Эмили

В моей новой работе на мафию Мортлейка есть две хорошие стороны. Во-первых, платят так, что я наконец смогла съехать из маминого дома. Наконец-то.

Щурюсь на блокнот, с которого переношу записи в таблицу. Кажется, тут восьмерка. Хотя может быть и шестерка, выведенная куриной лапой. Ставлю шестерку и мысленно говорю «пожалуйста» автору блокнота «Рико» — почерк ужасный, а торгует он чем-то неопределенным, но точно незаконным. Потому что если глава братвы Мортлейк — Марков Луначарский — решит, что получил меньше положенного, последствия, подозреваю, будут смертельными.

С самим большим боссом я не встречалась, но на прошлой неделе он застрелил кого-то прямо в приемной средь бела дня. Он не задает вопросов. Он вообще ничего не говорит, судя по всему.

— «Мне не следовало идти в горный лес», — шепчет мне в ухо аудиокнига. — «Но я должна достать усилитель силы для Атдара.»

Цокаю языком сама себе. Ничем хорошим это не кончится.

Это и есть второй плюс моей работы. Часок каждое утро я прихожу пораньше и могу слушать свою свежую фанатскую одержимость — фэнтези-роман с любовной линией.

Как только подтягивается остальной персонал — все, праздник кончился. Особенно мой непосредственный начальник, Денис Петров. Мужчина средних лет с русским акцентом, пузом и практически без шеи, у которого пунктик — орать, что я опять не разобрала залежи блокнотов от так называемых «агентов» Мортлейка и не оцифровала их.

Его дневная норма рассчитана будто на то, что у меня четыре руки, два мочевых пузыря и питаюсь я одним воздухом.

«— О, я не заметила, что ты здесь, Атдар! «— продолжает аудиокнига.

«— А кто бы тебя защитил, если не я? — невинно улыбается он. — В лесу полно чудищ.»

Как только явится Денис, наушники придется прятать, и останется только тишина, изредка прерываемая его сопением и… другими звуками.

Вчера он навис надо мной и своим рукавом задел мою грудь, показывая, как мне «надо работать быстрее», — мерзость. Но мне эта работа ну очень нужна. Говорят, делай то, что любишь, и тебе не придется работать ни дня. Но вакансий «слушать аудиокниги про фэнтези-любовь, есть шоколад и потягивать чай» я не нашла, так что приходится реально работать. Тем более что я должна была съехать и жить сама, а не под гипохондричным маминым крылом.

Я думала, что библиотекарь — это значит читать много книг, а раз у меня диплом, работу я точно найду. Смешно. Хочется закрыть лицо ладонью. Так я и оказалась, видимо, в «архивировании». Включая вещи, которые почти наверняка незаконны.

«Он прижимает меня к дереву, желтые глаза опасно вспыхивают. Я ахаю и тянусь к его плащу, приоткрывая рот и задирая подбородок.»

Ого. Эти двое сейчас поцелуются.

Замираю на полуслове, уставившись на строки, но ничего не видя. По сюжету это ожидаемо, но нравится ли мне — не уверена.

«Он берет меня за подбородок, его губы накрывают мои — влажные, податливые.»

Это… горячо? Наверное.

Атдар хорош для Солен. Он фей, и они оба ненавидят Роважа. Почему же я не болею за них сильнее?

Он слишком уж милый, и я этому не доверяю.

«Его худощавое тело упирается мне в бедро, я стону.

— Ты такая хорошенькая, моя маленькая человечка, — ворчит он, и диктор звучит, как домашний кот.»

Я ерзаю.

«Мой язык касается его.»

Книга в целом мне очень нравится, но это местечко немного неловко и стыдно. Я снова сосредотачиваюсь на работе, но что-то мелькает в краю зрения.

«Его поцелуй сладок, как мед, легок, как воздух. Я отвечаю, и ноги у меня подкашиваются, так что он успевает подхватить», — шепчет диктор.

Я поднимаю глаза и у меня леденеет лицо, а все кровь падает в живот и каменеет там.

На меня смотрит мужчина.

И не какой-нибудь.

Высокий, темноволосый, красивый. В темно-сером костюме. С татуировками на руках и изгибающимися по шее в цельный узор из косточек, линий и пятен, похожих на лужицы воды. Или крови.

Это мой босс. Настоящий босс Мортлейка, не менеджер.

Пахан братвы. Русский. Смертельно опасный. Молчаливый.

Я судорожно пытаюсь вынуть наушники, но, когда они выскакивают и падают на пол, аудиокнига звучит еще громче.

«Ты такая мокрая внизу — мурлычет Атдар.»

И я в одну секунду понимаю, что случилось, и меня тошнит от ужаса. Беспроводные наушники отсоединились, а книга продолжила играть через динамики телефона.

— Боже, простите, — лепечу я.

Неудивительно, что я все время подкручивала громкость. Я слушала не через наушники, а сквозь них.

Бросаюсь к телефону, но пальцы соскальзывают, он крутится по столешнице и падает на пол.

Я тянусь к нему, а кресло на колесиках резко откатывается назад. Подбородком я бьюсь о край стола и валюсь на плитку.

«О, Атдар!» — вырывается у меня страстным шепотом.

Плечо глухо ударяется о пол, но боль тонет в мороке позора. Эта аудиокнига меня прикончит, если меня раньше не прикончит мой босс.

Главарь неторопливо идет ко мне.

«Он входит в меня до упора, двигается, как жеребец, и я бессильна сопротивляться — он хрипит и целует меня мокро и неумело,» — звучит из динамика.

Мне НУЖНО заткнуть эту книгу, иначе я умру.

Слезы унижения жгут глаза. Если это последнее, что я увижу — Марков Луначарски, самый мрачный и красивый мужчина во всем Лондоне, если не в мире, нависающий надо мной, — то уж точно не под аккомпанемент дурной постельной сцены.

«Шум нашей страсти разносится по горам; наконец Атдар морщит лицо, делает еще один глубокий толчок, кричит и кончает.»

Почему именно горячий кусок?! И еще такой паршивый!

Пока я дергала наушники, мои кудри, державшиеся в шатком равновесии, распушились и закрыли мне лицо. Повезло: щеки у меня пылают так, что я удивляюсь — как волосы не тлеют.

Переворачиваюсь на живот и тянусь к телефону. Почти достаю — ладонь хлопает по экрану.

«И это все, на что ты способна? — тянет чей-то голос у меня за спиной.»

Пробую еще раз — получается скользнуть по кнопке паузы.

И вот, сладкая, милостивая тишина опускается, и я бессильно выдыхаю.

Так, худшее позади.

Я жива. Я остановила самый позорный момент в своей жизни. Пока что.

И тут блестящий черный носок ботинка резко опускается на другой край моего телефона, в паре миллиметров от моих пальцев, прижимая беднягу к полу.

Ботинок Маркова Луначарски.

От плитки тянет холодом. Внизу полы легко мыть.

Меня трясет, я задираю голову все выше и выше, чтобы посмотреть ему в лицо. Неудобно: он словно под два с половиной метра ростом, а я лежу на полу — так себе использование моего роста в 160 см.

Он — человек, о чьем молчании ходят легенды. Почти не говорит. Мой начальник уверял, что никогда не слышал его голос, а Денис, между прочим, куда важнее меня.

— Пожалуйста, не убивайте меня! Простите! Я не хотела… — Навязывать вам свои сомнительные вкусы. — Беспроводные наушники отсоединились, я не собиралась… — С утра пораньше включать на полную непристойный фэнтези-роман.

Он не отвечает и даже не дает понять, что слышит меня. Небрежно элегантным движением он выскальзывает носком ботинка из-под моих пальцев, подтягивая телефон к себе.

Медленно приседает — с такой выверенной работой бедер, что ясно: часами пашет в спортзале, — поднимает телефон одной рукой и подает мне другую.

У меня перехватывает дыхание; я осторожно вкладываю ладонь в его. Пальцы у него большие, надежные, обнимают мою руку. Сильные. Твердые. Черные татуировки на его коже резко контрастируют с моей бледностью.

Сердце вибрирует так, будто хочет раскачать все мое тело.

Я бы с радостью сказала, что поднимаюсь на ноги легко и плавно и мгновенно беру себя в руки.

Но нет, судьба не настолько добра. В отличие от Маркова, я над бедрами особо не работаю, так что встаю с грацией тюленя на роликовых коньках.

— Спасибо, — сиплю я, когда мне удается более-менее выпрямиться и устоять. Глотаю, хотя во рту пересохло.

Он держит мою руку на долю секунды дольше, чем это строго необходимо, и мое бедное глупое сердце делает гигантский скачок — словно мой внутренний тюлень сбросил ролики, нырнул обратно в воду и уже готов проскочить через обруч в надежде на рыбку.

Или на… что угодно — от Маркова. Стоит ему отнять руку, и я готова выполнять трюки и есть сырую рыбу ради еще одного прикосновения.

У него за поясом на виду пистолет — металл поблескивает, и взгляд сам туда тянется. Заодно мозг отмечает: живот у него, должно быть, очень плоский, талия узкая, а плечи — из-за этого кажутся еще шире.

Вживую он куда горячее, чем на любой фотографии, что я видела, а это о многом говорит. Он буквально излучает жар.

— Простите. — За что я на этот раз извиняюсь? За то, что существую во всей своей «ниже среднего» на фоне этой мужской безупречности? — Я не хотела мешать. Простите. Больше такого не будет.

Он кивает и указывает на мой стул.

— Да, простите. Я уже работаю. Честно, уже, — слова валятся друг на друга.

Он хмурится еще сильнее, пока я хватаю ближайший блокнот.

Тишина звенит, еще острее от внезапного осознания, что, вероятно, мы здесь одни на весь этаж. Я заношусь суетой — мну блокнот, печатаю не то.

И снова не то.

И опять.

Я почти не решаюсь дышать, украдкой глядя на Маркова Луначарски. Он все еще может меня убить. У него пистолет, и он принимает решения о жизни и смерти одним щелчком.

Он разглядывает мой телефон у себя в руке.

В его глазах — такая темная насмешка, когда наши взгляды встречаются. Намеренно касается пальцем экрана, нажимает «play» и кладет телефон на мой стол.

«Я резко оборачиваюсь и вижу Роважа, своего заклятого врага, — он смотрит на меня так, будто я кусок особенно вонючего драконьего дерьма.»

Кожа на щеках натягивается от жара, пока аудиокнига снова идет — он, правда, убавил громкость, и уже не гулко отдается от стен.

«Ты мерзкий извращенец! — взвизгиваю я. — Смотреть было нельзя!»

Губы Маркова чуть дергаются вверх, он слушает.

«— Он даже девушку в постель затащить не может, — презрительно тянет Атдар. — Это, наверное, самое близкое к сексу, что у него вообще было.

— Я никого «в постель не затаскиваю», — равнодушно отвечает Роваж. — Я жду, пока меня умоляют, и тогда позволяю.»

— Это первая книга серии «Игра шипов и драконов», — не выдерживаю я, необходимость объяснять сильнее меня. — Очень популярная. Прямо хит. По ней еще сериал есть.

Он склоняет голову, затем медленно, с подчеркнутой неторопливостью, облокачивается на шкаф.

К счастью, герои перестали заниматься влажным сексом и теперь спорят, где искать усилитель силы.

— Это десятая глава. Хотите знать, что было раньше? — Я вообще не понимаю, зачем это предлагаю, но он коротко кивает, брови по-прежнему низко.

Я ставлю аудиокнигу на паузу.

— Главная героиня — Солен. Она человек, но после несчастного случая у нее появились некоторые способности фейри. Фейри — это… ну, магические, — поясняю я, когда у Маркова собирается складка на лбу. — Ее изгнали из семьи, и она в тренировочном лагере для фейри. Атдар — ее друг.

Марков поднимает одну бровь скептически.

— Ладно, лучший друг, — поправляюсь. Так лучше, чем говорить, что у них был такой кринжовый секс, что я чуть ребро себе не сломала. — А Роваж — ужасный тип. Он один из инструкторов, глянул на нее в первый день, сказал: «Я ее тренировать не буду», — и ушел. Теперь все уверены, что Солен никчемная. Поэтому они с Атдаром и ищут усилители силы. Они вообще-то должны работать только на фей, но Атдар хочет с их помощью подтянуть Солен, — выпаливаю на одном дыхании.

Улыбка на его широких, созданных для поцелуев губах почти неразличима, но одобрительный кивок все равно заставляет мой живот сделать сальто.

Я запускаю аудиокнигу, и спустя пару минут — когда уже перестаю ждать, что Марков сейчас прыгнет на меня и прикончит, — немного расслабляюсь, и мы слушаем в мирном молчании. Марков находит сзади стул и как-то по-волчьи «устраивается» в нем, все длинные линии — распластавшись на крошечной кошачьей лежанке, будто, — занимает весь стул. Я продолжаю оцифровывать блокноты, скрупулезно забивая цифры в таблицу, остро осознавая присутствие босса мафии.

В аудиокниге они в горах, все еще на поисках усилителей.

«Черный дракон взвивается и издает низкое, темное рычание, от которого дрожит земля.»

Буквально. Стол содрогается.

Книга обрывается на полуслове.

О нет. Только не опять.

Как по расписанию, телефон вибрирует. Я и не глядя знаю — это мама. Она звонит каждый день почти в одно и то же время. Считает, что умирает, как минимум три раза в неделю, и умоляет меня вернуться домой — проститься на смертном одре.

Марков смотрит вниз на экран и щурится, читая «Мама» в качестве имени.

— Всего лишь мама, — лепечу я, тянусь за телефоном. — Я перезвоню позже.

Но он отводит его от моей руки и нажимает громкую связь.

Я замираю.

Марков по-прежнему не произносит ни слова. Возвращает телефон на стол и, не оглядываясь, выходит из кабинета.

Я остаюсь хватать воздух, как рыбина, пока мамин голос гремит в пустой комнате:

— Эмили? Мне сегодня так плохо. Я ужасно спала и…

Я хватаю телефон, навострив уши — слышно, как удаляются шаги Маркова. Уверенные, тяжелые, ровные, как удары большого барабана.

— Мам, сочувствую, что тебе нехорошо. У меня буквально пара минут, — говорю я.

— У тебя на меня нет времени, — обижается она (все еще на громкой связи). — Я всего лишь твоя мать. Та, что тебя родила, кормила, попу тебе вытирала. Ты была такая капризная, все время срыгивала.

Я морщусь. Очень надеюсь, что Марков уже далеко и не слышит.

— Я это ценю, правда, — отвечаю. — Но мой начальник скоро придет.

— Это гораздо важнее, — врывается в ухо ее мученический тон — к счастью, уже не на всю комнату. — Чем один из последних шансов поговорить со мной.

— Я перезвоню, — обещаю. — Люблю тебя, пока!

Как по часам, в дверях возникает мой менеджер — мрачнее тучи. От меня ждут, что я прихожу рано и ухожу поздно, хотя Денис ни разу не появлялся в офисе раньше положенных ему десяти секунд до начала рабочего дня. Я уже все сделала, что он мне назначил.

Забавно, насколько он не похож на Маркова. Внешне скажешь — одинаковые: сорокалетние «мафиози». Но если Марков — высокий, темный, опасный и заставляет мурашки бегать по спине, то Денис Петров вызывает у меня одно отвращение.

— Ты закончила задания, что я давал на вчера? — рычит он.

— Да, сэр. — Отодвигаю стопку блокнотов. — Таблица у вас на почте.

Но все равно он подходит сзади и заглядывает через плечо. Я знаю — смотрит он не на работу. Пытается заглянуть мне в вырез.

— Ладно, — бурчит он наконец.

Я тихо выдыхаю с облегчением, когда он отваливает.

И выходит, что на моей работе есть даже три хороших момента. Я независима, по утрам слушаю аудиокниги и у меня есть шанс увидеть самого русского пахана братвы. Маркова Луначарски.

Марков

Когда мне было пять, я узнал про динозавров. Самые захватывающие создания, какие я видел: давние, мертвые, чешуйчатые, крылатые чудовища.

В двенадцать я открыл для себя оружие. Сила. Они говорили за меня то, чего я не мог, и вместе с этим росла моя уверенность. Стоит направить пистолет на человека — и он скажет все, что мне надо услышать.

А с подросткового возраста моей жизнью стал Мортлейк. Задолго до того, как я занял место пахана — главы одной из фракций русской братвы, — Мортлейк был моим наваждением. Я учился ходить по миру — или хотя бы по Лондону.

Динозавры. Оружие. Мортлейк.

А теперь — хрупкая девчонка, совсем не похожая ни на динозавра, ни на пистолет, — и она безоговорочно завладела всем моим вниманием.

Постоянно.

Она могла упасть к моим ногам, но на колени рухнул я. С той секунды, как вчера утром я выглянул в дверной проем и увидел ее, в голове не осталось ничего другого. Я, как обычно, бесцельно бродил по штаб-квартире Мортлейка в неположенный час, когда никого нет, и мое внимание зацепила ее аудиокнига. А потом — она.

Она самая красивая девушка из всех, кого я видел, но особенной ее делает не это.

Я ее вижу. Она не темная коробка, которую надо вскрывать пистолетом, как любого другого человека. Каждая мысль об аудиокниге проходила у нее по лицу — будто она сама книга.

И впервые в жизни я кого-то захотел. Интерес к противоположному полу проходил мимо — до нее.

Вот так живут другие мужчины? Чувствуют? Тоскуют? Горят по женщине?

Круглые сутки?

Утомительно.

И невероятно. Она — лучшее, что со мной случалось.

Раньше я считал жалкими большинство из Лондонского мафиозного синдиката — они тратят время на жен, вместо того чтобы заниматься делом. Теперь мне, честно говоря, удивительно, как много они при этом успевают.

Коротко: я не был так взволнован ничем со времен динозавров. И трахать динозавров я не хотел.

Эмили Смит. Я узнал ее имя — ему к лицу. Красиво своей простотой.

Вчера я купил и прочитал все вышедшие тома «Игры шипов и драконов» — до обрыва на конце третьей, куда добрался под рассвет.

Читая дальше без нее, я чувствовал себя слегка виноватым, словно изменяю Эмили.

Разумеется, это безумие. Она еще не знает, что совместное прослушивание аудиокниг — это то, как мы будем развивать наши отношения и влюбляться друг в друга.

Если это вообще возможно. Я — босс мафии, социально неловкий, склонный к убийствам и разговорчивый как настольная лампа. На светские приличия мне плевать, но она не сломана, как я, и ее это может задеть.

Да, я богат. Держу себя в форме.

Но она еще и моя сотрудница, а я годился бы ей в отцы. Ей не больше двадцати двух, мне сорок один, и на днях я заметил у виска седой волос.

Сегодня утром выдернул все, что нашел.

Двадцать семь штук.

Похоже, придется полюбить боль. Или красить волосы.

На миг я подумываю загуглить, как выглядеть моложе, но одергиваю себя. Дойдет и до хирургии с кремами от морщин, но сначала я попробую заинтересоваться ее увлечениями.

Экран вспыхивает уведомлением, и, нуждаясь в отвлечении, я открываю приложение.

Пятьсот непрочитанных сообщений в чате «Лондонский мафиозный синдикат». Хм. Я думал, он называется «Лондонский математический клуб» — кто-то не хотел признаваться жене, что он мафиози, и соврал, будто это математическое общество. Логично. Если выбирать между ложью и тем, что Эмили сбежит от меня с криком, я бы был Пиноккио каждый день.

Все перечитывать не собираюсь, к счастью, показало последнее.

Мейфэр: Не забудьте о сегодняшнем книжном аукционе.

Эмили

Три месяца спустя

Марков

В самых смелых мечтах о том, как Эмили отреагирует, когда услышит эту сцену, я даже не мог представить, что будет вот так.

Ее взгляд на мне — самое эротичное зрелище в мире. Почти такое же блаженство — это то, как мой член погружается в ее горячее, влажное лоно, пока я ее прижимаю. Я целую ее глубоко, двигаясь медленно, потому что это нечто особенное. Наш первый раз.

Я хочу быть частью ее. Сейчас — быть внутри, да. Но еще больше я жажду, чтобы мое имя было прописано в ее костях, в ее ДНК. Мне нужно связать себя с этой женщиной навсегда. Чтобы она была со мной, чтобы я мог ее защищать, обожать и быть с ней неразделимым, как две реки, сливающиеся в одно озеро.

Тот ранний экземпляр книги, который я купил на благотворительном аукционе несколько месяцев назад, стоил миллиона, который я за него заплатил. Знание того, что в истории будет именно такой момент, держало меня на плаву. Ожидание идеальной возможности выразить Эмили свои чувства удерживало меня от того, чтобы наделать глупостей и напугать ее.

Никогда в жизни я не чувствовал такой правильности происходящего, как сейчас, соединяясь с Эмили.

Она — шелковистая влажная жара, такая скользкая, что каждый мой осторожный толчок, уводящий меня глубже, напрочь отключает мозг. Я никогда не знал ничего, кроме собственной руки на своем члене, и, черт… но это — она.

Это не просто секс. Я дрожу от силы того, что беру то, чего ждал всю свою чертову жизнь. В аудиокниге говорят о предназначенных парах, о любви, о судьбе и именно это происходит с нами.

В аудиокниге Роваж произносит все те слова, которые я сам сказал бы, если бы умел говорить красиво:

«— Моя пара. Моя. Я с первого взгляда понял, что ты — часть моей души.»

Я слежу за выражением ее лица, пока вторгаюсь в нее, и если она замечает, что я перестал синхронизироваться с аудиокнигой, то ничего не говорит. В словах просто нет нужды — есть лишь совершенное понимание того, как идеально сходятся наши тела.

Это блаженство, дрожь в позвоночнике, от которых я слабею.

«— Я хочу наполнить тебя, — рычит Роваж.»

Я полностью согласен со своим вымышленным двойником.

«— Ты моя.

Он двигается во мне с дикой силой, и я раскрываюсь навстречу ему, зажатой между холодным каменным полом пещеры и его горячим, твердым телом.»

Я столько раз думал об этом. Представлял, какая она мягкая, в каких местах поддастся мне. Я дрочил каждый день с тех пор, как мы встретились, — с образом ее милого лица перед глазами. Мечтал прикоснуться к ней, поцеловать ее и просыпался опустошенный, с ноющей болью внутри.

Но миллион маленьких реальных деталей оказались лучше любой фантазии.

Ванильно-клубничный аромат ее кожи знаком мне до боли, но вкус — это нечто совершенно новое. Настоящая Эмили. То, как ее локоны обвивают мои пальцы. То, как ощущаются ее губы.

И, черт возьми, то доверие в ее карих глазах, когда она впускает меня в свое тело… Мягкость ее бархатной плоти заставляет мою кровь кипеть и искриться. Воздух рядом с Эмили горячий, как дурманящий пар.

Я все еще не полностью в ней. Только самый кончик окружен ее тесным — боже, таким тесным — влажным жаром.

Наверное, я должен волноваться, что могу быть для нее слишком большим. Но по тому, как широко раскрыты ее глаза и какие приглушенные, прерывистые звуки она издает, я понимаю — это не боль, а удовольствие. Мы созданы друг для друга. Какая бы ни была разница — я большой, она маленькая, — мысль о том, что мы можем не подойти, просто нелепа.

Она вжимает кончики пальцев в мои плечи, подталкивая меня.

«— Ты так чертовски хорошо обхватываешь меня. Я не дождусь того момента, когда ты кончишь на мой член.»

Я стону, а она резко вздыхает — внутри нее что-то поддается, и вдруг я полностью оказываюсь в ней, погружен до конца. И когда я начинаю двигаться, все выходит совершенно инстинктивно. Без инструкций, без опыта — только животная потребность довести ее до оргазма. И сделать ее своей.

Она выгибается навстречу мне, а я двигаюсь сильнее, не отрывая взгляда от ее глаз.

Эмили

Он тянется к моему телефону, и на секунду я уверена — сейчас он швырнет его в окно.

Он все еще внутри меня.

Момент, когда его палец касается кнопки ответа, тянется мучительно медленно, как кадры железнодорожной катастрофы. Мое сердце и желудок сталкиваются где-то в горле.

Неужели первое слово, которое я услышу от Маркова Луначарского, будет обращено к моей матери… пока он меня трахает? Но вместо этого он лишь чуть приподнимает одну черную бровь и вкладывает телефон мне в руку.

Из динамика раздается невнятное бормотание, и я медленно подношу его к уху.

— Привет, — сиплю я.

— О, слава богу, милая. Я сегодня так плохо себя чувствую…

Я замираю, потому что Марков медленно вытаскивает свой огромный член из меня — и мне приходится сдерживать стон. Между ног у меня пульсирует, и я ощущаю себя наполненной пространством, которое он создал для себя внутри меня. Изменившеся безвозвратно. Навсегда.

И неудивительно — ведь эта штука просто гигантская. Огромная.

По нижней стороне размазано белое, чуть розовое… Кровь. Из горла вырывается непроизвольный звук смущения.

— Ты так не думаешь? — требует мама.

— Да, — выдыхаю я, и этого достаточно, чтобы она снова начала говорить.

Звонок от мамы — это почти всегда то, чем заканчиваются наши с Марковым утра. Она — это как аудиокнига, только в версии блокировщика оргазма.

Она продолжает болтать, пока он убирает этого чудовищного змея обратно в простые черные боксеры. Кажется, он не замечает единственного розового следа на боку своего члена, потому что его выражение остается неизменным.

Я сажусь, натягиваю юбку, щеки горят. К счастью, Марков не обращает внимания на мое смущение, спокойно застегивает ремень и наклоняется, чтобы поднять галстук.

Я не могу слушать. Не могу думать. Мои мозги выжжены жаром того, что он со мной сделал.

Это все было по-настоящему. А сейчас я слушаю свою мать — самую разговорчивую женщину на свете. Марков, между тем, так и не произнес ни слова.

Я украдкой бросаю на него взгляд, и он проводит по моему боку властной рукой, его пальцы сжимаются на моей талии.

— Ты можешь в это поверить? — спрашивает мама.

Пауза явно требует ответа.

— Да, это… — Я не могу произнести слово «плохо».

А вдруг Марков решит, что я говорю о нем?

Его взгляд встречается с моим, и его серые глаза еще более непроницаемы, чем обычно. Они скользят к моим губам, и он проводит большим пальцем по припухшей нижней губе… Затем разворачивается и уходит из офиса, не обернувшись. Как делал каждый день с того момента, как мы познакомились.

И мой желудок падает на пол.

Я смотрю ему вслед, даже когда мой клитор пульсирует, а киска покалывает, не понимая, что волшебный момент закончился. Я все еще ощущаю его внутри себя.

Зажав телефон плечом, я натягиваю трусики. И тут же ощущаю влажную липкость.

О боже. Впитывающаяся в хлопок сперма моего босса. Пока я слушаю свою мать.

Я лихорадочно пытаюсь стереть со стола улики того, что только что занималась на нем чем-то очень нерабочим, и приоткрываю окно, чтобы проветрить комнату — наверняка здесь пахнет сексом.

Есть высокая вероятность, что и я сама пахну потом и возбуждением. Доказательство того, что мы сделали, скользит между ног, напоминая мне об этом. Напоминание не совсем неприятное. Это было реально.

Я понимаю, что телефон нагрелся у моего уха, только когда мама переходит к новой теме. Я отнимаю его и смотрю на экран.

Черт. Без пяти девять. Сейчас появится мой менеджер.

Паника прорывается в кровь.

Я не сделала ни капли работы, которую обычно выполняю по утрам, потому что вместо того, чтобы работать, пока мы слушали аудиокнигу, мой безумно сексуальный, молчаливый босс лишил меня девственности прямо на моем рабочем столе.

У меня кружится голова.

— Мне нужно идти, — умоляю я.

— Твои дела всегда важнее меня, я знаю, — мама звучит обиженно и надломленно.

Денис появится с минуты на минуту.

— Это работа… — Боже, почему мы всегда должны спорить именно об этом? Особенно сегодня!

— А я твоя мать!

Дверь открывается в конце коридора, и по спине пробегает холодок.

— Я тебе позже перезвоню! — визжу я и сбрасываю звонок.

Через секунду я уже за столом, включаю компьютер и беспомощно пялюсь в таблицу.

— Ты закончила работу? — голос Дениса заставляет меня подпрыгнуть, когда он вваливается в архивную комнату.

— Почти, — говорю я бодро, хотя предчувствие беды холодным потом стекает по спине.

Нет. Потому что вместо этого мой босс перестроил меня изнутри. Сделал своей. Навсегда.

Денис хватает блокнот, над которым я работала, и презрительно кривит губы.

— Ты должна была продвинуться дальше, — он стучит пальцем по цифрам.

— Я догоню! — уверяю я его.

Серьезно, я могу даже остаться здесь допоздна — мне так хочется увидеть Маркова завтра. Ни один понедельник в истории человечества не был таким прекрасным. Кроме того момента, когда мама нас прервала, но я даже на нее не могу злиться по-настоящему.

Но я умру, если придется ждать дольше, чем абсолютно необходимо, чтобы снова почувствовать губы Маркова на своих.

Я прячу улыбку тайного счастья, когда Денис выпрямляется.

— Прости… — начинаю я примирительно.

— Ты уволена.

Мое сердце замирает. Я, должно быть, ослышалась.

— Я ясно обозначил свои ожидания к твоей рабочей этике, и ты их не оправдала, — продолжает он.

— Ты не можешь этого сделать? — Но в конце фразы голос предательски поднимается, превращая утверждение в вопрос.

— Я могу делать все, что захочу.

— Но я выполнила все, что ты просил! — Это так несправедливо, что я едва могу поверить в происходящее.

Мое тело все еще томится, расслабленное после прикосновений Маркова. После того, как он был внутри меня — ближе, чем кто-либо когда-либо. Но мысли мчатся вскачь.

— Я ожидал от тебя большего.

Меня пробирает холод, и я понимаю. Но как же хочется не понимать. Все эти намеки… и в особенности то, что он приглашал меня на свидание в пятницу.

— Мне вызвать охрану? — рявкает он, когда я не двигаюсь.

— Позови Маркова, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

— Я твой начальник. Я здесь решаю.

— Марков Луначарский, — повторяю я твердо.

Денис смеется мне в лицо. Смех жесткий, колючий.

Мою шею покрывает ледяная дрожь, но я расправляю плечи. Марков поймет, почему я не сделала всю работу сегодня утром, и он все исправит. Марков — пахан Братвы, в конце концов. Ему даже не придется упоминать, что он забрал мою девственность.

— Он скажет тебе… — Я осознаю, что собираюсь ляпнуть, и осекаюсь, ужаснувшись.

Марков не скажет ничего.

— О, пахан тебя спасет? — Денис передразнивает меня.

Это как будто снова быть школьницей, над которой издевается главный хулиган.

Марков

Мой желудок скручивает в узел с того самого момента, как я проснулся в два часа ночи, осознав, что не должен был уходить, когда зазвонил телефон Эмили. Мир полон каких-то социальных правил, которые я нарушаю, еще толком не понимая их смысла.

Дать девушке время поговорить с матерью тогда казалось правильным решением.

Марков

— Найдите ее.

Представители лондонской мафии, которые успели добраться до отеля в Ламбет, где мы обычно встречаемся, застывают на месте, уставившись то на листок бумаги с именем Эмили, который я швырнул на старый деревянный стол, то на меня.

— Он заговорил, — Братва из Ротерхита смотрит на меня так, словно увидел привидение.

— Черт, да это же целое предложение, Мортлейк, — качает головой Артем, глава Братвы из Мейфера.

— Там и глагол, и дополнение. Засчитывается, — вставляет его жена Лина.

— Я реально думал, что он немой, — Ричмонд удивленно протягивает, и в его голосе отчетливо слышен итальянский акцент. Мы давно дружим и живем по соседству, но да, пожалуй, я и правда редко с ним разговаривал. — Без обид. — Он поднимает руки в примиряющем жесте.

— «Да» или «нет» тоже считаются целым предложением, да? — добавляет Мейфер, и они с женой начинают обсуждать гребаную грамматику, будто это сейчас имеет хоть какое-то значение.

Я сжимаю грудь рукой. Черт, мне это невыносимо. Мне нужна Эмили.

— Не думаю, что я когда-то слышал твой голос, Мортлейк, — небрежно замечает Ротерхит, чуть склонив голову, разглядывая имя Эмили. — Всегда представлял, что у тебя есть русский акцент, за который тебе стыдно.

Я сверкаю глазами. Это абсолютно не имеет отношения к делу и лишь подтверждает, почему я ненавижу разговоры. Указываю на имя Эмили — мол, к сути.

— Мы попробуем ее найти, если ты сможешь добавить к своим словам «пожалуйста» и объяснить, почему мы должны разыскивать эту самую Эмили Смит, — ухмыляется Ричмонд.

Я ненавижу, как ее имя звучит из его уст.

— У русских есть привычка опускать слова, — подражая русскому акценту, с усмешкой тянет Мейфер. — Без «пожалуйста».

— Эмили Смит, — повторяю я, устав от их пустой болтовни. Если они не собираются помогать, я… Черт. Вот в том-то и проблема. У меня есть деньги и ресурсы, но это не та сфера, в которой Мортлейк силен.

Эти чертовы идиоты — моя единственная надежда.

Каждый инстинкт во мне вопит: замолчи или уйди. Или сделай и то, и другое. Но они смотрят на меня с осторожным интересом и насмешливым любопытством.

— Мне нужно найти ее, — произношу я медленно и отчетливо, сердце бешено колотится.

Господи. Я могу убивать людей, не повышая пульс выше шестидесяти ударов в минуту, но с тех пор как Эмили вошла в мою жизнь, мне приходится делать вещи, которые ощущаются так же приятно, как пальто, сшитое из ежей.

Но если это поможет вернуть ее быстрее, оно того стоит.

— Странно слышать, как он говорит, — изумляется Ротерхит.

Я с размаху бью кулаком по ближайшему столу. Грохот такой, что несколько человек пригибаются, а жена Мейфера визжит и прячется у него на руках. Он тут же обнимает ее.

— Ладно, — Мейфер гладит Лину по плечу, затем снова смотрит на листок бумаги. — Смит — распространенная фамилия. Кто она такая?

Я понятия не имею, что ответить.

Моя сотрудница? Намного более молодая девушка, которую я вчера трахал до изнеможения на ее рабочем столе? Центр моей вселенной, воплощение всей надежды на счастье, которую я только могу себе представить? Женщина, в которую я влюбился, с которой впервые был по-настоящему близок, которая понимает меня, как никто другой.

Или… я так думал. Пока она не сбежала, не сказав ни слова.

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Рычу единственное, что приходит на ум:

— Нужна.

И, слава богу, они принимают это объяснение. Возможно, это потому, что они женаты. Мейфер нежно смотрит на свою жену.

Я отворачиваюсь. Не хочу видеть счастливые пары, пока меня разрывает на части.

— Есть ее фото? Или дата рождения? — спрашивает Ричмонд.

Я качаю головой, стиснув зубы. У меня ничего нет. Только адрес с пустой комнатой, труп в офисе, где я потерял девственность, и дыра в сердце размером с лондонский автобус.

— Кто у нас может помочь с этим? — размышляет вслух Мейфер.

— Кингс-Кросс проверит, не уехала ли она на север, — говорит Ричмонд, склонив голову. — Может, он уговорит Юстон и Паддингтон просмотреть записи с камер на транспорте.

Я киваю. Да, это хорошо. Узлы в моей груди остаются, но становятся уже не титаном, а сталью.

— Но если она все еще в Лондоне или уехала в другом направлении, например, на юг, мы не сможем ее отследить. И что, если она заплатила наличными за билет? — продолжает Ричмонд.

— Только в Лондоне может быть десятки Эмили Смит, — задумывается Мейфер, потирая подбородок.

— В моем классе в школе было три Эмили, — встревает Лина. — Очень популярное имя для девушек моего возраста.

— Сотни на том видео-приложении, что любит моя жена, — мрачно сообщает Ротерхит, откладывая телефон.

— У тебя оно установлено на телефоне? — насмешливо спрашивает Ричмонд.

— Да, — твердо отвечает Ротерхит.

Они отвлекаются так же легко, как малыши.

— Я заплачу, — произношу я. Их всех слегка ошарашивает звук моего голоса.

Честно говоря, меня тоже.

Но я отдал бы все, лишь бы вернуть Эмили. Она мой кислород. Взрывоопасная, первозданная, необходимая.

— Чтобы отсеять всех остальных, нужен Блэкфен, — с уважением произносит Ротерхит.

Я тут же понимаю, что плохо разбираюсь в лондонских мафиозных интригах, потому что наступает натянутая тишина, и я не понимаю, что именно это значит, кроме того, что дело будет трудным.

Мейфер качает головой.

— Я давно пытаюсь затащить его в Лондонский Математический Клуб, но не думаю…

— Контакты, — рычу я.

Мейфер тяжело вздыхает:

— Он из тех, кто прикалывает записку на столб и ждет, пока тебе повезет. Я знаю его только благодаря связям с Братвой. Ты его не зовешь — он сам находит тебя. И поверь, тебе этого не захочется. Но Блэкфен — лучший хакер в Лондоне. Его люди настолько умны, что однажды взломали мою систему безопасности, оставили визитку и счет за улучшения, которые внесли.

— Сволочь, он и с тобой такое провернул? — рявкает Ротерхит.

— Нам еще повезло, что он нас не убил и не потребовал выкуп за все данные, — Мейфер откидывается на спинку стула. — Если кто и способен найти Эмили Смит среди сотен Эмили Смит, так это Блэкфен.

— Предложи любую цену, — приказываю я.

— Он не работает только за деньги. У него есть какой-то… кодекс, — говорит Ричмонд, звуча небрежно, но глаза у него внимательные. — Почему ты ее ищешь?

— Моя, — ответ вырывается из меня инстинктивно.

— А почему она ушла? — вмешивается жена Мейфера.

Я думаю о мягком, горячем ощущении, когда я был внутри Эмили. О ее стоне. А потом о том, как ушел, когда ей позвонила мать, потому что у меня нет ни малейшего опыта, как себя вести после секса.

Потому что я полный идиот, который не умеет разговаривать. Потому что это был мой первый раз с женщиной, первый раз с любовью всей моей жизни и мозг просто отключился, вымывшись вместе с белой липкой жижей, что я выплеснул в нее.

А потом я вспоминаю мозги Дениса Петрова, разбросанные по столу Эмили.

— Недопонимание, — произношу я хрипло, со стыдом.

Я думал, она будет там, как всегда последние три месяца. Думал, она понимает, что для меня это совсем не случайно.

Я ведь не какой-то ловелас вроде Килберна или еще какого придурка. Меня же зовут Безмолвным Боссом из Мортлейка, черт возьми.

— Это не то недопонимание, где люди умирают? — подозрительно спрашивает Ричмонд.

— Нет, — огрызаюсь я.

— Сколько ей лет? — спрашивает Ротерхит.

Отлично. Как будто хуже уже некуда. Теперь еще и признаваться, что я увел слишком молодую девушку. Я запихиваю руки в карманы, пытаясь изобразить беззаботность — и проваливаю это, потому что голос предательски дрожит.

— Двадцать? — сглатываю я. — Двадцать два?

— Блэкфену это не понравится, — мрачно замечает Мейфер. — И как ты сказал, что познакомился с ней?

— Сотрудница, — я сверлю его взглядом.

— Твоя двадцатилетняя сотрудница сбежала, а ты собираешься разыскать ее? — Мейфер качает головой и закатывает глаза, глядя на жену.

Да, звучит ужасно. Но я вижу только улыбку Эмили и то, как засверкали ее глаза, когда она поднимала голову и замечала меня в дверях. Как идеально она ощущалась подо мной, ее ладонь на моей спине, пальцы в моих волосах.

— Я спалю Лондон. Англию. Весь мир, пока не найду ее, — мои слова звучат тихо, но в них — сталь.

— Я распространю слух, что ее могли похитить. Но если она просто ушла сама, нам понадобится помощь Блэкфена, — вздыхает Мейфе5р. — Есть интернет-форум, где он иногда отвечает на сообщения.

— Спасибо, — киваю я.

Видите? Вежливо. Я могу вести себя прилично, когда это важно.

— Не за что, — растягивает он слова. — Я бы предпочел, чтобы тебе не пришлось хвататься за огнемет.

— Было бы неудобно, — соглашается Ричмонд.

Я киваю и разворачиваюсь. Уже на полпути к двери, ведь разговор окончен — впереди частные детективы, приказы для моих людей, когда вдруг за спиной раздается голос Ричмонда:

— Мортлейк.

Я не решаюсь повернуться, но останавливаюсь, склонив голову. Внутри меня все дрожит от необходимости что-то делать. Любое действие. Мне нужно бросить своих людей прочесывать Лондон улица за улицей, хотя в глубине души я знаю — это не принесет результата.

Она не в Лондоне. Ее опустевшая комната после увольнения ясно дала это понять. Я проверю, что ее никто не похитил, но сердце подсказывает мне: если бы она была в опасности, я бы это почувствовал.

И все же… мне нужно вернуть ее домой. Ко мне.

— Ты заботишься о ней? — спрашивает он.

Я резко киваю.

Я ненавижу это. Ненавижу, что эти люди знают, что я чувствую к Эмили, раньше, чем она сама. Ведь если бы она знала, как я ее люблю, она пришла бы ко мне, прежде чем уйти.

— Мы найдем твою девушку, — обещает Ричмонд.

Мое горло сжимается.

И только выходя за дверь, я понимаю, что есть еще одна причина, по которой я обязан найти ее. И как можно скорее. Потому что вчера, когда я взял ее на столе, среди слов любви и грязных признаний, хриплых стонов и требовательных команд…

Не было защиты.

Она может быть беременна.

Эмили

Три недели спустя

Уведомление в приложении сообщило, что задержка уже семь дней, и у меня чуть не случился сердечный приступ.

Честно говоря, с тех пор как я вернулась домой, я постоянно занята. Мама каждую минуту находит мне дело: то убраться, то принести что-то, то приготовить еду. А в перерывах я подаю заявки на работу. Наверное, среди потока уведомлений вида «Ваша заявка отправлена» и «Спасибо за интерес, но мы вынуждены вам отказать», которые я безжалостно смахивала с главного экрана телефона, я пропустила напоминания о своем цикле.

Я ведь не отличаюсь идеальной регулярностью, но вчера утром меня вырвало. Наверное, молоко было слегка прокисшее. Когда я расплачивалась за тест — всего один, потому что он точно будет отрицательным, у меня просто задержка из-за стресса, — по спине, от шеи вниз, разлился жар стыда. Казалось, что все в аптеке знали: я одинока и занималась сексом всего один раз.

— Эмили! — доносится за дверью ванной мамино жалобное восклицание.

— Я в туалете! Сейчас выйду! — кричу я в ответ. Лоб покрывается напряженной испариной.

Люди годами пытаются завести ребенка. Есть ЭКО и прочие методы, потому что это бывает сложно.

Я не беременна.

Но даже когда я так думаю, перед глазами встает ребенок, похожий на моего бывшего босса. Маркова Луначарского. Мужчину, которому я отдала девственность.

Сердце бьется неровно, словно пытаясь сказать: «А вот и нет».

Я скучаю по нему.

С тех пор как я уехала, я не могу слушать аудиокниги. Говорю себе, что это потому, что они дорогие, а у меня пока нет работы, чтобы тратить деньги на такие удовольствия. Но на самом деле дело не в этом. Я никогда не бросаю книги, даже если они мне не нравятся, и сейчас осталась только одна незавершенная история. Но слушать, как Солен и Роваж счастливы и любят друг друга, значит превратиться в сплошную боль и слезы.

Снова.

Тест обещает результат через несколько минут. Хотя рано еще что-то ждать, я машинально смотрю на пластиковую полоску, пока мою руки.

Вторая линия появилась мгновенно — стремительно и ярко, как ребенок с фломастером.

Беременна.

Я хватаю тоненький листок с инструкцией и перечитываю снова и снова, но слезы застилают глаза, и слова расплываются. Сердце подпрыгивает, а во мне бушует смешанное чувство: чистая радость и желание вывернуть желудок на колени.

Я беременна от Маркова Луначарского.

Провожу рукой по животу, пока он ничем не отличается от обычного, но губы сами тянутся в улыбке, и я чувствую, что могу взлететь.

Это прекрасная катастрофа. Лучшее, что когда-либо со мной случалось. Сияющий солнечный свет, озаряющий душу, и одновременно черная, густая, как смола, тревога.

Вероятность забеременеть была всего одна из трех. Настоящее чудо.

— Эмили! — снова кричит мама.

Я щелкаю фото теста на телефон и быстро прячу его обратно в коробку.

Мой грязный секрет. Мой восхитительный секрет. Моя скрытая радость. Я хочу убедиться, что все это реально, еще раз взглянув на результат позднее, когда буду в своей постели.

— Не сиди так долго в туалете, это вредно, — укоряет мама, когда я возвращаюсь.

— Ага, — машинально отвечаю я, но мысли мои далеко. Когда она просит принести ей чашку чая, я почти бегу вниз, включаю чайник дрожащими руками.

Пока вода закипает, я снова проверяю фото на телефоне. Все те же две линии.

Я могла бы пойти к врачу и попросить прервать беременность. Но не пойду. Потому что в самой глубине души, в той части себя, которую я никому не показываю, я могу признать — я этого хотела.

Отчаянно.

Три месяца рядом с Марковым Луначарским — может, это и не настоящая любовь, но… Для такой девушки, как я, неопытной и одинокой, это очень похоже на нее.

Между нами была связь.

Я должна рассказать ему о маленькой жизни, что зародилась во мне.

Я машинально двигаю чайный пакетик в кружке, а в мыслях уже в Лондоне, в своем старом офисе. Как-то пробираюсь к главе мафии из Мортлейка и говорю ему, что жду его ребенка.

Может, написать ему на почту? Ага. Случайное письмо откуда-то со стороны — очень убедительно.

Да, конечно.

И даже если бы я смогла ему сообщить, что дальше? Он решит, что я нарочно забеременела, чтобы его привязать. Или не скажет ни слова, а просто достанет пистолет.

М-м… смерть. Лучше не надо.

По крайней мере пока что это останется моим секретом.

Марков

Пять недель спустя

— Тебе это не понравится, — мрачно произносит Мейфер.

Я ненавижу все в своей жизни прямо сейчас. Это полный хаос, и телефонный разговор — самое безобидное, что меня окружает. Два месяца без Эмили, и я разваливаюсь на части, словно каждый день у меня выдирают по нерву из тела.

Эмили Смит слишком много. Особенно после того, как я расширил поиск, добавив вторые имена. И большинство подходит под описание моей Эмили: низкая, каштановые волосы, карие глаза, чуть за двадцать.

Если бы я знал, что так получится, я бы… Нет. Я бы похитил ее в первый же день, когда увидел.

Я смотрю в окно на реку из своего офиса и издаю только глухой звук. К счастью, для Мейфнра этого достаточно, чтобы продолжить.

— Я наконец-то вышел на Блэкфена. Он хочет всю территорию Мортлейка и половину твоих активов.

Сердце подпрыгивает. Потому что если цена за то, чтобы вернуть Эмили немедленно, это ничего.

Мои люди наводнили страхом — вернее, «посетили» — каждую Эмили Смит в Лондоне. Мы расширили поиски и на соседние районы, что оказалось рискованным. Эссекс уже убил троих моих людей.

Фотографии, что постоянно приходят на мой телефон от моих людей после визита к очередной Эмили Смит, — худшая игра на свете. Смесь бесконечных отвлекающих уведомлений, навязчивого желания «попробовать еще» и тошнотворной надежды, за которой неизменно следует агония разочарования.

Я никогда не был в плену, но мне кажется, что момент перед тем, как пленник окончательно просыпается и понимает, где он, похож на мой обычный день. Мгновение надежды — и затем холодная, жестокая реальность.

В сравнении с этим цена Блэкфена — сущие копейки.

— Ладно… — начинаю я, но не успеваю договорить.

— И ты должен «пожить» у него месяц.

Что?

— Уверен, «пожить» — это эвфемизм для «пытать», — серьезно добавляет Мейфер.

Месяц.

Меня прошибает холодный пот.

Я вынесу пытки ради Эмили — в этом нет сомнений. Но месяц — это слишком долго. За это время я найду ее быстрее, если буду сам ходить от двери к двери.

— И я не думаю, что ему можно доверять, — фыркает Мейфер с явным неодобрением. — Я надеялся, что он будет разумнее, учитывая, что я — Пахан Братвы. Прости.

Два месяца без Эмили — уже пытка. Я не могу потратить еще один на какие-то игры Блэкфена.

Один месяц спустя

Я прихожу в штаб-квартиру Блэкфена с пустыми руками. Даже без пистолета.

Я обдумывал и другие варианты, например — силу. У меня достаточно людей, чтобы провернуть это, или хотя бы иметь неплохие шансы на успех. Но если бы что-то пошло не так, и Блэкфен уперся бы рогом или его убили… я потерял бы все.

К счастью, его охрана не стреляет в меня на месте, скорее всего потому, что он знал о моем визите заранее.

— Какого черта ты здесь забыл, Мортлейк? — выражение Блэкфена — смесь недоумения и раздражения, когда я вхожу в его гостиную, а его начальник охраны тихо закрывает за мной дверь. Комната светлая, с серой мебелью и холодным мраморным полом.

Легко мыть.

Я развожу руками. Ответ очевиден.

Его глаза прищуриваются, и вдруг по лицу пробегает хитрая тень.

— Ты правда ненавидишь разговаривать, да?

Я пожимаю плечами. Если это и есть его уровень аналитики… Прекрасно. Я в заднице. Компьютеры и те, кто им поклоняется, действительно так тупы, как кажутся.

Я бы развернулся и ушел, но у меня больше нет вариантов. Все пути, что я пробовал, привели в тупик.

Он откидывается на спинку дивана. Однажды один американец, с которым я работаю, использовал выражение «ухмылка говноеда» и именно так выглядит улыбка Блэкфена.

— Я и пальцем не пошевелю, пока ты не расскажешь, о чем все это.

Придурок.

— Сделка, — произношу я. Голос звучит хрипло — за последние недели мне пришлось использовать его куда чаще, чем хотелось бы.

— Какая сделка? — ухмыляется он.

Я скриплю зубами.

— Найди Эмили Смит. Любая цена.

Черт побери. Целых два предложения.

Он качает головой:

— Я был уверен, что это какая-то проваленная бизнес-операция или временная одержимость…

Я фыркаю.

— …которую ты скоро выветришь из головы с другой женщиной.

Мои губы скривились. Как будто Эмили можно заменить кем-то еще. Полный идиотизм.

Я делаю круговое движение рукой, требуя, чтобы он продолжал. Чем быстрее мы заключим сделку, тем скорее я верну Эмили.

— Она стоит твоей территории, половины твоих активов, и не думай, что я не знаю, сколько у тебя припрятано, и целого месяца страданий? Ты понимаешь, что именно это я имел в виду? — он смотрит почти с жалостью. — У меня никто не чувствует себя комфортно.

Я просто киваю.

— Пытки могут оставить долгосрочные психологические и физические последствия.

Будто я этого не видел собственными глазами. Он что, пытается меня отговорить?

Эмили

Он здесь.

Никогда, даже в самых безумных мечтах, я не думала, что он появится на моем пороге. Это слишком невероятно.

В долю секунды мой мозг прокручивает все возможные причины его визита. Он не позволяет людям покидать Мортлейк живыми. Он считает, что я должна ему денег. Я допустила ошибку на работе, и он пришел за местью. Он знает, что я беременна.

Он собирается меня убить.

Адреналин взрывается в моих венах, но он опережает меня. Стена из мускулов налетает на меня, сбивая с места. Его голова резко опускается и прежде чем я успеваю даже пискнуть, его губы накрывают мои.

Он прижимает меня к себе, целуя жестко, властно.

Шок от его поцелуя почти такой же сильный, как сам поцелуй. Мгновение я настолько ошеломлена, что не знаю, как реагировать. Просто позволяю ему это делать, не в силах осознать происходящее. Мои руки беспомощно висят вдоль тела, я — кукла, застывшая между реальностью и фантазией.

Его ладонь скользит к моему затылку — это ощущается как метка, как притязание. Он рычит низко, звериным звуком из глубины груди, и что-то внутри меня откликается.

Если это галлюцинация… ну и пусть. Реальность переоценена.

Я поднимаю руки и хватаюсь за его плечи.

Поцелуй становится глубже, жаднее. Его пальцы вжимаются в мою шею, властно, настойчиво. Его язык нежно и уверенно размыкает мои губы. Он целует так, словно хочет слиться со мной, стать еще ближе. Он прижимает меня к себе, обнимая крепкими руками, не оставляя ни малейшего расстояния между нами.

Я целую его в ответ, опьяненная тем, что он здесь. И мне уже все равно, почему. Он слишком настоящий — горячий, сильный, твердый, с запахом шоколада, цитрусов и черного перца. Он не может быть плодом моего воображения. И вдруг, без предупреждения, он резко отстраняется. Его глаза дикие, мрачные, как декабрьский шторм, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Я уверена, что он сейчас что-то скажет. Я жду.

Но в следующее мгновение он резко нагибается, обхватывает меня за талию и закидывает через плечо.

Я визжу, а в этот момент входная дверь маминого дома захлопывается, и сильная рука Маркова обхватывает меня поперек бедер, не давая вырваться.

Меня что, похищают?

Марков

Я быстро пересекаю ступеньки к машине. Это ощущается правильно — даже несмотря на звуки, которые издает Эмили. Для кого-то они могут показаться протестом.

Я забыл обручальное кольцо, пытки, оказывается, сильно отвлекают, но все предельно ясно. Она моя. А все эти социальные условности, законы и физические преграды могут катиться к черту.

— Поставь меня на землю! — она стучит кулачком мне по спине, но несильно. — Это похищение!

Я киваю.

— Ты не можешь просто закинуть меня на плечо и утащить! — в ее голосе смесь смеха и всхлипов.

Очевидно, что могу.

— Особенно на плечо, — добавляет она, запинаясь. — Ты можешь навредить ребенку.

Я замираю, будто меня ударили.

С бесконечной осторожностью опускаю ее вниз, поддерживая всем телом, пока ее ноги не касаются земли. Но не выпускаю из объятий.

Эмили

На секунду мне кажется, что он проигнорирует меня. Его глаза темнеют.

Но этот босс мафии, который никогда добровольно ни с кем не говорит, тяжело сглатывает, затем сжимает челюсти и отступает на шаг, хотя мою руку не отпускает — он схватил ее, пытаясь затолкать меня в свой сверкающий черный внедорожник. Он глубоко вдыхает, будто собирается с силами, и во мне снова вспыхивает тревога, несмотря на то что всего мгновение назад он стоял на коленях передо мной.

Он… планировал завести ребенка? Это безумие. То, что случилось между нами, было спонтанным. Разве нет?

— Хотя бы скажи, что ты планируешь, — говорю я.

— Ты поедешь со мной домой. Жить. Навсегда. — Его лицо решительное, без малейшего намека на то, что он понимает, насколько это безумно. — Что тебе нужно, чтобы это произошло?

Сердце уходит в пятки. Потому что честный ответ — это невозможно.

— Ну, собрать вещи, сменить адрес и убедить маму, — легко бросаю я.

Через два часа я сижу в машине Маркова. Голова кружится, но я чувствую себя спокойнее, чем за последние годы.

Я никогда не видела, чтобы кто-то так умело справлялся с моей матерью. Чем громче она возмущалась и требовала, тем спокойнее и четче становился Марков. Теперь у мамы есть новый щенок из приюта — она сказала, что будет скучать без меня. Записана на местные курсы керамики. К ней будет приходить уборщица каждый день и доставлять продукты. Все это организовал и оплатил Марков. Я пообещала звонить маме раз в неделю, а она — звонить только в экстренных случаях. Я буду приезжать к ней на Рождество, летом и на день рождения.

Она до сих пор не заметила, что я беременна, и даже не спросила, сколько лет Маркову. Как он все это устроил, используя лишь короткие вопросы вроде «Чего вы хотите?» и в основном кивая или качая головой, — одному богу известно.

Его люди в Мортлейке организовали остальное всего несколькими касаниями его телефона. То, что хочет Марков Луначарский, — он получает. Слова ему не нужны.

Я одновременно напугана, взволнована и насторожена.

За окнами машины мрачные улицы моего родного города сменяются полями — мы едем в сторону Лондона. Все это кажется безумием. Абсурдом.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю я наконец, когда становится ясно, что Марков не предложит разговор сам. Вторая половина этого вопроса витает в воздухе: почему он не приехал за мной раньше, если ему было не все равно? Ведь прошло три месяца.

Мышца на его челюсти дергается. Он склоняет голову и смотрит на дорогу так, будто она его ранит. Ведет машину с мрачной решимостью.

Я вздыхаю:

— Марков, у нас ничего не получится, если…

— Эмили Смит слишком много.

— Что?.. — но потом я вспоминаю собеседование и то, что не было никаких официальных документов о моем трудоустройстве. — У тебя было только мое имя?

— Мои люди ходили от двери к двери.

— Ты проверил каждую Эмили Смит в стране? — изумленно спрашиваю я.

Он слегка склоняет голову, подтверждая.

— Ты сумасшедший, — выдыхаю я, но внутри что-то теплеет. Я и не подозревала, что он меня искал.

— Сработало с хрустальной туфелькой, — он бросает на меня короткий взгляд, и в его глазах мелькает озорство.

Я не знаю, смеяться или плакать, и в итоге не делаю ни того, ни другого. Мы замолкаем. Но это не то спокойное молчание, как раньше, когда мы вместе слушали аудиокниги. Сейчас между нами гудит напряжение. Мы — два оголенных провода, готовых дать искру.

Он съезжает с трассы, и, прежде чем я успеваю спросить, что происходит, останавливается у ресторана. Очень дорогого на вид. Когда он открывает мне дверцу, я нервно тереблю свой розовый хлопковый сарафан.

— У меня нет подходящей одежды… — бормочу я.

Марков моргает, будто я говорю на незнакомом языке.

— И мне не нужно останавливаться ради еды.

Его взгляд скользит к моей талии, лицо становится серьезным.

— Мы должны заботиться о нашем ребенке.

Мое сердце раздувается само по себе.

«Мы».

«Наш».

И целое предложение — с глаголом и всем прочим.

Поэтому, когда он протягивает мне руку, я беру ее.

В ресторане он, конечно, грубоват. Но его прямота удивительно честна и мне это нравится. Он показывает, чтобы я заказала первой, и я колеблюсь, а потом беру бургер с полным набором добавок, потому что понимаю, что голоднее, чем думала, и розовый лимонад.

А он просто поднимает два пальца, и официантка мгновение колеблется, но понимает его.

— Ты тоже будешь розовую газировку? — смеюсь я, когда она уходит.

Он кивает.

— А что ты обычно делаешь, когда нужно заказать еду? — мне любопытно, как он справляется.

— Если подождать, они сами предложат, — он криво усмехается. — А я нечасто выхожу в свет.

— О, это умно, — я уже думаю, что сказать дальше, как вдруг Марков шумно выдыхает.

— Мне не следовало уходить, — его брови нахмурены, он явно чувствует себя неуютно, но продолжает, прежде чем я успеваю сказать, что ему не обязательно объясняться. — Прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы тебя найти.

Комок подступает к горлу, и я с трудом сдерживаю слезы, глядя, как глава Братвы — Марков, в черном костюме, с черными волосами, чуть тронутыми сединой у висков, и щетиной на подбородке, спокойно делает глоток своей бледно-розовой газировки.

— Я не знал, что делать после того, — он говорит ровно. — У меня был план на следующий день. Я думал, ты будешь там.

Я все поняла неправильно. И после трех месяцев, проведенных в одиночестве с этой беременностью и бесконечным уходом за матерью, для меня это все слишком, даже то, что еду нам приносят, а не мне приходится готовить самой.

Мои глаза наполняются слезами, когда я моргаю, глядя на тарелку. У него был план?

— Мой начальник уволил меня, — всхлипываю я.

— Я знаю. Я убил его, — его слова падают, как тяжелые камни в воду.

Теперь моя очередь онеметь. Наверное, я должна была догадаться — так Безмолвный Босс из Мортлейка решает проблемы. Но все равно… Вау. Не то чтобы я желала Денису долгой и счастливой жизни, но… смерть?

Марков пожимает плечами.

— Я был очень зол. То, что между нами произошло, много для меня значило. А ты исчезла.

— Это был мой первый раз, — вырывается у меня. Я чувствую, как пылает мое лицо. — Я не знала, что делать, когда…

— У меня тоже, — он кивает, как будто это само собой разумеется, и накалывает вилкой хрустящую картошку.

Я на миг отвлекаюсь, наблюдая, как его губы обхватывают кусочек еды.

Мой мозг догоняет смысл его слов.

— Подожди. Твой первый раз?.. — я судорожно ищу логичное объяснение. — Без презерватива? — шепчу я, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не слышит. — Или… в офисе? — это было бы логично, потому что…

— И то, и другое.

Мой мозг зависает, как браузер с сотней открытых вкладок и колесиком загрузки. Я не могу этого осознать.

Марков спокойно смотрит на меня, словно не сказал только что, что он — красивый, богатый, могущественный — был девственником, когда занялся сексом с девушкой настолько низкого ранга, что я буквально работала в подвале его компании.

— Прости, на секунду мне показалось, что ты сказал, будто ты был девственником, — я нервно смеюсь, стараясь показать, как абсурдно это звучит.

Его глаза прищуриваются, но он просто берет бургер и спокойно откусывает.

И вот тогда я начинаю понимать. Он серьезен.

— Но ведь у тебя наверняка были женщины, которые сами бросались к твоим ногам.

— Они были не ты, — хрипло отвечает он.

Мое сердце делает сальто. Если мужчина, который почти никогда не говорит, вдруг произносит такие слова — они значат все.

— Но ты ведь меня не знал, — возражаю я, хотя внутри мне приятно это слышать.

Он кладет бургер и смотрит прямо на меня своими спокойными серыми глазами.

— Я не был заинтересован, — он пожимает плечами. — Я не мог рисковать покушением. Безопасность. Время, — сухо усмехается. — Я был занят.

Я киваю. Это звучит логично.

— Но на самом деле я ждал свою пару.

Мой смех звучит натянуто:

— Как будто ты из сказок про фейри?

Его взгляд темнеет.

— Татуировка, — он протягивает руку через стол и кончиками пальцев скользит по моей голой руке, оставляя за собой дорожку тепла и мурашек. Мое тело откликается на него, как и раньше — внутри все вспыхивает. — Знак, что ты моя.

— Не на бедре? — я показываю на ногу, где у Солен в нашей аудиокниге была метка, стараясь говорить непринужденно.

Его губы кривятся в хищной улыбке, взгляд опускается на мой живот.

— Там у меня уже есть подтверждение, — тихо тянет он. — Хочу, чтобы было в видимом месте. Всегда.

Это так бесстыдно и откровенно властно.

Я краснею. Да, еще шесть месяцев и будет совершенно очевидно, что мы с ним занимались горизонтальным танго. А потом… Интересно, будет ли малыш похож на него?

Я надеюсь.

— Ты моя, Эмили. А я твой.

Его слова окутывают меня, как шелк, но мне все еще трудно поверить, что это действительно происходит.

Его дом стоит ниже по течению реки от офисов Мортлейка, где я работала. Огромное старинное здание, с четкими строгими линиями, как у особняка времен Георгианской эпохи. Я успеваю отметить это только мельком — Марков тащит меня через парадный холл, держит за руку, будто я дикое животное, готовое вырваться на свободу, а не счастливая девушка, которая идет с ним по собственной воле.

Вдоль коридора — деревянные двустворчатые двери. Он распахивает их настежь, и я замираю с перехваченным дыханием.

Мои глаза готовы выскочить из орбит. Кажется, я вот-вот упаду в обморок.

Это огромная, круглая библиотека. Пока я вхожу, пошатываясь, а Марков стоит рядом, весь напряженный, я понимаю, что она в три этажа высотой. Изящная лестница плавно спускается вниз, к мраморному полу.

Полки забиты книгами. На каждой — идеально выстроенные издания одного и того же размера и цвета. Я подхожу ближе и вдруг понимаю: здесь собраны все книги фэнтези-автора, которого я когда-то читала. Я… я рассказывала о нем Маркову? А на другой полке — все книги писателя, чью аудиокнигу мы слушали вместе.

Это невозможно. Над каждой полкой — маленькие таблички с буквами, обозначающими фамилию автора. Все книги выстроены в идеальном алфавитном порядке. Ни одного пустого места, ни малейшего пробела.

Мое сердце готово вырваться из груди. Я провожу кончиками пальцев по корешкам книг. Их здесь больше, чем я когда-либо видела даже в огромных книжных магазинах.

Целая жизнь, наполненная чтением.

Полки закругляются под большой лестницей, и я дохожу до дверного проема. Оборачиваюсь. Марков стоит в двух шагах позади, руки в карманах, темная голова склонена. Клянусь, в его серых глазах — тень неуверенности, когда он кивает, показывая, чтобы я вошла.

Внутри полумрак, и глазам нужно время, чтобы привыкнуть. А потом я вижу новые полки — в маленькой, уединенной комнате. В центре — огромное кресло, почти как двуспальная кровать, прикрытое тяжелым мягким пледом. Встроенный маленький столик, идеально свернутые провода для зарядки и наушники той самой дорогой марки, которую я себе не могу позволить.

— Это уголок для аудиокниг! — я смеюсь, восторг вырывается из меня сам собой, и я оборачиваюсь, чтобы улыбнуться Маркову.

Мини-холодильник с напитками, полки со всевозможными снеками — все в пределах досягаемости. Идеальное уютное место для чтения. Теплый свет лампы окрашивает розовые пледы в мягкий персиковый оттенок.

У меня ноет сердце. Неужели это… для меня?

Мой взгляд цепляется за полку на уровне груди. Она заполнена потрясающими коллекционными изданиями — книги выставлены корешками внутрь, чтобы были видны рисунки на обрезах, которые я раньше видела только в интернете… и мечтала о них.

— Игра шипов и драконов! — восклицаю я. Кажется, это наша серия. — У нее своя отдельная секция!

А в центре — стопка белых листов, резко выделяющаяся на фоне ярких книг.

— Что это? — показываю я.

Марков не отвечает. Он мягко подталкивает меня вперед, пока я не вижу мелкий напечатанный заголовок и имя автора, а еще — подпись.

Мне требуется мгновение, чтобы понять: это рукопись. Еще одно — чтобы осознать: это та самая книга, которую мы слушали вместе… в тот день, когда он позвал меня к себе, и я забеременела.

— Когда ты это купил? И где вообще нашел? — я лихорадочно перелистываю страницы. На них есть пометки синими чернилами, и у меня перехватывает дыхание.

Это оригинал. Настоящая рукопись.

Я поднимаю глаза на Маркова. Он отвернулся, будто ему стыдно.

— Я купил ее на следующий день после того, как мы познакомились, — признается он низким, хриплым голосом.

Мой рот открывается от шока. Он читал ее. Я вижу это по пометкам.

— Ты знал!

Он трет затылок и выглядит… смущенным. Настоящим.

— Ты и правда все спланировал, — говорю я в полном неверии.

Он должен был знать, что произойдет в книге, и решил, что мы сыграем по сюжету.

Марков берет меня за руку и слегка тянет к себе, на его лице мелькают неясные эмоции.

— Ты пытаешься меня отвлечь? — спрашиваю я, нарочито возмущенная.

Он усмехается и вот снова передо мной его привычное, самоуверенное, бесстыдное «я».

Но его большая ладонь, обхватившая мою руку, и осознание того, что он заранее спланировал мое соблазнение… это как мягкая теплая куртка, которую не хочется снимать. Он правда меня хотел. Он искал меня. Он счастлив из-за ребенка.

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Значит, вскоре это у меня отнимут — потому что такое счастье не случается с такими, как я.

Но думать сложно, когда он рядом. Точно так же, как в тот день, когда мы слушали аудиокнигу, я позволяю себе действовать на инстинктах. Следую за ним из уютного уголка для аудиокниг по лестнице вверх. Здесь еще больше книг — в основном тех, которые я не читала, и все — в глянцевых новых изданиях.

На балконе я понимаю, куда он меня ведет, и ахаю.

Лестница. Настоящая, блестящая, из латуни и темного дерева, как в фильмах. Он не отпускает мою руку, ведет меня к ней, будто не хочет отпускать, но при этом жаждет, чтобы я исследовала все сама.

Не в силах сдержать улыбку, я становлюсь на нижнюю ступеньку, хватаюсь за боковые перила, потом поднимаюсь еще на одну, потому что вижу на верхней полке романтическое фэнтези, вышедшее в прошлом году, и я до сих пор в очереди в библиотеке, чтобы его прочитать.

Я уже собираюсь отпустить его руку и потянуться за книгой, когда снизу раздается щелчок и вся лестница уходит в сторону.

Я визжу и одновременно вцепляюсь в лестницу и в Маркова, пока не понимаю, что это он. У него на лице озорное, мальчишеское выражение.

Лестница едет по рельсам. Он запустил ее.

И теперь он катает меня вдоль полок, а я хохочу, потому что это безумие и восторг. Я — в библиотеке на подвижной лестнице!

К тому времени, как он прокатил меня туда и обратно, у меня болят щеки от улыбки. И я клянусь, его захватило не меньше моего — в его глазах сияет такой свет, каким я его никогда не видела. Обычно он мрачный, угрюмый, а сейчас… словно очарован.

Я боюсь даже подумать, что все это — ради меня. Каждая книжная девочка видела этот мультфильм, где она сидит в библиотеке, но это просто сумасшедшее совпадение. Верно?

— Как ты понял, что мне это понравится? — я никогда не говорила ему о своей любви к библиотекам.

Он обхватывает меня руками, и впервые мы оказываемся на одном уровне — наши взгляды встречаются прямо. Его лицо становится серьезным, исчезает игра и мальчишеский задор.

Передо мной снова властный глава мафии, серебристые пряди у его висков сверкают, напоминая, что он богат, старше меня и… что у нас не может быть будущего.

Он безумно красив. Длинные ресницы, четкая линия подбородка — от этого у меня замирает живот. Или, может, от того, как он смотрит на меня сейчас. Жадно. Как на лакомый кусочек, который он хочет проглотить целиком.

Марков

Я потратил недели, месяцы, чтобы сделать это для нее.

Слушал, надеялся, рылся в книжных группах в интернете, чтобы понять, что ей понравится.

Ответ? Морально неоднозначные мужчины. Тут проблем нет, у меня это получается. Коллекционные издания с окрашенными обрезами и мерцающим тиснением, библиотеки с лестницами. Ах да — роскошные мягкие кресла, по сути кровати. И сладости.

— Я знал, — произношу сухо.

Она чертовски прекрасна в этом розовом платье, и в ее взгляде золотые искорки, когда она смотрит на меня. При всем блеске вокруг она глядит на меня так, будто я книга, от которой невозможно оторваться. Как навязчивое чтение.

Я беру ее свободную руку и поднимаю к перекладине над головой.

— Держись, — велю я. Голос низкий, хрипловатый — я сегодня говорю чаще, чем обычно.

Она вопросительно выгибает бровь, но делает, как сказано.

— Хорошая девочка.

Ее рот приоткрывается, глаза расширяются. Но не от страха — от сияющей, скромной радости. Словно я подарил ей подарок.

Хм. Значит, тот мем из книжной группы был прав. С нетерпением жду, когда попробую и другие версии этой фразы.

— Не отпускай, — голос у меня звучит, будто я с пеленок курил кубинские сигары.

Она издает тонкий звук, когда я поднимаю руки к ее платью и медленно подтягиваю ткань выше по бедрам, открывая сливочную кожу. Черт, как же я скучал. Она еще совершеннее, чем в моей памяти, и мой член ноет от желания утонуть в ней.

Открытые ноги — это хорошо, но мне нужно видеть больше. Я едва не стону, когда шелк ткани открывает невинные белые трусики. Костяшками пальцев касаюсь хлопка — обещание. Я вернусь к тебе.

— Марков, — нервно шепчет Эмили, пока я продолжаю обнажать ее.

Я приподнимаю голову и ловлю ее взгляд — тревожный, возбужденный и… полный доверия, потому что замечаю: руки она не убрала.

Наклоняюсь и легко касаюсь ее губ поцелуем. Это ложь. Мне хочется разорвать ее от страсти. Но сперва — кое-что важнее.

Под тканью мои пальцы скользят выше, пока я не чувствую четкий изгиб ее животика.

Мой ребенок. Она принадлежит мне, и это мой ребенок. Я разглаживаю ладони по ее животу, и, если возможно, меня распирает еще сильнее — толще, плотнее — от одного прикосновения к результату того, как я ее заполнил.

— Хорошая девочка, — шепчу я, и, черт, ее довольное выражение лица толкает меня говорить больше. Говорить грязно. Шептать в ее ухо похабные признания, пока я вбиваюсь в нее. Рассказывать, как снова и снова мечтал о дне, когда трахнул ее, заполнил до краев, чтобы она понесла.

Как этого оказалось мало. Одной жизни будет мало.

Я опускаю голову медленно, как мед стекает с ложки, и касаюсь губами верхней округлости ее груди. Выдыхаю, когда ее тело вздрагивает, бедра ищут мои руки.

Я люблю эту девочку. Я посвящу ей всю жизнь.

Сдвигаю вырез ниже, обнажаю одну грудь без бюстгальтера и глухо стону, захватывая сосок ртом и втягивая его.

Она вскрикивает, а я ухмыляюсь, когда мои зубы касаются этого упругого кончика.

Да. Да. Так.

Я мучаю по очереди оба ее чудесных соска. Руки держу там, где сейчас растет мой ребенок. К тому моменту, как я опускаюсь на колени, она извивается и дрожит. Мои ладони снова находят ее трусики, и я позволяю себе посмотреть, как она округлилась от моего ребенка. Кожа живота — натянутый шелк. Теплая, созданная для моих ладоней. Я глажу живот, изучая форму и каждую деталь. Я не пропущу больше ни одного дня с Эмили и нашим ребенком, клянусь, мои пальцы поддевают хлопок ее трусиков, тянут ниже, а ладонь все так же гладит живот, будто это мое единственное намерение.

Она спелая, сокровенная. Идеальная. Я голодаю по ней. Но этот голод глубже прежнего. В нем есть спешка, да, но теперь она моя — телом, если пока не до конца сердцем. Еще. Она беременна моим ребенком, и она здесь, в моем доме. В этом есть глубокое удовлетворение — она принадлежит мне.

Но я жадный ублюдок, и хочу большего. И я это возьму.

Я обхватываю ладонью между ее ног и улыбаюсь снизу, обнаружив промокший хлопок.

Она хочет меня. Хочет этого. Восторг, когда я стягиваю ткань по ее бедрам, не сравнить ни с чем. Захват территории? Пфф. Убить нескольких людей? Пустяк, в сравнении с ней.

Невинные трусики соскальзывают, я отбрасываю подол, чтобы оказаться там, где мне нужно. Во рту собирается слюна при одном виде ее киски.

— Разведи, — рычу я, и она сдавленно стонет.

— Марков! — в ее голосе смешок, и пальцы тянутся к платью.

— Руки, — приказываю. Она на лестнице, мы оба отвлечены. Я не позволю ничему угрожать моей женщине и моему ребенку. Риск даже минимального падения — уже слишком. Она будет держаться крепко, пока я лижу ее и довожу до оргазма.

Я одобрительно киваю, когда она снова хватается за перекладину над головой. Ладонью вжимаюсь в узкий промежуток между ее бедрами и мягко расталкиваю их — показываю, как нужно, чтобы быть моей хорошей девочкой.

Одна ступня скользит в сторону, потом другая, ее тело чуть раскрывается для меня, хоть трусики на лодыжках и мешают.

Пока достаточно. Один вид ее розовых складочек и что-то в груди расслабляется, то, что было сжато с того дня, как я нашел ее пустое место.

Поддерживая ее одной рукой, я раскрываю ее пальцами и вплотную погружаю лицо между ее ног.

— Что ты делаешь? — у нее перехватывает дыхание.

— Мне нужно пососать твой маленький клитор, пока ты не кончишь мне на лицо, — поднимаю взгляд и вижу, как ее щеки розовеют. Блаженно. Пожалуй, есть только одна вещь в мире, способная заставить меня говорить больше, — это как Эмили откликается, когда я шепчу ей на ухо всякие пошлости.

— Мокрая, — выдыхаю я и скольжу пальцем там, где она скользкая, сладкая. Ее звук — согласие, и я принимаю его как разрешение. Впереди целая вечность, чтобы рассмотреть каждую частичку. Прямо сейчас мне нужно прижаться ртом, иначе я рухну от тоски.

Ее сливки и податливая розовая мякоть такие же вкусные, какими я их помню. Соленые и сладкие, и когда она стонет, когда я просовываю язык между ее половых губ, мой член отзывается пульсацией.

Я понимаю, дорогая. Я лижу с преданностью тех месяцев, что ждал тебя. Я тоже скучал. Сильнее, чем ты когда-либо узнаешь.

Я здесь. И я буду обращаться с тобой так, как ты заслуживаешь.

Но мне мало — я хочу больше раскрыть ее для своей жадности. Крепче сжимая ее талию, я на миг отрываю губы, чтобы пробормотать:

— Ногу. На плечо. Сейчас.

Когда она колеблется, я перехватываю ее бедро и подталкиваю выше, прижимая к своей шее.

— Вот моя хорошая девочка.

Она вздрагивает от моих слов.

Убеждаюсь, что она устойчиво стоит, и снова погружаюсь. Пожираю ее. В этом ракурсе доступ идеален, и я могу вкусить ее по-настоящему.

Я лижу и сосу, и то, чего мне может не хватать в опыте, я восполняю страстью и абсолютной сосредоточенностью на ней. Каждое ее движение, каждый вздох. В первый раз я делал это для себя — я был ненасытен, хотел узнать языком, пальцами, членом все ее сладкое тело.

Я жаждал и ее оргазма тоже, и почувствовав однажды, как она ломается для меня, я нуждаюсь в этом снова. Поэтому я охочусь за ее наслаждением.

Я продолжаю те движения, которые сводят ее с ума, облизывая ее клитор уверенными, быстрыми движениями, прижимая руку к ее талии, чтобы поддерживать ее в вертикальном положении, когда она падает. Лестница идеально компенсирует разницу в нашем росте, и я пользуюсь преимуществом доступа.

Влага покрывает ее бедра и мои щеки, подбородок, губы. Черта с два — наверняка и брови тоже в ее креме. Это грязно, щедро, зверино.

И я чертовски обожаю это.

Первый ее оргазм, кажется, становится сюрпризом для нас обоих. Я был полностью поглощен поклонением ей, наслаждался стоном, вырывающимся из ее горла, когда она вдруг взорвалась.

Ее бедра выгибаются, киска судорожно сжимается на моем языке.

Она кричит, извивается, и, блять, нет в мире ничего лучше вкуса, ощущений и звуков того, как она ломается от оргазма, который подарил ей я.

Я чувствую себя богом.

Замедляю ритм, делаю движения языком мягче и меняю жадные посасывания на влажные скользящие поцелуи и горячее дыхание на ее клитор.

— Ты у меня такая умница, — шепчу я, но не останавливаюсь.

Это не похоже на наш первый раз, когда ритм задавала сцена из книги. Нет. Сейчас все по-настоящему — только она и я, и я собираюсь компенсировать эти три месяца, что мы были врозь.

— Марков, тебе не обязательно… — ее слова срываются на тяжелый вдох, полный нового желания, и я усиливаю старания.

Я довожу ее до оргазма языком и пальцами трижды — до тех пор, пока искренне не начинаю бояться, что она упадет с лестницы, настолько она потрепана и без сил.

Она словно мягкий воск в моих руках, когда я поднимаюсь на ноги и беру ее на руки.

Она безвольно обмякла от удовольствия.

Именно так, как я хочу. Потому что это только начало.

Эмили

Он держит меня, прижимая мои ноги к своей талии, и я инстинктивно крепче обвиваю его бедра. И все же, когда он поднимает меня, я невольно вскрикиваю от неожиданности. Но он держит меня надежно — одна сильная рука поддерживает меня за ягодицы, другая — за спину.

В его руках я чувствую себя в полной безопасности. И нет, он ничего не говорит — но ему и не нужно. Он несет меня вниз по лестнице, не отрывая взгляда от моего лица.

Я не знаю, чего именно ожидала, но он приносит меня в уголок для аудиокниг в библиотеке и усаживает на огромное кресло, осторожно опуская меня в центр и укладывая на мягкий плед.

Его взгляд не отрывается от меня, пока он медленно снимает с себя одежду. Под ней открываются татуировки, которые словно текут по его груди и рукам, сплетаясь с символами смерти. Черепа, гранаты, песочные часы на бицепсе, переходящие в темные волны озера. Эти мрачные изображения должны бы пугать, но я ощущаю лишь большее спокойствие рядом с ним. Он может быть смертельно опасным, но не для меня. Для меня он — жизнь.

С благоговением он снимает с меня платье, оставляя поцелуи на каждом участке кожи, который открывается его взгляду. Когда он задерживается у моего живота, меня захлестывает такой поток нежности, что я не могу назвать это ничем иным, кроме как любовью.

Я люблю его.

Тогда его вес ложится на меня — не весь, так как я думаю, что мой молчаливый гигант раздавил бы меня насмерть, если бы сделал это, но он стоит на предплечьях и коленях — и я никогда не чувствовала себя такой защищенной и желанной.

Мои руки ложатся ему на плечи, ноги снова обвивают его талию. Его губы находят мои, и в тот момент, когда он целует меня, тупой, налитый жаром конец его члена находит вход туда, где я уже пылаю от нетерпения. Его дыхание сбивается. Он толкается и снова оказывается внутри меня. На этот раз нет ни капли боли, все скользко и легко, как будто мы созданы друг для друга.

Член Маркова — откровение. Я двигаю бедрами, умоляя его действовать, но он, похоже, вполне доволен тем, чтобы просто быть как можно глубже внутри меня.

Он обхватывает предплечьем затылок, крепко захватывает мои волосы, и я стону, когда его хватка становится сильнее. Затем его губы находят мою шею, и мне хочется просто растаять, пока он целует и прикусывает, словно хочет поглотить меня целиком. Это слишком хорошо.

А потом он делает еще лучше.

— Хочешь? — хрипит он мне на ухо и легонько прикусывает мочку.

— Да. Да, пожалуйста. Марков, пожалуйста, — умоляю я.

Он выходит почти совсем чуть-чуть, а затем резко вталкивается обратно, ударяясь о самую глубину. Да, это слишком, слишком много, но это тот самый сладкий, тягучий дискомфорт, когда тело пытается приспособиться к нему, и я всхлипываю.

— Моя, — рычит он дико. — Ты. Ребенок. Мои.

Я цепляюсь за его плечи так же крепко, как раньше, когда он нес меня, а он снова толкается, в этот раз глубже.

— Нужна. Хочу. Ты. Ты, — каждое его обрывочное слово сопровождается новым, мощным движением его возбужденного члена во мне.

Он говорит со мной. Я просила и он старается.

Он подарил мне эту целую библиотеку, и это чудо. Но на самом деле я хочу только три маленьких слова.

Марков

Я просыпаюсь от ощущения Эмили. В моих руках.

Мы проспали всю ночь вместе — она свернулась клубочком, прижавшись ко мне. Аромат клубники со сливками окутывает меня, заполняет легкие. Я крепче обнимаю ее за талию.

Эмили шевелится.

Мои глаза распахиваются.

Я издаю низкий, звериный рык и переворачиваю ее на спину, оказываясь сверху. Хватаю ее руки и поднимаю над головой, фиксируя их своими ладонями. Я растянулся над ней всем телом.

— Марков, мне нужно встать…

Я затыкаю ее поцелуем. Жестким, властным, наказывающим и очень ясным: нет. Ей нужно остаться именно здесь. Со мной. В нашей постели.

Мое тело мгновенно откликается на ее близость, на сладость ее покорности. Мое лицо, наверное, выглядит диким, когда мы наконец отрываемся друг от друга, хватая ртом воздух.

Целовать Эмили… Боже. Это жизнь.

Я сверху. Я каменно-твердый, и стоит лишь чуть двинуть бедрами, как ее ноги сами раздвигаются, приглашая меня. Головка моего члена упирается прямо в ее вход.

Она полностью в моей власти и мы оба это чувствуем. Она мягкая, крошечная, хрупкая подо мной, а мой член реагирует на ее поцелуи с такой же неизбежностью, с какой я люблю и жажду ее.

Ее розовые губки блестят, и в моей голове возникает видение, как я скольжу между ними, а она добровольно берет меня в рот, пока слезы не выступают на глазах, моя рука в ее волосах, и она жадно старается принять глубже, все больше, пока не сможет дышать.

Мы соприкасаемся телами от груди до бедер, ее милые маленькие груди прижаты к моей груди, мои бедра прижимают ее бедра. Мне нужно сказать хоть что-то, прежде чем я войду в ее влажный, горячий рай.

— Я хочу снова сделать тебя беременной, — слова вырываются сами, и я тут же жалею.

Вот почему я не люблю говорить. Я звучу как идиот. Ее идиот.

На лице Эмили мелькают эмоции — шок, желание, смех.

— Думаю, это вряд ли возможно, — она слегка приподнимает бедра. Мы уже так близки, что мне стоит лишь толкнуться, и я окажусь в ней.

Я подаюсь вперед и мы оба стонем.

— Ты уже сделал меня мамой, помнишь?

— Я бы попытался, — мой член живет своей жизнью, дергается, толкается, рвется проникнуть в нее. Ближе. Всегда ближе к Эмили.

Она идеальна. Я жажду ее так сильно, что едва могу дышать. Она здесь. Наконец-то. Женщина, которую я люблю, лежит в моей постели, беременна моим ребенком, и не возражает, пока я медленно скольжу в ее тело. Мне всегда мало — я хочу быть внутри нее полностью, оставить на ней след во всех смыслах.

Я стараюсь двигаться медленно, растягивая наслаждение, пока оно не превращается почти в пытку. Она — самое важное в моей жизни. Теперь моя цель — дарить ей столько удовольствия, чтобы она никогда не захотела уйти. Чтобы она никогда не усомнилась, что принадлежит мне, а я — ей.

Мое тело подталкивает меня к тому, чтобы взять ее жестко и быстро, использовать ее тело ради собственного наслаждения, но я сдерживаюсь.

— Ты такая… охрененно хорошая, — хриплю я. — Горячая. Мокрая. Туго обхватываешь.

Я обожаю, что она такая влажная именно для меня. Что она встречает меня своим идеальным маленьким телом, приглашая внутрь.

— Ты делаешь меня такой, — пискливо признается она и прячет лицо у меня на плече. — Я никогда раньше не была такой.

— Когда ты трогала себя и думала обо мне? — это даже не вопрос, а утверждение.

Ее мышцы сжимаются вокруг моего члена — и я едва не кончаю.

— Ты думала? — требую я, хотя уже знаю ответ.

Она не могла остановить эту волну желания — так же, как и я.

Единственный ответ — ее жалобный стон.

Я принимаю это как «да» и вбиваюсь в нее снова.

Эмили

Мы подъезжаем к ряду очень роскошных домов в Лондоне, с неброскими бело-золотыми вывесками. Марков помогает мне выйти из машины — будто я не просто беременна, а древняя и хрупкая, словно фарфор.

Внутри нас сразу же проводят к врачу. Кажется, именно так все и происходит, если ты приходишь не как обычный человек, а с опасным боссом мафии. Никаких очередей, никаких унылых минут в зале ожидания, даже если это шикарная частная клиника.

Врач оказывается очень милой. Она задает мне кучу вопросов и при этом ничуть не пугается стоящего рядом с ней молчаливого, грозного Маркова. Измеряет давление, берет анализ крови, рассчитывает дату родов и вдруг все становится реальным. Я знаю месяц, когда появится наш малыш. И это потрясает меня. Я стану мамой.

Марков все это время не произносит ни слова.

— У вас прекрасное здоровье, беспокоиться не о чем, — улыбается врач.

Если бы только вторая часть ее фразы была правдой.

— Хотите сделать УЗИ? — добавляет она. — Мы обычно рекомендуем его на этом сроке.

Моя улыбка, наверное, говорит за меня, потому что врач смеется и провожает нас в другую комнату.

Когда я готова и мы ждем специалиста по УЗИ, я наклоняюсь к Маркову. Он выглядит таким напряженным, будто ему здесь неуютно.

— Ты уверен, что хочешь остаться? — шепчу я.

Он хмурится:

— Куда ты — туда и я.

— Я не щенок, я могу…

— Я твоя тень, — говорит он низко, искренне.

— Слишком уж плотный для тени, — дразню я его.

Его глаза темнеют, выражение лица становится задумчивым. Потом он протягивает руку и берет мою. Тепло, уверенно.

— Ты хочешь увидеть… — я не могу договорить. Малыша? Своего малыша?

Вчера он назвал его нашим, и внутри меня все сжалось и перевернулось от этих слов.

Он кивает.

В этот момент в комнату влетает специалист по УЗИ — женщина средних лет с видом «все видела», но приветливой улыбкой. Холодный гель касается моей кожи — я вздрагиваю, а она извиняется. И вдруг… в помещении раздается мягкий, уверенный звук сердцебиения, а на экране появляются белые тени. И я забываю обо всем на свете.

Я заворожена. Это — наш малыш. Он будет расти, крепнуть… и через несколько месяцев появится на свет.

Женщина делает замеры, рассказывает о развитии, говорит спокойным, ободряющим голосом.

Я украдкой смотрю на Маркова. Его взгляд прикован к экрану.

— Пока немного рано, чтобы точно определить пол, — говорит специалист. — Но вы уже надеетесь на кого-то конкретного?

— Я не знаю, — отвечаю я, растерянно.

Мы ведь даже не обсуждали это. Еще недавно я прятала живот под свободной одеждой от мамы и думала о том, как буду растить ребенка одна. А теперь Марков взял все в свои руки.

Наверное, он хочет мальчика — наследника, чтобы тот однажды занял его место во главе Мортлейка?

— Ты хочешь мальчика или девочку? — тихо спрашиваю я, бросив взгляд на него.

— Я хочу инопланетянина, — невозмутимо говорит Марков, не отводя глаз от черно-белого экрана.

УЗИстка выглядит шокированной, а я заливаюсь смехом.

— Вопрос был «или-или», — поясняю я сквозь смешок. — Множественный выбор, а не открытый.

— Вот это — инопланетянин, — он тычет пальцем в странное существо, которое явно выглядит… ну, как и любой малыш на УЗИ — слегка пугающе и смешно. А мой живот подпрыгивает, потому что я не могу перестать смеяться. — Вот кого мы ждем. Вот кого я хочу.

Мое сердце сжимается от нежности. Его необычный, прямой взгляд на мир всегда удивляет и восхищает меня.

— Думаю, мальчик был бы здорово, — говорю я, все еще улыбаясь.

Он пожимает плечами и переплетает наши пальцы, крепко сжимая мою ладонь.

— Девочка у нас все равно будет. Со временем.

В животе у меня будто бабочки взлетают. Он держит меня за руку, и это ощущается как обещание. Значит ли это, что он хочет девочку? И что он будет хотеть детей до тех пор, пока у нас не появится дочь?

В машине, когда мы уезжаем из клиники, я крепко сжимаю в руках маленькое изображение, которое нам распечатала специалист по УЗИ. Марков наконец нарушил свое молчание перед медицинским персоналом, когда она спросила, не хотим ли мы второй экземпляр. Он резко, почти рявкнул:

— Да.

Затем сжал фотографию в кулаке, а после аккуратно убрал в нагрудный карман своего пиджака.

Видеть его таким… это напоминание о том, что он старается ради меня. Я все еще не понимаю, какое место занимаю в его жизни, и он по-прежнему глава Братвы. Одно неверное слово и недопонимание может оказаться смертельным.

И только сейчас, когда вокруг столько всего происходит, меня вдруг осеняет — его голос удивляет меня. У него британский акцент.

— У тебя нет русского акцента, — говорю я.

— Есть. Когда я говорю по-русски, — невозмутимо отвечает он.

— Тебе проще говорить по-русски? Может, мне стоит выучить язык? Я могла бы…

— Нет, — он вздыхает и берет мою руку в свою, крепко сжимая.

Ну, ладно. Значит, английский.

Беспокойство скребет внутри меня коготками. Марков сейчас очень мил, но после трех месяцев разлуки и с учетом того, что до этого мы виделись только час в день… могу ли я верить в это?

Я люблю его — это очевидно. Но что чувствует он?

Да, сейчас он хочет меня и ребенка, но мы ведь даже не женаты. Он даже ни разу не сказал, что любит меня.

Марков

Прошло больше недели, прежде чем мы наконец приехали в штаб-квартиру Мортлейка. Между бесконечными походами по магазинам в поисках одежды для беременных, часами безумного секса, из-за которого я не хочу, чтобы мы вообще когда-либо покидали дом, планированием детской, обсуждением имен для малыша и заботой о том, чтобы Эмили ела и отдыхала достаточно, — у меня было предостаточно оправданий и как раз столько времени, сколько нужно для моего плана.

Мы купили крошечные вещи для ребенка, которые, я почти уверен, никогда не пригодятся, потому что любой малыш с половиной моих генов пробудет такого размера максимум три минуты. Но Эмили сияла от счастья и этого было достаточно. Мы даже прослушали целиком последнюю книгу из серии «Игра шипов и драконов.» В основном, сидя вместе в ее библиотеке, деля наушники, пока Эмили устроилась между моих ног, привалившись ко мне спиной. Я люблю, когда она засыпает вот так, в моих объятиях.

Когда мы заходим внутрь, ее ладонь крепко сжата в моей, и на нас оборачиваются несколько человек в приемной и группа моих людей. Они вежливо кивают, но я могу только представить, как в их головах складывается картина: три месяца поисков девушки… и вот я прихожу сюда, держа Эмили за руку.

Мы не идем в мой кабинет на верхнем этаже, вместо этого я веду нас вниз, в подвальный уровень, где раньше был ее офис. Если она и удивлена, то не подает виду.

Эмили идет впереди, когда мы входим в ее бывший кабинет, и я позволяю ей.

— Боже, тут все как прежде, — в ее голосе звучит ностальгия.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить нервы — без толку.

Пока она проводит пальцем по поверхности старого стола, я опускаюсь на одно колено.

— Странно быть здесь после столького времени… — она поворачивается, и я вижу, как ее шея вытягивается, голова склоняется — она привыкла искать меня взглядом намного выше себя, ведь я метр девяносто пять.

В ее глазах на миг мелькает непонимание — я не там, где обычно, не рядом, не за спиной, не над ней, не внутри.

А потом ее подбородок опускается, и большие карие глаза широко раскрываются, когда она видит меня на коленях.

— Марков, что ты… Ты в порядке? Что-то упало на пол? Что ты делаешь?

Я качаю головой на каждый вопрос.

Моя лучшая девочка все еще задает мне вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет». Она всегда думает о моем комфорте, даже сейчас, когда я сам пытаюсь стать тем, в ком она нуждается.

— То, что должен был сделать три месяца назад, — хрипло произношу я.

Или… что-то близкое к этому.

Черт. Не то, что я собирался сказать. Я хотел сказать: «Я должен был сделать это в тот день, когда мы встретились». Я все испортил. Проклятые слова. Они всегда губят меня в самый важный момент.

Горло пересыхает, шею бросает в жар. Но я не сдаюсь. Никогда не сдамся, когда дело касается Эмили.

Я сглатываю, облизываю губы и… в голове пусто.

— Марков… — осторожно начинает она, вглядываясь в мое лицо, полное напряжения и тревоги. — Что случилось?

Есть искушение просто выпалить главный вопрос, но я мотну головой, пытаясь отогнать растерянность. Ничего. Ни одной строчки не вспоминаю, хотя прошлой ночью повторял их наизусть, пока она спала.

Я лихорадочно шарю по карманам.

Кровь приливает к коленям, когда я думаю, что бумажки нет, но пальцы нащупывают уголок. Я разворачиваю лист дрожащими руками.

— Все в порядке, — пытается успокоить меня Эмили.

Черт, нет, совсем не в порядке. Это слишком далеко от всего, в чем я силен — слушать, убивать людей и управлять мафией Мортлейка.

Мои буквы, написанные печатными, плывут перед глазами. Я делаю глубокий вдох и слова становятся четкими.

— Эмили, я хочу, чтобы ты знала: ты — мой целый мир. Возможно, я никогда не смогу словами так же хорошо сказать тебе, как сильно ты для меня значишь, но это не делает мои чувства менее настоящими. Ты — солнце в моей серой, мрачной жизни. С того дня, как мы встретились, для меня не имеет значения ничего, кроме тебя. Я одержим тобой сильнее, чем когда-то был динозаврами.

— Динозаврами? — шепчет она растерянно.

— Ты — единственная по-настоящему красивая вещь, которую я когда-либо видел.

Марков

Шесть месяцев спустя

— Все в порядке. Ты можешь взять ее на руки, — говорит Эмили с больничной койки.

Я стою над кроваткой нашей дочери, Наташи. Она такая крошечная. Серые глаза, но вьющиеся каштановые волосы — как у Эмили. Я медленно, невероятно осторожно, подхватываю нашу малышку, завернутую в белое хлопковое одеяльце.

Она помещается на моей ладони и не закрывает даже половины предплечья, когда я укладываю ее туда.

Меня переполняет любовь, пока я держу на руках нашу безупречную дочь. Каждая ее крошечная конечность — маленький шедевр.

Я был здесь на протяжении всего родов — рядом с женой, держал ее за руку. Эмили была величественна. Я говорил с ней, успокаивал, называл своей хорошей девочкой — даже я понимаю, что бывают моменты, когда мое молчание неуместно.

Точно так же, как в тот день, когда я впервые увидел Эмили, теперь я ощущаю абсолютную правильность происходящего, держа в руках нашу дочь. Наполняюсь умиротворением. Я сделаю все, что потребуется, для нашей малышки. Я буду защищать ее ценой своей жизни. Я дам ей все, чего она пожелает.

Ее крошечный кулачок сжимает кончик моего пальца и в этот момент я понимаю, что готов убивать, умирать и переворачивать горы ради этой новой части нашей любви с Эмили.

Инстинктивно мне хочется спрятать свои чувства, но волна нежности и яростного инстинкта защитника накрывает меня, пока я разглядываю нашу девочку, мягко покачивая ее на руках. Я украдкой смотрю на Эмили, проверяя, не уснула ли она, и, конечно же, нет. Она смотрит на нас, уставшая, с тяжелыми веками, но с нежной улыбкой.

— Она такая красивая… — мой голос срывается, и я с трудом сглатываю, чтобы продолжить: — Ты справилась потрясающе. Спасибо тебе.

Эмили улыбается шире.

— Спасибо за то, что я зачала, вынашивала девять месяцев и родила нашего ребенка? — спрашивает она, чуть насмешливо.

Я киваю:

— И за то, что стала моей женой.

Она тихо смеется:

— Обычно за такое не благодарят.

— А должны, — я снова смотрю вниз, на теплый сверток у себя на руках.

Мою ответственность. Мою маленькую девочку.

— Ты и правда необыкновенный, — почти шепотом произносит Эмили. — Думаю, ты будешь прекрасным отцом.

Я поднимаю взгляд на нее:

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Ты просто великолепен, когда закатываешь рукава, чтобы показать свои татуировки, и так нежно держишь на руках новорожденного ребенка. И эта щетина на лице — от того, что ты не отходил от меня, пока я была в больнице.

— Где еще я мог быть? — бормочу я.

Какой мужчина захочет быть где-то, кроме как рядом со своей женщиной? И хорошо, что я был здесь — без меня Эмили не смогла бы вовремя позвать на помощь. Все то, что я прочитал заранее, пригодилось.

Она довольно вздыхает:

— Я так рада, что ты был со мной.

Эмили протягивает руку, и я подхожу, сажусь на край кровати, устраивая нашу малышку между нами. Наклоняюсь и целую Эмили в губы, затем в каждую щеку, а потом в лоб.

— Моя хорошая девочка, — шепчу я, зная, как она любит, когда я это говорю. И я люблю это говорить, потому что она всегда расцветает. — Такая хорошая девочка у меня.

Эмили

Пять лет спустя

— А теперь мы пьем чай, — раздается слегка нетерпеливый голос нашей пятилетней дочери из приоткрытой двери ее комнаты. Ее день рождения был всего пару недель назад, и этот чайный набор с тех пор стал ее главной одержимостью.

Поглаживая живот, я замираю в коридоре нашего дома по дороге из ванной — беременность требует частых визитов в туалет и жду ответа, но в ответ слышу только мягкий шорох ткани.

Неудивительно: наши трехлетние близнецы сейчас внизу с нашей потрясающей няней. Джойс — настоящая находка, она любит наших детей так же сильно, как своих внуков. Так что остается лишь один вариант, с кем Наташа может сейчас играть. С отцом.

Я заглядываю в комнату и вижу спину своего мужа, его плечи кажутся невероятно широкими. Он сидит на крошечном стульчике за детским столиком — очевидно, на чаепитии с нашей старшей дочерью. Наташа сидит напротив, склонив голову, полностью сосредоточившись на своей задаче.

Марков все еще не слишком разговорчив. Думаю, он таким и останется. Зато он прекрасный слушатель. И с удовольствием часами слушает, как наши дети несут абсолютную чушь — куда дольше, чем выдерживаю я.

Перед Наташей сидит кукла, а два других маленьких стульчика занимают мягкая собачка и плюшевый мишка. Я не вижу, кого изображает Марков — его широкая спина заслоняет весь обзор.

Пока Наташа болтает, угощая всех участников чая, я позволяю себе насладиться видом мужа. На нем темные брюки, идеально сидящие на его мускулистой попе, которая едва умещается на детском стуле. Талия все еще узкая, а тонкий черный кожаный ремень так и манит мои пальцы расстегнуть его. Даже после многих лет брака я не могу устоять перед ним.

Белая рубашка сшита по его фигуре, и когда он подносит пластиковую чашку к губам, открываются его закатанные рукава и сильные руки. Я бы не смогла выбрать, какая часть его тела нравится мне больше всего, но его предплечья — боже! — мускулистые, покрытые темными волосками, сквозь которые проглядывают татуировки, словно волны на берегу — просто мечта.

У нас с ним есть парные татуировки на руках — луна, отражающаяся в темной воде. Отсылка к фамилии Луначарский, что значит «чаша, полная лунного света». У меня она обратная — темная луна над светлой водой. Марков называет их нашими «метками пары».

Со временем он добавил к татуировке имена наших детей — изящной вязью, вплетенной в контуры костей, что тянутся по его рукам и кистям. Часть его самого.

Он никогда ничего не говорил о новых татуировках — просто однажды возвращался домой с ними, после рождения каждого малыша. Я обожаю это в нем. Я никогда не сомневаюсь в его преданности мне и нашей семье. Он любит нас. Он любит нас безусловно, мы — его жизнь. Вот почему он сейчас пьет «чай» с Наташей.

— Мамочка!

Попалась.

Наташа подпрыгивает на стуле, а Марков медленно поворачивается, глядя на меня через плечо. И усмехается, увидев меня. Я не знаю, связано ли это с тем, что я подглядываю за ним, как он когда-то впервые увидел меня, или с моим животом. Тем самым, который он мне подарил.

Я инстинктивно кладу руку на свой пятимесячный живот. Его взгляд следует за движением, а потом опускается ниже — на мои голые ноги и ступни, выглядывающие из-под платья для беременных.

И в этом он тоже оказался прав. Моя одежда для беременных из того самого первого шопинга была использована по максимуму — как и новые вещи, которые он заставлял меня покупать, вручая мне черную матовую кредитку и сверля меня своим выразительным взглядом, пока я не делала, как он хочет. И не зарабатывала его улыбку.

Марков любит видеть, как я наслаждаюсь вещами, купленными им. Любит смотреть, как я кончаю. Любит наблюдать за выражением моего лица, когда я принимаю его член всеми возможными способами и некоторыми весьма смущающими своей креативностью.

И именно так у нас появились трое детей и целая гора одежды для беременных. Однажды он сказал, что чуть больше впечатлен тем, как я наладила систему обработки и хранения данных в Мортлейке, чем чудом того, что я подарила ему детей. Классический Марков — приравнять эти два события.

— Ты поиграешь с нами? — умоляюще спрашивает Наташа.

— Одну чашечку, — соглашаюсь я и вхожу в комнату.

Они оба улыбаются — широко, искренне, своими одинаковыми серыми глазами. У Наташи мои кудрявые волосы, но во всем остальном она — папина копия.

— Я буду мишкой... — я обрываю себя, заметив игрушку перед Марковым.

— Ты можешь быть мишкой. Папа — гриб, и поэтому он не может говорить, — радостно объясняет Наташа.

Я тоже не могу вымолвить ни слова, опускаясь на крошечный стул, держась за живот.

— Гриб, — повторяю я едва слышно.

Марков смотрит на меня с самым что ни на есть озорным выражением. Потому что перед ним стоит маленький, радужный, переливающийся… член.

С нарисованной улыбкой. И в шляпке-презервативе.

В последний раз я видела эту «игрушку» в своем домашнем офисе, куда детям обычно нельзя, слишком велик риск наткнуться на что-то «взрослое». Или мафиозное.

— Наташа, где ты взяла игрушку, с которой играет папа? — последние слова я почти давлю в себе, потому что Марков поднимает бровь, как бы говоря: «Это не я люблю играть со своим членом».

— Эээ… — Наташа выглядит виноватой. — Я нашла ее.

Пластиковый член насмешливо улыбается мне.

— Дело в том, что моя подруга Лина подарила мне это, — я стараюсь говорить спокойно.

Лина раздавала их на вечере «острых романов и острой еды» в своем книжном магазине.

— А зачем она тебе игрушку подарила? — невинно спрашивает Наташа.

Марков фыркает, превращая смех в кашель. Я сверкаю на него глазами. Он молчит, но медленно закатывает рукава, скрывая татуировки. Я чуть не протестую — этот вид был единственным, что удерживало меня от истерики.

— Ты же взрослая, тебе игрушки не нужны… — начинает дочка.

Марков тихо, низко смеется.

— Всем нужны игрушки, — отвечаю я как можно спокойнее.

Но Наташа сердито хмурится.

— Это моя игрушка теперь. Я хотела взять ее в школу.

О нет. Нет-нет-нет!

Я бросаю панический взгляд на Маркова, кладу руку на живот и молюсь, чтобы следующий ребенок оказался мальчиком и не был так одержим... ну, этим.

Марков смотрит на меня невинно, почти безразлично, а потом поворачивается к дочери, которая уже на грани слез.

— Наташа, — произносит он ее имя хриплым голосом, давно не использовав его, но четко и властно.

Ее голова вскидывается.

Он берет злополучный «гриб», или что это такое, и легко покачивает его из стороны в сторону.