г. Южно-Сахалинск.

Администрация.

12:35.

Надя стояла у окна администрации и пила третью чашку кофе, когда Трофим влетел в кабинет с выпученными глазами. Довольно редкое зрелище.

— Дирижабли! — выпалил он. — Двенадцать штук! Идут с юго-запада! Обогнули западный фронт по широкой дуге!

Кофе выплеснулся на документы. Надя выругалась и бросила чашку на стол.

— Откуда? Наша ПВО должна была их засечь!

— Засекла. Три минуты назад. Они шли на предельно низкой высоте почти над водой и маскировались помехами. Это не обычный транспорт, а штурмовой. С маголитовыми щитами на борту. Водные монстры их не смогли сбить.

Надя посмотрела на карту. Западный фронт в тридцати километрах. Все основные силы там. Здесь, в столице, оставались только гарнизон из трехсот бойцов, зенитные установки, гвардейцы и… питомцы Михаила.

Этого вполне должно хватить!

— Трофим, а где питомцы Михаила? — спросила девушка, медленно повернувшись.

— Булат во дворе поместья, — Трофим уже набирал команды на планшете. — Любавка и Богдан тоже.

— Идеально. Передай им, что гости придут с неба. Пусть встречают.

— Уже.

Надя выбежала из администрации. Утренний воздух пах морем и гарью с берега. На горизонте, с юго-запада, она уже видела двенадцать темных точек, выстроенных клином. Дирижабли Российской Империи шли к столице на средней высоте, и по мере приближения становились все больше. Каждый нес на борту орудия, и, судя по всему, внутри была пехота.

Обходной маневр.

Пока основная армия сражается на берегу, штурмовая группа бьет в тыл. Классика. Это было бы чертовски эффективно, если бы не одно обстоятельство.

Булат стоял посреди главной улицы. Огромный черный конь перегородил собой целую трассу. Его темная шкура блестела, а глаза, большие, как яблоки, были направлены в небо. На его широкой спине сидел Богдан, а рядом стояла Любавка и угрожающе щелкала ртом.

— Двенадцать дирижаблей, — сообщила Надя, подбегая к ним. — Штурмовые. Маголитовые щиты и десант.

— Вижу, — Булат фыркнул, и от его дыхания растаял ближайший сугроб. — Надо же, я только позавтракал. Как раз надо немного растрясти… Да и маголитовые щиты нам никуда не встали. Они же только от монстров!

— Булат, а я не успела покушать, — Любавка вытянула морду и уставилась на летающие корабли. — Они уже на подходе.

— Тогда не будем тянуть, дорогая, — произнес Булат. — Сначала война, потом покушаем.

— Верно говоришь! — Богдан похлопал его по шее. — И я тебе обещаю целую телегу яблок, если мы переживем этот день.

— Две телеги.

— Договорились.

Первые зенитные установки открыли огонь. Красные лучи прочертили небо, но врезались в защитные барьеры. Лучи расплескались по силовым полям, оставляя мерцающие разводы. Головной дирижабль ответил. Снаряд ударил в площадь перед администрацией, создав кратер в три метра глубиной.

— Булат! — крикнула Надя.

— Вижу! — Булат пригнулся, приготовившись к прыжку. От его тела в разные стороны начали расходиться темные полосы, похожие на змей. Постепенно их Богданом окутало черным коконом. Земля под копытами треснула.

— Надеюсь, ты готов, парень!

— Еще бы, — сказал Богдан, принимая свою демоническую форму. — Сметем их по одному, пусть знают, что совершили ошибку!

Для существа размеров Булата прыжок выглядел противоестественно. Земля под копытами провалилась на метр, волна пыли ушла во все стороны, а Булат подпрыгнул. Высоко и быстро. Со стороны это больше походило на черное ядро, выпущенное с земли и летящее в днище дирижабля.

Булат врезался в ближайшее судно, а Богдан крыльями вспорол обшивку, прошел насквозь и вылетел сверху, увлекая за собой обломки каркаса, куски ткани и кричащих наемников. Дирижабль начал заваливаться набок, теряя газ и высоту.

Когда Богдан отпрыгнул от Булата, черные тени моментально расползлись по падающему кораблю, убивая всех, кого встречали на своем пути. Отовсюду раздались крики, грохот и характерный звук, который издает судно, которое неминуемо ломается.

Любавка осталась на земле и сконцентрировалась на дальних атаках. Открыв пасть, она высунула язык. На кончике появилась черная сфера. Тонкий луч поразил соседний дирижабль. Она слегка двинула головой, и луч прочертил дугу, разрезая парящий корабль, словно масло накаленной докрасна струной. Второй дирижабль просто распался на две половины.

Булат тем временем приземлился на крышу городской ратуши, проломив часть кровли, оттолкнулся и прыгнул на третий дирижабль. Этот он не стал пробивать насквозь. Вместо этого он копытами ударил по корпусу, толкнув дирижабль в тот, что летел рядом. Два воздушных судна столкнулись и начали падать, вращаясь вокруг общей оси, как огромный горящий волчок.

— Булат! — заорал Богдан с соседнего дирижабля. — Не бросай их на город!

— А куда⁈ — Булат уже прицеливался к пятому. — Тут везде город!

— Давай вон на тот пустырь! — Богдан ткнул мощной лапой на огромное поле близ столицы.

— Давай попробуем!

Увеличившись, теневые щупальца подхватили два падающих дирижабля и отшвырнули от домов подальше. Оставшиеся дирижабли открыли огонь по Булату. Снаряды ударили ему в бок, в спину, в голову. Конь мотнул головой, стряхивая осколки, и зафыркал.

Зенитки продолжали стрелять. Один из дирижаблей, лишившийся барьера после нападения Богдана, получил прямое попадание от Любавки. Оболочка вспыхнула. Горящий каркас рухнул на порт, подняв столб дыма и пара.

Богдан перелетел на шестой дирижабль, вцепился когтями в орудийную башню и вырвал ее с корнем. Башня вместе с наводчиком полетела вниз. Наемник на лету ухватился за веревку и повис. Богдан подлетел к нему в упор и завис.

— Держись крепче, — прорычал он. — До земли далеко.

— Ты разговариваешь⁈ — завопил наемник и отпустил канат, решив, что смерть от падения будет лучше.

— Вот идиот, а мог бы и выжить, — пожал плечами Богдан и одним мощным взмахом крыльев перелетел на следующий дирижабль.

Он работал, методично перелетая с дирижабля на дирижабль. Вламывался внутрь и устраивал кровавую баню для всех, кто попадался ему на пути. Один раз случайно выбросил рулевого вместе со штурвалом. Неуправляемый дирижабль закрутился и врезался в скалу на окраине.

К 12:50 из двенадцати дирижаблей летели только четыре. Они сбросили десант на южную окраину города и попытались отступить. Два догнал Булат, а оставшиеся дирижабли ушли на юг, бросив высаженных наемников на произвол судьбы.

Трофим наблюдал через бинокль за южной частью города, где двести наемников пытались организовать оборону и постепенно продвигались вглубь столицы.

Рядом с оглушительным грохотом приземлился Булат. На его шкуре дымились три воронки от магических снарядов, но он выглядел скорее раздраженным, чем раненым.

Богдан и Любавка подскочили через пару минут.

— Булат, ты как? — спросил Трофим.

— Жить буду, — кивнул он. — Но мне не нравится то, что они смогли добраться до столицы.

Западный фронт.

12:40.

Посейдон не спешил. Он умел ждать, как и все представители его погибшей расы.

Воды в океане было достаточно, надо было просто подождать, чтобы тело приняло побольше. Конечно, теперь он мог назвать себя сильнейшим в своем роде, но даже так ему не хватит сил ассимилироваться со всей водой на планете… А так хотелось. Но тогда он будет медлителен и неповоротлив. Тут надо было выбирать: или всепоглощающая мощь океанов, или молниеносная реакция и скорость.

Мелкие рыбы проплывали его насквозь, не замечая. Для них он был частью океана. Это его стихия. Сверху доносились глухие удары. Взрывы. Крики, искаженные толщей воды. Наемники умирали. Корабли стояли на якорях, выпуская волну за волной десантных катеров.

Посейдон ждал сигнала.

И получил его в 12:40. Лора передала: «Посейдон, работай по кораблям. Приоритет, десантный транспорт».

Он поднялся со дна. Медленно, плавно, как поднимается прилив. Вода вокруг него потемнела, загустела, стала его продолжением. Он не плыл. Он перемещался вместе с водой, как течение внутри течения.

Первый транспорт он утопил без звука. Просто потянул за днище. Корабль вздрогнул, накренился и в следующую секунду ушел носом под воду. Четыреста тонн стали, дерева и живой силы просто исчезли с поверхности, как будто кто-то выдернул пробку из ванны.

Второй транспорт он перевернул. Волна, пришедшая снизу, подбросила корабль, как щепку, и уложила его на бок. Наемники посыпались в ледяную воду. Посейдон не обращал на них внимания. Это мелочь. Они утонут сами, или их сожрут водяные монстры Аркадия.

Третий корабль он раздавил. Сжал корпус с двух сторон. Стальные шпангоуты лопнули, как ребра, обшивка смялась. Корабль переломился надвое и затонул за двадцать секунд.

На мостике «Полтавы» наблюдающий за всем этим адъютант снова побледнел.

— Ваше Величество! Мы потеряли три транспорта! Что-то атакует из-под воды!

Петр Первый не выразил удивления и только многозначительно посмотрел через борт в темную пучину океана.

— Водных магов на палубу — всех, кто владеет стихией воды. И пусть бросают глубинные заряды.

Двадцать водных магов Организации выстроились вдоль борта «Полтавы» и ударили заклинаниями. Голубые потоки энергии ушли в глубину, создавая завихрения и водовороты. Глубинные заряды полетели следом, оставляя пенные следы на поверхности. Взрывы гулко отдались в толще воды.

Посейдон почувствовал удары. Магия воды колола, как сотни игл. Неприятно, но не опасно. Двадцать магов против водяного в его родной стихии — все равно что двадцать мышей против огромного слона в закрытой комнате.

И он ответил.

Волна поднялась из глубины и ударила в борт «Полтавы». Корабль накренился на пятнадцать градусов. Водные маги попадали с ног. Трое вылетели за борт. Посейдон подхватил их и утянул вниз. Аккуратно убрал с поля.

Оставшиеся семнадцать магов ударили снова. На этот раз скоординированно. Семнадцать потоков слились в один гигантский водоворот, который начал раскручиваться вокруг Посейдона, пытаясь сковать его и обездвижить.

Посейдон замер на секунду, умиляясь этим глупым попыткам закрутить часть его тела в спираль. Давление нарастало. Семнадцать магов работали на пределе, вкладывая все, что имели.

А потом Посейдон просто раздвинул воду.

Он был частью океана. Не надо было прикладывать каких-то сверхусилий, а просто взять побольше массы. Попытка удержать его водоворотом была равнозначна попытке удержать океан в ладонях. Водоворот рассыпался. Обратная волна ударила по магам. Шестеро потеряли сознание от перегрузки энергетических каналов. Четверо захлебнулись собственной кровью из носа. Оставшиеся семеро отступили, бледные и дрожащие.

Посейдон продолжил работу, целенаправленно оставив корабль с Петром Первым на плаву. Такие были указания от Лоры.

Он продолжил веселиться. Четвертый транспорт. Пятый. Шестой. Он двигался от корабля к кораблю. Море слушалось его, как собственное тело. Нет, это и было его тело.

К часу дня он потопил девять кораблей из двенадцати. Оставшиеся три попытались уйти на полном ходу, но Посейдон создал подводное течение, которое развернуло их обратно к берегу. Там их уже ждали костяной Игорь и его морские твари.

Адъютант на «Полтаве» больше не докладывал. Он сидел в углу рубки с остекленевшим взглядом и тихо повторял: «Что-то смотрело на меня из воды. Что-то смотрело на меня из воды.»

Петр Первый стоял у лееров и смотрел, как тонут его корабли. Лицо было спокойным. Он знал, что так и будет. Все идет так, как он и планировал все те годы, пока находился в заточении.

Поместье Кузнецовых.

12:45.

Надя первая услышала выстрелы, когда они с Трофимом приехали в особняк. Три сухих хлопка со стороны восточных ворот. Потом еще три. Потом автоматная очередь.

— Трофим!

— Вижу, — голос дворецкого был ровным и спокойным. — Десант с подбитых дирижаблей. Около сорока человек. Часть отделилась от общей группы и идет к поместью. Все маги.

Надя подбежала к окну. За восточной стеной, в сосновом перелеске, мелькали темные фигуры. Наемники двигались грамотно, перебежками, прикрывая друг друга. Что тут сказать, профессионалы. Видимо, решили, что поместье царя Сахалина является важной тактической целью. И были правы — тут был резерв обороны.

— Что там у нас? — раздался голос Лиры за спиной у Надежды. От неожиданности девушка аж подпрыгнула и резко обернулась.

Перед ней стояли все пять рыцарей Кузнецова. На каждой была особая броня, которая не стесняла их движений и позволяла пользоваться силой татуировок.

— Ух, девочки, напугали… — вздохнула Надя и показала пальцем на улицу. — Там…

— Да, знаем, — кивнула Аврора и направилась к входной двери. За ней пошли остальные, доставая по дороге оружие из татуировок. — Не переживай, в казарме есть еще кое-кто…

Надя повернулась к окну.

Дверь казармы открылась и на улицу вышла Катя Романова. Полный доспех, шлем с поднятым забралом, тонкий меч на поясе. За ней Боря. Следом еще восемь конюхов. Емеля замыкал строй с щитом в руках. Денис Бердышев стоял у ворот поместья с десятком кутузовских гвардейцев, которых оставили для охраны.

— Сорок наемников, — крикнула Надя девочкам. — Я уверена, что с вами все будет в порядке, но все же… они маги.

Лира шла последняя. Обернулась она уже в дверях.

— Сорок? Нас двадцать. Почти честно.

— Почти? — нервно улыбнулась Надя.

— Им бы еще столько же для равновесия, — ответила Лира и закрыла за собой дверь.

Первые наемники показались из-за деревьев через минуту. Они увидели стену поместья, ворота и отряд в полных рунных доспехах с мечами. На секунду замешательство промелькнуло на их лицах. Редко увидишь в первых рядах девушек модельной внешности, готовых к бою. Им бы на обложках журналов мелькать, а не сражаться…

Командир наемников, крупный мужчина в тактическом бронежилете, поднял руку, останавливая отряд.

— Леди! — крикнул он. — Советую отойти! Мы здесь не за вами. Даем вам десять секунд, чтобы уйти!

Катя молча подняла меч к шлему.

— Ваш выбор, — и командир махнул рукой.

Наемники подняли автоматы и открыли огонь. Магические импульсы и обычные пули ударили в стену и ворота. Камень раскрошился. Пыль поднялась столбом.

Когда она осела, все стояли на том же месте. Рунные доспехи, обработанные Толстым, мерцали красным от поглощенной энергии. Ни одна пуля не пробила их.

— И все? — хмыкнула Катя и ринулась в бой.

Двадцать метров до ближайшего наемника она покрыла за три секунды. Тонкий меч описал дугу. Наемник выставил магический щит. Меч прошел насквозь, как через картон. Голова покатилась по белому снегу, оставляя за собой красный след.

— Мой меч игнорирует все защитные артефакты, — произнесла Романова.

Рыцари двинулись клином, как учила Маруся. Денис тоже повел свою группу в бой, заходя по бокам, но первым был Емеля — используя свою нечеловеческую силу, он врезался в толпу щитом. За ним колонной двигались рыцари, рубя всех направо и налево.

Наемники были профессионалами. Они быстро перестроились, попытались создать дистанцию и перешли на магические атаки. Огненные шары, ледяные копья, воздушные лезвия. Все отскакивало от рунных доспехов. Толстой знал свое дело. Каждый комплект был рассчитан на десятки боевых попаданий.

Бой длился двенадцать минут. Двенадцать долгих, жарких, шумных минут, после которых перелесок затих. Тридцать шесть из сорока наемников лежали на земле. Четверо бежали обратно к южной окраине, где им навстречу уже шли Любавка, Булат и Богдан.

Катя подняла забрало. Грудь часто вздымалась, а пот на липком лбу стекал на глаза.

— Доклад, — сказала она.

— Раненых трое, — ответила Аврора, осматривая бойцов. — Серьезных повреждений нет. Ушибы и ожоги. Рунные доспехи держат.

— Катя, — Емеля подошел, снимая шлем. — Я тут понял, что это один из отрядов той самой Организации. Я узнаю эту форму.

— Да, я тоже это заметила, — ответила Катя.

— Почему они тут? Разве это не должны быть солдаты Российской Империи?

— Хороший вопрос, конюх… Но это надо спросить у того, на кого они работают.

Северный фронт.

12:50.

Шестой удар.

Я больше не чувствовал ног. Левая рука работала на одном упрямстве. Ерх гудел так, что вибрация отдавалась в черепе. Кровь из носа уже не останавливалась, я просто перестал обращать внимание. Рот был полон медного привкуса, а глаза застилала красная пелена.

Валера с Сашей теснили Нечто к скале. Святослав давил своими крыльями сверху. Эль стоял барьером, источая темную энергию. Его зона покрытия поражала. Если бы не гусь, то разрушения уже давно не ограничивались бы этим берегом и покрыли бы полострова.

Левая ступня. Шестой узел.

— Давай, давай, еще чуть-чуть… — шипел я, с трудом переставляя ноги и таща по земле Ерх. Почему-то он стал невероятно тяжелым.

Валера и Саша умудрились прижать Владимира к огромному булыжнику прямо передо мной.

Я с трудом оторвал Ерх от земли. Острие проткнуло ступню. Узел лопнул.

Мир схлопнулся.

Не погас, а именно схлопнулся, как если бы вселенная сжалась в точку, а потом расправилась обратно. Внутри меня что-то сломалось окончательно. Каналы рушились, как старые стены. Больно. Так больно, что я не мог даже кричать. Просто лежал, открыв рот, и беззвучно глотал воздух.

— Миша! — Лора кричала, паря передо мной в воздухе. — Шестой пробит! Привязка на восемьдесят семь процентов! Каналы… Разрушение восемьдесят пять процентов! Но, Миша, это… смертельно!

— Варианты — мысленно произнес я.

— Не знаю, — честно ответила она.

Есенин подбежал и опустился на колени рядом со мной. Он улыбался.

— Последний регенератор. Миша, если он не поможет, у меня осталась только та штука.

Я даже ответить не смог, только открыл рот для очередной порции зелья.

Он влил мне жижу в рот. Я проглотил. Тепло медленно начало растекаться по телу. Слабое, но ощутимое.

— Еще один, — я посмотрел на Есенина. — Один удар.

— Миша, ты не выдержишь. Это видно даже невооруженным взглядом. У тебя кровь течет из всех щелей.

— Блин… — я попытался улыбнуться. — Все же, надеюсь, что не из всех…

— Не из всех, — успокоила меня Лора.

Есенин удивленно посмотрел на меня.

— Фигасе, ты еще и шутить умудряешься. Ну точно не сдохнешь… — он полез в нагрудный карман и достал маленькую склянку с мутной жидкостью. — «План Б». Выпьешь после седьмого удара. Или до. Или вместо. Решай сам.

— Что она делает?

— Понятия не имею. Я нашел в кабинете отца. Там было написано: «На крайний случай, когда вообще ничего не помогает». И внизу приписка: «Либо починит, либо убьет. Пятьдесят на пятьдесят неплохой результат».

— Сергей Александрович, оказывается, тоже с чувством юмора.

— Он любит зельеварение.

Я засунул склянку за пазуху и поднялся. Ноги подогнулись. Я поймал равновесие. Снова подогнулись. Снова поймал.

Седьмой удар. Правая ступня. Последний узел.

Погнали!

И тогда это произошло.

Не на северном фронте, не на западном и не в столице.

Везде одновременно.

Посейдон замер в окружении обломков кораблей. Течение несло обрывки такелажа и масляные пятна. Он только что раздавил очередной транспорт и собирался двигаться к следующему.

Но вместо этого остановился в толще воды, как камень. Что-то коснулось его. Не снаружи. Внутри. Как далекий голос, который не слышишь ушами, а чувствуешь всем телом.

Хозяин.

Хозяин звал.

Нет, не звал. Хозяин умирал.

Посейдон развернулся к северу. До северного побережья тридцать километров. Для него, в его стихии, это считанные секунды.

Он двинулся, и быстро. Очень быстро. Корабли, катера, обломки — все отлетало в стороны. Волна от его движения пошла по поверхности, раскачивая даже «Полтаву».

Это был инстинктивный зов, заставляющий игнорировать все остальные команды и приказы.

Аркадий стоял по пояс в прибрежной воде. Его гигантский скелет, собранный из тысяч костей, скрипел при каждом движении. Он только что раздавил десантный катер и двумя конечностями удерживал еще один, не давая ему выбросить десант.

Но его голова повернулась к северу. Пустые глазницы, в которых горели синие огоньки, вспыхнули ярче.

Он почувствовал.

Хозяин в беде. В смертельной беде.

Аркадий издал низкий, протяжный звук, как орган. От него задрожали стекла на оставшихся кораблях.

Аркадий бросил катер, развернулся и двинулся вдоль берега на север. Шаги сотрясали землю. Морские твари, подчиненные ему, потянулись следом. Целая армия пошла за своим командиром.

Любавка и Булат заканчивали с десантом на южной окраине столицы. Последние наемники умирали. Богдан парил в небе и выискивал оставшихся.

И тут конь замер.

Волосы на загривке встали дыбом. В груди полыхнуло так, будто кто-то ударил его изнутри раскаленным кулаком. Он посмотрел на Любавку.

Она стояла неподвижно, выпучив глаза.

— Ты чувствуешь? — спросила она.

— Да, — Булат сорвался с места, оставив после себя кратер. — Миша…

Любавка тоже не отставала и бежала со всех сил.

— Он не просто зовет. Его каналы…

— Быстрее.

Они неслись через город, через перелесок, через промерзшие поля. Богдан мчался, снося все на своем пути, словно танк. Любавка бежала следом, выжимая из себя все силы.

Владелец Внутреннего Хранилища был при смерти.

Угольки сражались на западном фронте. Сорок темных фигур, каждая ростом с крупного мужчину, работали в паре с бердышевскими бойцами. Молча, слаженно, без страха.

И в один момент все сорок одновременно остановились. Сорок голов повернулись на север. Сорок пар глаз вспыхнули голубым. Наемник, который дрался с ближайшим Угольком, воспользовался паузой и ударил. Уголек принял удар, не обратив внимания. Потом молча сломал наемнику шею, развернулся и побежал — как и все сорок существ, на север.

Через линию фронта, через позиции, через траншеи. Бердышевские бойцы в изумлении смотрели, как темные фигуры исчезают в направлении северного побережья.

Кутузов опустил бинокль.

— Что за чертовщина?

Кицуня лежал на крыше поместья. Он не участвовал в бою с дирижаблями. Михаил сказал охранять дом. И он охранял. Лежал на черепице и смотрел, как внизу рыцари разбирают тела наемников.

Его уши дернулись. Все пять хвостов одновременно распрямились, как антенны и распушились. Глаза раскрылись и полыхнули огнем.

Хозяин.

Кицуня встал. Посмотрел на юг — в сторону Китая, где находились дети. Посмотрел на север — там умирал хозяин.

Настя с детьми в Китае. Ева рядом. Алиса тоже. Они в безопасности. Хозяин — нет.

Кицуня прыгнул с крыши и помчалась на север. Снег под лапами испарялся, оставляя дымящуюся дорожку.

Тари почувствовала это под землей.

Матка жуков находилась в тоннелях под столицей. Ее сеть ходов пронизывала весь остров: от южного берега до северных скал. Тысячи ее детей трудились в темноте, укрепляя стены, расширяя проходы, поддерживая инфраструктуру.

Вибрация прошла через породу. Тонкая, как паутинка. Но Тари чувствовала каждое колебание острова, как собственное сердцебиение.

Хозяин.

Тари моментально отдала приказ. Миллионы жуков в северных тоннелях прекратили работу и начали двигаться к поверхности. Они прогрызали выходы в промерзшей земле, выбирались наружу и ползли к северному берегу. Это был поток темных букашек, выливающийся из-под земли, как река из трубы.

Они все шли на север.

Посейдон в глубине океана. Аркадий по берегу, шагая гигантскими костяными ногами. Любавка и Богдан неслись через лес. Сорок Угольков черной волной через поле. Кицуня несся, как комета. Тари текла потоком из-под земли.

Каждый чувствовал одно и то же.

Хозяин на краю. Хозяин ломается. Хозяин умирает.

И каждый знал, что если они не успеют, он сделает седьмой удар один. И, возможно, не переживет его.

Они неслись к нему со всех сторон, чтобы помочь хозяину. Или умереть вместе с ним.

Северный фронт.

12:55.

Тело Владимира билось в конвульсиях, пытаясь вырваться из объятий Валеры.

Нечто ослабло, связь с телом держалась на одном канале, и это не давало ему маневрировать. Особенно против Валеры и Есенина.

Я стоял перед телом Владимира, облокотившись на Ерха, как на трость. Правая рука висела плетью. Ноги готовы были в любой момент подкоситься. Глаза почти не видели. Саша что-то говорил, но я слышал только гул.

Один удар.

— Миша, — голос Лоры стал тихим. — Они идут.

— Кто?

— Все твои питомцы. Они почувствовали тебя и идут сюда.

Я закрыл глаза. Внутреннее Хранилище рассыпается.

— Сколько?

— Три минуты. Может, две. Посейдон будет первым.

Я открыл глаза и посмотрел на Ваську. Кот стоял рядом.

— Последний, — сказал я.

— Последний, — подтвердил Васька. — Давай бей.

Валера прижал Нечто к земле. Все шесть рук вцепились в тело Владимира. Корона пылала так ярко, что даже сквозь залитые кровью глаза смотреть на нее было больно.

Его лицо было залито потом и кровью. Он тоже оказался на пределе.

— Мишаня! — прохрипел Валера. — Давай!

Есенин встал рядом, готовый подхватить меня, когда ударит отдача. Святослав завис над полем. Эль уже убрал барьер и подходил к нам.

Я сделал шаг. Ноги подломились. Встал. Еще шаг. Еще.

Правая ступня Владимира. Последняя привязка.

Я поднял Ерх.

И в этот момент земля под ногами задрожала. Я почувствовал приближение своих питомцев.

Я улыбнулся. Кровь на губах, соль на щеках, боль во всем теле.

Но я улыбнулся.

И ударил.

От автора: Дорогие друзья! Есть желание вернуться к выкладке глав каждый день! Почему бы и нет? Не буду обещать, но вы имейте в виду! И да, поставьте лайки, а то совсем грустно без них.

Северный фронт.

12:57.

Земля дрожала.

Сначала я подумал, что это от возобновившейся горячки боя. Все же мы недооценили Нечто, и прежде чем я успел поразить тело Владимира, враг вырвался из хватки Валеры. Меня отбросило, и бой загремел с новой силой. Каждый удар отдавался на берегу, как маленькое землетрясение.

Но приближающаяся дрожь была другой. Более ритмичной и нарастающей. Как будто сам остров ожил и начал пульсировать.

— Миша, — голос Лоры стал тихим. — Они здесь.

Первым появился Посейдон.

Море у северного берега вздулось горбом. Вода поднялась стеной, обнажив камни и морские водоросли, а потом из-под этой стены вынырнуло темное тело. Огромное, гладкое, блестящее от морской соли, похожее на огромную каплю. Посейдон выкатился на мелководье.

Следом показался Аркадий. Его костяной силуэт появился за Посейдоном. Синие огни в глазницах горели ярко, как прожекторы. Морские твари, подчиненные ему, выползали из прибоя сотнями.

Потом я услышал ритмичный топот. С запада из-за леса вылетела туша размером с небольшой сарай, пролетела над нашими головами и врезалась в песок метрах в пятидесяти, подняв столб пыли и камней. Булат выбрался из воронки, встряхнулся и фыркнул.

За ним черной стрелой появилась Любавка.

С запада вдоль побережья темным пятном бежали Угольки. Все сорок, как одно целое, они больше напоминали однородную массу.

Богдан приземлился совсем рядом. Видимо, решил последовать за сестрой, чтобы прикрыть ее.

Кицуня прибежал бесшумно. Лис обогнул Булата, юркнул между ног Богдана и остановился рядом со мной. Его золотые глаза смотрели на меня с нескрываемой тревогой. Снег вокруг него таял, превращаясь в пар.

Последней была Тари. Ее никто не увидел. Просто земля за моей спиной зашевелилась, и из трещин в мерзлом грунте полезли тысячи темных тел. Букашки выбирались на поверхность, выстраиваясь в живой ковер, который расползался от моих ног во все стороны.

Ну и конечно, Болванчик. Две тысячи четыреста металлических деталек вылетели все разом, зависнув в воздухе блестящим облаком, которое тихо звенело на ветру.

Все мои питомцы стояли вокруг меня. На разрушенном, залитом кровью и морской водой берегу северного Сахалина. И каждый из них смотрел в одну точку: на тело Владимира Кузнецова, которое Валера прижимал к земле в сотне метров от нас.

— Лора, — я с трудом разлепил запекшиеся от крови губы. — Что ты видишь?

— Ну… Энергетическую связь, — она стояла передо мной, и ее обычно спокойные глаза горели. — Обычно эти каналы тонкие, как ниточки. Сейчас они пульсируют. Все чувствуют, что ты умираешь, и каналы расширились, пытаясь влить в тебя энергию. Миша, если направить их силу через тебя в Ерх…

— Они возьмут на себя часть отдачи.

— Не часть. Всю на восемь питомцев. Каждый получит удар, но терпимый. А ты ударишь чисто, без последствий для каналов. Ну, почти.

— Почти?

— Каналы и так разрушены на восемьдесят восемь процентов. Хуже не будет. Наверное. Я бы дала процентов сорок, что ты выживешь. Учитывая, что пять минут назад было двадцать, это прогресс.

— Сорок процентов, что выживу. Шестьдесят, что нет. Хуже, чем подбрасывание монетки, — сказал я и выплюнул кровь.

— Зато лучше, чем ставить на «зеро». Сам же знаешь, что не очко обычно губит… Действуй, Кузнецов.

Я посмотрел на своих питомцев.

— Ребята, — сказал я хрипло. — Мне нужна ваша помощь. Последний удар. Один раз. Вместе.

Булат фыркнул и ударил копытом.

— Для этого и пришли.

Болванчик облепил мое тело, сделав своеобразный экзоскелет.

Лора смотрела на показатели и ее глаза расширялись.

— Миша, восемь каналов связи полностью открыты. Энергия уже течет. Тебе нужно просто ударить. Они сделают остальное.

Я взял Ерх в левую руку. Колени дрожали, и если бы не Болванчик, у меня не получилось бы даже шага сделать. Перед глазами все плыло. Но внутри — там, где раньше была только боль и пустота — я почувствовал тепло. Разное, но знакомое.

Связь установлена, а значит надо действовать.

— Валера! — крикнул я, и мой голос был сильнее, чем должен был быть. — Последний!

Валера посмотрел на меня и на питомцев. От него в мою сторону тоже тянулся один из каналов, но он был немного другой: пульсирующий, больше всех остальных. Его глаза расширились, а потом он ухмыльнулся.

— Красиво живете, Кузнецовы! — он всеми шестью руками вжал Нечто в землю. — Давай, Мишаня! Я держу!

Есенин молнией появился рядом и впечатал кулак Нечто в челюсть, чтобы тот не расслаблялся. Святослав сверху ударил серебряным давлением, прижимая сущность к астральному дну.

Правая ступня. Седьмой узел. Последний.

Я сделал шаг. Ноги держали. Еще шаг. Держали. Энергия питомцев несла меня, как река несет лодку.

Два метра. Метр. Контакт.

Ерх вошел в последний узел.

Золотая вспышка.

Энергия восьми существ прошла через меня и ударила в последнюю точку привязки. Узел не лопнул. Он взорвался.

А потом тело Владимира дернулось.

Не так, как дергалась от ударов. По-другому. Будто его ударило током.

Из него начал выходить черный дым. Медленно, потом быстрее. Изо рта, из глаз, из пальцев. Тело осело, и Валера еле успел его подхватить.

— Миша, — сказала Лора, и ее голос был неожиданно тихим. — Оно выходит.

Хотя я и сам понимал, что происходит.

Нечто выбиралось наружу, как джин из бутылки. Он поднялся над телом Владимира и завертелся на месте, словно примеряясь.

Нечто рванул к Есенину. Магия Порядка отшвырнула его, как мячик от стенки. Кинулся к Элю. Темная энергия гуся ударила в ответ, и сгусток отлетел с визгом.

Потом он посмотрел на меня.

— Ты умный мальчик, — сказал Нечто. — Слишком умный для своего уровня. Но недостаточно умный для моего.

Он коснулся меня.

— Хех… Вот ты и попался… — услышал я последние слова Валеры и провалился в астральное тело.

То, что произошло дальше, я видел со стороны, как всевидящее око, зависшее над огромным пляжем.

Нечто вошел в Хранилище. Теперь это было огромное существо, похожее на огромного слизня со множеством мелких щупалец. Широкая пасть, способная раскрываться от макушки до самого низа, и куча глаз, расположенных по всему телу. Были и две длинных руки, которые могли сгибаться под разными углами, заканчивались они двумя острыми клешнями.

Я чувствовал его радость от того, что он появился во Внутреннем Хранилище.

— Вот и все, Кузнецов! — прошипел он, но тут же замер.

Потому что там было не пусто.

Внутреннее Хранилище.

Булат стоял в центре. Огромный, черный конь, от копыт которого расползались тени. Рядом стояла Любавка, маленькая девочка в цветастом платье, но на этот раз она не прятала свои две пары глаз, а пристально смотрела на врага. Болванчик, сформировавшийся в маленького мальчика, стоял по другую сторону от Булата. Сорок Угольков выстроились стеной за их спиной. Тари вышла вперед, связывая свои каштановые волосы в тугой хвост, и провела ладонями по телу, создавая на себе костяную броню.

Кицуня стоял у ее ног и… Собственно, он выглядел так же, как и в обычной жизни, только его шерсть светилась куда ярче. Аркадий выполз на берег — он огромной горой возвышался над всеми.

— Воу-воу-воу! Кто это у нас такой уродливый! — раздался веселый голос Валеры.

Он вышел вперед в своей полной форме, которую я раньше не видел. Огромный, выше Булата, с шестью глазами и шестью руками. На нем красовались золотые доспехи.

Рядом, из земли возник Посейдон.

Последней появилась Лора. Сотни тысяч тонких голубых нитей сплелись в человеческую фигуру.

— Это частная собственность, — сказала она. — Посторонним вход запрещен.

Я видел, что Нечто был в небольшом недоумении.

Древняя сущность, которая тысячи лет захватывала тела и не встречала сопротивления, оказалась перед стеной из питомцев и непонятной голубоволосой девушкой. Существо заревело, выпуская мощную волну Хаоса, которая начала сносить пальмы с моего острова.

Вперед вышел Валера и с размаху рубанул мечом, от которого пошла энергетическая волна. Обе силы встретились и произошел сильный хлопок.

— Болваны… Это ничего не изменит! — рявкнул Нечто. Его тысячи голосов раздались отовсюду.

— Правда? — ухмыльнулась Лора и щелкнула пальцами. — Дорогой мой, ты попал туда, куда не следовало.

В мгновение рядом с питомцами появился огромный куб, внутри которого плавали сотни тысяч огромных угрей.

— Ты же не против, дорогая? — спросила Лора, посмотрев на Тари.

— Нет, что ты, пожалуйста… — кивнула та.

Еще щелчок пальцами, и куб исчез, а огромные существа сплошным потоком понеслись к Нечто, вгрызаясь в его огромное тело и залезая внутрь.

Существо заорало.

— Глупцы… — черная вспышка, и вместо Нечто на берегу перед питомцами стоял человекоподобный воин в шипастом шлеме и в доспехах, от которых исходила серая дымка. Каждый его шаг оставлял за собой темные пятна на песке. Вооружен он был двумя мечами.

— Кажется, вы не поняли… Это не сражение, — произнес он. — Это захват.

Лора и Тари встали по обе стороны от Валеры, на их лицах была легкая усмешка.

— Дурак, — произнесла Лора. — Он так и не понял…

— Действительно, — хмыкнула Траи. — Божества всегда такие уверенные? — и посмотрела на Валеру.

— А я-то что? — пожал тот плечами. — У меня другая специализация! — он направил клинок острием в сторону противника. — Он что, намекает, что сильнее меня? Ох, зря…

— Надо атаковать всем вместе, — произнес Булат. — Нет права на ошибку.

Как бы я ни хотел поучаствовать в этой битве, но мое астральное тело было повреждено, и куда сильнее чем физическое, так что приходилось только наблюдать.

Нечто сорвался с места и прыгнул на Валеру. Два меча описали дуги, нацеленные ему в горло и грудь.

Быстро. Очень быстро для существа такого размера.

Валера поднял клинок и принял оба удара на него. Звон металла прокатился по берегу. Земля под ним треснула, корона ярко вспыхнула. Он устоял, но сделал шаг назад.

— Хороший удар, — произнес Валера и усмехнулся. — Сколько тренировался?

— Тысячелетия, — прошипел Нечто. — А ты?

— Три тысячи лет. Но я ленился.

Нечто ударил второй раз. На этот раз пятью щупальцами, которые вырвались из-под доспехов. Валера ушел в сторону, срубил три из пяти, но два прошли сквозь него и ударили в Тари.

Она отлетела назад, прокатилась по песку и поднялась. Костяная броня на плече треснула. Тари провела рукой по трещине, броня срослась.

— Неплохо, — сказала она.

— Ты хвалишь врага, — произнес Булат.

— Нет. Я констатирую.

Нечто развернулся к ней.

И тут в него врезался Аркадий.

Здесь, в Хранилище, он был не таким огромным, как снаружи. Но и имеющихся размеров хватило с избытком.

— Хорошее начало, — сказала Лора.

Кицуня кинулся сбоку, создавая на кончике языка энергетический шар.

Нечто снова изменился. Сжался в точку и выстрелил во все стороны горизонтальной черной волной, которая сносила все на своем пути. Булата откатило на двадцать метров. Аркадия откинуло в море. Угольки упали разом, как костяшки домино. Кицуня пролетел над пальмами и приземлился на лапы.

Только Валера устоял. Он воткнул клинок в землю и держался за рукоять. Корона пылала ярко, словно солнце.

— Жестко, — выдохнул он. — Так даже веселее!

Нечто собрался обратно в воина. Теперь он был крупнее. Щупальца превратились в дополнительные руки, каждая из которых держала меч.

— Закончим это!

— Слушай, — сказала Лора и материализовалась перед ним, — у меня к тебе один вопрос.

Нечто остановился. Такого он не ожидал.

— Что?

— Ты когда-нибудь дрался с тем, кто не боится смерти? — спросила она. — Не потому что бесстрашный. А потому что физически не может умереть.

Воин повернул голову. Пустые щели шлема смотрели на нее.

— Ты не живая.

— Именно, — согласилась Лора. — Но не только это… Я тут царь и бог…

'Доступ: права администратора. Управление критическими ресурсами временно переходят под управление Л. О. Р. А.

Цель: Ликвидация инородного объекта в организме.'

Она щелкнула пальцами.

Голубые нити, из которых она была соткана, разлетелись в разные стороны. Их стало больше. Намного больше. Они пронизали воздух, землю, воду. Потянулись к каждому питомцу. К Булату, который встал и встряхнулся. К Тари, которая собирала жуков обратно в броню. К Уголькам. К Аркадию.

— Это Внутреннее Хранилище, — произнесла Лора. — Здесь я не просто программа, а его архитектура. Каждый камень, каждая пальма, каждая песчинка — мой код. Все что ты видишь — только картинка. Визуализация энергии. Этих тел не существует. Они отражают только свое внутреннее состояние, и то, как они себя видят.

Нечто шагнул к ней.

— И что ты можешь сделать со своим кодом?

— Все, что захочу.

Берег под ногами Нечто провалился.

Кусок земли просто моментально испарился. Через секунду снизу ударил столб синего огня. Потом еще один. Нечто попытался оттолкнуться от воздуха.

— Это не сработает… — глаза Лоры превратились в два горячих голубых фонаря.

Мощный поток выкинул Нечто из ямы. И тут его уже ждал Булат.

Конь ударил копытами. Темные полосы от его тела вгрызлись в воина. Нечто снова взорвался черной волной, но на этот раз Булат не отлетел. Он завис в воздухе, от него тоже шли волны.

Тени против Хаоса. Две силы давили друг на друга.

— Удивительная сила, — сказал Булат.

Конь прыгнул вперед, не чувствуя сопротивления. Удар был такой силы, что берег в Хранилище качнулся как палуба корабля.

Нечто отбросило к самой кромке воды.

Он поднялся. Медленнее, чем раньше. Доспехи трескались и осыпались. Щупальца подтягивались с трудом. Нечто выглядел хуже, чем в начале.

Но все еще стоял.

— Вы не можете меня убить, — произнес Нечто. Голос стал тише, но интонация осталась такой же уверенной. — Я существую за пределами того, что вы понимаете. Вы можете бить меня вечно. Я не умру.

— Нам и не надо убивать тебя, — ответила Лора. — Нам надо выбросить.

Нечто замолчал.

— Кажется, до тебя долго доходит, — Тари приземлилась в метре от него и пнула его ногой, словно футбольный мяч.

Нечто пытался заблокировать удар, но не сработало. Его подкинуло на пару десятков метров вверх.

— Дорогая, не поможешь? — мило улыбнулась Тари.

Лора снова щелкнула пальцами, и Хранилище сдвинулось.

Само пространство начало сжиматься к центру. Берег, пальмы, песок, вода — все потянулось к одной точке. Стены Хранилища, невидимые снаружи, начали давить на воина.

Мгновение, и давление прекратилось. Нечто упал на песок, не понимая, как такое возможно? Раньше он не сталкивался с таким сопротивлением.

— Дядь, тебе больно? — над ним склонилась девочка и пристально посмотрела в темные дырки шлема.

— Дура…

Нечто опять изменился, превратившись в тысячи мелких черных нитей. Он опутал девочку, помещая ее в кокон.

— Дядь, что ты делаешь?

Как такое произошло? Девочка стояла у него за спиной, как ни в чем не бывало.

— Болван, — сзади подошла Лора. — Ты еще не понял?

Нечто завыл и пыталось растечься дымом.

Лора не позволила.

— Ты можешь быть дымом снаружи, — сказала она спокойно. — Здесь ты только то, что я тебе разрешаю. А я не разрешаю.

Пространство сжималось.

Валера вошел в центр, поднял клинок и всадил его в божество. В то место, где у Нечто должна была быть связь с телом Михаила. Корона вспыхнула последний раз, и клинок прошел насквозь.

Нечто заорал.

Хранилище дернулось один раз.

И выплюнуло чужака вон.

Сгусток метался над песком — бесформенный, яростный. Он пульсировал, растягивался, пытался вернуться в тело, но Валера накрыл Владимира собой, а корона на его голове полыхнула так, что от жара у меня обгорели брови.

— Держите его! — крикнул Святослав сверху. — Не дайте ему найти тело!

Эль развернул барьер. Святослав ударил из астрала. Кицуня, даже ослабленный, зарычал и выпустил последнюю искру огня. Угольки сомкнули кольцо.

Нечто заметался. Черный сгусток бился о барьеры, как муха о стекло. С каждой секундой он терял плотность. Без тела божество Хаоса рассеивалось. Конечно, полностью исчезнуть он не мог, но и время его пребывания в этом мире тоже было ограничено. Ему нужен был носитель, и прямо сейчас.

Нечто рухнул на землю.

Черное пятно на мокром песке. Растекающееся и тускнеющее. Оно сжималось, пульсировало все слабее. Замерло.

— Готово? — спросил Есенин, тяжело дыша. — Он сдох?

Святослав опустился ниже. Серебряные крылья светились тускло, он тоже был измотан.

— Нет, — сказал голубь. — Он не может умереть так просто.

— Ты уверен? — Есенин подошел ближе к пятну.

— Не подходи! — крикнул Святослав.

Но Нечто уже не был на поверхности. Черная жидкость просочилась в песок, ушла в грунт, нашла трещину в камне. Глубже, глубже, в тоннели Тари, в подземные ходы, которые букашки прогрызли по всему острову.

— Миша! — Лора побледнела. — Я потеряла его сигнал! Он ушел под землю!

— Куда⁈

— На юг. По тоннелям. Он движется к столице!

Я попытался встать, но сделал только хуже. Тело больше не слушалось. Девяносто пять процентов разрушения каналов. Каждый нерв горел.

— Я не могу… — прохрипел я. — Лора, предупреди Надю. Нечто идет к городу. Он ищет тело!

Лора уже передавала сигнал.

Васька стоял рядом с телом Владимира.

Маленький рыжий кот с желтыми глазами. Конечно, он не участвовал в бою. Не бежал на зов. Не вливал энергию. Он просто ждал. Тихо и терпеливо, как ждал все эти годы.

Валера наконец отошел от тела. Шесть рук повисли, корона едва тлела. Он был на пределе, но улыбался. Этот последний удар добил его, распределение урона дало о себе знать.

— Свободен, — сказал Валера, опустившись на колено, и кивнул на Владимира. — Пустой. Еще минут десять, без души тело начнет умирать.

Васька посмотрел по сторонам и остановился на Михаиле.

— Наконец, я могу вернуться, — сказал Васька.

Кот запрыгнул на грудь Владимира. Лег. Свернулся клубком, как делал тысячу раз на диване в Кремле. Прикрыл глаза и замурчал.

Едва заметно появилось золотое свечение. Оно окутало кота, просочилось в тело Владимира, рыжая шерсть начала растворяться — медленно, словно снег на ладони. Контуры Васьки размывались, становились прозрачными. Свечение впитывалось в грудь Владимира, с каждой секундой его лицо менялось. Морщины разглаживались. Серая кожа наливалась цветом. Губы розовели.

Через минуту на груди Владимира не осталось ничего.

Любавка лежала на земле в десяти шагах, обессиленная после седьмого удара. Но она все видела. Ее глаза были широко раскрыты.

Владимир Кузнецов открыл глаза.

Они были карие.

Мужчина моргнул, как человек, который просыпается после долгого и тяжелого сна. Повернул голову. Увидел небо, скалы, разрушенный берег.

— Любавка, — прошептал он. — Доченька…

Голос был хриплый и слабый. Но это был голос отца, увидевшего своего ребенка после стольких лет забвения.

— Папа, — тихо произнесла она.

Богдан подошел к сестре, присел на землю и, аккуратно приподнял ее голову, положил себе на колени. Он тоже смотрел на отца, его обычно невозмутимое лицо подергивалось.

Владимир попытался поднять руку. Не получилось. Тело было слишком слабым после освобождения. Но он улыбнулся.

— Сынок…

Пока происходило воссоединение семьи, в нескольких метрах лежало умирающее тело царя Сахалина.

— Саша, — прохрипел я. — Саня… думаю, пора план «Б».

— Когда, если не сейчас? — кивнул он, достал склянку и влил мне в рот.

Мутная жидкость обожгла горло, и на секунду я подумал, что вариант «превратит в лягушку» был не таким уж плохим.

— Почему они все такие дрянные? — закашлялся я. — В следующий раз, пожалуйста, сделай вишневый…

А потом меня накрыло.

Лазарет.

13:28.

Буслаев стоял у входа в здание бывшей городской больницы и курил.

Он не курил уже лет пять, но сегодня было такое утро, после которого некурящие люди начинают курить, а курящие задумываются о более крепких средствах. С рассвета мимо него несли раненых. Сначала по одному, потом парами, потом носилки шли непрерывным потоком. Ожоги, переломы, магические повреждения. Война пахла кровью, паленой тканью и антисептиком.

Буслаев помогал, чем мог. После того, как они с Толстым закончили создавать доспехи, он со всеми направился к побережью — встречать войска Российской Империи. Когда началось сражение и появились первые раненые, оказалось, что Буслаев не так уж и нужен в центре военного сражения, и ему поручили перевезти раненых до лазарета и остаться для дальнейшей помощи.

Он таскал носилки, подавал инструменты Розе, накладывал рунные повязки, которые сам же и изготовил прямо на месте. Толку от него в прямом бою было мало: он специалист по артефактам, а не по убийствам. Но в лазарете он оказался полезен.

Сейчас был короткий перерыв. Новых раненых не привозили уже десять минут. Буслаев стоял на крыльце, курил сворованную у санитара сигарету и смотрел на серое зимнее небо.

Под ногами дрогнула земля.

Буслаев опустил взгляд. По асфальту у его ступней побежала тонкая трещина. Из нее вылезло что-то черное и маслянистое, похожее на нефть, только живое. Капля размером с монету, которая пульсировала и тянулась к его ботинку.

Он не успел отступить.

Черная капля коснулась подошвы и мгновенно впиталась. Через обувь, через носок и через кожу. Буслаев почувствовал холод в ступне, потом в голени, потом в колене. Холод поднимался по телу с невероятной скоростью, заполняя мышцы, сосуды, каналы. Его каналы, построенные по законам другого мира, приняли чужую энергию без сопротивления.

Сигарета выпала из пальцев.

Буслаев открыл рот, чтобы закричать, но крик застрял в горле. Глаза закатились, потом вернулись на место. Только теперь радужки были не серо-голубые, а полностью черные.

Нечто осмотрелся.

— Считаю наш договор исполненным.

Новое тело было слабее Владимира. Значительно слабее. Но оно было функциональным. Руки, ноги, голова, каналы. Странные каналы, непривычные. Они шли не по тем путям, по которым текла магия в этом мире. Но энергия по ним проходила, и этого достаточно.

Нечто повернул голову к двери лазарета. Он чувствовал что-то знакомое. Внутри, за двумя стенами и тремя дверями, лежал раненый. Петр Петрович Романов. Сын Петра Первого. Тот самый, ради которого старик начал эту войну.

Губы расплылись в хищной улыбке.

Убить щенка Романова. Прямо здесь, в лазарете, пока его охраняют две знахарки и санитар с перевязанной рукой.

Маленькая месть. Крохотная, по меркам божества Хаоса. Но достаточная, чтобы сломать Петра Первого. Достаточная, чтобы показать Кузнецову, что не все на свете можно контролировать.

Нечто толкнул дверь и вошел в лазарет.

Западный берег.

12:55.

На мостике «Полтавы» Петр Первый смотрел на море.

Бой заканчивался. Так, как он и планировал. Быстрый, кровопролитной и с результатом, который сейчас не устраивал никого из тех, кого это касалось.

Адъютант стоял сзади и молчал. Умный стал. Научился понимать начальство.

— Сколько? — спросил Петр, не оборачиваясь.

— Осталось пять процентов состава. Ориентировочно.

— Нечто?

— Нет данных.

Петр помолчал.

— Значит, Кузнецов справился.

Адъютант промолчал, что само по себе было ответом.

Царь повернулся. Лицо его ничего не выражало. И это было страшнее любых эмоций.

— Передай гвардии, что я иду на берег.

— Ваше Величество, но это…

— Что? — Петр опустил глаза на своего помощника. — Повтори, что ты сказал?

Он еще раз посмотрел в сторону острова.

Где-то там лежал его сын. Тяжелораненый. Под охраной Кузнецова.

— Есть, ваше величество.

Петр убрал руки за спину.

— Тогда готовь лодку.

Лазарет.

13:30.

Длинный коридор с люминесцентными лампами. Запах хлорки и крови. Линолеум под ногами скрипел. Где-то стонал раненый. В конце коридора, за последней дверью, вторая палата.

Первый санитар увидел Буслаева и махнул рукой.

— Буслаев, ты где пропадаешь? Там новых привезли, помоги с…

Нечто ударил его рукой в грудь. Тело Буслаева, подпитанное энергией Хаоса, двигалось быстрее и было сильнее обычного. Санитар пролетел три метра и врезался в стену. Сполз на пол и затих.

Нечто пошел дальше.

Дверь в палату. За ней Роза склонилась над Петром Петровичем. Люся стояла у окна, смешивая очередное зелье. Ни одна из них не была бойцом. Обе знахарки. Сильные, опытные, но знахарки.

Нечто ударил ногой в дверь. Петли вырвало из стены. Дверь влетела в палату и врезалась в стену, разбив шкаф с медикаментами. Стекло и склянки посыпались на пол.

Роза обернулась. Увидела черные глаза Буслаева и мгновенно все поняла. Она встала между кроватью Петра и входом, раскинув руки. Из ее ладоней хлынул золотой свет. Купол, который накрыл койку раненого.

— Люся, уводи его! — крикнула Роза.

— Куда⁈ — Люся уже хватала Романова за плечи, пытаясь стащить с кровати.

Проблема была в том, что выход был только один, и он сейчас загорожен врагом.

Нечто шагнул вперед. Правая рука Буслаева покрылась черной коркой энергии. Один удар по куполу Розы. Золотой свет пошел трещинами.

Роза сцепила зубы. Она держала барьер, вкладывая все, что имела. Пот выступил на лбу. Руки затряслись. Она знала, что долго не продержится, но каждая секунда давала Люсе время.

Та успела переложить Петра на каталку.

— Ты… Я тебя помню… — прищурился Нечто. — Захар рассказывал про тебя! Ты предала Кузнецова! Если отступишь, останешься в живых.

— Я и так останусь в живых, болван, — сквозь зубы процедила женщина.

— Посредственность…

Второй удар. Купол рассыпался золотыми осколками. Роза отлетела к стене, ударившись головой.

Второй взмах, и Люся так же врезалась в стену и обмякла.

Нечто подошел к кровати. Петр лежал без сознания. Бледный, с перевязанной раной в боку. Беспомощный, как новорожденный младенец.

— Передай привет отцу, — прошипел Нечто голосом Буслаева и занес руку для удара.

Стена лазарета взорвалась. Кирпичи, штукатурка, арматура влетели в палату. Нечто отбросило назад ударной волной.

В проломе стоял Петр Первый в простом мундире, забрызганном кровью. Волосы растрепаны. Глаза горели таким огнем, какого Нечто не видел даже будучи в теле Владимира.

— Отойди от моего сына, — произнес Петр ровным голосом.

Нечто выпрямился. Черные глаза Буслаева уставились на царя.

— Романов, — он усмехнулся. — Пришел умереть рядом с отпрыском? Как трогательно.

Петр не ответил. Он шагнул вперед.

Нечто ударил. Волна черной энергии, сконцентрированная в кулаке Буслаева, понеслась к Петру. Мощная, но не такая, как в теле Владимира. Тело артефактора было слабее, а каналы чужого мира проводили энергию Хаоса с потерями.

Петр поднял ладонь. Волна хаоса ударилась в его руку и рассыпалась.

— Ты украл тело слабака, — Петр сделал еще шаг. — Слабака, который даже драться толком не умеет. И думаешь, это тебя спасет?

Нечто ударил снова. Два раза. Три. Черная энергия металась по палате, круша стены, разбивая оборудование. Петр шел сквозь эти удары, как сквозь дождь. Его мундир дымился. На лице появились порезы от осколков. Но он не останавливался.

— Я дал тебе сильнейшее тело, — Петр был уже в двух шагах. — Ты получил неограниченную силу, но даже так ты смог все просрать. Почему ты вообще стал богом? Как такое ничтожество смогло так долго жить?

— Как ты…

— Да, это все мой план. Я знал, что ты подчинил президента США, знал, что ты не упустишь шанса захватить тело Владимира, потому что именно для этого я его и оставил. И раз тебя выкинули из его тела, то Кузнецов нашел семь точек. Их было довольно просто поставить. Вот только ты оказался таким болваном, что даже не заметил такой простой ловушки.

Он схватил Буслаева за горло.

Тело артефактора дернулось. Нечто хлестнул черной энергией по рукам Петра, пытаясь прожечь кожу. От перчаток пошел дым. Запахло паленым.

— Я знал, что Кузнецов тебя изгонит, — говорил Петр. — Все это изначально было моим планом! Думаю, теперь это уже не секрет. Я разом уничтожил и тебя, и врагов, которые угрожают моей стране! Думаешь, почему битва происходит на Сахалине? Да потому что отсюда легче эвакуировать людей! Это тоже было в моем плане! От изгнания моего сына из Империи, до этой битвы! От войны с Европой, до разрушения США.

— Ты рисковал жизнью своего сына! — рассмеялся Нечто. — Ты такой же, как и я!

— Рисковал? — приподнял бровь Романов. — Никакого риска не было. Мой сын всегда выживал.

— Ты теперь смертен!

— Ага, — кивнул царь. — Мне же нужен был повод, чтобы собрать всех наемников. Теперь страна будет процветать! И управлять ей будет мой сын!

Петр не отпускал Нечто.

Его вторая рука легла на лоб Буслаева. И тогда произошло то, чего Нечто не ожидал. Петр Первый начал вливать в тело Буслаева свою энергию. Огромный, невероятный поток, который заполнял чужие каналы, расширял их и переполнял. Каналы другого мира не были рассчитаны на такое количество энергии. Они начали трещать, перегреваться и ломаться.

— Думаешь, что победил? — Буслаев расставил руки и комнату наполнил серый дым. — Яд убьет его… Убьет твоего драгоценного сына!

Зрачки Романова расширились. Одним резким движением, на инстинктах, он со всей силы отшвырнул Буслаева в дыру в стене.

Но было уже поздно. Серый дым просочился в тело младшего Романова через нос, рот и уши. Его кожа быстро начала сереть, а тело задергалось.

Петр повернулся к кровати сына. Тот по-прежнему лежал без сознания. Рана в боку пульсировала черным: яд открыл рану и теперь кровь не останавливалась.

Люся сидела у стены, приходя в себя. Роза медленно встала, подошла к кровати и положила руки на лоб больного.

— Сколько? — спросил Петр.

Роза вздрогнула, посмотрела на царя, потом на его сына.

— Час. Может, два. Яд добирается до сердца. Я не могу выявить его структуру. Энергия отвергает любое вмешательство.

Петр кивнул. Он знал что этот момент настанет. Знал, с той самой секунды, когда ему помогли сбежать из заключения.

Он снял перчатки. Сел на стул рядом с кроватью. Положил обе ладони на грудь сына.

Люся, пришедшая в себя, увидела, что он делает, и ринулась вперед.

— Нет! Остановись!

— Тихо, — спокойно ответил Петр. — Яд не должен добраться до сердца. Я знаю одно заклинание…

Он закрыл глаза и начал бормотать.

Роза и Люся переглянулись, услышав первые строки заклинания и подошли ближе.

— Это заклинание замены жизненной энергии…

— Я знаю, — Петр не повернул головы. Его ладони светились тусклым, белым светом, который медленно впитывался в рану. — Люся, Роза, выйдите.

— Но…

— Я сказал — вон!

Они вышли. Роза обернулась в дверном проеме и увидела, как спина Петра Первого медленно сутулится, как волосы седеют на глазах, как руки начинают дрожать.

Дверь закрылась.

Петр тянул яд из тела сына.

Это было похоже на то, как вытягивают занозу. Только заноза была размером с руку и сидела в каждой клетке. Яд, созданный Хаосом, питался жизненной энергией. И поэтому извлечение означало смерть для извлекающего.

Каждая секунда забирала у него год жизни. Или десять. Или больше. Он не считал. Считать было незачем.

Рана на боку сына начала затягиваться. Черные прожилки, расползающиеся от нее по коже, как паутина, отступали. На лицо возвращался цвет. Дыхание выравнивалось.

Петр Петрович Романов открыл глаза.

Первое, что он увидел, было лицо отца. Бледное и постаревшее. Волосы, которые час назад были темными, стали полностью белыми. Глаза, всегда холодные и расчетливые, смотрели на него с выражением, которого Петр видел только в далеком детстве.

— Отец? — его голос хрипел. — Что ты…

— Тише, — Петр убрал руки от раны. Они дрожали так сильно, что он спрятал их под стол. — Как себя чувствуешь?

— Рана… не болит, — Петр приподнялся на локтях и посмотрел на бок. Повязка пропиталась кровью, но под ней кожа была чистой. Ни следа от удара. — Как ты…

— Неплохо, да? — Петр улыбнулся уголком рта. — Я отец. Это моя работа.

Он достал из нагрудного кармана конверт. Плотный, запечатанный сургучом с гербом Романовых. Дрожащими руками положил его на тумбочку рядом с кроватью.

— Здесь все, что тебе нужно. Прочитай, как будет возможность, — он тяжело закашлялся. — Скажи маме, что я ее очень люблю… Вы были для меня всем, — и опять он забился в кашле. — И одна просьба, сын.

— Какая?

— Кузнецов. Он единственный, кто не предаст тебя. Это достойный союзник и друг… Забавно… Сперва Владимир, потом его потомок… Дружить с Кузнецовыми — уже привычка.

Петр смотрел на отца и не узнавал его. Это был не тот человек, который ранил его в Кремле. Не тот, который бросил семью ради власти. Не тот, который управлял Империей железной рукой, не заботясь о цене.

Это был старик. Уставший, белый, как первый снег, с потухшими глазами и дрожащими руками.

— Отец, что ты сделал? — в его голосе впервые за много лет не было злости.

— Починил то, что сломалось, — ответил Петр. Его голос стал тише. — Империя грязная, сынок. Я ее вычистил. Организация уничтожена. Наемники мертвы. Европа зависит от Империи. США уже не представляет угрозы. Флот будет твоим. Гвардия присягнет тебе к утру. Конверт… все в конверте.

Он откинулся на спинку стула. Его глаза закрывались.

— Не повторяй моих ошибок, Петя. Я слишком часто выбирал Империю вместо семьи. Не делай так.

— Отец, — Петр схватил его за руку. — Папа!

— Я немного отдохну… Не возражаешь?

Рука Петра Первого выскользнула и повисла.

Он умер тихо. Просто закрыл глаза и перестал дышать. Сидя на стуле, в разрушенной палате лазарета, на острове, который стал местом его смерти.

Конверт лежал на тумбочке. Белый, с сургучной печатью. Наследство и инструкция.

Петр сидел на кровати и держал руку мертвого отца. За стеной слышались голоса, шаги, далекие взрывы. Война еще не закончилась.

Но для Петра Первого она закончилась прямо здесь.

Северный фронт.

13:59.

Зелье работало.

Я лежал на мокрых камнях, внутри меня происходило что-то невозможное. «План Б» Есенина-старшего не лечил каналы. Он уничтожал то, что осталось от старых, выжигал поврежденные стенки, расчищал пути. А потом начинал строить новые.

Лора сидела рядом и комментировала процесс с выражением лица ученого, наблюдающего за ядерным взрывом из окна своей лаборатории.

— Разрушение старых каналов: сто процентов, — сказала она. — Все старые каналы уничтожены полностью. Но новые… Миша, новые каналы растут. Я их вижу. Они тоньше старых, но значительно прочнее. Как будто кто-то заменяет медную проводку на оптоволокно. Регенерация идет со скоростью два процента в минуту.

— Больно, — это все, что я мог сказать. Потому что было больно. Не так, как при ударах по узлам. Иначе. Как будто внутри меня кто-то прокладывал новые дороги, и для этого сначала выкорчевывал старые деревья.

— Терпи, — Лора погладила меня по голове. — Через полчаса будет легче. Через час ты сможешь встать. Через два начнешь колдовать. Может быть.

— Может быть?

— Я не знаю, что это за зелье и откуда его взял отец Есенина. Единственное что я знаю: через час ты можешь превратиться в лягушку.

— Есенин… — я повернул голову. Саша стоял рядом и смотрел на меня с выражением человека, который поставил все на одну карту и ждет результата.

— Что? — он присел на корточки.

— Твой отец… гений.

— Или безумец, — Есенин вздохнул. — Обычно это одно и то же. Хотя… У нас в семье это наследственное.

Валера подошел и сел рядом. Впервые он выглядел уставшим. По-настоящему уставшим. На груди дымились три глубокие борозды от когтей Нечто.

— Мишаня, — он посмотрел на меня. — Тот мужик, Владимир. Он проснулся.

— Знаю, — я закрыл глаза. — Васька в нем.

— Так кот и есть Владимир? — Валера присвистнул. — Вот это поворот. Я думал, он просто толстый и ленивый кот.

— Все так думали.

— Ну а что, хороший маскировочный прием, — одобрительно кивнул Валера. — Будь я богом, тоже бы в кота превратился. Лежишь, ешь, спишь. И никто не лезет с проблемами.

— Кстати, а почему ты не стал богом? — спросила Лора.

— Моя раса достаточно сильна, чтобы самостоятельно получить божественную силу, без всяких там…

— Тогда почему ты не стал богом? — настаивала Лора. — Хоть сейчас.

— Так мое тело успели разрушить до того, как я успел стать сильнее. Теперь мне надо вернуться к прежней силе, а там уже…

Святослав опустился ему на плечо. Маленький серый голубь был таким же измотанным, как все, но в его глазах стояло нечто новое. Не усталость. Покой.

— Отец вернулся, — тихо сказал он.

Да, отец вернулся. Владимир Кузнецов лежал на песке, Любавка прижималась к нему, а Богдан стоял рядом и впервые в жизни не знал, что сказать.

Эль подошел последним. Гусь еле переставлял лапы. Левое крыло волочилось по земле.

— Нечто сбежал, — сказал он. — Ушел под землю. Попытался убить Романова.

— Что⁈ — я рывком попытался сесть, но тело отказалось. — Романов жив?

— Жив, — кивнул Эль. — Надя передала: Петр Первый успел вмешаться.

— А Петр Первый?

Эль помолчал.

— Умер.

Повисла тяжелая тишина.

— Надо же, — прохрипел я. — Старый ублюдок оказался человеком.

— Люди сложнее, чем кажутся, — заметил Эль. — Даже тираны.

— А Нечто? Куда он делся?

— Сбежал. Куда, я не знаю.

Значит, Нечто где-то на острове. Или уже не на острове. В теле Буслаева он может получить новые возможности. Оставалось понять, насколько он станет сильнее. Или слабее…

Но сейчас это было неважно. Война закончилась. Организация уничтожена. Флот Петра Первого остался без командира. Владимир свободен. Мои питомцы живы. Я жив.

Новые каналы росли внутри меня, и с каждой минутой боль отступала, уступая место чему-то новому. Чему-то сильному.

— Лора, — позвал я.

— Да, Миша?

— Сколько процентов?

— Регенерация на восемнадцати процентах. Каналы формируются быстро. Очень быстро. Миша, я не знаю, что в этом зелье, но оно работает лучше всего, что я когда-либо видела. Новые каналы в три раза прочнее старых. Пропускная способность выросла на сорок процентов. Если так пойдет дальше…

— Я стану сильнее?

— Ты станешь охренеть каким сильным, — она посмотрела мне в глаза. — Я получу новые возможности!

Я лежал на камнях северного побережья и смотрел в серое зимнее небо. Снежинки падали на лицо. Рядом тяжело дышал Булат. Аркадий скрипел костями. Кицуня свернулся рядом в клубок. Болванчик тихо звенел разбросанными деталями. Угольки лежали на песке и смотрели в небо. Посейдон медленно погружался обратно в море, восстанавливая массу. Тари уводила выживших термитов под землю.

А в десяти метрах от меня лежал Владимир Кузнецов, и его дети были рядом с ним.

— Есенин, — позвал я.

— Что?

— Насчет превращения в лягушку.

— Ну?

— Кажется, пронесло.

Есенин усмехнулся. Потом посмотрел на небо, на море, на поле боя, заваленное обломками.

— Знаешь, Миша, мой отец всегда говорил: хороший алхимик отличается от плохого тем, что у хорошего взрываются только нужные склянки. Кажется, сегодня взорвались все нужные.

— А ненужные?

— А ненужных у нас и не было.

Я закрыл глаза. Зелье продолжало работать. Новые каналы росли, как корни дерева после дождя. Больно, да. Но это была правильная боль. Боль роста, а не разрушения.

Война закончилась. Нечто сбежал. Петр Первый мертв. Владимир свободен. Романов-младший жив.

И впервые за этот бесконечный день мне не было больно дышать. И это только обед!

От автора: Ну и на сладенькое… Еще картинки в ТГ канале.

Я лежал на выгоревшем песке пляжа и смотрел в небо. Серое, низкое, пахнущее солью и гарью. Тело болело так, будто через него пропустили весь электрический ток Сахалина. Лора мелькала перед глазами красными индикаторами, но я уже не разбирал цифры. Знал одно: семь ударов состоялись, и я каким-то чудом еще дышу.

Рядом стоял Владимир Кузнецов. Высокий, широкоплечий мужчина с темными волосами до плеч и спокойным лицом, на котором застыло выражение, которое я бы описал как «наконец-то выспался». Энергия вокруг него мерцала теплым золотым светом, от которого песок под ногами слегка плавился.

Так вот какой он, этот самый Владимир Кузнецов.

Валера стоял в пяти метрах, опустив все шесть рук. Корона над его головой догорала тусклым сиреневым огнем. Есенин сидел на камне и с усталым видом кидал камни в воду. Эль невозмутимо чистил перья, словно ничего не произошло.

Святослав стоял бок о бок с Сашей и нескрываемым любопытством наблюдал за ним. Рядом Любавка во все глаза глядела на давно пропавшего отца. Богдан, сложив крылья за спиной, молча смотрел на Владимира.

Валера хотел было бежать преследовать Нечто-Буслаева, но Лора успела его остановить. Не хватало нам еще одного боя. Не сейчас. Не в таком состоянии.

— Миша, — голос Лоры был непривычно тихим. — Каналы разрушены. Ранг упал до Архимага. На восстановление потребуется время. Много времени.

— Сколько?

— Месяцы. Может, полгода. Я не шучу. Хоть у тебя сейчас и появляются новые каналы, благодаря этому странному зелью от Саши, но адаптация и работа с ними будет долгой. Надо начинать все сначала.

Я кивнул. Ладно. Это потом.

Владимир повернулся ко мне. Его глаза были такими же, как у Васьки, только вместо кошачьей наглости в них стояла спокойная, почти пугающая мудрость.

— Спасибо, — сказал он негромко. — Семь ударов мало кто бы выдержал.

— Я тоже не уверен, что выдержал, — я попробовал сесть и тут же пожалел об этом. Все тело отозвалось такой болью, что перед глазами поплыли черные мушки. — Лора, скажи честно, я живой?

— Технически, да. Практически ты напоминаешь тряпку после отжима.

— Вдохновляющий диагноз.

Владимир присел на песок. Золотистое свечение вокруг него стало мягче, и боль в моем теле чуть отступила.

— Мне нужно кое-что объяснить, — сказал он. — Пока есть время. Я не могу долго находиться в вашем мире.

— Ты не можешь остаться? — спросил я, хотя уже догадывался, каким будет ответ.

— Нет. Это тело, — он посмотрел на свои руки, сжал кулаки, разжал. — Оно мое. Но я не могу в нем находиться долго. Слишком большой риск для всех. И это я не только про вас.

— Почему?

Владимир помолчал. Потом заговорил, и в его голосе слышалась усталость человека, который нес свою ношу очень, очень долго.

— Триста лет назад я сражался с Нечто. Тогда он был верховным божеством. Довольно сильным даже среди себе подобных. Мне мало было известно об этих рангах богов. Я был обычным человеком, Михаил. Магом, да, но всего лишь человеком. Но мне удалось его победить. Тогда мне пришлось рискнуть всем. Мои товарищи могли погибнуть.

Валера присвистнул. Эль перестал чистить перья и повернул голову.

— Побил верховное божество? — переспросил я. — Будучи человеком?

— Не убил. Побил, — уточнил Владимир, подняв палец. — Разница принципиальная. Я нанес ему достаточно повреждений, чтобы его понизили. Там, наверху, есть свои правила. Если верховное божество проигрывает бой смертному, это позор, которому нет равных. Точнее, как я потом узнал, такой ситуации раньше не случалось из-за огромной разницы в силе. Нечто лишили статуса. Опустили ниже. Потому Нечто и бесится: он хочет не просто захватить эту планету, он хочет уничтожить мир, который его унизил.

— Понятно, — я осторожно потер виски. Теперь ясно, почему Нечто так держится за эту планету. Принципы. — А ты? Что стало с тобой после той битвы?

— Я не смог его добить. Потому что я был человеком. У людей есть предел, и я уперся в него. Нечто ушел зализывать раны. А меня… возвысили. За то, что совершил невозможное. Сначала я стал низшим божеством. Потом дали новый ранг. Сейчас я высшее божество.

Есенин, до этого молча слушавший, чуть не подавился слюной.

— Высшее? — переспросил он. — Не низшее? Не простое?

— Высшее, — подтвердил Владимир, кивая.

— И ты столько лет просидел в коте? — Есенин покачал головой. — Ел корм и мурчал у камина? Неплохая маскировка для высшего божества.

— Корм был вполне приличный, — без тени улыбки ответил Владимир. — Романовы не экономили на еде.

Я невольно хмыкнул. Даже в божественном теле от него несло тем же юморком, что и от Васьки.

— Но почему кот? — спросил я. — Почему не вмешался напрямую?

— Потому что не мог. Высшее божество не имеет права вмешиваться в дела смертных. Напрямую, в собственном теле, это исключено. Это нарушило бы баланс, и на планету слетелись бы другие божества, как мотыльки на огонь. Одно дело когда здесь бродит Нечто, которому и без того тут самое место после понижения. Другое дело, когда сюда является высшее божество в полной силе. Им просто будет интересно, что же тут такого, раз несколько божеств так хотят эту планету? Понимаешь? Это сигнал для всей вселенной: здесь что-то важное, здесь можно поживиться.

— И ты выбрал кота.

— Я выбрал единственный способ, который не нарушал правил. Вселился в животное. Наблюдал. Подсказывал тем, кто мог слушать. Петру подбрасывал идеи, наводил на нужные мысли. Он думал, что это его собственные озарения. А это я мяукал в правильном направлении.

— Миша, — Лора возникла рядом, скрестив руки. — Он мяукал стратегические советы будущему императору. Мы тут магией занимаемся, а он через мурчание управляет геополитикой.

Я чуть не рассмеялся, но ребра тут же напомнили, что смех пока роскошь.

— А ядро планеты? — спросил я, вспомнив кое-что из лекций Натальи. — Наши маги сильнее, чем в большинстве миров. Это связано с тобой?

— Нет. Это свойство самой планеты. Ядро достаточно мощное, чтобы генерировать энергетическое поле, которое подпитывает всех живущих здесь. Потому здесь так много сильных магов. И потому-то Нечто так рвется сюда: захватить планету с таким ядром означает получить практически неограниченный источник силы.

— То есть мы, по сути, сидим на золотой жиле, — резюмировал я.

— Именно. И теперь за эту жилу отвечаете вы. Те, кто живет на планете. Таковы правила, Михаил. Я не могу вмешиваться. Ни я, ни кто-либо моего уровня.

Владимир посмотрел на море. В его глазах мелькнуло сожаление.

— Я мог бы раздавить его одним щелчком, — тихо сказал он. — Но если я это сделаю, последствия будут хуже, чем само Нечто. Вселенная не прощает нарушений равновесия.

Воздух изменился. Не резко, а постепенно, словно кто-то медленно повернул невидимый регулятор. Температура поднялась на пару градусов. Запах соли и гари сменился чем-то цветочным, сладковатым. Давление, висящее над пляжем, как свинцовая пластина, вдруг растворилось.

Лора замерла.

— Миша, — прошептала она. — Мои датчики фиксируют приближение энергетической сигнатуры. Уровень… я не могу определить уровень. Он за пределами шкалы.

— Еще один враг? — я потянулся к Ерху, хотя сил на бой у меня осталось примерно как у котенка против медведя.

— Нет, — сказала Лора. — Эту сигнатуру я видела однажды. Тогда, ночью, когда к тебе приходила…

Она не договорила.

Над поверхностью воды, в тридцати метрах от берега, сгустился свет. Не вспышка, не луч, а плавное, мягкое свечение, как будто кто-то зажег тысячу свечей под водой. Из этого свечения вышла женщина. Она шла по воде, под ее ногами расходились легкие круги, как от капель дождя.

Сейчас она выглядела немного иначе. На вид ей было лет тридцать пять. Каштановые волосы до плеч, простое белое платье, никаких украшений. Лицо спокойное, доброе и одновременно такое, от которого хотелось встать по стойке «смирно». Как будто тебя одновременно обнимает мама и отчитывает директор школы.

Созидательница. Что-то она зачастила.

Я видел ее в ту ночь, когда она приняла облик моей матери. Но сейчас она была в другом обличии.

Валера напрягся. Четыре руки сжали оружие.

Созидательница ступила на песок и посмотрела на Владимира. Улыбнулась. Так улыбаются старому другу, которого не видели сто лет, но помнят каждую деталь последней встречи.

— Володя, — сказала она. — Ты опять набедокурил.

— Я вернул себе тело, — ответил Владимир ровным тоном, раскинув руки в стороны. — Справедливость восторжествовала.

— Справедливость? — она покачала головой с легкой усмешкой. — Ты в свое время показал вещь, которую до тебя никто не делал. Побил верховное божество, будучи человеком. Знаешь, сколько миров во вселенной?

— Знаю.

— И ни в одном из них этого не случалось. Ни разу. За всю историю существования. Ты первый и пока единственный. Отсюда и правила, которые теперь тебя связывают.

— Я знаю правила, — сказал Владимир. — Не надо говорить со мной, как с ребенком.

— Знаешь, но иногда забываешь, — Созидательница подошла ближе. — Когда ты стал высшим божеством, ты потерял право действовать собственным телом в этом мире. Потому что если ты, с твоей силой, начнешь влиять на судьбы напрямую, случится дисбаланс. Ты же знаешь, что другие божества почувствуют и прилетят сюда, как воронье на падаль. Может, вы и справитесь с ними, но ты же не хочешь, чтобы погибли миллионы?

— Потому я и сидел в коте, — кивнул Владимир.

— Потому ты и молодец, — она похлопала его по плечу, как учительница хорошего ученика. — Хотя кот мог бы быть и поизящнее. Я видела твоего Ваську. Шесть с половиной килограммов чистого притворства.

— Семь, — поправил Владимир. — Перед битвой хорошо поужинал.

Есенин хрюкнул, прикрывая рот рукавом. Эль издал странный гусиный звук, который я интерпретировал как сдержанный смех.

Созидательница обвела взглядом пляж. Ее глаза задержались на Валере. На секунду, на две. Потом она улыбнулась совсем другой улыбкой. Более теплой. Более… заинтересованной.

— А вот и ты, — Созидательница подошла к Валере, разглядывая его с нескрываемым любопытством. — Чал Конерук Сиреневый. Всесильный король. Переродившийся голубь. Питомец.

Валера выпрямился во все свои два с лишним метра и поднял все четыре руки, как будто готовился то ли к бою, то ли к объятию.

— Вижу, моя репутация меня опередила, — сказал он с достоинством. — Но следи за языком! Я не его питомец! Мы партнеры!

— Все такой же дерзкий, — Созидательница обошла его кругом, рассматривая с разных сторон. — Знаешь, Чал, ты уникальный случай. Во всей вселенной. Я создала эту планету, я наблюдаю за тысячами миров, но такого, как ты, не встречала.

— Это комплимент? — Валера чуть выпятил грудь.

— Это констатация факта, — она остановилась перед ним и заглянула в глаза. — Ты не можешь стать божеством. Не потому что тебе не хватает силы. Наоборот. Ты постоянно прогрессируешь. Растешь. Меняешься. Божество, по определению, это фиксированная сущность. Конечная точка. А ты бесконечный процесс. Удивительно, какие невообразимые материи может создавать вселенная. Ты отдельная от божественной иерархии категория. Нечто новое. Нечто… — она наклонила голову. — Увлекательное.

Последнее слово она произнесла с такой интонацией, что даже я, полуживой и с разрушенными каналами, понял: это не просто научный интерес.

Валера, судя по всему, тоже понял. Он кашлянул и сделал полшага назад.

— Спасибо, женщина… ты… не боишься меня, и это уже интересно, — произнес он, и в его голосе впервые за все время нашего знакомства мелькнуло нечто похожее на смущение. — Но я, пожалуй, воздержусь от… дальнейшего обсуждения моей уникальности.

— Ой ли? — Созидательница приподняла бровь. — Неужели сильнейшему королю не интересно узнать больше о своей природе? Я могла бы многое рассказать. В приватной обстановке.

— Миша, — Лора присвистнула. — Созидательница что, флиртует с нашим гигантом? Я такого даже в фантастических романах не читала.

Валера расправил плечи и с нарочитой серьезностью ответил:

— У меня есть любимая. Она ждет меня. И я, при всем уважении к вашему… масштабу, не могу ответить взаимностью.

На секунду Созидательница замерла. Потом рассмеялась. Негромко, искренне, без обиды.

— Тари? — переспросила она. — Та самая Тари с Кадет? Королева насекомых?

— Именно.

— Хороший выбор, — Созидательница кивнула. — Правильный. Верность в мужчине ценится выше силы. Особенно если мужчина великий король.

— Миша, — Лора покачала головой. — Валера только что отшил Создательницу ради нашей Тари. Если это не романтика, то я не знаю, что такое романтика.

— Лора, заткнись, — мысленно ответил я, стараясь не улыбаться. Ребра по-прежнему не разрешали.

Созидательница повернулась к Владимиру. Улыбка сошла с ее лица, уступив место серьезности.

— Пока ты здесь, в своем теле, — сказала она, — каждая минута это риск. Другие божества уже почувствовали твое присутствие. Я прикрыла этот участок, но долго держать щит не стану. Нам пора, Володя.

Владимир кивнул. Посмотрел на берег, на скалы, на серое небо. Потом перевел взгляд на своих детей.

Любавка стояла в десяти шагах. Слезы текли по морде, но она не всхлипывала. Просто стояла и смотрела на отца глазами, в которых было столько всего, что слов бы не хватило и на сотую долю. Богдан стоял рядом, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, как маленький мальчик. Святослав наблюдал за отцом без видимых эмоций, но я заметил его тяжелый взгляд.

Владимир подошел к ним. Медленно, как будто хотел запомнить каждый шаг по этому песку.

— Любавка, — сказал он и протянул руку. — Иди сюда.

Она не пошла. Она бросилась, врезавшись в него так, что даже высшее божество на секунду качнулось.

— Папа, — прошептала она. — Ты все это время был рядом. Все это время…

— Был, — Владимир обнял ее. — Каждый день. Смотрел, как ты растешь. Как учишься. Как дерешься с теми, кто сильнее тебя, и побеждаешь. Ты моя дочь. До последней клетки.

Богдан подошел молча. Владимир положил руку ему на плечо. Они стояли так несколько секунд, отец и сын, не произнося ни слова. Потом Богдан тихо сказал:

— Я знал. Не понимал как, но чувствовал, что ты рядом.

— Потому что ты мой сын, — ответил Владимир. — А отцы всегда смотрят иначе. Даже из кошачьих глаз.

Святослав подлетел последним. Смотрел на отца долгим, тяжелым взглядом.

— Десять лет в голубе, — сказал он. — Я старался молчать, как мог.

— Ты все сделал правильно, Нечто нашло бы нас обоих, — ответил Владимир. — Я молчал, чтобы тебя защитить. Это тоже часть отцовства, сынок. Иногда самое трудное, что может сделать отец, это промолчать.

Святослав отвел взгляд. Потом негромко сказал:

— Прости, если наговорил тебе лишнего…

— Конечно, сынок!

Даже Святослав не сдержался и захлопал крыльями от радости.

Владимир отступил на шаг и посмотрел на всех троих. На Любавку с ее острыми жвалами и лапами. На Богдана с крыльями и рогами. На Святослава, который по-прежнему был голубем.

— Вы мои дети, — сказал он. — И вы заслуживаете нормальной жизни. Нормального тела. Не птичьего, не звериного. Человеческого.

Он поднял руки. Золотистый свет вокруг него вспыхнул ярче, окутал всех троих теплой волной. Любавка вздрогнула. Богдан закрыл глаза. Святослав нахохлился.

Свет держался секунд десять. Когда он рассеялся, перед нами стояли три обычных человека.

Любавка стала маленькой девочкой, темноволосой, с большими глазами и крепкими руками. Всего лишь двумя. Она посмотрела на свои ладони и перевела взгляд на отца.

— Руки… — прошептала она.

— Две. Как у всех, — Владимир кивнул. — Но силу я оставил. Магия никуда не делась. Просто оболочка теперь человеческая.

Богдан повел плечами, будто пытаясь расправить крылья, которых больше не было. Он провел ладонью по голове и замер, не найдя рогов.

— Привыкнешь, — сказал Владимир. — Человеком жить не так плохо. Проверено на себе. Триста лет проверял.

— К тому же в автобусе теперь можно ездить нормально, — сказал Святослав, разглядывая свои человеческие руки и ноги. — Не влетая крылом в соседа.

— У тебя крылья-то с ноготок были… — фыркнул Богдан.

— Не начинай.

Владимир повернулся ко мне. Созидательница стояла чуть поодаль, терпеливо ожидая.

— Михаил, — сказал он. — Последнее.

Я смотрел на него снизу-вверх, потому что по-прежнему сидел на песке. Встать не было сил.

— Ты все делаешь правильно, — сказал Владимир. — Этот мир, эти люди, этот остров. Ты защищаешь их не потому что должен, а потому что хочешь. Это важнее любой магии и любого ранга.

Созидательница подошла и кивнула, подтверждая его слова.

— Наследник Кузнецовых не подвел, — добавила она, лукаво посмотрев на меня. — Семь ударов по божественным узлам. Будучи в теле, которое не рассчитано на такую нагрузку. Ты упрямый. Мне нравятся упрямые.

— Это у нас семейное, — я попытался пошутить, но голос сел.

Владимир присел на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. Посмотрел в глаза. И сказал тихо, так, чтобы слышал только я:

— Знаешь, почему я верил в тебя с самого начала?

— Потому что я Кузнецов?

— Потому что ты оттуда же, откуда и я, — его глаза блеснули. — Я ведь тоже когда-то попал в этот мир из другого. Очень давно. Настолько давно, что все забыли. Но я помню.

Внутри меня что-то щелкнуло. Как выключатель.

Попаданец. Основатель рода Кузнецовых. Человек, который побил верховное божество, будучи смертным… Тоже попаданец.

— Ты…

— Да, — он кивнул и приложил указательный палец ко рту. — Но это история для другого раза. Или для другого мира. Сейчас важнее другое: ты справишься. Я знаю это, потому что мы из одного теста.

Он выпрямился. Посмотрел на детей. На Богдана.

— Присматривай за родом, — сказал он старшему сыну. — За всеми. За Михаилом тоже. Он будет геройствовать, а ты одергивай его время от времени.

— Я справлюсь, — ответил Богдан. — Практика имеется. Я жил в адском мире столько лет.

Валера хотел возмутиться, но промолчал. Видимо, момент был не тот.

Созидательница протянула руку Владимиру.

— Пора, Володя. Щит тает.

Владимир в последний раз обвел взглядом пляж. Посмотрел на море. На небо. На своих детей, которые теперь стояли на человеческих ногах, без крыльев и лишних рук, но с той же силой внутри.

— Живите, — сказал он. — Это самый ценный подарок во вселенной.

Золотистый свет вспыхнул. Созидательница и Владимир исчезли. Без грома и без спецэффектов. Только на песке, где стоял Владимир, осталось маленькое стеклянное пятнышко: песчинки сплавились от жара его энергии.

Любавка подобрала кусочек стекла и сжала в кулаке.

Никто не сказал ни слова. Только ветер гнал волны на берег и чайки кричали вдалеке, не подозревая, что мир только что стал чуть более одиноким.

На следующий день я проснулся в лазарете и первые несколько секунд не мог понять, где я и зачем потолок белый.

Потом вспомнил. Битва. Семь ударов. Владимир. Прощание.

— Доброе утро, соня, — раздался голос Лоры. — Ты проспал шестнадцать часов. Я уже начала волноваться. Шучу, я мониторила тебя каждые четыре секунды. Проверка систем. Что я могу сказать: все вполне неплохо.

— Каналы? — первым делом спросил я.

— Почти достигли фазы стабильного восстановления. Не пытайся колдовать, если не хочешь превратиться в овощ.

— Принято.

Я осторожно повернул голову. На соседней койке лежал Петр Романов. Бледный, с перевязанным плечом и темными кругами под глазами. Он не спал. Сидел, привалившись к подушке, и держал в руках конверт. Плотный, с сургучной печатью, которую уже сломали. Печать с двуглавым орлом.

Письмо от отца.

Петр смотрел на листы бумаги так, будто они жгли ему пальцы. Губы были сжаты в тонкую линию, а в глазах стояло выражение, которое я видел только раз: когда он сломал Иглу.

— Михаил, — сказал он, не отрывая взгляда от бумаг. — Ты не спишь?

— Не сплю. Как вы?

— Рана заживет. Все остальное… — он замолчал. Посмотрел на письмо, потом на меня. — Он все предусмотрел. Абсолютно все.

— Что там?

Романов вздохнул и начал перечислять, водя пальцем по строчкам.

— Полная экономическая карта Империи. Все контракты, все торговые монополии, все скрытые резервы. Описание каждого канала связи, включая те, о которых даже Совет не знал. Список людей, которым можно доверять. Отдельно, на трех страницах, список тех, кому доверять нельзя ни при каких обстоятельствах. Подставные агенты в каждом крупном городе. Коды доступа к военным складам. Ключи от дипломатической переписки с Китаем, Японией, Европой, США.

Он перевернул страницу.

— Дальше. Детальный разбор каждого генерала: кто верен, кто продажен, кто колеблется. Кутузова надо вернуть на свою должность, как и Нахимова. Рекомендации по каждому: кого повысить, кого перевести, кого тихо отстранить. Схема реформирования налоговой системы. План развития инфраструктуры на ближайшие двадцать лет. Маршруты торговых Караванов, которые приносят сорок процентов бюджета.

— Он готовил передачу власти давно, — сказал я.

— Он готовил ее все это время… — тихо ответил Петр. — Каждая строчка написана его рукой. Не секретарем и не помощником. Лично. Он аккуратно готовил инструкцию для того, кто придет после него.

Романов сжал письмо и посмотрел в окно. За стеклом шел дождь. Сахалинский, мелкий и нудный.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он. — Что я сейчас злюсь на него и благодарен ему одновременно. Он закрыл меня от рокового удара. Он умер, чтобы я мог прочитать эти бумаги. И при этом он создал Организацию, которая душила мою страну.

— Он ее и уничтожил, — напомнил я.

— Потому что она выполнила свою функцию. Он использовал наемников как пушечное мясо. Привел их сюда и перемолол чужими руками. Михаил, он спланировал их ликвидацию с первого дня. Двадцать тысяч человек.

В палате повисла тишина. Только дождь стучал по стеклу и где-то в коридоре Роза отчитывала санитара за нехватку бинтов.

— Он оставил мне идеальную страну, — сказал Петр Петрович. — Без паразитов. С сильной экономикой. С армией, очищенной от предателей. С полной картой всех тайных операций. И все, что от меня требуется, это не облажаться.

— Ну, это вы умеете, — сказал я.

Петр посмотрел на меня. Уголок рта дернулся вверх. Не совсем улыбка, но уже не та каменная маска.

— Спасибо за поддержку, — сказал он с легкой иронией. — Ты тоже неплохо выглядишь для человека, который вчера семь раз бил по божеству и остался жив. Да, мне уже все рассказали…

— Внешность обманчива, — я осторожно потрогал ребра. — Изнутри я как старый носок после стирки.

— Я говорила «тряпка после отжима», — поправила Лора. — Носок был бы комплиментом.

Похороны Петра Первого состоялись через два дня.

В Москве.

Петр Петрович настоял на том, чтобы отца похоронили в столице, как подобает императору Российской Империи. Неважно, что он натворил. Он был царем. И сын проводил его как царя.

Я не мог присутствовать лично. Каналы были в таком состоянии, что даже обычный портал мог меня добить. Но Лора транслировала церемонию через камеры дворцовой охраны, которые любезно подключил Газонов.

Москва в тот день замерла. По улицам шел траурный кортеж. Черные экипажи, украшенные серебром. Гвардия в парадной форме. Оркестр играл что-то тяжелое, низкое, от чего даже через экран Лоры подкатывал комок к горлу.

Гроб несли восемь гвардейцев. Закрытый, из темного дуба с золотой отделкой. Петр Петрович шел за ним один. Без семьи, свиты, без советников. Просто сын за гробом отца.

Народ молча выстроился вдоль улиц. Не было ни криков, ни плача. Кто-то ненавидел его. Кто-то боялся. Кто-то уважал. Но провожали его все.

— Миша, — тихо сказала Лора. — Он был чудовищем. Но он же построил Империю, которая сейчас сильнее всех на континенте. Как одно сочетается с другим?

— Как и все в жизни, — ответил я. — Паршиво, но сочетается.

На кладбище Петр Петрович произнес короткую речь. Я услышал не все: ветер уносил слова. Но конец разобрал: «Он не был хорошим человеком. Но он был моим отцом. И он оставил мне страну, которой я постараюсь быть достоин. Не его методами. Своими».

Гроб опустили. Земля приняла Петра Первого. Время войн, интриг и крови закончились под серым московским небом, под стук мелкого дождя.

Гвардия дала салют. Двадцать одно орудие. Эхо прокатилось над городом и утихло.

— Странно, — сказал Есенин, который тоже смотрел трансляцию, сидя на соседней с моей лазаретной койке. — Неделю назад я бы сказал, что рад его смерти. А сейчас не уверен…

— Это называется уважение к противнику, — сказал Эль. Он стоял у окна и смотрел на дождь. — Не обязательно любить врага, чтобы признавать его масштаб. Петр Первый был масштабным мерзавцем. А масштабных людей всегда жалко терять. Даже мерзавцев.

Я промолчал. Лежал и смотрел, как гвардейцы засыпают могилу, а его сын стоит под дождем с непокрытой головой и не двигается.

Есть вещи, которые не нуждаются в комментариях.

Через неделю по всем каналам передали экстренное сообщение.

Я к тому времени мог уже сидеть, ходить по коридору и даже есть нормальную еду вместо бульона, которым меня потчевали в первые дни. Каналы восстанавливались, но Лора говорила, что надо привыкнуть к новой структуре.

Новость пришла днем, когда я сидел в общей палате и играл в шахматы с Трофимом. Он выигрывал, как обычно.

Экран на стене ожил, и ведущая московского канала, обычно спокойная и непроницаемая, говорила с нескрываемым волнением:

«Указом Государственного Совета Российской Империи Его Императорское Высочество Петр Петрович Романов вступает на престол и провозглашается Императором Всероссийским. Коронация назначена на двадцатое число текущего месяца. Его Величество объявил первым указом полное прекращение военных действий против Сахалина и начало мирных переговоров…»

Трофим замер с ладьей в руке.

— Наконец-то, — выдохнул он.

Экран показал Петра Романова на ступенях Кремлевского дворца. В парадном мундире, с орденами на груди. Перевязанное плечо скрывала ткань мундира, но я знал, что рана еще болит. На лице нового императора не было торжества. Только сосредоточенность и тихая решимость.

— Он справится, — сказала Лора. — У него больше всех нас опыта вместе взятых. В буквальном и переносном смысле.

— Надеюсь, — сказал я.

На экране Петр говорил что-то о новой эпохе, о мирном сотрудничестве, о том, что Империя больше не будет жить по законам одного человека. Люди на площади слушали. Кто-то аплодировал. Кто-то стоял молча, не веря, что начинается что-то новое.

— Шах и мат, — сказал Трофим, ставя ладью на Е8.

Я посмотрел на доску. Действительно, мат. Лора не подсказала ни одного хода.

— Ты специально дождался этого момента, чтобы добить меня, пока я отвлекся на историческое событие? — спросил я.

— Я планировал этот мат четыре хода назад, — невозмутимо ответил Трофим. — Историческое событие было приятным бонусом.

За окном лазарета дождь наконец прекратился. Сквозь облака пробился солнечный луч. Первый за неделю. Он упал на шахматную доску, осветив разгромленные позиции моего короля, и побежал дальше. По подоконнику, по стене, выскочил на улицу и растворился в мокрой траве.

Монголия.

Улан-Батор.

Канун Нового года.

Столица Монголии готовилась к празднику.

На площади Чингисхана рабочие заканчивали монтаж гигантской елки, увешанной светящимися гирляндами и шарами размером с арбуз. По центральному проспекту Мира неторопливо текла густая толпа: жители столицы с детьми на плечах, торговцы с лотками, туристы из соседнего Китая, военные патрули в теплых шинелях. Пахло жареным мясом, хвоей и морозом. Морозом особенно.

Минус тридцать два.

Среди этой толпы в легкой кожаной куртке и без шапки шел Леопольд Буслаев.

Он не мерз. Совершенно.

Мороз облизывал его лицо, но тело оставалось в ровном, приятном тепле, словно внутри работал невидимый обогреватель. Холод больше не имел к нему отношения. Как, впрочем, и жара, голод, усталость и еще примерно четыре сотни вещей, которые раньше составляли неотъемлемую часть человеческого существования.

Буслаев остановился у витрины кондитерской, разглядывая выставленные торты. В отражении появился худощавый мужчина лет тридцати с обычным, ничем не примечательным лицом. Никто бы не обернулся на него в толпе. Никто бы не заподозрил, что внутри этого невзрачного тела сидит существо, которое триста лет назад было верховным божеством.

«Тебе нравится торт с вишней, или ты просто стоишь и пялишься?» — прозвучал голос у него в голове. Спокойный, чуть насмешливый, с интонацией взрослого, разговаривающего с глупым ребенком.

Буслаев усмехнулся.

— Просто смотрю, — проговорил он негромко.

Проходящая мимо пожилая монголка покосилась на него, но тут же отвернулась. Мало ли чудаков бормочут себе что-то под нос?

«Тебе больше не нужна еда. Ни для энергии, ни для удовольствия. Я могу синтезировать любой вкус прямо на твоих рецепторах. Хочешь вишневый торт? Это для меня только забава, мой раб».

Во рту Буслаева появился вкус свежей вишни, масляного крема и нежного бисквита. Настолько яркий, что он невольно сглотнул.

— Ладно, это впечатляет, — признал он.

«Это даже не в первой тысяче впечатляющих вещей, которые ты теперь умеешь».

Буслаев отошел от витрины и двинулся дальше по проспекту. Шел медленно, руки в карманах. Выглядел он как турист, которому некуда торопиться. На самом деле он просто наслаждался новыми ощущениями.

И главное, силой, которая у него появилась. Настоящей, безграничной, пугающей силой, которая текла по венам, пульсировала в каждой клетке и ждала приказа. Он чувствовал каждого человека в радиусе километра. Мог сосчитать сердцебиение каждого. Мог, при желании, остановить любое сердце. Или все разом.

Мог, но не хотел. Зачем? Они ему ничего не сделали.

«Ностальгия?» — спросило Нечто.

— В смысле?

«Ты смотришь на людей так, будто скучаешь по тому, чтобы быть одним из них».

Буслаев промолчал. Потом свернул на боковую улочку, где было потише. Фонари здесь горели через один, а вместо торговых рядов стояли старые пятиэтажки с облезлой штукатуркой.

— Не скучаю, — наконец сказал он. — Скучают по чему-то хорошему. А мне нечего вспоминать. Я был никем. Исследователем, мальчиком на побегушках у наших ученых, которые ничем не рисковали. А вот мы… Нас закинули в этот мир. Утверждали, что мы будем героями… У нас был один выдающийся космонавт — Гагарин. Мне говорили, что я и в подметки ему не гожусь. Кузнецову повезло: он попал к Бердышеву, получил новое лицо, помощницу, деньги, друзей. А мне что досталось? Подвал. Американская тюрьма. И вежливое предложение «помочь с эвакуацией».

«Несправедливо», — согласился Нечто. В его голосе не было сочувствия. Скорее, констатация факта.

— Именно. Несправедливо. Поэтому, когда ты предложил мне сделку в той камере, я согласился, не думая.

«Зачем ты все это проговариваешь? Я дал тебе силы бога! Как ты и хотел!».

Буслаев хмыкнул.

— Ну и как, доволен результатом?

«Вполне. Ты получил то, что хотел. Бессмертие. Способности, о которых маги этого мира не смеют мечтать. А я получил вместилище, которое позволяет мне действовать. Взаимовыгодная сделка, как мы и договаривались в твоей камере в Вашингтоне».

— Мне нравится, когда обе стороны довольны, — кивнул Буслаев. Он остановился на углу и посмотрел на небо. Черное, усыпанное звездами, бескрайнее. Раньше он смотрел на такое небо и чувствовал себя маленьким. Теперь чувствовал его. Каждую звезду. Каждую туманность. — Но у меня вопрос.

«Удиви».

— Мне интересно, пока ты здесь развлекаешься, кто делает твою работу?

«Ты же не отдаешься целиком процедуре бритья?»

— То есть?

«Пока бреешься, ты же о чем-то думаешь, строишь планы, принимаешь решения?» — невозмутимо проговорил Нечто.

— Да, пожалуй, — кивнул Буслаев.

«Понимаешь мою мысль? Пока часть тебя занята одним, другая часть занята другим. Возможно, что она даже работает. Верно?»

— Верно…

«Приятно, что ты понял. Поздравляю, мой раб. А теперь возведи эту мысль в степень бесконечности, и получишь представление, о чем я говорю»

— Но ты же потерял тело Владимира Кузнецова. Идеальное, по твоим словам, тело для становления высшим божеством. Как ты можешь продолжать без него?

Нечто помолчал. Не потому что задумался, а потому что подбирал аналогию попроще.

«О, раб, ты ошибаешься. Не только Кузнецов был идеальным сосудом. Мои обязанности и желания не заканчиваются на поисках идеального тела. Это отнюдь не решающий фактор. Мне ничего не мешает одновременно идти с тобой по улице, разговаривать и, скажем, уронить метеорит на город».

Буслаев замер.

— На какой город?

«На любой. Хоть на этот».

— Это была шутка? — Буслаев посмотрел в отражение в стекле и увидел гримасу, от которой у него пробежались бы мурашки, если бы он увидел это впервые.

«Я не шучу. Но могу начать, если тебе так комфортнее».

Буслаев огляделся. Толпа на проспекте не подозревала ни о чем. Дети смеялись, продавцы торговались, где-то играла музыка. Нормальный предновогодний вечер.

— Подожди, — Буслаев нахмурился. — Ты же говорил, что потеря тела Владимира — это серьезный удар. Что его тело было лучшим вместилищем за триста лет.

«Говорил. Но я немного лукавил».

— Лукавил?

«Тело Владимира Кузнецова было лучшим вместилищем для верховного божества. Это правда. Но оно было заточено под конкретную архитектуру. Под мою прежнюю форму. Когда Кузнецов нанес семь ударов и сорвал привязки, вместе с телом я потерял и старую структуру. Больно? Да. Катастрофа? Нет».

— Почему?

«Потому что я получил тебя. Ты мой план Б. Всегда планируй на несколько ходов вперед. Даже Петр Первый не смог этого просчитать, а он был близок! Эта его игла и игры с бессмертием…».

Буслаев остановился посреди тротуара. Женщина с коляской обогнула его, бросив недовольный взгляд.

— Что значит «получил меня»?

'Твое тело, Буслаев, имеет одну особенность, о которой ты сам не знал. Ты пришел из другого мира. Точно так же, как Кузнецов. Тела пришельцев из-за Барьера обладают уникальной совместимостью с божественной энергией. Это не случайность. Это свойство вашего мира: он находится на пересечении потоков, и каждый, кто проходит через портал, получает своего рода печать. Эта печать делает тело идеальным сосудом".

— Ты хочешь сказать, что мое тело подходит тебе так же, как тело Владимира?

«Лучше».

Буслаев моргнул.

— Лучше?

«Этот Владимир Кузнецов был сильным магом. Очень сильным. До сих пор я не могу разгадать загадку его тела. Пока я был в нем, понял, что он успел его изменить, скрыть следы, если тебе так понятнее. К тому же, тело сопротивлялось. Ты — не сопротивляешься. Ты сотрудничаешь. Добровольное вместилище в сто раз эффективнее порабощенного. Твое тело приняло мою энергию без отторжения. Без борьбы. Каналы раскрылись сами. Если в теле Владимира я использовал, скажем, десять процентов своих возможностей, то в тебе уже освоил процентов сорок. И это за короткий промежуток времени».

Буслаев медленно выдохнул.

— Сорок процентов, — повторил он. — А когда будет сто?

«Примерно через год. Может, быстрее. И тогда я верну статус верховного божества. Как договаривались».

— А я?

«А ты останешься тем, кем стал. Носителем с полным набором способностей. Фактически полубогом. Мне ведь не нужно покидать твое тело, чтобы вернуть статус. Мне нужно просто накопить достаточно силы и пройти ритуал подтверждения. Ты в этот момент будешь стоять, ходить, жить. Просто однажды ты проснешься и почувствуешь, что силы стало еще больше».

Буслаев задумался. На первый взгляд все звучало слишком красиво. Слишком гладко. Но за время совместного существования он привык к одному факту: Нечто не лгал. Манипулировал, недоговаривал, выбирал формулировки, но не лгал. На прямой вопрос Буслаев всегда получал прямой ответ.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Значит, план остается прежним. Ты восстанавливаешь статус. Я получаю силу. Кузнецов и его команда нам не мешают, потому что они думают, что мы где-то зализываем раны.

«Именно. Этот мальчишка сейчас лежит в лазарете с разрушенными каналами. Владимир ушел за грань, потому что… Он боится. Старый Император, который мог бы собрать армию, мертв. Новый Император только тень своего отца. Лучшего момента не будет».

Буслаев хмыкнул и повернул обратно к главному проспекту. Толпа стала еще гуще. До полуночи оставалось три часа, и город набирал праздничную инерцию.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он, обходя группу подростков с бенгальскими огнями.

«Что?»

— Кузнецов пытался меня спасти. Когда я сидел в американской тюрьме, он послал одного здоровяка и вытащил меня оттуда. Предложил убежище, а потом и эвакуацию в мой мир. Он искренне считал, что делает доброе дело. Что помогает бедному соотечественнику, который случайно попал в беду.

«И?»

— И он так и не понял, что я попал в беду не случайно. Что я нашел тебя раньше, чем он нашел меня. Что к тому моменту, когда тот здоровяк ворвался в мою камеру, я уже все придумал. Он вез на Сахалин не беженца. А бомбу.

«Мешок с подарком», — поправил Нечто.

— Просто бомбу.

«Глупый раб. Аналогия с мешком мне ближе.».

Буслаев фыркнул. За это время он уже привык к тому, что древнее божество Хаоса изредка позволяет себе юмор. Впрочем, юмор у Нечто был специфический.

Они вышли на площадь Чингисхана. елка сияла всеми цветами радуги. Оркестр на сцене репетировал праздничный марш. Вокруг елки бегали дети, и кто-то уже запускал фейерверки, хотя до полуночи было еще далеко.

Буслаев остановился и посмотрел вверх.

— Покажи, — сказал он тихо.

«Что именно?»

— То, что ты говорил про метеорит. Покажи, что это не пустые слова.

«Здесь около ста тысяч человек».

— Я не прошу его уронить на площадь. Я прошу показать, что ты можешь.

Нечто не ответил.

Вместо этого Буслаев почувствовал легкий сдвиг. Не физический, не магический. Что-то гораздо более глубокое. Как будто кто-то повернул невидимый рычаг в основании мироздания.

Он поднял голову.

Сначала ничего не изменилось. Звезды мерцали. Луна висела над горизонтом. Обычное зимнее небо над Улан-Батором.

А потом одна из звезд стала ярче. Чуть-чуть. Потом еще ярче. И еще.

Через пять секунд это была уже не звезда. Это была точка ослепительного белого света, которая быстро росла на фоне черного неба. От нее расширяющийся веером тянулся красноватый хвост.

Кто-то в толпе закричал.

Потом закричали многие.

Метеорит был огромен. Даже на высоте нескольких десятков километров он выглядел как второе солнце. Свет от него залил площадь, перекрыв все гирлянды и фонари. Тени людей удлинились и задергались. Температура воздуха подскочила на несколько градусов.

Площадь Чингисхана замерла на полсекунды, а потом взорвалась паникой. Люди побежали, роняя пакеты с подарками, хватая детей, толкая друг друга. Оркестр бросил инструменты. Кто-то упал, кто-то кричал, кто-то просто стоял и смотрел вверх, не в силах пошевелиться.

Буслаев не двигался. Стоял посреди этого хаоса, как камень в бурлящей реке, и смотрел на огненный шар в небе.

«Два километра в диаметре», — сообщило Нечто. 'Достаточно, чтобы уничтожить город и оставить кратер глубиной в полтора километра. Время падения при текущей траектории — восемь минут. Купол покроет двести метров территории".

— Отведи его, — сказал Буслаев ровным голосом.

«Зачем? Я думал, ты хотел увидеть».

— Увидел и впечатлен. А теперь отведи. Мне здесь нравится кофе в лавке за углом. Не хочу, чтобы лавку разрушило метеоритом.

«Ты торгуешься из-за кофейни?»

— Из-за хорошей кофейни. Есть вещи, которые не должны погибать даже в апокалипсис.

Нечто помолчал. Потом Буслаев снова почувствовал тот же сдвиг, только в обратную сторону.

Метеорит в небе дрогнул. Его траектория плавно изогнулась, словно невидимая рука подхватила огромную глыбу и мягко отвела в сторону. Огненный хвост развернулся дугой. Через несколько секунд метеорит уходил прочь, к горизонту — туда, где не было ни городов, ни людей.

Через минуту он исчез за линией гор, и небо снова стало черным.

Толпа на площади не успокоилась. Люди кричали, плакали, звонили близким. Где-то выли сирены. Военные патрули пытались навести порядок. Это был хаос, но уже обычный, человеческий, не божественный.

Буслаев засунул руки глубже в карманы и пошел к кофейне.

«Впечатлен?» — спросил Нечто.

— Более чем.

"Тогда запомни одну вещь. Это только демонстрация силы. Хотя было бы забавно посмотреть, как люди будут умирать под натиском моих монстров. Это даже не десятая часть. Когда я верну статус верховного божества, метеориты станут наименьшей из моих способностей. И все это время ты будешь рядом. С той же силой. С теми же возможностями. Два сознания в одном идеальном теле. Непобедимые'.

Буслаев толкнул дверь кофейни. Внутри было пусто. Бариста, молодая монголка с широко раскрытыми глазами стояла у окна и смотрела на небо.

— Капучино, пожалуйста, — сказал Буслаев, садясь за угловой столик.

Девушка посмотрела на него так, будто он попросил станцевать на стойке. За окном все еще метались люди, сирены не утихали.

— Вы… вы видели? — ее голос дрожал. — Это же метеорит! Он чуть не упал на нас!

— Видел, — кивнул Буслаев. — Но он улетел. А капучино сам себя не сделает.

Девушка постояла еще секунду, потом машинально включила кофемашину. Руки тряслись.

«В вашем мире самки чуть лучше, чем в том, что я захватил в прошлый раз», — заметил Нечто.

— Не начинай.

«Что? Я божество хаоса, а не монах. Имею право на эстетическое суждение».

— Ты вообще какого пола?

«Хаос бесформен! Как ты можешь назвать космос? Какой у него пол? А у темноты? А у ветра? Я слишком долго в этом мире и понимаю в чем сок местных самок. Эта девушка двигается красиво. Это объективный факт».

Буслаев покачал головой и подавил усмешку.

Бариста поставила перед ним чашку. Капучино был горячим, крепким, с рисунком в форме елочки на пенке. За окном продолжался хаос, но здесь, в маленькой кофейне на боковой улочке Улан-Батора, было тепло и тихо.

Буслаев сделал глоток.

Хороший кофе.

«То, что сейчас происходит, моя стихия! Запомни это! Породить хаос не так уж и сложно. Надо просто знать, какая костяшка должна упасть первой».

Он сидел, пил кофе и смотрел в окно. На площади зажглись прожекторы, появились военные грузовики. Город приходил в себя после того, что навсегда войдет в историю Монголии как «Новогодний метеорит».

Никто так и не узнает, что метеорит вызвал человек, который сидит в кофейне за углом и пьет капучино с елочкой на пенке.

Нечто молчал. Ему не нужно было ничего добавлять.

Демонстрация состоялась.

Через год их будет двое в одном теле. Бог и человек. Хаос и Воля. У них будет сила, которой эта планета еще не видела.

Буслаев допил кофе, оставил на столе щедрые чаевые и вышел в морозную ночь. Над городом, где только что чуть не оборвалась жизнь ста тысяч человек, робко запускали фейерверки. Кто-то решил, что раз метеорит пролетел мимо, значит, это добрый знак. Значит, Новый год будет счастливым.

Буслаев улыбнулся. Поднял воротник куртки и растворился в толпе.

Счастливым этот год точно не будет.

Южно-Сахалинск.

Поместье Кузнецовых.

Новая сила была странной.

Нет, не так. Новая сила была старой, просто ее стало меньше. Представьте, что вы всю жизнь носили пальто, а потом вам выдали жилетку. Вроде тепло, вроде функционал тот же, но руки мерзнут и постоянно кажется, что чего-то не хватает.

Каналы восстановились до тридцати процентов. Лора сказала, что для Высшего Архимага это отличный показатель. Я ответил, что для бывшего Мага Высших сил это как пересесть с истребителя на велосипед. Она возразила, что велосипед экологичнее, и со временем, даже Маг Высших сил станет как велосипед. Я не стал спорить.

Тренировки занимали по три часа в день. Утром я выходил на задний двор поместья и пытался заново освоить то, что раньше делал на автомате. Печати, барьеры, усиление. Все работало, но с задержкой, как будто между мыслью и действием кто-то вставил секундную паузу. Раньше я мог одновременно держать шесть печатей и вести бой. Теперь три печати вызывали головную боль, а после четвертой из носа шла кровь.

Лора вела журнал прогресса и каждый вечер показывала мне графики. Линия ползла вверх, но медленно.

— По моим расчетам, через два месяца ты выйдешь на стабильные пятьдесят процентов, — сообщила она за завтраком, пока я ковырял кашу. — Через полгода достигнешь семидесяти. До ста дело может не дойти никогда, но это уже будет на двадцать процентов больше, чем до этого.

— Утешительно.

— Я реалист, а не утешитель. Хочешь утешения, поговори с Машей. Она скажет, что ты молодец и все будет хорошо.

— А ты?

— А я скажу, что ты молодец, но все будет хорошо, только если будешь тренироваться и перестанешь жалеть себя за завтраком.

Я доел кашу.

За окном администрации возвышался город. Ковальский превзошел самого себя: широкие улицы, трехэтажные дома из белого камня, парк в центре с фонтаном, который пока не работал из-за мороза. Школа, больница, рынок, казармы. Все аккуратное, функциональное, без излишней красоты, но с достоинством.

Жители возвращались из Китая потоком. Каждый день через портал проходили тысячи людей с чемоданами, детьми и боязливыми лицами. Некоторые уехали всего на несколько дней, но за это время их дома разрушили, а мир изменился. Администрация Эля работала круглосуточно: расселение, документы, компенсации, работа.

Новый год приближался, и город старался выглядеть празднично. На центральной площади Трофим руководил установкой елки. Откуда он ее достал, я спрашивать не стал. У Трофима свои методы, и лучше о них не знать.

Петр Романов уехал две недели назад. Тихо, и без помпы. Собрал семью, попрощался и ушел через портал в Москву, где его ждал трон, пустой Кремль и три тысячи нерешенных вопросов. На прощание он пожал мне руку и сказал: «Не скучай, Миша. Ты от меня не отделаешься». Учитывая, что он снова Император, звучало это одновременно и как обещание, и как угроза.

Вместе с ним уехали Кутузов с Марфой Андреевной, солдаты Бердышева, Газонов и значительная часть имперских войск, которые пришли на помощь во время осады. Портал работал неделю без остановки, пропуская людей и технику.

Первым указом нового императора стала полная амнистия. Все санкции, запреты, ограничения, наложенные Петром Первым на Сахалин и его жителей, были отменены. Включала амнистия и меня. Теоретически я снова мог свободно перемещаться по территории Российской Империи, вести дела, торговать и вообще существовать без угрозы ареста.

Теоретически.

На практике жители Империи по-прежнему относились к фамилии Кузнецов с опаской. Урон от пропаганды не стирается одним указом. Петр Первый потратил кучу времени и финансов, чтобы вбить в головы людей простую мысль: Кузнецовы опасны, Кузнецовы предатели, Кузнецовы враги государства. И хотя Петр Первый мертв, а его сын официально назвал все это ложью, инерция страха оказалась сильнее любого указа.

— Вчера торговец из Владивостока отказался принять заказ на стройматериалы, — сообщил Трофим на утреннем совещании. — Сказал, что не хочет связываться с «этими Кузнецовыми».

— Пусть не связывается, — пожал плечами Эль, листая документы крылом. Губернаторские обязанности он исполнял прямо в гусином теле, и никого это уже не удивляло. — Найдем другого поставщика. В крайнем случае купим через Японию.

— Через Японию дольше доставка, — заметил Трофим.

— Зато без идиотов.

Я промолчал. Репутация дело долгое. Через год люди привыкнут. А пока пусть боятся. Бывает хуже, когда не боятся.

Кабинет губернатора на третьем этаже администрации. Большой, светлый, с панорамным окном на площадь. Мебель новая, пахнет деревом и лаком. На стене портрет Эля в человеческом облике, который Трофим повесил «для солидности». Эль сам портрет не одобрял, потому что на нем он был без гусиных перьев, а значит, «не соответствовал текущей реальности».

Сегодня в кабинете было людно.

Эль сидел за столом на специальной подставке. Рядом на диване расположилась мисс Палмер, сложив руки на коленях и глядя в окно с выражением человека, который видит больше, чем показывает. Валера занял кресло у двери и крутил в руках яблоко. Четвертое за утро.

Святослав стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на город. В человеческом теле он выглядел как молодой профессор: высокий, худощавый, с внимательными темными глазами и сдержанной манерой вести себя. Мои жены сидели на втором диване. Маша что-то записывала в блокнот, Света просто была рядом, теплая и спокойная.

Адмирал Нахимов стоял у камина, опершись о каменную полку. Парадный мундир с орденами, зачесанные под бандану волосы, прямая спина. Он был здесь не как военный, а как отец, тесть и дед, хотя адмиральская выправка никуда не девалась даже в гражданских обстоятельствах.

— Значит, вы сегодня уезжаете, — сказал я, глядя на Нахимова.

— Сегодня, — кивнул он. — Петр восстановил все наши звания и статусы. Мне предписано вернуться на должность командующего Тихоокеанским флотом. Изабелле вернули титул и все активы рода.

— Не рановато? — спросила Маша, не отрываясь от блокнота. — Вы только приехали.

— Машенька, адмиралу не положено «только приехать». Адмирал прибывает и убывает согласно приказу, — Нахимов с грустью посмотрел на мини бар в углу. — Хотя, признаюсь, внука я бы понянчил еще денек.

— Витя порвал тебе мундир в прошлый раз, — напомнила Света.

— Мундир зашили. А мальчик растет. Хватка крепнет. Будет адмиралом.

— Он будет кем захочет, — мягко сказала Света.

— Вот именно. И он захочет стать адмиралом. Потому что все Нахимовы хотят быть адмиралами. Это генетическое.

Валера откусил кусок яблока и хмыкнул:

— У Кузнецовых генетическое — ввязываться в неприятности. У Нахимовых — командовать кораблями. А у меня что генетическое?

— Громко кричать и ломать вещи, — не задумываясь, ответил Эль.

— Обидно, — Валера посмотрел на огрызок. — Но не забывай, братец, кто сделал всю грязную работу.

В дверь постучали. Негромко, вежливо, три раза.

Я улыбнулся. Лора уже просканировала коридор и показала мне, кто стоит за дверью. Но я промолчал.

— Войдите, — сказал Эль.

Дверь открылась.

На пороге стояла красивая женщина в легком полушубке. Прямая спина, темные волосы, собранные в строгий узел, мягкое лицо с тонкими чертами. Она стояла ровно, уверенно и без посторонней помощи.

В кабинете повисла тишина.

Нахимов медленно оторвался от камина. Его лицо прошло через несколько стадий за три секунды: недоумение, узнавание, неверие и что-то такое, для чего у старых вояк обычно нет слов.

— Изабелла? — прошептал он. — Ты что… уже ходишь?

Его жена сделала шаг вперед. Потом еще один. Уверенный, твердый, без дрожи. И улыбнулась.

— Здравствуй, Петя. Я решила, что ехать в кресле будет некрасиво.

Адмирал пересек кабинет за четыре шага и обнял ее. Очень крепко, без единого слова. Изабелла Владимировна обняла его в ответ, и на секунду грозный командующий Тихоокеанским флотом выглядел как мальчишка, который нашел потерянную любовь.

Света вскочила с дивана. Ее глаза блестели.

— Мама? Ты… ты ходишь?

Да, она тоже не знала об этом. Была занята войной и сопутствующими хлопотами после. Много дел, реально много.

— Хожу, — Изабелла Владимировна, не выпуская мужа, повернулась к дочери. — Уже первую неделю, правда. Хотела сделать сюрприз.

— Уже неделю⁈ — Света посмотрела на меня. — Ты знал?

Я развел руками.

— Мы с Болванчиком закончили курс лечения еще до эвакуации в Китай. Изабелла Владимировна восстанавливалась в госпитале в Пекине. Пока вы тут воевали, она заново училась ходить.

— И ты молчал?

— Она попросила. Хотела сделать сюрприз.

Света подбежала к матери, и теперь все три Нахимова стояли в обнимку посреди кабинета. Маша тихо вытерла глаза уголком блокнота. Валера отложил яблоко и уставился в потолок. Святослав у окна чуть наклонил голову. Мисс Палмер наблюдала за этим с выражением теплого любопытства, будто видела нечто редкое и ценное.

— Энергетическая болезнь полностью устранена, — шепнула мне Лора. — Каналы Изабеллы стабилизированы. Жить будет полноценно и долго.

Я кивнул. Это было одно из немногих решений за последний год, о котором я не жалел ни секунды.

Нахимов наконец отпустил жену, отступил на шаг и посмотрел на нее так, будто запоминал заново.

— Ты стала выше, — сказал он хрипло.

— Я не стала выше, Петя. Ты просто привык видеть меня в кресле.

Адмирал кашлянул, расправил плечи и повернулся ко мне. Глаза были мокрые, но голос не дрожал.

— Кузнецов. Я у тебя в долгу. Это не пустые слова. Род Нахимовых не забывает.

— Не нужно долгов, Петр Борисович. Света — моя семья. А значит, вы тоже.

Нахимов смотрел на меня секунд пять. Потом коротко кивнул и повернулся к Изабелле.

— Мы готовы?

— Готовы, — она посмотрела на Свету. — Доченька, береги себя. И мужа береги.

— Вы тоже, — улыбнулась Маша, не поднимая взгляда от блокнота.

— И я тоже, — Изабелла Владимировна улыбнулась. — А то этот оболтус без меня же и утонуть в ванне вполне способен.

Света обняла мать еще раз. Крепко, долго, пряча лицо у нее на плече. Потом отстранилась и вытерла глаза ладонью.

— Я приеду, — сказала она. — Как только… все утрясется. Нам с Машей надо забрать Витю и Аню.

— Не торопись, — Изабелла положила руку дочери на щеку. — У тебя тут дети и муж правитель. Мы подождем.

— Ну, я совсем не против, — уточнил я.

— Если ты хочешь дать своим женам отпуск, — серьезно ответила Изабелла Владимировна, — значит, все у вас правильно.

Лора рядом со мной беззвучно захлопала в ладоши.

— Люблю эту женщину. Если бы я была реальной, попросила бы ее удочерить меня.

Проводить Нахимовых к порталу мы поехали со Светой. С нами поехали Эль и Святослав.

Голубоватое свечение заливало стены, и в его отблесках лицо Изабеллы Владимировны казалось совсем юным. Адмирал поправил китель, взял жену под руку и повернулся к нам.

— Михаил. Эль. Святослав. Если понадобится помощь, вы знаете, куда звонить.

— Знаем, — кивнул Эль. — Но лучше не надо.

— Лучше, — согласился адмирал. — Но жизнь редко считается с нашими «лучше».

Он отдал честь. Коротко, по-флотски. Потом взял Изабеллу за руку, и они вместе шагнули в портал. Свечение мигнуло, сомкнулось и погасло.

Света стояла рядом и смотрела как портал закрылся.

— Она ходит, — тихо сказала она. — Мама ходит, Миша…

— Ходит.

— Спасибо.

— Не за что.

— За что. И ты это знаешь.

Я не стал спорить. Некоторые «спасибо» нужно просто принять.

Мы вернулись в кабинет. Настроение поменялось, стало легче. Валера уже добрался до пятого яблока. Святослав о чем-то тихо разговаривал с Машей. Света села рядом со мной и взяла за руку.

Мисс Палмер, которая все это время молча наблюдала за нами, повернулась ко мне.

— Ты меня удивил, Михаил.

— Чем?

— Изабелла. Ты продолжал лечить ее все это время, даже при том, что шла война.

— Почему-то я думаю, что ты знала об этом.

— Вот этим ты меня и удивил, — она позволила себе легкую улыбку. — Продолжай в том же духе. Скромность и упорство — редкие качества, и они работают лучше агрессивной политики.

Лора возникла у меня за плечом.

— Когда мисс Палмер делает комплименты, это как если бы вулкан подарил тебе цветок. Красиво, но настораживает.

Я спрятал усмешку и взял телефон.

— Мне нужно позвонить, — сказал я и набрал номер.

Три гудка. Четыре. На пятом трубку сняли.

— Алло? — голос Блин Лола звучал так, будто его разбудили посреди ночи. Что, зная Блин Лола, было вполне вероятно.

— Это Михаил.

— О! Михаил! Рад слышать! Как здоровье? Как дети? Как жены? Как Романовы?

— Все живы. Слушай, я приеду за детьми лично, завтра.

— Лично? Ох, Михаил, они будут рады. Витя вчера разобрал мои часы. Полностью. До последнего винтика. И собрал обратно. Только теперь они идут задом наперед.

— Это нормально. Он так часто делает, — соврал я. То, что Витя умудрился разобрать, и уж тем более собрать часы обратно, было для меня большим открытием.

— Нормально⁈ Часам сто пятьдесят лет!

— Скажи Насте и Марусе, чтобы собирались.

— Будет сделано. Только заберите еще и этот прибор, который Аня слепила из глины. Он светится по ночам, и мои солдаты думают, что у нас привидение.

— Заберу. Спасибо, что присмотрел.

Я не стал уточнять, что там она слепила из глины, чтобы лишний раз не нервировать Императора Китая.

— Не благодари. Я привязался к ним. Даже к часам, которые теперь идут в обратную сторону.

Я положил трубку и набрал второй номер.

Дункан ответила после первого гудка. Как всегда. Быстрая и собранная. Хороший рекрут.

— Миша, — ее голос был ровным. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Хотел спросить, где вы там с Финианом? Если недалеко, может, вас забрать из Китая? Я приеду завтра, но если вы ближе…

— Мы сейчас в Монголии, — ответила Дункан. — Финиан хотел проверить кое-какие аномалии в степ…

Она замолчала.

— Ася? — позвал я.

Тишина. Потом ее голос изменился. Стал резким, напряженным.

— Михаил. В небе что-то есть.

На фоне послышался голос Финиана, далекий и взволнованный:

— Айседора, это метеорит! Огромный! Он… он меняет траекторию! Он летит на нас!

Звук резко усилился. Рев. Гул. Треск, от которого динамик захрипел.

— Айседора! — я вскочил. — Дункан, отвечай!

Грохот. Оглушительный, как будто рядом с телефоном обрушилась гора. Потом шипение.

Тишина.

— Дункан! Финиан! Кто-нибудь! Да что за…

Гудки.

Связь оборвалась.

Я стоял посреди кабинета с телефоном в руке. Все смотрели на меня. Маша отложила блокнот. Света повернулась. Валера перестал жевать. Эль поднял голову от бумаг. Святослав отвернулся от окна.

— Лора, — я говорил тихо и ровно. — Отследи точку. Все данные, которые найдешь!

Лора исчезла на полсекунды, потом возникла передо мной.

— Миша, — она говорила быстро. — Зафиксирован метеоритный удар. Координаты: центральная Монголия, двести километров к юго-востоку от Улан-Батора. Объект диаметром… диаметром два километра. Энергия Хаоса, открылся купол. Диаметр около двухсот метров.

— Дункан и Финиан?

Лора помолчала.

— Связь с их координатами отсутствует. Зона удара полностью…

— Они живы?

— Нет данных. Отслеживаю ближайшие новости. Судя по всему, там сейчас горит лес. Странно… Метеориты Хаоса так не делают. Что-то новенькое.

Я положил телефон на стол.

Тишина в кабинете длилась три секунды. Потом все заговорили разом.

— Да эта мразь вообще не дает выходных! — Валера вскочил с кресла. — Сколько можно! НУ СКОЛЬКО МОЖНО!

— Что там произошло? Они живы? — спросил Святослав, подходя ко мне.

— Не знаю, — ответил я. — Связи нет. Лора?

Она появилась напротив с планшетом в руках.

— Местные новостные каналы подтверждают удар по центральной Монголии. Двести километров юго-восточнее Улан-Батора. Зона разрушений огромная. Связь в радиусе трехсот километров отсутствует: хаос-энергия глушит все каналы.

— Они могли выжить? — спросила Маша, отложив блокнот.

— Финиан должен был успеть, — ответила Палмер. — Если он успел поставить щит, шансы есть. Дункан без магии, но рядом с Финианом это не проблема. Вопрос в том, успел ли он среагировать.

— Успел, — сказал Валера. Все повернулись в его сторону. Он стоял у двери, скрестив руки на груди. — Мужик, конечно, странный, но точно знает несколько уловок. К тому же, у него были защитные артефакты.

— Сомнительно, но окей… — вздохнул Эль.

Я встал.

— Валера, ты летишь в Монголию. Найди их. Ты знаешь, что делать. Сейчас ты единственный, кто сможет с этим справиться быстро и без потерь, — я посмотрел на остальных. — Только прошу… Сделай так, чтобы ни один город не пострадал.

— Да без проблем, — Валера откусил от яблока, бросил огрызок в корзину и направился к окну.

— Через дверь, — сказал Эль.

— Я хочу через окно! — рявкнул Валера.

— Погоди! Мы пойдем вместе. Через портал, — остановил я его. — Мне надо забрать детей из Китая, а ты полетишь в Монголию.

— Так бы и сказал… — кивнул он.

Я повернулся к остальным.

— Святослав, ты остаешься координировать оборону. Если самонаводящиеся метеориты это новая тактика Нечто, нам нужна система раннего оповещения о них. Поговори с Трофимом или Натальей. Они в курсе как что работает.

Святослав кивнул.

— Мисс Палмер…

— Я знаю, что делать, — она встала с дивана. — Мне нужно два часа тишины и закрытая комната.

— Будет. Эль, выдели ей кабинет на втором этаже.

Палмер вышла, не прощаясь. Собственно как и всегда.

— Маша, Света, — я посмотрел на жен. — Скоро буду с Витей и Аней. Ничего серьезного не случилось. Продолжаем готовиться к Новому году.

Девушки многозначительно посмотрели на меня, потом переглянулись и кивнули.

— Собственно, как и всегда. Ничего не меняется, — кивнула Маша.

— Ладно, мы будем в особняке, — сказала Света. — Только давай без новых врагов? Ладно? Сейчас ты не в том состоянии…

— Ну, — встряла Лора, — я бы поспорила.

Маша встала и поцеловала меня в щеку. Света молча обняла меня и прошептала на ухо:

— Если задержишься хоть на час, я приду за тобой. И мне будет плевать на оборону.

— Понял, — я поцеловал ее в макушку.

Мы с Валерой вышли из кабинета и быстрым шагом спустились на первый этаж. Ноги слушались, голова работала, но внутри сидела паршивая, холодная тревога, которую не заглушишь ни тренировками, ни планами. Дети в Китае. Дункан и Финиан в Монголии, и с ними нет связи. Нечто где-то гуляет и швыряется космическими булыжниками.

Новый год, будь он неладен.

Мы доехали на машине до портала. Голубоватое свечение заливало стены. Солдаты выглядели усталыми, но старались не показывать этого. Хотя, как тут не устанешь, когда эвакуированные люди продолжали поступать? У многих дома еще строились, так что мы просто не могли принять всех разом. Некоторые еще оставались в Китае.

— Ну что, как в старые добрые? — хмыкнул Валера, хлопнув меня по спине.

— Это когда это у нас были старые добрые? — удивился я. — Мы что, раньше часто путешествовали?

— Мишаня… — Валера встал между мной и порталом. — Ты стал слишком серьезным. Поверь, это не есть хорошо для правителя. Надо уметь быть мягким.

— Как ты? — улыбнулся я.

— Ну нет, — улыбнулся он в ответ. — Я другой уровень, дорогой. Слышал же, как Созидательница сказала, что я постоянно прогрессирую? Эх… люблю, когда со мной кокетничают такие женщины.

— Думаю, Тари это не понравится, — встряла в наш разговор Лора. — Я записала все!

— Э! — дал заднюю Валера. — Я же пошутил! Кого!

И рыбкой прыгнул в портал, чтобы не ляпнуть лишнего.

Пекин встретил нас морозным воздухом. Холодно было еще в портальной комнате.

Уже в какой раз у меня в голове мелькает мысль укрепить тут все и сделать более комфортным, да руки не доходят. Может, поставить тут какой-нибудь обогрев? Или хотя бы оградить от сквозняков? Мерзкий холодный горный воздух проникал под одежду и неприятно морозил кожу.

Внизу, под горой стояли китайские дозорные. Они узнали меня и быстро доложили по рации, кто прибыл. Хорошо быть другом китайского императора: не нужно объяснять, зачем ты телепортировался в его страну.

— Валера, дальше сам, — сказал я. — Лора, дай ему примерные координаты.

— Уже, — ответила она.

Валера кивнул, поправил на себе рубашку и, слегка оттолкнувшись от земли, взлетел и скрылся в облаках, оставив после себя небольшой кратер. Солдаты во все глаза смотрели ему вслед, пока я не прокашлялся, привлекая к себе внимание.

— Поедем, господа?

— Просим прощения, ваше величество! — моментально опомнились они и пригнали машину.

До императорского дворца я доехал без приключений. Меня высадили прямо у лестницы, ведущей ко входу.

— Лора, где дети?

— Восточное крыло. Второй этаж. Витя спит. Аня… — Лора прищурилась, считывая данные. — Аня не спит. Судя по энергетическому фону, она что-то лепит. Опять.

— Из глины?

— Из чего-то навроде… Лучше не спрашивай. В прошлый раз она слепила маленькую копию гуся, и он ожил на двадцать минут.

Блин Лол стоял наверху.

— Михаил! — расставил он руки, когда я поднялся. — Вы же говорили…

— Немного поменялись планы, — признался я, не вдаваясь в подробности. — Могу я забрать детей?

— Ох! Конечно! — он отошел в сторону, пропуская меня во дворец. — Признаюсь, компания ваших детей мне очень понравилась, но… Михаил… Я не ожидал, что в них столько силы…

— И это еще я большую часть запечатал, чтобы они не разрушили твой дворец.

— Ох! — только и сказал Блин Лол.

Коридоры были тихими, освещенными мягким светом бумажных фонарей. Красивое место. Спокойное. Дети были здесь в безопасности, пока на Сахалине шла война. Блин Лол, при всех его странностях, позаботился о них на совесть.

У двери детской сидела Маруся. Она дремала на стуле, но проснулась, едва я подошел.

— Михаил, — она вскочила. — Вы уже прибыли?

— Ага, Маруся. Собираемся.

— Сейчас?

— Прямо сейчас.

Она кивнула и скрылась за дверью. Через минуту я услышал тихий, но решительный голос Вити:

— Агагага! УГУГУ!

Я вошел. Комната была большой, светлой, с низкими кроватями и горой сломанных игрушек в углу. Витя стоял у кровати в пижаме с драконами и смотрел на меня серьезными глазами, которые были точной копией моих. Аня сидела за маленьким столиком и сосредоточенно лепила что-то из серебристой глины.

Но это была не обычная глина. Она мерцала. Чуть-чуть, на грани видимости, и Лора подтвердила: магический фон.

— АВАВА! — Аня подняла голову, увидела меня и расплылась в улыбке, размахивая руками, в одной из которых была зажата глиняная фигурка.

Я подхватил ее, прижал к себе. Легкая, теплая, пахнущая глиной и детским мылом. Витя подошел степенно, как маленький генерал, но когда я опустился на колено и протянул руку, он обнял меня за шею и ткнулся лицом в плечо.

Все эти метеориты, Нечто, война, каналы, политика — все это на секунду перестало существовать. Были только мои дети, их дыхание и тепло маленьких рук.

— Поехали домой? А то мамы уже соскучились!

Витя серьезно кивнул. Аня рассмеялась и влепила мне фигуркой по лбу.

— Ого! — удивилась Лора. — Удар то прошелся по энергетической оболочке.

Я взял у дочки фигурку и присмотрелся. Нелепый человечек с поднятыми руками. Вокруг него была тонкая серебристая оболочка, похожая на щит.

— Что это?

— Миша, эта фигурка фонит, — сказала Лора. — Не сильно, но стабильно. Это не просто глина. Аня встроила в нее защитный контур. Примитивный, но рабочий. Она создала артефакт.

— В смысле? У нее же нет знаний в сфере артефакторики, — сказал я одними губами.

— Именно, — ответила Лора. — Именно поэтому мне очень хочется сказать что-то матом, чтобы описать всю невероятность этого факта.

Я убрал фигурку в карман.

— Спасибо, зайка, — сказал я дочери. — Я буду хранить ее.

Она кивнула с той серьезностью, которая бывает только у маленьких детей, когда они абсолютно уверены в том, что делают.

В дверях появился Блин Лол.

— Спасибо, что присмотрел, — обратился я к нему.

— Присмотрел⁈ — Император всплеснул руками. — Я выжил! Это разные вещи! Твой сын разобрал мои антикварные часы, три магических светильника и один охранный артефакт. А дочь слепила из глины фигурку, которая ожила и гоняла поваров по кухне! У меня главный повар уволился! Второй раз за месяц!

— Ты его потом вернул?

— Вернул, конечно. Правда пришлось ему тройной оклад сделать.

Мы пошли по коридору. Аня у меня на руках. Витя у Маруси. Настя и Ева уже были во дворе и ждали нас.

— Блин Лол, мне нужна от тебя еще одна вещь.

— Какая?

— Информация. Монголия. Метеоритный удар два часа назад. Двести километров от Улан-Батора. Что ты знаешь об этом?

Лицо Блин Лола изменилось. Добродушие схлынуло, обнажив острый, цепкий ум человека, который управлял одной из крупнейших стран планеты.

— Знаю, — он понизил голос. — Мои люди зафиксировали удар. Монголы в панике. Улан-Батор эвакуируют. Связь в центральной части страны полностью потеряна.

— Это новый вид метеоритов. Он изменил траекторию, когда падал.

— Я знаю, — Блин Лол посмотрел мне в глаза. — Михаил, у меня на границе с Монголией стоят три армейских корпуса. Если нужна помощь…

— Пока нет. Но спасибо. Я запомню.

Он кивнул и мы вышли во двор, к машине.

Блин Лол помог усадить детей и напоследок добавил:

— Ну что маленькие сорванцы, вот вы и уезжаете от дяди Лола! Приезжайте еще! А часы, которые теперь идут задом наперед, я буду хранить, как память!

Мы с Марусей переглянулись, и она закатила глаза. Не понимаю, чего это она? Хотя, как по мне, император Китая оказался очень сентиментальным человеком. Может, скоро и у него появятся наследники?

Я сел в машину, и мы поехали к порталу.

— АГА-УГУ! — крикнул Витя и уставился на отдаляющийся дворец. На лестнице стоял Блин Лол и махал нам вслед.

— Хороший он мужик, — подтвердила мои мысли Лора. — Надо как-нибудь к нему просто так приехать, в гости.

— Согласен, — кивнул я и обратился к девушкам: — Как вам Китай?

— Острая еда это не мое, — тут же выпалила Настя.

— А мне понравилось, — улыбнулась Маруся. — Михаил, лучше расскажите, почему такая спешка?

— В Монголии упал метеорит. В последний момент он изменил траекторию и упал на Дункан и Финиана. Это не могла быть простая случайность.

— О боже! С ними все хорошо? — всплеснула руками женщина.

— Не знаю, но я отправил к ним Валеру.

Монголия. Центральная провинция Туве.

Два часа после удара.

Айседора Дункан очнулась от боли.

Не от обычной боли, с которой она была знакома за годы работы. Не от боли сломанных костей или ушибов. Это была другая боль. Глубокая, жгучая, всепроникающая. Как будто ее окунули в расплавленный металл и забыли вытащить.

Ожоги.

Она открыла глаза и первые секунды не понимала, где находится. Над головой клубился черный дым, перемешанный с красноватой пылью. Небо, если оно еще было, скрывалось за этой пеленой. Воздух обжигал легкие с каждым вдохом.

Руки. Она посмотрела на свои руки. Левая была цела, но покрыта копотью. Правая… Дункан стиснула зубы. Правая рука от запястья до локтя была покрыта волдырями. Кожа побелела, лопнула, из-под нее сочилась сукровица. Ожог второй степени, может, третьей… Она видела такое на других. Теперь увидела на себе.

Спина горела. Не фигурально. Ткань куртки вплавилась в кожу на лопатках. При каждом движении обожженная кожа трескалась, и Дункан прикусила губу до крови, чтобы не закричать.

Она еле села и огляделась.

Это была яма. Нет, не яма, скорее воронка. Глубокая, метров десять, с оплавленными стенками, которые блестели, как стекло. Вокруг воронки поднимался дым, воздух дрожал от жара, как над раскаленной сковородой.

— Финиан, — она огляделась. — Дед, ты жив?

В трех метрах от нее, скрючившись у стенки воронки, лежал Финиан. Его небольшой рюкзачок за спиной покрылся копотью. Белая шапка стала серой и перекрыла половину лица. Одежда дымилась. Правая нога была неестественно вывернута ниже колена.

Но он дышал.

Дункан поползла к нему, стиснув зубы. Каждое движение отзывалось вспышкой боли. Камни под ладонями были горячими, обжигали даже через перчатку на здоровой руке.

— Финиан, — она добралась до него и потрясла за плечо. — Просыпайся. Хватит валяться.

Он открыл один глаз и с интересом посмотрел на девушку.

— Айседора, — прохрипел он. — Ты цела?

— Относительно. А ты?

— Нога сломана. Три ребра. И, кажется, я потратил всю энергию на щит. До последней капли. Но мы живы! Вот это я молодец! Вот это я могуч! Жаль, что не всегда приключения заканчиваются хеппи-эндом.

— Хватит драматизировать, у тебя только нога сломана. Тебе только гипс, и все.

— Брось меня… — драматично произнес он. — Я буду только обузой…

— Какой обузой, ты че несешь, сумасшедший? Я тебе говорю, у тебя сломана нога. До ближайшего города сотня километров. Да и, скорее всего, к нам уже направили разведывательную группу. Не паникуй, — и она влепила ему пощечину. Удар болью отразился на ладони, от чего она опять прикусила губу.

Дункан посмотрела вверх, на стенки воронки. Теперь она понимала, что произошло. Финиан за мгновение до удара успел поставить пространственный щит. Он и отвел основную массу энергии, но ударная волна и жар все равно добрались до них. Без щита они были бы пеплом.

— Хороший щит, — сказала она.

— Лучший в моей жизни, — Финиан попытался усмехнуться и тут же скривился от боли. — И последний. У меня сейчас энергии меньше, чем у новорожденного котенка.

— У котят не бывает энергии.

— Поверь мне на слово.

Дункан села рядом с ним, привалившись здоровым плечом к стенке. Стекло было горячим, но терпимым.

Она оценила ситуацию — плохая. По всем параметрам.

Они в кратере посреди монгольской степи. Связи нет. Телефон не отвечал. Магия Финиана на нуле. Она сама без магии всегда обходилась, но сейчас это означало, что выбраться из десятиметровой воронки с оплавленными стенками будет непросто. Особенно с обожженным телом и напарником со сломанной ногой.

— Что это было? — спросила она.

— Метеорит, — Финиан закрыл глаза. — Он изменил траекторию прямо в полете! Как так-то?

— Забавно, что ты у меня спрашиваешь.

— Прости…

Дункан нахмурилась. Обожженная рука пульсировала. Она подобрала обрывок ткани от куртки и обмотала рану. Грубо и неаккуратно, но хоть какая-то защита. Каждое прикосновение к обожженной коже вызывало такую боль, что темнело в глазах, но она не позволяла себе останавливаться.

— Мы внутри метеорита. Купол раскрылся, — сказала она.

— Что ж, тогда надеюсь, монгольские маги придут быстрее, чем монстры, — ухмыльнулся он и тут же закашлялся. — Как бы нас самих за монстров не приняли.

И как будто подтверждая его слова, сверху послышался рык нескольких тварей.

— Замечательно, — Дункан затянула повязку зубами. — Просто чудесно! Мне же этого так не хватало!

Финиан попытался засмеяться и закашлялся. Кашель перешел в хрип.

— Не смеши меня, — простонал он. — Ребра.

— Тогда не умирай. Мне не на ком будет тренироваться в остроумии.

Дункан встала. Ноги держали, хотя правое бедро ныло при каждом шаге. Она подошла к стенке кратера и попробовала забраться наверх. Оплавленное стекло было скользким, как лед. Пальцы соскользнули, и она съехала обратно, ободрав ладонь здоровой руки.

— Не выберешься так, — сказал Финиан. — Стены оплавлены. Нужна веревка или магия. Первого у нас нет, второго тоже.

— Тогда ждем.

— Кого?

— Кого-нибудь. Михаил наверняка уже знает. Он звонил мне, когда это случилось. Слышал удар.

— Значит, пришлет помощь.

— Если успеет, — Дункан вернулась к Финиану и села рядом. Боль в спине стала тупой, ноющей. Не легче, но привычнее. Тело адаптировалось. Или просто устало болеть. — Финиан, ты можешь хоть что-нибудь? Сигнал? Вспышку? Что угодно?

Он помолчал. Потом медленно поднял ладонь. Над ней затеплился огонек. Бледный, крохотный, как пламя догорающей спички. Продержался он секунду и погас.

— Вот столько, — сказал Финиан. — Это все, что осталось.

— Этого не хватит даже чтобы разогреть чай.

— Чая у нас тоже нет. Так что мы квиты.

Дункан прислонила голову к стенке и закрыла глаза. Боль. Жар. Дым. Спутник, со сломанной ногой. Где-то далеко город, который, возможно, тоже пострадал. Где-то еще дальше Сахалин, где Михаил и остальные пытаются понять, что произошло.

Топот нескольких лап вывел ее из транса. Дункан открыла глаза и увидела, как в кратер заглядывают три монстра. Огромные жвала вместо рта. По две пары глаз. Язык, похожий на змеиный, кончик как копье с зазубринами.

Она не боялась. За годы работы с Сашей она научилась жить без страха. Страх мешал думать. Сила, разум и скорость. Это все, что у нее есть.

— Так… Ты пока набирайся сил. Мы же в метеорите, так что энергия восстанавливается быстрее. Верно?

— Ну…

Дункан подняла мечи. Обожженная рука с трудом держала рукоять, так что пришлось ее привязать остатком тряпки.

Первый монстр был разрублен еще в полете. Ловкости и силы Дункан хватало.

Еще двое успели приземлиться и обходили девушку с двух сторон. Одна тварь хотела подобраться к раненому, вторая отвлекала.

— Думаете, я вам это позволю? — стиснув зубы, Дункан побежала на монстров.

Битва продлилась всего несколько секунд. Три отрубленные головы были аккуратно сложены у ног Дункан. Она отрезала хвосты тварям, и, оглядевшись, нашла два обломка камня подходящей формы. После подошла к Финиану.

— Сейчас будет больно, — предупредила она.

— Мне уже больно.

— Будет больнее.

— Замечательно. Действуй.

Она зафиксировала ногу. Финиан побелел, стиснул зубы и не издал ни звука. Молодец.

Прошел час. Или два, Дункан потеряла счет. К кратеру все подходили монстры и, заметив выживших людей, пытались их убить, но только пополняли коллекцию отрубленных голов.

Дым над кратером начал рассеиваться, сквозь него стало пробиваться тусклое свечение купола. Температура воздуха падала.

Финиан впал в забытье. Дышал ровно, но кожа посерела, Дункан не нравился его слабый, еле пульсирующий пульс. Он отдал все, что имел, на щит. Буквально все. Она и сама начала уставать. Боль притупилась, но каждый новый монстр становился для нее все сложнее.

Неожиданно, послышались звуки взрывов и лязг оружия. Эти звуки постепенно нарастали, и к ним прибавлялись человеческие голоса.

Дункан подняла голову. На краю кратера появились силуэты.

Люди. Много людей. В темных шинелях и меховых шапках. У каждого мечи пылали энергией.

Монголы. Патрульный магический корпус центральной провинции.

Один из них подошел к краю воронки. Молодой маг с узкими глазами и жестким лицом. Он посмотрел вниз, на Дункан и Финиана, и что-то крикнул на монгольском своим людям.

Потом перешел на русский с сильным акцентом:

— Вы живы?

— Относительно, — ответила Дункан.

— Кто вы? Что здесь произошло?

Дункан посмотрела на офицера. Потом на десятки вооруженных людей за его спиной. На магические печати, которые мерцали агрессивным красным.

Она знала монгольский, и последнее, что сказал этот молодой офицер было: «Никого не оставлять в живых, даже их».

Дункан сильнее стиснула меч. Она просто не сможет сражаться с ними из кратера. Надо что-то придумать.

— Я покажу, что тут произошло! — добавив в голос больше драмы, сказала Дункан. — Я видела, куда упал кристалл!

— Говори! — рявкнул парень.

— Я не вижу отсюда! Мне надо забраться повыше!

Монголы переглянулись и молодой офицер сказал своим на родном языке:

«Доставайте их. Убьем их после того, как она покажет, где кристалл».

Поместье Кузнецовых.

Сахалин.

Портал выплюнул нас в сырой сахалинский вечер. Когда мы доехали до дома, Витя на руках у Маруси даже не проснулся, а вот Аня радостно завизжала.

— Тише-тише, зайка, — я прижал ее к себе. — А то маму разбудишь.

— Маму ты точно не разбудишь, — сказала Лора, появившись рядом. — Света и Маша на крыльце. Считают минуты.

И действительно девушки стояли у входа в поместье, скрестив руки на груди.

— А мы уж планировали выдвигаться, — сказала Маша вместо приветствия.

— Я, конечно, немного потерял форму, но не настолько, чтобы не справиться с двумя детьми, — попытался я улыбнуться.

Маша забрала Витю и понесла в дом. Света без единого слова взяла Аню у Маруси. Поцеловала ее в макушку и тоже скрылась внутри.

— Приятно быть нужным, — хмыкнул я, оставшись на крыльце.

— Дети в безопасности, и это главное. Приготовлю-ка я пирог! — кивнула Маруся и скрылась в доме.

Я сел на ступеньку. Ноги гудели, каналы ныли тупой болью, но все это было терпимо.

Все же странное ощущение от этих перестроений. Подняв палец, я зажег на кончике небольшой огонек. Пламя слегка потрескивало, когда в него попадали снежинки. Я раскрутил его магией ветра, создавая небольшой торнадо. Затем добавил земли и воды. Все это произошло буквально за пару секунд. Каждая деталь работала идеально. Энергия почти не тратилась, что говорило о максимально экономичном расходе энергии, но все же пальцы начали неметь.

— Да, пока все еще не укрепились все узлы, — Лора сидела рядом и смотрела на мои потуги в простейшую магию. — Как видишь, энергозатрат почти нет, все идет намного легче и быстрее, чем раньше, но и минусы пока есть.

— Да… Пока есть, — кивнул я. — Кстати, а какие апгрейды ты сделала?

— О, это хороший вопрос, — улыбнулась Лора. — Скоро покажу…

— Ой, эти секретики, — ухмыльнулся я. — Свяжи тогда меня с Валерой.

— Пять сек, — улыбнулась она.

В голове зазвучал знакомый басок, слегка приглушенный помехами.

— Мишаня, я их нашел.

— Как они?

— Финиан цел. Нога сломана, пара ребер, ничего критичного. Парень крепкий, хоть и бормочет, что не написал завещание и не сделал потомков.

— А Дункан?

Валера помолчал. Это молчание мне не понравилось.

— Живая, — наконец сказал он. — Но Миша, она в плохом состоянии. Ожоги по всему телу. Правая рука почти не двигается. Спина обожжена. И при всем при этом, когда я пришел, она стояла перед кратером, заполненном трупами.

— Трупами?

— Монгольский магический патруль. Человек тридцать. Она уложила их всех с обожженным телом и напарником, который лежал без сознания. Она крута, тут не поспоришь. Смогла защитить и Финиана, и себя.

— Она же дочь Федора Дункан, — сказал я, как будто это все объясняло.

— Когда я приземлился, она попыталась и на меня замахнуться. Пришлось представиться. Два раза. В первый раз она не поверила.

— Почему?

— Не знаю… Она была в беспамятстве. Двигалась на автомате.

— Валера… Ты же ничего ей не сделал?

— Ты че, думаешь я совсем? Просто обездвижил ее горячими объятиями. А то она бы сделала себе только хуже.

— Когда будешь на Сахалине?

— Через час. Может, быстрее. Тут монголы подогнали транспорт. Пришлось немного поорать на их генерала. Забавные ребята. Как только увидели, что я отбил заклинание их командира, стали очень вежливыми.

— Поведение Валеры располагает к вежливости, — заметила Лора.

— Ладно, вылетаем. Дункан перевязал, Финиану зафиксировал ногу нормально. Он в сознании. Даже шутит. Хотя, по-моему, у него это от болевого шока.

— Понял. Жду.

Связь оборвалась. Я выдохнул и откинулся на перила.

Дункан жива. Финиан жив. Дети дома. Три из четырех пожаров потушены. Остался один, самый большой. О нем стоит подумать, но попозже.

Маша вышла на крыльцо с двумя кружками. Одну протянула мне.

— Чай?

— Спасибо.

Она села рядом и прислонилась плечом к моему плечу.

— Дети уснули?

— Витя уснул. Аня лепит что-то из пластилина. Света с ней. Что с Дункан?

— Жива. Вся в ожогах, но смогла уничтожить целый монгольский отряд. Валера везет их сюда.

— Федор знает?

— Еще нет. Скажу, когда она будет в лазарете. Не хочу, чтобы он понесся туда раньше времени и кого-нибудь прибил по дороге.

Маша допила чай, забрала мою пустую кружку и встала.

— Миша, ты спал четыре часа за последние двое суток. Когда Валера привезет их, ложись.

— Обещаю подумать.

— Ты не подумаешь… Но я хотя бы попыталась.

Она поцеловала меня в лоб и ушла.

Валера приехал через сорок минут.

Финиан выглядел ровно так, как он описал. Если бы не перевязанная нога и бледное лицо, его можно было бы принять за туриста, заблудившегося по дороге на горнолыжный курорт.

— Добрый вечер, — сказал он, увидев меня. — Или ночь? Я немного потерял счет времени.

— Вечер. Как нога?

— Сломана. Но я привык. В моей жизни было столько переломов, что кости уже здороваются со мной.

Я не совсем понял, что он имел в виду, но не стал уточнять. Кто знает этих иномирцев.

Валера аккуратно переложил Дункан на носилки, которые уже подогнали из лазарета. Она была в сознании, но только формально. Глаза мутные, кожа на всем теле покрыта ожогами, кое-где виднелись свежие бинты, уже пропитавшиеся сукровицей. Но даже в таком состоянии она умудрилась посмотреть на меня и выдавить:

— Жива. Не переживай.

— Я вижу. В лазарет, быстро.

Лекари подхватили носилки и понесли Дункан к машине. Финиан заковылял следом, отказавшись от помощи.

— Я дойду сам, — упрямо сказал он. — Если я выбрался со дна какого-то стеклянного кратера, то уж на ровной поверхности как-нибудь справлюсь.

— Из кратера ты не вылез, — сказал Валера. — Я тебя нес.

— Это детали, — отмахнулся Финиан и чуть не упал на ровном месте. Валера молча подхватил его за локоть.

— Детали, говоришь?

— Ну ладно, важные детали, — признал он и позволил себя довести до машины.

Я дождался, пока их обоих заберут, и повернулся к Валере.

— Рассказывай.

— Что рассказывать? — он пожал плечами. — Прилетел, нашел кратер. Большой, метров двадцать в диаметре. Стенки оплавлены до стекла. Рядом Дункан и Финиан. Внутри кратера тридцать два трупа монгольских магов. Я посчитал. Тридцать два, Миша. И ни одного живого. Дункан стояла с мечами в руках, один из которых она привязала тряпкой к обожженной ладони, потому что пальцы не сжимались.

— Монголы напали первыми?

— Судя по всему, да. Их офицер приказал убить обоих после того, как Дункан покажет, где кристалл метеорита. Она знала монгольский и все поняла. Ну и встретила их соответственно.

— Тридцать два мага, — повторил я. — Не хило…

— Тридцать два, — кивнул Валера. — И у нее даже магии нет. Знаешь, если бы мне кто-то рассказал эту историю, я бы не поверил.

— Да все бы ты поверил, — появилась Лора. — Не прибедняйся.

Валера потянулся и хрустнул шеей.

— Ладно, я пойду поем… Пахнет, как будто Маруся готовит что-то вкусное.

Кабинет на втором этаже администрации.

Два часа спустя.

Мисс Палмер сидела за столом, перед ней лежал чистый лист бумаги. На стене красовалась сложная диаграмма, нарисованная прямо на штукатурке серебристым мелком.

Когда я вошел, она даже не подняла головы.

— Закрой дверь.

Я закрыл.

— Садись.

Я сел.

— Не перебивай.

— Еще не начал.

Палмер подняла на меня взгляд. Спокойный и холодный, как у хирурга перед операцией.

— Нечто становится сильнее, — сказала она. — Не постепенно, как мы думали. Скачкообразно. У них с Буслаевым симбиоз. Чем сильнее носитель, тем сильнее Нечто. И наоборот.

— Буслаев, — сказал я.

— Именно. Очень сильный рунный маг. Но это не главная проблема. Проблема в том, что рунная магия позволяет Нечто закрепляться в реальности. Раньше он существовало как… — она пощелкала пальцами, подбирая слово. — Как помехи на радиоволне. Шум. Искажение. Он мог напрямую связываться со своими приспешниками только через алтари. А теперь подходящее тело и специальные руны дают ему якорь. Структуру. Ты понимаешь, что это значит?

— Его стало сложнее выгнать.

— Его стало невозможно выгнать обычными методами. Пока Нечто сидит в Буслаеве, он будет расти. Не линейно. Экспоненциально. Каждая руна, которую Буслаев знает, каждая формула, каждый символ, все это дает Нечто новый инструмент.

Я потер виски.

— Сколько у нас времени?

— До чего именно? До того, как Нечто полностью подчинит Буслаева? Зависит от того, насколько талантлив Буслаев.

— Говорят, что он был очень талантлив, — признал я. — В КИИМе его хвалили.

— Ну… Я не могу сказать точно, но может год…

Что ж, все совпадает. А значит, надо его найти до того, как он полностью обретет свою силу.

— Замечательно, — вздохнул я. — Есть хорошие новости?

— Хорошие? — Палмер посмотрела на меня так, будто я спросил, есть ли скидка на конец света. — Хорошая новость в том, что Нечто пока не знает, что мы знаем. Это дает нам преимущество. Маленькое, хрупкое, но преимущество. Не забывай, по сравнению с Владимиром, тело Буслаева намного слабее. Если Нечто вдруг каким-то чудом покинет тело Буслаева, то у него не будет вместилища.

— А разве ты не видишь, что там будет, в будущем?

Палмер постучала пальцем по столу.

— Миша… вот тут оказалось сложно… Помнишь, я говорила, что не могу видеть твое будущее? Так вот, Буслаева я тоже не вижу…

Что ж, значит, всех пришельцев из моего мира она не может видеть. Кроется ли в этом разгадка? Почему наши тела так идеально подходят под божеств? Можно ли как-то использовать тот факт, что Палмер не видит ни меня, ни Буслаева, мне на пользу? И может ли Нечто, в таком случае, не видеть меня?

— Что ж… — я вздохнул. — Будем прорываться старым добрым методом меча и магии.

Когда я вышел на улицу, уже было темно.

— Прогуляемся? — сказала Лора, появившись рядом.

Я не стал возражать. Требовалось время, чтобы все обдумать.

— Лора, как мне адаптировать новые каналы, чтобы восстановление шло быстрее?

— Ну… по сути, ты сейчас находишься в самом начале. Твои энергетические каналы еще не такие эластичные. Да они куда лучше, чем прошлые, но, сам понимаешь, нужно планомерное восстановление. Я бы советовала начать все сначала.

— Все сначала… — хмыкнул я. — Есть у меня один незакрытый гештальт.

КИИМ.

Широково.

Следующее утро.

До института я решил добраться на машине. Данила вел спокойно, объезжая колдобины на дороге, а я смотрел в окно и испытывал смешанные чувства ностальгии и стыда.

Широково изменился. Город, который я помнил веселым, шумным, полным магов и авантюристов, теперь выглядел куда скуднее. На улицах было меньше народу, зато попадалось больше патрулей. На крышах домов торчали наблюдательные посты. У перекрестков стояли ополченцы.

— Посейдон уже здесь, — сообщила Лора. — Он в водонапорной системе города. Контролирует все подземные источники и канализацию. Если кто-то попытается атаковать город… Что ж, удачи ему.

— Хорошо, что он быстро пришел в себя, — кивнул я.

Вообще, с момента нашего сражения с Владимиром, все мои питомцы так же немного сдали назад. Ну, кроме Валеры: того хоть в черную дыру скинь, вернется и попросит еще. Остальные претерпели незначительные изменения в структуре своих магических каналов. Больше всего, конечно, изменилась Любавка. Теперь это была простая девочка. Хотя вру. Не простая. Она по-прежнему могла стрелять изо рта концентрированной энергией, которая пробивала все на своем пути. Двигалась она так же, как и когда была монстром. Да и силы осталось столько же. Аркадий вернулся пока во Внутреннее Хранилище, устроив себе бессрочный отпуск. Он целыми днями плавал в море энергии, игрался с Лорой или Тари. А аквариума со змеями уже не было. Все ушло на битву. Не сказать, что я буду по ним скучать, но все же была в них какая-то изюминка.

Машина подъехала к парадным воротам КИИМа. Высокие каменные столбы, кованые ворота с гербом института. Раньше я входил сюда студентом. Потом приезжал тайно. И вот, опять студент. К счастью, меня еще не отчислили, да и студенческий пропуск был при мне.

Охранники у ворот узнали меня сразу. Козырнули и пропустили. Один из них схватился за рацию, предупреждая руководство. Новость о моем визите разлетится по институту за считанные минуты.

Выйдя из машины, я пошел по главной аллее. Данила остался на внутренней парковке. Двое гвардейцев, которых Трофим настоял взять, так же остались в машине.

Первым появился Звездочет. Алефтин Генрихович вышел мне навстречу от главного корпуса, подкручивая ус.

— Михаил, — он пожал мне руку крепко, как в старые добрые. — Рад, что ты жив. Мы слышали про западный фронт.

— Живее всех живых, Алефтин Генрихович. Как институт?

— Стоит, — он повел рукой вдоль корпусов. — Стены целы, студенты живы. Но настроения не самые радужные.

— Знаю.

— Откуда?

— Догадался. После смены власти в Империи всегда найдутся недовольные. Да и слышал, что сейчас в Дикой Зоне тоже небольшие изменения.

Звездочет кивнул и повел меня к учебному корпусу. По мере того как мы шли, из зданий начали выходить студенты. Кто-то смотрел с любопытством. Кто-то с уважением. Были и те, кто кивал и здоровался. Это были старшекурсники, которые помнили, как я сражался рядом с ними во время прорыва.

Но были и другие взгляды. Тяжелые и неприязненные, с плохо скрытой злостью.

Первый инцидент случился у входа в главный корпус.

Высокий парень лет двадцати со второго курса, судя по нашивке, стоял у двери, скрестив руки на груди. Когда я подошел, он не посторонился.

— Кузнецов, — произнес он так, будто выплюнул.

— Здравствуйте, — ответил я спокойно.

— Мой отец сидит в тюрьме. Его арестовали три недели назад. Обвинение: сотрудничество с иностранными державами. Знаешь, с кем он сотрудничал? С Пруссией. В рамках научного обмена. Программа, которую одобрил еще Петр Первый. А теперь, когда на трон вернулся его сын, все эти программы объявили предательством. И мой отец гниет в камере.

Вокруг начали собираться люди. Звездочет напрягся, но я поднял руку, прося не вмешиваться.

— Как тебя зовут?

— Данилов. Артем Данилов. Мой отец, Петр Михайлович Данилов, барон. Заведовал кафедрой руноведения в Петербургском университете.

— И почему мне кажется, что ты обвиняешь меня в этом? — спросил я.

— Почему? — парень усмехнулся. — Может потому, что ты убил Петра Первого и вернул на его место своего человека? И тот стал проводить чистки?

— Чистки проводят не по моему приказу.

— А по чьему?

— По закону. Аресты проводит Имперская Канцелярия. Если твоего отца арестовали, значит, он не только сотрудничал с Пруссией, но и сливал ей секретные данные.

— Да как ты смеешь… — зашипел он, но Звездочет повел меня дальше.

Из толпы вышла девушка и тоже перегородила нам дорогу. Маленькая, худенькая, с короткой стрижкой и красными от бессонницы глазами.

— У меня маму арестовали, — сказала она тихо, но в наступившей тишине ее было слышно прекрасно. — Она работала переводчицей в посольстве Англии. Переводчицей! Ей вменяют шпионаж. Ей пятьдесят два года, и она боится мышей. Какой шпионаж⁈

Еще один голос послышался из задних рядов:

— А моего деда лишили поместья! Конфискация имущества! За то, что он поддерживал торговые связи с Францией!

Голоса нарастали. Не крики. Скорее волна обиды, которую слишком долго держали в себе.

— Петр Первый хотя бы давал жить!

— А этот новый царь только и может, что карать!

Я молча слушал. Звездочет стоял рядом, готовый в любую секунду вмешаться, но я покачал головой. Пусть говорят. Им нужно выговориться. Это важнее, чем моя гордость.

Когда голоса стихли, я заговорил.

— Я не буду оправдываться. Не буду говорить, что Петр Первый был тираном, хотя так оно и есть. Не буду говорить, что смена власти всегда болезненна, хотя и это правда. Скажу одно. Я узнаю лично про каждый арест. Не через Канцелярию. Не через чиновников. Вы знаете, кто я. И какие у меня связи. Но если правомерность обвинений будет подтверждено, советую больше меня не беспокоить.

Данилов смотрел на меня, не отводя взгляда. Злость в его глазах не исчезла, но к ней примешалось что-то другое.

— Мне нужны имена, — сказал я. — Всех, чьи родственники были арестованы после смены власти. Составьте список и передайте директору. Я займусь этим.

— А если список будет длинным? — спросила девушка с красными глазами.

— Ничего страшного.

Толпа постепенно рассосалась. Кто-то уходил молча, кто-то переговаривался. Данилов постоял еще секунду, потом кивнул и отошел.

Звездочет выдохнул.

— Ты понимаешь, что только что пообещал разобраться с политикой новой Империи?

— Понимаю.

— И что Петр Романов может быть не в восторге?

— Справится. Он не Петр Первый. Он умеет слушать.

— Дай-то бог, — Звездочет подкрутил ус. — Ладно, пойдем внутрь. Горький будет рад тебя видеть. Ну, или сделает вид, что рад. С нашим директором никогда не поймешь.

Мы вошли в главный корпус. Знакомые коридоры, запах старого дерева и магической пыли. По стенам висели портреты выпускников. На некоторых были черные ленточки.

— Потери? — спросил я, кивнув на портреты.

— Последний прорыв забрал двенадцать человек, — тихо сказал Звездочет. — Шестеро студентов и шестеро из гарнизона. Еще четверо в лазарете, но они выкарабкаются.

Я остановился у одного портрета. Молодой парень, улыбается. Третий курс.

— Строганов, — сказал Звездочет. — Николай. Закрыл собой двух первокурсников, когда рухнула часть стены.

Я знал его. Мы вместе поступали в КИИМ.

— Лора, — сказал я мысленно. — Добавь Данилова Петра Михайловича в список. И ту переводчицу. Все имена, которые они принесут.

— Уже записываю, — ответила она. — Миша, ты уверен, что хочешь ковыряться в делах Имперской Канцелярии? Это не монстры и не метеориты.

— А мне не привыкать.

— Знаю. Поэтому и спрашиваю.

— Записывай, Лора. Просто записывай.

Звездочет вел меня по коридору второго этажа, мимо аудиторий, из которых доносился приглушенный гул лекций. Стены здесь недавно покрасили, однако поверх свежей краски уже красовались потертости и пара неприличных надписей, которые кто-то попытался стереть, но только размазал. Все как в любом учебном заведении, вне зависимости от того, магическое оно или нет.

За окнами виднелся внутренний двор. Голые деревья, припорошенные снегом, ровными рядами выстроились вдоль дорожек. Кто-то слепил снеговика возле неработающего фонтана. Снеговику нацепили на голову студенческую шапку и прикрепили к нему табличку «Новый директор». Студенческий юмор бессмертен.

— Тут направо, — кивнул Звездочет на массивную дубовую дверь с начищенной до блеска табличкой «Директор».

— Я помню, Алефтин Генрихович. — улыбнулся я.

— Извини, привычка. Я тут каждого первокурсника за ручку вожу, уже на автомате, — он подкрутил ус и постучал.

— Входите, — раздался знакомый убаюкивающий бас.

Кабинет Горького не изменился. Та же тяжелая мебель из темного дуба, те же книжные шкафы вдоль стен, набитые фолиантами так плотно, что казалось, вытащи один, и все рухнет. На столе привычный беспорядок из бумаг, перьевых ручек и пустых чашек. Над камином висел портрет Петра Романова, который, как мне всегда казалось, смотрел на посетителей с легким разочарованием.

Сам Алексей Максимович сидел в своем кресле, откинувшись на спинку. Седые волосы зачесаны назад, темные глаза внимательные и цепкие. На нем был его обычный строгий костюм, разве что галстук немного съехал набок, что для князя и директора КИИМа было почти бунтарством.

— Доброе утро, директор, — кивнул я.

— Михаил, — он указал на стул напротив. — Садись. Чай будешь?

— Не откажусь.

Звездочет закрыл за собой дверь и остался стоять у входа, скрестив руки на груди. Горький, тем временем, налил мне чая из тяжелого фарфорового чайника с гербом института. Чайник был с трещиной, заклеенной то ли магией, то ли обычным клеем.

— Слышал, тебя тут встретили не совсем радушно, — начал Горький, подвигая мне чашку.

— Бывало и хуже.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся он. — Ладно, об этом потом. У нас тут свои новости, и не самые приятные.

Горький встал из-за стола и подошел к большой карте Дикой Зоны, висевшей на стене. Карта была испещрена метками, булавками и мелко исписанными бумажками. Некоторые зоны были обведены красным, и таких красных кругов стало куда больше, чем я помнил.

— Дикая Зона меняется, — директор провел пальцем по карте. — За последние месяцы монстры в метеоритах стали значительно сильнее. Не на десять и не на двадцать процентов. В некоторых куполах уровень угрозы вырос втрое.

— Втрое? — переспросил я. — Это с чем-то связано?

— Если бы я знал, — Горький вернулся к столу и тяжело сел в кресло. Пружины жалобно скрипнули. — Раньше студенты третьего курса спокойно зачищали парами купола среднего уровня. Сейчас мы отправляем группы по шесть человек, и даже так бывают серьезные ранения. Позавчера одна тварь вырвалась за пределы купола. Такого на моей памяти не случалось.

— А Скарабеи?

Горький нахмурился и побарабанил пальцами по столу.

— Скарабеи страдают больше всех. Они ведь постоянно в Зоне. За последний месяц на них напали четырнадцать раз. Четырнадцать, Михаил. Раньше это было четыре-пять нападений за квартал. Ахматова докладывает, что ее бойцы не успевают восстанавливаться между выходами. Техника тоже на пределе.

— Лора, ты фиксируешь? — мысленно обратился я к помощнице.

— Разумеется, — она стояла у книжного шкафа и листала какой-то фолиант, хотя, конечно, на самом деле анализировала данные. — Рост активности метеоритов может быть связан с тем, что Нечто обосновался в физическом теле. Небесный Пастух упоминал, что метеориты это его инструменты, через которые он собирает информацию. Если Нечто укрепился через Буслаева, то логично, что и его метеориты становятся сильнее.

Неприятная теория, но вполне рабочая.

Горький, тем временем, продолжал:

— Мы запросили дополнительное финансирование у Канцелярии, но, сам понимаешь, какие сейчас времена. Новая власть пока не до конца разобралась, куда деньги тратить. Петр только возвращается в рабочую стезю, разгребая после своего отца все бумаги, — он невесело хмыкнул и отхлебнул чая. — Но это мои проблемы. Ты-то зачем пришел?

Я поставил чашку на стол и чуть помедлил, подбирая слова.

— Алексей Максимович, после всех последних событий и войны на Сахалине я, если честно, сильно потерял в сноровке. Каналы восстанавливаются, но медленно. Мне бы хотелось продолжить обучение. Нормально всему научиться. С самых основ.

Горький посмотрел на меня. Потом на Звездочета. Потом опять на меня. И рассмеялся. Громко, от души, так что чашки на столе звякнули.

— Ты серьезно? — он вытер уголок глаза. — Царь Сахалина, человек, который разнес объединенную армию Северной Европы, изгнал божество из тела самого Владимира Кузнецова и, если верить слухам, лично утопил половину имперского флота, хочет вернуться за парту?

— Технически флот топил Посейдон, — уточнил я.

— Технически, он твой питомец, так что разница невелика, — парировал директор.

Он откинулся в кресле и некоторое время молча меня разглядывал. На его лице мелькала какая-то мысль, и мне это не очень нравилась.

— Значит, говоришь, потерял сноровку… — повторил он задумчиво.

И без предупреждения швырнул в меня огненный шар.

Он возник в его ладони за долю секунды, яркий, оранжевый, размером с кулак, и полетел мне прямо в лицо. Любой нормальный человек инстинктивно отшатнулся бы или попытался уклониться.

Я даже не шелохнулся.

Шар рассыпался россыпью искр в полуметре от моего лица, словно натолкнулся на невидимую стену. Оранжевые огоньки разлетелись в стороны и погасли, не долетев до книжных полок. По кабинету потянуло жженым воздухом.

Звездочет на секунду побледнел, но тут же взял себя в руки и поправил усы, делая вид, что ничего особенного не произошло.

— Лора, это ты? — спросил я мысленно.

— Нет, это твои печати. Они срабатывает автоматически. Я только хотела его током шарахнуть за наглость, но ты уж слишком быстро среагировал.

Горький снова усмехнулся, но на этот раз без смеха. Скорее задумчиво, с ноткой уважения.

— Вот скажи мне, Михаил, — он сцепил пальцы перед собой. — Чему КИИМ может научить человека, который даже не напрягся, гася мою атаку? Я, к твоему сведению, князь и директор этого заведения далеко не формально. Мой огненный шар прожигает стальную плиту. А ты на него даже не посмотрел.

— Пассивная защита, Алексей Максимович. Она работает сама по себе. А вот если бы вы попросили меня, скажем, выстроить руническую цепочку третьего порядка или правильно рассчитать энергетическую нагрузку для артефакта среднего уровня, я бы сел в лужу.

— Он не преувеличивает, — сказал Звездочет. — Я видел его итоговые работы за первый курс. По теории магических потоков у него трояк.

— Спасибо за поддержку, Алефтин Генрихович, — я с благодарностью кивнул Звездочету. Тот пожал плечами, мол, правда есть правда.

Горький забарабанил пальцами по столешнице. За окном прокричала ворона, и снеговик во дворе начал медленно заваливаться набок под натиском ветра. Символично.

— Все же хочешь вернуться, да? — тихо спросил директор.

— Именно поэтому я здесь, — кивнул я. — В основах я откровенно слаб. Могу сломать гору, но не могу объяснить, какой закон магии при этом использую. А в моем положении это рано или поздно аукнется.

Конечно, я немного лукавил, так как все знания были у Лоры, но мне хотелось изучать этот аспект самому. В конце концов, могу я наградить себя небольшим отпуском после всего того, что случилось? Вот и я так считаю, что могу…

Горький молчал несколько секунд, постукивая ногтем по краю чашки. Потом тяжело вздохнул.

— Ладно, — он открыл ящик стола и вытащил потрепанный журнал с расписанием. — Вернешься на свой поток. Лекции, практика, зачеты. Без поблажек. Мне плевать, что ты царь. В этих стенах ты студент. Не сдашь проходной экзамен, я тебя оставлю на повторный курс с новенькими. И мне неважно, что уважительной причиной у тебя может быть война с половиной континента.

— Принимается.

— И еще одно! — Он поднял палец. — Никаких демонстраций силы перед другими студентами. У нас тут и без того нервная обстановка. Если кто-то полезет к тебе, разбирайся без помощи магии. Или зови Звездочета.

— Я, конечно, польщен таким доверием, — пробормотал Алефтин Генрихович. — Но есть одна проблема. Питомцы. Они не останутся в стороне, если меня будут обижать.

Горький проигнорировал реплику и протянул мне листок с расписанием.

— Первое занятие завтра в восемь утра. Теория магических потоков, профессор Старостелецкий. Опоздаешь, он тебя выгонит.

— Валерьян Валерьевич жив-здоров? — улыбнулся я, вспоминая низенького старичка, который вел лекции таким тихим монотонным голосом, что студенты на задних рядах засыпали через пять минут.

— Жив, здоров и по-прежнему считает, что самый страшный враг института не монстры из Дикой Зоны, а студенты, которые не сдают домашние задания вовремя, — кивнул Горький. — Добро пожаловать обратно, Кузнецов.

Я поднялся, пожал ему руку и направился к выходу.

— Михаил, — окликнул он, когда я уже взялся за ручку двери.

Я обернулся.

— По поводу списка арестованных. Ты правильно сделал, что пообещал разобраться. Но у Петра Первого были свои причины, чтобы их посадить.

— Я это понимаю.

— Надеюсь, — директор вернулся к своим бумагам. — Алефтин Генрихович, проводи его до жилого корпуса.

Мы вышли в коридор.

— Знаешь, Михаил, — сказал Звездочет, — когда он кинул в тебя тот шар, я на секунду подумал, что мне придется объяснять Канцелярии, почему директор КИИМа сжег царя Сахалина.

— А мне пришлось бы объяснять Маше, почему у меня дырка в рубашке. И поверьте, второе страшнее.

Звездочет хмыкнул и повел меня вниз по лестнице.

На площадке между этажами стояла группа первокурсников. При виде нас они расступились. Кто-то уважительно кивнул, кто-то отвел глаза. Один парень начал было что-то говорить, но его дернула за рукав подруга, и он замолчал.

— Привыкнешь, — тихо сказал Звездочет. — Через неделю перестанут пялиться. Через две начнут просить списать.

— Утешили, Алефтин Генрихович. Как всегда.

Мы вышли на улицу. Холодный воздух пах снегом и хвоей. Над институтом низко проплывали серые облака, подсвеченные солнцем, которое пробивалось сквозь тучи желтыми полосами. Где-то за стеной, в Дикой Зоне, прогремел глухой удар. Никто из проходивших мимо студентов даже не обернулся. Привыкли.

Лора появилась рядом, засунув руки в карманы куртки.

— Ну что, студент? Готов к новому учебному году?

— Больше, чем когда-либо.

— Вот и отлично. Потому что по расписанию у тебя первым делом теория магических потоков.

— Н-да… Был занят… Ну знаешь, туда-сюда, там божество, тут дети рождаются…

— Череп бога Хаоса не считается за учебное пособие, Миша.

На это я только пожал плечами и пошел к общежитию.

Жилой корпус встретил меня тишиной и запахом старого дерева, смешанный с чем-то неуловимо студенческим. То ли это были остатки дешевого одеколона какого-то студента-новичка, то ли кто-то из ребят опять сушил носки на батарее. Скорее всего, и то и другое одновременно.

Длинный коридор с рядами дверей по обеим сторонам. Потолочные лампы горели вполнакала, создавая теплый, немного сонный свет. Половицы скрипели под ногами знакомой мелодией, и я невольно вспомнил, как в первый раз шел по этому коридору, не зная, с чем мне предстоит столкнуться уже через месяц.

Общая спальня нашего потока также не изменилась. Просторная, с рядами кроватей и над каждой балдахин. Рядом тумбочка и специальный шкаф для холодного оружия.

Моя кровать так и стояла нетронутой. Постельное белье было сложено аккуратной стопкой на матрасе. На подоконнике стоял пустой цветочный горшок, который, видимо, не пережил отсутствие хозяина.

Я бросил сумку на кровать и сел. Пружины знакомо застонали. После королевской спальни на Сахалине эта узкая койка казалась чем-то из прошлой жизни. Впрочем, она и была из прошлой жизни.

— Как всегда, атмосферно, — Лора появилась на соседней кровати, закинув ногу на ногу. — Прямо ностальгия… Помнишь, как тут Измайлов храпел?

— Еще бы не помнить. У меня до сих пор легкая форма посттравматического расстройства от его храпа.

Лора хихикнула и растянулась на постели, разглядывая потолок, на котором кто-то нацарапал формулу вычисления энергетической плотности третьего ранга. Причем с ошибкой.

Телефон зазвонил, когда я только начал застилать кровать. На экране высветилось «Петр II Петрович».

— Михаил, — голос Романова был ровным и деловитым, как обычно. — Как у тебя дела?

— Здравствуйте, Петр Петрович. Дела хорошо. Вот… застилаю кровать.

— Да, я в курсе, — в его тоне мелькнуло легкое удивление. — Мне только что позвонил Горький. Представляешь, он сказал, что царь Сахалина вернулся в институт. Я сначала подумал, что это шутка, но потом вспомнил, что Леша никогда не шутит по телефону.

— Все верно, — подтвердил я, подбивая подушку. — Я так и не окончил КИИМ. Негоже царю быть недоучкой.

— Среди царей, Михаил, это скорее традиция, чем исключение, — хмыкнул Романов. — Но я не буду отговаривать. Тебе виднее.

Я прислонился спиной к стене и посмотрел в окно. С этой стороны корпуса открывался вид на тренировочную площадку, сейчас пустую и присыпанную снегом. Вдалеке виднелся стадион, а за ним стена Дикой Зоны, серая и массивная.

— Петр Петрович, тут такое дело. Когда я пришел в институт, меня встретила целая группа студентов. У многих из них родителей арестовали после смены власти. Кого за связи с Пруссией, кого за контакты с Англией. Люди злые и напуганные.

На том конце повисла короткая пауза.

— Я знаю об этих арестах, — ответил Романов. Голос стал жестче. — Они были в списках моего отца. Там все, кто работал на две стороны. Был уличен к утечке секретной информации, взятках и прочем. Я перепроверил каждый контакт, и все подтвердилось. Миша, нет ни одного невиновного.

— Ого. Неужели так много… предателей?

— Как оказалось, приход отца к власти многим дал ложное ощущение вседозволенности. Он и та Организация собирали информацию, — осторожно подбирая слова, ответил царь. — Многие арестанты сами обращались к Организации, чтобы достать ту или иную информацию. Разумеется, отец давал им только то, что считал нужным. Я могу отправить тебе полный список с причинами каждого ареста. Посмотришь сам.

— Буду признателен.

— Хорошо. Отправлю сегодня вечером в Широковское поместье. Ты уже вернул себе земли Бердышева?

— Пока нет, дел и так полно. К тому же скоро Новый год… Сами вы как? Как там Паша, Катя, Настя? Не разъехались кто куда? Как там ваша матушка?

Тон его изменился. Стал мягче, что для него было необычно.

— Катя, как всегда, с головой погрузилась отмывать фамилию Романовых и меня в частности. Паша умотал с Кутузовым и Нахимовым на учения. Анастасия… Она пока в Кремле, — он взял небольшую паузу, как будто решался, говорить дальше или нет. — Моя мать, Катерина, заболела. Сейчас она в больнице. С ней Чехов.

— Что с ней?

— Пока не ясно. Чехов проводит обследование. Слабость, головокружения, потеря аппетита. Она, конечно, говорит, что все в порядке, но я ее знаю. Она скажет, что в порядке, даже если на нее упадет потолок.

— У меня есть кое-какие возможности, — сказал я. — Могу провести диагностику. Если хотите, я посмотрю ее.

— Нет, — ответил он быстро, но без грубости. — Михаил, спасибо, но Чехов, как бы это ни звучало, лучший лекарь Империи. Если он не разберется, то уже никто не разберется. К тому же, мать не особо любит обследования. Вчера она прогнала двух медсестер за то, что они слишком часто заходили в палату.

— Звучит как серьезное заболевание, — улыбнулся я. — Но если передумаете, вы знаете, где меня найти.

— В студенческом общежитии КИИМа… — откровенно хмыкнул Романов. — Кто бы мог подумать. Удачной учебы, Михаил.

Он отключился.

Лора сидела на подоконнике в обтягивающем латексном костюме, болтая ногами.

— Катерина Романова, — задумчиво произнесла она. — Слабость, головокружения. Может быть что угодно. От переутомления до последствий Хаоса. Все-таки она не простой пациент.

— Чехов разберется.

— Если не разберется, мы подключимся.

Я кивнул и продолжил обустраиваться. Разложил немногочисленные вещи, повесил полотенце на крючок на тумбочке, нашел в ящике старый учебник по теории магических потоков. Раскрыл на первой странице. Там красовалась надпись: «Кто это читает, тому соболезную». Что ж, спасибо за моральную поддержку.

Студенты начали возвращаться ближе к шести вечера. Сначала по коридору прокатился нарастающий гул голосов, потом захлопали двери, зашаркали ботинки по полу. Общежитие ожило как муравейник после дождя.

Я как раз закончил медитацию во Внутреннем Хранилище, когда дверь спальни без стука распахнулась.

На пороге стоял Антон. Короткие светлые волосы, спокойный ровный взгляд и выражение лица человека, который только что увидел привидение. Точнее меня, лежащего на студенческой койке со сложенными на груди руками. Не знаю, что из двух вариантов удивило его больше.

— Ну ни хрена себе! — выдохнул он.

— Привет, Антоха!

— Ты серьезно? — он зашел в комнату и огляделся, будто проверяя, не спрятана ли за шкафом скрытая камера. — Это настоящий Миша Кузнецов? На койке в общаге?

— Из плоти и крови. Правда, крови стало немного меньше, чем было пару недель назад, но в целом все на месте.

Антон рассмеялся, подошел и крепко обнял меня. За ним в комнату заглядывали любопытные лица.

Первым протиснулся Леня. Увидев меня, он расплылся в широкой улыбке, хлопнул в ладоши и полез обниматься. Следом влетела Вика Потемкина, которая ойкнула при виде меня и тут же начала тараторить что-то про то, что она знала, что я вернусь, она прямо чувствовала. За Викой, как обычно, маячил Арнольд. Он кивнул мне с видом глубокомысленным и торжественным, словно присутствовал при историческом событии.

— Кузнецов, — сказал он. — Ты вернулся.

— Наблюдательность в тебе не убиваема, Арнольд, — хмыкнул Леня.

В коридоре послышался знакомый голосок, и в комнату заглянула Аня со стопкой тетрадей в руках. Она охнула и прижала тетрадки к груди.

— Миша! Ты… Боже, ты правда здесь!

— Правда, Ань. Живой и готовый к занятиям.

За Аней появилась Виолетта. Рыжие кудри, россыпь веснушек и круглые глаза, в которых одновременно отражались радость и легкая паника от того, что мы давно не виделись. Она подскочила и обняла меня.

Постепенно спальня заполнялась людьми. Все приветствовали меня и улыбались. Все знакомые лица. Кто-то лег на кровать, кто-то привалился к стене, кто-то уселся прямо на пол. Атмосфера напоминала стихийную вечеринку, только без алкоголя и с учебниками вместо закуски.

— Ладно-ладно, — Антон поднял руку, призывая к тишине. — Главный вопрос, который мучает всех. Где Дима?

По комнате прокатилось согласное бормотание. Виолетта закивала, Вика подалась вперед. Даже Арнольд слегка оживился.

— Дима на Сахалине, — ответил я. — Но он передал, что завтра будет на учебе. Если, конечно, мой губернатор отпустит его от бумажной работы. Там сейчас столько документов, что Дима всерьез рассматривает вариант сбежать обратно в институт просто ради отдыха.

— Вот это я понимаю, мотивация, — хмыкнул Леня. — Учеба как способ отдохнуть от реальной жизни. До чего мы дожили.

Мы плавно переместились в гостиную.

Обстановка разрядилась, и дальше пошли обычные студенческие разговоры. Кто где был, что пропустил, какой преподаватель достал, а какой, наоборот, оказался адекватным. Аня рассказывала, как Белозеров устроил внеплановую контрольную, и половина потока просто сбежала в Дикую Зону, посчитав, что монстры менее страшные, чем двойка по его предмету.

Леня рассказал, что столовская еда стала еще вкуснее. Арнольд молча жевал конфету и кивал, Вика периодически толкала его в бок, чтобы он хоть что-нибудь сказал, но тот ограничивался междометиями.

За окном сгущались сумерки. Фонари вдоль аллеи зажглись один за другим, бросая желтые пятна на утоптанный снег.

Хлопнула входная дверь на наш этаж.

Фанеров появился в дверном проеме, и разговоры в комнате чуть стихли.

Он выглядел не лучшим образом. Темные круги под глазами, осунувшееся лицо и при этом какая-то неестественная прямота в осанке, которой раньше у него не было. Женя всегда был немного дерганым, а сейчас стоял так, будто ему в позвоночник вставили железный прут.

— О, Женя! — Вика махнула ему рукой. — Заходи! Смотри, кто вернулся!

Фанеров посмотрел на меня. Наши глаза встретились, и я сразу уловил то, что другие не замечали. Его зрачки на долю секунды стали чуть шире, чем нужно, а потом вернулись в обычное состояние.

— Лора?

— Вижу, — тихо ответила она. — Страж на месте. Это не Женя.

— Привет, Миша, — сказал Фанеров голосом, который был немного ровнее обычного. — Рад тебя видеть.

— Взаимно, Жень. Слушай, пойдем на минутку, мне нужно тебе кое-что передать от Димы.

Ребята не обратили на это особого внимания. Леня продолжал что-то рассказывать Арнольду, Вика с Аней обсуждали расписание. Мы вышли в коридор и отошли к дальнему окну, возле которого стоял пыльный фикус в кадке.

Как только мы остановились, глаза Фанерова изменились. Не цвет, не форма, но что-то неуловимое ушло из его взгляда, словно там задернули штору. Передо мной был уже точно не Женя.

— Михаил, — голос стал глубже и старше. Фанеров скрестил руки на груди и прислонился к подоконнику, и это был не его жест. Женя никогда так не стоял.

— Страж, — кивнул я.

— Ты ходишь по тонкому льду, — произнес он негромко, но отчетливо. — Божество Хаоса обосновалось в физическом теле. Метеориты усиливаются. Ты вернулся в институт с разрушенными каналами. И при всем этом ты ведешь себя так, будто у тебя в запасе еще лет двести.

— Мне лестно, что ты за мной наблюдаешь с такой заботой.

— Это не забота, — он чуть наклонил голову. — Это констатация. Мы нейтральная сторона. Мы не помогаем и не мешаем. Но даже нейтральная сторона отмечает, когда кто-то лезет в пасть к дракону.

— Дракона я как раз убил.

— Ах да, Владимир Кузнецов. Высшее божество… Все же это больше случайность, чем закономерность.

— Случайности уже стали моей привычкой, — кивнул я.

— Это и настораживает. Привычка к опасности притупляет чувство самосохранения.

Я посмотрел на него, потом за окно. Фонарь на углу корпуса мигал, бросая на снег рваные тени. По аллее прошли двое студентов, о чем-то споря и размахивая руками.

— Знаешь, раньше я бы провалился под этот тонкий лед, — сказал я спокойно. — Теперь я на нем танцую. Так что спасибо за наблюдение, но я справлюсь.

Страж несколько секунд смотрел на меня тем самым нечеловеческим взглядом, от которого хотелось поежиться. Потом уголок его губ чуть дрогнул.

— Любопытно, — тихо произнес он. — Ладно, оставлю вас наедине.

И ушел.

Не физически, конечно. Просто глаза Фанерова мигнули, и на меня снова смотрел Женя. Обычный, живой, с привычной искрой в глазах. Только теперь эта искра горела злостью.

— Ты!.. — зашипел он, ткнув мне пальцем в грудь. — Ты опять разговаривал с этим⁈

— Женя, спокойно.

— Я спокоен! Я очень спокоен! Я настолько спокоен, что сейчас тебе врежу! — он сжал кулаки и принял что-то отдаленно напоминающее боевую стойку. Получилось не очень убедительно, учитывая, что фикус за его спиной был примерно такого же уровня угрозы. — Каждый раз, когда этот тип вылезает, у меня потом полдня голова болит! И каждый раз из-за тебя!

— Из-за меня?

— А из-за кого⁈ Пока тебя не было, он сидел тихо! Только ты появился, и он тут же активизировался! Знаешь, каково это, когда в твоей голове кто-то включает режим наблюдения? Это как быть телевизором, который не может переключить канал!

— Женя…

— Давай сразимся! — он выставил кулаки перед. — Прямо сейчас! На стадионе!

— Фанеров, ты хочешь подраться с человеком, у которого разрушено девяносто пять процентов каналов?

— Ну так еще лучше! Хоть кто-то тебе должен надавать по жопе!

Лора, стоявшая рядом, беззвучно аплодировала.

Я положил руку ему на плечо. Фанеров напрягся, но не отодвинулся.

— Женя, я обещаю, мы разберемся с твоим Стражем. Но не сегодня. А подраться мы с тобой можем хоть завтра на занятиях по фехтованию, если Асая Рей не против.

— Он будет только «за», — буркнул Фанеров, но кулаки опустил. — Ему тоже скучно.

— Вот и договорились.

— Ничего мы не договорились! Ты всегда так делаешь! Говоришь что-нибудь спокойное, и я потом стою как идиот, не зная, ругаться дальше или нет!

— Это называется дипломатия, Женя. Я же как-никак царь.

— Засунь свою дипломатию… — он осекся, махнул рукой и потопал обратно в комнату, бормоча себе под нос что-то нелестное про царей, Стражей и институты, которые привлекают неприятности, как фонари мошкару.

Лора проводила его взглядом и повернулась ко мне.

— Знаешь, при всем моем уважении к Стражу, его хозяин мне нравится больше.

— Мне тоже, — улыбнулся я и пошел обратно к друзьям.

Кремль.

Москва.

Красный индикатор камеры погас, и Петр Петрович позволил себе моргнуть. Впервые за сорок минут.

Съемочная группа уже сворачивала оборудование. Звукорежиссер аккуратно сматывал провода, оператор бережно протирал объектив, а ведущая Собчакова, что-то строчила в блокноте. Один из осветителей зацепил штативом вазу на столе, и та едва не грохнулась на пол. Парень побледнел и с ужасом посмотрел на Петра.

— Ничего страшного, — кивнул ему Романов.

Осветитель расслабился и побледнел еще сильнее, осознав, что только что едва не разбил вазу работы придворного мастера в кабинете самого Императора.

Петр встал из-за стола и одернул китель. Выступление прошло гладко. Указ о пенсиях для граждан старше шестидесяти лет вызвал искреннее одобрение у присутствующих журналистов, хотя по протоколу они не должны были реагировать. Ведущая даже улыбнулась, забыв о камере. Ничего удивительного, ведь ее матери было шестьдесят два.

— Ваше величество, позвольте поблагодарить за уделенное время, — Собчакова подошла с протянутой рукой.

— Не стоит, — Петр ответил на рукопожатие. — Надеюсь, монтаж будет без сюрпризов. А то в прошлый раз мне добавили пять килограммов и двадцать лет.

— Виноваты объективы, ваше величество, — быстро нашлась журналистка. — Искажение перспективы.

— То есть у меня искаженная перспектива, — хмыкнул Петр. — Звучит как диагноз.

Когда съемочная группа покинула зал, Романов наконец выдохнул. Устал. Не физически, а где-то глубже, там, где накапливается усталость от необходимости постоянно держать спину прямо. Но виду он по-прежнему не подавал. Привычка, вбитая отцом, а у того вбитая тремя столетиями правления.

Он вышел из Тронного зала и двинулся по главному коридору. Кремль пах свежей штукатуркой, лаком и еловой стружкой. Повсюду кипела работа. Двое рабочих в запыленных комбинезонах крепили стальные балки к потолку. Чуть дальше маг-строитель накладывал усиливающее заклинание на угловую колонну, и от его рук расходилось зеленоватое свечение. Стена напротив была наполовину разобрана, из-за нее виднелся новый каркас из маголитовых сплавов.

Помощник Рафаил шел на два шага позади, держа в руках стопку документов.

— Западное крыло закончат к пятнице, — доложил он, проследив за взглядом Петра. — Каркас уже усилен на сорок процентов. Восточное крыло пока в проекте.

— Хорошо.

Петр остановился у лестничного пролета. Сквозь высокие окна падал бледный зимний свет, расчерчивая пол полосами. Из-за ремонта во всем крыле было прохладно, и от дыхания шел легкий пар.

Он повернул направо, в коридор, который вел к его кабинету, но остановился.

На стене, в тяжелой золоченой раме, висел портрет Петра Первого. Отец стоял у окна, чуть повернув голову, и на его лице было выражение, которое сын так редко видел при жизни. Легкая полуулыбка и что-то похожее на спокойствие.

Романов постоял перед портретом. Помощник деликатно отступил на несколько шагов.

Петр кивнул портрету, словно здороваясь, и прошел дальше.

Кабинет встретил его привычным запахом кожи и чернил. Массивный стол, заваленный папками. Карта Империи во всю стену, утыканная булавками с цветными флажками. Сверху и снизу очерчены Дикие Зоны. Книжные полки до потолка.

И диван.

Старый, продавленный, обтянутый потертой коричневой кожей. На левом подлокотнике было пятно непонятного происхождения, на правом трещина, заклеенная скотчем. Пружины скрипели при каждом движении, а подушки давно потеряли форму.

Петр снял китель, аккуратно повесил на спинку стула. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и рухнул на диван. Пружины жалобно простонали, но выдержали. Как и всегда.

Этот диван стоял тут с незапамятных времен. Да, он временно был вывезен на Сахалин, но потом вернулся в родные стены.

Он закинул руку за голову и уставился в потолок. Где-то за стеной жужжала дрель. Кремль строился заново, и вместе с ним строилась новая Империя. Или, как сказал бы отец, достраивалась.

Стук в дверь раздался минут через двадцать.

— Открыто, — не меняя позы, произнес Петр.

В кабинет заглянула Катя. На ней было простое серое платье с высоким воротом и жемчужные серьги, которые она носила последние две недели, не снимая. Волосы собраны в тугой пучок. На вид она была спокойна, но Петр давно научился замечать, как дочь теребит край рукава, когда нервничает.

— Не помешаю? — спросила она, хотя уже входила.

— Помешаешь, — сказал Петр и подвинулся, освобождая край дивана.

Катя села и огляделась.

— Я смотрела выступление, — сказала она. — По телевизору ты выглядишь моложе.

— Спасибо, дочь. Теперь я знаю, как выгляжу в жизни.

Катя фыркнула и откинулась на спинку. Диван протестующе скрипнул.

— Хорошее решение с пенсиями. Люди в коридоре уже обсуждают. Охранник у западного крыла сказал, что впервые за тридцать лет чувствует, что государству есть дело до простых людей.

— Охранник у западного крыла. Надо же, — Петр помолчал. — Раньше я бы даже не обратил на него внимания.

— Раньше мы все не обращали, — тихо сказала Катя.

Она замолчала, разглядывая карту на стене. На ней были отмечены торговые маршруты, зоны влияния, экономические коридоры. Половина флажков были новыми.

— Знаешь, я тут кое-что изучала, — начала Катя. — Последние недели разбиралась в документах, которые дед оставил в архивах Канцелярии.

— И?

— И поняла, что он был не просто странным дедом.

Петр повернул голову и посмотрел на дочь. Она продолжила.

— Все привыкли считать его тираном. Жестким, холодным, расчетливым. Это правда. Но если посмотреть, что он делал в последние годы, картина совсем другая. Он упразднил семь промежуточных органов власти, которые только тормозили работу. Семь, папа. Некоторые из них существовали по двести лет и занимались исключительно тем, что перекладывали бумаги с одного стола на другой.

— Я помню. Двое чиновников даже уволились в знак протеста. Потом попросились обратно, когда поняли, что другой работы для них нет.

Катя невольно улыбнулась.

— А медицинская реформа? — продолжила она. — Раньше, чтобы простой человек мог попасть к магу-лекарю, нужно было собрать четырнадцать документов. Четырнадцать! Справка от участкового мага, заверение от начальника округа, подтверждение дворянина-поручителя, разрешение от местной канцелярии… К тому моменту, как все бумаги были собраны, половина больных уже выздоравливала. Или умирала.

— А вторая половина тратила на сбор документов больше сил, чем на саму болезнь, — хмыкнул Петр. — Но это было мое упущение…

— Именно. Дед сократил всё до двух справок. Удостоверение личности и направление от любого врача. Всё. И так во всех отраслях. Образование, землепользование, торговые лицензии. Он снимал слой за слоем бюрократию.

Петр сел на диване, опершись локтями о колени.

— Он мне это показал, — произнес он негромко. — За столько лет… я перестал видеть простых людей. Не потому что не хотел. Просто когда ты бессмертен и три века управляешь страной, люди становятся… цифрами. Населением. Ресурсом. Он это осознал и попытался исправить. По-своему.

— По-своему, — повторила Катя. — Это точное слово.

За окном проехала строительная тележка, нагруженная маголитовыми плитами. Рабочий, который ее толкал, что-то весело насвистывал.

— А экономика? — Катя подтянула ноги на диван и обхватила колени руками. — Я изучала последние отчеты. Рост за квартал превышает все прогнозы.

— Северная Европа, — кивнул Петр. — После того, что произошло, они полностью зависят от нас. Пруссия, Речь Посполитая, Франция, Англия. Все закупают у нас полезные ископаемые, военные разработки, маголитовые технологии. США сами себя изолировали, когда разорвали торговые отношения с Европой. А мы оказались единственными, кто может восполнить дефицит.

— Дедушка это тоже спланировал… Удивительно…

Петр помолчал.

— Возможно. Я уже не берусь определять границы его планов.

— Страшный человек, — тихо сказала Катя.

— Да, — согласился Петр. — И мой отец.

Катя выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

— Пап, я давно хотела сказать. Нам пора наладить торговые отношения с Сахалином.

Петр приподнял бровь.

— Мы оба были там, — продолжила Катя. — Мы оба видели, на что они способны. Их ресурсы, их технологии. Маголитовые разработки Натальи, военная мощь, портальная система. А главное, Миша не враг. Он никогда не был врагом.

— Да… Миша хороший человек… Но своеобразный, — произнес Петр.

— А мы разве нет? — парировала дочь.

Романов откинулся на спинку дивана и впервые за день усмехнулся. Не дежурно, а искренне.

— Ты напоминаешь мне деда. Он тоже умел в нужный момент задать правильный вопрос.

— Только я при этом лучше одеваюсь, — фыркнула Катя.

Петр поднялся с дивана и подошел к окну. Москва за стеклом жила обычной жизнью. Машины, прохожие, торговые лавки. Дым из труб, белые облачка пара над крышами. Где-то вдалеке шпили соборов ловили последние лучи зимнего солнца.

— Хорошо, — сказал он. — Подготовь предварительные предложения по торговому соглашению. Согласуй с Канцелярией.

— Уже, — Катя достала из-за спины свернутую папку. — Черновик.

Петр взял папку, взвесил в руке и покачал головой.

— Давно подготовила?

— Три дня назад.

— И ждала подходящего момента?

— Ты только что сказал, что я напоминаю тебе деда. Так вот, когда мы с Пашей и Настей были сутки с ними, дед сказал: «подготовь всё заранее, но подавай так, будто решение принял собеседник.»

— Ладно, — кивнул Петр, — Но… Хм… Как бы так сказать… Миша сейчас в КИИМе.

— Ты шутишь? — улыбнулась Катя.

Московская Императорская Больница имени Чехова.

Тот же день.

Вечер.

Больница пахла лавандой и хлоркой. Странное сочетание, но именно по этому запаху каждый москвич безошибочно определял, что находится в стенах лучшего лечебного учреждения страны.

Имперский автомобиль с затемненными стеклами остановился у бокового входа. Петр вышел первым, за ним Катя и Анастасия. Охрана рассредоточилась, стараясь не привлекать внимания, хотя четверо здоровенных мужиков в одинаковых костюмах, делающих вид, что они тут случайно, привлекали его не меньше циркового слона на балетном спектакле.

Анастасия выглядела бледнее обычного. Она не любила больницы, и Петр это знал. Но приехала без единого слова протеста.

— Третий этаж, отдельное крыло, — сообщил Рафаил, провожая их к лифту.

Коридоры больницы были широкими и светлыми. На стенах висели картины с пейзажами, призванные успокаивать пациентов. Правда, одна из картин изображала бушующее море с тонущим кораблем, и Петр мысленно отметил, что кому-то стоит пересмотреть критерии «успокаивающего».

Они поднялись на третий этаж. У дверей отдельной палаты стоял единственный охранник, который вытянулся при виде Императора.

— Идите, — кивнул Петр дочерям. — Я вас догоню.

Катя и Анастасия скрылись за дверью. Петр повернулся и зашагал по коридору к кабинету главного лекаря.

Чехов ждал его. Михаил Павлович сидел за столом, заваленным медицинскими картами, и потирал переносицу. Бородка чуть длиннее, чем в их последнюю встречу, под глазами тени от недосыпа. На столе остывала чашка чая, к которой он явно не притрагивался уже давно. Из приоткрытого окна тянуло холодным вечерним воздухом, смешанным с запахом сырой коры от деревьев больничного парка.

— Присаживайтесь, ваше величество, — Чехов указал на кресло напротив.

— Михаил, — Петр сел. — Без церемоний. Как она?

Чехов снял очки, протер их краем халата и надел обратно. Жест, который Петр уже научился распознавать. Так лекарь тянул время, подбирая слова.

— Петр Петрович, я буду прям. Я ничего не могу сделать.

— Болезнь прогрессирует?

— Болезнь тут ни при чем, — Чехов откинулся на спинку стула. — Вернее, не совсем. Екатерина блокирует все мои заклинания. Каждое. Лекарскую силу, зелья, артефактные стимуляторы. Я пробовал всё, что знаю, и всё, что не знаю. Результат нулевой. Она просто не пускает.

Петр сцепил руки в замок.

— Она сильнее тебя?

— Вопрос не в силе, — покачал головой Чехов. — Когда пациент сам отторгает лечение на уровне энергетических каналов, никакой лекарь не в состоянии это преодолеть. Это как пытаться открыть дверь, которую человек держит изнутри. Можно выломать, но тогда ты уничтожишь и дверь, и того, кто за ней стоит.

За окном в парке кто-то рассмеялся. Неуместный, живой звук, который просочился в тишину кабинета.

— Что ты мне пытаешься сказать, Миша?

Чехов посмотрел ему прямо в глаза.

— Она не хочет дальше жить, Петр Петрович. Просто считает, что её время вышло.

Романов молчал. Стены кабинета были увешаны дипломами и благодарственными грамотами. На полке стоял макет человеческого тела с подсвеченными энергетическими каналами. Макет чуть покачивался от сквозняка, и казалось, что маленький человечек дышит.

— Она и так прожила значительно дольше, чем ей было отмерено, — продолжил Чехов, понизив голос. — У нее была неизлечимая болезнь. Вы это знали?

— Нет.

— Дегенерация магических каналов. Редчайшее заболевание, при котором каналы буквально рассыпаются. Это не лечится. Ни тогда, ни сейчас. Обычно человек с таким диагнозом живет пять, максимум десять лет после проявления симптомов. Мы с Сережей Есениным работали над зельем, но на сколько мне известно, он его не закончил.

— Но она жила намного дольше.

— Именно, — Чехов выдержал паузу. — Превращение в гусыню остановило прогрессирование. А артефактная игла давало ей энергии. В теле животного магические каналы находятся в спящем состоянии. Они не работают, но и не разрушаются. Это было не наказание, а скорее сохранение, Петр Петрович.

Царь почувствовал, как в горле встал ком. Отец знал. Всё это время знал, и молчал.

— Когда ее вернули в человеческое тело, каналы снова начали разрушаться, — закончил Чехов. — Процесс ускорился. Я могу замедлить его на неделю, может, на две. Но только если она позволит. А она не позволяет.

— Сколько?

Чехов стянул очки и положил на стол.

— Дни. Возможно, неделя. Не больше.

Петр поднялся. Кресло скрипнуло по паркету.

— Спасибо, Миша, — глухо произнес он.

— Петр Петрович, — окликнул его Чехов, когда тот уже взялся за ручку двери. — Поговорите с ней. Просто поговорите, как сын.

Романов кивнул и вышел.

Палата была просторной и тихой. Вечернее солнце мягко золотило белые стены, и в его лучах танцевали едва заметные пылинки. Пахло свежим бельем и чуть-чуть ромашковым отваром, который стоял на тумбочке в глиняной чашке с отколотой ручкой.

Екатерина лежала на высоких подушках. Худая, бледная, с белыми как снег волосами, рассыпанными по наволочке. Но глаза были ясными и живыми. Именно глаза Петр запомнил, когда впервые увидел мать в человеческом облике. Карие, с золотыми искрами, которые не тускнели, сколько бы лет ни прошло.

Катя сидела на стуле у кровати и держала бабушку за руку. Анастасия примостилась на подоконнике, поджав ноги и обхватив руками колени. Ее глаза были красными.

Когда Петр вошел, обе дочери встали.

— Мы подождем снаружи, — тихо сказала Катя. Она коснулась губами бабушкиного лба и вышла. Анастасия молча встала, обняла Екатерину и вышла следом.

Дверь закрылась.

Петр взял стул и сел рядом с кроватью. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. За окном кружил одинокий голубь, время от времени присаживаясь на карниз и тут же улетая, словно не мог решить, остаться или нет.

— Ты знала, — наконец произнес Петр.

Екатерина медленно кивнула.

— Давно знала?

— С самого начала, — её голос был тихим, но твердым. — Когда он превратил меня, я уже понимала, что это не наказание. Он никогда бы не наказал меня. При всех его недостатках, любил он всегда по-настоящему.

Петр опустил голову. На белом одеяле лежали руки матери, тонкие, с проступающими венами. Когда-то эти руки гладили его по голове, когда он был ребенком. Потом они были крыльями. Теперь снова руки.

— Он знал, что погибнет, — продолжила Екатерина. — Мы обсуждали это. Не раз и не два. Мы готовились. Он хотел сделать страну лучше. И тебя. Я согласилась.

— И ты его отпустила.

— А что мне было делать? — она слегка улыбнулась. — Ты пробовал когда-нибудь с ним спорить?

— Пробовал, — Петр усмехнулся. — Я тогда чуть не умер.

— Он был самым упрямым человеком, которого я знала. И самым преданным. Просто показывал это по-своему. Через планы, через контроль, через эту его вечную шахматную доску, где все были фигурами.

— И ты тоже?

— И я тоже, — Екатерина не отвела взгляда. — Но знаешь, что самое забавное? Я была единственной фигурой, которая знала, что она фигура. И которая согласилась на это добровольно.

За окном послышался детский смех. Внизу, в больничном саду, медсестра катала на коляске маленького мальчика, укутанного в одеяло. Мальчик хохотал, пока коляска подпрыгивала на неровностях дорожки.

— Мне бы скинуть пару столетий, я бы тоже так каталась, — тихо хохотнула Екатерина.

Петр взял ее за руку. Ладонь была теплой.

— Мама…

— Не нужно, — она мягко сжала его пальцы. — Не нужно грустить. Я и так прожила больше, чем мне было положено. Намного больше. Болезнь должна была забрать меня, когда вы с Владимиром начали этот крестовый поход против Нечто. Твой отец подарил мне время. Много времени. И знаешь, на что я его потратила?

— На что?

— На то, чтобы посмотреть, как вы живете. Ты, Павел, Настя, Катя, — она перечисляла имена, и с каждым ее голос становился мягче. — Я видела, как ты женился на Ольге. Видела, как родились мои внуки. Видела, пусть и не в человеческом облике, но видела. Хоть я и была привязана к одному месту, но все новости до меня доходили.

Она замолчала, собираясь с силами.

— Мы с отцом очень вами гордимся. Даже когда казалось, что всё катится в пропасть, я знала, что вы справитесь. Потому что вы Романовы. Потому что ты наш сын.

Петр почувствовал, как защипало глаза. Он не плакал с тех пор, как увидел отца мертвым на стуле в разрушенном лазарете Сахалина. Не собирался и сейчас. Но горло сжалось так, что дышать стало трудно.

— Папа передал мне конверт, — сказал он, потому что нужно было что-то сказать. — Там были инструкции на каждый случай. Буквально на каждый. Кого назначить, кого уволить, какие реформы провести, с кем заключить союз. Как будто он написал учебник: «Как управлять Империей для чайников».

Екатерина тихо рассмеялась.

— Это на него похоже, — выдохнула она, отдышавшись. — Он и мне оставил письмо. Короткое. Всего две строчки.

— Что он написал?

— «Спасибо, что терпела. Скоро увидимся, я обещал тебе танец», — она закрыла глаза и улыбнулась. Нежно. Так, как улыбаются, вспоминая что-то бесконечно дорогое. — Столько времени вместе, а прощание на две строчки. Это точно мой муж.

Голубь за окном наконец решился и сел на карниз. Нахохлился и замер, уставившись внутрь палаты круглым глазом.

Петр наклонился и поцеловал мать в лоб. Она пахла ромашкой и чем-то неуловимо знакомым. Чем-то из детства, когда мир был простым и понятным, а мама всегда была рядом.

— Я люблю тебя, мама.

— Я знаю, — она погладила его по щеке. — Иди. Девочки, наверное, уже извелись за дверью. Надеюсь, я увижу Павла? Да и Михаила я бы хотела увидеть.

— Конечно!

Петр встал. Задержался у двери.

— Мама.

— Да?

— Спасибо, что дождалась.

Екатерина посмотрела на него тем самым взглядом, в котором были тепло и спокойствие.

— Всегда, сынок.

Петр вышел из палаты. Катя и Анастасия стояли в коридоре. Обе молча посмотрели на него.

Они простояли так несколько минут, в тишине больничного коридора, пока за окном садилось зимнее солнце, и длинные тени медленно поползли по кремовым стенам.

— Надо сделать пару звонков… — наконец произнес Романов и все пошли к машине.

Поместье Кузнецовых.

г. Широково.

Утро началось с грохота.

Не взрыва, не обстрела и даже не очередного монстра, прорвавшегося периметр. К сожалению, нет.

Это входная дверь моей комнаты ударилась о стену с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка.

— Миша! — В проеме стоял Дима Бердышев с дорожной сумкой через плечо и конфетой за щекой. Щеки его горели от мороза, короткие темные волосы торчали ежиком во все стороны, а хитрые голубые глаза сияли так, будто он только что выиграл в лотерею. — Я пришел!

За его спиной маячили Трофим и Федор Дункан. Трофим выглядел так, будто последние несколько часов пытался удержать ураган руками и потерпел предсказуемое поражение. Федор, напротив, был абсолютно невозмутим.

Я сел на кровати, протер глаза и посмотрел на часы. Семь тридцать.

— Дима, ты в курсе, что существуют двери, в которые можно стучать?

— Стучал. Ты не слышал, пришлось импровизировать, — он окинул мою спальню и присвиснул. — А тут мило. По спартански даже…

— Ну… Я давно не был в этом доме, и тут много чего изменилось.

— Я пытался его остановить, — Трофим вошел в комнату и прислонился к стене, скрестив руки. Его голос был ровным, но в нем слышалось то особое напряжение, которое появляется у человека, проигравшего спор с упрямцем. — Но ваш друг обладает удивительной способностью не слышать слово «нет».

— Я слышу его прекрасно, — Дима плюхнулся на единственный стул и развернул конфету из кармана. — Просто интерпретирую как «попробуй еще раз». Ну что, Мишаня, пойдем вместе на учебу?

— Трофим, — я посмотрел на помощника. — Портал?

— Портал, — кивнул тот. — Ваш друг явился в администрацию в шесть утра, потребовал связи с вами и, когда ему сообщили, что вы в КИИМе, просто пошел к порталу.

— А кто ему открыл портал?

— Пришлось следовать за ним. — слегка опустив взгляд произнес Трофим.

Дима с невинным видом пожал плечами.

Федор Дункан все это время молча стоял у двери и глазел по сторонам, будто в зоопарке. Высокий, худой, с тем самым порванным ртом, из-за которого его лицо всегда выглядело немного асимметричным. Одет он был в неприметную серую куртку поверх темного свитера, и если бы я не знал, что передо мной один из двадцати воинов Владимира Кузнецова, принял бы его за обычного бродягу, хоть и выше обычного человека. Пахло от него почему-то машинным маслом.

— Федор, — кивнул я. — А ты тут какими судьбами?

Дункан чуть склонил голову и улыбнулся. Улыбка из-за шрама вышла очень широкой и жуткой, но от этого не менее искренней. Или не искренней. С Федором никогда не угадаешь.

— Да вот, решил посмотреть, как в Широково дела, — сказал он, засунув руки в карманы. — Прогуляться. Воздухом подышать. Давно тут небыл.

— Разве этот город построили не после твоего заточения у Китайцев? — повторил я.

— Именно. Морозец, елочки, Дикая Зона на горизонте. Красота. — проигнорировал он мой вопрос.

— Лора? — мысленно обратился я.

— Не могу определить, врет или нет, — ответила она. — У него пульс ровный, дыхание спокойное, микромимика не считывается. Либо он говорит правду, либо настолько хорошо контролирует себя, что мои датчики бесполезны.

— А это вообще возможно?

— Да ты посмотри на его мимику! Тут вообще не понятно, он хочет убивать, или просто кушать!

Я решил не давить. Федор не враг, и если он решил приехать, значит, на то есть причина. Узнаю позже.

— Ладно, — я поднялся с кровати. — Дайте мне десять минут привести себя в порядок.

— Пять, — сказал Трофим и положил на стол стопку бумаг. Увесистую стопку. — Документы из Имперской Канцелярии. Полный список всех, кого арестовали по распоряжению царя. С обвинениями, показаниями, результатами проверок. Пришло с ночным курьером.

Я взял верхний лист. Плотная бумага с водяными знаками, гербовая печать, подпись Газонова. Не черновик, а официальные копии. Кто-то очень постарался, чтобы документы выглядели безупречно.

— Сколько всего?

— Сто тридцать два дела, — ответил Трофим. — Только родственники студентов.

— А вот и ответ на вопрос, почему тут на меня косо смотрят, — пробормотал я, листая бумаги.

— Косо смотрят на тебя всегда, — заметила Лора. — Но обычно по другим причинам.

Я быстро умылся, оделся, позавтракал, и мы вышли к машине. Утренний воздух обжигал легкие. Снег под ногами хрустел так громко, что казалось, будто идешь по стеклу. Солнце только поднималось над Дикой Зоной, и его лучи подсвечивали верхушки деревьев у стены, придавая им золотистый ореол. В морозном воздухе висел запах хвои, и всё вокруг казалось чистым и звенящим.

По дороге к институту Трофим откланялся. У него были дела в администрации, да и за хозяйством кто-то должен следить, пока я играю в студента. Федор поехал с нами, изредка поглядывая по сторонам с тем особым вниманием, которое выдает профессионала. Он запоминал маршрут, отмечал патрули, считал расстояния между зданиями. Там сделали небольшой крюк и остановились у КИИМа.

У ворот института Федор остановился.

— Дальше я пешком по городу, — сказал он спокойно. — Посмотрю, что да как. А то этот Сахалин…

— Федор, — я задержал его взглядом. — Если что-нибудь найдешь интересное, дай знать.

— Непременно, — он чуть кивнул, натянул шарф повыше, чтобы не пугать своим видом прохожих и зашагал прочь, растворяясь в утренней дымке так естественно, словно был частью пейзажа.

— Красиво уходит, — оценила Лора. — Профессионально. Как в шпионском романе.

КИИМ встретил нас привычной суетой.

Коридоры гудели голосами, пахло затхлостью, чернилами и чуть-чуть гарью из комнат для тренировок.

Первым Диму заметил Арнольд. Он вышел из-за угла с учебником под мышкой, увидел Бердышева, откинул учебник и заорал на весь коридор:

— Димо-о-о-о-н!!!

Лора даже включила мне одну мелодию из старого фильма на фоне этой драммы.

Через минуту набежали остальные. Вика выскочила спустилась откуда-то сверху, Леня появился из столовой с куском хлеба в руке, Аня прибежала из библиотеки.

— Бердышев, скотина! Какими судьбами! — Леня обнял Диму так, что тот крякнул. — Ты же вроде на Сахалине?

— Был на Сахалине, — отдышался Дима. — Теперь тут. Скучно без вас, что поделать.

— Да ладно! — Вика ткнула его кулаком в плечо. — Мы слышали, что ты там чуть не погиб. И чуть не женился. Причем непонятно, что страшнее.

Меня тоже не обделили вниманием. Леня хлопнул по спине, Аня тепло улыбнулась, Арнольд молча пожал руку и кивнул. Кивок Арнольда стоил тысячи слов. Правда, никто так и не понял, каких именно.

Мы двинулись по коридору к главному залу. Дима все рассказывал, чем занимался на Сахалине, и какие у него были приключения.

У лестницы, ведущей на второй этаж мы столкнулись с Марком Трубецким.

Он заметил нас первым. Прислонился к перилам, скрестив руки на груди, и слегка приподнял подбородок. Черты лица стали резче, под глазами залегли тени, и если бы я не знал, что Марку столько же, сколько мне, дал бы ему лет на пять больше.

— Кузнецов, — произнес он тоном, в котором ухитрялся сочетать легкое высокомерие и приветствие одновременно. — Живой.

— Разочарован?

— Слегка. Ты не перестаешь портить мне ожидания, — уголок его губ дрогнул. Почти улыбка.

Я не стал себе отказывать в удовольствии и улыбнулся по настоящему. А после мы крепко пожали друг другу руки.

— Вчера тебя не видел, — сказал я.

— Был в Дикой Зоне, — Марк кивнул в сторону окна, за которым виднелась стена леса. — Третья вылазка за неделю. Метеоритная активность выросла процентов на двадцать, и кому-то нужно контролировать ситуацию, пока руководство проводит совещания. Да и деньги точно лишние не будут.

— Кому-то, — хмыкнул Дима. — Ты хочешь сказать, тебе.

— А кому еще, Бердышев? Ты улетел на Сахалин, Кузнецов занят спасением мира. Кто-то должен и тут за порядком следить.

В его голосе не было обиды. Скорее привычная сухая констатация. Трубецкой всегда считал, что дело важнее эмоций, и надо отдать ему должное, редко ошибался.

— Как род? — спросил я, когда мы вместе поднялись на второй этаж. — Управляешься?

Марк помолчал пару секунд.

— Привык, — сказал он наконец. — Первые месяцы были тяжелыми. Когда отец вернулся, половина вассалов разбежалась, вторая половина ждала, пока я оступлюсь, чтобы добить. Но я не оступился.

— И теперь?

— Теперь даже лучше, чем было, — он произнес это без гордости, просто как факт. — Новые законы царя упростили земельные отношения, лицензии на добычу ресурсов стали прозрачнее. Торговля пошла в гору. Европа готова покупать все, что угодно. Оказалось, что когда род не тратит деньги на наемников и интриги, а вкладывает в дело, результат приходит быстрее.

— Кто бы мог подумать, — улыбнулся я.

— Не смейся, Кузнецов. Для некоторых родов это было настоящим откровением. Представь, вкладывать деньги в производство, а не в заговоры. Революционная концепция.

Мы разошлись у аудитории. Марк направился на занятие по руноведению, мы с Димой на общий поток. Пары шли своим чередом. Привычная рутина, от которой я отвык, но которая успокаивала лучше любого зелья. Мел скрипит по доске. Студенты строчат в тетрадях. Преподаватель бубнит про классификацию метеоритных поясов. Нормальная жизнь. Почти забытое ощущение.

На перемене я перечитывал документы из Канцелярии. Лора проецировала список прямо перед глазами, и я мысленно сверял имена с лицами, которые видел в коридорах. У каждого за решеткой кто-то из родных. У каждого своя боль и своя злость. И каждый считает, что виноват я.

— Тут интересно, — заметила Лора. — Все дела подтверждены показаниями и вещественными доказательствами. Реальные преступления. Шпионаж, контрабанда военных артефактов, финансирование наемников, передача секретных разработок иностранным агентам. Нет ни одной ошибки.

— Значит, Петр Первый не ошибся.

— Не ошибся. Все сидят за дело.

— Но попробуй объясни это их детям.

— Тебя ведь это не остановит? — ухмыльнулась Лора.

— А когда меня что-то останавливало?

— Это был риторический вопрос, — вздохнула Лора. — Очередной.

Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту и длинные тени от корпусов КИИМа расползались по двору, меня нашли.

Я шел по коридору первого этажа, направляясь в библиотеку. Говорили, там много новых книг. В окнах плыл оранжевый закатный свет, пахло разогретыми батареями и старыми книгами. Коридор был почти пуст, только двое первокурсников шушукались у стенда с расписанием.

Трое старшекурсников вышли из-за угла одновременно. Нашивки четвертого курса, широкие плечи, уверенные движения. Тот, что посередине, был на голову выше остальных, с квадратной челюстью и маленькими злыми глазами. По бокам стояли двое поменьше, но не менее решительных.

— Кузнецов, — квадратная челюсть перегородил мне дорогу. — Пойдем-ка с нами.

Он произнес это тоном, которым обычно разговаривают с прислугой. Или с теми, кого считают ниже себя. Привычная интонация высокородного аристократа, который ещё не понял, в каком мире живёт.

— Говоришь, пройти с тобой, но просишь это без уважения? — улыбнулся я.

— Неважно.

— Мне важно.

Парень нахмурился. Его напарники сделали шаг вперед, пытаясь давить массой. Запахло одеколоном. Дорогим, но неприятным.

— Слушай, ты… — начал один из боковых.

— Царь Сахалина, — поправил я. — Маг высших сил. Если уж обращаешься, то по титулу.

Повисла пауза. Первокурсники у стенда замерли и сделали вид, что их тут нет.

Квадратная челюсть сглотнул, но не отступил. Я видел, что за напускной наглостью скрывается не глупость, а отчаяние. Под глазами круги, пальцы сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Этот парень не спал несколько ночей. Кажется, это один из студентов, у которого кто-то сидит.

— Хорошо, — произнес он, понизив голос. — Ваше величество. Мы просим вас пройти с нами. Пожалуйста. Люди ждут.

Пожалуйста. Это слово далось ему тяжело. Но он его сказал, и это было решающим фактором.

— Куда?

— На стадион.

— Лора?

— Сканирую. На стадионе порядка ста человек. Студенты. Магическая активность минимальная. Оружия не вижу. Хотя… ладно, только учебное.

— Идем, — кивнул я.

Мы вышли из здания и пересекли задний двор. Вечерний воздух пах мерзлой землей и металлом. Где-то за периметром Дикой Зоны прокатился далекий рев.

Стадион КИИМа. Открытая площадка за тренировочным корпусом, окруженная высоким забором с артефактными подавителями по периметру. Тут проходили занятия по рукопашному бою и фехтованию. Асаи Рей гонял на этом поле не одно поколение студентов. Особенность стадиона в том, что встроенные в фундамент подавители блокировали любую магию полностью. Это было сделано специально, чтобы студенты учились полагаться только на тело и навыки. Сломанный нос тут лечили после выхода за ограду, а не во время боя.

Я шагнул на стадион, и привычное покалывание в каналах мгновенно исчезло. Как будто кто-то выключил фоновый шум, к которому настолько привык, что замечаешь только его отсутствие. Новые каналы, которые «План Б» Есенина отстраивал по крупицам, замолчали.

— Связь ослаблена, — сказала Лора.

— Как обычно на этом стадионе.

— Как обычно. Но раньше ты хотя бы был в полной форме.

На трибунах и на поле собрались люди. Около сотни. Студенты разных курсов, разных возрастов, парни и девушки. Кто-то стоял, скрестив руки, кто-то сидел на скамейках. Несколько человек расхаживали по полю, нервно поглядывая на вход. На их лицах были написаны злость, обида и надежда. Странная смесь, но я уже научился её узнавать.

Я вышел в центр поля. Трое провожатых отступили к остальным.

Повисла тишина.

Сотня пар глаз смотрели на меня.

Я достал из кольца стопку документов. Ту самую, которую принес Трофим утром.

— Думаю, представляться нет смысла, — сказал я достаточно громко, чтобы слышали все. — Я знаю, зачем вы меня позвали.

— Верни наших родителей! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— Для начала послушайте, — я поднял руку. — Я обещал разобраться в каждом деле. Обещал, и сделал. Вот документы из Имперской Канцелярии. Официальные копии с печатями и подписями. Каждое дело, каждое обвинение, каждое доказательство. Я зачитаю.

Ропот пробежал по толпе, но я уже раскрыл первую папку.

— Данилов Петр Михайлович, барон. Обвинение: передача секретных рунических формул Прусской военной разведке под видом научного обмена. Доказательства: перехваченная переписка, показания двух агентов, подтверждение Прусской стороны, изъятой при обысках. Дело подтверждено.

Данилов-младший стоял в первом ряду. Его лицо окаменело.

— Вранье, — процедил он.

Я не стал спорить. Перешел к следующему.

— Корнеева Наталья Ивановна. Обвинение: шпионаж в пользу Англии. Доказательства: при обыске обнаружены зашифрованные донесения в подкладке рабочего портфеля, три из которых содержали схемы маголитовых установок пограничного гарнизона. Дело подтверждено.

Девушка с короткой стрижкой и красными глазами отшатнулась, как от удара.

Я читал дальше. Одно дело за другим. Голос мой был ровным, без эмоций. Факты, доказательства, выводы. Контрабанда артефактов. Финансирование наемных отрядов. Продажа военных карт. Сговор с иностранными разведками. Каждое дело сопровождалось конкретными датами, суммами, фамилиями. Не обвинения, а задокументированные преступления.

Когда я закончил, на стадионе стояла гробовая тишина.

Потом тишина взорвалась.

— Подделка! — Данилов ударил кулаком по скамейке. — Всё подделка! Канцелярия подчиняется новому царю, а новый царь подчиняется тебе!

— Моя мать не могла! — закричала девушка с красными глазами. — Она переводчица! Просто переводчица!

— Документы с печатями? Да я тебе за час таких наделаю! — раздался голос из толпы.

— Ага, конечно, наштамповал фальшивых справок и пришел сюда нас дурить!

Голоса слились в гул. Сотня человек кричали одновременно, и каждый был уверен в невиновности своего родственника. Это было понятно. Болезненно, но понятно. Никто не хочет верить, что его отец или мать преступник.

— Кузнецов, ты лжец! — Данилов шагнул вперед. — Твои бумажки ничего не стоят!

Я молча стоял в центре поля. Папка с документами в одной руке. Сотня разъяренных студентов вокруг. Магия заблокирована. Каналы заглушены.

Интересная ситуация.

— Лора, ты тут?

— Естественно, — в ее голосе прозвучал азарт. — Совет: не стой с закрытыми глазами. Кажется, сейчас будет самое интересное.

Я не стоял с закрытыми глазами. Поэтому увидел момент, когда из задних рядов что-то блеснуло в закатном свете.

Настоящий кинжал. Узкий, с тонким лезвием. Кто-то пронес его на стадион.

Он летел прямо мне в грудь.

Рука сработала раньше, чем мозг успел дать команду. Тренировки с Асаи Реем, с Дунканом, с Белозеровым не прошли даром. Лора замедлила время. Тело помнило то, что каналы забыли. Я перехватил кинжал за рукоять в полете, крутанул его между пальцами и воткнул в землю перед собой.

Стадион замер.

— Кто бросил, — мой голос не изменился, — выйдет сам. Или я найду. Второй вариант понравится меньше.

Никто не вышел. Но я уже видел, откуда прилетел кинжал. Лора показала траекторию. Группа из пяти человек в левой части трибуны. Крепкие ребята, третий курс. Вчерашние мальчишки, которые решили, что злость дает право на убийство.

— Ладно, — я вытащил кинжал из земли и положил на скамейку. — Я понимаю вашу злость. Я не прошу в неё верить. Я пришел с документами, а не с оправданиями. Но если кто-то из вас считает, что я подделал сто тридцать два уголовных дела с показаниями свидетелей, вещественными доказательствами и заключениями магов-дознавателей за одну ночь, то у меня для вас плохие новости о вашей способности мыслить логически.

— Красиво говоришь! — Данилов стоял уже в трех шагах от меня. Его кулаки были сжаты. — Всегда красиво говоришь. Но мой отец невиновен!

— Твой отец передал формулы руноведения стране, которая через полгода использовала их для создания боевых снарядов. Снарядов, которые убили двенадцать человек на границе. Солдат. С именами и семьями. Хочешь, зачитаю их фамилии?

Данилов побелел.

— Это… Он не знал, что…

— Возможно, не знал. Но закон есть закон. И я тут не для того, чтобы спорить о законе. Я тут, чтобы проверить, справедливо ли его применили. Все сидят за дело. Не нравится? Подайте апелляцию. Но с чего вы взяли, что я буду как-то в этом учавствовать?

Данилов не ответил. Но и не отступил.

И тут пятёрка с трибуны пришла в движение.

Они спустились на поле и выстроились полукругом. Квадратная челюсть, который привел меня сюда, встал впереди. За ними потянулись ещё человек десять. Лица жесткие и решительные. Среди них мелькнуло несколько знакомых. Старшекурсники, которые проходили подготовку у Белозерова. Неплохие бойцы.

— Магии тут нет, Кузнецов, — произнес квадратная челюсть. — Все равны. Без титулов, без рангов, без заклинаний. Просто люди.

— Ты предлагаешь мне драться? — уточнил я улыбнувшись и наклонив голову на бок…

— Я предлагаю тебе ответить за свои слова. Здесь, на этом поле, где нет магии, ты такой же, как мы.

Я огляделся. Пятнадцать человек полукругом. За ними ещё десяток, готовых подключиться. На трибунах остальные. Неужели все хотят меня побить? Вот она, репутация…

Подавители стадиона работали исправно. Ни одна искра магии тут не зажжётся. Что означало одно: мои каналы, которые и так восстановились лишь на тридцать процентов, здесь были абсолютно бесполезны. Ни щитов, ни ударов, ни усиления. Только руки, ноги и голова.

Только то, чему учили Дункан и Рей. Ну и конечно же Лора.

— Лора, думаю, не стоит тратить на них протокол. Так что давай по старинке. Траектория и движение, — мысленно сказал я. — Но их больше, так что может подключим Болванчика для наблюдения?

— Согласна. За одно буду считать, скольким ты сломаешь нос. У меня уже есть ставка.

Я стянул куртку и бросил на скамейку поверх документов. Подвернул рукава.

— Хорошо, — сказал я спокойно. — Давайте по-честному. Без магии, без оружия. Только руки. Условие одно: если вы проигрываете, то ко мне больше никаких вопросов.

— А если мы победим? — спросил квадратная челюсть.

— Тогда я лично поеду в Москву и потребую пересмотра каждого дела. Всех присутствующих. Независимо от доказательств.

Ропот прокатился по трибунам. Предложение было щедрым, и они это понимали.

Рисковал ли я? Да, конечно рисковал. Но только тем, на сколько сильно я могу покалечить этих бедолаг.

— Идет, — квадратная челюсть кивнул и принял стойку.

Первый пошел сразу. Широкий размашистый удар правой, как учили на первом курсе. Базовая техника Белозерова. Я помнил её наизусть, потому что сам когда-то с неё начинал.

Я ушел вниз, пропуская кулак над головой, и ответил коротким в корпус. Парень сложился пополам и сел на землю, хватая ртом воздух. Холодная вечерняя земля под ногами была твёрдой, промёрзшей, и каждый шаг отдавался гулким стуком.

Второй и третий пошли одновременно. Слева и справа. Координация неплохая, но недостаточная. Я шагнул навстречу левому, перехватил его руку, развернул и толкнул на правого. Они столкнулись лбами и рухнули в общую кучу.

— Три, — сказала Лора из своего полупрозрачного угла.

Четвертый оказался серьезнее. Высокий парень с длинными руками, двигался плавно, как борец. Он не бросился в атаку, а кружил, выжидая момент. Видимо, занимался у Рея в продвинутой группе.

Я позволил ему атаковать первым. Он пробил двойку в голову, уклонился от моего ответа и попытался провести бросок через бедро. Почти получилось. Почти, потому что Рей учил нас обоих, но я был лучше.

Я ушёл от броска, зацепил его ногу и аккуратно уронил на спину. Не жестко. Этот парень заслуживал уважения. Он посмотрел на меня снизу, тяжело дыша, и в его глазах злость уступила место удивлению.

— Хороший бросок, — сказал я и переключился на остальных.

Дальше они пошли на меня группами. По двое, по трое. Понимали, что толпой будет только хуже. Стадион превратился в тренировочную площадку, только без правил и рефери. Холодный воздух обжигал легкие, пот смешивался с морозом, и от дыхания шел густой пар. Мёрзлая земля была жёсткой, и каждое падение отзывалось гулким ударом.

Я не бил сильно. Не ломал и не калечил. Только уклонялся, перехватывал и ронял. Классическая работа по корпусу и ногам, которой Дункан гоняла меня часами. «Не бей, если можешь уронить. Не калечь, если можешь остановить. Побеждает не тот, кто сильнее бьет, а тот, кто дольше стоит на ногах», говорила Айседора.

Квадратная челюсть вышел последним. Не сказать, что он сильно отличался от остальных. Тяжёлый, быстрый для своего размера, с поставленным ударом. Первые несколько секунд мы просто обменивались. Он пробивал прямые, я уходил корпусом и отвечал. Его удары были сильнее, но мои точнее. Я дважды достал его по печени, и он зарычал от боли, но не остановился.

Вскоре я поймал его на захвате и провёл болевой на руку. Не до хруста, только до момента, когда он перестал сопротивляться.

— Всё, — сказал я, отпуская. — Хватит.

Квадратная челюсть сидел на земле, держась за локоть. Вокруг на поле лежали и сидели студенты. Кто-то потирал ушибы, кто-то просто тяжело дышал. Ни одного серьёзно покалеченного. Получается, мы с Лорой молодцы.

Я был мокрый от пота, несмотря на мороз. Адреналин медленно отступал, уступая место привычной тяжести в мышцах.

— Ну чтож, мы справились за каких-то два часа, — торжественно объявила Лора. — Ты превысил мои ожидания. Я думала, что четыре.

— Рад стараться.

Я подошёл к скамейке, взял папку с документами и положил её на землю перед квадратной челюстью.

— Берите, и читайте, мне не жалко. — я повернулся к толпе и громко продолжил. — Но если кто-то еще раз ко мне сунется, жалеть, как сегодня, я вас не стану.

Квадратная челюсть посмотрел на папку, потом на меня. Злость в его глазах никуда не делась, но к ней добавилось кое-что ещё. То, что появляется, когда тебя побеждают честно, без хитростей и магии. На голой земле, голыми руками.

Он взял папку.

— Данилов, — позвал он, не отводя от меня взгляда. — Иди сюда. Будем читать.

Данилов подошел. За ним потянулись остальные. Они расселись прямо на поле, на мерзлой земле, под тусклым светом прожекторов, и начали передавать листы из рук в руки.

Я подобрал куртку, накинул на плечи и пошёл к выходу со стадиона. За оградой магия вернулась легким покалыванием в каналах, как тёплая вода после ледяной ванны. Лора тут же принялась сканировать мои повреждения и залечивать небольшие раны.

— Ушиб ребра, ссадина на левом предплечье, две сбитых костяшки, — перечислила она. — Ничего критичного.

— К утру заживет, — усмехнулся я.

У входа в жилой корпус стоял Дима. Руки скрещены на груди, взгляд в котором смешались беспокойство и привычная ироничность.

— Слышал, что ты пошёл на стадион, — сказал он. — Хотел вмешаться, но Леня меня не пустил. Сказал, что ты справишься.

— КОнечно справлюсь.

— Вижу, — Дима окинул взглядом мои сбитые костяшки. — Знаешь, Миша, обычные люди решают конфликты разговором.

— Я и разговаривал. Просто некоторые аргументы были невербальные.

Дима фыркнул.

Мы пошли внутрь. В коридоре пахло ужином, и откуда-то сверху доносился смех. Обычный вечер в институте. Обычная жизнь, в которой иногда приходится убеждать людей кулаками, потому что слов они слушать не готовы.

— Лора, — спросил я мысленно, поднимаясь по лестнице. — Федор так и не вернулся?

— Нет, — ответила она. — Но я засекла его сигнатуру в восточной части города. Он там уже три часа. Просто стоит. Или ходит кругами.

— Просто дышит воздухом.

— Ага. Очень целенаправленно дышит.

Я не придал этому значения, а зря.

КИИМ.

Спальня.

Раннее утро.

Я проснулся от храпа.

Причем храпел не кто-то один, а целый оркестр. Спальня КИИМа напоминала детский лагерь: два десятка кроватей, расставленных рядами, одеяла скомканы, на тумбочках учебники вперемешку с личными вещами. На соседней кровати Дима лежал на спине, раскинув руки крестом, и выдавал такие трели, что стекла подрагивали.

На часах было без четверти семь.

Лора сидела на краю моей кровати, закинув ногу на ногу, и листала книгу.

— Доброе утро, — не поднимая глаз, произнесла она. — Дима сегодня в ударе. Семьдесят три децибела. Между пылесосом и газонокосилкой.

— Спасибо за утренний отчет, — буркнул я, протирая глаза.

Тихо встал. Натянул штаны и кофту, подхватил ботинки и босиком прошел мимо спящих к двери. Никто не пошевелился. Дима даже не сбился с ритма.

В коридоре было пусто и прохладно. Утренний свет сочился через узкие окна, бросая бледные полосы на каменный пол.

Столовая в такую рань пустовала. Были редкие студенты, кто только что вернулся с рейда в Дикую Зону, или до утра учился, разгоняя сонливость крепким кофе. Я взял поднос, набрал завтрак: яичница, два куска хлеба, кофе. Сел у окна за длинным пустым столом.

— Кофе без молока? — Лора материализовалась напротив, подперев щеку ладонью. — Ты повзрослел, Миша.

— Вчера я спал дома. Сегодня я слушал хоровод из гортанных звуков пацанов.

Лора фыркнула.

Закончив с едой, я отодвинул поднос и закрыл глаза. Несколько минут просто дышал, прислушиваясь к новым каналам. Они гудели на низкой частоте, ровно и монотонно. Энергия текла медленно, но стабильно.

— Сорок семь процентов, — сообщила Лора. — Плюс два за ночь. Стабильный рост.

— Хорошо.

Мы еще помолчали.

— Лора, что с Федором?

Она на секунду замерла. Перед нами высветилась голографическая карта города.

— Его сигнатуры нет, — сказала она уже другим тоном, более деловым. — Вчера вечером он был в восточной части Широково. Три часа ходил кругами, потом сигнал пропал. Я расширила радиус до максимума. Ничего.

— Совсем?

— Ноль. Как будто его не существует.

Я не торопился паниковать, но ощущение было скверным. Федор Дункан не из тех, кто исчезает просто так. Высокий, худой мужчина с порезанным ртом. Один из двадцати воинов Владимира Кузнецова. Человек, у которого непонятно что в голове. Человек он, скажем так, не самый стабильный в плане психики.

— Выпущу Болванчика, — предложила Лора. — Покроем весь город. Так точно быстрее будет.

Я огляделся. Столовая по-прежнему пустовала. Я активировал пространственное кольцо и выпустил Болванчика. Две тысячи маленьких деталек рассыпались в воздухе и быстро выскользнули в окно. Я же снял оставшиеся детальки с запястья и поставил на стол. Он собрался в знакомую фигурку и уставился на меня.

— Найди Федора, — тихо сказал я. — Ты его знаешь.

Болванчик кивнул и рассыпался. Детальки веером разлетелись в разные стороны и улетели за остальными частями.

Я допил остывший кофе и стал ждать.

Прошло минут семь. Лора стояла у окна, скрестив руки на груди. Опять ее одежда поменялась. На этот раз толстая голубая коса падала на плечи и заплеталась на груди, как шарф.

Детальки начали возвращаться. Одна за другой они влетели обратно. Большая часть залетали в кольцо.

— Его нет в Широково, — озвучила Лора.

— А за стенами?

— Болванчик проверил периметр на километр за стеной. Пусто. Ни магических следов, ни физических.

Я убрал Болванчика на запястье и откинулся на спинку стула. Федор просто испарился. Хотя, чего я вообще за него беспокоюсь? Он взрослый, самодостаточный человек на территории другого государства. Кто тут главный, того и обязанности.

— Может, ушел вглубь Дикой Зоны? — предположил я.

— Может, — кивнула Лора. — Но оно тебе надо?

Мне это не нравилось. Совсем не нравилось.

Телефон завибрировал, когда я шел обратно в спальню.

На экране: «Романов П. П.»

— Доброе утро, Петр Петрович, — ответил я, остановившись у окна в коридоре.

— Здравствуй, Михаил. Не разбудил?

— Нет, я уже позавтракал и провел разведку местности. А вы?

— А я не ложился, — хмыкнул он. — Документы, сам понимаешь. Работа царя она такая…

Я усмехнулся. Петр Петрович принял страну в том состоянии, в котором оставил ее отец. А Петр Первый, при всех его талантах, после себя оставил столько бумажной работы, что новому царю впору было нанять еще одного себя.

— У меня к тебе просьба, — Романов помолчал секунду. — Мать хочет с тобой повидаться.

— Катерина?

— Да. Она хочет увидеть всех. Тебя, Эля, Валеру, мисс Палмер. Если возможно, сегодня вечером в Кремле. Я все организую, не переживай. Только приезжайте.

Мне показалось, что в его голосе что-то дрогнуло. Очень похоже, что это тщательно скрываемая тревога сына, который понимает, что времени у матери немного.

— Конечно, — сказал я без раздумий. — Буду к вечеру. Свяжусь с остальными.

— Спасибо, Михаил. Вас встретят. И… не говори матери, что я звонил с утра. Она считает, что царям положено нормально спать.

— Договорились, — улыбнулся я.

Положил трубку. За окном тянулся заснеженный парк, а за ним серая громада стены Дикой Зоны, уходящая к горизонту.

— Лора, свяжись с Элем, Валерой и мисс Палмер. Сегодня вечером мы в Кремле.

— Уже отправила сообщение Элю. Он согласился. Валера спросил, нужно ли надеть галстук? Мисс Палмер написала «Ок».

— Скажи Валере, что галстук не обязательно, а вот штаны крайне желательно.

— Передала, но он обиделся.

КИИМ.

Столовая.

После занятий.

Столовая гудела. Сотни студентов расселись по длинным столам, гремели подносами и вилками. Наша компания заняла привычный стол у дальней стены. Дима справа от меня, Антон слева. Напротив Фанеров и Виолетта. Перед Фанеровым стояли две тарелки супа и три котлеты.

— Женя, ты за троих берешь? — хмыкнул Дима, кивнув на его поднос.

— Растущий организм, — невозмутимо ответил Фанеров, орудуя ложкой. — Бердышев, не лезь не в свое дело.

— Тебе двадцать лет.

— Я, кажется, сказал, чтобы ты не лез не в свое дело!

Виолетта тихо хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

Я ковырял котлету и чувствовал на себе взгляды со всех сторон. Студенты за соседними столами то и дело косились в нашу сторону. Кто-то фотографировал, даже не скрываясь.

— Смотри, это Кузнецов…

— Тот самый? Царь Сахалина?

— И он реально тут учится?

— Миша, ты как местная достопримечательность, — усмехнулся Антон, попивая компот. — Третья группа за сегодня фотографирует.

— Скоро памятник поставят, — добавил Дима. — Прямо у входа в столовую. «Здесь обедал царь. Котлета была так себе».

Я фыркнул.

— Ладно, пока меня не отлили в бронзе, у меня новость. Сегодня вечером я уезжаю. Прием в Кремле.

Все разом уставились на меня.

— Романов пригласил? — первым среагировал Дима.

— Его мать. Катерина хочет повидаться. Так что после ужина не ищите.

— Ого, — Фанеров даже перестал жевать. — А мы?

— Не в этот раз, Женя. Узкий круг.

Фанеров вздохнул с видом человека, которому отказали в добавке, и вернулся ко второй тарелке супа. Кажется, существо внутри него тоже хотело кушать.

Антон поставил стакан и посмотрел на меня своим фирменным спокойным взглядом.

— Миша, кстати, — произнес он. — Завтра приезжают мои родители.

Я приподнял бровь. Визит родителей в КИИМ можно было списать на родительскую заботу, но интонация Антона подсказывала другое.

— Скорее всего, хотят поговорить с тобой, — добавил он. — Отец не сказал напрямую, но я его знаю. Он бы не потащил маму через полстраны просто чтобы проверить, стираю ли я носки.

— Учитывая, что его зелье спасло мои каналы, было бы невежливо отказать, — кивнул я. — Передай, буду рад.

Антон чуть заметно кивнул.

— Передам.

— А мне, — вздохнула Лора за моим плечом, — опять за тебя краснеть перед важными людьми. Хоть бы причесался.

Я сделал вид, что поправляю волосы. Виолетта удивленно посмотрела на мой жест, но промолчала.

Кремль.

Москва.

Вечер.

Мы доехали до Кремля без происшествий. Зимняя Москва встретила нас морозным воздухом, толпами людей и запахом снега.

Нас было четверо.

Валера оделся прилично: темное пальто, ботинки, даже шарф повязал. Правда, шарф был обмотан так, будто его накручивал пятилетний ребенок с завязанными глазами, но в целом сойдет.

Эль наконец вернулся в человеческое обличье. Высокий, стройный мужчина лет тридцати пяти. Темные волосы, красные глаза спрятаны за тонированными очками. Дорогой костюм сидел на нем безупречно.

Мисс Палмер была в строгом деловом платье с классической сумочкой известного бренда. Выглядела очень стильно и модно.

У входа в Кремль нас пропустили во внутренний двор, даже не проверив документы. Скорее всего это было связано с иностранными номерами.

Петр Петрович Романов стоял в расстегнутом кителе, руки в карманах. Под глазами залегли тени от бессонной ночи, но держался он прямо. Рядом Катя и Анастасия. Обе в длинных черных шубах.

— Добрый вечер, — Романов пожал мне руку. Крепко, по-деловому. — Спасибо, что приехали.

— Не за что, Петр Петрович.

Катя робко улыбнулась и поздоровалась со всеми. Анастасия ограничилась коротким кивком. Валера, который до этого вел себя подозрительно тихо, наклонил голову и с искренним удивлением посмотрел на Анастасию.

— А где твои два телохранителя? Те мелкие девчонки, которые всегда за тобой ходили?

Анастасия приподняла бровь.

— Отпустила их погулять по Москве, — невозмутимо ответила она. — Выходной.

— А кто тогда тебя охраняет?

— Мы в Кремле, — Анастасия посмотрела на него как на ребенка. — Здесь меня охраняет вся кремлевская гвардия.

— Логично, — согласился Валера и повернулся ко мне. — Забавно, что она до сих пор полагается на этих бедолаг.

Анастасия закатила глаза, но я заметил тень улыбки в уголках ее губ.

Романов жестом пригласил нас внутрь. Мы прошли через парадные двери и двинулись по длинному коридору с высокими потолками, расписанными золотом. Катя шла рядом с отцом, то и дело оглядываясь на нашу компанию.

Царицу мы нашли в просторной комнате с видом на ночную Москву. Мягкий свет, тяжелые шторы, кресла вокруг невысокого стола. На столе стоял чайный сервиз с вазочкой печенья.

Она сидела в кресле у окна. Домашнее платье, палантин на плечах. Выглядела она спокойной и приветливой. Улыбка, прямая спина, ясный взгляд. Все, как подобает царице.

Но Лора видела другое.

— Миша, — тихо сказала помощница, встав рядом. — Она очень плоха. Давление скачет. Температура выше нормы. Энергетические каналы нестабильны. Организм работает на износ. Она держится на чистой силе воли.

Я коротко кивнул, стараясь ничем не выдать того, что знаю.

— Добрый вечер, Катерина Алексеевна, — первым поздоровался я, слегка наклонив голову.

— Михаил, — она протянула руку, и я аккуратно ее пожал. Ладонь теплая, но пальцы чуть подрагивали. — Спасибо, что приехали. Проходите, не стойте на пороге.

Мы расселись. Петр встал у стены, скрестив руки. Катя присела рядом с бабушкой, положив руку на подлокотник кресла. Анастасия села с другой стороны.

Эль снял очки, подошел к Катерине и с почтительным полупоклоном взял ее руку.

— Катя, — произнес он теплым, бархатным голосом. — Ты выглядишь очаровательно. Каждый раз убеждаюсь, что время обходит тебя стороной.

Катерина мягко улыбнулась.

— Эль, ты все такой же льстец.

— Это чистая правда, — Эль выпрямился, положив руку на сердце. — Ты единственная женщина в этой Империи, ради которой мое мертвое сердце бьется чуть быстрее.

— Гусиный романтик, — едва слышно прошептала Лора. — Вот бы кто мне так говорил…

Катерина покачала головой.

— Эль, тебе бы стихи писать, а не управлять, — она кивнула на свободное кресло. — Присаживайся. И давай обойдемся без ухаживаний. Мой покойный муж наверняка ревнует с того света.

Эль картинно приложил ладонь к груди, изображая раненое сердце, но послушно сел.

Мисс Палмер подошла к Катерине. Между ними произошел короткий обмен взглядами. А после, неожиданно для всех, Палмер спросила:

— Вы уверены? Мы можем все…

— Да, — коротко ответила Катерина.

Больше они не разговаривали. Палмер отошла и села в дальнее кресло, положив руки на колени. Что бы ни стояло за этим вопросом, обе знали контекст, а остальным лезть в это было не положено.

Валера, который до этого тихо стоял у стены, громко хрустнул печеньем. Все повернулись к нему.

— Что? — он посмотрел на нас с набитым ртом. — Оно тут стоит. Логично предположить, что его можно есть.

Катерина рассмеялась. Тихо, но от души.

— Угощайтесь, Валерий. Распоряжусь, чтобы принесли еще.

Она обвела нас взглядом и остановилась на мне.

— Михаил, — начала она, и голос стал серьезнее. — Я позвала вас не просто так. Я хотела поблагодарить тебя за Петю, за моих внуков и за все, что ты сделал.

— Катерина…

— Дай мне договорить, — мягко, но твердо перебила она. — Мой муж наделал ошибок. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Он был великим человеком, но и ошибки у него были под стать. Война, которую он развязал с тобой, была одной из них. Да, я все еще считаю, что можно было найти другие варианты того, что произошло. Но теперь тело Владимира уже не сможет причинить вред планете. Нечто почти уничтожено. Да и Империя на подъеме.

В комнате стало тихо. Даже Валера перестал жевать.

— Я знаю, что Петя жив во многом благодаря тебе и твоим людям, — она посмотрела на Эля и Валеру. — Благодаря всем вам.

— Мы делали то, что считали правильным, — ответил я. — И Петр Петрович не раз доказывал, что достоин уважения. Вы вырастили достойного человека, Катерина Алексеевна.

Она посмотрела на сына. Тот стоял у стены, и на его лице было выражение, которое я видел крайне редко. Это был обычный сын, слушающий мать.

— Катенька, Настенька, — Катерина повернулась к внучке. — Принесите нам фруктов и печенья Валере, пожалуйста.

Обе тут же вышли. Грамотный ход. Внучкам не нужно слышать то, что бабушка скажет дальше.

— Михаил, — Катерина понизила голос. — Я не знаю, сколько мне осталось. Если Пете будет нужна помощь, не отказывай.

— Матушка… — подал голос Петр, но она остановила его едва заметным жестом руки.

— Не откажу, — сказал я. И это не было пустым обещанием.

Она кивнула. В ее глазах мелькнуло облегчение. Как будто она закрыла последнее дело на своем столе.

— А теперь, — Катерина выпрямилась и снова улыбнулась, — налейте мне чаю. И расскажите что-нибудь хорошее. Я устала от плохих новостей.

Мы просидели у нее около часа. Пили чай, разговаривали. Она расспрашивала про Сахалин, про детей, про институт. Эль рассказывал свои истории с таким увлечением, что даже Палмер пару раз удивилась. Валера уничтожил три вазочки печенья и попросил рецепт у прислуги. Катя и Анастасия, вернувшись, присели рядом с бабушкой и молча слушали, иногда улыбаясь.

Тот момент, когда Катерина начала уставать, заметили все, но не потому что она подала вид. Паузы между фразами стали чуть длиннее, а голос чуть тише.

Петр коротко кивнул мне. Я все понял.

— Катерина Алексеевна, спасибо за вечер, — я встал и слегка поклонился. — Нам пора.

— Уже? — она улыбнулась. — Жаль. Давно у меня не было такой компании.

Эль подошел к ней, взял руку и почтительно наклонил голову.

— Береги себя, — тихо сказал он. — Ты знаешь, что мне теперь многое под силу…

— Постараюсь, — ответила она и легонько сжала его пальцы. — Но я как-нибудь сама.

Эль слегка улыбнулся и отошел.

Валера подошел последним. Встал, засунув руки в карманы пальто, и секунду молчал. Потом достал из кармана что-то маленькое и положил на стол рядом с чашкой. Камешек с мягким золотистым свечением.

— Не лекарство, — быстро сказал он, заметив взгляд Романова. — Просто грелка. Будет согревать руки зимними вечерами.

Катерина взяла камень. Он засветился ярче в ее ладонях.

— Спасибо, Валерий.

— Не за что, — буркнул тот. — Я не буду тебя отговаривать. Ты уже приняла решение. Я уважаю его, а это дорогого стоит.

Мисс Палмер встала и молча кивнула Катерине. Та кивнула в ответ. Между ними снова прошел один из тех разговоров без слов, смысл которых понимали только они двое.

Мы вышли в коридор. Петр проводил нас до лестницы.

— Михаил, — негромко сказал он. — Завтра я пришлю к тебе своих юристов. Нам надо обсудить много чего.

— Хорошо. Только пусть едут в КИИМ. Я же буду на учебе.

— Хорошо.

— Идите к матери. Она наверняка ждет. Дорогу я и так помню.

Романов ничего не ответил. Просто кивнул и ушел обратно.

Мы шли по коридору молча. Шаги гулко отдавались под высокими потолками. Палмер шла чуть позади. Валера засунул руки в карманы и молчал. Для него это было нехарактерно.

— Она хорошая женщина, — вдруг сказал Эль, когда мы вышли во двор. Его дыхание клубилось в морозном воздухе. — Хорошо, что я напоследок успел ей сказать все, что хотел. Жаль, что мы больше не увидимся.

— Лора, — мысленно обратился я к помощнице. — Сколько ей осталось?

Лора помолчала.

— Несколько дней. Может, меньше. Зависит от Чехова и от скорости, с которой прогрессирует болезнь.

Я посмотрел на ночное небо над Москвой. Звезд не было видно, только отблески городских огней на облаках.

Катерина знала, что умирает. И вместо того чтобы жалеть себя, тратила последние силы на то, чтобы убедиться, что у ее сына есть союзники. Сильная женщина. Настоящая царица.

КИИМ.

Широково.

Следующий день.

Новость о том, что в институт приезжают Есенины, разнеслась по КИИМу быстрее, чем прорыв из Дикой Зоны. И, признаюсь, реакция студентов была примерно такой же.

К десяти утра весь первый этаж учебного корпуса превратился в стихийный наблюдательный пункт. Студенты торчали у окон, сидели на подоконниках, а один особо предприимчивый второкурсник притащил из столовой стул, чтобы смотреть в окно с комфортом.

— Лора, сколько народу собралось? — мысленно спросил я, сидя в аудитории и делая вид, что читаю учебник.

— Сто сорок семь человек на первом этаже, — ответила она. Сегодня на ней был строгий костюм с галстуком и очками на кончике носа. Образ секретаря-референта. — Плюс тридцать два на втором. Семеро залезли на крышу, но двое уже слезли, потому что там холодно. Остальные пятеро, видимо, считают обморожение приемлемой ценой за то, чтобы увидеть Александра Есенина вживую.

— Понимаю их, — хмыкнул я.

— Да брось. Ты тоже знаменитость, — Лора поправила очки. — Просто другого сорта. Тебя боятся, а Сашей восхищаются.

— Спасибо, Лора. Ты, как всегда, умеешь поднять настроение.

— Обращайся.

Антон сидел за соседней партой и нервничал. По его лицу этого было, конечно, не заметно, потому что Антон нервничал примерно так же, как скала нервничает перед приливом. Но я его знал достаточно хорошо, чтобы заметить: он третий раз за минуту поправил ворот рубашки и дважды провел ладонью по короткостриженой голове.

— Расслабься, — сказал я. — Это твои родители, а не инспекция.

— Мои родители хуже любой инспекции, — буркнул он. — Отец будет делать вид, что все нормально. Мама будет критиковать все подряд. А Саша…

— А Саша?

— А Саша будет Сашей. Этого достаточно. Ты же его знаешь.

Ну да, тут мало кто знал, что у нас с ним случались стычки пару раз. Правительство это старается утаить, чтобы не ломать образ героя.

Дима, развалившийся на стуле у окна, повернулся к нам и со зловещей улыбкой произнес:

— Едут. Два автомобиля.

Через минуту я увидел их сам. Первый автомобиль — скромный черный седан. Из него вышел Сергей Александрович Есенин. Как всегда, неброско одетый. Длинное пальто, шарф, в руке один-единственный потертый кожаный саквояж.

Из второго автомобиля появился Саша. И вот тут стало понятно, почему полторы сотни студентов торчали у окон.

Александр Есенин выглядел так, будто только что сошел с обложки журнала, в котором берут интервью у людей, способных щелчком пальцев превратить здание в пыль. Кудрявые белые волосы растрепаны ветром, руки в карманах, на лице та самая улыбка, глядя на которую нельзя понять, то ли он рад тебя видеть, то ли просто готовиться убить тебя. Впрочем, это было его обычное выражение.

— Все же он красавчик, — оценила Лора. — Если бы я была человеком, я бы, пожалуй, подумала…

— Лора.

— Что? Я сказала «подумала». Не «сделала». Хотя… может быть, и сделала… — облизнулась она.

Саша огляделся, увидел толпу лиц в окнах и помахал рукой. Кто-то из студентов помахал в ответ. Кто-то уронил телефон.

— А где мама? — Антон нахмурился.

Как бы в ответ на его вопрос из-за угла здания показался огромный внедорожник. Он подъехал, затормозил с характерным визгом, и из-за руля выскочила женщина в красной кофте поверх короткого топа, с растрепанными волосами и немного безумным взглядом человека, который опаздывал, опаздывает и будет опаздывать всегда.

— Сережа! — крикнула она, выбираясь из машины. — Ты мог бы подождать! Я всего на двадцать минут задержалась!

— Так я и жду, — спокойно ответил Есенин-старший, не оборачиваясь.

— Я не это имела в виду.

Алиса Викторовна Есенина захлопнула дверь и поспешила к мужу. К ним уже шагал Звездочет собственной персоной. Все же, таких гостей стоит встречать как подобает их статусу.

Я видел краем глаза, как они перекинулись парой фраз и направились в институт. Скорее всего, сейчас они заглянут к Горькому, а потом уже навестят Антона.

Так оно и произошло. Мы встретились с Есениными через двадцать минут в общем зале. Сашу окружили студентки, и он покорно плыл по течению из девушек.

Мы подошли с Антоном к Сергею и Алисе Есениным.

— Антоша! — женщина обняла сына так крепко, что у того хрустнули ребра. — Ты похудел!

— Мама, я набрал два килограмма, — буркнул он в ответ.

— Значит, похудел в лице. Тебя тут плохо кормят? Сережа, ты видишь, они его не кормят!

— Я вижу, что у него тут все хорошо, — невозмутимо ответил Есенин-старший. — Здравствуй, Михаил.

— Здравствуйте, — мы обменялись рукопожатиями.

— Мы еще не заезжали домой, — продолжила Алиса. — Да и вещей у нас не так и много.

— Ага, — ухмыльнулся Есенин-старший. — Всего-то два огромных чемодана…

— Там необходимые вещи! — парировала Алиса. — Термос, еда, теплые носки, зимняя куртка…

— У меня есть куртка, мама.

— … запасная зимняя куртка, витамины, мазь от ушибов.

— Мазь от ушибов? — Антон выглядел так, будто его предали. — Я же могу залечивать раны…

— Поверь мне, папины мази тебе пригодятся, — она гордо выпрямилась. — Так что не спорь.

Саша, наконец, отделался от толпы поклонниц, подошел к брату и молча положил руку ему на плечо. Жест солидарности. Мол, держись, братишка, мы оба через это проходили.

— Мишаня, — повернулся ко мне Саша. — Вот уж не думал, что царю Сахалина надо учиться.

— Здравствуй, Саша, — улыбнулся я, пожимая ему руку. — Решил, что негоже царю ходить с незаконченным высшим.

— Миша… — ко мне подошел Сергей Александрович, и в его голосе я уловил легкую тревогу. — Есть где поговорить?

Кабинет Звездочета.

Тридцать минут спустя.

Алефтин Генрихович любезно предоставил свой кабинет и даже успел принести чайник. Саша сел у окна. Антон и я на диван. А Сергей Александрович за стол замдиректора.

— Спасибо, Алефтин, — коротко кивнул Есенин-старший, — прости, что прошу об этом, но не мог бы ты на время оставить нас наедине?

— Конечно, — кивнул тот. — Как закончите, закройте кабинет. Я буду у Горького.

— Спасибо, — кивнул Сергей Александрович.

Звездочет вышел, бормоча что-то про дополнительные стулья.

Мы расселись. Есенин-старший поставил саквояж на стол и расстегнул его. Внутри, как я и предполагал, были склянки. Штук тридцать, аккуратно уложенных в специальные ячейки, обшитые мягкой тканью. Каждая подписана мелким почерком.

— Сними кофту, — сказал он.

Я снял. Есенин достал из саквояжа плоскую серебристую пластинку, напоминающую монету, и приложил к моей груди. Пластинка засветилась бледно-зеленым.

— Лора, покажи ему полную диагностику, — мысленно сказал я.

— Показать? Ему? — удивилась она. — Он же меня не увидит.

— Покажи мне. Я перескажу.

— Хорошо. Тогда слушай…

Лора развернула передо мной полную карту каналов. То, что я увидел, напоминало не привычную сеть магических путей, а скорее… корневую систему дерева. Каналы ветвились, переплетались, уходили вглубь, создавая плотную структуру, которой раньше не было. Старая архитектура — прямые, как трубы, магистрали — уже исчезла. Вместо нее выросло нечто органическое, живое и совершенно непонятное.

— Сорок семь процентов восстановления, — озвучил я. — Но каналы идут не по тем путям, что раньше. Они ветвятся. Как…

— Как корневая система, — закончил за меня Есенин, глядя на свою пластинку. Его лицо было непроницаемым, но я заметил, как дернулся уголок рта. — Я предполагал это.

— Это плохо? — спросил я.

Есенин убрал пластинку и сел обратно в кресло. Скрестил пальцы. Посмотрел на Сашу, потом на Антона, потом на меня.

— Саша дал тебе зелье, где процент успеха был пятьдесят процентов, — медленно произнес он. — Оно тебя не убило, и это хорошая новость, но оно тебя и не починило. Оно тебя расстроило. Это… другая новость.

— Хорошая или плохая? — уточнил я.

— Другая, — повторил он. — Обычные каналы работают как трубопровод. Энергия течет из точки А в точку Б по заданному маршруту. Твои каналы теперь работают как… — он поискал слово. — Как грибница. Энергия не течет, а распространяется одновременно по всем направлениям. Потенциально это мощнее прежней системы. Значительно мощнее. Но оно непредсказуемо.

— Насколько непредсказуемо?

— Настолько, что я не могу гарантировать, как твое тело отреагирует на боевую нагрузку. Возможно, ты станешь сильнее, чем был. Возможно, тебя вывернет наизнанку при первом же мощном заклинании.

Антон, сидевший в углу, начал ерзать.

— Пап, ты серьезно?

— А ты думаешь, когда я пишу на склянке «50/50», я шучу? — Есенин посмотрел на сына тем самым отцовским взглядом, от которого даже Антон втягивал голову в плечи.

— Лора? — обратился я мысленно.

— Он прав, — ответила она. Голос был серьезным, без обычного кокетства. — Я наблюдаю за новыми каналами уже несколько дней. Структура нестабильна. При малых нагрузках все работает штатно. Но при пиковых я не могу просчитать, куда пойдет энергия. Она как вода в разветвленной дельте: может потечь по одному руслу, а может по всем сразу. Если по всем, то ты получишь удар, который раньше был тебе не по силам. Если по одному, то может выгореть целый участок.

Я передал слова Лоры Есенину, разумеется, опустив источник. Он слушал внимательно.

— Вот именно, — кивнул он. — Поэтому тебе нужно время. Никаких крупных сражений, пока каналы не стабилизируются. Минимум три-четыре недели. В идеале, два месяца. Только основы и практика.

— Сергей Александрович, — я посмотрел на него. — Именно поэтому я и вернулся в КИИМ. Но есть подозрение, что и Нечто не будет сидеть сложа руки.

— Понимаю, — он кивнул без тени улыбки. — Поэтому я привез кое-что еще.

Он достал из саквояжа три маленькие склянки с мутно-желтой жидкостью.

— Стабилизатор. Три дозы. Каждая замедлит рост каналов на сутки, но зафиксирует текущее состояние. Если тебе придется драться до того, как каналы дозреют, выпей одну за час до боя. Это не сделает тебя сильнее, но хотя бы не даст тебе развалиться на куски. Я же не идиот, чтобы думать, что ты послушаешь.

— Спасибо, — я аккуратно убрал склянки в пространственное кольцо.

— Только не пей больше одной за раз. И лучше бы тебе не пить их вовсе.

— Понял.

Саша, который все это время молча сидел на подоконнике и раскачивался на задних ножках стула, наконец подал голос:

— Ну что, посмотрели? Пощупали? Выводы сделали? Отлично. Может, теперь поедим? Я знаю, что тут неподалеку есть отличный ресторан… Ну как отличный… Для Широково прям пять звезд.

— Тебе не привыкать к армейской еде, — хмыкнул Антон.

— Мне не привыкать. Но маме привыкать. Она хотела привезти сюда своего повара.

— Не дай бог, — вздохнул Антон, и впервые за утро на его лице мелькнула улыбка.

Есенин-старший же, не обращая внимание на подколы своих сыновей, достал из саквояжа еще одну склянку и протянул мне. Маленькая, темная и без надписи.

— Это не для тебя, — тихо сказал он. — Для Катерины Романовой. Обезболивающее. Чехов сделает все, что в его силах. Но если не сможет, пусть хотя бы не мучается. Передай Петру.

Я молча взял склянку.

— Только не вздумай ее открывать раньше времени. Эффект выветривается за пару минут, — добавил Есенин.

— И в мыслях не было, Сергей Александрович.

Стадион КИИМа.

После обеда.

— Хватит прятаться, Кузнецов-кун, — произнес Асая Рей, стоя в центре стадиона с двумя деревянными мечами в руках. — Я знаю, что ты здесь не просто так.

Занятия по фехтованию. Два десятка студентов выстроились по периметру площадки. Подавители магии работали, и привычное покалывание в каналах исчезло, как только я ступил на поле. Новые каналы замолчали. Остались только руки, ноги и голова.

Рей бросил мне один из деревянных мечей, а я перехватил его на лету.

— Индивидуальный урок? — спросил я.

— Разминка, — улыбнулся японец. — Давно не тренировались. Хочу посмотреть, что осталось от твоих рефлексов.

— Все осталось, — заверил я.

— Посмотрим.

Он атаковал без предупреждения. Быстрый удар сверху, переход в боковой, обманный выпад в ноги. Три удара за секунду. Классическая комбинация Рея, которую он вбивал в каждого студента с первого курса.

Тело сработало раньше головы. Я отбил верхний, ушел от бокового корпусом и подставил меч под удар в ноги. Дерево с треском столкнулось, и удар вибрацией прошел от ладони до локтя.

— Неплохо, — кивнул Рей. — А теперь серьезно.

— Это было несерьезно? — я приподнял бровь.

Вместо ответа он ускорился. Удары посыпались один за другим, быстрые и точные, как стук швейной машинки. Асая Рей был лучшим фехтовальщиком, которого я знал. Без магии и артефактов, просто на чистой технике и скорости, он мог разделать любого мастера меча на континенте. Хотя я бы посмотрел на его поединок с Дункан.

Однако я уже был не тем студентом, которого он гонял на первом курсе. Бесконечные тренировки во внутреннем хранилище выковали из моего тела инструмент, который работал без магии так же эффективно, как с ней. Рей бил быстро, а я двигался экономно. Он атаковал, а я уходил на минимальное расстояние, ровно настолько, чтобы лезвие проходило в сантиметре от тела. Не тратить энергию на лишние движения. Не давать противнику рассчитать тайминг и ждать.

Момент настал через сорок секунд. Рей чуть переступил при развороте и правая нога ушла на полсантиметра дальше, чем нужно. Я вложился в контратаку, прошел под его замахом и ткнул деревянным мечом точно в солнечное сплетение.

Рей выдохнул и отступил. На его лице медленно расползлась улыбка.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо, Кузнецов-кун. Вижу, что ты продолжал практиковаться!

— У меня были отличные учителя, — я опустил меч. — Что-то типа «дерись или умри».

Рей рассмеялся.

— Еще раз? — предложил он.

— Давайте.

Второй раунд был длиннее. Три минуты непрерывного обмена ударами. Студенты вокруг замерли. Кто-то забыл закрыть рот. Арнольд, стоявший в первом ряду, комментировал шепотом:

— Ты видишь? Ты видишь это⁈ Он на равных с Реем! — за что получил локтем от Вики с просьбой заткнуться.

Мы закончили вничью. Точнее, я предполагаю, что Рей мог бы меня достать, если бы перешел в режим, который он называл «без шуток». Но и я не использовал все, чему научился у Валеры. Так что ничья — это честный результат.

— Лора, — мысленно сказал я, вытирая пот с лица. — Запиши: Рей стал быстрее. Или я стал медленнее. Надо проверить.

— Записала. И еще одно наблюдение: пульс у тебя сто сорок. Раньше после такого спарринга было сто двадцать. Новые каналы потребляют больше ресурсов, даже когда заблокированы подавителями. Интересненько…

Рей убрал мечи и повернулся к студентам.

— Видели? Вот так выглядит человек, который тренируется каждый день. А не тот, кто просыпает мои уроки, — он многозначительно посмотрел на Арнольда, который попытался спрятаться за Димой.

Потом Рей подошел ко мне ближе и понизил голос:

— Кузнецов-кун. Мне рассказали, что вчера вечером на этом стадионе произошло… нечто необычное.

Я посмотрел на него.

— Определите, что в вашем понимании «необычное», сэнсей.

— Сотня студентов, один паренек с Сахалина.

— Это преувеличение. Их было не сто. Максимум пятнадцать. Остальные смотрели.

— Хм, — Рей скрестил руки на груди. — Знаешь, Кузнецов-кун, в Японии есть поговорка: «Лучший бой тот, который не состоялся». Но следующая по значению: «Если бой состоялся, пусть противник запомнит его надолго.»

— Думаю, все его запомнят, — я потер сбитые костяшки.

Рей чуть наклонил голову и добавил совсем тихо:

— Данилов после этого пришел ко мне записаться на дополнительные тренировки. Впервые за два года. Так что, Кузнецов-кун, кажется, твоя дипломатия работает лучше, чем ты думаешь.

— Это не дипломатия, сэнсей. Это невербальные аргументы.

Рей фыркнул и, покачивая головой, пошел к стойке с тренировочным оружием.

Сахалин.

Лазарет.

Вечер того же дня.

Виолетта переместилась со мной через портал. Собственно, она и была той причиной, по которой я сегодня летел на Сахалин. Она единственная из нашей компании, кто обладал лекарскими способностями на уровне, достаточном, чтобы оценить состояние раненого бойца.

Ну, и она очень хотела увидеть Дункан. Они подружились за то время, пока обе жили на Сахалине. У Дункан часто зависали и рыцари, которым так не хватало спарринг-партнеров.

Лазарет на Сахалине размещался в здании бывшей городской больницы. После войны сюда стекались раненые со всех фронтов. Роза и Люся трудились без остановки.

Мы нашли Дункан на втором этаже, в отдельной палате. Вернее, мы нашли палату Дункан. Самой Дункан в кровати не было.

Она стояла у стены на одной руке и отжималась, при этом из рабочего запястья торчала капельница, что нисколько ее не смущало. Голова забинтована, левая рука в гипсе, на правом боку повязка с проступающими пятнами крови. Каждое движение давалось ей с видимым усилием, но она продолжала.

— Предсказуемо, — вздохнула Лора.

— Вот видишь, я тебе говорила, — Виолетта вошла первой и уперла руки в бока. — Ася, ложись обратно. Немедленно!

Дункан сделала еще несколько отжиманий и только потом встала на ноги. На забинтованном лице промелькнуло что-то похожее на неловкость, но исчезло оно так же быстро, как и появилось.

— Виолетта, Миша, — она кивнула нам. — Мне нужно двигаться. Если лежать, то мышцы атрофируются.

— Тебе наложили тридцать два шва, загипсовали руку и прописали постельный режим на две недели, — Виолетта подошла ближе и достала из сумки набор для осмотра. — Ты пробыла в кровати… — она посмотрела на часы, — четырнадцать часов. Это рекорд, надо полагать.

— Двенадцать, — поправила Дункан. — Утром я уже делала разминку.

— Боже мой, — выдохнула Виолетта и присела на стул рядом с кроватью.

Я сел у окна. Дункан позволила Виолетте усадить себя на кровать и начать осмотр. Хмурилась, но не сопротивлялась. Видимо, уважала лекарское мастерство рыжей подруги.

— Как Финиан? — спросил я.

— Через три палаты. Роза говорит, что через неделю встанет, — ответила Дункан. Ее голос был ровным, но я заметил, как она чуть расслабила плечи. — Его щит нас спас. Он успел поставить его за полсекунды до удара. Если бы опоздал…

Она не закончила.

— Расскажи, что вы видели, — попросил я.

— Метеорит был другой. Не такой, как обычные. Он целенаправленно менял траекторию в полете. Мы видели это за секунду до удара. Он… летел на нас.

— Прицельный метеорит?

— Именно. — Дункан посмотрела на меня прямо. В ее глазах я увидел то, что редко видел у этой женщины, а именно тревогу. — Кузнецов. Монголы хотели нас ликвидировать.

— Заговор, или они просто испугались? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Не знаю. Но для людей, которые должны были испугаться, они выглядели слишком самоуверенно.

— Понятно.

Виолетта закончила осмотр и выпрямилась.

— Швы держатся, — объявила она. — Гипс можно снять через неделю, не раньше. Но ожоги останутся, к сожалению. И, Ася, если я еще раз увижу, что ты отжимаешься с капельницей, я лично привяжу тебя к кровати. Веревки у меня найдутся.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась Дункан.

Я поднялся.

— Отдыхай, Дункан. Я разберусь с Монголией.

Она кивнула. Потом, когда мы уже были у двери, сказала:

— Кузнецов.

Я обернулся.

— Отец не звонил?

Вопрос был задан ровным голосом, но я знал, что за этим стоит.

Федор Дункан человек непредсказуемый, загадочный и местами пугающий. Но для Аси он был отцом. И он исчез.

Я не знал, где Федор. Лора потеряла его сигнал. Болванчик не нашел. Он просто испарился из Широково, и я понятия не имел, куда он делся.

Врать не хотелось. Но и говорить правду раненой девушке тоже не лучшая идея.

— Связь в последнее время барахлит, — сказал я. — Как будет что-то новое сразу сообщу.

Дункан посмотрела на меня долгим взглядом. Она не была дурой и все поняла, но промолчала.

— Хорошо, — сказала она и отвернулась к окну.

Мы вышли. В коридоре Виолетта взяла меня за рукав.

— Миша, — прошептала она. — Ты что-то скрываешь насчет ее отца.

— Потому что нечего сказать, — честно ответил я. — Он пропал вчера, и я его ищу.

Виолетта помолчала.

— Она сильная. Но все сильные люди боятся одного и того же. Не за себя. За тех, кого любят.

— Знаю, — кивнул я.

— Я пока поговорю с бабушкой, — сказала Виолетта и пошла к лифту. — Позвони, когда будешь возвращаться в Широково. Ну или я попрошу Марусю открыть портал.

— Приезжай потом на ужин. Света и Маша будут рады. А потом уже и в Широково отправимся.

Где-то в бесконечных вселенских залах.

Зал не имел стен в привычном понимании. Они были, но одновременно их не было. Пространство текло, как жидкое стекло, формируя и поглощая формы, которые не могли бы существовать ни в одном из физических миров. Потолок уходил в бесконечность, если бы здесь вообще существовало понятие «верх».

Божества собирались медленно. Каждое воплощало сгусток сущности, принимающий ту форму, которая нравилась носителю больше всего. Кто-то выглядел как столб белого пламени. Кто-то как переплетение каменных нитей. Кто-то просто был.

Нечто вошел последним. Его формой сегодня было хаотичное месиво лиц, рук и глаз, которые постоянно перемещались по поверхности тела, как пузыри в кипящей воде.

— Смотрите-ка, кто пожаловал, — протянуло существо, похожее на вытянутый кристалл с пульсирующим ядром. — Владыка Хаоса. Давненько ты к нам не заглядывал.

— Был занят, — ответил Нечто.

— Ой ли? — раздался скрипучий голос из противоположного угла. Существо, напоминающее оплавленный скелет, обтянутый в тлеющую ткань, медленно развернулось к нему. Божество Смерти. Одно из старейших. — Тебе напомнить, чем именно ты был «занят» последние триста лет?

В зале повисла пауза.

— Одна маленькая планета, — продолжило Божество Смерти, растягивая слова, как кот, играющий с мышью. — Триста лет осады. Два провала. Потеря идеального сосуда. Потеря якоря. И теперь ты… — оно наклонилось ближе. — Занят. Поздравляю.

— Провалы, это часть стратегии, — невозмутимо ответило Нечто. — Та планета стоит усилий. А насчет моего сосуда не переживай. Я нашел его.

— А мне кажется, что кто-то просто не хочет признать, что его переиграл мальчишка, — хихикнуло пламенное существо слева. — Как его там? Кузнецов? Люди умудрились уничтожить Небесного Пастуха. Хотя, надо признать, Пастух и сам-то был не великого ума.

— Пастух облажался, — отрезал Нечто. — Я — нет. Мой новый сосуд функционален. План в действии. Через два-три земных месяца у меня будет достаточно якорей для полноценного вторжения.

— Два-три месяца, — повторило Божество Смерти. — Триста лет назад ты говорил «два-три года». Потом «два-три десятилетия». Теперь вот — месяцы. Ты уверен, что не добавишь к этому еще пару столетий?

Нечто промолчал. Несколько глаз на его поверхности одновременно моргнули, что было признаком раздражения.

— Меня интересует другое, — подало голос кристаллическое существо. — Недавно с той планеты пришла вспышка. Мощная. Очень мощная. Что это было?

Тишина.

— Да, — поддержало пламенное божество. — Мы тоже зафиксировали энергетический всплеск, который… Как бы это описать? Был похож на пробуждение Верховного. Причем не одного. Там было минимум два источника такого класса.

— Это мои дела, — глухо произнес Нечто. — Не лезьте.

— Твои дела? — Божество Смерти вытянуло свою оплавленную голову. — Нечто, ты забываешься. Верховные божества не пробуждаются просто так. Если на этой твоей планете появился кто-то такого уровня, это касается всех нас.

— Я разберусь.

— Ты разберешься, — повторило Смерть с интонацией, от которой кипящая вода замерзла бы. — Как разобрался триста лет назад? Когда один человек сломал тебе хребет и отсрочил вторжение на три века?

Нечто ничего не ответил. Несколько лиц на его поверхности одновременно скривились.

— Я предлагаю проверить, — кристаллическое существо поднялось и расправило грани. — Отправить наблюдателей. Может, представителей. Если там действительно пробудился Верховный…

— Нет! — рявкнул Нечто. — Это моя территория! Мой мир!

— Забавно, — хихикнуло пламенное существо. — Кстати, а куда подевались те представители, которых мы уже отправляли? Небесный Пастух потерял сосуд. Трое наших наблюдателей замолчали не так давно. А еще двое просто… исчезли. Кто-то их уничтожил. Причем быстро и аккуратно.

— А я слышал, там объявился Страж, — произнес кто-то из глубины зала.

Зал загудел. Божества переглядывались. Для существ, привыкших считать людей не более чем забавными насекомыми, новость о том, что кто-то уничтожает их представителей, была… раздражающей.

— Это стоит того, чтобы проверить, — повторило кристаллическое существо и повернулось к выходу. — Нечто, советую не мешать.

Одно за другим божества покидали зал. Нечто стоял неподвижно, множество глаз на его поверхности смотрели вслед уходящим. Пламенное существо, уходя последним, обернулось:

— Удачи с твоей маленькой планетой. Она начинает казаться слишком интересной для одного бога.

Зал опустел.

Или почти опустел.

Из дальнего угла, где тени были гуще и плотнее, чем полагалось в пространстве, где теней быть не должно, бесшумно вышли две фигуры.

Первая была Созидательницей. Ее форма здесь была мягкой, текучей, как отражение в тихой воде. Лицо менялось каждую секунду, но глаза оставались неизменными: теплые, древние, с искрой, которая была старше любой звезды в любой из вселенных.

Вторая фигура была высокой, широкоплечей и удивительно… человеческой. Мужчина с темными волосами до плеч и спокойным лицом, на котором отпечатались столетия борьбы и мудрости. Вокруг него мерцало теплое золотое свечение, от которого пространство вокруг чуть подрагивало.

Владимир Кузнецов спокойно оглядел пустое пространство.

Созидательница посмотрела на него.

— Я же говорила, — мягко произнесла она. — Твое присутствие привлечет внимание. Они почуяли вспышку.

— Это было неизбежно, — ответил Владимир. Его голос звучал иначе, чем на Земле. Глубже и старше. — Когда мы с Нечто столкнулись, выброс энергии прошел через все планы. Скрыть такое невозможно.

— Невозможно, — согласилась Созидательница. — И теперь они придут. Нет, не сразу. Но придут. Любопытство божеств — это одна из тех вещей, которые невозможно переоценить. Это их великая слабость и великая сила одновременно.

Владимир помолчал. Они стояли в опустевшем зале, где еще висели отголоски энергии десятка божественных сущностей.

— Это уже не важно, — наконец сказал он. — Их приход ожидаем. Важно другое.

Созидательница повернулась к нему с легкой улыбкой, которая могла означать все что угодно.

— Слушаю.

— Мальчик. Михаил, — Владимир произнес имя медленно, будто пробуя его на вкус. — Он принял мой род. Защитил моих детей. Сражался с Нечто, когда его каналы были разрушены на девяносто пять процентов. Выдержал семь ударов, каждый из которых мог его убить. Объединил людей, которые готовы были за него умереть. И при этом он… — Владимир усмехнулся, — шутит. Даже когда умирает, шутит.

Созидательница молчала.

— Скажи мне, — Владимир посмотрел на нее прямо. — Разве он не заслужил?

— Чего именно? — спросила Созидательница, хотя, конечно, знала ответ.

— Статус низшего божества. Хотя бы базовый уровень. Он уже сильнее большинства из тех, кто сегодня был в этом зале. Его вместилище безгранично. Его магия копирует любую другую. Его ИИ-помощница интегрировалась в магическую систему настолько глубоко, что стала частью его сущности. А теперь еще и каналы перестроились по схеме, которую я видел только у… — он замолчал.

— У себя, — закончила Созидательница.

— Да.

Она повернулась и медленно пошла к выходу из зала. Пространство расступалось перед ней, как вода перед носом корабля.

— Владимир, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты задаешь правильный вопрос. Но неправильному человеку. Статус божества нельзя дать. Его нельзя заслужить подвигами или силой. Иначе половина воинов во вселенной уже стала бы богами.

— Тогда как?

Созидательница остановилась, обернулась и улыбнулась. Той самой многозначительной улыбкой, от которой у обычных людей мурашки бежали по спине. У Владимира Кузнецова она вызывала лишь легкое раздражение.

— Статус божества приходит сам, — произнесла она. — Когда существо перестает быть тем, кем было, и становится тем, кем должно быть. Не раньше и не позже. Ни на секунду. Да, я могу на это повлиять, как тогда, с тобой. Но сейчас это не тот случай.

— Надо же… Не тот случай… Хочешь посмотреть, как много он может выдержать?

Улыбка стала шире.

— А вот это, мой дорогой Владимир, мы узнаем совсем скоро. И поверь мне — даже я не знаю, чем это закончится. А такое случается нечасто.

Она исчезла. Просто растворилась, как утренний туман.

Владимир остался один в пустом Зале Божеств. Постоял еще минуту, глядя в бесконечность. Потом усмехнулся.

— Ну что ж, Михаил Кузнецов, — произнес он в пустоту. — Посмотрим, на что ты способен.

Золотое свечение мигнуло и погасло. Зал опустел окончательно.

А где-то на маленькой планете, в институте магии, парень с разбитыми костяшками несколько раз чихнул.

КИИМ.

Широково.

Четыре дня спустя.

Телефон зазвонил в шесть утра.

Я не спал. Лора подняла меня в пять. А все из-за того, что новые каналы опять барахлили ночью, и она провела калибровку, от которой тело мелко трясло, как стиральная машина на отжиме.

На экране высветилось «Романов П. П.» Я посмотрел на имя и почувствовал легкий дискомфорт. Романов не звонил по утрам.

— Михаил, — голос Петра был слишком ровным. Так звучит человек, который держит себя в руках из последних сил. — Мать просит тебя сейчас приехать.

— Еду, — сказал я без лишних вопросов.

Больше ничего не нужно было говорить. Я все понял по его голосу.

— Лора, — мысленно обратился я, натягивая штаны.

— Дорога займет минут двадцать от силы, — она появилась рядом в строгом черном платье. — Ты пока не можешь сам телепортироваться, дорогой.

— Ну, двадцать минут из Широково до столицы, это прям роскошь.

— Миша. Склянку Есенина не забудь.

Я остановился. Посмотрел на тумбочку. Маленькая темная склянка без надписи лежала рядом с часами. Обезболивающее, как сказал Есенин, чтобы Катерина не мучилась. Я убрал ее в пространственное кольцо.

Дима спал на соседней кровати. Я прошел мимо, стараясь не шуметь. В коридоре уже горел свет. Кто-то из студентов возвращался с ночного рейда.

Тихо выскользнул из здания. Утренний мороз щипал лицо.

— Лора, прикрепи Болванчика к пацанам. Пусть ведет записи лекции.

— Сделано.

Двадцать минут. Один портал, одна машина. Москва встретила меня серым небом и мокрым снегом.

Кремль.

Москва.

У входа ждал помощник царя. Обычно суетливый и нервный, сейчас он был неестественно тихим. Он провел меня через боковой вход, мимо гвардейцев, которые молча кивали, и дальше по знакомому коридору.

— Как она? — спросил я.

— Плохо, — коротко ответил Рафаил и больше ничего не сказал.

Комната Катерины находилась на третьем этаже. Массивная дубовая дверь, за которой меня уже ждала вся семья Романовых.

Я вошел.

Катерина лежала в кровати. Не в кресле, как в прошлый раз. Видимо, уже не могла сидеть. Белые простыни, белая подушка, бледное лицо. Но глаза… Глаза были ясные и спокойные.

У окна стоял Чехов. Михаил Павлович выглядел так, будто не спал трое суток. Руки за спиной, плечи опущены. Он даже не повернулся, когда я вошел. На подоконнике стояли пустые склянки, использованные рунные повязки. Следы проигранной битвы лучшего лекаря Империи.

— Лора? — мысленно спросил я.

— Все, Миша, — тихо ответила она. — Органы отказывают один за другим. Каналы практически разрушены. Чехов замедлил процесс на несколько дней, но остановить не смог. Никто бы не смог.

У кровати сидел Петр. Рукава его кителя были закатаны, а галстук ослаблен. Он держал мать за руку. Рядом была Катя. Ее обычная бойкость куда-то исчезла. Она сидела тихо, как мышь, и смотрела на бабушку, не отрываясь. Анастасия стояла у стены, скрестив руки на груди. Несмотря на непроницаемое выражение лица, я видел, как подрагивает жилка на ее шее.

Павел стоял в углу, прислонившись к стене. Успел прилететь с западной границы. Черный костюм, перчатки, — он старался выглядеть подобающе ситуации. Наши взгляды пересеклись, и он коротко кивнул.

— Михаил, — голос Катерины был тихим, но удивительно четким. — Подойди.

Я подошел и сел на стул рядом с кроватью.

В ее правой руке лежал камушек. Тот самый, который Валера положил на стол рядом с чашкой при нашем последнем визите. Только сейчас он едва светился. Слабый, мерцающий огонек, как догорающая свеча.

Я достал из пространственного кольца склянку Есенина и поставил на тумбочку рядом с кроватью.

— Это от Сергея Александровича, — сказал я. — Обезболивающее. Если будет тяжело…

Катерина посмотрела на склянку. Потом на меня и покачала головой.

— Бессмысленно, Михаил, — она тепло улыбнулась. — Мне не больно. Чехов об этом позаботился. А то, что болит, нельзя вылечить зельем.

Я не стал спорить.

— Тогда я передам ему, что вы отказались, — сказал я. — Он расстроится. Он очень старался.

— Передай ему спасибо, — Катерина легонько сжала камушек в руке. — И Валерию спасибо за грелку. Она мне очень помогала эти дни. По ночам руки мерзнут, а камушек теплый, как маленькое солнце.

Я посмотрел на камень. Он мерцал, слабо и неровно подрагивая, словно сердцебиение.

Петр сидел молча. На его лице залегли морщины, которых неделю назад не было, под глазами висели мешки. Чехов у окна тяжело вздохнул и отвернулся. Увидел что-то на улице и уставился туда, будто это было самое важное зрелище в мире.

Мне нечего было здесь делать. Я не лекарь, не родственник и не волшебник, способный отменить смерть. Я просто парень, которого попросили приехать. И я приехал.

— Катерина Алексеевна, — я встал. — Я буду рядом. Если что-то понадобится, я в соседней комнате.

— Михаил, — она позвала, когда я уже был у двери.

Я обернулся.

— Ты обещал построить что-нибудь красивое. Помнишь?

— Помню.

— Хорошо, — она кивнула. — И еще. Позаботься о моем мальчике. Он сильный, но иногда даже сильным нужен кто-то рядом.

— Обещаю.

Она улыбнулась. После чего я вышел.

В коридоре я прислонился к стене и закрыл глаза. Лора стояла рядом и внимательно смотрела на меня.

— Лора.

— Да?

— Свяжись с Элем. Скажи…

Я замолчал. Что сказать? Что Катерина умирает? Он и так знает. Он оставил ей часть камня.

— Скажи, что камень еще светится.

— Хорошо.

Палата Катерины.

В это же время.

Когда за Михаилом закрылась дверь, Петр не шелохнулся. Он по-прежнему держал мать за руку. Пальцы его были теплыми, а ее все холоднее, несмотря на камушек.

— Петя, — тихо позвала Катерина.

— Да, мама.

— Не делай такое лицо. Ты похож на отца, когда он проигрывал в шахматы. А он проигрывал крайне редко, так что зрелище было так себе.

Павел в углу чуть дернул уголком рта. Катя шмыгнула носом.

— Мама, — Петр наклонился ближе. Голос его стал чуть хриплым. — Мы найдем способ. Чехов…

— Чехов сделал все, что мог, — мягко перебила Катерина. — И даже больше. Миша, выходи из-за шторы, хватит там стоять.

Чехов, который действительно стоял у окна за тяжелой шторой, вздрогнул и вышел.

— Я просто проверял форточку, — пробормотал он.

— Конечно, — улыбнулась Катерина. — Форточка в порядке?

— В идеальном, — коротко ответил лекарь.

— Вот и славно. Теперь садись и перестань прятаться. Я хочу видеть всех.

Чехов сел. Анастасия подошла ближе и встала за спиной Кати. Павел оттолкнулся от стены и тоже приблизился.

Катерина обвела их взглядом. Своего мальчика, которого растила в тридцать лет, а потом триста лет наблюдала издалека. Его детей: строгую Настю, болтливую бунтарку Катю, серьезного Павла. И Чехова, который лечил ее с такой яростной решимостью, будто мог победить смерть голыми руками.

— Послушайте меня, — голос ее стал серьезнее, но не потерял мягкости. — Мы с Петей всегда будем за вами присматривать. Оттуда, — она чуть подняла палец, указывая вверх. — Не знаю, как это работает, но если Петя нашел способ прожить триста лет в теле птицы, а потом вернуть меня, то уж присмотреть за вами сверху мы как-нибудь сумеем.

Катя всхлипнула.

— Бабушка…

— Тише, маленькая, — Катерина погладила ее по руке. — Не надо слез. Я прожила очень долгую жизнь. Гораздо дольше, чем заслуживала. Ваш дед подарил мне время, и я потратила его на самое важное. На то, чтобы увидеть, какими вы выросли. Но Петя меня уже заждался. Он ведь обещал мне танец, и, зная его, он там уже три раза переставил мебель и выгнал весь оркестр за неидеальное исполнение.

Павел сдавленно хмыкнул. Петр сжал губы, но в глазах его что-то блеснуло.

— Мама, — Петр наклонился и поцеловал ее руку. — Спасибо за все. За то, что все это время была с нами, даже когда мы не знали.

— Ну а как иначе? — она улыбнулась. — Я же мать. Это наша работа, быть рядом, даже когда нас не видят.

Анастасия отвернулась. Плечи ее дрогнули. Катя уткнулась лицом в одеяло. Павел посмотрел на потолок.

И тут Катерина рассмеялась. Тихо, но от души.

— Боже мой, какие лица, — сказала она. — Вы что, решили, что я умру прямо сейчас? Вот так, посреди разговора? Ну уж нет! Конечно, нет!

Все замерли.

— Уж пару дней я точно продержусь, — она приподняла подбородок с таким достоинством, будто собиралась броситься с кулаками на всех присутствующих. — Не доставлю вам удовольствия плакать над моим телом так рано. К тому же, мне обещали принести вишневое варенье из запасов Кузнецова, и я намерена его попробовать.

Тишина длилась секунду, а потом все заулыбались. Криво, сквозь боль в горле, но заулыбались.

— Бабушка, ты невозможная, — прошептала Катя, вытирая глаза.

— Романовы все невозможные, дорогая. Это семейная черта, — ответила Катерина и зевнула. Показательно, но убедительно. — А теперь, все вон из моей комнаты. Мне нужно поспать. Я старая женщина, и мне положен дневной сон.

— Мама…

— Вон, я сказала, — она махнула рукой. — Петя, ты первый. Ты царь, подавай пример. Иди, поработай. У тебя страна, если ты забыл. Павлуша, тебе нужно отдохнуть, ты бледный, как смерть, не знаю… Покушай там… Прости за неудачное сравнение. Настя, Катя, идите, выпейте чаю и перестаньте реветь. Чехов, оставь мне ту желтую настойку и можешь быть свободен. Я хорошо себя чувствую.

Она не чувствовала себя хорошо. Все это знали, но повиновались. Потому что спорить с Катериной Романовой было бессмысленно триста лет назад, и не стало осмысленнее сейчас.

Один за другим они вышли. Петр вышел последним. Задержался у двери и обернулся.

— Мама.

— Иди, Петя, — она мягко улыбнулась. — Я никуда не денусь. Варенье мне только к вечеру принесут.

Он кивнул и закрыл дверь.

Комната Катерины Романовой.

Когда шаги в коридоре стихли, Катерина позволила себе закрыть глаза. Маска бодрости, которую она держала последний час, рассыпалась, как мокрый песок.

Боль вернулась. Тупая, похожая на тяжелый камень, лежащий на груди. Болезнь делала свое дело.

Она опустила взгляд на камушек в руке. Золотистое свечение стало совсем слабым. Как огонек спички перед тем, как она погаснет.

— Валерий, — прошептала она, обращаясь к камню, как к живому существу. — Спасибо за тепло. Без тебя эти ночи были бы совсем холодными.

Камень мигнул чуть ярче, словно услышал. Катерина откинулась на подушку и посмотрела в потолок.

Да, все как и много лет назад. Кремлевские потолки всегда были красивыми.

— Я просто не хотела, чтобы они видели, — прошептала она. — Пусть запомнят меня такой. Ворчливой, бодрой и иногда веселой.

Она улыбнулась.

— Петя, — сказала она еще тише. — Ты ведь там? Ждешь?

В комнате стояла тишина. Только тиканье часов на стене.

— Ты обещал мне танец, подлец. Две строчки оставил. Две! За триста лет брака, две строчки, — она тихо рассмеялась и тут же закашлялась. — Ты всегда был таким. Мог целый мир переделать, а в записке для жены написал всего две строчки.

Она сжала камушек крепче.

— Я иду, Петя. Скоро буду. Надеюсь, ты хотя бы оркестр нашел приличный. Если я увижу там этого кривого трубача из Сомерсета, я тебя не прощу.

Ее глаза мягко закрылись. Как закрываются, когда человек засыпает после долгого, невыносимо длинного дня.

Дыхание стало реже, тише и медленнее.

На губах осталась теплая, спокойная улыбка.

Камушек в ее ладони мигнул.

Мигнул еще раз.

И погас.

Сахалин.

Администрация Южно-Сахалинска.

Кабинет губернатора.

Тот же час.

В кабинете губернатора Сахалина стоял хорошо организованный хаос: стопки документов, три пустые чашки кофе, перьевая ручка, очки. На стене висела карта Сахалина, вся в цветных метках. На столе стояла пепельница с недокуренной ванильной палочкой.

Трое сидели молча.

Эль за столом снова был в человеческом облике. Высокий, стройный мужчина с темными волосами и красными глазами, скрытыми за стеклами темных очков. В строгом костюме в полоску и лакированных туфлях.

Валера сидел в кресле напротив, откинувшись назад. В шортах и рубашке с пальмами. Руки на подлокотниках. Лицо непривычно серьезное.

Мисс Палмер находилась у окна, скрестив руки. Волосы убраны назад. На ней было строгое платье без украшений. Она смотрела на то, что лежало на столе между ними.

Небольшой круглый камень. Вторая половина того камня, который Валера отдал Катерине.

Когда одна часть светится, то светится и вторая. Когда одна гаснет…

Камень на столе слабо мерцал. Как сердцебиение человека, который засыпает.

Мигнул.

Мигнул еще раз.

И на этом все.

Тишина в кабинете стала давящей. Стекло в часах на стене треснуло от напряжения.

Валера смотрел на потухший камень. Потом медленно опустил голову.

— Все, — сказал он тихо. — На этом все.

Мисс Палмер повернулась от окна, подошла к Элю и положила руку ему на плечо.

— Эль, — она сказала это как можно мягче.

Он промолчал. Продолжал смотреть на шарик.

— Я раньше так сильно ни в кого не влюблялся, — произнес Эль. Голос ровный, как и всегда. Но под этим контролем что-то трескалось. — Я вам не рассказывал… Я прилетал к ней с предложением все исправить. У меня хватило бы сил. Я бы мог пожертвовать вообще всем! Но она отказалась. Сказала, что не стоит…

Палмер ничего не сказала.

Эль медленно повернулся к окну, снял очки и положил на стол.

Валера посмотрел на Палмер, после молча кивнул в сторону двери. Та поняла. Убрала руку с плеча Эля и тихо пошла к выходу. Валера поднялся из кресла и подошел к выходу.

Но остановился у двери и обернулся. Хотел что-то сказать, но передумал.

Дверь закрылась.

Эль стоял у окна. За стеклом был зимний Южно-Сахалинск. Заснеженные крыши, дым из труб, далекая серая линия океана. Город, которым он управлял. Страна, которую он защищал. Люди, которых он пугал одним своим видом.

По его щеке скатилась одна слеза. Она прочертила дорожку по скуле и упала на подоконник, оставив маленькое мокрое пятно.

Эль не вытер ее. Просто стоял и смотрел в окно, пока серые тучи заполонили небо.

В коридоре Валера остановился. Палмер стояла рядом, скрестив руки.

— Он справится? — тихо спросила она.

— Справится, — ответил Валера. — Просто ему нужно время.

Палмер кивнула.

— Пошли, — сказал он. — Дел много. Нечто не будет ждать, пока мы тут грустим.

Они пошли по коридору. Два древних существа из мертвого мира, идущие по коридору администрации маленького острова на маленькой планете, которая почему-то стала им домом.

Она стояла у входа и не понимала, как оказалась здесь.

Ноги не болели, руки не дрожали, грудь не жгло. Тело было легким, каким не было уже очень, очень давно.

Катерина опустила взгляд на свои руки. Они были молодые, без морщин, без вен, без пигментных пятен. Пальцы длинные и изящные — как тогда, когда она в первый раз надела перчатки для бала.

Она коснулась лица. Щеки мягкие, кожа упругая. Волосы светлые и густые, уложенные в высокую прическу, украшенную мелкими жемчужинами.

На ней было темно-синее, вечернее платье, с серебряной вышивкой по подолу. То самое платье, которое она надевала только один раз в жизни: на свой первый бал в Кремле, триста лет назад. Платье, в котором она танцевала с мужем. Первый и единственный танец — потом уже война, заговоры и трехсотлетняя разлука.

Она шагнула вперед.

Тронный зал был таким, каким она его помнила. Золотые колонны уходили ввысь, теряясь в мягком теплом свете, который лился отовсюду и ниоткуда. Хрустальные люстры горели тысячью огней, бросая радужные блики на мраморный пол. Высокие арочные окна были распахнуты, за ними простиралось бесконечное звездное небо.

Зал был полон людей.

Мужчины в парадных мундирах, женщины в бальных платьях. Они стояли вдоль стен, сидели за столиками, прогуливались под руку. Играла негромкая музыка. Она текла откуда-то из глубины зала, как прохладный ручей.

Катерина шла по центру, и люди расступались перед ней. Они кивали и улыбались. Склоняли головы. Некоторые лица она узнавала. Это были генералы, послы, придворные дамы. Другие были незнакомы. Но все смотрели на нее с тем выражением, которое бывает, когда встречают долгожданного гостя.

— Катерина Алексеевна, — поклонился высокий мужчина в белом мундире. — Мы вас заждались.

— Ваше величество, — присела в реверансе женщина с рубиновым ожерельем. — Какая честь.

Она шла, и с каждым шагом толпа расступалась шире. Музыка стала громче. Струнный квартет играл что-то знакомое, что-то из той жизни, которая была очень-очень давно. Кажется, это был вальс. Тот самый вальс, который играли на ее первом балу.

Толпа расступилась окончательно. В конце зала, у подножия трона, стоял мужчина.

Высокий. Выше большинства присутствующих. Прямая спина. Черный кафтан с золотым шитьем, начищенные сапоги и меч на поясе. Темные волосы убраны назад. Лицо молодое, сильное, без морщин и шрамов.

Но глаза. Глаза она узнала бы из миллиарда. Холодные, пронзительные, с искрой, которая то ли смеялась, то ли вызвала на бой. Глаза человека, который правил империей, развязывал войны, строил города… И писал жене прощальные записки в две строчки.

Петр Первый улыбался.

Это была та, которую видела только она. Мальчишеская, открытая, живая улыбка мужа, который ждал жену и дождался.

— Катя, — просто произнес он.

— Петя, — прошептала она.

Он протянул руку. Ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты. Жест приглашения на танец.

— Я обещал тебе танец, — сказал он. — Извини, что заставил ждать. Тут нужно было кое-что переставить, — он кивнул на зал вокруг. — И трубача из Сомерсета я заменил. Дважды. Первая замена тоже оказалась кривой.

Катерина рассмеялась. Звонко, как девочка. Как триста лет назад, когда он впервые пригласил ее на танец и наступил ей на ногу.

— Две строчки, Петя, — наконец сказала она с легким укором, подавая руку. — Ты оставил мне две строчки! И не стыдно тебе?

— Зачем писать больше, если в двух строчках я описал все? — он взял ее руку и притянул к себе.

Его ладонь была теплой. По человечески теплой.

Музыка зазвучала громче. Скрипки поднялись, виолончель подхватила мелодию, и вальс наполнил зал, как солнечный свет наполняет комнату, когда распахивают шторы.

Они кружились.

Сначала медленно. Шаг, поворот, шаг. Его рука на ее талии. Ее рука на его плече. Платье развевалось, серебряная вышивка ловила свет люстр и рассыпала его по полу искрами.

Потом быстрее. Вальс набирал темп, и они кружились вместе с ним, как две звезды, пойманные общей орбитой. Вокруг танцевали другие пары, но они были фоном, декорацией, рамкой для единственного танца, который ждали триста лет.

Катерина смотрела в глаза мужа и видела в них все те жертвы, которые он принес, и цену, которую заплатил. Горечь разлуки и тоску ожидания. И за всем этим была всепоглощающая любовь. Простая, упрямая, несокрушимая любовь человека, который переделал мир, но так и не научился говорить красивые слова.

— Ты наступил мне на ногу, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил он. — Триста лет прошло, а ноги все такие же непослушные.

— Это потому что ты всегда ведешь. Попробуй хотя бы раз дать мне вести.

— Даже не надейся, — он крутанул ее, и подол платья описал широкую дугу, рассыпая серебряные искры. — Я тебя ждал слишком долго, чтобы теперь уступить.

Она улыбнулась, прижалась щекой к его груди и закрыла глаза.

Музыка играла. Пары вокруг кружились. Звезды за окнами мерцали, как тысячи маленьких солнц.

Двое танцевали в центре зала, как будто времени не существовало. Как будто не было триста лет разлуки, войн и смертей. Как будто весь мир — все миры — сжались до размеров одного танца, одного вальса, одного обещания, данного давным-давно и наконец-то исполненного.

Петр наклонился к ее уху.

— Я скучал по тебе, Катя.

— Я знаю, — прошептала она. — Я тоже.

Музыка играла. Они танцевали.

И больше не расставались.

Новогодние праздники подкрались незаметно. Не скажу, что у каждого они были радостные, но все же на Сахалине общее настроение было позитивное.

Эль, после новости о смерти Катерины Романовой с головой погрузился в работу. И должен признать, за то время, пока я нахожусь в КИИМе и изредка появляюсь дома, город меня постоянно удивляет в лучшую сторону.

Фасады домов вполне могли претендовать на культурное достояние. Красота архитектуры поражала. Видимо, губернатор вложил душу в Ковальского, а он в дома. Улицы стали чище, а транспорт ездил новехонький, только из автопарка. Не было и следа того, что совсем недавно тут была война и разруха.

Мы уже вернули всех жителей Сахалина из Китая и Японии. Новые дома были отстроены. Рабочие места выданы. Все шло своим чередом.

После того, как мы заключили экономические соглашения между Европой, Российской империей и Японией, казна начала пополняться с невероятной скоростью.

Но и без проблем, конечно же, не обошлось. В основном все хотели получить наши «говнозажимы», как для личного пользования, так и для военных действий. И мне пришлось связываться с правителем каждой страны отдельно и заключать с ними индивидуальные условия поставок, так как у нас тупо не хватало мощностей на создания этих ящиков. И конечно, мы продавали первую версию. Вообще, к Новому году страна выглядела самым лакомым кусочком как для туристов, так и для новых граждан.

Наде пришлось собирать все свои мощности в лице Софьи Андреевны и Арины Родионовны (и еще тридцати помощниц) для того, чтобы составить правила получения вида на жительство или гражданства. Я туда не лез, но когда приезжал на выходные, то слышал, что теперь гражданство Сахалина практически невозможно получить, и даже женитьба не гарантировала паспорт… Если честно, мне были известны не все нюансы, так что…

Сегодня, как раз был выходной.

Я стоял на центральной площади и с удивлением рассматривал елку. Огромную, метров тридцать высотой, украшенную тысячами светящихся шаров и гирлянд. Вокруг нее суетились рабочие, заканчивая монтаж световых фигур — оленей, снеговиков и, почему-то, пары монстров, подозрительно похожих на Аркадия и Игоря.

— Интересно, — пробормотал я. — Это кто такие игрушки согласовал?

— Скорее бюджет освоили, а стандартные игрушки не все хотели, —

хихикнула Лора, появляясь рядом в костюме Снегурочки. Правда, от

традиционного наряда там осталась только кокошник и длинная коса. Остальное было… весьма откровенно. — Ну как тебе мой новогодний образ?

— Ты замерзнешь.

— Я бестелесная, глупенький. А ты покраснел. Зачет.

Я повернулся к елке. Город и правда похорошел.

— Эль постарался, — заметила Лора. — Видно, что работа для него сейчас лучшее лекарство.

— Знаю. Я предлагал ему отдохнуть, но он только огрызнулся и уткнулся в бумаги.

— Это он от любви к искусству, — Лора поправила кокошник. — Вернее, от тоски по Катерине. Бедный мужик. Хотя, судя по тому, как блестят его глаза при виде новых отчетов, он уже почти счастлив.

— Ты преувеличиваешь.

— Ничуть. Вчера он лично проверял качество укладки тротуарной плитки. Щупал ее пальцами и что-то бормотал. Это диагноз.

Я усмехнулся и пошел по улице. Горожане сновали с пакетами, дети бегали вокруг елки, пахло хвоей и свежей выпечкой. Из динамиков лилась привычная новогодняя музыка, только тексты были странные. ль настоял на местном колорите, и теперь мы слушали местный аккомпанемент со странными текстами.

— Это же надо было придумать, — покачал головой я, вслушиваясь в слова очередного певца.

— Зато оригинально. И патриотично. Все знают, кто у нас губернатор.

Маруся обещала напечь пирогов, и я планировал вернуться домой пораньше, чтобы успеть к ужину с детьми.

Поместье Кузнецовых.

Вечер.

Дома пахло мандаринами и хвоей. Маша и Света наряжали вторую елку в гостиной — поменьше, но зато с игрушками, которые они сами расписывали. Витя сидел на своем стульчике и с каменным лицом наблюдал за процессом, изредка указывая пальцем на криво висящий шарик. Аня, наоборот, пыталась ухватить гирлянду и дергала ее с таким усердием, что елка угрожающе кренилась.

— Осторожно, — Света едва успела подхватить дочь. — Аня, елка не игрушка!

— Угу-гу! — возмущенно заявила та и ткнула пальцем в сторону брата, явно намекая, что это он виноват.

— Витя, не подстрекай сестру, — строго сказала Маша. — Я видела твой взгляд.

Витя сделал вид, что не понимает, о чем речь. Очень убедительно. Для младенца.

— А вот и папа! — Маша увидела меня в дверях. — Ну как, нашел Федора?

— Нет, — я подошел и чмокнул обеих. — Следы ведут в Дикую Зону. Буду собирать группу после праздников.

— Звучит как план. Ты же не забыл, кто в доме один из лучших магов и фехтовальщиков? — Света откинула с лица черную прядь волос и игриво посмотрела на меня. — А пока давай просто отдыхать. Завтра украсим дом, послезавтра приготовим угощения, а там и Новый год.

— И никаких божеств? — с надеждой спросил я.

— Никаких, — твердо сказала Маша. — Даже если Нечто лично явится с подарками, мы его на порог не пустим.

— А если он с тортом? — уточнила Лора у меня в голове.

— С тортом тоже не пустим, — мысленно ответил я. — Но если только он не будет с шоколадной начинкой.

— Н-да… — фыркнула Лора. — Как-то стремно даже шутить на этот счет.

Я подхватил Аню на руки и подошел к елке. В отражении игрушек мелькнуло мое лицо, уставшее, но довольное.

Наверное, это и есть счастье. Когда после всего дерьма, что на тебя выливается, ты можешь просто стоять у елки с дочерью на руках и слушать, как жена ругает сына за то, что он мысленно приказал гирлянде замигать в неправильном ритме.

— Миша, — позвала Света. — Иди сюда, будем печенье вырезать. Твоя очередь звездочками заниматься.

— Иду.

Я поставил Аню в манеж, чмокнул Витю в макушку и пошел на кухню.

За окном падал снег. Где-то в Дикой Зоне бродил Федор. В Широково сидел Фанеров со Стражем в голове. В Москве Петр Петрович разбирался с наследством отца. А здесь, на Сахалине, мы просто готовились встречать Новый год.

И это было правильно.

— Кстати, — Лора появилась на кухне в фартуке и с поварешкой. В фартуке и… более ни в чем. — А где моя порция печенья?

— Ты бестелесная.

— И что? Я могу хотя бы понюхать. Виртуально.

— Нюхай.

Она принюхалась и мечтательно закатила глаза.

— М-м-м, ваниль. Я тоже хочу так уметь.

— Ты и так это умеешь.

— Знаю. Но печенье, это святое.

Я улыбнулся и принялся за звездочки.

Новый год приближался. И пусть впереди было много проблем, сегодня мы были вместе. А значит, все будет хорошо. Хорошо же, да?

Где-то под Сахалином.

Тот же вечер.

Фонари на касках вырывали из темноты неровные стены древнего тоннеля. Воздух здесь был сырым и тяжелым, пахло землей и чем-то металлическим. Наталья шла первой, то и дело останавливаясь, чтобы проверить показатели на переносном сканере. За ней, согнувшись в три погибели из-за низкого потолка, брел Унур, проклиная все на свете на родном монгольском. Замыкал процессию Святослав.

Бывший голубь, а ныне высокий светловолосый парень в простой куртке, с интересом разглядывал стены. Он то и дело проводил пальцами по камню, будто пытаясь прочитать его историю.

— Удивительно, — произнес он негромко. — Эти породы сформировались миллионы лет назад. А мы тут ходим, как у себя дома.

— Ты прямо как Наталья, — хмыкнул Унур, выпрямляясь в более просторном месте. — Тоже начала восхищаться каждым камешком. Скоро будете вместе минералы коллекционировать.

Наталья покраснела и быстро отвернулась к сканеру, сделав вид, что очень занята данными.

— Ничего я не восхищаюсь, — буркнула она. — Просто… это интересно. Геологическая история острова.

— Ага, — Унур понимающе кивнул и подмигнул Святославу. Тот только пожал плечами, не поняв намека.

Они прошли еще метров сто. Тоннель расширялся, превращаясь в натуральный зал. Стены здесь были ровнее, будто обработанные чем-то, а не сформировавшиеся естественным путем.

— Святослав, — Наталья обернулась к нему, стараясь не смотреть в глаза. — Ты говорил, что был в Северной Империи с мамой. Помнишь что-нибудь оттуда? Ну, кроме того, что вы там прятались?

Святослав задумался. Его лицо стало отстраненным.

— Почти ничего, — признался он. — Какие-то обрывки. Холод. Бесконечный снег. И… дом. Старый, деревянный, на краю леса. Мама говорила, что это убежище, но я не помню, от кого мы там прятались. Мне тогда было лет пять. Может, шесть.

— А отец? — осторожно спросила Наталья. — Владимир?

— Нет, — Святослав покачал головой. — Его не было. Только мама. И ощущение, что мы чего-то ждем. Чего-то важного.

Он замолчал. Наталья украдкой взглянула на его профиль, освещенный фонарем. Красивый. Спокойный. И очень грустный.

— А… — она запнулась, но решилась: — А ты не хочешь потом съездить туда? В Северную Империю? Вдруг найдешь тот дом?

Святослав посмотрел на нее. Наталья тут же уставилась в пол.

— Может быть, — кивнул он. — Но не сейчас. Сначала надо с этим разобраться, — он обвел рукой пещеру. — Кстати, а как твоя дочь? Лиза, кажется?

Наталья просияла.

— Лиза? Ох, она… она удивительная. Рисует постоянно. И эти рисунки… — она понизила голос. — Они сбываются. Ну, или предсказывают. Недавно нарисовала трех монстров у ворот, а через два дня там действительно чуть не случилась драка с какими-то наемниками. К счастью, Валера был рядом.

— Валера? — удивился Унур. — А он при чем?

— Он просто сидел на лавочке с детьми и читал книгу. Про гранитные кубики. Долгая история.

— Я слышал о таких способностях, — задумчиво произнес Святослав. — В древних хрониках описывали магов, которые видели будущее. Но это редкость. Огромная редкость.

— Знаю, — Наталья вздохнула. — Я так за нее боюсь. Вдруг кто-то узнает и захочет использовать ее во зло? Поэтому мы почти не говорим об этом. Только Миша, Боря и вы теперь знаете.

— Мы будем молчать, — пообещал Святослав. И добавил с легкой улыбкой: — Хотя, если бы она могла предсказывать, где мы найдем следующую деталь портала, мы бы уже давно сидели дома и пили чай.

— Ага, — фыркнул Унур. — Вместо этого мы ползаем по норам, как кроты. И где моя инженерная гордость? Я должен создавать великие машины, а не собирать древний мусор!

— Не ной, — отмахнулась Наталья. — Это важнее любой машины. Если мы соберем портал…

Она не договорила. Сканер в ее руках вдруг взбесился, застрочив сигналами.

— Что там? — Унур мгновенно подобрался.

— Не знаю… энергетический выброс. Огромный! Прямо впереди, метров двадцать.

Они ускорили шаг. Тоннель резко оборвался, и они вышли в еще один зал. Этот был явно рукотворным. Стены ровные, будто отполированные, а в центре, на каменном постаменте, лежало…

— Что это? — выдохнула Наталья.

Обломок портала. Массивная каменная плита, расколотая надвое, но все еще слабо светящаяся голубоватым светом. Рядом с ней, на небольшой каменной плите, покоился шар. Черный, матовый, размером с футбольный мяч. От него исходило такое давление, что у Натальи заложило уши.

— Не подходите близко, — предупредил Унур, доставая свой анализатор. — Это… это не просто артефакт. Это ядро.

— Ядро чего? — спросил Святослав.

— Ядро для марионетки. Огромной марионетки, — Унур присвистнул, глядя на показатели. — Я сталкивался с таким. Сложная и редкая магия. Энергии там… я даже не могу измерить. Это выше возможностей моих приборов. Если кто-то сможет активировать это ядро и встроить в подходящее тело, получится… Ну… Скажем так, может составить конкуренцию Валере.

— Шутишь? — Наталья недоверчиво посмотрела на него.

— Ни капли. Создать такое… это уровень Мага Высших сил. Или даже выше. Вот только создать такую марионетку невозможно.

— Здесь что-то есть, — Святослав наклонился к плите. — Какая-то записка.

Действительно, к шару был прикреплен пожелтевший листок бумаги. На нем корявым, но разборчивым почерком было выведено всего два слова:

«Доделайте Риту»

— Риту? — переспросила Наталья. — Кто такая Рита?

— Может, это не имя, — задумался Унур. — Может, сокращение. Ритуал? Ритмичность? Хотя имя вероятнее. Кто-то явно хотел, чтобы мы закончили начатое.

— Или нас предупредили, — тихо сказал Святослав. — «Доделайте» может означать, что предыдущий создатель не успел. А может, мы должны не допустить, чтобы это доделал кто-то другой.

Наталья снова взглянула на Святослава. Он стоял, задумчиво глядя на шар, и в свете голубого свечения его лицо казалось высеченным из камня.

— Нам нужно забрать это, — решительно сказала она. — И показать Мише.

— Ага, — Унур уже доставал контейнер для транспортировки. — И пусть он сам решает, что делать с этой бомбой замедленного действия. Мое дело — инженерия, а не разминирование вселенных.

— Бомба? — переспросил Святослав.

— Фигурально, — отмахнулся Унур. — Но если эта штука рванет, от Сахалина останется только мокрое место. И то не факт.

— Оптимист, — буркнула Наталья.

— Реалист, — поправил он. — Ладно, грузим. И давайте выбираться отсюда. А то у меня уже спина затекла, и, кажется, я начинаю разговаривать с камнями.

— Ты и так с ними разговариваешь, — заметил Святослав. — Вон, весь вечер бубнил про породы.

— Это профессиональное! — возмутился Унур. — А ты вообще молчи, голубиная душа.

Наталья прыснула, но тут же закусила губу, поймав на себе взгляд Святослава. Тот смотрел на нее с легким любопытством.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — быстро ответила она и уткнулась в сканер. — Так, проверяю, нет ли поблизости еще сюрпризов.

Унур закатил глаза и покачал головой, но комментировать не стал. Только пробормотал себе под нос что-то про «этих ученых, которые даже в пещере умудряются строить глазки», но на монгольском.

Шар бережно упаковали в контейнер. Обломок портала тоже решили забрать — вдруг пригодится? Обратный путь прошел в молчании. Каждый думал о своем. Наталья — о странном взгляде Святослава и о том, что надо будет обязательно расспросить его про Северную Империю. Унур — о том, как бы не уронить контейнер с ядром и не превратиться в элементарные частицы. А Святослав — о доме на краю леса, который он почти не помнил, и о матери, которая так и не дождалась, когда они туда вернутся.

Когда они выбрались на поверхность, уже стемнело. Над лесом висела луна, заливая снег серебристым светом.

— Ну что? — Унур поставил контейнер на снег и вытер пот со лба. — Докладываем начальству?

— Докладываем, — кивнула Наталья. — Завтра с утра поеду к Мише.

— А сегодня? — спросил Святослав.

— А сегодня… — она замялась. — Сегодня будут пить чай и отогреваться. Составите компанию?

— Я бы с радостью, — улыбнулся Святослав. — Но мне нужно к брату. Богдан просил помочь с тренировками.

— А, ну да, — Наталья постаралась скрыть разочарование. — Конечно. Тогда в другой раз.

— Обязательно, — он кивнул и, развернувшись, пошел к дороге, где его ждала машина.

Унур проводил его взглядом, потом посмотрел на Наталью.

— Знаешь, — сказал он задумчиво. — Если ты будешь так на него смотреть, он решит, что у него спина грязная.

— Что⁈ — Наталья вспыхнула. — Я вовсе не…

— Ладно-ладно, — Унур поднял руки. — Не мое дело. Я просто инженер. Но если что, я умею делать свадебные артефакты. С подсветкой и музыкой.

— Унур!

— Молчу-молчу. Пойдем, а то замерзнем. И контейнер этот тяжелый. И вообще, я хочу есть.

Они пошли к машине. Наталья то и дело оборачивалась, но Святослав уже скрылся за поворотом.

— Точно спина, — вздохнул Унур.

— Заткнись.

— Я ничего не сказал.

Но в последний момент автомобиль Святослава развернулся и поравнялся с Унуром и Натальей.

— Что-то забыли? — удивилась Наталья.

— Ну… — наверное, впервые улыбнулся Святослав. — Я решил, что Богдан подождет. Все же, я бы не отказался от горячего чая.

Женщина секунду стояла и не понимающе смотрела на Святослава. Но Унур был чуть более расторопным в этих делах и легонько пихнул напарницу в бок.

— Ох! Чудесно! — наконец произнесла Наталья.

— Тогда поехали? — он открыл ей пассажирскую дверь. — Унур, не против если я украду твоего коллегу?

— Да пожалуйста, — махнул он рукой и подмигнул Наталье. — Я отвезу материалы в лабораторию.

Машина тронулась, оставляя за собой след на свежем снегу. Где-то далеко, в глубине пещеры, все еще пульсировало слабое голубое свечение — там, где раньше лежал шар с запиской «доделайте Риту». Кто такая Рита и что именно нужно доделать, пока оставалось загадкой.

Но ответы обязательно будут. В этом мире, рано или поздно, находятся все ответы. Вопрос только в цене.

Поместье Кузнецовых.

Утро следующего дня.

Я как раз допивал второй кофе и пытался убедить Витю, что ложка это не летательный аппарат, когда в гостиную вошел Святослав. Выглядел он так, будто не спал всю ночь, но при этом был странно воодушевлен. В руках он нес небольшой контейнер из прозрачного материала, внутри которого пульсировал слабый голубоватый свет.

— Миша, — без предисловий начал он. — Нам нужно поговорить.

Света, кормившая Аню, подозрительно прищурилась.

— Опять что-то взорвалось?

— Нет, — Святослав покачал головой. — Пока нет. Но… Что? С чего такие предположения?

— Уже легче, — буркнула Света, отрываясь от ребенка.

Я встал, подошел к нему, пожал руку и заглянул в контейнер. Там, на мягкой подложке, лежал черный матовый шар размером с футбольный мяч. От него веяло такой энергией, что даже у меня защипало на кончиках пальцев.

— Это что за фрукт? — спросил я. — Наталья придумала что-то новое? Оно взрывается?

— Мы нашли это вчера в пещерах под островом, — пояснил Святослав проигнорировав мою, как мне казалось, смешную шутку. — Вместе с обломком портала. Наталья и Унур сейчас изучают обломок, а это… — он поставил контейнер на стол. — Это, кажется, главная находка.

— Лора, что скажешь? — мысленно спросил я.

— Скажу, что этот шарик — та еще темная лошадка, — отозвалась она, материализуясь рядом и с интересом разглядывая артефакт. — Энергии там немерено. Если это бомба, то мы все уже покойники. Если нет — то это, возможно, самое мощное, что мы видели после Валеры и Владимира.

— Утешила.

Я открыл контейнер и осторожно взял шар в руки. Тяжелый, холодный и пульсирует, как сердце.

— К нему прилагалась записка, — Святослав протянул мне пожелтевший листок с надписью: «Доделайте Риту».

Я перечитал дважды. Потом еще раз.

— Рита? — я поднял бровь. — Кто такая Рита? — Святослав пожал плечами. — Твои брат и сестра в курсе?

— Мы тоже не знаем.

В гостиную ввалились Любавка и Богдан. Любавка, теперь уже в человеческом обличье, но с тем же вечно любопытным выражением лица, подбежала к столу и уставилась на шар.

— Красивый, — заявила она. — А что это?

— Если бы мы знали, — вздохнул Святослав и погладил сестренку.

Богдан подошел медленно, как будто опасаясь. Посмотрел на шар и нахмурился.

— Я никогда такого не видел. И имени 'Рита" не слышал. Ни в детстве, ни позже.

— Может, это кодовое название? — предположила Лора. — Или сокращение. Типа «Ритуальный Источник Техногенной Активации». Хотя звучит как бред сумасшедшего инженера.

В этот момент в гостиную влетел Унур. Буквально влетел — он запыхался так, будто бежал марафон.

— Я все слышал! — выпалил он, хватая ртом воздух. — Мы с Натальей всю ночь анализировали! Ну как всю ночь… она пришла под утро! — и как-то странно посмотрел на Святослава. — Это ядро для марионетки!

— Для какой еще марионетки? — не понял я.

— Для огромной! — Унур развел руками, показывая размер. — Энергии там — вагон и маленькая тележка. Если кто-то сможет это активировать и встроить в подходящее тело… — он сделал многозначительную паузу. — Может, у Валеры появится отличный спарринг-партнер… Или даже лучше, — и почти шепотом добавил: — Может, его побьют…

— Валера рядом с метлой? — хмыкнула Лора. — Это я должна увидеть.

— А кто мог создать такое? — спросил я.

— Уровень очень высокий, — твердо сказал Унур. — Не каждый способен создать такое. Но марионетки, насколько я помню, были направлением Петра Первого…

Валера, который до этого момента мирно дремал в кресле у камина, вдруг открыл один глаз.

— Кто тут меня хотел побить? Вы что, шутить научились? — лениво поинтересовался он.

— Это фигурально, — отмахнулся Унур.

— Фигурально можно и корону снять, — буркнул Валера, но вставать не спешил.

Он только прищурился, разглядывая шар.

— Дай-ка посмотрю, — протянул он руку. Я передал ему контейнер.

Валера повертел шар так и эдак, прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и наконец изрек:

— Ядро с искусственной душой.

— Откуда ты знаешь? — удивился Святослав.

— Знаю, — Валера пожал плечами. — Тебе, мой монгольский друг, придется просто поверить моим словам! Или ты хочешь сказать, что я вру? Ладно, проехали. Короче, это не просто ядро с энергией. Тот, кто сделал его, настоящий мастер своего дела, — он постучал пальцем по контейнеру. — Это работа кого-то сильного. Кого-то, кто разбирался в создании таких штук лучше всех на вашей планете.

— И кто это мог быть? — спросил я.

— Понятия не имею, — Валера развел руками. — Но если этот кто-то оставил записку с просьбой «доделать», значит, он либо не успел, либо не смог. И что-то мне подсказывает, что это нихрена не Петр Первый. У него же была другая марионетка.

— Или не захотел, — добавила Лора. — Мало ли, может, эта Рита оказалась той еще стервой, и создатель решил, что мир без нее прекрасно проживет.

— Оптимистично. — фыркнул я.

— Я реалист.

Я забрал шар и убрал в пространственное кольцо. Подальше от греха. Пусть будет ближе ко мне.

— Ладно, — сказал я. — Завтра Новый год. Предлагаю отложить разгадывание этой тайны до января. А сегодня — готовиться к празднику.

— Здравая мысль, — кивнул Святослав. — Тем более что вопросов пока больше, чем ответов.

— А когда у нас иначе? — философски заметил Богдан.

Любавка уже упорхнула помогать Марусе на кухню. Унур утащил Святослава обсуждать какие-то детали. Валера снова закрыл глаза, делая вид, что спит, хотя я видел, как он краем глаза следит за происходящим.

— Ну что, — я повернулся к Маше и Свете. — Едем за подарками?

— Наконец-то! — Света вскочила. — А то я уже думала, что ты опять увязнешь в очередном расследовании.

— Я же обещал, — я развел руками. — Тем более что нам нужно купить подарки всем. Трофиму, Марусе, Насте, Боре, Лизе, рыцарям…

— И себе, — добавила Маша. — Мне, например, очень нужно новое платье.

— И мне, — подхватила Света. — А то мы уже забыли, когда последний раз выбирались в город без охраны и без детей.

— Детей оставляем на Валеру, — твердо сказал я. — Он же теперь их ня… ой, я хотел сказать наставник. Справишься?

— Конечно справлюсь! — не открывая глаз, отозвался тот. — Я этих сорванцов за два дня так выдрессирую, что они будут сами себе кашу варить.

— Они же еще совсем маленькие! — возмутилась Маша.

— Мелочи, — отмахнулся Валера. — Главное — подход.

Мы переглянулись и решили, что лучше не уточнять, какой именно подход он имел в виду.

Москва.

Центр города.

Через телепорт мы оказались в Московском поместье. Там вечно невозмутимый Андреев выделил нам две машины: одну для нас и одну для покупок. После чего мы поехали в центр.

Город был засыпан снегом, украшен гирляндами и жил предпраздничной суетой. Люди сновали с пакетами, дети визжали у витрин, а из каждого кафе лилась новогодняя музыка.

— Красиво, — сказала Маша, оглядываясь.

— И холодно, — поежилась Света, кутаясь в шубу.

Мы замотались шарфами по самые глаза, натянули шапки и смешались с толпой. Никто не обращал на нас внимания — обычная семья, приехавшая за покупками. Только Лора парила рядом в пушистой шапке и варежках, явно наслаждаясь атмосферой. Кроме варежек и шапки на ней почти ничего и не было.

— Обожаю предновогоднюю Москву, — заявила она. — Столько эмоций, столько надежд. Все думают, что в следующем году точно похудеют, бросят курить и начнут бегать по утрам. Спойлер: не начнут.

— Пессимистка.

— Реалистка.

Мы прошлись по магазинам. Купили Трофиму новый ежедневник (он обожал записывать планы), Марусе — набор редких специй, Насте — теплые варежки ручной вязки. Для Бори выбрали конструктор, правда, пришлось брать самый сложный, потому что обычные он собирал за пять минут. Лизе купили огромный альбом для рисования и коробку цветных карандашей.

— А рыцарям? — спросила Света.

— Рыцарям… — я задумался. — Может, подарочные сертификаты в спа-салон? Им после тренировок полезно.

Маша фыркнула.

— Представляю лица девочек, когда они получит сертификаты на массаж. Они же этим массажистам пол зала разнесут, если им что-то не понравится.

— Тогда просто деньги, — решил я. — Они сами знают, что хотят.

Устав от беготни, мы зашли в небольшое кафе недалеко от Кремля. Уютное местечко с венскими стульями, клетчатыми скатертями и запахом свежей выпечки. Народу было немного — все-таки центр, цены кусаются. Да и людям было некогда — надо покупать подарки.

Мы устроились в уголке, заказали кофе и пирожные. Маша и Света оживленно обсуждали, что еще нужно купить. Я пил капучино и наблюдал за людьми.

И тут я ее увидел.

В дальнем углу за столиком у окна сидела Екатерина Романова. А с ней — трое мужчин в дорогих костюмах. Княжеские гербы на запонках, надменные лица, холеные руки. Деловой ужин, судя по разложенным на столе бумагам.

— Лора, — мысленно позвал я. — Это кто?

— Сканирую, — отозвалась она. — Князья Оболенский, Шереметев и Голицын. Старые аристократические рода. Вхожи в Кремль, имеют влияние в Канцелярии. И, судя по кислым лицам, обсуждают что-то неприятное.

— Надо подойти.

— Миша, — Маша заметила мой взгляд. — Что там?

— Катя с какими-то важными птицами.

— Ой, — Света тоже посмотрела в ту сторону. — Может, не будем мешать?

— Это же Катя, — твердо сказал я. — Она нам как родная. И потом, если эти трое ей докучают…

— А если нет?

— Тогда просто поздороваемся.

Я встал и направился к их столику. Жены, вздохнув, пошли за мной.

Романова заметила нас первой. Ее лицо моментально осветилось улыбкой.

— Миша! Маша! Света! — она привстала. — Какая неожиданность!

Князья обернулись. Их взгляды скользнули по нам, оценивая и прикидывая. Один из мужчин — пожилой, с густыми седыми бровями — прищурился.

— Кузнецов? — произнес он тоном, которым обычно говорят «таракан на столе». — Тот самый царь Сахалина?

— Тот самый, — я улыбнулся самой дружелюбной улыбкой. — А вы, простите…

— Князь Оболенский, — представился он. — А это князья Шереметев и Голицын.

— Очень приятно, — кивнул я. — Не помешаем?

— Если честно… — начал Голицын, но царевна его осадила жестом и махнула, приглашая нас сесть. Официант мгновенно принес дополнительные стулья.

— Мы как раз обсуждали… некоторые вопросы, — неопределенно сказала Катя.

— Да, — вступил Шереметев, молодой, но с таким же надменным лицом. — Вопросы управления. Той самой страной, которую вы, господин Кузнецов, так… неожиданно возглавили.

— Неожиданно? — я приподнял бровь. — Могу я поинтересоваться, какое ваше дело до МОЕЙ страны?

— Ну… — Шереметев изобразил вежливую улыбку. — Вы так молоды. И, если позволите, ваш путь к власти был несколько… нетрадиционным. Обычно правителями становятся после долгой подготовки, изучения династических тонкостей, а не после… как бы это сказать… серии случайных побед?

Лора рядом со мной присвистнула.

— Ого, — сказала она. — А этот мальчик нарывается. Прямо просится на экскурсию по Сахалину. С посещением Дикой Зоны. В качестве корма для монстров.

— Князь, — я сохранил спокойное выражение лица. — Вы правы, мой путь был нетрадиционным. Но, знаете, когда на твой остров лезут со всех сторон, как-то не до изучения династических тонкостей. Приходится учиться на ходу.

— На ходу? — усмехнулся Голицын, самый молодой из троих. — И чему же вы научились? Воевать с наемниками? Это умеют многие.

— Научился, например, — я чуть наклонился вперед, — что князья, которые смотрят свысока на соседей, часто пренебрегают собственной безопасностью. А это чревато.

— Это угроза? — Шереметев напрягся.

— Это наблюдение, — поправил я. — Основанное на опыте. Например, мой опыт подсказывает мне, что если у тебя есть армия, технологии и союзники, ты можешь позволить себе быть молодым и не изучать династические тонкости. А если у тебя только титул и надменность, то… — я развел руками. — Ну, вы поняли.

Голицын побагровел и открыл рот, чтобы ответить, но Катя его опередила.

— Господа, — ее голос был мягким, но в нем чувствовалась сталь. — Думаю, нам стоит закончить этот… обмен любезностями. Мы здесь, чтобы обсуждать дела, а не выяснять, кто из нас лучше подготовлен к управлению.

Князья переглянулись. Оболенский, самый старший, первым взял себя в руки.

— Ваша светлость права, — кивнул он. — Прошу простить нас, господин Кузнецов. Иногда мы увлекаемся.

— Бывает, — великодушно кивнул я. — Кстати, раз уж мы встретились, хочу пригласить вас на Сахалин. Небольшая экскурсия. Посмотрите своими глазами, как там все устроено. Без посредников и слухов.

Князья переглянулись. На этот раз — с интересом.

— Экскурсия? — переспросил Шереметев.

— Именно. Я покажу вам наши заводы, порталы, новые технологии. И, — я улыбнулся, — вы сможете убедиться, что молодость и «нетрадиционный путь» не мешают эффективно управлять.

Оболенский хмыкнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хорошо, — кивнул он. — Мы подумаем над вашим предложением.

— Буду ждать, — я встал. — А мы пойдем, не будем мешать вашему ужину. Екатерина Петровна, рад был увидеть.

— Взаимно, Михаил, — улыбнулась она. — С наступающим!

Мы отошли к своему столику. Лора, парившая над нами, театрально вытерла лоб.

— Ну и напряженка, — выдохнула она. — Я уж думала, придется вытаскивать тебя из дуэли. А эти князья — как скульптуры в музее восковых фигур. Только говорят.

— Нормальные мужики, — отмахнулся я. — Просто старомодные.

— Ага. И пахнут нафталином.

Маша и Света сели за столик и одновременно выдохнули.

— Миша, — начала Маша. — Ты не перегибаешь?

— В самый раз, — я пожал плечами. — Если они приедут на Сахалин, то увидят все своими глазами. Может, перестанут смотреть на меня как на выскочку.

— А если не приедут?

— Тогда и ладно. Не больно-то и хотелось. Не думаю, что они будут проблемой. Это просто ворчливая знать.

Катя подошла к нам, когда князья, расплатившись, покинули кафе.

— Михаил, можно вас на минуту?

— Конечно.

Мы вышли на улицу. Морозный воздух обжег легкие. Катя закуталась в шубу и взяла меня под руку. Маша и Света шли чуть поодаль, разглядывая витрины.

— Ты хорошо держался, — сказала Катя. — Эти трое могли быть неприятны.

— Бывали хуже.

— Знаю, — она улыбнулась. — Я слежу за твоими успехами. Папа тоже.

— Кстати, о Петре, — я воспользовался моментом. — Как он? После всего, что случилось?

Катя помолчала. Ее лицо стало задумчивым.

— Работает, — наконец сказала она. — С головой ушел в работу. Днем и ночью. Совещания, документы, встречи. Он не показывает, но я вижу… он еще не отошел от смерти бабушки.

— Это нормально, — мягко сказал я. — Время нужно.

— Знаю. Но мне бы хотелось, чтобы он хоть немного отдохнул. Хотя бы на Новый год.

— Может, уговорите его приехать к нам? — предложил я. — На Сахалин. Смена обстановки, семья рядом. И от работы подальше. Пусть берет царицу Ольгу, Пашу, Настю… Ну и тебя, разумеется.

Катя посмотрела на меня с благодарностью.

— Спасибо, Михаил. Я попробую. Но ты же знаешь, какой он упрямый.

— Знаю. Как и все Романовы.

Она рассмеялась.

— Это правда. Ладно, — она остановилась. — Мне пора. Еще дела. Спасибо за компанию и за приглашение. Обязательно передам папе.

— С наступающим, Кать! — крикнули Маша и Света.

— И вас.

Она пожала мне руку, как старый приятель, и быстро пошла к ожидавшему ее автомобилю. Маша и Света подошли ближе.

— Ну что? — спросила Света. — Как царь?

— Работает. Не отошел. Но сама Катя держится молодцом.

— Как я поняла, сейчас у них у всех не самое праздничное настроение, — кивнула Маша.

— Ага, — согласился я. — Ладно, пошли. Нам еще подарок для Валере выбирать.

— Ему-то что? — удивилась Света.

— Не знаю. Может, новую штангу? Или запасные сандалии? Он свои, кажется, уже три раза прожег в боях.

— Давай просто накупим рубашек с принтами, — предложила Лора. — Он их любит.

— Думаешь, хороший подарок на Новый год? — усомнился я.

— А что?

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно. Я вообще за позитив.

— Ладно, — вздохнул я. — Купим рубашек. И торт. И еще чего-нибудь.

Мы пошли дальше по заснеженной улице, смешавшись с толпой москвичей. В Кремле, работал Петр Петрович, заваленный бумагами. На Сахалине Валера дрессировал младенцев. А здесь, в центре столицы, мы просто гуляли, покупали подарки и радовались тому, что вместе.

И это было главным подарком.

Граница Дикой Зоны с Монголией.

Тот же вечер.

Федор Дункан сидел на корточках за замерзшим валуном и наблюдал за лагерем. Восемь палаток, два дежурных мага у костра, еще четверо спят в шатре — судя по храпу, который было слышно даже здесь. Обычный отряд.

Он ждал уже три часа. За это время успел замерзнуть, согреться, снова замерзнуть и придумать семь способов, как можно было бы согреться, если бы он был нормальным человеком с магией.

Но магии у него не было. Были только кулаки, кинжалы и бесконечная злость на тех, кто посмел тронуть его дочь.

— Эй, проверь периметр! — приказал первый дозорный у костра.

— Да ну его, — лениво отозвался второй. — Тут на сто километров ни души. Кому мы нужны?

— Начальство сказало, за последние два дня три отряда пропали. Кто-то охотится на наших.

— Монстры?

— Если бы. Монстры оставляют следы. А здесь — чисто. Как будто людей просто… забирали.

Федор усмехнулся. Забирали. Хорошее слово. Ему нравилось.

Он бесшумно обогнул валун и двинулся к лагерю. Снег под ногами не скрипел — Федор давно научился ступать так, что даже собаки не слышали. Правда, собак тут не было. Экономили, видимо.

— Чай будешь? — спросил первый дозорный.

— А что, наливают? — хохотнул второй.

— С сахаром.

— Тогда давай.

Они отвернулись к костру, и Федор понял, что лучшего момента не будет. Он вышел из тени и за пару секунд преодолел разделяющее их расстояние. Первый даже не успел повернуться — мощный удар в челюсть отправил его в глубокий нокаут. Второй открыл рот, чтобы закричать, но Федор уже был рядом. Ладонь зажала ему рот, а кулак второй руки встретился с солнечным сплетением. Маг сложился пополам и тихо завалился набок.

— Чай, говорите? — прошептал Федор, глядя на дымящийся котелок. — С сахаром? Буржуи.

Из большой палаты донесся храп. Федор заглянул внутрь. Четверо спали вповалку, укрывшись теплыми одеялами. Настоящий курорт. Он вздохнул и достал нож.

Через минуту все четверо были связаны по рукам и ногам собственными же ремнями. Один попытался было возмутиться, но получил легкий удар по голове и отключился.

— Тихо, — ласково сказал Федор. — Не будите монстров. Им тоже спать хочется.

Он вышел из палатки и прислушался. Стояла гробовая тишина. Только ветер шумел в верхушках чахлых деревьев да где-то далеко выл волк. Или не волк. В Дикой Зоне никогда не знаешь, кто воет.

— Коллеги, — громко произнес он, обращаясь к связанным магам, которых он вытащил к костру. — Давайте поговорим.

Те смотрели на него с ужасом. Еще бы — какой-то мужик с разрезанным от уха до уха ртом посреди ночи уделал восьмерых боевых магов как котят и ни разу не использовал магию.

— Ты кто такой? — выдавил командир, коренастый мужик с погонами капитана.

— Я? — Федор присел на корточки рядом с ним. — Я тот, кому вы очень не вовремя попались. А теперь отвечай: кто отдает приказы нападать на всех без разбора?

Капитан сглотнул.

— Я не понимаю, о чем ты…

— Понимаешь, — Федор достал нож и начал счищать им снег с сапога. Лезвие поблескивало в свете костра. — Ваши люди уже неделю шерстят границу. Останавливают всех магов-истребителей. Допросы, обыски, а потом люди исчезают. Моя дочь попала под метеорит, и ваши люди хотели ее убить. И я хочу знать, кто это организовал.

— Мы выполняем приказы…

— Вот! — Федор ткнул ножом в сторону капитана. — Приказы. Чьи?

Капитан молчал. Федор вздохнул и перерезал веревки на его ногах.

— Вставай.

— Что?

— Вставай, говорю. Покажи, чему вас учат в ваших магических академиях. Без магии. Только кулаки. Если победишь — отпущу.

Капитан недоверчиво посмотрел на него, потом медленно поднялся. Размял затекшие ноги. Он был ниже Федора на полголовы, но килограммов на пятнадцать тяжелее.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Но если проиграешь — расскажешь все, что знаешь.

Капитан усмехнулся. Видимо, решил, что это будет легко. Он шагнул вперед и размахнулся для мощного удара.

Федор даже не сдвинулся. Просто перехватил его руку, дернул на себя и в тот же миг врезал коленом в живот. Капитан сложился пополам, а Федор добавил локтем по затылку. Все заняло секунды три.

— Ой, — сказал он, глядя на поверженного противника. — А я думал, будет интересно. Разочаровал ты меня, капитан… Совсем молодежь не тренируется.

Он поднял мага за шкирку и усадил обратно на снег.

— Ну?

Капитан, хватая ртом воздух, выдавил:

— Центральное управление… Приказ из Москвы… Мы не знаем имен…

— Из Москвы, значит, — Федор задумчиво почесал подбородок. — И что, прямо так и сказали: нападайте на всех?

— Нет… У нас ориентировки… На людей с необычными способностями… Магов-самородков… И на тех, кто может быть связан с Сахалином…

— С Сахалином? — Федор прищурился. — А моя дочь тут при чем? Она вообще без магии, как и я.

— Не знаю… — капитан уже почти плакал. — Мы просто выполняем…

— Ладно, — Федор убрал нож. — Живите. Но если я еще раз увижу вас на этой границе, — он обвел взглядом всех восьмерых, — то разговор будет короче. И без вариантов.

Он развернулся и пошел в темноту. Маги проводили его взглядами, не решаясь даже пошевелиться.

— Эй! — крикнул вдруг капитан. — А ты вообще кто⁈

Федор остановился и обернулся. В свете костра его лицо с разрезанным ртом выглядело особенно жутко.

— Я? — он улыбнулся своей жуткой улыбкой. — Я тот, кому вы очень не вовремя попались. Запомните это на будущее. И передайте своим командирам: Дункан идет.

— Дункан? — капитан побледнел. — Погоди… Я слышал эту фамилию…

— Ага, — кивнул Федор. — Тот самый. Который без магии. Который вас всех сейчас… ну, вы видели.

Он скрылся в темноте. Через минуту стих и звук его шагов.

Маги еще долго сидели молча, глядя на костер. Потом один из них, самый молодой, тихо спросил:

— А что, правда, что он может голыми руками… ну… того?

— Может, — мрачно ответил капитан, потирая ушибленную челюсть. — Я только что это прочувствовал. Всеми органами.

— И что теперь?

— Теперь… — капитан вздохнул. — Теперь будем надеяться, что он найдет тех, кто ему нужен, и успокоится. А если нет… — он посмотрел в ту сторону, куда ушел Федор. — Если нет, то нам всем лучше залечь на дно, и поглубже. Прямо сейчас.

— А докладывать?

— Докладывай. Скажи, что ничего не произошло. Все, уходим. Вопросы потом.

— Но…

— Я сказал — потом!

Поместье Кузнецовых.

31 декабря.

23:40.

Маруся поставила последнее блюдо и отступила, окинув накрытый стол взглядом полководца перед решающей битвой. Удовлетворенно кивнула.

Стол был накрыт как положено. Оливье, холодец, запеченная утка с яблоками, селедка под шубой, пироги — и все это источало такой дружный запах, что у меня моментально заурчало в животе, хотя я уже успел стрельнуть пирожок с кухни еще часом раньше.

— Трофим, не тыкай вилкой в холодец, — не оборачиваясь сказала Маруся.

Трофим молча убрал вилку. Снайпер высшего класса, а попался.

За большим столом набилось неожиданно много людей. Маша с Витей, который смотрел на все происходящее с видом молчаливого аудитора, который пока собирает данные, но выводы делать не торопится. Света устроила у себя Аню, а та, в свою очередь, уже дотянулась до чашки с клюквенным морсом и с большим интересом изучала, что будет, если ее наклонить.

— Аня, — тихо сказала Света, перехватив чашку за секунду до катастрофы.

— Нгу! — ответила Аня, что, вероятно, означало что-то принципиальное.

Трофим и Маруся сидели рядышком — она в нарядном фартуке поверх платья, он в выглаженном кителе, который доставал, кажется, раз в год. Надя устроилась с папкой под мышкой, только теперь папка была перевязана красной лентой с бантом. Компромисс между работой и праздником. Данила примостился с краю и поглядывал на блюда с тем профессиональным взглядом, с которым обычно смотрел на двигатели перед гонкой.

Богдан сидел прямо, в темном пиджаке, который все еще, кажется, немного удивлял его самого — время от времени он непроизвольно водил плечами, как будто искал крылья. Любавка в цветастом платье собственного пошива расположилась рядом и уже успела переставить все приборы по своему вкусу. Святослав примостился между ними и с нескрываемым интересом смотрел на телевизор — все-таки человеческое тело давало совершенно другой угол обзора, чем голубиное.

Настя помогала расставлять тарелки, думая, что никто не смотрит. Борис сидел с серьезным лицом рядом с Лизой, которая что-то тихо рисовала в блокноте, не отвлекаясь на суету вокруг. У их ног лежал Кицунэ, спрятав мордочку в хвосты.

Телевизор бормотал что-то про уходящий год. За окном падал крупный снег, укрывающий ветки яблонь в саду белыми шапками. Вдали над городом первые фейерверки оставляли цветные черты на черном небе.

— Все, садитесь, — скомандовала Маруся. — Пять минут, и шампанское открываем.

— Маруся, я как раз хотел спросить, — подал голос Данила, примеряясь к оливье. — Если я налью себе чуть раньше, это будет…

— Данила… — ласково произнесла Маруся. В этом слове помещалось столько, что он мгновенно убрал руку.

— Понял. Жду.

— Правильное решение, — одобрил Трофим.

Лора появилась у меня за плечом, облокотившись о спинку стула. На ней было красное платье с золотыми нитями, волосы убраны в высокую прическу. Выглядела она так, будто готовилась к новогоднему балу в каком-то другом измерении, где подают несуществующее шампанское.

— Красиво, — сказала она, обводя взглядом стол.

— В кино обычно что-то взрывается, — мысленно ответил я.

— До полуночи еще двадцать минут. Время есть.

Я покосился на нее.

— Лора.

— Шучу. Наверное.

Маша поймала мой взгляд и приподняла бровь — этот взгляд я уже научился читать без подсказок. Означал он: «Ты опять сам с собой разговариваешь, да?»

Я невинно улыбнулся и принялся за оливье.

Зато Аня и Витя, увидев Лору, начали ей махать и радостно агукать, не понимая, почему никто не обращает на нее внимание.

В 23:55 Трофим встал и разлил шампанское. Методично и четко, каждому до одного уровня — снайперская точность в мирном применении. Богдан поднял бокал, задумчиво посмотрел на пузырьки.

— Щиплется, — сообщил он Любавке вполголоса.

— Должно, — так же тихо ответила та, держа в руках стакан с морсом.

— Хорошо. Буду считать это нормой.

Телевизор перешел к торжественной речи, которую никто особо не слушал. За окном чуть слышно загудел снегоход. Перестукин делал обход периметра, потому что для него, как для жителя Северной Империи, Новый год не был таким уж большим праздником. Такой человек.

Аня снова потянулась к чашке, на этот раз более целеустремленно. Света ее перехватила.

— Аня!

— НГУ.

— Нет.

Аня обдумала возражение, нашла его неубедительным и потянулась к мандарину. Света перехватила мандарин. Аня посмотрела на маму, потом на тетю Машу, потом решила, что имеет дело с организованным сопротивлением, и временно отступила.

Витя наблюдал за всем этим молча, с руками, сложенными на коленях, как у приличного ребенка.

Святослав негромко наклонился к Богдану.

— Они у него уже разговаривают?

— Примерно, — ответил Богдан. — Аня говорит «нгу», Витя молчит, но при этом часы разбирает до винтика.

— И?

— И собирает обратно. Только они потом идут задом наперед.

Святослав помолчал.

— Нормальные дети, — заключил он. — Хорошо, что их сила пока ограничена…

— Три минуты, — объявил Трофим.

— Миша, — позвала Света. — Что-нибудь скажешь?

— Обязательно. Но коротко.

— Это значит минут на десять, — хмыкнула Надя, не отрываясь от бокала.

— Надя, у тебя лента развязалась, — бросил я.

Она схватила папку, но лента была на месте.

— Миша!

— Видишь, я умею коротко.

Телевизор начал обратный отсчет. Первый фейерверк на территории дома рванул высоко над крышами и рассыпался холодными зелеными огнями. Снег в саду на секунду подсветился, как новогодняя открытка. За ней вторая, третья…

Я встал и поднял бокал. За столом притихли.

Я посмотрел на всех. На Машу, которая прижимала к себе Витю и смотрела на меня своей, немного ироничной, немного нежной, улыбкой. На Свету, которая серьезно кивнула мне, как перед боем, но глаза выдавали ее. На детей — двух маленьких людей, которые появились на свет в самый странный год в моей жизни. На Трофима, который сидел прямо, как на параде, но слегка прищурился, а значит, он был доволен. На Марусю, которая незаметно вытирала уголок глаза. На Богдана, который держал бокал двумя руками с таким сосредоточенным видом, будто боялся расплескать. На Любавку, которая пихнула его локтем, чтобы так сильно не напрягался. На Святослава, который впервые за долгое время сидел не на жердочке, а на нормальном стуле, и, кажется, до конца еще в это не верил.

Все это было моим. Шумным, немного сумасшедшим и живым.

Телевизор пробил полночь.

— С Новым годом, — сказал я. — Пусть в следующем году будет меньше войн, меньше метеоритов и хоть на немного больше таких вот вечеров.

— И чтобы Нечто взял выходной, — добавила Надя.

— Лучше навсегда, — серьезно произнес Трофим.

Бокалы звякнули. В небо над поместьем взлетело сразу несколько фейерверков. Перестукин все-таки прервал обход ради одной минуты. Снег сверкал разноцветными огнями. Аня радостно завизжала, указывая пальцем в окно. Витя посмотрел туда же и коротко выдал что-то одобрительное.

Кицунэ поднял голову и с любопытством уставился в окно, с интересом наблюдая разноцветные огоньки в небе.

Да, для многих этот праздник был первым в их жизни.

Лора присела рядом и на секунду положила голову мне на плечо.

— Красиво… — сказала она. — И спокойно.

После чего чмокнула меня в щеку.

Где-то в бесконечном пространстве между мирами.

Это было не темно и не светло. Просто никак. Пространство без стен, без потолка, без пола. Оставалось ощущение, что ты существуешь, и этого почему-то было достаточно.

Петр Первый стоял, засунув руки за спину. К таким местам он не привык — вся его жизнь прошла либо в цепях, либо в битве, либо в тени чужих престолов. Но он был человеком, который ни разу не позволял себе выглядеть растерянным на людях. Не стал и сейчас.

Рядом стояла его супруга — Катерина. Опять молодая — такая же, какой была на первом балу в своей жизни. Светлые волосы, синее платье. Она смотрела вокруг с любопытством, а не с тревогой, и это Петра немного успокоило.

— Красиво, — сказала она, разглядывая скопления звезд вокруг.

— Что именно?

— Вселенная, — Она повела рукой. — Я давно не видела ничего в таком объеме.

Петр промолчал. Он не знал, что ей сказать. Почему они до сих пор ощущают свое присутствие? Разве так выглядит жизнь после смерти? Петру казалось, что уж он то точно должен был попасть в куда более ужасное место.

Катерина, видимо, поняла, потому что накрыла его руку своей.

— Перестань, — сказала она мягко.

— Я ничего не делаю.

— Вот именно. Ты молчишь так, как молчат виноватые.

Он хотел возразить, но не стал.

Свет появился не сразу. Сначала только ощущение… Как тепло, которое приходит раньше, чем видишь костер. Потом что-то оформилось. Присутствие, которое заполнило пространство, не занимая в нем места.

Петр умел читать силу. За свою жизнь он видел многое. Но здесь был другой масштаб. Тот, при котором вся его история — заточение, побег, война, жертва — казалась крупицей, столь незначительной, что это было даже смешно по сравнению с тем, какие масштабы были перед ними.

Катерина слегка сжала его руку.

Голос пришел отовсюду и ниоткуда — не громкий, но такой, что хотелось слушать, не перебивая.

— Петр Романов.

— Кто ты? — без капли страха в голосе спросил бывший царь.

— Кто? Я та, кто создала все, что ты видишь вокруг, — голос был успокаивающим.

— Созидательница. — Он поклонился коротко, с достоинством. Но подумал и добавил еще один поклон, чуть глубже.

— Ты знаешь, зачем я здесь? — спросила она.

— Догадываюсь, — вздохнул он.

Присутствие сместилось, или просто так показалось. Пространство стало плотнее.

— Ты прожил долгую жизнь, — продолжила она. — И провел большую часть этого времени в клетке. Но даже из клетки ты умудрялся действовать. И пожертвовал собой в конце пути.

Она сделала паузу, в которой не было осуждения.

— Я предлагаю тебе продолжить. В другом качестве.

Петр не шелохнулся.

— Низший ранг, — продолжила Созидательница. — Мне кажется, это достойная награда за твой вклад в развитие планеты.

— Понятно, — сказал он.

Молчание затянулось.

— И? — спросила Созидательница, хотя в голосе не было намека на нетерпение.

— Без нее, — Петр прижал руку жены к груди, — нет.

Катерина посмотрела на него.

— Петр… — ахнула она. — Ты чего⁈

— Катя, — перебил он спокойно и посмотрел на Созидательницу. — Я уже сказал. Без нее — нет.

— Это не торг, — произнесла Созидательница мягко. — Предложение адресовано тебе.

— Я понимаю. — Он не повысил голоса. — Но ответ неизменен. Она идет со мной, или я остаюсь здесь. Я провел триста лет в камере. Быть одному мне не привыкать. Но Катю я больше никуда не отпущу. Это не спор и не торги, а единственный ответ, который у меня есть.

Катерина смотрела на него. В ее глазах было что-то, что бывает, когда человек готов идти до конца, даже если понимает, что проиграет.

— Ты невозможный… — тихо произнесла Созидательница и рассмеялась. — Вы, земляне, все такие сентиментальные…

— Мы уже встречались, — кивнул Петр. — Еще до заточения. Я не менялся тогда, незачем начинать сейчас.

— Три века прошло.

— Каких-то три века, — кивнул Романов.

Присутствие Созидательницы стало почти осязаемым, если вообще так можно сказать про вселенскую сущность самой материи.

— Я знала, что ты так ответишь, — произнесла она наконец.

Повисла короткая пауза.

— Именно поэтому я подготовила два места.

Свет стал ярче и теплее. Как у утреннего солнца, когда оно наконец восходит над горизонтом. Петр почувствовал, как что-то изменилось внутри. Тяжесть собственного тела, тепло внутри и ощущение присутствия своего сознания.

Рядом услышал короткий выдох Катерины.

— Что это? — тихо спросила она.

— Новое начало, — ответил он, прижимая к себе жену.

Она посмотрела на свои руки. Потом на него. Потом снова на руки.

— Значит, мы теперь оба… — она подбирала слово.

— Низшие божества, — закончила за нее Созидательница.

— Звучит немного скромно для человека, который триста лет сидел в маленькой комнатушке, — улыбнулась Катя, смотря на супруга.

— Кто бы тут еще гагакал… — улыбнулся в ответ Петр.

Она звонко рассмеялась, как в тот первый раз на балу.

Созидательница молчала, но в ее присутствии ощущалось что-то похожее на удовлетворение. Или на то, что бывает, когда долгая история наконец получает правильный конец.

— Служите хорошо, — произнесла она.

— Иначе не умеем, — ответил Петр. Помолчал секунду и добавил: — Хотя насчет нее я немного преувеличил. Она умеет по-разному.

— Петя! — возмутилась Катерина и пихнула его в бок.

— Это правда.

— Ты такой невоспитанный!

— Это тоже правда.

Свет стал еще теплее.

— Давайте я вам расскажу некоторые правила… — сказала Созидательница. — Хоть вы теперь на порядок выше в мироздании, чем до этого, но все же, и у нас есть свои законы.

Рядом с Созидательницей образовался портал.

И они шагнули вперед.

Поместье Кузнецовых.

После полуночи.

Первый час нового года встретил нас запахом мандаринов, горящих бенгальских огней и тем особым ароматом елочных веток и горячего воска, что бывает только в новогоднюю ночь. За окнами гостиной все еще хлопали фейерверки. Небо над поместьем периодически вспыхивало зеленым, красным, золотым — как будто кто-то никак не мог решить, какой цвет ему нравится больше.

Застолье давно перетекло в неформальный разброд: кто-то перебрался с тарелкой к дивану, кто-то вышел на крыльцо смотреть салюты, кто-то просто дремал в кресле с бокалом в руке.

Я сидел в углу дивана, прижимая к себе Аню, которая наотрез отказывалась спать и с серьезным видом изучала мой нос. Периодически она тыкала в него пальцем и что-то сообщала на языке, понятным только ей. Витя спал у Маши на руках — сначала долго таращился на огоньки в окне, потом моргнул три раза и вырубился, как выключатель щелкнули.

— Нос не кнопка, — сообщил я Ане.

Она подумала секунду и засунула палец мне в ноздрю.

— Лора, ты это видишь?

— Вижу, — с умилением сказала она. — Мне кажется, она тебя изучает и запоминает. Нос, брови, подбородок. Еще неделя — и составит полный каталог.

— Мне не нравится это направление исследований.

Аня победно агукнула и переключилась на пуговицу моей рубашки.

Подарки дарили еще до боя курантов — традиция в нашем доме сложилась стихийно, просто потому что Маруся сказала: «после полуночи все равно уже не то», и никто не нашел контраргументов.

Трофим получил от Маруси теплый жилет цвета хаки с потайными карманами на молниях — она шила его три недели, пока он делал вид, что не замечает. Он немедленно надел жилет поверх парадного кителя, сочетание вышло неожиданно органичным. По-военному лаконично поблагодарил и ушел за подарком для Маруси.

Им оказался набор японских кухонных ножей в деревянном ящике с гравировкой — это был общий подарок от меня, Маши и Светы. Когда она открыла крышку, в комнате на секунду стало тише. Маруся долго разглядывала лезвия, и наконец сказала: «Хорошая сталь». Это прозвучало примерно как признание в любви.

Надя получила от Измайловых новый деловой органайзер с золотым тиснением фамилии — красивый, дорогой и абсолютно бесполезный, потому что она вела все дела в голове, на трех ноутбуках и в двух зашифрованных блокнотах одновременно. Органайзер она приняла с достоинством, поставила на стол и больше не смотрела в его сторону.

— Она сейчас думает, куда его пристроить, — шепнула Лора.

— Перевяжет красной лентой и подарит кому-нибудь на день рождения, — ответил я мысленно.

Данила получил коробку японских деталей для своей машины — выбирал он сам, через каталог, мне оставалось только оплатить. Ну не шарю я в машинах…

Когда я вручил ему коробку, он побледнел от счастья и немедленно ушел в гараж. Вернулся через сорок минут с масляным пятном на щеке и видом человека, у которого все хорошо.

Борис, сидевший рядом с Лизой, получил от меня пару книг по тактике. Он сам попросил, что само по себе немного пугало, с учетом его возраста. Лиза подарила ему рисунок: поместье с птицами над крышей и чем-то похожим на маленькую фигурку с мячом во дворе. Боря смотрел на рисунок долго, потом очень серьезно сказал:

— Спасибо, — и убрал в куртку.

Наконец очередь дошла до меня.

Маша с хитрым видом вручила мне коробку. Я открыл — внутри лежала записная книжка с надписью на обложке «Список приключений, которые запрещены».

— Здесь сто пунктов, — сообщила она невинно. — Я старалась.

— Это называется подарок?

— Это называется документ. Юридически обязывающий.

— Ты юрист?

— Нет. Но Надя консультировалась с Островским. Он заверил.

Надя из другого конца стола подняла бокал, не оборачиваясь. Подтверждая.

Я подарил Маше тонкий браслет, с выгравированными рунами защиты, которые делал Толстой по моей просьбе. Она надела его молча, поцеловала меня в висок и ничего не сказала. Иногда это красноречивее любых слов.

Свете досталась карта звездного неба над Сахалином — точная, сделанная Натальей на основе астрономических данных, с отмеченной датой нашей свадьбы. Света смотрела на нее дольше всего, потом подняла на меня зеленые глаза.

— Идиот, — сказала она тихо и улыбнулась.

Я решил считать это комплиментом.

г. Южно-Сахалинск.

Администрация.

10:17.

Первый день нового года начался с того, что Витя разобрал мой телефон.

Не весь, конечно. Только заднюю крышку, энергетический кристалл и, каким-то образом, одну из кнопок, которую он с серьезным взглядом торжественно вручил мне. Маша сказала, что это нормально, и таких детей называют технически одаренными. Я сказал, что таких детей называют опасными для техники. Маша запустила в меня подушкой.

С этого и начался новый год.

На улице было светло и тихо. Снег, выпавший ночью под фейерверки, лежал нетронутым — горожане еще спали, отходя от праздника. Даже чайки над портом вели себя как-то приглушенно, словно у них тоже болела голова. Данила гнал по пустым улицам, машина мягко шелестела шинами по свежему насту.

— Как праздник? — спросил я, глядя в окно.

— Нормально, — ответил Данила. — Полночи провозился с новыми деталями. Японские, говорил же? Машина теперь в поворот входит, как влитая. Хотите, покажу?

— Нет.

— Поздно, — и крутанув руль, вошел в крутой дрифт-поворот. — Как плывет…

— Да… — я держался за поручень над головой.

За окном проплывал украшенный город. Гирлянды еще горели — кто-то забыл выключить, или просто решил, что пусть горят. На центральной площади стояла огромная елка. При дневном свете она выглядела менее торжественно, чем ночью, зато вокруг нее уже суетился дворник, собирая следы вчерашнего праздника. На тротуаре стоял снеговик в студенческой шапке.

— Лора, — мысленно позвал я.

— Явился, — она появилась на соседнем сиденье с кружкой чего-то горячего. — Ты знаешь, который час? Праздник. Выходной. Законный. Даже у меня.

— Ты не устаешь.

— Это принципиально, — она поправила волосы. — Я не устаю физически. Но морально, Миша, морально. Когда твой хозяин в первый день нового года едет в Администрацию, вместо того чтобы досыпать и есть блины, это морально утомляет.

— Арина Родионовна позвонила. Сказала, срочно.

— Она всегда говорит срочно, — Лора поставила несуществующую кружку на несуществующий подлокотник. — Помнишь, как она однажды позвонила в половину восьмого утра, чтобы сообщить, что необходимо увеличить бюджет соседнего города на пять процентов? Срочно? Не думаю!

— Тогда это действительно оказалось важно.

— Ага, а ты всего-то передал ее слова Элю! Ну капец, блин!

Я не стал отвечать. Данила свернул к зданию Администрации, и я вышел, поеживаясь. Мороз был несильный, но влажный — сахалинский: тот, что забирается под куртку раньше, чем успеваешь застегнуться. Пахло морем и хвоей — где-то рядом, видимо, еще не убрали праздничные ветки с фасада.

В вестибюле было тепло и тихо. Охранник сонно кивнул и уткнулся в монитор. По ступеням пахло свежей краской и немного кофе. Администрация работала даже в праздник. Это был Сахалин: тут никогда не было времени на полноценный выходной.

Арина Родионовна ждала меня у дверей рабочего кабинета Нади. Маленькая, быстрая, в неизменном темном платке и с таким видом, будто она уже провела утреннее совещание, три раза побывала на переговорах и успела составить квартальный отчет.

— Михаил! — она приподняла руку с видом человека, которому наконец-то привезли нужную деталь. — Хорошо, что приехал! Садись. Чаю налить?

— Спасибо, не надо.

— Налью, — она повернулась к маленькому столику у окна, где уже стоял чайник.

Я сел.

За окном виднелась пустая площадь перед Администрацией, еще покрытая следами вчерашней толпы. Чья-то перчатка одиноко темнела в сугробе у ступеней. Солнце только начало выбираться из-за горизонта, бросая на снег длинные розоватые тени.

— Итак, — сказала Арина Родионовна, ставя передо мной чашку. — Александр Сергеевич не отвечает.

Я поднял глаза.

— Пушкин?

— Он самый. — Она сложила руки на коленях. — Дозвониться не могу с вечера. Сначала думала что гуляет, Новый год. Ты же знаешь Сашу: он в любой повод готов поднять бокал. Но к ночи я уже забеспокоилась.

— Он должен был быть в Московском поместье?

— Да. Сам говорил: встречу тут, тихо, без суеты. — Арина Родионовна поджала губы. — Суету он не любит. Только когда сам ее устраивает. Да и все еще себя гложет за то, что происходило последние месяцы в Империи.

Я повернул ладони о теплую чашку. Чай пах ромашкой.

— Может, телефон сел?

— Может, — она кивнула без особой убежденности. — Только я утром позвонила в поместье. Прислуга говорит: не приезжал. Со вчерашнего дня нет. Постель не тронута. — Она сделала глоток и удовлетворенно кивнула. — Он никогда не уходит, не предупредив.

Лора материализовалась у окна и оглядела комнату быстрым цепким взглядом.

— Интересно, — сказала она. — Пушкин пропал.

— Пока что просто не отвечает.

— Миша, это Пушкин. Он бы ответил на звонок даже в двойном сальто с водопада.

Я мысленно согласился, но вслух этого не сказал.

— Хорошо, — я поставил чашку. — Вы пробовали через Лермонтова? Они же виделись недавно.

— Михаил Юрьевич сам сейчас не в Москве. Я его тоже пытаюсь разыскать. — Арина Родионовна помолчала. — Эти великие маги, блин… Будь они неладны, — добавила она с интонацией человека, который давно смирился с этим диагнозом.

— Понятно. — Я встал. — Я займусь этим, и пока не тревожьтесь.

— Я не тревожусь, — она спокойно отхлебнула чай. — Я информирую. Тревожится пусть кто помоложе.

Я усмехнулся и вышел в коридор. За спиной Арина Родионовна уже что-то записывала в свой блокнот. Единственный человек в этом здании, у которого все под контролем.

— Лора, — позвал я мысленно, спускаясь по лестнице.

— Уже смотрю, — ответила она. — Последний зафиксированный сигнал телефона — Москва, вчера вечером, около девяти. Потом тишина. Геолокация пропала.

— Телефон выключен или…

— Или, — она произнесла это коротко и без лишних объяснений. — Пока не паникуем. Пушкина украсть не так просто. Но понаблюдать стоит.

Я вышел на крыльцо. Данила ждал у машины, задумчиво разглядывая небо. Мороз прихватил щеки, и в воздухе отчетливо пахло приближающимся снегопадом.

Пушкин не отвечает. Постель не тронута. Куда делся человек, способный поднять двойной защитный купол над половиной Москвы и при этом охотно раздавать интервью? Хотелось бы знать.

Скорее всего, ничего серьезного. Новый год, компания, загулял. Бывает.

Хотелось бы верить.

— Данила, — сказал я, садясь в машину. — Домой.

— Маша и Света уже спрашивали, когда вернетесь, — сказал он. — Витя опять что-то разобрал.

— Что на этот раз?

— Не знаю. Трофим сказал, что пока не ясно.

Машина тронулась. Я смотрел на белый спокойный город и думал о том, что первый день нового года начался вполне предсказуемо.

Поместье Кузнецовых.

Утро.

Данила затормозил у ворот поместья и машина мягко осела на свежем снегу. За ночь намело прилично. Дорожку к крыльцу уже расчистили, но по краям лежали аккуратные белые валы. Пахло хвоей и дымом из трубы. Где-то в глубине двора Кицуня бегал за гвардейцами, и те с хохотом убегали от него, отбиваясь снежками.

Я вышел из машины. Ноги ныли, каналы все еще восстанавливались, так что тело двигалось тяжеловато.

— Спасибо, — бросил я Даниле.

— Всегда, — он уже тянулся к радио. Праздник для него явно не закончился.

Лора шла чуть позади, заложив руки за спину. На ней был широкий свитер, который она, судя по всему, подобрала специально под новогоднее утро. Голубые волосы стянуты в хвост.

— Значит, Пушкин, — произнесла она.

— Значит, Пушкин, — кивнул я.

— И ты уже решил кого отправить.

Это не было вопросом.

— Саша, — кивнул я. — Оба два сумасшедших, в хорошем смысле. К тому же, сейчас он единственный, кто может найти Пушкина. Да и вообще, они же сражались друг с другом? Поймут друг друга, — махнул я рукой. — Ну, насколько вообще кто-то может понять Есенина-младшего.

— Он может устроить международный скандал на ровном месте.

— Просто если уж ПУШКИН попал в беду, то его достать сможет только Саша.

Лора немного помолчала, потом согласилась:

— Логично. Звони Есенину-старшему.

Я достал телефон еще на крыльце. Сергей Александрович поднял трубку после второго гудка.

— Михаил. — Голос ровный, как всегда. — С Новым годом.

— И вас. Саша дома? — я не стал тянуть и сразу перешел к делу.

Пауза. Короткая, но я ее почувствовал.

— Дома. Философствует третий день подряд. Честно говоря, я бы не против, если бы его чем-то заняли.

— У меня как раз есть для него дельце. Дайте ему трубку.

Шорох. Потом голос Александра, легкий и насмешливый, будто он только что оторвался от чего-то очень важного и нисколько об этом не жалеет:

— О, Кузнецов. Чего случилось?

— Пушкин пропал. Последний сигнал телефона — Москва, старый район, вчера вечером. Постель в поместье не тронута. Арина Родионовна не может его найти с ночи.

Я уже открыл дверь в дом и на меня пахнуло блинчиками, горячим маслом и ванилью. Желудок немедленно напомнил, что завтрака еще не было.

— Ой, бла-бла-бла, — произнес Саша наконец. — Куда ехать?

Я дал координаты и добавил:

— Желательно, чтобы вы не ругались. А то еще один международный скандал на Новый год не нужен.

— Без обещаний, — сказал он и положил трубку.

Лора хмыкнула.

— Они подерутся…

— Я в курсе.

Я разулся в прихожей и пошел на запах блинов. На кухне было шумно.

Маруся стояла у плиты и переворачивала блины с таким сосредоточенным видом, будто это была тактическая операция. На столе уже стояла целая стопка — золотистая, ровная, от которой поднимался легкий пар. Рядом сметана, мед, варенье трех видов. Трофим сидел с кружкой чая и смотрел в окно с выражением человека, у которого все под контролем, хотя в данный момент это было довольно спорным утверждением.

Потому что Витя успел добраться до Болванчика.

Болванчик лежал на столе перед Витей, точнее, часть его лежала на столе, а еще часть была зажата в маленьком кулачке. Сын смотрел на деталь с таким серьезным выражением, что на секунду я остановился в дверях.

Болванчик не возражал, что его исследуют, и сам, кажется, наблюдал.

— Витя, ты зачем Болванчика взял? — тихо произнес я.

— Видимо, хочет разобрать, — так же тихо ответила Света, не отрываясь от Ани, которую держала на руках. — Он уже осмотрел парочку деталек, проверил их со всех сторон. И потом очень серьезно вручил Трофиму.

Трофим, не оборачиваясь, сказал:

— Деталь у меня. Составляю рапорт.

— О чем рапорт? — спросил я.

— О том, что произошло. Для порядка.

Я потер лицо и сел за стол.

— Шутишь, да, Трофим?

Он все же повернулся:

— Не без этого…

Лора появилась рядом с Витей, наклонилась и состроила рожицу, отчего вечно серьезный сын впервые за долгое время улыбнулся.

— Сахарный мой, — сказал я. — Ты не разберешь Болванчика. Ему может быть больно.

На что круглая голова-деталька моментально замоталась из стороны в сторону.

Света передала мне Аню. Та немедленно вцепилась в мой ворот и что-то сообщила на языке, понятном исключительно ей. Я сообщил, что слушаю внимательно. Аня кивнула и продолжила болтать.

Тут появилась Маруся:

— Блинов?

— Два, — сказал я. — Нет, три.

— Четыре, — поправила она, накладывая пять. — Я что, зря готовила?

Я не стал спорить.

Лора устроилась на подоконнике и, глядя во двор, болтала ногой. За окном Кицуня, наконец набегавшись, развернулся и побежал к забору. Сев там, уставился куда-то за территорию поместья.

Это был уже третий день подряд.

— Лора, — мысленно произнес я.

— Вижу, — отозвалась она. — Пока не понимаю. Слежу.

Я ел блины и смотрел на Кицуню через окно. Даже своего питомца я не до конца мог понять. Дожили.

Зевающая Надя появилась в половине одиннадцатого. Немного помятая после новогодней ночи.

— С Новым годом, — сказала она, снимая пальто в прихожей.

— И тебя, — отозвался я. — Садись, поешь.

— Потом. — Она прошла в гостиную и раскрыла папку на столе. — Три рода запросили официальный статус союзников Сахалина. Еще пять — неофициальные переговоры через посредников. Плюс два письма от японской стороны, одно из которых помечено как срочное. Ах да, и еще какие-то три князя попросили экскурсию, упомянув в телефонном разговоре, что их пригласил лично царь Сахалина.

— Не… Ну да, было дело… Но я не думал…

— Ладно, — она потерла переносицу. — Что с японцами?

— Японцы это к Элю. Официальные союзники, с ними разбирайся сама, у тебя карт-бланш. Неофициальных пока заморозь, не время.

Надя делала пометки.

— Еще Островский звонил, — сказала она. — Хочет встретиться по поводу контрактной базы. Говорит, два автобуса с бумагами.

— Скажи ему, что после десятого.

— Он скажет, что срочно.

— Тогда после восьмого. У нас сейчас и так полно дел. Страна еще восстанавливается после войны.

Надя сделала еще одну пометку и закрыла папку. Взяла блин из стопки, которую Маруся без лишних слов поставила перед ней.

— Еще что-то? — спросила Надя между делом.

Я немного помолчал.

— Пока нет. Работай.

Она кивнула и ушла в кабинет. Через минуту оттуда раздался усталый выдох и дверь закрылась.

Монголия.

За сутки до этого.

Комната была маленькой и холодной. Кирпичные стены, под самым потолком узкое окно, сквозь которое виднелась полоска серого неба. Снаружи гудел ветер, промозглый и противный, какой тут обычно и бывает.

Буслаев сидел у стены, прислонившись затылком к кирпичу. Глаза закрыты. Дыхание медленное, почти неслышимое. Снаружи топтались двое помощников.

Нечто не торопился. Буслаев не сопротивлялся и сам старался ускорить процесс. Восстановление шло методично, слой за слоем. Торопиться не было смысла. У него было время.

За окном пустая и белая степь лежала, насколько хватало взгляда. Ветер нес сухую поземку над промерзшей землей. Ни звука, кроме ветра.

Нечто ждал.

За дверью раздались шаги. Нечто не открыл глаза.

Дверь скрипнула. Вошли помощники, оба в теплых монгольских халатах и с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших не задавать лишних вопросов.

— Господин, — произнес первый. — Есть новые указания?

Нечто медленно открыл глаза. В темноте комнаты зрачки Буслаева поймали полоску серого света из окна.

— Австралия, — произнес он.

Помощники переглянулись.

— Простите?

— Австралия. — Нечто поднялся с пола, разминая шею. — Я переберусь туда для восстановления. Там сейчас спокойно. Кузнецов смотрит на север, на запад, на восток. Он не будет смотреть на юг. Тем более на такой юг.

— Но у Австралии хорошие отношения с Российской Империей, — осторожно произнес второй помощник.

— Меня это не беспокоит. У Романова сейчас куча проблем в стране.

— И жара.

— Меня это тоже не беспокоит.

— А пауки? — не унимался помощник. — Там очень большие пауки, господин. Говорят, некоторые способны убить человека за пятнадцать минут.

Нечто посмотрел на него с таким выражением, что помощник немедленно замолчал и нашел что-то интересное в районе собственных ног.

— Подготовьте маршрут, — произнес Нечто. — Без портала. Обычным транспортом. Никаких следов магии на границах. Документы для этого тела должны быть туристические. Буслаев когда-нибудь ездил в Австралию?

Первый помощник потянулся к внутреннему карману за документами.

И неожиданно упал.

Второй успел повернуть голову и рухнул следом. Никаких внешних признаков того, что их кто-то вырубил, не было.

Нечто не шевельнулся.

Воздух в комнате изменился. Стал тяжелее и холоднее. Как будто в маленькое пространство между кирпичными стенами вошел некто, для кого это пространство было в несколько раз меньше нужного.

В центре комнаты одновременно появились два сгустка. Они были разными. Один — плотный, темный, с рваными краями, от которого исходило ощущение очень старого и очень сильного существа. Второй — почти светлый, переливчатый, подвижный, как пламя свечи на сквозняке, только размером с человека.

Нечто смотрел на них молча и без особого интереса.

Переливчатый сгусток качнулся, как если бы он качнул головой, состоящей из света.

— Мы почувствовали всплеск, — произнес он. Голос был странный, как будто несколько голосов говорили одновременно, но не мешали друг другу. — На том острове. Думал утаить это от нас, Нечто? Но мы не злимся на тебя. Но та сила… — он сделал паузу, будто наслаждаясь вкусом. — Такого давно не было.

— Сахалин, — коротко произнес Нечто.

— Сахалин, — согласился переливчатый. — Мальчик с бесконечным вместилищем. Семь узлов подряд. Это было красиво, ты не находишь? Жалко, что так быстро закончилось.

Темный сгусток не говорил, а только смотрел.

Нечто не изменил ни позы, ни выражения лица.

— Зачем вы здесь?

— Из любопытства, — произнес переливчатый с интонацией, в которой было что-то почти детское. — Сначала. А потом мы поговорили между собой и решили, что одного любопытства мало. Этот мир становится интересным. Очень интересным. А ты — центр этого интереса. Мы хотим поучаствовать.

— Поучаствовать, — повторил Нечто без особого интереса к собеседникам.

— Помочь. — Переливчатый качнулся снова. — Тебе нужно восстановление. Тебе нужны ресурсы. У нас есть и то, и другое. Мы готовы поделиться. Это несложно.

— И что вы хотите взамен?

Темный сгусток наконец шевельнулся. Голос у него оказался низким, почти беззвучным — это было скорее ощущение, чем звук.

— Посмотреть, чем это закончится, — произнес он. — Вблизи.

Переливчатый снова качнулся, на этот раз в сторону своего молчаливого компаньона, как будто соглашаясь с ним.

— Мы существуем давно, — добавил он. — Очень давно. Сам знаешь… Скучно. А тут — Сахалин, мальчик с таким огромным потенциалом. А тут и Созидательница краем глаза смотрит за всем… — В его голосе было что-то похожее на предвкушение. — Это весело. Мы хотим, чтобы было весело. Помоги нам с этим, и мы поможем тебе.

Нечто молчал.

За окном ветер давил на стены — так же ровно и терпеливо, как давил всегда. Двое помощников на полу не шевелились.

— Да, — наконец проговорил Нечто. — У меня есть кое-что интересное для вас…

Широково.

КИИМ.

Утро.

Институт во время каникул пах по-особому. Не так, как обычно — не запахом свежей краски, натертых полов и слез студентов. Сейчас в коридорах царил аромат выпечки и крепкого кофе.

Мне нужен был Звездочет. Я поднялся на второй этаж и почти столкнулся с ним в дверях деканата. Как обычно, на месте и даже в праздники.

Алефтин Генрихович посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Пышные усы слегка дрогнули.

— Хорошо выглядишь, — произнес он.

— Спасибо. Вы тоже.

— Я имею в виду, что после Нового года половина студентов в лазарете.

— Я понял, что вы имеете в виду… — улыбнулся я.

Он кивнул и придержал дверь, пропуская меня внутрь. В деканате было тепло и чуть сумрачно — жалюзи еще не подняли, и зимний свет пробивался тонкими полосками. На столе стояла кружка. От нее шел пар.

— Кузнецов, — Звездочет взял кружку и повернулся ко мне. — Я хотел спросить. Ты сегодня после занятий возвращаешься на Сахалин?

— Собираюсь.

— Я мог бы… — он помолчал секунду, и в этой паузе было что-то необычное для него. Звездочет всегда говорил прямо, даже когда это выходило неловко. — В общем, не будет ли это лишним, если я поеду с тобой? Ненадолго. По делам.

Я улыбнулся — понятно, по каким ему нужно делам.

— Ради вас я могу дать Марусе целую неделю выходных.

Он на секунду замер, потом улыбнулся — почти смущенно, что для него тоже было редкостью.

— Отлично. — Он поставил кружку, достал из внутреннего кармана небольшую фляжку и подлил содержимое в чай. — Иди на занятия. У тебя через десять минут Белозеров.

— Знаю.

— И не вздумай опять разнести тренировочный зал.

— Я такого никогда не делал!

— Ах да… Это был не ты… Ну иди-иди, — поправил он, уже без улыбки смотря на кружку.

Я пошел на занятия.

Тренировочный зал.

Белозеров встретил нас с таким видом, будто праздники для него не существовали в принципе, а существовали только упражнения на контроль энергии и личное горе от того, что студенты все делают не так. Он ждал нас в доспехе — руки за спиной, взгляд оценивающий и строгий.

— Пара сегодня простая, — объявил он. — Концентрация потока. Один источник, один выход. Без рассеивания. Все по местам.

Нас было десять человек. В основном новенькие, но, к моему удивлению, с ними еще был и Женя Фанеров. Вот уж кого не ожидал тут увидеть, так это его.

Он встал рядом, поправил манжет и окинул меня взглядом.

— Ты похудел, — произнес он.

— А ты стал добрее, — ответил я.

— Это тебе кажется.

Белозеров хлопнул в ладоши.

Я начал с малого: просто погонял энергию по каналам — медленно, аккуратно и без лишних усилий, как Наталья и велела. Каналы отозвались привычно, но где-то на середине пути, как будто что-то треснуло. Я остановился чуть раньше нужного.

Лора выводила показатели в отдельном окне.

— Не форсируй, — сказала она. — Медленно пропускай энергию через пальцы.

Фанеров рядом работал иначе. Начал нормально, с его обычной ленивой небрежностью, которая всегда раздражала Белозерова. Поток шел неровно, чуть рассеивался на выходе.

Белозеров уже открыл рот.

И тут что-то изменилось.

Фанеров резко выпрямился. Руки сложились по-другому. Взгляд стал ровным и почти отстраненным. А поток энергии вдруг выровнялся, чисто и точно, без единого отклонения. Идеальная концентрация. Ни одного лишнего движения. Ни одной потраченной впустую единицы энергии.

Белозеров замолчал на полуслове.

Смотрел секунд пять, потом медленно прошелся вокруг Фанерова, наклонился, проверил линию потока и выпрямился.

— Вот, — произнес он с чувством. — Вот так это должно выглядеть. Фанеров, почему вы не делаете так всегда?

Фанеров ответил спокойно и чуть отстраненно, как говорят люди, которым вопрос кажется несущественным:

— Обычно лень.

Белозеров открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня.

Я пожал плечами.

Давно было понятно, что это не Фанеров. Думаю. Белозеров тоже догадался. Все же, он был одним из тех, кто знал, что в Жене сидит кое-кто другой. Страж внутри Жени иногда выходил на поверхность.

— Кузнецов, — Белозеров обернулся ко мне. — Вы тоже так можете?

— В другой раз, — произнес я.

Он вздохнул и пошел делать пометки в журнале.

Столовая.

Обед.

Столовая была полупустая. Многие разъехались по домам, и до окончания каникул в институте остались единицы: простые ребята, не аристократы.

Мы сидели в углу. Антон с чашкой кофе. Дима с тарелкой, которую набрал с запасом на двоих, хотя никому не предлагал. Виолетта методично клевала свою порцию и слушала наши разговоры. Пахло борщом и свежим хлебом.

Я ел борщ и мысленно возвращался к Кицуне, который постоянно смотрел в одну сторону.

— Слушай, — Антон покрутил кружкой, — а каналы как?

— Наталья говорит, что не стоит торопиться. Все идет своим чередом.

— Ну… уже хорошо. Главное, чтобы не стало хуже.

— Спасибо, утешил.

— Пожалуйста.

Дима поднял голову от тарелки:

— Я слышал, ты Сашу на поиски Пушкина отправил?

— Слышал от кого?

— От отца. Тот слышал от Есенина-старшего.

Я мысленно отметил, что информация в нашем кругу распространяется быстрее, чем я иногда успеваю ее передать.

— Ну, отправил, — подтвердил я.

— Думаю, Саша его найдет, — произнес Дима с уверенностью. — Он всегда находит. Другой вопрос, в каком состоянии будет все вокруг…

— Вот из-за этого я больше всего и переживаю.

— Он пообещал, что не наделает глупостей? — спросил Дима.

— Он положил трубку.

Со стороны раздачи к нам с подносом подошел Марк Трубецкой и сел, не спрашивая, впрочем, место было свободное. Выглядел он задумчиво, и это привлекло наше внимание.

— Был в Дикой Зоне с утра, — произнес он без предисловий. — Хотели с Арнольдом пройти до Скарабеев. Почти дошли.

— Почти? — переспросил Антон.

— Угу. А все из-за монстров. Они стали другими. — Марк взял ложку и немного помолчал, подбирая слова. — Не сильнее в обычном смысле. Умнее. Они обходили ловушки, которые я ставил в прошлый раз. Один обошел три из пяти, как будто запомнил их расположение. Еще двое работали вместе — раньше это вообще не было характерно для той зоны. И они держали дистанцию, не лезли в лоб.

— Это плохо, — произнес Дима.

— Это очень плохо, — согласился Марк. — Но это еще не все. Я нашел участок со снегом.

Все немного помолчали.

— В Дикой Зоне, — уточнил Антон.

— В Дикой Зоне, — кивнул он. — Небольшой, метров двадцать в диаметре. Посреди обычного песка.

— Задокументировал? — произнес я.

— Координаты записал. Образец взял. — Он вытащил из кармана небольшой контейнер и поставил на стол. — Отдам Старостелецкому, пусть проверит. Мы сегодня еще раз пойдем в Дикую Зону. Никто не хочет?

Пока, никто не хотел. Виолетта подождала, пока разговор немного осядет в наших головах, и повернулась ко мне.

— Миша, а как Витя и Аня? Бабушка говорила про следы Хаоса. Они стабильны?

Я поставил кружку.

— Да, но пока рано делать какие-то выводы. Дети маленькие, каналы только формируются. Все идет своим чередом.

— А Валера?

— Валера с ними нянчится.

Короткая пауза. Потом Антон, Дима, Виолетта и Марк синхронно вздохнули, как будто им стало все понятно.

— Что? — не понял я.

— Ничего, — сказал Дима.

— Все хорошо, — добавила Виолетта.

— Дети в надежных руках, — подытожил Антон и сделал глоток из кружки.

Я решил не уточнять, что именно они имели в виду, потому что, честно говоря, сам понимал не так много.

Странное ощущение возникло постепенно — со стороны затылка. Как будто кто-то пристально смотрел на меня. Я обернулся.

Фанеров в одиночестве сидел за соседним столом. Перед ним стояла нетронутая чашка кофе. Он смотрел на меня, и совсем не в стиле Фанерова. Тот обычно смотрит с вызовом или с раздражением, в зависимости от настроения.

Этот взгляд был другим. Скорее изучающим. Так смотрят на что-то важное, что нужно запомнить. Я встретил этот взгляд. Страж не отвел глаз. Через секунду Фанеров взял чашку, отпил и стал смотреть в окно, как обычно.

Я вернулся к борщу.

— Не нравится мне этот взгляд… — тихо произнесла Лора у меня за плечом.

— Мне тоже, но пока он на сто процентов оправдывает свое имя. Пусть сторожит дальше.

Дикая Зона.

Широково.

Тот же вечер.

Метеорит закрыли в половине одиннадцатого вечера.

Последний кристалл упал в мешок, и Марк завязал горловину, не глядя. Руки работали на автопилоте. Провести три часа в Зоне во время каникул было его личным решением, и оно сейчас казалось ему несколько менее разумным, чем утром.

— Все, — произнес он. — Уходим.

— Уже? — Арнольд стоял, опираясь на кувалду обеими руками. Дышал тяжело, но улыбался. — Я только разогрелся.

— Ты только что три раза промахнулся по метеоритному камню размером с тумбочку.

— Я специально… Прицеливался.

Вика, которая сидела на валунах и перематывала бинтом запястье, подняла голову:

— Арнольд, там нельзя было не попасть.

— Значит, я промахнулся.

Леня рассмеялся, но коротко. Смеяться в полную силу было уже нечему. Он прислонился к скале и закрыл глаза. Аня стояла рядом и молча пила воду из фляги. У нее на плече была прожженная дыра. Это был след кислотного плевка одного из монстров. Сама цела, куртка нет.

— Куртку Любавке отдай, — произнес Марк, глядя на дырку. — Она зашьет.

— Она не шьет чужое.

— Для тебя зашьет, а ты задобришь ее чем-нибудь. Конфетами или похвалой, она любит оба варианта.

Аня убрала флягу и кивнула.

Группа начала собираться. Медленно, как всегда после тяжелого метеорита. Каждый подбирал свое и проверял, чтобы ничего не осталось лежать там, где не надо. Зона не прощала забытых артефактов и открытых контейнеров.

Марк закинул мешочек с кристаллами в рюкзак и огляделся. Неподалеку был густой темный лес. Голые ветви смыкались над головой так плотно, что свет между ними был серый и рассеянный.

Снег хрустел под ногами. Они были на том странном участке, который Марк нашел утром. Он лежал полосой метров в пятнадцать — ровный, как по линейке. Дальше земля была обычной: песок, обломки камней, земля вперемешку с костями монстров.

Марк сфотографировал ее еще раз, на всякий случай для изучения.

— Идем, — произнес он.

Группа прошла метров сорок.

Странный звук первым услышал Арнольд. Он остановился и повернул голову.

— Марк.

Трубецкой тоже остановился и посмотрел туда, куда смотрел Арнольд.

Между деревьями двигалось что-то большое. Очень большое. Оно даже не пряталось, а шло напрямую, ломая сухостой, и от каждого шага земля чуть вздрагивала под ногами.

— Это что? — тихо произнесла Вика, готовя меч.

— Не знаю, — так же тихо ответил Марк. — Такого я тут раньше не видел.

Он не врал. Существо было ростом метра четыре, с широкой приплюснутой головой и четырьмя передними конечностями, каждая из которых заканчивалась чем-то вроде костяного гребня. Двигалось быстро. И самое неприятное, оно двигалось на них.

Леня приготовил алебарду. Аня отступила за спины и натянула лук. Арнольд перехватил кувалду поудобнее и набрал воздуха в легкие.

Монстр был уже в тридцати метрах.

Потом в двадцати.

А потом что-то произошло.

Из-за деревьев справа неожиданно появился худой, высокий человек в темной куртке с накинутым на голову капюшоном. Он шел наискосок и на группу Марка даже не смотрел. Как будто ему вообще было наплевать, что тут происходит.

Просто шел мимо.

Монстр почти добрался до незнакомца.

Человек, не останавливаясь и не меняя шага, сделал одно короткое движение рукой. Марк не успел толком разглядеть, что именно произошло, но монстр просто споткнулся на полном ходу и его передняя лапа отлетела в сторону.

Монстр заревел. Точнее, попытался. Как только он издал первый звук, незнакомец опять сделал едва заметное движение, и голова твари медленно сползла на землю.

Человек прошел мимо туши, глянул на нее мельком и продолжил идти.

Леня опустил меч. Арнольд еще держал кувалду, не зная, что делать.

Марк догнал человека за три шага.

— Спасибо, — произнес он. — Вы нас выручили.

Человек остановился и обернулся. Марк увидел лицо: худое, со шрамами на губах и щеках, которые расходились в стороны при малейшем движении рта. Когда этот человек улыбнулся, шрамы разошлись еще больше.

— За что?

— Вы помогли нам… — Марк прищурился. — Погодите, а вы случайно…

— А, ты про это?

Человек посмотрел на тушу за спиной Марка. Потом на группу. Потом снова на Марка. В его взгляде не было ни удивления, ни особого интереса.

— Я вас вообще не заметил, — произнес он. — Просто шел, а оно мешалось.

Марк немного помолчал.

— Все равно спасибо.

Человек пожал плечами и кивнул в сторону Стены.

— Там выход есть, левее от института. К поместью Кузнецова. Мне туда.

Он развернулся и пошел дальше, не оглядываясь.

Марк вернулся к своей группе. Все стояли и смотрели вслед уходящей фигуре.

— Кто это? — произнесла Аня.

— Это был отец Дункан, — ответил Марк.

— И что он сказал? — спросила Вика.

— Сказал, что идет к поместью Кузнецова. Там выход.

Арнольд опустил кувалду и задумчиво посмотрел на мертвого монстра.

— Слушайте, а я бы тоже справился, — произнес он.

— Да, Арнольд, — согласилась Вика. — В следующий раз обязательно проверим.

Леня не был столь оптимистичен. Он мог оценить силу человека по его движениям. И то, что он сейчас видел… Скажем так, если бы на его пути стоял не монстр, а их группа, то на их ликвидацию времени ушло бы ненамного больше.

— Марк… — произнес он. — Он же не использовал магию. Это была чистая физическая сила.

— Ага, — кивнул тот. — Как и у Айседоры.

Он еще раз посмотрел вслед мужчине и быстро пошел к распределителю.

— Быстрее. Надо на всякий случай предупредить Мишу.

Учеба в КИИМе после всего пережитого ощущалась странно. Не плохо, а именно странно. Как будто надеваешь старую куртку, которая вроде бы твоя, но немного жмет в плечах. Раньше не жала, потому что мал был. Теперь по другой причине.

Ермакова гоняла нас два часа без остановки. Я работал вполсилы — новые каналы еще не устоялись, и Лора при каждом резком движении шипела что-то про «преждевременную нагрузку» и «я же говорила». После занятия Антон хлопнул меня по плечу и сказал, что я выгляжу «почти нормально, если не смотреть на левый глаз».

— А что с левым глазом? — спросил я.

— Иногда светится, — сообщил он с совершенно с невозмутимым видом и ушел.

— Лора.

— Не светится, — успокоила она. — Ну, почти. Только когда ты злишься. И немного когда смеешься, но в целом незаметно.

Я решил не думать об этом, и мы отправились в душ. После, немного перекусив в столовой, Антон с Димой ушли в библиотеку, а я, посовещавшись с Лорой, решил, что раз на сегодня мои занятия окончены, то надо двигаться домой.

Вызвав Данилу, я переоделся и пошел к парковке. У ворот института меня ждал Звездочет.

Алефтин Генрихович стоял у колонны с таким видом, будто случайно оказался именно здесь и просто изучал архитектуру. Пиджак в клетку, косичка на затылке, руки в карманах. На меня он посмотрел с выражением человека, который ждал два часа и категорически не собирается в этом признаваться.

— Эх, не умеет он скрывать свои намерения, — улыбнулась Лора.

— Михаил, — сказал Звездочет.

— Алефтин Генрихович, — ответил я.

Мы помолчали, смотря друг на друга.

— Ты помнишь, — начал он осторожно, — о чем мы договаривались…

— Помню, — кивнул я. — Сахалин. Маруся. Сегодня.

Напряжение в его плечах моментально спало. Он постарался сделать вид, что никакого напряжения не было.

— Просто уточнял, — сказал он с достоинством и стряхнул несколько снежинок с плеч.

— Конечно, — согласился я.

Лора хихикнула у меня над ухом, но я проигнорировал это.

Данила подогнал машину через три минуты. Был он, как всегда, в своей кепочке, с довольной физиономией. Только мы сели, как он немедленно начал рассказывать про новые японские детали для двигателя. Звездочет устроился на заднем сиденьи с прямой спиной и таким видом, будто его везут на аудиенцию, а не к девушке.

Мы тронулись. Молчание держалось минуты три. Потом Звездочет кашлянул.

— Михаил, кажется, ты упомянул что-то про недельный отпуск у Маруси?

— Да? — я решил немного поиздеваться, уж слишком забавно он нервничал. — Разве говорил?

Алефтин Генрихович слегка заерзал и поправил ворот рубашки.

— Ну как же… В коридоре…

— Ах да… что-то такое припоминаю. Но зачем ей давать целую неделю отпуска, если вам на работу? — как можно отрешеннее сказал я.

— Так я уже взял недельный отпуск! — тут же выпалил Звездочет.

— Ах, вот как?.. — вздохнул я. — Что ж, ничего не остается, кроме как и Марусе дать недельный отпуск.

— Хорошо, — серьезно кивнул Звездочет и отвернулся к окну. — Спасибо.

Хотя я-то видел в отражении стекла, как на его лице вылезла улыбка.

Пауза.

— Ты уверен, что она не будет против…

— Алефтин Генрихович, могу я говорить прямо? — перебил я. — Вы встречаетесь уже достаточно долго, чтобы я не был посредником в переговорах.

— Я не прошу посредничества. Я уточняю логистику.

Данила за рулем как-то подозрительно закашлялся. А я отвернулся к окну.

— Лора…

— С тех пор, как мы сели в машину, он три раза перечитывал ее последнее сообщение, — шепнула она. — Она обещала ему напечь «те самые пирожки». Просто чтобы ты знал.

Я смотрел в окно и старательно не улыбался.

Сначала портал в московское поместье и оттуда на Сахалин. Дежурящий Коля козырнул нам обоим и вернулся разгадывать сканворд. Когда мы вышли на улицу, то нас встретил соленый воздух и голоса военных. Данила взял внедорожник, подкатил к нам и мы сели внутрь.

Сахалин жил своей жизнью: строители возводили очередное здание, по главной улице неторопливо двигался патруль гвардейцев в рунных доспехах, и это теперь была обычная картина.

До дома доехали быстро. Дорожная инфраструктура также претерпела некоторые изменения, став куда удобнее, чем раньше. Звездочет молчал, но я краем глаза видел, как он периодически проверяет, ровно ли сидит косичка.

— У вас прическа растрепалась, — заметил я.

— Ветер, — ответил он немедленно и провел руками по волосам.

— Конечно.

Лора откровенно смеялась от того, как взрослый мужчина нервничал, словно подросток. Хорошо, что Звездочет ее не слышал.

Мы тихо вошли в дом. Маруся стояла у плиты. Я знал это еще до того, как открыл дверь, потому что запах пирогов шел с порога, ну и деталька Болванчика всегда была при ней. Она обернулась на звук шагов и уже открыла рот, наверное, спросить, не голоден ли я и не надо ли накрыть, и тут увидела, кто стоит за моей спиной.

Пауза вышла красноречивая.

Мируся с деревянной ложкой в руке медленно краснела. Звездочет тоже покраснел. Его усы слегка подрагивали от смущения.

— Ну, — сказал я, пятясь, — я пойду, а то столько дел. Надо детей проверить. Жен поцеловать… Вернусь не скоро… А может и вообще не вернусь…

— Как это не вернетесь? — спросила Маруся голосом чуть выше обычного.

— Ну знаешь… вдруг мне надо будет поехать в Администрацию, какие-нибудь законы принять…

— Михаил Викторович…

— Маруся, — перебил я, — Алефтин Генрихович специально приехал. Я даю тебе недельный оплачиваемый отпуск. С полным сохранением всего, что там сохраняется.

Она посмотрела на меня. Потом на Звездочета. Тот смотрел на плиту с видом человека, который очень интересуется устройством газовых горелок.

— Пироги допечь надо, — сказала Маруся.

— Да пожалуйста, — кивнул я. — Думаю, Алефтин Генрихович не откажется попробовать свежую выпечку? Верно?

— А? — Звездочет окончательно посыпался. — А, да-да, я буду только рад!

— Вот и славненько! — я похлопал его по плечу.

Маруся вздрогнула. Посмотрела на плиту. Потом на меня с подозрением.

— Не смотри так, — сказал я обернувшись. — Просто неделя. Отдохни.

После чего я покинул кухню. Надо было загнать Кицуню домой на ночь, так что пришлось повторно выйти на улицу.

Уже на тропинке я оглянулся. Через окно было видно, как Маруся что-то говорит Звездочету, а тот кивает с таким серьезным видом, будто они согласовывают военную операцию. Потом она, кажется, предложила ему чай. Или, судя по жесту, не чай, а что-то из той наливки, которую Никанор делает по праздникам.

— Лора, — сказал я тихо.

— Уже не слежу, — ответила она. — Из уважения к личному пространству.

— Ты соврала.

— Немного, — согласилась она. — Она предлагает ему поехать в Москву. Он соглашается. Все хорошо.

Я кивнул и пошел по тропинке.

— Ладно, отрубай у них связь.

Телефон зазвонил через четыре минуты, стоило мне загнать Кицуню в дом.

Это был Трубецкой Марк. Я сел на кресло в гостиной и ответил.

— Михаил, — голос у Трубецкого был тот самый, который я научился распознавать: спокойный, сухой, но на этот раз с легким оттенком тревоги. — Только что наблюдал любопытную картину. Мы встретили Федора Дункан в Дикой Зоне, и он идет к воротам к твоему поместья…

Я на секунду закрыл глаза и потер переносицу.

— Ты уверен?

— Я видел его лично. Высокий мужик с улыбкой от уха до уха. Весь в шрамах. Он завалил одну очень мощную тварь так непринужденно, будто прибил муху. Я давно не видел такой грубой физической силы. Он жесткий!

— Понял, — сказал я. — Спасибо.

— Всегда, — ответил Трубецкой и отключился.

Я некоторое время смотрел на выключенный телевизор. Тишину нарушало только тиканье часов и шушуканье Звездочета и Маруси на кухне.

— Лора, — сказал я.

— Да поняла я. Надо в Широково, — ответила она. — Будем дергать Данилу?

— Думаю, не стоит. Возьмем летающую машину.

— Как скажешь. Я готова.

Я вздохнул и пошел в гараж.

Дикая Зона.

Подступы к поместью Кузнецовых.

г. Широково.

Угольки несли вахту.

После того, как связи с Российской Империей наладились, они вернулись за территорию стены, где и продолжили строить свой мини-городок, и иногда делали набеги на метеориты, чтобы добыть кристаллы. В общем, вели свою привычную жизнь. Но сегодня вечером все было немного по-другому. Сейчас они все выстроились в два ряда и смотрели на подходящего человека. Информации о том, что кто-то идет к воротам из Дикой Зоны, не было, а значит, это мог быть только враг.

Незнакомец шел спокойно. Высокий, худой, руки в карманах. На голове капюшон, скрывающий лицо.

Угольки даже не шелохнулись.

Человек остановился в двух шагах от них. Посмотрел на одного, потом на другого. Потом обвел взглядом всех присутствующих.

— Симпатичные, — сказал он. — Дайте пройти, ребята.

Крайний левый Уголек выкрикнул что-то коротко и сделал шаг вперед. Смысл был ясен без перевода.

— Ах вот как? — протянул человек и достал руки из карманов. — Ну давайте, раз уж так…

Он слегка пригнулся. Из-под капюшона показалась широкая улыбка. Угольки тоже нагнулись, встав на передние лапы.

И в этот момент все одновременно замерли.

Сигнал пришел из Внутреннего Хранилища от Михаила.

«Пропустить. Это друг.»

Угольки расступились в стороны, образовав коридор.

Федор тоже выпрямился. С некоторым разочарованием убрал руки обратно в карманы.

— Жаль, — сказал он без особой обиды. — Выглядели вы перспективно.

И направился к воротам.

Угольки синхронно проводили его взглядом. Потом, так же синхронно, разбежались в разные стороны, продолжая заниматься своими делами.

У выхода стоял Михаил. Федор Дункан не слишком удивился.

— Быстро добрался, — сказал он.

— Порталы, — ответил я. — Удобная вещь.

Мы сидели на веранде. От него воняло монстрами, кровью, грязью и бог знает чем еще. Шрамы на щеках казались светлее обычного, то ли от холода, то ли от ветра.

— Где был? — спросил я.

— Семейные дела, — просто ответил он.

— Понятно. Могу я узнать, что это за дела?

— Семейные, — повторил Дункан.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня с совершенно безмятежным видом.

— Это из-за Айседоры?

— Это все.

— Федор, — сказал я, — ты появился из Дикой Зоны без предупреждения после того как довольно долго нигде не отсвечивал. На фоне того, что сейчас происходит в мире, у меня есть основания задавать вопросы.

— Разумно, — согласился он. — Но это семейные дела, Михаил.

Я еще немного помолчал в ожидании продолжения. Иногда помогает разговорить собеседника. Но Федор Дункан — это тот редкий случай, когда не помогает ничего. Он сидел спокойно, улыбка у него была такая, будто он не против просидеть здесь до утра.

— Все в порядке?

— В полном, — кивнул он.

— Как у Аси дела?

— Цела. Злится немного, но это ее обычное состояние. А ты что, ее не навещаешь?

— Конечно навещаю, — соврал я. И правду, совсем забыл про нее с тех пор, как она вернулась из Монголии. — Ты останешься?

— Нет, — он поднялся. — Дела. Ты же понимаешь, Миша.

— Семейные?

— Да, семейные, какие же еще? — он расплылся в улыбке, и, честно сказать, даже я бы испугался, увидев такое где-то в темном переулке. — А то надоело решать твои проблемы.

Он сошел с крыльца. У ворот обернулся.

— Миша, — сказал он, и в первый раз за весь разговор голос у него был серьезным. — Береги детей, они же еще маленькие.

— Это угроза? — удивился я.

— Конечно нет! Я что, дурак, угрожать Кузнецову? Уж и советов нельзя дать, как отец отцу… Мнительный пацан ты, Кузнецов.

Я смотрел ему в спину, пока он не скрылся за поворотом.

— Лора.

— Уже, — ответила она. — Одну детальку отправила следом. Он, скорее всего, ее не почувствует.

— Знаю. Но даже если и почувствует, пусть знает, что я за ним слежу.

— А если он сможет ее уничтожить?

Я пошел в дом.

— Сомневаюсь в этом. Но его совет мне не нравится. Такое ощущение, что это он больше для себя сказал, чем мне.

— Мне тоже так показалось, — сказала Лора. — Посмотрим, что он будет делать.

Я остановился в дверях.

— Знаешь, давай на днях навестим Айседору?

Поместье Кутузовых.

г. Москва.

Ночь.

Сначала был шепот.

Не слова, а просто звук. Как будто кто-то говорит в соседней комнате сквозь закрытую дверь и ты слышишь голос, но не можешь разобрать смысл. Кутузов открыл глаза в темноту и несколько секунд лежал неподвижно. Это его старая привычка, выработанная еще в первые годы службы. Сначала слушай. Оцени ситуацию, и только потом двигайся.

Шепот не прекращался. Он как будто нарастал, но по-прежнему был не понятен.

Кутузов повернул голову. Спящая супруга лежала спиной к нему, плечо мерно поднималось и опускалось. Ровное, спокойное дыхание.

Кутузов осторожно тронул ее за плечо.

Но она не отреагировала.

Он тряхнул сильнее.

Марфа не пошевелилась. Не потому что сбросила руку, а как будто просто не почувствовала. Дышала ровно, спала глубоко, как человек, которому дали снотворное или что-то похуже.

Шепот стал чуть громче.

Кутузов сел на кровати. Нашарил ногами тапочки. Марфа всегда ставила их точно у края, он давно перестал смотреть. Затем Сергей встал и подошел к окну.

На улице было тихо. Сад, фонарь у ворот, снег. Все как обычно. Охранник у будки стоял неподвижно.

Слишком неподвижно.

Кутузов прищурился. Охранник стоял с опущенной головой. Так стоит человек, который спит, но не падает.

— Так… — сказал он тихо сам себе и вышел в коридор.

Здесь темнота была другой. Как будто плотнее, чем обычно.

Кутузов нашел выключатель.

Щелкнул.

Свет не зажегся.

Он щелкнул еще раз, и еще.

Все еще не было света. Как будто мрак поглощал любые попытки осветить коридор.

Шепот теперь был отовсюду — справа, слева, сверху. Не громкий и не пугающий в том смысле, в котором пугают внезапные звуки. Это было хуже: равномерное, монотонное, настойчивое бормотание, которое не давало сосредоточиться.

Кутузов сделал шаг вперед.

Его собственная тень от лунного света из окна в конце коридора осталась неподвижна.

Затем медленно повернула голову в его сторону.

— Ну, — сказал Кутузов, — это уже совсем некультурно.

Тень не ответила. От нее отделилась другая тень, чуть меньше и тоньше. И поползла по стене в его сторону.

Кутузов развернулся и быстро пошел к лестнице.

Первый этаж. Гостиная. Он включал выключатели на ходу, но ни один не работал. Темнота везде была одинаковой: плотной, теплой, почти осязаемой, как черная дымка.

Шепот не отставал.

На кухне он добрался до ящика у плиты, нашел на ощупь фонарик. Он всегда лежал там, Марфа настояла после первого отключения электричества пять лет назад.

Кутузов нажал кнопку.

Фонарик включился и яркий луч прорезал темноту.

Тени отступили на шаг.

Кутузов обвел фонариком кухню. Пусто. Стол, стулья, холодильник, окно. Все на месте. Теперь можно немного выдохнуть.

— Сергей Михайлович, — сказали за спиной.

Кутузов не вздрогнул. Это тоже была военная привычка. Сергей медленно обернулся.

Она стояла у окна.

Казалось, что тень одновременно и на поверхности, и внутри нее. Женский силуэт из темноты, у которого не было четких границ. Там, где должны быть края, темнота просто становилась плотнее. Лицо — если это можно было назвать лицом — было спокойным. Даже, пожалуй, мягким.

— Я думала, ты будешь рад меня видеть, — сказала она. — После стольких лет.

Голос был тихим и низким. Как шепот вокруг Кутузова, он сливался воедино, образуя слова.

— Обознался, — ответил Кутузов и выключил фонарик.

Она чуть наклонила голову, как будто пыталась улыбнуться.

— Ты всегда был таким прямым. Мне это нравилось.

— Нравилось, — повторил он. — Прошедшее время. Хорошо.

— Нравится, — поправила она без интонации. — Я оговорилась.

Шепот стих. Тишина была почти болезненной.

— Что ты хочешь, Богиня Теней? — сказал он.

Она медленно прошла вдоль окна. Тень за ней не двигалась, оставаясь на месте, как забытая вещь.

— Ты хорошо служил мне, — сказала она. — Все эти годы. Может, ты и не знал точно, кому служишь, но я знала. Каждый раз, когда ты использовал тени в бою. Каждый раз, когда темнота слушалась тебя там, где не должна была слушаться никого. Это была я, Сергей Михайлович. Всегда я.

— Я думал, это мои способности.

— Твои, — согласилась она. — Которые я подарила тебе. Разница небольшая, но принципиальная.

Кутузов сжал фонарик чуть крепче.

— Зачем пришла?

— Хочу повеселиться, — сказала она просто. — Наконец-то. Другие уже начали. Ты, наверное, скоро услышишь. Два города, может, три. Но эти болваны просто все разрушают. Я не люблю такое. Это скучно. Я люблю работать руками.

— Чужими.

— Именно, — она снова наклонила голову. — Твоими, если точнее.

— Нет.

Слово вышло коротким и твердым. Двадцать лет командования научили его, что интонация важнее самого слова.

Богиня не отреагировала. Просто подняла руку.

Темнота в комнате качнулась.

Кутузов почувствовал, как что-то сжалось в груди. Знакомое ощущение силы, которая всегда принадлежало ему, вдруг будто отдалилось. Словно кто-то отодвинул ее на расстояние вытянутой руки. И близко, и далеко.

Он попробовал потянуть тени. Ничего не произошло. Его сила не работала.

— Видишь? — сказала она мягко. — Я не забираю. Просто напоминаю, чье это на самом деле.

— Понял, — сказал он ровно. — Продолжай.

Она опустила руку. Сила вернулась.

— Ты упрямый, — сказала она, и в ее голосе было нечто похожее на уважение. — Это мне тоже нравится. Ты хороший человек, Сергей Михайлович. Я не хочу видеть, как ты страдаешь, делая то, что тебе не нравится. Скажем так… за все то время, что мы были с тобой, я прониклась уважением к тебе.

Потом темнота в углу комнаты сгустилась и там прямо в воздухе возникла картинка, как будто кто-то вырезал окно в другое место.

Маша. Спит в поместье на Сахалине, рядом в детской кроватке сопит Витя. Лицо спокойное.

Картинка сменилась.

Марфа. Здесь, наверху, в их спальне.

— Я все это время присматривала за ними, — тихо проговорила Богиня. — Когда ты воевал. Когда тебя не было рядом. Тень за окном детской, которую ты списывал на фонарь — это была я. В тот раз, пятнадцать лет назад, когда на Машу напали на улице и нападавший вдруг поскользнулся на ровном месте и сломал запястье, это тоже была я.

Кутузов молчал.

— Я не просила платы, — продолжала она. — Это был подарок. Потому что ты мой. Не в том смысле, когда владеют вещью. В том смысле, когда дорожат.

— Это должно меня разжалобить? — спросил он.

— Нет, — ответила она просто. — Это должно напомнить, что долг работает в обе стороны.

Пауза.

— Что ты хочешь?

Богиня Теней отошла к окну. За стеклом сад выглядел нормально: снег, фонарь, спящий охранник. Мирная картинка.

— Пока, ничего конкретного, — сказала она. — Пока я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. И что скоро наступит момент, когда я попрошу тебя о чем-то одном. О маленькой услуге, которая под силу только тебе.

— Насколько маленькой?

— Это зависит от того, с какой стороны смотреть…

Она начала таять и таяла до тех пор, пока силуэт не стал просто чуть более плотным участком темноты, а потом и тот исчез.

Голос последним растворился в тенях:

— Береги семью, Сергей Михайлович. Я буду рядом для подстраховки.

Темнота стала обычной темнотой. На кухне включился свет. Шепот пропал.

Кутузов постоял еще с минуту. Потом медленно поднялся на второй этаж, зашел в спальню и сел на край кровати.

Марфа продолжала спать, не реагируя на мужа.

Он долго смотрел на нее. Потом взял телефон с тумбочки и написал Михаилу одно сообщение:

«Позвони, когда проснешься.»

Подумал секунду. Добавил второе сообщение:

«Лучше сейчас.»

Положил телефон на колено и стал ждать.

Медитировать во Внутреннем Хранилище я начал относительно недавно.

Не потому что стал духовным человеком — скорее потому что новые каналы вели себя как соседи после ремонта: шумно, непредсказуемо, и никогда не знаешь, что они выкинут следующим. Лора сказала, что медитация помогает каналам устаканиться, а я решил, что хуже не будет.

Хранилище ночью было другим. Днём, это был пляж, пальмы, шум волн, всё как на курорте для людей с очень специфическими жизненными обстоятельствами. Ночью море темнело до черноты, звезды отражались в нем так, что горизонт пропадал, и было непонятно, где заканчивается вода и начинается небо.

Я сидел на берегу, смотрел в эту темноту и чувствовал, как новые каналы гудят внутри.

— Лора, — сказал я.

— Не мешай, — ответила она откуда-то сзади.

Я обернулся. Она сидела в плетеном кресле, и что-то делала с потоками голубых нитей, которые расходились от неё во все стороны, как паутина.

— Что ты делаешь?

— Апгрейды ставлю. Не мешай. — Пауза. — Ты давно просил улучшить протокол сканирования артефактов, вот я и улучшаю. В фоновом режиме, пока ты тут медитируешь и смотришь в никуда.

— Вообще-то я думаю.

— Это одно и то же, когда у тебя такое выражение лица.

Я решил не спорить и вернулся к морю.

Новые каналы отзывались на воду Хранилища иначе, чем старые. Если раньше, это ощущалось, как будто огромная труба с неба закачивала энергию из моря и распределяла ее по более тонким трубам, то теперь, было наоборот. Как будто сотни тысяч труб напрямую тянули энергию с моря, распределяя по телу. И с каждым часом появлялись все новые трубы, а старые становились прочнее и толще. Лора говорила, что так будет удобнее.

— Лора.

— Апгрейды.

— Я просто хотел сказать, что тут хорошо.

Пауза.

— Знаю, — сказала она тише. — Спи давай. Я слежу.

Сообщения от Кутузова я прочитал утром.

Два сообщения.

«Звони, когда проснёшься», и «Лучше сейчас».

Время отправки было в 3:47 ночи.

— Лора.

— Видела, — она уже была рядом, — Пришли, пока ты медитировал. Я решила не прерывать, ты в первый раз за две недели нормально отдыхал.

— Спасибо, — сказал я и набрал Кутузова.

Он взял трубку после первого гудка.

— Доброе утро, Сергей Михайлович, — сказал я.

— Относительно, — ответил он.

И рассказал, что с ним произошло ночью.

Я слушал молча. Лора проецировала рядом маленькую голограмму с пометками, фиксировала детали. Шёпот, тени, жена не просыпалась, охранник спал стоя. Богиня. Разговор.

— Она показала вам Машу и Витю, — сказал я, когда он закончил.

— Да.

— И сказала, что защищала их.

— Да.

Я помолчал. Лора за моим плечом тихо написала в воздухе «Проверю».

— Сергей Михайлович, — сказал я. — Пока ничего не делайте.

— Я знаю. Просто предупредил.

— Если она появится снова, слушайте, что скажет. Тяните время, и постарайтесь сообщить мне тут же.

Молчание.

— Ты хочешь, чтобы я с ней разговаривал, — с сомнением произнес Кутузов.

— Хочу, чтобы вы наблюдали Она пока ничего конкретного не попросила?

— Нет. Сказала, но скоро попросит. Одну маленькую услугу.

— Вот когда попросит, сразу звоните.

— Понял, — пауза. — Миша, она знает про Машу. И про внука. Это…

— Я понимаю, — перебил я. — Именно поэтому не надо её злить.

Он помолчал ещё секунду.

— Ладно, — сказал Сергей Михайлович, попробовав разбавить атмосферу. — Буду ждать ее появления, хотя бы днем.

— Сергей Михайлович, вы же понимаете, что у богини теней нет будильника?

— У меня тоже теперь его нет.

Я мысленно представил Кутузова, швыряющего будильник в темноту.

— Держитесь, — сказал я и отключился.

Следующий звонок я сделал сразу же, не откладывая.

Саша Есенин взял трубку не сразу. На фоне слышался ветер, значит где-то далеко от дома.

— Кузнецов, — сказал он нетерпеливо. — Чего хотел?

— Саша, — сказал я. — Пушкин нашёлся?

Пауза.

— Нет, — ответил он.

— Совсем никаких следов?

— Совсем, — он помолчал. — Последнее, что я знаю, он был в районе Урала. Потом следы обрываются. Как будто испарился.

— Это же Пушкин, — сказал я. — Он обычно делает что-то громкое и потом рассказывает об этом всем подряд.

— Именно поэтому меня это и беспокоит, — произнёс Есенин сухо. — Он молчит слишком долго.

Тут он был прав.

— Продолжай искать.

— Я и так продолжаю.

Он отключился. Я некоторое время смотрел на телефон. Пушкин реально пропал? Это или очень плохо, или очень странно. Третий вариант, это только плохо и странно одновременно, и он был наиболее вероятным.

— Лора, поставь Пушкина в отдельный список, — сказал я.

— Отметила красным — ответила она.

г. Широково.

После обеда.

Широково встречало нас редким зимним солнцем. Тем самым, которое светит, но не греет, зато делает снег таким ярким, что приходится щуриться. Мы шли по главной улице вчетвером. Я, Дима, Антон, Виолетта.

Обычная прогулка. И это было необычно.

— Куда идём? — спросил Антон.

— Никуда, — сказал я. — Просто гуляем.

— Отлично, — он засунул руки в карманы. — Люблю конкретные маршруты.

Виолетта шла рядом с Антоном, держа его под руку и периодически указывала на витрины. В Широково за последние месяцы открылось несколько новых магазинов. Следствие того, что город перестал быть просто перевалочным пунктом между Дикой Зоной и страной. Теперь он больше напоминал современный, хоть и маленький городок, в котором есть все, что нужно. Кто-то открыл булочную. Кто-то цветочную лавку. Кто-то, судя по вывеске, продавал «эксклюзивные сувениры из Зоны», что меня немного беспокоило с точки зрения безопасности покупателей.

— Вон там кофе хороший, — сообщила Виолетта, кивнув на небольшое кафе с запотевшими окнами.

— Откуда знаешь? — спросил Антон.

— Была вчера.

— И мне не сказала?

— Ты спал. — надула губы девушка.

— Я мог проснуться.

— Я знаю, как ты крепко спишь. А если все же тебя разбудить, то будешь ворчать хуже Звездочета.

Антон открыл рот, закрыл, подумал и решил не продолжать эту линию разговора.

Мы зашли в кафе.

Внутри было тепло и пахло корицей. Небольшое помещение, четыре столика, хозяйка за стойкой, кажется, женщина лет сорока с усталым, но добродушным лицом. Она посмотрела на нас с немного натянутой улыбкой и спросила, что мы хотим из напитков. Мы взяли кофе и сели у окна.

За стеклом жила обычная жизнь. Шла женщина с сумками, двое мальчишек толкали снежный шар вдоль забора, гвардеец на углу притоптывал от холода. И все это под ярким зимним солнцем.

Я держал кружку двумя руками и смотрел на всё это.

Кутузову ночью показывали Машу и Витю. Пушкин пропал. Нечто ходит в теле Буслаева и восстанавливается.

А тут, кофе с корицей. Снежок. Притоптывающий гвардеец.

— О чём думаешь? — спросил Дима, прищурившись.

— Ни о чём, — сказал я.

— Лжешь, — констатировал он без интонации. — У тебя вот это выражение лица.

— Какое?

— Ну знаешь. Как будто ты думаешь о том, как тяжело управлять страной.

Антон, не глядя, передвинул свою кружку подальше. Виолетта сделала то же самое. Я посмотрел на них.

— Так оно и есть!

— Ну началось… — сказал Антон.

Я хотел обидеться, но передумал. Они были правы, и мы сейчас просто гуляем, а не разрабатываем планы мирового уровня.

— Всё нормально, — сказал я. — Просто думаю, что давно так не сидел.

Это была правда. Последний раз, когда я сидел в кафе без конкретной цели и без того, чтобы кто-то за мной следил или кто-то от меня чего-то хотел, было… Я попытался вспомнить и не смог.

— Ценное наблюдение, — сказал Антон.

— Очень, — согласился Дима.

Виолетта молча подлила мне кофе из своей кружки.

Мы помолчали. Нам не нужно было постоянно говорить, чтобы было всем комфортно.

Потом Дима поставил кружку на стол и посмотрел на неё с таким видом, будто принял какое-то решение.

— Слушайте, — сказал он.

— Уже слушаем, — сказал Антон.

— Мэйдзи дал добро.

Тишина.

— На что? — спросил я, хотя уже понял.

— На свадьбу, мне и Мике. Официальное согласие. Письмо пришло три дня назад.

— Три дня назад? — переспросила Виолетта. — И ты молчал три дня?

— Я… обдумывал.

Кафе «Корица».

г. Широково.

— Обдумывал⁈ Что там обдумывать? — Антон повернулся к Диме всем корпусом. — Тебе Император Японии дал добро жениться на его дочери, а ты сидишь и обдумываешь?

— Ну… — Дима почесал затылок. — Это же ответственность. Международный союз. Дипломатия. Протоколы…

— Дима, — я посмотрел на него. — Ты что, испугался?

— Я? Испугался? — он выпрямился. — Дмитрий Бердышев ничего не боится!

— Кроме тестя, — добавила Виолетта.

— Я не про это, — и махнув рукой, Дима продолжил: — Дело в соблюдении регламента.

Антон фыркнул. Я рассмеялся. Дима покраснел, но тоже не сдержал улыбки.

— Ладно, может, я и немного струхнул… — признался он. — Вы бы видели, как Мэйдзи на меня смотрит, когда я ошибаюсь на тренировках. Там даже Валера бы занервничал.

— Валера нервничает только тогда, когда заканчиваются достойные противники, — заметила Лора, сидевшая на подоконнике и болтавшая ногами. — Но за Диму я рада. Одной свадьбой меньше, одним союзником больше. Неплохой обмен.

Я мысленно усмехнулся.

— Ну, поздравляю! — я поднял кружку. — За будущего мужа принцессы Японии!

— За Диму! — подхватила Виолетта.

— Ты хоть представляешь, какая у тебя свадьба будет? — Антон покачал головой. — Там одних только императорских церемоний на три дня. Помнишь свадьбу Харакири в Токио? Вот это помноженное на десять.

— На двадцать, — поправил Дима. — Мика прислала предварительный список. Там двести сорок восемь пунктов. Двести сорок восемь! И это только первый день.

— Двести сорок восемь? — Виолетта округлила глаза. — Что там вообще может быть?

— Ну, например, пункт сто шестнадцатый: «Жених кланяется священному лису дворца». Пункт сто семнадцатый: «Священный лис кланяется жениху». Пункт сто восемнадцатый: «Если лис не поклонился, повторить пункт сто шестнадцатый».

Мы уставились на него.

— Ты это серьезно?

Хотя, мне кажется, что как раз с лисами проблем не будет. Есть у меня один гражданин, который может договориться.

— Абсолютно. — Дима сделал глоток кофе. — А пункт двести тринадцатый гласит, что невеста должна пройти по мосту через пруд с карпами, и если хоть один карп выпрыгнет, это считается благословением. Если не выпрыгнет, надо кормить карпов и ждать.

— А если карпы вообще не голодные? — спросил Антон.

— Тогда свадьба откладывается.

— Из-за рыбы⁈

— Из-за традиции, Антон. Традиции! — Он сложил пальцы, как гурман и помахал ими.

— Мне кажется, Мэйдзи специально добавил пункт с лисами, только чтобы его помучить, — хмыкнула Лора. — Я бы точно так сделала.

Я чуть не подавился кофе от этой мысли. Скорее всего, она была права. Может, позвонить своему сэнсею, уточнить?

— Кстати, — Дима посерьезнел. — Через несколько дней прилетает их охрана. Мэйдзи выделил мне личных телохранителей. Знаешь, из тех парней, которые ходят в черном и никогда не улыбаются.

— О, у тебя будут свои самураи? — я поднял бровь.

— Типа того. Они будут со мной до свадьбы. Целый месяц.

— Месяц? — переспросил Антон. — Свадьба через месяц⁈

— Ну да, — Дима развел руками. — Мэйдзи сказал, что затягивать не стоит, учитывая… — он понизил голос: — Общую обстановку в мире.

Тут он был прав. После всего, что произошло, никто не знал, что будет завтра. И Мэйдзи, при всей его любви к церемониям, был прежде всего стратегом. Этот союз укреплял и Японию, и Сахалин, и Российскую Империю.

— Что ж, — я хлопнул Диму по плечу, — значит, у нас месяц, чтобы научить тебя кланяться.

— И кормить карпов, — добавил Антон.

— И не потерять кольцо, — вставила Виолетта.

— И не обидеть тестя, — закончил я.

Дима обвел нас взглядом и тяжело вздохнул.

— Вы худшие друзья на свете.

— Зато самые честные, — улыбнулся Антон и поднял кружку. — За Диму и Мику!

— За Диму и Мику! — повторили мы хором.

Кружки стукнулись. Кофе выплеснулся на стол. Хозяйка за стойкой посмотрела на нас с укоризной, но промолчала. Видимо, привыкла, что в ее заведении то и дело происходит что-нибудь эдакое.

— Кстати, — Дима наклонился ко мне. — Ты будешь шафером?

— А у японцев есть шаферы?

— Понятия не имею. Но мне плевать. Если нет, то я тоже могу ввести несколько пунктов. Пункт двести сорок девятый: «Шафер царь Сахалина».

— Звучит помпезно, — заметил я.

— Ну ты и есть помпезный, — хмыкнул Антон.

— Это не помпезность, это статус, — вмешалась Лора, скрестив руки на груди. — Между прочим, на прошлой свадьбе Миша был женихом. На следующей уже шафер. Деградация налицо.

Я прикусил губу, чтобы не рассмеяться вслух. Друзья бы не поняли, над чем я смеюсь.

Мы просидели еще минут десять, обсуждая детали. Дима рассказывал про то, как его отец, узнав новость, первым делом достал из сейфа фамильный меч и начал его полировать. Мол, на свадьбу сына Ростислав Тихомирович пойдет при полном параде, даже если придется лететь на другой край света.

Телефон зазвонил, когда я допивал третью кружку.

На экране высветилось: «Надя».

— Извините, — я поднялся из-за стола. — Работа.

— Ты же вроде учишься? — поддел Антон.

— Мультизадачность — мое второе имя, — ответил я и отошел к окну. — Надя, слушаю.

— Пришел ответ из Монголии, — ее голос был деловым. Как всегда, когда дело касалось официальной переписки. — По тому инциденту с Дункан и Финианом.

Я напрягся. Неделю назад мы отправили официальный запрос монгольскому правительству. Метеоритный удар в степи, координаты совпадали с местом нахождения наших людей. А через несколько минут после удара на Дункан и Финиана напал военный отряд.

— И что пишут?

— Цитирую: «Правительство Монголии официально уведомляет, что в указанном районе в указанное время не находилось ни одного подразделения вооруженных сил Монголии. Инцидент произошел на территории Дикой Зоны, за пределами нашей юрисдикции. Мы выражаем сочувствие пострадавшим и готовы оказать гуманитарную помощь».

Я молчал секунд пять, переваривая услышанное.

— Интересно, а эта гуманитарная помощь будет в виде коней? — хихикнула Лора.

— Там не было монгольского отряда, — повторил я вслух.

— Именно, — сказала Надя. — Формально, по их версии, никакого нападения не было. Дикая Зона, монстры, метеорит, ну знаешь… случайное совпадение. Все, точка, до свидания.

— Ага, — хмыкнул я. — Случайное совпадение. Монстры в военной форме с монгольскими нашивками. Просто случайность.

— Я так и подумала. Что будем делать?

— Классика жанра, — вмешалась Лора, появившись рядом и заглядывая мне через плечо. — «Это не наши солдаты, они сами туда пришли, а форму купили на распродаже». Где-то я это уже слышала…

Я потер переносицу. Ситуация была препоганая. Если Монголия официально отрицает присутствие своих войск, значит, либо это была частная инициатива кого-то из ханских сыновей, а их, если я не ошибаюсь, было тринадцать, и каждый мнил себя будущим завоевателем, либо Великий Хан отдал приказ, но не собирался за него отвечать.

— Пока ничего, — ответил я Наде. — Сохрани ответ. Подшей к делу. И передай Федору, когда с ним свяжемся.

— Думаешь, он еще не знает?

— Думаю, он знает больше нас. Но ему будет не лишним получить официальное подтверждение того, что Айседору пытались убить, а виноватых нет.

— Ироничная ситуация.

— Ирония уже начинает быть фамильной чертой, — вздохнул я. — Спасибо, Надя. Как там дела в администрации?

— Стабильно. Если не считать того, что Донцов третий день пытается согласовать бюджет на ремонт дорог, а Эль выделил деньги на строительство памятника самому себе.

— Что⁈

— Шучу. Но он действительно выделил деньги на памятник. Только не себе, а Посейдону. Говорит, что «водная инфраструктура заслуживает уважения». Думаю, он просто хочет досадить Валере.

— Пусть строят, — махнул я рукой. — Посейдон заслужил.

— Передам Донцову. Конец связи.

Я убрал телефон и вернулся к столу. Друзья смотрели на меня с любопытством.

— Что-то серьезное? — спросил Дима.

— Монголия утверждает, что не нападала на моих людей.

— Классика, — фыркнул Антон. — Как с тем китайским полковником, который «просто проходил мимо» с батальоном.

— Примерно.

Мы допили кофе, расплатились и вышли на улицу. Зимнее солнце слепило глаза, мороз щипал щеки. Обычный день в Широково. Гвардеец на углу притоптывал от холода, двое мальчишек катались на санках.

— Ладно, мне на занятия, — сказал я. — Дима, серьезно, поздравляю. Мика отличная девушка, и ты это заслужил. Поговорю с Любавкой, чтобы сделала тебе костюм.

— Спасибо, Мишань, — он улыбнулся по-дружески без своей обычной бравады. — Это… много значит для меня.

— Только лису не забудь поклониться, — напомнил Антон.

— Да чтоб вас! — Дима рассмеялся и побрел в сторону торгового центра.

Мы с Антоном и Виолеттой пошли к учебному корпусу.

Неделя пролетела как один длинный, утомительный, но странно уютный день.

Понедельник — лекция Ермаковой по практической магии. Она заставила нас отрабатывать базовые щиты до тех пор, пока у половины группы не задымились пальцы. Мой щит, к ее удовольствию, выдержал все пятнадцать тестовых ударов.

— Неплохо для человека с разрушенными каналами, — похвалила она. — А теперь еще раз.

Вторник — тренировка с Реем, а тот не церемонился. Через десять минут спарринга я лежал на мате и разглядывал потолок.

— Кузнецов-кун, — он присел рядом, — ваши рефлексы все еще остры. Но тело не успевает за головой. Нужно больше работать над физикой.

— Асая-сан, прошу прощения, буду стараться усерднее.

— У самурая всегда есть время стать лучше, — он протянул руку. — Еще раз.

— Ты заметил, что он улыбался, когда тебя ронял? — хихикнула Лора. — По-моему, ему нравится.

Среда — теория рун. Вел Фиалков. Он был хорошим преподавателем, но нервным. Каждый раз, когда кто-то из студентов рисовал руну неправильно, он подпрыгивал, словно его током ударило.

Четверг я посвятил Внутреннему Хранилищу. Каналы восстанавливались, но медленно. Лора проводила калибровку, а я лежал на пляже и смотрел на волны, пока Болванчик строил из песка замок.

— Прогресс стабильный, — докладывала Лора, стоя передо мной в очень откровенном раздельном купальнике и с планшетом. — Каналы восстановлены на сорок один процент. При текущей скорости полное восстановление займет еще две-три недели.

— А если ускорить?

— Если ускорить, ты рискуешь взорваться. И не фигурально. — Она опустила планшет и села рядом. — Миша, не торопись. Впервые за долгое время у тебя есть возможность просто учиться. Не спасать мир, не сражаться с богами, не управлять страной, а просто ходить на занятия, пить кофе и жить. Используй это.

Она была права, конечно. Но когда Лора начинала говорить разумные вещи, это обычно означало, что скоро случится какая-нибудь дрянь.

Пятница — день без занятий. Я использовал его, чтобы разобрать накопившуюся переписку, поговорить с Трофимом по текущим делам и уделить время Маше и Свете на Сахалине. Витя пытался залезть мне на руки и что-то деловито мычать. Аня постоянно хохотала, когда мне удавалось хоть немного ее подержать на руках.

— Твой сын пытается отдать мне указания, — сообщила Маша. — Видимо, в папу пошел.

— Или в деда, — заметил я.

— Не дай бог, — вздохнула она.

Поместье Кузнецовых.

Подмосковье.

Суббота.

Утром я приехал в подмосковное поместье, потому что Надя организовала деловую встречу, которую нельзя было откладывать. Первым, кого я увидел во дворе, была Настя, которая тащила огромный поднос с пирожками.

— Маруся уехала, — сообщила она, заметив мой взгляд. — Со Звездочетом на неделю. Так что пока я буду за всем следить. Если есть какие-то пожелания по меню на обед и ужин, говорите.

— Надеюсь, она хорошо отдохнет, — улыбнулся я.

Настя подошла ко мне и прошептала, как будто кто-то нас мог услышать:

— Насколько я слышала, они поехали в Казань, а оттуда на Байкал.

— Ого! Звездочет подготовился!

— Ну наконец-то, — хмыкнула Лора. — Я уже думала, они будут ходить вокруг да около до пенсии. Хотя, технически, они оба уже давно…

— Лора, тсс.

В гостиной меня ждали. За большим столом, сервированным чаем и теми самыми пирожками Насти, сидели трое.

Виктория Кантемирова-Пожарская. Графиня, в безупречном деловом платье, с папкой документов. Она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала «Аристократ месяца». Рядом с ней Алиса, которая, к моему удивлению, тоже выглядела вполне по-деловому: строгая юбка, белая блузка, волосы собраны в хвост. Красная кофта, впрочем, никуда не делась — висела на спинке стула. С того момента, как у нее убрали все дефекты остаточного присутствия Хаоса, она по-прежнему предпочитала закрытые наряды.

Третьей была Роза. Бывший лекарь из двадцати воинов Владимира, бывший враг, нынешняя головная боль. Длинные белые волосы заплетены в косу. Она была статная, спокойная. Пила чай с таким видом, будто находилась у себя дома, а не в поместье человека, которого еще недавно хотела убить.

— Доброе утро, — я сел во главе стола.

— Утро действительно доброе, — улыбнулась Кантемирова-Пожарская. — Я привезла новый контракт с японским агентством. Все готово к подписанию.

Суть была проста: Алиса летела в Японию по модельным делам. Кантемирова курировала контракты с одним из крупнейших агентств Токио по эксклюзивным договорам. Это уже не первая ее поездка в Страну восходящего солнца, но большая часть ее работы заключалась в фотосъемках. На этот раз было что-то другое.

— Срок контракта? — спросил я.

— Три месяца, с возможностью продления, — Кантемирова открыла папку. — Модельные съемки, два показа и рекламная кампания. Условия отличные. Алиса будет жить в апартаментах агентства в Синдзюку.

— Синдзюку — хороший район, — заметила Лора, — но многолюдный.

Я покосился на Алису. Та сидела спокойно, листая контракт. За последние месяцы она изменилась до неузнаваемости. Стала более женственной и уверенной в себе девушкой. В ней еще остались некоторые повадки той сумасшедшей бабы с косой, но они проявлялись уже не так сильно. Да и Емеля, чего уж скрывать, тоже оказывал на нее благоприятное влияние.

— Одна ты не полетишь, — сказал я.

— Я и не собиралась, — Алиса подняла глаза. — Мама едет со мной.

Я посмотрел на Розу. Та невозмутимо отпила чай.

— О как! — удивилась Лора. — Уже мамой зовет.

— Логично, — кивнул я. — В Японии у нас хорошие связи. Мэйдзи поможет, если что. Но лишняя пара глаз не помешает. Тем более таких… опытных.

— Я буду вести себя примерно, — сказала Роза, и в ее голосе мелькнула усмешка. — Никаких похищений, заговоров и жертвоприношений. Обещаю.

— Эх, как жаль, а так хотелось! — иронично заметил я.

— Ну, хотя бы по средам, — добавила Алиса.

— По средам можно, — согласилась Роза.

Не знаю, шутили они или нет. С этой семейкой никогда не угадаешь. Но Роза, при всей своей безумной репутации, была одним из сильнейших магов-лекарей, которых я знал. А для матери не было лучшей мотивации, чем защита дочери.

— Есть еще одно, — вмешался тонкий, но неожиданно твердый голос.

Из кухни вышла маленькая проворная старушка в платке, с серьезным лицом и кружкой ромашкового чая в руках. Как Арина Родионовна тут оказалось, осталось загадкой.

— Я тоже лечу, — заявила она, усевшись за стол так, будто это было решено еще до начала разговора.

— Арина Родионовна, — осторожно начал я, — Япония — это далеко…

— Миша, — она посмотрела на меня тем самым взглядом, от которого даже Эль иногда тушевался. — Мой Сашенька пропал. Есенин его ищет. Романов ищет. Ты ищешь. И никто не может найти. А у меня сердце не на месте.

Она замолчала, сжав кружку обеими руками. Морщинистые пальцы побелели.

— Мне нужно чем-то занять руки, — продолжила она тише. — Иначе я с ума сойду от беспокойства. А в Японии я хотя бы пригожусь. Мы с Императрицей Сёкен старые подруги. Травяные настои, чай, забота — это то, что я умею. И потом… — она посмотрела на Алису. — Девочке нужна нормальная бабушка. Эта, — кивок в сторону Розы, — не считается.

— Эй! — возмутилась Роза.

— Ну а что? Тебе триста лет, а ты до сих пор путаешь пестик и тычинку.

— Это было один раз!

— Сашу мы найдем, — я посмотрел на Арину Родионовну. — Обещаю. Есенин прочесывает всю европейскую часть. Мы подключили все ресурсы. Но пока… да, если хотите лететь — летите. Я буду спокойнее, зная, что с Алисой кто-то из наших.

Старушка кивнула. Ее лицо немного расслабилось.

— Спасибо, внучек. — Она повернулась к Розе и Алисе. — Ну что, девоньки, собираем чемоданы?

— Только один, — быстро сказала Алиса. — Мама, я видела, как ты собираешь вещи. Нет. Один чемодан. Один.

— Ну, два, — Роза подняла бровь.

— Один!

— И сумку?

Я оставил их торговаться и вышел на крыльцо. Мороз обжег лицо, но после душной гостиной это было даже приятно.

— Лора?

— Да?

— Как думаешь, где Пушкин?

Она помолчала. Это было не в ее стиле, обычно она отвечала мгновенно.

— Я не знаю, — наконец сказала она. — Но если бы он погиб, мы бы почувствовали. Он был слишком мощным магом, чтобы умереть незаметно.

— Тогда где он?

— Вот это правильный вопрос, — она появилась рядом, прислонившись к перилам. Голубые волосы волнами спадали на плечи, в нитях мерцал холодный зимний свет. — И пока у нас нет ответа, давай хотя бы поговорим с тем, у кого он может быть.

Я достал телефон и набрал Петра Романова.

Он ответил после второго гудка. Голос был усталым, но собранным.

— Михаил, рад слышать.

— Петр Петрович, как вы?

— Стою на ногах, — короткий смешок. — Уже неплохо, учитывая обстоятельства. А ты?

— Учусь, как нормальный человек, — я тоже ухмыльнулся.

— Звучит подозрительно. Обычно после этих слов ты звонишь с какой-нибудь проблемой.

Он меня уже слишком хорошо знал.

— Пушкин, — сказал я. — Мы до сих пор не можем его найти. Есенин прочесывает Европу. Он как сквозь землю провалился.

Петр помолчал. Я слышал, как он ходил по комнате. Шаги были медленными и тяжелыми.

— Я тоже его ищу, — ответил он наконец. — С того момента, как отца не стало, я восстановил Первый тайный отдел. Они сейчас работают в полную силу. Но Пушкин… — он вздохнул. — Мой отец использовал его как медийное лицо и одновременно держал на коротком поводке. Когда поводок исчез… Александр Сергеевич мог пойти куда угодно.

— Вы же знаете, что он хотел убить вашего отца, — напомнил я.

— Знаю. Но отец мертв. И этот мотив умер вместе с ним. Вопрос: что теперь движет Пушкиным?

— Месть? Разочарование? — предположил я. — Он хотел сделать это сам, а вместо этого…

— Вместо этого мой отец умер по собственному плану, — закончил Петр, и в его голосе мелькнула горечь. — Даже в смерти он все контролировал.

Мы оба замолчали. Тема Петра Первого до сих пор была болезненной для всех.

— Есть еще кое-что, — продолжил Романов. — Список.

— Какой список?

— Тот, что отец оставил в конверте. Помимо инструкций, там был список. Имена людей, которые работали на него в Канцелярии, в армии, в ОМЗ… везде. Предатели, двойные агенты, информаторы. Он вел учет каждого.

— Педантичный был человек, — заметила Лора.

— Да, помню. Но разве вы не всех уже пересажали? — спросил я. — Вы же мне отправляли документы.

— И среди них есть такие, которых нельзя просто арестовать. Потому что за каждым стоит сеть. Арестуешь одного — появится другой. Срубишь голову — вырастут две. Мы прошли этот путь с Богатыревым, с Карениной, с Гоголем. Толку? Система осталась.

Я почувствовал, к чему он ведет.

— И что вы предлагаете?

Петр снова помолчал. Когда заговорил, его голос стал жестче.

— Иногда… — он подбирал слова. — Иногда стоит действовать так, как действовал мой отец. Он многое делал неправильно. Но одно он делал безупречно: он умел показывать силу так, что никто не смел усомниться. Когда Петр Первый входил в зал, люди понимали, что ты либо с ним, либо тебя нет. Третьего варианта не существовало.

— Вы хотите собрать их всех, — догадался я.

— Уже собираю. Завтра утром я созываю всех, кто остался из списка отца, в Кремль. На экстренное совещание. Формально — реорганизация государственных структур. На деле…

— На деле вы хотите…

— Именно. Кажется, они забыли, что я тоже могу быть очень страшным. И пусть каждый решит для себя: на чьей он стороне.

— Приходите добровольно, иначе придут за вами, — проговорила Лора. — Классическая риторика всех диктаторов. Но надо отдать должное, это работает.

— Петр Петрович, не сомневаюсь, что вы все сделаете верно! Как и всегда.

Царь выдохнул. Кажется, расслабился.

— Спасибо. И… если найдешь Пушкина, дай знать. Он мне нужен. Живым и в здравом уме.

— Живым — могу обещать. В здравом уме, это уже к Чехову, — усмехнулся я.

— Тоже верно, — впервые за разговор Петр искренне рассмеялся. — Удачи в учебе, Михаил. И будь осторожен. Нечто все еще где-то бродит. А теперь он в теле человека, который знает все твои секреты.

Буслаев. Я поморщился. Да, этот факт не давал мне спать уже не первую ночь.

— Знаю, — сказал я. — Справимся. Как всегда.

— Как всегда, — повторил он и повесил трубку.

Я убрал телефон и некоторое время стоял на крыльце, глядя, как зимнее солнце скользит по крышам казарм и конюшен.

— Ты думаешь о Буслаеве? — спросила Лора.

— Думаю о том, что он решил получить от Нечто божественные силы, — ответил я. — И о том, как же он ошибается.

— Ну, технически, Нечто может дать ему силы, — заметила Лора. — Просто забудет упомянуть, что вместе с силами заберет тело, разум и все остальное. Классический мелкий шрифт в контракте с дьяволом.

— Именно.

— Хочешь пирожок? — она кивнула в сторону двери. — Настя вроде неплохо справляется.

— Хочу.

Мы вернулись в дом.

Подмосковье.

Поместье князя Карамурзина.

Тот же вечер.

Поместье князя Дмитрия Романовича Карамурзина занимало территорию, сопоставимую с небольшим военным городком. Три гектара ухоженной земли за четырехметровым каменным забором, утыканным артефактами обнаружения. Двадцать четыре камеры наблюдения. Шестнадцать бойцов охраны по периметру, еще восемь внутри дома. Две смены, три маршрута обхода, два боевых мага на крыше в режиме дежурного наблюдения.

Впечатляющая система безопасности. Для обычного человека — непреодолимая.

Федор Дункан не был обычным человеком. Хотя, справедливости ради, и человеком в привычном смысле он был с натяжкой.

Он лежал в канаве за восточной стеной уже сорок минут. Не двигался, не дышал громче, чем позволяла необходимость. Только наблюдал, считал и запоминал.

Шестнадцать охранников. Смена каждые четыре часа. Слабое звено — юго-восточный угол, где два маршрута обхода пересекались, создавая окно в девяносто секунд, когда участок стены оставался без визуального контроля.

Девяносто секунд. Для обычного человека — ничто. Для Федора — вечность.

Он дождался нужного момента. Часовой свернул за угол. Второй еще не появился. Федор перемахнул через стену одним бесшумным движением.

Приземлился в снег.

Замер. Прислушался. Ничего.

Ни одна камера не повернулась. Ни один датчик не сработал.

— Артефакты, — усмехнулся он про себя. — Ловят магию.

Его преимуществом было то, что в нем, как и в его дочке, полностью отсутствовала магия. А значит, и артефакты его не видели. Для него он был не более, чем птица, или белка.

Он двинулся вдоль стены, держась в тени. Снег под его ногами не скрипел. Бесконечные сражения научили ступать так, что даже собаки не слышали. Собак, к слову, не было. Экономия или глупость? Впрочем, Федор не жаловался. Потому что собаки, как раз, его бы и учуяли.

Первый охранник попался ему у хозяйственной пристройки. Крепкий парень, меч на поясе, теплый плащ. Стоял и дышал в ладони, согревая пальцы.

Федор подошел сзади. Положил руку ему на плечо.

Парень дернулся, но пальцы Федора уже сомкнулись на определенной точке шеи. Две секунды и охранник обмяк. Федор аккуратно прислонил его к стене, поправил плащ, чтобы выглядело, будто тот уснул.

— Спи, малыш, — прошептал он. — Утром скажешь начальству, что замерз. Бывает.

Второй охранник шел навстречу. Фонарь в одной руке, рация в другой.

— Степан? Ты тут? — позвал он. — Степан, не дури, я знаю, что ты куришь за сараем…

Он увидел Федора за секунду до того, как потерял сознание. Успел только открыть рот. Не успел крикнуть.

Федор уложил его рядом с первым. Два приятеля, уснувших на посту. Романтика.

Дальше было интереснее. Главный вход охраняли четверо. Черная дверь, кованые ручки, магическая печать. Федор даже не стал к ней подходить.

Вместо этого он обогнул здание и нашел приоткрытое окно на втором этаже.

В помещении горел тусклый свет, пахло сигарным дымом.

Федор подтянулся на карнизе и заглянул внутрь. Пустой кабинет. Письменный стол, шкафы с книгами, портрет самого Карамурзина на стене — самодовольный мужчина в парадном мундире, а перед ним стоит не менее самодовольный сын, Баскаков.

— Ну здравствуй, красавчик, — Федор ухмыльнулся, глядя на портрет. Шрамы на его щеках и губах разошлись, превратив лицо в маску, от которой у нормального человека кровь застыла бы в жилах. — Давно хотел познакомиться.

Он бесшумно скользнул в окно и огляделся.

На столе лежали документы. Письма с монгольскими печатями. Карты с отмеченными маршрутами — Федор узнал район, где на Асю напали. Красным кружком была обведена точка удара метеорита.

— Ну надо же, — он взял одно из писем и поднес к свету. — «Объекты ликвидировать. Следов не оставлять. В случае провала, связь с Великим Ханом не подтверждать». — Федор аккуратно сложил письмо и убрал за пазуху. — Какая трогательная переписка. Прямо эпистолярный роман.

Он услышал тяжелые шаги в коридоре. И глухой бас, привыкший отдавать приказы.

— … и передай Бонанджару, что следующая партия пойдет через южный маршрут. Северный засвечен после того случая с этим проклятым метеоритом…

Дверь открылась.

Князь Карамурзин вошел в свой кабинет. Грузный мужчина в домашнем халате, с сигарой в одной руке и бокалом коньяка в другой. За ним шел секретарь с блокнотом.

Карамурзин сделал три шага к столу, прежде чем заметил, что в его кресле кто-то сидит.

Федор развалился в кресле, закинув ноги на стол. В руке он вертел один из ножей для вскрытия писем, найденный тут же, на столе.

— Добрый вечер, — сказал Федор, и его разрезанный рот растянулся в улыбке, от которой секретарь побледнел. — Присаживайтесь, князь. У нас с вами назрел важный разговор.

Бокал с коньяком выскользнул из руки Карамурзина и разбился об пол. Сигара замерла на полпути ко рту.

— Кто… — начал он.

— Федор Дункан, — он встал во весь рост. Под потолком кабинета его фигура казалась еще выше, еще страшнее. Шрамы на лице играли в свете лампы, создавая эффект постоянно меняющейся маски. — Может, слышали? Один из воинов Кузнецова… Того, старого! Не нового! — тут же замахал он руками. — Который провел в Китайской тюрьме и вышел невредимым?

Секретарь попятился к двери.

— Стоять, — тихо сказал Федор, не повернув головы. — Если выйдешь, умрешь. Если останешься, то может и пощажу. Зависит от настроения. А настроение у меня сегодня… — он задумался, — переменчивое.

Секретарь замер.

Карамурзин, надо отдать ему должное, пришел в себя быстро. Он сделал шаг назад и потянулся к артефакту на запястье.

— Не советую, — Федор качнул ножом. — Я, конечно, не маг. Но этот замечательный ножик долетит до твоего жирного горла быстрее, чем артефакт активируется. Проверим?

Карамурзин опустил руку.

— Чего ты хочешь? — процедил он.

— Для начала, сесть, — Федор указал на стул. — А потом ты мне расскажешь, почему отправил монгольский отряд убивать мою дочь.

— Я не знаю, о чем ты…

— Князь, — Федор наклонился к нему очень близко. Так близко, что Карамурзин мог видеть каждый рубец, каждый стежок давно зажившей раны, превратившей его рот в вечную ухмылку. — Мне больше трехсот лет. Я пережил войны, чуму и три брака… Ладно, один брак. Я не умею колдовать, но я умею делать так, чтобы люди говорили правду. И поверь, мои методы значительно менее приятны, чем магия менталистов. У тех хотя бы наркоз.

Тишина.

Где-то в доме заиграли настенные часы. Полночь.

— Сколько у тебя охраны? — поинтересовался Федор, присаживаясь на край стола. — Шестнадцать? Двадцать четыре с учетом магов на крыше? Я видел, впечатляет. Правда, двоих на восточной стороне я уже уложил. Так что теперь двадцать два. Но это мелочи.

Карамурзин побагровел.

— Ты не выйдешь отсюда живым.

— Князь, — Федор рассмеялся. Тихий, скрипучий смех, от которого, казалось, температура в комнате упала на пару градусов. — Я сюда зашел мимо вашей охраны, ваших артефактов и ваших камер. И никто — ни-кто — даже не чихнул. Как думаешь, у меня возникнут проблемы с выходом?

Он поднял письмо с монгольской печатью.

— А вот это я заберу с собой. На память. Люблю коллекционировать разные безделушки. Знаешь, как марки. Только полезнее. — Он спрятал письмо и снова посмотрел на князя. — Ну что, поговорим?

Карамурзин молчал. Его лицо стало серым. Сигара догорала, роняя пепел на дорогой ковер.

— Понимаешь, князь, — Федор заговорил мягче, почти ласково, что было еще страшнее, — у меня нет магии. Нет армии. Нет титула. У меня есть только два кинжала, и бесконечная злость на тех, кто посмел тронуть мою Асю. — Он помолчал. — Ты же не хочешь узнать, на что способен разъяренный отец без моральных ограничений?

Секретарь за спиной князя тихо осел на пол.

Ну вот, сознание потерял. Или притворился. С перепуга и не такое бывает.

— Итак, — Федор снова сел в кресло. — Начнем сначала. Кто дал приказ?

И князь Карамурзин, не хотел просто так сдавать всех своих подельников. Но и придумать ничего не мог.

Но как это и бывает. Иногда вмешивается случайность. Через несколько минут с улицы раздались звуки подъезжающих машин.

От автора: Дорогие друзья! Мы постепенно приближаемся к разгадыванию загадок! Да, мы с вами столько времени вместе! И я это очень сильно ценю! Мы с вами уже столько прошли! Столько пережили! Ну это же прямо вообще! Спасибо вам, что продолжайте читать.

И да, мы потихоньку, маленькими шажками идем к финалу! Да-да, я это уже говорил много книг назад, но с моей точки зрения, история прям несется! УХ!

П. С. Прошу прощения за кучу ошибок. Я вижу все сообщения, которые вы мне пишите. И прошу прощения, если не всем отвечаю (Видели бы вы сколько у меня непрочитаных сообщений)

Погнали дальше! https://author.today/work/566005

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.