф» — это не «Клеопатра», древняя египтянка в прокате собрала, если я не ошибаюсь, всего пятьдесят восемь миллионов долларов, а французские мошенники только сорок. Но тридцать из них загребла бабуля — и пока что это было самой большой честно заработанной мною суммой. И я надеялась, что и «Укрощение строптивого» не меньше двадцатки мне даст, так что пришлось уроки отменить.
Премьера фильма прошла в кинотеатре «le Grand Rex» — самом большом в Париже, с залом на две с половиной тысячи мест, и билеты на премьеру стоили… в общем, пролетарии там точно пролетали. Но мне за десятиминутное выступление после показа фильма выплатили сто тысяч франков, а еще и номер сняли в отеле «Риц», так что я особо не пожалела о «досрочной поездке». Денежки, конечно, невелики — но мне бабуля сказала, что после моего выступления, которое и по телевизору показали (и за которое мне еще полсотни тысяч телевизионщики отслюнявили) последние билеты на концерт были проданы меньше чем за час. А там билетики тоже не три копейки стоили, самые дешевые шли по двести франков, а те самые последние — от трех до пяти тысяч…
В отеле спать было прикольно, хотя мне вся эта лепнина с позолотой кажется излишеством и уюта не добавляет, но прикольнее было то, что по моей просьбе персонал отеля мне по нему небольшую экскурсию провел. Нафиг мне ненужную, однако в книжке-то своей я отель описывала — а теперь вопросов не возникнет «откуда я все знаю».
Утром снова пришлось вскакивать ни свет ни заря — и встречать моих детишек в аэропорту. Ну встретила, с ними на концерт сходила… после концерта бегом на самолет и вместе с детишками переместилась в Гамбург. И оттуда они уже сразу домой и полетели, а я осталась. В аэропорту осталась, где встретила вторую смену моих музыкантов. И мы поехали выступать…
Выступление был в Лайсхалле — зале, который почему-то немцы считали «лучшим концертным залом Германии». По мне — так «бедненько, но чистенько», точнее, все же «дорого-богато»: зал весь в позолоте и финтифлюшках разных, но звук… в принципе терпимый: в зале-то всего шестьсот сорок мест было. Из которых десятка два использовать было нельзя: телевизионщики там аппаратуру свою расставили. И деньги за концерт мне телевизионщики и платили: за стоминутный концерт без перерывов они отслюнявили мне двести тысяч марок (с правом двукратного показа во все землях Германии, но за каждый они еще по двадцать тысяч должны были доплатить). Ну а все права на исполняемую музыку оставались за бабулей, конечно — и она как раз и настояла на том, чтобы я на такую нищенскую оплату согласилась: она с «Полидора» собиралась раз в десять больше содрать. Но я согласилась просто потому, что считала, что «Полидор» мне денежек принесет не в десять, а в сто раз больше: у немцев почему-то уже сильно проявился интерес к «зарубежным исполнителям» и там теперь эстрадные подмостки оккупировали разные обезьянки. Правда, я в роли обезьяны представать не собиралась, и, кода все зрители расселись и в зале наступила «предстартовая тишина», вышла на сцену.
Осмотрела зал (и мне понравилось, что больше половины зрителей составляла молодежь: цену на билеты установили очень подъемную, так что молодое поколение решило приобщиться к великому искусству в надежде на что-то вроде наших «лондонских» вступлений), вздохнула:
— Наш сегодняшний концерт не случайно называется Weltklassiker, мы исполним именно эту самую мировую классику. Но хочу заметить, что мировая классика не ограничивается только Бахом и Бетховеном, которые вам всем уже давно известны и порядком поднадоели. Мир — он очень большой, и в нем очень много разных стран. Поэтому начнем мы наш концерт с классики очень далекой страны, но о которой вы все безусловно слышали. Страны, которая когда-то занимала полмира. А то, что это было семьсот лет назад, значения не имеет: классика — она вечна. Итак, мы начинаем!
Занавес открылся и перед слегка так офигевшими зрителями появились крепкие парни, одетые в кольчуги и «русские» шлемы. И это было настолько неожиданно, что большинство зрителей даже внимания не обратили на то, что инструменты все же были вполне себе европейскими. То есть никто не сообразил, что семисот лет назад электрогитар, например, вообще не существовало — но мои детишки (а я сюда только старшеклассников привезла) времени на осмысление данного факта не дали…
Все же хорошо, что чучелка дала мне такую память! Я монгольский язык просто не успела выучить, но вот слова «Чингисхана» на монгольском помнила прекрасно. И так же прекрасно их «передала» парням — а они и рады стараться. Правда, когда песня закончилась, мне Гриша Авакумов шепотом сказал, что больше он плясать в двадцатикилограммовой броне и еще и петь при этом не будет, но я его тут же успокоила:
— Будешь, Григорий, еще как будешь! Тебе же в финале концерта эту песню нужно будет и на немецко-фашистском наречии исполнить!
— А может перебьются фашисты?
— Мне бы на них с высокой колокольни, но если мы сегодня выступим хорошо, страна получит новенький завод холодильников.
— Да? Тогда ладно, потерплю. Только вы там попросите, чтобы этот концерт у нас по телевизору не показывали, а то меня в институте засмеют. Ну какой из меня монгольский богатырь? Вы на морду то мою…
— Нормальный из тебя, и не богатырь, а батыр. Так что бери тубу и садись отдыхать: нам еще полтора часа тут кривляться предстоит…
Это мы проговорили пока аплодисменты «молодой части зала» не утихали, а когда они все же утихли, я вышла и объявила:
— У древней Руси с монголами и войны случались, но все же в основном мы с ними жили в мире. И мы всегда были рады тем иноземцам, кто приезжал к нам с миром, и для них даже специальные рекламные песни сочинялись. Сейчас мы исполним песню, которой мы встречали туристов шестьсот лет назад — но так как вы, скорее всего, древнерусского языка не понимаете — а говоря откровенно, я его тоже едва разбираю — то мы для вас ее перевели на немецкий. Итак, «Златоглавая Москва»!
Ну а дальше детишки за полтора часа отыграли почти весь репертуар «Чингисхана», в симфоническом варианте конечно, и народ расходился очень довольным. И бабуля, меня за кулисами поджидавшая, тоже весьма довольной выглядела: пока детишки кривлялись на сцене, господа из «Полидора» согласились на выпуск двойного «концертного» альбома с оплатой в пять марок с каждого экземпляра. И с условием, что для выпуска альбома или любого из прозвучавших произведений в других странах (а так же за экспорт готовых пластинок) цена будет оговариваться отдельно. Все же умеет она из музыкальных капиталистов копеечку в свою (и в мою, конечно) пользу выжимать!
А когда бабуля уже усаживала меня в самолет, к ней подлетел какой-то из ее работников и что-то интересное ей сообщил. Она вдохнула, посмотрела на меня жалеющим взглядом и новость мне озвучила:
— Коламбия Бродкастинг предлагает тебе за рождественский концерт миллион долларов. Ты как, в Америку поедешь? Пока подумай, я условия контракта еще не видела…
— Если все права на произведения, исполнение и записи останутся за мной, то… денежки-то нужны, вот ведь досада-то какая…
На Рождество бабуля приехала ко мне. То есть она в Москву приехала, но руководство (в лице Владимира Ефимовича) решило, что ее можно и ко мне домой пустить — сразу после того, как он провел тщательную проверку информации, которую я условно назвала «ноты мелодий для гучжена». Подтвердились (широко известные уже в мое время) факты о том, что бегство Светланы Аллилуевой спланировал Андропов, который вдобавок через Виктора Луи переправил писульки дочери Сталина в Германию (и вообще очень много важной информации через него сливал на Запад). То есть в моей прежней истории переправил и сливал, а в этой «известный журналист» просто «пропал с радаров», а вот Юрий Владимирович внезапно покинул бренный мир в результате тяжелой болезни. Ну и посла Индии Андрей Андреевич настойчиво индусов попросил срочно заменить, причем так настойчиво, что у Индии уже в октябре в СССР появился новый посол. А Косыгин, подписавший разрешение на выезд дочки Сталина, поехал руководить хлопковой промышленностью Таджикистана (хотя лично я вообще не знала, что там такая существует). Но это все было в каком-то «другом мире», я музыкой занималась — и бабуля на Рождество все же приехала, наконец, ко мне в гости. Не в СССР вообще, а именно ко мне — а я как раз закончила новенькую квартиру оставлять. И очень этой квартирой гордилась — но бабуля Фиделия ее оценила крайне невысоко:
— Елена, а тебе не стыдно в такой халупе жить? Ты же Гадина! Твой отец не понял бы тебя…
— Бабуля, я живу лучше большинства людей в наше стране, но главное заключается в том, что мне этой квартиры хватает. Потому что… ты просто можешь считать, что это не вся квартира, а только спальня и кухня.
— Не вся? Но на других этажах, как я заметила, живут какие-то посторонние люди…
Ну да, для нее, всю жизнь прожившей в особняке, выстроенном еще ее дедом, квартирка в двести тридцать метров могла показаться каморкой Буратино — но не потому что маленькая, а потому что в многоквартирном доме: ее-то особняк был самую малость побольше моей квартиры, даже если оба этажа считать. Но двадцать пятого я ее сводила во Дворец музыки и сказала:
— Ты у меня в спальне уже побывала, а теперь посмотри на мой Дворец, где я работаю.
— Так это же просто место работы, почему ты называешь это своим Дворцом?
— Потому что я его построила для себя за свои деньги — это как ты выстроила свою консерваторию…
— Консерватория все же не я выстроила, там много людей участие приняли… — растерянно пробормотала бабуля, а я продолжила:
— А этот Дворец выстроила только я. И теперь в нем куча людей учат кучу детей музыке…
— Ну… ты всегда была доброй девочкой… а что это там сверху золотыми буквами написано? Я русских букв не понимаю…
И вот когда успели? И главное кто это сделал? Я раньше просто внимания на фриз не обращала, ну есть он и есть — а тут на него посмотрела. И поняла, почему все дворец именно Дворцом музыки называют: там это (именно два слова) золотыми буквами и было написано. В верхней строке надписи, а в нижней, которая, если не вглядываться, смотрелась как какой-то золотистый узор, гласила: Елены Марии Аделиты Есении и так далее, то есть мое полное имя в родительном падеже, а между верхней и нижней строкой была еще одна, совсем короткая: «имени». Вот ведь кому-то делать было нечего!
— Это как раз и написано что это мой дворец, там мое имя целиком написали.
Бабуля еще раз внимательно оглядела надпись на фризе и высказала свое мнение:
— Скромнее нужно быль, девочка моя. Могла бы и не тратить столько золота, достаточно было буквы из нержавеющей стали сделать. Или из этого, из чего там в Москве памятник ракете поставили? Из титана, тоже красиво бы получилось.
Я промолчала (ну, нечего мне сказать было, я даже не знала, что такая надпись на Дворце появилась), а бабуля продолжила, практически интонации не меняя:
— Ну пошли, хвастайся своим дворцом дальше… а тут хоть есть где сесть и поговорить спокойно? — уточнила она, услышав, что из-за дверей раздаются звуки музыки: дети в студии усиленно репетировали новогодние концерты.
Я ей показала весь дворец, ответила на вопрос, во сколько он мне обошелся, затем мы зашли в студию звукозаписи и там сели, чтобы спокойно поговорить. Потому что бабуля приехала не только, чтобы с внучкой Рождество отметить, а именно для разговоров о деле — и разговоры эти мне доставили кучу радости.
— Ты не переживай, что миллион от Коламбии не получила, думаю, с такими запросами ты бы их на русском языке послала бы очень далеко, мне переводчики сказали, что на русском это очень неплохо получается. Представляешь, они хотели за свой жалкий миллион долларов получить не только права на все песни, которые ты на концерте исполнишь, но и эксклюзивное право пять лет вообще всю твою музыку на пластинках издавать и предоставлять лицензии на исполнение радиостанциям, телевидению и даже кинокомпаниям!
— Да, я знаю, как это на русском назвать…
— Но я русского не знаю и просто отказалась с ними дальше переговоры вести. И ты знаешь что? Твоя мама, оказывается, была совершенно права: там, где пахнет деньгами, всегда американцы бродят стаями. Ко мне в Германию приехала милая дама из Victor Camden и предложила выпустить десяток пластинок с твоими записями. Небольшими тиражами, на пробу… за исключением миньона с «Happy New Year» и «The Yule Fiddler»: для него она купила у нас мастер-диск твой и подписала контракт на сто шестьдесят тысяч дисков. То есть столько она уже оплатила, а за каждый, выпущенный сверх этого количества, Camden мне заплатит по двадцать пять процентов от PSRP… по двадцать два: все же торгуется эта дама яростнее, чем у нас на рынке продавцы авокадо, и двадцать пять, которые ты хотела, из нее вытащить не вышло.
— Ну, тоже неплохо получилось, сколько эта тетка уже заплатила?
— Пока двести десять тысяч долларов, не считая пяти тысяч за мастер-диски, но она считает — по крайней мере мне так сказала — что в следующем году только Камден тебе принесет миллионов пять минимум, и это только на уже готовых записях. А еще она предложила… сказала, что если мы захотим новые твои произведения в США выпустить и будем договариваться с какими-то там компаниями вроде Коламбии, то перед подписанием контрактов нужно будет к ней зайти и она даст за них больше. Я же говорю: у дамы великолепный вкус в музыке.
— А с чего ты так решила-то про вкус?
— А с того… про записи моего оркестра она даже разговаривать не захотела, хотя именно на них — я имею в виду те песни, которые ты в память об Алехандро написала — RCA через мексиканской отделение заработало не один миллион песо. И она ведь это знает: у них в Мексике нет своего завода пластинок, они весь тираж в Филадельфии штамповали! Все пять с половиной миллионов!
— Пять с половиной миллионов? Ты серьезно?
— Ну, я же только про испаноязычную версию говорю, англоязычную я печатала на заводе Коламбии. А там да, уже почти восемь миллионов пластинок наделали. Ладно, я про музыку уже все рассказала, а теперь ты мне расскажи, как у тебя дела с новой книжкой. Я хочу знать, не напрасно ли я этим гринго из литературного агентства деньги плачу…
С книжкой, точнее даже с книжками все было интересно. Одну я уже «написала», причем и на английском, и на испанском (на испанский я ее лично перевела), и на русском. Вообще-то я долго думала, какую «написать», но поняла две вещи. Первая — то, что мне до товарища Мао очень далеко: его цитатник уже тиражом больше семисот миллионов вышел, а некоторые говорили, что из уже больше миллиарда напечатали. Но с ним все было понятно: каждый китаец должен был иметь свой экземпляр, причем в личной собственности, одну «маленькую красную книжку» на семью иметь не дозволялось. А если кто ее вдруг покупать не захочет, то того этими же цитатниками и забьют до смерти. И это была не форма речи: для хунвейбинов ее издали на толстой бумаге, в специальных пластиковых обложках, с которых кровь легко смывать — и эти издания часто использовались для «перевоспитания контрреволюционеров» вместо палок и кирпичей. Но мне такой подход не нравился, да и вообще я склонялась к написанию художественной литературы.
А среди чистой художки на первом месте стоял «Гарри Поттер» — но, по моему мнению, народ на Земле еще не настолько отупел, чтобы клюнуть на эту детскую сказку. «Десять негритят» Агата Кристи уже написала, и мне тут ловить было уже нечего, как и со сказкой Экзюпери — но не очень-то и хотелось: книжки по объему небольшие, за них приличный гонорар не получить. Так что я для начала выбрала книжку тоже из первой десятки по тиражам, но толстую, страниц на пятьсот с лишним, за которую и много денег просить не стыдно. В смысле, у буржуев не стыдно — тем более, что такую книжку в бумажной дешевой обложке и напечатать не очень просто.
Агенты-американцы сначала от моих запросов слегка так офигели, но когда книжку прочитали (а читали они все же куда как быстрее, чем я ее печатала), даже сочли мои запросы «довольно скромными». И мы сошлись на том, что я буду получать потиражных двадцать процентов от издательской цены экземпляра, а со всего, что они выторгуют больше этого лимита, они получат не пять процентов в качестве вознаграждения, а уже треть. А чтобы агенты не помирали с голоду, пока будут бодаться с «Саймон и Шустер», я им еще одну книжку передала, которую успела напечатать только на английском, и насчет нее я «согласилась на стандартные условия», причем предложила им подсунуть книжку в издательство «W. W. Norton Company». В ответ на это предложение я получила от янки комплимент на тему того, что я «хорошо разбираюсь в американском книгоиздании», и они уехали к себе в Америку — а новой информации от них пока не поступило. Что было понятно: у них рождественские каникулы — это святое…
Все это я бабуле рассказала, она меня снова обозвала расточительницей (за треть выплат агентам), назвала умницей (за то, что я гринго сразу две книжки втюхала), заметила, что «теперь я не буду этим агентам платить, пусть на агентских живут», забрала у меня «испанский экземпляр» первой книжки («почитать в дороге») и я ее отвезла в аэропорт, где она села на свой (то есть арендованный) «Боинг» и улетела домой в Аргентину. А я продолжила заниматься своими делами…
То есть я хотела до Нового года одно дело доделать, но мне опять позвонил Леонид Ильич:
— Гадина ты наша замечательная, порадуешь народ к Новому году новой музыкой? А что, откровенно говоря, мне твои иностранные песни не очень понравились: не понимаю я, что ты там поешь. Но то, что ты на русском писала… хочется еще и еще. Причем хочется вживую посмотреть на твоих детишек…
— «Голубой огонек» в этом году в записи будет? Если хотите, я а студию приеду… с детишками, мне не больше десяти человек нужно будет, и одну песню я, так уж и быть, сделаю.
— А почему одну? То есть хочу, конечно, но хочется-то большего!
— Большего не будет, я, если вы не забыли, и другими делами занята.
— А, ты об этом… ладно, но одну песню я буду очень ждать! Когда записывать ее собираешься?
— Об этом я еще не подумала… но в ближайшие дни, конечно. До Нового года-то сколько там осталось?
В понедельник я опять пришла в школу (уже когда уроки заканчивались), там забрала детишек (из расчета, сколько в срипковоз влезло) и поехала в Телевизионный театр. Там опять поругалась с режиссерами и техперсоналом (и особенно сильно пришлось ругаться с операторами, которые не хотели камеры ставить как я хочу), но мне очень помогла ведущая передачи, Татьяна Ивановна Шмыга, которая сказала, что «Гадина лучше знает, как ее музыку показывать нужно». То есть слова там были немного другие, но смысл — именно такой, и благодаря ее помощи мы отстрелялись минут за двадцать.
Ну что, школьникам скрипковоз очень понравился, всю дорогу обратно они у меня выясняли, когда мне еще потребуется их неоценимая помощь. А я едва сдерживалась, мысленно проклиная себя за то, что на скрипковозе детей на съему повезла: их ведь в машину набилось одиннадцать человек, и ехать мне пришлось очень медленно и аккуратно, чтобы они на ухабах друг другу ничего не разбили и не сломали. Но все обошлось, и вечером я уже спокойно составляла план работы на последующие дни.
Обширные планы: на приборном производстве был очень интересный участок, где куча молоденьких девушек паяла маленькие электрические схемки. Совсем маленькие: платы для схем размером были девять на двенадцать миллиметров или двадцать четыре на шестнадцать, и на них девушки умудрялись разместить по сотни отдельных деталек. Точнее, все же ручками на них монтировались только десятки деталей, а все проводники и сопротивления делались вместе с подложкой. А после того, как я (хотя и в сугубо «личных шкурных целях») кое-что на этом производстве поменяла, у меня с руководством участка просто сказочные отношения сложились.
Причем уже с первых дней после того, как я пропуск туда получила: я буквально за два дня сделала так, что участок перестал брак гнать. Потому что когда я попросила (очень вежливо, между прочим) и для меня сделать несколько таких микросборок, мне на совершенно русском языке пояснили, что фиг я чего от них получу: участок и без того все планы срывает потому что больше половины микросборок в брак идет. Причем интересно девушки брак гнали: по понедельникам в брак шло до девяносто процентов изделий, затем постепенно процент брака сокращался и в субботу уже и почти девяносто процентов годных выходило. Правда, руководство решило, что работницы просто на воскресенье навык теряют — но я о таком эффекте раньше слышала и разницу в проценте брака за два дня полностью убрала, теперь в отходы шло всего процентов десять изделий.
А я просто всех девушек «приковала» к верстакам, заставив их на руку надевать заземляющие браслеты (с сопротивлением в двадцать килоом, но и такого было более чем достаточно, чтобы при коротком замыкании все же не убиться). Все же народ тут был обычный, и привычки у всех были «традиционные» по субботам после работы все шли в баню. А затем они, чистенькие, набирались электростатики — и бескорпусные микросхемы и даже транзисторы с диодами тупо электростатикой сжигали. Раньше сжигали, а теперь перестали.
Затем я «придумала» платы микросборок использовать керамические (их мне на соседнем предприятии сделали), внедрила не спеша флип-чип монтаж,«придумала» безынерционные паяльники, еще всякого по мелочи — и теперь мои просьбы на участке выполнялись с высшим приоритетом. А когда я, увидев одну «неправильную», по моему мнению, схемку, еще переделала, и мой вариант «прошел в серию», у меня даже спрашивать перестали, зачем мне та или иная вообще требуется. Правда, все же руководство цеха периодически икать начинало, когда я им свой очередной «запрос» приносила, но я их икать отучила. Точнее, показала быстрый и гарантированный способ от икоты избавиться: нужно просто поднять обе руки вверх и потянуться — и икота сразу же прекращается.
На механическом участке меня тоже «очень возлюбили», хотя там мои заказы даже посложнее были. Но когда они узнали, что руководство страны уже утвердило награждение их Госпремией за простенький лудильный автомат (не очень, правда, простенький, напаивающий микроскопические капельки индиевого припоя на микроплату под управлением с заранее изготовленной перфоленты), они при получении очередного моего заказа просто добродушно ругались, всячески склоняя мою фамилию, но все, что я просила, делали — и делали быстро и хорошо. А так как схемы (и кинематические, и электронные) я когда-то в жизни успела повидать, мне оставалось все «вспомненное» просто собрать вместе. То есть сначала изготовить (но как раз приборное производство этим и занималось), в потом собрать. Жаль только, что до Нового года я это сделать ну никак не успевала — но это только мне было жаль, потому что то, что я «придумала», пока вообще никому нужно не было. Но ведь это только пока, не пройдет и девяти месяцев, как это внезапно потребуется вообще всем!
Впрочем, девять месяцев еще прожить нужно, а я себе столько запланировать успела, что если всем одновременно заниматься буду, то просто сдохну досрочно в самом расцвете сил. Поэтому как можно больше я старалась переложить на других людей, и по крайней мере в городе у меня это получалось неплохо. Но, чтобы люди хотели мне помогать и что-то за меня делать, им нужно было какие-то блага предоставить — а для получения благ денежки нужны. Конечно, блага можно было и «моральные» людям дать, но те же пластинки с моими автографами уже несколько утратили привлекательность, их и без автографов почти всегда купить можно было. Да и писать кучу всякого — на это время требуется, а со временем у меня было очень напряженно. Поэтому я решила работать не по двенадцать часов в сутки, а головой.
Правда, в СССР головой много зарабатывали люди, которым я бы при встрече и руки бы не подала — но у меня внезапно возникла интересная мысль насчет того, как им поток денежек подсократить (в мою пользу, естественно). И пригласила в гости тоже Елену Александровну. Хорошая тетка, умная — и она, когда меня выслушала, хищно улыбнувшись, поинтересовалась:
— А вы уверены, что после такого вас где-нибудь в тихом безлюдном месте…
— Не попробую — не узнаю. К тому же я не собираюсь на всех угла трубить, что это я.
— Ну что же, я постараюсь нужных вам людей подыскать. И, думаю, что к концу зимних каникул их к вам приведу. Понимаю, вам уже не терпится, да и мне, откровенно говоря, тоже будет интересно посмотреть, что из всего этого получится, но вы и сами знаете: быстрее мы людей просто проверить не успеем. Да, Владимир Ефимович спрашивал, нет ли у вас новой интересной информации.
— Откуда? Я же тут сижу, как дура, света белого не вижу. А бабуля приезжала просто поглядеть, как ее внучка живет, еще мы насчет музыки — в плане того, что буржуям для тиражирования можно передать — поговорили. Я же вам говорила, что собираюсь кучу оборудования купить…
— Да, я помню, хотя не совсем понимаю, зачем вы некоторые заводы за границей купили. Ведь и у нас в СССР оборудование для таких делают довольно неплохое. Ну скажите, зачем вам понадобилось кирпичный завод в ФРГ покупать за валюту?
— По трем причинам. Во-первых валюта моя, что хочу, то и покупаю. А то, что я покупаю в общем-то ерунду, приручает буржуев к мысли, что Гадина только всякую ерунду и закупает — поэтому ее ограничивать не нужно. И благодаря этому я установку для изготовления толстопленочных микроплат на наш завод и купила без проблем.
— Ну… тоже верно, но…
— Во-вторых, я купила один кирпичный завод, а потом уже у нас такие же можно будет выпускать. На нем же двадцать человек всего работают, а производят втрое больше, чем Загорский завод с полутора сотнями рабочих! То есть будут производить…
— Согласна, а третья причина какая?
— А третья и вовсе простая. Вон, посмотрите: на пустыре еще два жилах дома строится, таких же, как соседний, для работников наших городских предприятий. Но цемент у нас получить легко, а вот с фондами на кирпич грустновато, поэтому пока только фундаменты поставили и каркасы первых двух этажей. А завод кирпичный — он будет подсобным производством отдела капстроительства, предприятия сами для себя кирпич делать будут и от госфондов не зависеть. И каждый рабочий в городе будет знать, что благодаря Гадине он жилье быстрее получит, они уже это знают — а потому мои заказы делают с удовольствием. И руководство предприятий на меня всех собак не спускает…
— Но вы ведь на предприятия уже оборудования на несколько миллионов закупили…
— Это да, но рабочим не станки уникальные нужна, а квартиры! А мне нужны, допустим, микросхемы… вот, посмотрите, какую я скрипку электрическую сделала. Но чтобы она звучала правильно, тут нужно очень непростой усилитель поставить. Послушайте, здорово звучит? Но у неё усилитель пока едва в комод влезает, а на микросборках я его в саму скрипку воткну.
— Понятно, вы все о музыке думаете… но думаете очень широко. Давайте так договоримся: я к вам завтра одну даму приведу, она просто попробует сделать то, что вы хотите, по первой вашей программе — а по результату эксперимента мы уже займемся подбором тех, кто с вами на постоянной основе работать будет. А с «Молодой Гвардией» мы легко договоримся, вам об этом и думать не придется…
На следующий день тоже Елена Александровна приехала вместе с милой старушкой, что заставило меня глубоко вздохнуть: работенку-то я для помощников придумала в том числе и физически не самую простую. Но если просто попробовать, то можно и старушку денек-другой поэксплуатировать. Так что мы со старушкой (которую звании Натальей Тихоновной) пообедали, чем бог послал (то есть удоном с креветками), Она еще как-то скептически осмотрела мою «Оливетти», сморилась, и сообщила мне, что на худой конец и такая сойдет, но завтра она свою машинку привезет. И мы пошли (захватив, конечно, машинку) в мою старую квартиру, окончательно превратившуюся в мастерскую.
Честно говоря, я думала, что умею быстро печатать — но после того, как Наталья Тихоновна сказала, что она готова и можно начинать, я своих талантов устыдилась. Потому что я просто вслух зачитывала ей новую книжку, а она непосредственно «со слуха» текст книжки и печатала. И я старалась сначала говорить помедленнее, но вскоре поняла, что она успевает все напечатать даже когда я говорю в нормальном темпе. Причем и на то, чтобы вставить в машинку новую страницу, ей требовалось буквально секунда, так что она меня даже не прерывала!
Спустя минут сорок уже я устала, и мы сделали перерыв. Я вслух восхитилась качеством ее работы, а она лишь хмыкнула:
— На «Оливетти» любой дурак тридцать тысяч знаков в час напечатать может, а на своей я и сорок пять смогу.
— У вас «Selectric»?
— Да.
— Ее обслуживать непросто…
— Есть люди, которые это делать умеют. А печатать… за неделю любую девчонку можно научить печатать по четыреста символов в минуту, а за две недели — половина их них и до пятисот доберется. Ведь эта работа чисто механическая, тут даже думать не надо, чистые инстинкты. А вот так как вы… Вы же какой-то прибор собираете, паяете, с осциллографом что-то проверяете — и при этом будто готовый текст с бумаги читаете. Я такого еще никогда в жизни не видела, и на самом деле очень рада, что меня пригласили вам помочь. На пенсии-то сидеть скучно — а с вами интересно. И мне уже очень хочется узнать, чем тут дело-то закончится. Я ведь с этими местами знакома… раньше побывать там доводилось. А мне Лена про вас рассказывала, что вы просто чудеса творите, но я думала, преувеличивает девочка — а теперь думаю, что даже преуменьшала.
— Лена? И что она обо мне рассказывала?
— Ну да… Лена — это дочь моя. А рассказывала… да вы не волнуйтесь, мне утром сегодня в Комитете все допуски подтвердили, через меня утечек точно не будет. Если вы возражать не станете, то я, наверное, соглашусь возглавить ваш секретариат. И очень хочется надеяться, что вы возражать не будете. Ну что, продолжим?
Приятная оказалась старушка, хотя она была все же меня на год и помоложе. То есть той меня, которую когда-то стеклом на части порубило, но для меня нынешней она была…да, старушкой. И с ней мы еще поработали немножко, где-то часиков до восьми, затем она откланялась — но на следующий день в два часа уже ждала меня на лавочке в подъезде. Удачно я придумала и в подъезде такие поставить? Чужие здесь не ходят, а если кому-то на улице покажется холодновато, то можно зайти прогреться. Правда, в основном погреться прибегали дети со двора, но они пока еще из школы не вернулись и Наталью Тихоновну никто не беспокоил. Правда, машинку свою она не захватила, сказала, что ее «нужно сначала в Комитете отметить», но ей и «Оливетти» хватило. То есть хватило, чтобы до конца новую книжку допечатать. Ну да, она же небольшая, всего-то триста пятьдесят тысяч символов примерно.
— Замечательная у вас книга получилась, — похвалила меня добрая старушка, — мне Лена сказала, что вы ее в «Молодой Гвардии» издавать решили?
— Это Лена решила, а я сначала хотела ее американцам подсунуть: очень, знаете ли, деньги нужны.
— То есть вам переводчик потребуется?
— Зачем? Я и сама переведу, жаль только, что придется в каникулы дня три за машинкой провести: машинистку с хорошим английским найти, думаю, будет непросто.
— Так давайте я вам и английский текст напечатаю, вдвоем у нас ведь получается неплохо.
— А вы можете так же со слуха и английский текст печатать?
— Конечно, я же секретаршей работала, с английского я еще быстрее все напечатаю.
— А где у нас работают секретарши с таким английским работают?
— У нас — не знаю, а я работала секретаршей в Пентагоне.
— А как же вы оттуда…
— Официально я по глупости поехала отдыхать во Флориду и меня там крокодилы сожрали. А вот если мы сейчас сможем съесть что-то более съедобное, чем бренные останки глупой американской бабы, то было бы неплохо: Лена говорила, что вы готовите очень вкусно, но, признаться, она в этой части ваши таланты преуменьшала. Ну что, завтра займемся английской версией?
— Завтра не получится: в школе будет концерт, думаю, там дети часов до шести как минимум развлекаться будут. Так что отложим уже все на следующий год. Вы как, не передумали мне помогать?
— Главное, чтобы вы не передумали, а меня Володя… Владимир Ефимович уже на должность начальника вашего секретариата утвердил. То есть если у вас возражений не будет…
— Не будет. Потому что у меня на следующий год очень большие планы, и одной мне с ними точно не справиться.
— Очень большие? И какие же, если не секрет.
— Да какие у меня могут быть секреты от секретарши из Пентагона? Я всего лишь собираюсь заработать много денег, затем их быстренько потратить и в конечном итоге просто перевернуть мир.
— Даже так?
— Ну, если люди мне помогут, то это же проделать несложно? Во всяком случае, я думаю, попробовать стоит, а уж как оно там получится… и мне кажется, что получится. Точнее, я в этом просто уверена. Добавки хотите?
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: