Тэмсин

Три месяца назад

У меня всегда была безрассудная жилка. Растя так, как росла я — в разваливающемся трейлере, зажатая между мамой и её очередным парнем недели, мечтая хоть о крошечном уголке и глотке воздуха, — голова у тебя едет набекрень. Оставляет шрамы.

После такого детства, где под ногами валяются пустые пивные бутылки, а стены дрожат от оглушающей музыки, люди обычно выбирают один из двух путей. Либо замыкаются в себе, шепчут, стараясь занимать как можно меньше места, лишь бы не навлечь беду… Либо злятся. Становятся безрассудными. И начинают думать: что самое худшее может случиться? Разве может быть хуже, чем то, что уже было?

Именно такие мысли заставили меня сесть в ночной автобус и уехать в другой штат. Навсегда оставив позади этот проклятый трейлер.

Именно они толкнули меня на работу по двенадцать, четырнадцать, а порой и по шестнадцать часов подряд на гастрольном туре группы Wishbone, таская по ночам ящики с оборудованием, по локти в грязи и поту, разгружая и снова загружая грузовики до самого утра. До изнеможения, на грани нищеты, но впервые в жизни я чувствовала себя счастливой. Свободной.

И именно эта моя безрассудность однажды ввязала меня в самую крупную передрягу в моей жизни — когда поздно вечером на парковке у концертной площадки мне под ботинок прибило VIP-пропуск за кулисы, чтобы встретиться с группой.

Толпы фанатов уже орали внутри, музыка гремела так, что вибрировал бетон под ногами. Я опустила взгляд, прищурилась на пропуск, хотела было его пнуть в сторону… и вдруг замерла, почувствовав, как в голове закипают знакомые безрассудные мысли.

Мелкий дождик окропил щеки — недостаточно сильный, чтобы смыть с меня грязь, но достаточный, чтобы встряхнуть меня, пробудить, наполнить тело дрожью от избытка энергии.

А почему бы и нет? — мелькнуло у меня в голове. — Что самое худшее может случиться?

Прямо там, на парковке, я подумала о том, что у меня впереди редкий свободный вечер, что в сумке на автобусе валяются самые приличные из моих секонд-хенд нарядов… И о том, что за все месяцы, что я работаю на тур, я ни разу даже не встретила саму группу.

Я вспомнила всех этих женщин в зале, которые срывают голос, лишь бы удостоиться взгляда кого-то из участников Wishbone. Вспомнила афиши тура, и как каждый раз у меня замирает сердце, стоит лишь увидеть темные глаза фронтмена, в которых будто тонет душа.

И я подумала о том, что сегодня после концерта этот самый фронтмен, Джетт Сантана, встретился бы за кулисами с кем-то другим. С кем-то, у кого есть деньги, чтобы купить такую встречу. С кем-то настолько беспечным, что он ухитрился потерять свой пропуск, который теперь лежит у моих ног, забрызганный дождем и прижатый моим ботинком.

— Хм, — пробормотала я, нагибаясь за пропуском, от чего заныла спина после бесконечной смены. Бумажка легко отклеилась и затрепетала на ветру.

Щеки загорелись, я огляделась по сторонам, но никого поблизости не было. Ни единого свидетеля. Кроме огромного плаката на борту грузовика — с угрюмым, пронзительным взглядом Джетта Сантаны, который будто следил за каждым моим движением. И заставлял меня краснеть, хотя я его ни разу не встречала.

…Пока не встречала.

Но будет жаль, если такой шанс пропадет зря. Ведь у меня никогда не будет таких денег, чтобы позволить себе VIP-пропуск, верно? Это мой единственный шанс.

Развернувшись на каблуках, я отдала честь гигантскому плакату Wishbone и зашагала к автобусу с тесными спальными отсеками и крохотным, чуть теплым душем. Пора смыть с себя грязь и переодеться во что-то приличнее, чем мешковатая туровая футболка и джинсы с дырками.

Я собираюсь встретить Wishbone.

Сердце забилось чаще, а я, улыбаясь, подняла лицо к затянутому тучами небу и шагнула на подножку автобуса.

Через два часа мои темные волосы вымыты, расчесаны и почти высушены, кожа пахнет мылом, а на щеках — чужая косметика, которую я выпросила в долг.

Пэтти, одна из фотографов тура, развалилась на своей крошечной кровати, листая потрепанный номер Us Weekly, когда я выскользнула из душа. Ей явно не терпелось заняться хоть чем-то, чтобы скоротать скучный вечер, так что она с радостью согласилась сделать мне макияж.

— Ты сегодня не снимаешь? — шепчу я, стараясь не шевелить лицом.

Пэтти поджимает губы и качает головой, а карандаш в ее руке не дрогнул ни на миллиметр.

— Вечер выходной, — отвечает она с недовольной ноткой в голосе.

Похоже, ей тяжеловато переносить тесноту и хаос турового автобуса. Для меня же это почти как дом, только кухня получше, да и криков меньше.

— А ты могла бы все равно пойти поснимать, — предлагаю я. — Группу, например. Или... ну, хоть что-нибудь.

Пэтти фыркает и ухмыляется, проводя аккуратную линию черного карандаша вдоль моего второго глаза. Ее собственный макияж идеален — вытянутые стрелки, четкие линии, — даже несмотря на то, что она сидит в спортивных штанах, развалившись на койке. А ее платиновые челки прямее линейки.

— Я старая, — говорит Пэтти, хотя ей от силы тридцать. — Старая и уставшая. Если мне дают выходной, я проведу его вот так — растянувшись на кровати, читая дешевый журнал и поедая шоколад.

— Ну, если так ставить вопрос... — улыбаюсь я.

Она протягивает мне кусочек молочного шоколада, а потом выталкивает за дверь автобуса — полностью накрашенную, с крепко сжатым в руке VIP-пропуском.

Я спешу через огромную парковку, обходя ямы и особенно большие лужи. Дождь по-прежнему идет не сильно, мелкие холодные капли только слегка бьют по коже, но пока я прихорашивалась, на асфальте уже успели появиться озерца воды. Ветер продувает голые руки, я вздрагиваю и пытаюсь натянуть подол красного платья-футболки. Пояс на талии его почти не спасает — ветер все равно задирает ткань, обдавая холодом со всех сторон.

В секонд-хенде это платье не казалось таким уж вызывающим, но сейчас мои щеки горят от того, насколько я открыта. Голые ноги и простые синие хлопковые трусики под юбкой, которая норовит взлететь.

Назад дороги нет.

Небо над головой затянуто черными тучами, что не видно ни звезды. Но это не важно: впереди сияют огни стадиона, а музыка гремит так, что у меня буквально дрожат зубы. Песня резкая, быстрая, рваная, та самая, под которую хочется нестись куда-то без оглядки, пока сердце не выскочит из груди, пытаясь угнаться за ритмом.

Проникнуть внутрь оказалось проще простого. У меня в голове были заготовлены целые тирады — какие отговорки я скажу, как буду мило выкручиваться без настоящего билета... Но ничего этого не понадобилось.

Главный вход охраняли два охранника, скучающе куривших сигареты, но пока я метнулась через парковку, мой взгляд зацепился за черный погрузочный док, которым мы пользовались утром.

Там темно, укромно, и есть запасная дверь, ведущая прямо внутрь. Все утро ее держали открытой, чтобы быстрее разгружать аппаратуру. Каковы шансы, что ее не закрыли сейчас?

Очень высокие, — думаю я, когда дверь легко поддается под моей ладонью. Она жалобно скрипнула на петлях, но звук тут же утонул в грохоте музыки.

Я бросила последний виноватый взгляд через плечо и скользнула внутрь.

— Это Зик, — произносит строгая женщина в черном пиджаке поверх рваных джинсов, кивая на участника группы, пока я жму ему руку.

Он улыбается криво, но его взгляд уже скользит через мое плечо к другим гостям с VIP-пропусками.

— Это Дэнни, а это Рокко.

Рукопожатие, еще одно рукопожатие. Все это кажется нереальным — видеть участников Wishbone так близко, живых, настоящих, после того как я столько раз видела их лица на бортах туровых грузовиков. Это как встретить персонажей любимого сериала в реальной жизни. Они и правда из плоти и крови, с теплыми, мозолистыми руками, которые сжимают мою. Рокко, барабанщик, даже слегка щекочет мою ладонь, игриво подмигивая, когда наши взгляды встречаются.

— А это Джетт.

Воздух вырывается из моих легких, когда вперед выходит вокалист. Он в жизни еще красивее, чем на плакате и все потому, что в нем нет этой вылизанной до безупречности глянцевости. Он чуть грубее, живее. Черные волосы взъерошены от того, что он явно засовывал в них руки прямо на сцене, а подведенные глаза слегка размазались. И от этого он только становится горячее.

— П-привет, — выдавливаю я, и голос дрожит, когда я пожимаю его руку.

Его ладонь гораздо больше моей, обволакивает мои пальцы, и вдруг вся дрожь внутри меня замирает, стоит лишь его коже коснуться моей. В груди разливается странное ощущение, чего-то совершенно нового, чего я никогда не испытывала за все свои двадцать один год.

Я чувствую себя... в безопасности.

Сердце бьется сильнее, но ритм становится ровным и уверенным.

— Хотите сфотографироваться? — спрашивает женщина сухим, деловым тоном.

На ее лацкане я замечаю значок с надписью «связь с артистами».

— Ваш пропуск дает право на три групповых или индивидуальных снимка, без физического контакта и только после моего предварительного одобрения перед публикацией на ваших каналах.

Перед чем на моих каких каналах?..

— Никаких фото, — я качаю головой, все еще ошеломленная тем фактом, что Джетт Сантана держит меня за руку, медленно покачивая ее, превращая рукопожатие в самое долгое в мире.

Он вообще осознает, что мы до сих пор прикасаемся? Или действует на автопилоте, его мысли где-то далеко? А может, он почувствовал то же самое странное спокойствие, что и я, когда наши руки соприкоснулись?

— Я забыла телефон.

Формально это не ложь. Хотя даже если бы я его и взяла, на моей древней кирпичевидной Нокии нет камеры. Да и никаких каналов у меня нет. Я — безденежная беглянка, которая спит на крохотной койке и таскает по ночам оборудование. Что во всем этом достаточно гламурно, чтобы выкладывать онлайн?

К тому же я выросла в обстановке, где у меня не было ни капли личного пространства. Теперь, когда я наконец сбежала из того трейлера, моя жизнь — только мое дело.

— Хорошо, — женщина натягивает вежливую улыбку и машет рукой, указывая, чтобы участники группы перешли к следующим гостям. — Наслаждайтесь афтерпати в гримерке. Группа присоединится к вам чуть позже.

— Х-хорошо. Спасибо.

Зик, Дэнни, Рокко и эта женщина двигаются дальше — к средних лет мужчине и его угрюмой дочери подростку. Отец громко смеется над шуткой Зика, а девушка морщится и закатывает глаза.

Разве она не понимает, как ей повезло иметь такого родителя? Отца, которому не все равно?

— Видишь, не все в восторге от встречи с нами, — наконец говорит Джетт, отпуская мою руку. Его темные глаза искрятся юмором. Я всегда думала, что они черные или очень-очень темно-карие, но вблизи вижу, что они цвета грозового неба — серо-синие, как тучи перед бурей.

Я облизываю губы, все еще пребывая под чарами самого Джетта Сантаны.

— Ну, я — в восторге.

И это чистая правда. Я бы никогда не потратила деньги на что-то подобное, не после детства, когда мы считали каждую копейку. Но наслаждаюсь ли я каждой неловкой секундой? Еще как. Эти парни — легенды, и вблизи они впечатляют еще больше.

Джетт улыбается.

— Может, увидимся в гримерке, э-э…?

— Тэмсин.

Его улыбка становится шире, и то, как он произносит мое имя... словно смакуя что-то вкусное.

— Тэмсин, — повторяет он. — Я тебя найду, ладно? Только не прячься от меня.

Я прикусываю губу, сердце колотится, и я качаю головой.

— Не буду.

Тэмсин

Все еще три месяца назад

Гримерка — огромная, захламленная комната в самом сердце стадиона. Вдоль стен стоят автоматы с закусками и напитками, повсюду разбросаны потертые диваны. Над головой свет выключен, помещение освещается только бра по стенам.

В углу громоздятся стопки стульев и столов, но народу так много, что и не подступиться. Люди толпятся, смеются, танцуют под музыку, гремящую из колонок. Только не музыку Wishbone — видно, что после концерта им хочется отдохнуть даже от собственных песен.

Вдоль одной стены тянется импровизированный бар, за которым замученные бармены колдуют над коктейлями и черпают лед из больших морозильных сундуков. Я делаю круг по комнате, чувствуя, как в ладони все еще покалывает после прикосновения Джетта Сантаны, и, собравшись с духом, решаю попытать счастья у бара.

— Эй! — перекрикиваю гул, наклоняясь через стойку. — Здесь бесплатно наливают или платить надо?

Ближайший бармен смотрит на меня, как на инопланетянку. Его крошечные хипстерские усы подрагивают от раздражения.

— Конечно, платить.

— Даже с этим? — я поднимаю свой VIP-пропуск, который болтается у меня на груди.

— Даже с этим.

Живот болезненно сжимается, я отстраняюсь, пытаясь скрыть подступающий стыд.

— Ясно. Ну ладно.

Вот и все. Мой вечер закончился. Я ведь не взяла с собой деньги, когда пробиралась сюда через парковку.

Джетт

Настоящее

— Он снова киснет, — бросает Дэнни, проходя мимо и легонько щелкая меня по затылку, а потом ведет остальных парней в гримерку.

Это место куда круче, чем те, в которых мы бывали в последнее время — старый театр с историей, а не очередной спортивный стадион. У каждого есть свой уголок, а перед ним — зеркало в обрамлении ярких лампочек.

Я сижу спиной к своему зеркалу, опершись на две ножки стула и закинув ноги в тяжелых ботинках на стол. В руках гитара — не подключена, но струны глухо звенят, пока я лениво перебираю их.

— Кто это тут киснет? Я — не кисну.

Ложь, и мы все это знаем.

Рокко и Зик заходят следом за Дэнни и захлопывают дверь, отрезая нас от оглушающего рева толпы, которая там, за стенами, ждет нас. Жаждет нашей энергии, нашего пота. Да, место у нас сегодня пафосное, но фанаты всегда одинаковы — дикие, готовые на все ради веселья.

Перед глазами всплывает пара темных, как ириска, глаз с густыми ресницами. Глаза с душой. Такие, в которые заглянешь один раз и потом помнишь их всю чертову жизнь.

Вот это была ночь. Настолько хорошая, что теперь мне все остальное кажется серым.

— Может, она там, в зале, — произносит Рокко, плюхаясь в свое кресло, как мешок кирпичей.

Наш барабанщик никогда не был изящным, зато половина орущих фанаток визжит именно из-за него. Им нравятся его татуированные руки, мощная грудь, бритая голова и опасный взгляд. Если бы они только знали, что он — настоящая наседка нашей группы.

— Взбодрись, мужик. Ты ее еще найдешь.

Одна из струн жалобно звякает, я глушу ее ладонью и раздраженно подаюсь вперед.

— Прошло, блин, три чертовых месяца!

Дэнни фыркает, копаясь в огромной миске с шоколадными батончиками.

— Три месяца — без траха, вот что это значит. А теперь перестань мучить мою гитару.

Сжав челюсти, я хватаю ближайший предмет — коробку салфеток — и швыряю ему в голову. Дэнни только ухмыляется, когда коробка отскакивает от его лба — слишком легкая, чтобы причинить вред.

— Хочешь сладкого? — спрашивает он.

Я откидываю голову назад, стул опасно скрипит, балансируя на двух ножках.

— Нет.

Нет, я не хочу сладкого. Я вообще не хочу играть этот гребаный концерт, хотя тур по стране вместе с Wishbone столько лет был мечтой моей жизни. Единственное, чего я хочу, — это ее.

Тэмсин.

Девушка с VIP-пропуском, с той самой ночи, что изменила меня. Девушка, которая озарила комнату своей хитрой улыбкой, дразнила меня хрипловатым голосом, а потом позволила увести себя в мой гостиничный номер… и исчезла до рассвета.

Кто вообще так делает? Она даже не ограбила меня. Мой кошелек лежал прямо на виду, готовый к тому, чтобы его забрали. Но Тэмсин не взяла даже денег на такси. Просто ускользнула, пока я вырубился на кровати, наверняка храпя как идиот, и исчезла, словно дым. Как сон.

Если бы парни тоже не видели ее в VIP-зоне, не здоровались с ней, не жали ей руку, я бы решил, что она мне просто привиделась. Иногда, в самые хреновые ночи, я до сих пор не уверен, не выпил ли я чего-то лишнего и не вообразил ли все это.

Но если бы это было только в моей голове, я бы не чувствовал эту боль. Эту постоянную, физическую боль в груди, словно меня выдолбили изнутри и оставили пустым.

Где она? Почему не попрощалась?

— Шикарно, — произносит Зик, разворачивая стул и усаживаясь на него верхом перед зеркалом.

Он строит себе поцелуи, кокетливо хлопая ресницами.

— Я мог бы привыкнуть к такому. Настоящая гримерка, а не старые раздевалки. Даже не воняет носками.

Рокко фыркает.

— Пока. После вашего потного шоу здесь будет пахнуть так же паршиво, как и везде.

Дэнни что-то ему отвечает, но я их уже не слушаю. Я выпадаю из разговора, зависнув на двух ножках стула, погруженный в воспоминания. В яркие, как наяву, картины: шелковистые темные волосы, пухлые губы, мягкая кожа. Ее хрипловатый голос, который срывался, когда она кричала от наслаждения.

Тэмсин.

Сердце глухо стучит в груди — высохшее, слабое, жалкое.

— Джетт, — зовет меня Дэнни, будто уже раз в четвертый повторяет мое имя.

Шоколадный батончик шлепается мне на грудь, и стул с грохотом опускается на все четыре ножки.

Я зло кошусь на него.

— Что?

— Я говорю, сегодня мы тебя вытащим из этого состояния. Хватит страдать из-за какой-то случайной девки. Надо выбить ее из головы, и это несложно, когда вокруг столько красоток, мечтающих запрыгнуть к тебе в койку.

— Нет, — у меня все внутри переворачивается от этой мысли.

— Еще как да, — вмешивается Зик.

— Ага, — добавляет Рокко. — Мне уже надоел твой взгляд побитого щенка. Будто она тебя на цепи под дождем держала, а не трахала всю ночь, а потом свалила, даже не дождавшись, пока ты сам ее выставишь.

— Я бы не выставил ее. В этом, черт возьми, и суть!

— Она тебе одолжение сделала, мужик, — говорит Дэнни, разрывая обертку и откусывая огромный кусок батончика.

Жует и говорит с набитым ртом:

— Девки не хотят встречаться с рок-звездой. Им нужна дикая ночь, о которой они потом будут хвастаться подружкам, а потом они хотят замуж за какого-нибудь бухгалтера. Домик с белым заборчиком и все такое.

Это правда? Ну, я бы смог дать ей домик с заборчиком. Никогда раньше не думал о таком, но если бы Тэмсин этого захотела — я бы дал ей это.

— Я не буду трахаться с какой-то фанаткой.

Зик фыркает, продолжая корчить рожи перед зеркалом, а Рокко смеется густым смехом:

— Посмотрим.

Да, посмотрим.

Я ставлю гитару на стол и хватаю бутылку воды, чтобы смыть горечь, подкатившую к горлу. Пью, лишь бы не говорить.

Когда-то мы четверо были ближе, чем братья. Но парни не понимают меня. Они не могут этого понять.

А я говорю всерьез. Я не прикоснусь ни к одной женщине, кроме Тэмсин.

Афтепати проходит в погрузочной зоне театра, где почти вся задняя стена здания открыта ночному небу. Завтра вечером сюда будут загонять грузовики, чтобы загрузить оборудование перед следующим переездом. Но сегодня доки пусты, и гости праздника танцуют под звездами.

Все дикие, первобытные, трутся друг о друга и заливают в себя один стакан за другим. Рокко уже остался по пояс голым, а на его спине сидит симпатичная девчонка, делая вид, что скачет на лошади. Зик прижал к стене театра двух девушек и поочередно целует то одну, то другую. А Дэнни устроил целое представление в центре вечеринки — забрался на огромный ящик с пивом и пляшет над толпой обожателей.

А я? Я уже трижды обошел эту вечеринку по кругу, вглядываясь в каждое лицо. Даже в лица девушек, которые страстно целуются с кем-то другим — от этого в животе будто закипала кислота, но я проверил всех.

Тэмсин здесь нет.

Теперь каждый шаг дается мне с трудом. Выдохнув, я плетусь к краю погрузочной зоны и сажусь прямо на бетон, свесив ноги туда, где обычно заезжают грузовики. Высоко над головой мерцают звезды, круглая полная луна заливает все серебристым светом. В этом городе даже ночью тепло, влажный воздух обволакивает, а неподалеку на фоне неба чернеют силуэты пальм.

Позади меня гремит музыка. Раздаются взрывы смеха и звон бьющегося стекла. Я откидываю голову и делаю глоток пива, глядя в пустоту перед собой, и снова теряюсь в воспоминаниях трехмесячной давности.

Ее хрипловатый смех. То, как она жадно сорвала с меня кожаный жилет, а потом провела языком от пупка до ключицы. Как она свернулась клубочком во сне, прижимаясь ко мне всем телом.

Краем глаза я замечаю движение вдалеке — там, где на пустом бетонном пространстве припаркованы наши полупустые фуры и автобус команды. Из тени выходит небольшая фигура — голова опущена, плечи сгорблены. В темноте не разобрать деталей, слишком далеко. Но сердце все равно резко оживает в груди.

Я выпрямляюсь, щурюсь, вглядываясь в мрак. Сжимаю горлышко бутылки так, что костяшки белеют. Прошло три месяца, и у меня остались только воспоминания, но Тэмсин была маленькой. Хрупкой.

Высоко в небе облако заслоняет луну, и темнота сгущается. Я моргаю и фигура исчезает.

— Место занято?

Звонкий голос заставляет меня подпрыгнуть. Я поворачиваю голову — рядом, не дожидаясь ответа, садится рыжая девчонка. Она придвигается вплотную, ее бедро прижимается к моему, пальцы скользят по моей голой руке.

Я вздрагиваю и отстраняюсь, но она не понимает намека. Хихикает, кокетливо, будто мы играем в какую-то игру.

— Ты выглядел таким одиноким, — протягивает она. — Дэнни сказал, что тебя надо развеселить.

— Правда? — я отодвигаюсь еще дальше, оставляя между нами пустоту. — Ну так вот, Дэнни стоит заткнуться и заняться своими делами.

Рыжая моргает, а потом снова смеется. Она явно не улавливает сути разговора, щеки раскраснелись, зрачки расширены, она, похоже, на своей волне. Ее маленькая ладонь ложится мне на бедро и сжимает его многозначительно.

— Я могу помочь тебе забыть о ней, — шепчет она, склоняясь ближе, ее дыхание щекочет мне ухо. — Тэмми, да? Я помогу тебе забыть, что она вообще существовала.

Тело реагирует быстрее, чем разум. Я резко дергаюсь в сторону. Прежде чем она успевает моргнуть, я уже спрыгиваю с бетонного выступа и шагаю прочь в темноту. Не оглядываюсь даже тогда, когда она кричит:

— Не обязательно быть таким слабаком!

Мне плевать. Я просто поднимаю руку и показываю ей средний палец, даже не поворачиваясь. Все равно в темноте она вряд ли что-то увидит.

Пока я иду по бетону, сердце грохочет в груди, а самому мне вдруг остро хочется долгого горячего душа. Она ведь почти не коснулась меня, но мне уже хочется содрать с себя кожу. К счастью, наш отель совсем рядом.

Это то, чего Тэмсин хотела добиться, когда целовала меня у того стадиона три месяца назад? Вот что она оставила мне, когда выскользнула из моего номера до рассвета?

Разрушенного мужчину. Пустую оболочку.

Что ж, если так — можно ее поздравить. Отличная работа.

Прошло три месяца с той ночи, когда я встретил Тэмсин. Три месяца с ночи, когда я ее полюбил и потерял. И с каждым днем меня все сильнее разъедает жажда увидеть ее снова. Все сильнее отчаяние.

И пусть никто не сомневается: я увижу ее снова. Я обязан.

Иначе я окончательно сойду с ума.

Тэмсин

Еще один день, еще одна площадка. Раннее утро, ясное, яркое солнце заливает городской парк. Зеленая трава тянется во все стороны, лиственные деревья шелестят на ветру. Над головой — синее небо и легкие облака.

Здесь построили специальную сцену для летних фестивалей и гастролирующих артистов, и мы — очередная группа, что приехала сюда на своих огромных грузовиках. Вокруг пока никого нет, но на земле видны засохшие следы шин — здесь уже были те, кто выступал до нас. У первого грузовика суетится городской чиновник в ярком жилете с блокнотом в руках.

— Ого, — присвистывает Пэтти рядом со мной, натягивая запасные мужские рабочие перчатки. Холщовые, мешковатые, почти в три раза больше нужного, но для работы пойдут. — Красивое место.

И правда. После бесконечного чередования бетонных парковок и спортивных стадионов этот зеленый парк — настоящий оазис. В кронах деревьев щебечут птицы, порхают с ветки на ветку, а вдали виднеются рыбные пруды и цветочные клумбы.

— Ага, — я улыбаюсь, щурясь от яркого солнца.

Пэтти хмыкает и поправляет мои солнцезащитные очки, спустив их мне на нос, пока я натягиваю свои перчатки.

— Готова попотеть?

Фотограф теперь подрабатывает на сменах с командой — ради лишних денег, а еще, по ее словам, это отличная тренировка и способ больше времени проводить со мной, своей лучшей подругой. В первый раз, когда она так сказала, я вся покраснела и начала мямлить, потому что у меня никогда в жизни не было настоящей лучшей подруги. Но Пэтти повторила это потом снова — значит, она говорит серьезно. Невероятно.

И она действительно встает ни свет ни заря, как и вся остальная команда, тащит себя на работу, а потом весь день, обливаясь потом, разгружает ящики, пока звукари не смогут начать настройку аппаратуры. Она не просто говорит — она делает. И за это я уважаю ее еще больше.

Кто-то кричит, что пора начинать, и тогда двери первого грузовика открываются, а к борту крепится пандус. Внутри — черные ящики, плотно набитые от пола до потолка, металлические углы сверкают на солнце. Все они тяжеленные и напичканы дорогим оборудованием.

— Поехали, — Пэтти поднимает в воздух мешковатую перчатку для пятюни, а потом встает в очередь из тех, кто будет разгружать фуру.

Я следую за ней, но ноги словно налиты свинцом.

Последние несколько месяцев я так устаю на этих сменах, что даже поднять руки, чтобы затянуть резинку на хвосте, кажется подвигом. Мышцы тяжелые и вялые, поясница ноет, стоит мне нагнуться не так. Я пью литры воды, валюсь в свою крошечную спальную нишу каждый вечер как можно раньше, иногда даже позволяю себе дневной сон, но этого никогда не хватает. Я все время уставала.

Может, я просто выгорела. Может, нужен не один выходной, а целая неделя. А может, я просто слишком сильно убиваюсь по Джетту Сантане и мне пора перестать.

— Ты следующая, Тэмс, — зовет меня Леонард, бородатый седой мужик, который сегодня руководит разгрузкой.

Я поднимаюсь по пандусу, мои ботинки гулко стучат по металлическому полу. Зубы стиснуты, когда я тяну первый ящик, молясь, чтобы он оказался полегче. Не повезло. Тяжелая громада скользит мне в руки, и я напрягаю все мышцы пресса, лишь бы не потерять равновесие. Щеки пылают от усилия, я ставлю ящик на колеса и бегом качу его по пандусу, стараясь не дать ему уехать.

Впереди Пэтти тащит свой ящик по временным дорожкам к сцене. Ее платиновый боб собран в короткий хвостик. У меня кружится голова, но я следую за ней.

Три часа мы разгружаем грузовики без передышки, лишь изредка делая глоток воды. Когда фуры наконец пусты, нам дают пятнадцать минут перевести дух, а потом начинается сборка сцены.

Пэтти уводит меня в тень под дерево, усаживает, прислонив спиной к стволу, и начинает обмахивать руками.

— Я за тебя волнуюсь, Тэмс, — беспокоится она, прикладывая костяшки к моему лбу, а потом охает, что я вся перегрета. — Может, тебе пойти полежать в автобусе? Или поесть что-нибудь?

— Я в порядке, — я отмахиваюсь, но выдавливаю слабую улыбку. — Правда, со мной все хорошо. Так уже несколько месяцев.

Пэтти моргает.

— Несколько месяцев? Это очень плохо, Тэмсин! Это не нормально!

— Я в порядке.

Просто устала от жизни. И, ну да, схожу с ума по рок-звезде.

Каждую свободную минуту я мысленно возвращаюсь в ту ночь с Джеттом… и в то утро, когда я ускользнула. Я снова и снова прокручиваю лучшие моменты, а потом злюсь на себя, что не сделала другой выбор.

Если бы я разбудила его и призналась во всем своем вранье, он бы рассмеялся и простил меня? Или рассердился бы и все равно выгнал?

Это бесконечно. Джетт не выходит у меня из головы уже три месяца, так что неудивительно, что я все время вымотана. Я как ноутбук Пэтти, который перегревается в автобусе и начинает шуметь маленьким вентилятором, умоляя о перезагрузке.

— Я серьезно думаю, что тебе нужно что-то поесть, — говорит Пэтти.

Она вытаскивает из заднего кармана джинсов батончик мюсли и сует мне в руки. Он весь теплый и слипшийся от того, что лежал у нее прижатым к телу, и это трогательно, но мой желудок сводит судорогой.

— Ох, — я зажимаю рот рукой и тут же возвращаю батончик подруге. — Прости, не могу. О боже.

Пэтти таращит на меня глаза, а я медленно вдыхаю носом и выдыхаю ртом, стараясь не вырвать. Да, вот еще одна странность. В последнее время у меня стал очень чувствительный желудок: от запаха некоторых продуктов меня тошнит, а другие, как яичная намазка, я хочу как сумасшедшая. За последние три месяца я съела больше сэндвичей с яйцами, чем за всю предыдущую жизнь.

— Как твои сиськи? — выпаливает Пэтти, тыкая меня пальцем в левую грудь.

— Ай! — я отпихиваю ее, все еще держась рукой за рот. — Больно!

— Потому что они стали чувствительнее?

— Потому что ты меня ткнула!

— Но они более нежные, чем обычно? — она снова тянется, игнорируя мои попытки ее отогнать. — Напухли и болят?

— Ай! Да! И что? У меня, наверное, скоро месячные.

Но слова едва слетают с губ, как я каменею, вжимаясь спиной в шершавую кору дерева. Солнечное утро кажется вдруг ледяным. Пэтти смотрит на меня с сочувствием, она поняла раньше меня.

А как я умудрилась не заметить, что у меня уже три месяца нет месячных? Неужели я настолько была поглощена мыслями о Джетте, что пропустила такую очевидную вещь?

Ответ один: да. Именно так.

— Черт, — выдыхаю я, оседая к стволу, голова кружится от ужаса.

Беременна. Я не могу быть беременна после одной-единственной ночи секса за всю жизнь. Я не могу быть беременна от знаменитой рок-звезды. Такое не случается с такими, как я.

А может, именно так и случается. Вот как мы оказываемся в древних, протекающих трейлерах, ругаясь из-за неоплаченных счетов за электричество.

— Мы купим тебе тест, — решительно говорит Пэтти, доставая телефон и что-то записывая в заметки.

Теперь она вся в делах, она командующий генерал, и я никогда не был ей так благодарна, как сейчас.

— Я сбегаю в город во время обеда. Возьму два, на всякий случай. Надо проверить, а вдруг ты просто заболела.

А разве это лучше? Я не знаю.

— И куплю витамины для беременных и все такое. Разве что… — Пэтти прикусывает губу и поднимает на меня взгляд. — Нам нужно записаться куда-то на прием? Ты не обязана оставлять, Тэмс. Если окажется, что ты действительно… ну, сама понимаешь… у тебя есть другие варианты.

Я вдавливаюсь спиной в ствол дерева, слишком горячая и растерянная, чтобы думать. Это то, что мне нужно сделать? Это то, что я хочу? Это правильное, разумное решение, без сомнений. Но… при одной мысли об этом что-то во мне ломается.

У меня никогда не было семьи. Не по-настоящему. Смогу ли я разрушить эту — еще до того, как она началась?

— Я подумаю, — шепчу я. У меня ведь есть время подумать, правда? Какой сейчас срок — двенадцать недель?

О боже. Может, этого вообще не происходит. Может, я просто съела испорченный буррито, и организм еще не пришел в себя. Или, может, все эти последние месяцы были ярким, жутким сном, и я вот-вот перевернусь и проснусь, а Джетт Сантана будет рядом, улыбаться и перебирать мои волосы, а предрассветный свет будет пробиваться сквозь шторы его гостиничного номера.

— В обед, — обещает Пэтти, убирая телефон в карман. — Тогда ты все узнаешь наверняка.

Через несколько часов я морщусь, зажав запястье между бедер, а локтем упираюсь в стенку крошечной туалетной кабинки в автобусе команды. И без того тесное пространство становится просто издевательством, когда ты пытаешься намочить тест, не устроив при этом всемирный потоп. А еще эти голоса, которые доносятся с улицы мимо автобуса, только сбивают меня с толку.

— Ну как там? — зовет Пэтти через дверь, когда проходит секунд тридцать.

Я морщу нос и пытаюсь думать о водопадах, журчащих ручьях и шумных приливах.

— Включи кран, — советует она, словно умеет читать мои мысли даже через запертую дверь.

Вздохнув, я тянусь свободной рукой и включаю воду. И сразу же мой мочевой пузырь поддается, а я изо всех сил стараюсь точно направить струю на тест.

Когда я мою руки и застегиваю джинсы, мы с Пэтти прячемся за автобусом, жмемся вместе в тени, пока ждем, когда проявятся линии. Солнце слепит так ярко, что нам приходится прикрывать тест, чтобы хоть что-то разглядеть.

— Так… одна полоска — не беременна? — бормочет Пэтти, наклоняя голову и щурясь. — А крестик — беременна. Или две полоски. Я все время путаю.

С бешено колотящимся сердцем я проверяю обратную сторону коробки.

— Две розовые полоски — беременна. Одна — нет.

— Отлично. — Пэтти переминается с ноги на ногу, а издалека доносятся крики детей, играющих в футбол в парке. — И ты точно на него пописала?

— Точно. И еще на собственную руку. И чуть-чуть на ботинки.

Пэтти прыскает.

— Фу.

— Ага.

Мы ждем целую вечность, обе затаив дыхание. А потом, когда проявляются две отчетливые розовые полоски, мы одновременно выдыхаем и приваливаемся спинами к раскаленному металлу автобуса, не сводя глаз с белой палочки у меня в руке.

— Что ты теперь будешь делать? — наконец спрашивает Пэтти тихим голосом.

— Не знаю, — признаюсь я. — Выпью кучу воды и сделаю второй тест, наверное.

— А потом?

Я пожимаю плечами, чувствуя, как ломит плечи после сегодняшней смены.

— Проглочу витамины для беременных… и потом, наверное, впаду в истерику.

— Круто. — Пэтти берет меня за руку и крепко сжимает. — Можно я присоединюсь?

— Конечно.

Я безумно рада, что сейчас не одна.

Но в то же время из-за того, что Пэтти рядом, я больше не могу избегать самого главного вопроса.

— Итак, Тэмс… — она еще сильнее сжимает мои пальцы. — Кто отец?

Джетт

— Эта песня для Тэмсин, — говорю я в микрофон.

Толпа в городском парке взрывается ревом. Сотни телефонов поднимаются в воздух, огоньки на экранах создают вторую галактику, отражающую звезды над нашими головами.

Здорово выступать на свежем воздухе — запах травы, свежей воды в воздухе… Хотя наш концерт сложно назвать спокойным. Ослепительные прожекторы, грохочущие колонки, бескрайнее море людей, мы превратили этот тихий парк в самую настоящую вечеринку. Нас, наверное, слышно за много километров отсюда.

— Детка, — говорю я, пока Дэнни и Зик перенастраивают гитары, стоя чуть позади. — Найди меня снова. Я ищу тебя и не перестану искать.

Толпа ревет еще громче, будто впадая в безумие от моих слов. От того, как я оголяю душу перед тысячами незнакомцев, и перед всем чертовым интернетом, только ради того, чтобы снова найти Тамсин.

Стоит ли мне стыдиться этого? Может быть. Но мне плевать.

У барабанов Рокко вытирает пот ни своей футболки и делает глоток пива. Он никак не реагирует на мое признание, как и остальные ребята. Они слышат это на каждом концерте уже целую неделю. В первый раз после шоу они подошли ко мне с осторожностью, вкрадчиво, словно я только что объявил всему миру о смертельной болезни. Но теперь это стало для них обычным делом. Конечно, они думают, что я схожу с ума, но не настолько, чтобы бить тревогу.

— Погнали, — выкрикивает Зик достаточно громко, чтобы я услышал.

Они готовы. Я киваю и крепче сжимаю стойку микрофона. Рокко отбивает палочками счет, четыре четких удара, и запускает следующую песню.

Это не баллада, слишком тяжелая для этого, но одна из наших самых меланхоличных композиций. Песня о разбитом сердце. Я сжимаю микрофон так, что костяшки белеют, и пою до хрипоты, представляя пару темно-карих глаз.

Три месяца. Три месяца прошло с того момента, как я смотрел в эти глаза вживую. И я начинаю бояться, что когда-нибудь память меня подведет, и я забуду их точный цвет, точную форму.

Я перелопатил все соцсети, каждую фотографию с того концерта, на котором была Тэмсин. Ничего. Ни единого следа. Я даже проверил список покупателей VIP-пропусков за тот вечер и имени Тэмсин там не было.

Она как призрак. Невозможно найти ее во второй раз. И она мучает меня, сводит с ума.

От софитов на сцене стоит нестерпимая жара, пот покрывает мое тело. Каждая мышца напряжена, наполнена адреналином и это не только от концерта. Каждый день без Тэмсин делает меня еще более дерганым. В груди поселилась постоянная боль, а желудок сжался в тугой узел.

Я — хренов разваливающийся на части человек. Стою на сцене, изливая свое одинокое сердце перед ревущей толпой, которая поет вместе со мной и размахивает телефонами в такт музыке.

Под конец концерта я случайно бросаю взгляд на край сцены справа и вижу вспышку камеры. На секунду во мне вспыхивает дикая надежда — ведь Тэмсин фотограф. Но затем камера опускается и я вижу девушку с платиновыми волосами.

Она смотрит на меня странно. Не так, как все остальные, не с жалостью и скукой, как на мою затянувшуюся агонию. А так, словно знает что-то, чего не знаю я. Словно хочет что-то мне сказать, но не может.

Тэмсин.

Инстинкт шепчет ее имя в глубине моего сознания, и я собираю все силы, чтобы остаться на месте и допеть песню до конца. А когда снова смотрю в ту сторону, но фотографа уже нет.

Но когда концерт заканчивается, я больше не чувствую пустоту. Я не онемевший, не сломленный. Я на седьмом небе.

Потому что эта девушка точно что-то знает о Тэмсин. Я готов поклясться своей жизнью.

— Сделала хорошие снимки? — спрашиваю я, появляясь у нее за спиной.

Фотограф вздрагивает, едва не роняя камеру, и торопливо прячет линзы в мягкий чехол с перегородками. Мы находимся за сценой, среди штабелей пустых черных ящиков и аккуратно смотанных кабелей, валяющихся прямо на траве.

Шум толпы все еще стоит на грани безумия, даже несмотря на приглушенную музыку из колонок, которая должна потихоньку разогнать людей по домам. Сегодня нет никакой VIP-встречи, не в городском парке. Наш начальник службы безопасности встал на дыбы и запретил.

А значит, у меня вся ночь свободна. Свободна, чтобы выследить эту девушку-фотографа с платиновыми волосами и выяснить, что, черт возьми, она знает о Тэмсин.

Сердце бьется так быстро, что жилет на груди чуть подпрыгивает. Она что-то знает. Я уверен в этом, чертовски уверен.

— Эм, ага! Да. Много отличных кадров, — она натягивает на лицо нервную улыбку и снова сосредотачивается на упаковке оборудования. — Я отправлю их маркетологу, как только обработаю. Или если тебе нужны прямо сейчас, у меня есть крутые снимки с прошлой недели, в…

— Ты знаешь Тэмсин? — перебиваю я, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, когда она краснеет и опускает взгляд.

Вот оно. Она знает.

— Она тоже фотограф, — добавляю я, уже не в силах остановиться. — Может, ты ее знаешь. Невысокая, — я поднимаю ладонь примерно на уровень своего плеча, — длинные темные волосы, светло-карие глаза. Хриплый голос.

— Девушка, которой ты сегодня пел, — произносит девушка глухо.

Она хмурится, застегивая чехол, даже не глядя на меня, и спрашивает:

— Ты всегда так делаешь? Я имею в виду, до этого у тебя бывало? Я много на каких концертах работаю, но такое вижу впервые.

— Последнюю неделю, — отвечаю я.

— А… — ее хмурый взгляд становится еще глубже.

Она резко дергает за молнию, но та застревает, оставив чехол приоткрытым на пару сантиметров, словно маленький ротик, насмехающийся надо мной.

— Ну и? — мой голос становится резким, но я спохватываюсь, прочищаю горло и стараюсь говорить мягче. — Я пытаюсь ее найти. Тэмсин. Ты ее знаешь?

Фотограф медленно кивает, все еще не поднимая взгляда, и у меня внутри взрывается радость. Я готов заорать, прыгнуть, пробить кулаком небо. Наконец-то! Наконец-то след. Мне вдруг становится легче, потому что я знаю: теперь это точно случится. Я снова увижу Тэмсин.

— Знаю, — наконец произносит она и поворачивается ко мне лицом. Становится прямо, уперев руки в бедра. Лицо у нее серьезное. — Она моя лучшая подруга. Так что ты понимаешь, почему я чувствую себя немного… защитницей.

Внутри у меня поднимается злость, любой намек на то, что я мог бы причинить Тэмсин боль, — это оскорбление. Но я заставляю себя спокойно улыбнуться.

— Я просто хочу с ней поговорить. Хочу, чтобы она дала мне еще один шанс.

И хочу понять, что именно я сделал не так в первый раз, чтобы никогда, никогда больше этого не повторить. Чтобы никогда не спугнуть свою единственную. Но этого я не произношу вслу, то прекрасно понимаю, что балансирую на грани между настойчивым и навязчивым.

Фотограф протяжно гудит, глядя на меня оценивающе. На долю секунды в ее взгляде мелькает что-то похожее на сочувствие. А потом она протягивает руку.

— Дай мне свой телефон.

Я смеюсь коротко, почти грубо.

— Худшее ограбление в мире.

Но все равно достаю телефон, разблокирую и кладу ей на ладонь. Если вдруг она сорвется в бегство и продаст его онлайн — пусть. Я готов рискнуть всем, лишь бы стать ближе к Тэмсин. К тому же в этих ботильонах на каблуках она точно меня не обгонит.

— Это мой номер, — произносит она, набирая цифры, — не Тэмсин.

Я открываю рот, чтобы возразить, что мне, черт побери, не нужен ее номер, но она сверкает на меня взглядом, заставляя замолчать, и продолжает:

— Можешь позвонить завтра в девять. Я точно знаю, что у Тэмсин утро свободное. Если она захочет поговорить — поговорите. Если нет — я просто не возьму трубку.

Сердце подскакивает в горле, пока я проверяю новый контакт в телефоне. Фотограф Пэтти, — так она его сохранила.

Черт возьми. Это реально происходит? Я действительно смогу услышать Тэмсин уже завтра утром? После всех этих бесконечных месяцев, когда я ломал голову, где она и почему ушла? Услышать, как ее хриплый голос произносит мое имя?..

— Спасибо, — выдавливаю я, едва справляясь с нахлынувшими эмоциями.

— Пока не благодари, — бурчит фотограф Пэтти. — Посмотрим, как все пройдет.

Ровно в девять утра я сжимаю телефон так крепко, что скрипит чехол, и прижимаю его к уху. Линия звонит и звонит, и с каждой секундой по моей спине начинает течь пот.

Я снова в городском парке, где мы вчера выступали, и где сегодня вечером у нас еще один концерт, прежде чем мы соберем вещи и двинемся дальше. Утро облачное, тихое — совсем другой мир. Вокруг лишь собачники и бегуны, наслаждающиеся пробежками по дорожкам. Вдалеке, на холме, темнеет наша пустая сцена. Я щурюсь, глядя на нее, прислонившись к огромному пню.

С такой высоты мы, должно быть, казались крошечными фигурками для тех, кто стоял вчера в самом конце толпы. Маленькие букашки, выступающие на сцене.

Гудки продолжаются. Даже несмотря на облака, утро душное, и по позвоночнику скатывается капля пота.

— Давай же, давай, — бормочу я сквозь зубы. — Пожалуйста.

Я даю звонку длиться слишком долго. Наверное, гораздо дольше, чем должен. Так долго, что у сонной половины моего мозга, которая еще не проснулась, начинает появляться ощущение, что вот-вот раздастся стандартная запись: «Ваш звонок очень важен для нас. Оставайтесь на линии…»

Мой ботинок скребет сухую траву. Лето уже долгое и жаркое, трава выжжена солнцем.

Гудок. Гудок.

Гудок. Гудок.

Она ведь не возьмет трубку, да?

Моя грудь превращается в выжженную пустыню. Я сглатываю и начинаю опускать телефон.

— Алло?

Голос такой тихий, что я мгновенно прижимаю телефон обратно к уху.

— Тэмсин? Ты здесь?

Долгая пауза. Потом дрожащий вдох.

— Да. Я здесь.

Эмоции захлестывают меня так, что почти невозможно выдержать. Облегчение. Радость. Тоска. Горечь. Страх. Это та женщина, которая перевернула мой мир за одну ночь… а потом ушла, не оглянувшись. Я не знаю, что чувствовать.

— Хорошо, — выдавливаю я наконец, потому что, мечтая поговорить с ней столько месяцев, вдруг осознаю, что не знаю, что сказать. — Ладно, хорошо. Спасибо, э… спасибо, что ответила на мой звонок.

Мы всегда так говорили друг с другом? Всегда были такими чужими, официальными? Нет. Ничего официального не было в том, как Тэмсин целовала меня у того стадиона, прижимаясь ко мне всем телом.

— Я скучаю по тебе, — выдыхаю я, и пусть это неправильные слова, пусть это слишком много и слишком рано, мне нужно было произнести их вслух. Это облегчение, почти физическое. — Я не знаю, где тогда накосячил, но я хочу все исправить. Когда ты ушла тем утром, будто забрала с собой мое сердце, все до последнего кусочка.

Да, драматично. Но абсолютно точно.

— Детка, дай нам еще один шанс.

Дыхание Тэмсин учащается. Боже, спасибо — она тоже не равнодушна.

Было бы в тысячу раз хуже, если бы ей было плевать. Если бы она едва помнила ту ночь. Если бы я был для нее лишь слегка жутким фанатом, который слишком сильно старается найти ее снова.

Но нет. Я не сумасшедший. Она тоже чувствует эту бешеную, пьянящую силу, что есть между нами. Иначе почему ее голос так дрожит, когда она отвечает?

— Я тоже скучаю по тебе, — говорит Тэмсин.

И слава богу, что я ушел в пустой угол парка, где никого нет. Потому что мне приходится резко смахивать влагу с глаз. Я даже не знаю, что это — тоска или облегчение. Наверное, и то, и другое сразу.

— Но все очень… сложно, Джетт, — продолжает она. — Все запутано.

— Я справлюсь со сложным.

Тэмсин выдыхает неровно.

— Это реально очень сложно. И я не уверена… я не знаю, смогу ли…

— Где ты? — перебиваю я. — Я приеду. Прямо сейчас.

К черту сегодняшний концерт. Парни и фанаты возненавидят меня, но потом переживут.

— Позволь мне приехать и найти тебя, Тэмсин. Позволь мне помочь, что бы это ни было.

— Ты не сможешь с этим помочь.

Она говорит неуверенно. Я начинаю расхаживать по выжженной траве взад-вперед. Сквозь облака пробивается солнце, и вдалеке на свету поблескивают фуры тура и автобус команды.

— Дай мне попробовать, — прошу я.

— Я… не могу.

Раздражение нарастает, я засовываю руку в волосы и тяну, пока кожа головы не начинает покалывать.

— Почему нет?

— Потому что я лгунья! — вырывается у Тэмсин, и даже через шипение связи я слышу, как она несчастна. — Я не фотограф. Я не та, кем ты меня считаешь, Джетт. Я — гораздо меньше. И если бы ты встретил настоящую меня, ты бы никогда…

— Встретил бы! — перебиваю я.

— А теперь у меня еще больше секретов. Намного серьезнее. И я ненавижу все это. Ненавижу, что вру тебе. Ненавижу, что скучаю по тебе каждую минуту каждого дня. Но я сама загнала себя в эту яму, и из нее нет пути назад.

Тэмсин замолкает, задыхаясь, и мою челюсть сводит от звука ее страдания. Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы быть рядом с ней прямо сейчас. Чтобы прижать ее к себе, погладить по волосам и сказать, что все будет хорошо. Я бы отдал все деньги. Черт, я бы даже пожертвовал голосом, как та чертова Русалочка.

Я начинаю ходить еще быстрее.

— Мы все исправим, — говорю я, стараясь вложить в голос абсолютную уверенность. Стараясь успокоить свою девочку сквозь шипящий телефон. — Мы разберемся со всем, что тебя мучает. Разрулим все эти тайны и ложь, приведем все в порядок, пока не останется ничего, из-за чего стоит грустить. Ладно? Но сначала ты должна сказать, где ты. Ты должна позволить мне увидеть тебя снова.

Долгая, напряженная пауза. Мое сердце замедляется, глухо стуча в груди. Я замираю на клочке выжженной травы, сглатываю нарастающий ком в горле.

И потом слышу:

— Прости, Джетт.

Связь обрывается.

Я ору от злости и со всей силы пинаю пень — так, что аж кости гулко звенят.

Тэмсин

— Ну как прошло? — Пэтти встречает меня с лицом белее мела, прижимая к груди баночку с кормом для рыбок так крепко, что мнутся лямки ее голубого летнего платья. Она стояла у пруда и подкармливала золотых рыбок, пока я разговаривала по телефону. — Что он сказал?

Я молча возвращаю ей телефон. Все внутри онемело. Последние минуты крушатся в голове, как волны о скалы: обрывки фраз, мои скомканные слова, недосказанности. Все то, что я собиралась сказать, но так и не смогла. И этот мучительный, глубокий голос Джетта — такой, будто он действительно скучает по мне так же сильно, как я по нему. Будто он — моя фантомная конечность.

— Я ему не сказала, — выдыхаю я.

Пэтти таращит глаза на меня, как одна из тех голодных рыбок, что жадно хватают корм у поверхности.

— Ты… не сказала? — она почти задыхается. — Джетт Сантана до сих пор не знает, что ты беременна от него?

Я слабо пожимаю плечами.

— Ага.

Глаза Пэтти становятся еще больше.

— Почему, Тэмс?!

— Потому что это чертовски сложно! — я вскидываю руки, потом тут же хватаюсь за баночку с кормом.

Крышка легко откручивается, и я начинаю щедрыми пригоршнями бросать хлопья в воду, наблюдая, как под поверхностью мечутся оранжевые и белые силуэты.

— Ну вот что я должна ему сказать? — щеки вспыхивают жаром, я не перестаю швырять корм, будто каждое движение выбивает из меня злость и страх. Рыбы бросаются одна на другую, глотая кусочки. — «Эй, Джетт, мы виделись всего один раз, и я наврала тебе тогда обо всем, а потом сбежала до того, как ты проснулся. Но теперь я беременна, и мы связаны на всю жизнь. Сюрприз!» — я с горькой усмешкой поднимаю руки вверх, изображая фейерверк.

— Да, Тэмс, — Пэтти легонько стукает меня кулаком по плечу. — Сказать хоть так было бы лучше, чем вообще ничего не говорить. Если он собирается стать отцом, он заслуживает знать. К тому же… ты же понимаешь, что рок-звезда — это отличная страховка в виде алиментов. — Она выхватывает у меня баночку. — Хватит сыпать! Ты же этих рыб до диабета докормишь.

— Ничего им не будет.

Пэтти высовывает язык, а я издаю жалкий смешок и провожу руками по волосам, дергая пряди. Мы стоим рядом у пруда, ветер играет нашими волосами, пахнет свежей водой и зеленью. И пока мы молчим, разочарование от того звонка окончательно разливается по мне липкой, удушающей волной.

Я провалилась. Я собиралась рассказать Джетту о нашем ребенке и провалилась. Струсила, едва услышала его низкий, хриплый голос.

И кого я обманываю? Если я не смогла выдержать один трудный разговор, как я собираюсь справиться со всем этим? Материнство — самая тяжелая работа на свете, а я только что доказала, что я — трусиха.

Мои руки сами тянутся к животу — туда, где, если присмотреться, уже можно различить крошечный округлившийся бугорок под одеждой. С того момента, как я посмотрела на тот злосчастный тест, я не могу перестать трогать свой живот, обнимать малыша, которого уже подвожу.

Фу.

— Ты можешь перезвонить Джетту, — предлагает Пэтти, аккуратно закручивая крышку банки. — Уверена, он ответит.

Может быть. Но что помешает мне снова запаниковать и бросить трубку?

— Или… — продолжает она, — ты можешь написать ему письмо. Я передам его лично. Так ты сможешь спокойно все обдумать и сказать именно то, что хочешь.

Это как в мультике — в голове загорается лампочка.

Дзынь!

Вот оно! Вот ответ.

Я склоняюсь и чмокаю Пэтти в щеку.

— Ты гений!

— Пф-ф. — Она отмахивается, но я вижу, как она довольно улыбается. — Не перехваливай. Я просто почтальон. А писать тебе все равно.

— Обещаю, — говорю я с жаром. — К вечеру Джетт Сантана будет знать, что я беременна, а он — отец. Честное слово!

Мы синхронно рисуем пальцем крестики на груди, а потом сцепляем руки и идем по траве в сторону автобуса, что поблескивает на солнце — огромная глыба металла посреди зеленого парка.

— Он поет для тебя, — вдруг говорит Пэтти. — Каждую ночь посвящает тебе песни.

Все мое тело заливает жар, до самых кончиков волос.

— Врешь.

— Ничего я не вру. Проверь в интернете.

— Замолчи.

— Я серьезно. Это как в кино. Этот парень с ума по тебе сходит, Тэмс, и у вас все получится. Я зуб даю.

Мы замолкаем, и я перевариваю ее слова. Внутри все жужжит, пока ощущения не становятся настолько сильными, что мне срочно нужно сменить тему, иначе я просто взорвусь.

— А откуда у тебя вообще корм для рыб?

— В зоомагазине купила.

— И ты таскаешь его с собой в чемодане? На случай, если вдруг рядом окажется пруд?

Пэтти смеется.

— Типа того. У меня еще и корм для птиц есть. А что?

— Да просто так, — я нежно сжимаю ее руку и перепрыгиваю через маленький муравейник на траве. — Но я тебя люблю, чудачка.

С Пэтти это так легко сказать. Так естественно сказать лучшей подруге, что я чувствую.

Так почему же я не могу сказать это Джетту Сантане?

Забавная мысль: я не писала писем с тех пор, как мне было шесть. Тогда я писала Санте на Рождество.

Это был тот самый год, когда я вывела супервежливое письмо, подписала его корявыми крестиками и запечатала в конверт, добавив щепотку красных и серебряных блесток — для праздничного настроения. А потом бойфренд моей мамы открыл это письмо прямо посреди трейлера, рассыпал блестки повсюду, втоптал их в ковер и наорал на меня за то, что я устроила грязь.

Да, довольно рано я поняла, что Санта — это развод. А блестки потом невозможно было вычистить, они так и остались в ковре, напоминая мне годами, что никакого волшебства не существует. И если даже Санта — миф, то кому еще я могла бы писать письма? Никому.

Теперь я целый день мучаюсь над письмом Джетту, согнувшись над кухонным столиком в автобусе команды, потея от усилий написать всего несколько абзацев. Пэтти заглядывает каждый час, принося мне холодные напитки и перекусы, как будто я марафонец на финишной прямой. Иногда другие ребята из команды тоже подсаживаются, чтобы поболтать или перехватить сэндвич на бегу.

Я каждый раз прячу письмо, когда кто-то рядом. Если я пока не готова рассказать Джетту о новой жизни, которая растет у меня под сердцем, то уж точно не готова, чтобы об этом узнали эти суровые, бурчащие мужики из нашей команды.

Но в конце концов, когда солнце начинает клониться к закату и я включаю верхний свет, чтобы закончить, я ставлю последнюю точку и подписываюсь своим именем. На секунду мне даже хочется нарисовать несколько корявых крестиков и запечатать письмо, посыпав блестками… но, к счастью, у меня под рукой нет этих рукодельных штук.

— Я прослежу, чтобы он получил его, — обещает Пэтти, забирая сложенное письмо и пряча его в задний карман джинсов. Она вся при параде перед концертом: камера висит на шее, стрелки на глазах острые, как нож. — Увидимся после шоу, на погрузке, ладно?

Ага. Сегодня ночью Wishbone уезжают в другой город, а это значит, что как только нам дадут разрешение, мы начнем разбирать сцену и грузить горы оборудования обратно в фуры. Потом все заберутся в автобус и до рассвета будем мчать по дороге. Нас ждет долгая, потная, изматывающая ночь. И впервые за долгое время я жду этого с нетерпением.

Знать, что Джетт получит мое письмо… Знать, что между нами больше нет секретов…

Да, мне пригодится эта отвлекающая рутина. Даже если я все еще собачьи уставшая и еле волоку ноги.

Но как только концерт начинается и музыка Wishbone наполняет городской парк, я не выдерживаю. Я крадусь к задней части сцены, кивая охранникам, которые нас уже знают в лицо.

Пустые кейсы сложены здесь огромными кучами, образуя темный рукотворный лабиринт. Толпа ревет так громко, что у меня дрожат зубы, пока я пробираюсь через темноту.

В самом конце, за сценой, валяются запасы: ящики с бутылками воды, коробка батончиков мюсли, огромная миска с шоколадками.

Это их личная зона? Временная гримерка прямо здесь, под открытым небом? Интересно, где они ночевали вчера?

Может, какая-то из этих футболок или полотенец принадлежит Джетту? Если я возьму одну вещь и вдохну запах, узнаю ли я его аромат, пряности и кожи, после всех этих месяцев?

Да, это было бы сумасшествием. Оглядываясь по сторонам, я быстро хватаю ближайшую серую футболку, подношу ее к носу, а потом с вздохом отбрасываю.

Не Джетт.

Но голос, звучащий под звездами, этот хрипловатый, низкий голос… Вот это — точно Джетт Сантана.

И, сидя здесь, прямо за сценой, я понимаю, что сейчас мы с ним ближе, чем были с той самой ночи, когда встретились. Все нервные окончания трепещут, сердце бьется сильнее, захлебываясь от тоски.

Он здесь. Он рядом. Так близко.

Я опускаюсь на пол возле тяжелого кейса, закрываю глаза и полностью сосредотачиваюсь на этом голосе. На воспоминаниях о его руках на моем теле, о его губах на моей шее.

Пока я слушаю, мои ладони сами собой ложатся на живот, обнимая крошечный бугорок.

Может, Джетт захочет этого ребенка. Может, захочет меня. А может — нет.

Но не важно. После того, как я написала это письмо, я точно знаю одно: я оставлю нашего ребенка.

Мирное спокойствие разливается по груди, по животу, унимает тревоги в голове и боль в пояснице. И пока я слушаю, как Wishbone играет для ревущей толпы, я впервые за многие месяцы… чувствую надежду.

Все будет хорошо. Я найду в себе смелость. И что бы ни случилось после этой ночи — я справлюсь.

Джетт

Сегодняшний концерт — худший в моей гребаной карьере.

Я четыре раза перепутал слова, возвращался к неправильным куплетам в песнях, которые мы играли уже сотни раз. Не мог сосредоточиться, хотя, похоже, толпа восторженных фанатов этого даже не заметила. Зато заметили парни. Они переглядывались весь вечер, и на их лицах ясно читалось беспокойство.

А я глушил бутылку за бутылкой холодной воды и ничего не помогало. В горле все еще стоял жгучий разрывной огонь после того утреннего крика… когда Тэмсин повесила трубку. Когда мое сердце превратилось в пепел, а весь мир обесцветился за одну-единственную секунду.

Да, это звучит мелодраматично. Но именно так, черт побери, это и чувствуется. Мы, рок-звезды, не славимся спокойствием и уравновешенностью.

Рокко отбивает палочками счет, четыре четких удара, и мы врываемся в очередной хит. На несколько минут музыка захватывает меня, уносит на волне ритма. Я закрываю глаза и позволяю себе потеряться в этом ощущении.

Но потом я начинаю петь и горло будто разрывается в ответ на каждую ноту. И все обрушивается на меня снова: тот катастрофический звонок, боль и отчаяние в голосе Тэмсин, то, как она прервала разговор и оставила меня одного в парке — еще более одинокого, чем раньше. И с распухшим пальцем на ноге после того, как я со всей злости пнул тот чертов пень.

Весь день этот ужас снова и снова бил меня по лицу, стоило только попытаться отвлечься. Я не мог есть, меня тошнило при одной мысли. Не мог принять душ, не застонав и не уронив голову на холодную плитку стены. Не мог найти даже крупицы облегчения. Только ближе к полудню я плюнул на все и пошел на изнуряющую пробежку по лесным тропинкам в парке, руки работали, как поршни, лицо было мокрым от пота, а мой травмированный палец ныл в кроссовке.

А теперь я на сцене, передо мной тысячи телефонов, направленных прямо на меня. Весь мир смотрит. А я внутри — пустая оболочка. Развалины человека. Полный, стопроцентный крах.

— Тэмсин, — вырывается у меня, когда мы доходим до песни, которую я каждую ночь посвящаю ей. — Я…

Но что я могу сказать? Сегодня утром у меня был второй шанс, и я все просрал. В какой-то момент нужно понять: если женщина не хочет вернуться, я должен уважать это. Даже если она — единственная для меня.

— Я…

Толпа свистит и ревет, размахивая телефонами с подсветкой. Они уже знают, чего ждать — видели записи моих признаний в сети. Теперь эта часть концерта стала для них чем-то вроде шоу, кульминацией спектакля. С тех пор как я начал взывать к Тэмсин со сцены, наши билеты на перепродаже взлетели до небес.

Жаль только, что им не понять — это конец. Больше мне нечего сказать.

— Я всегда буду любить тебя, — выдавливаю я сквозь боль, и толпа взрывается визгами.

Они не знают, что это — последняя сцена. Последний раз, когда я зову ее. Я не собираюсь надоедать женщине, которую люблю.

— Прощай.

Мое последнее слово тонет в реве и визге, но ребята слышат его. Они снова переглядываются, теперь по-настоящему встревоженные. Зик лишь беспомощно пожимает плечами.

Я откашливаюсь, пытаясь прочистить разорванное горло, сжимаю стойку микрофона и жду первых аккордов следующей песни.

— Отличный концерт, — раздается знакомый голос, когда я спрыгиваю со сцены после последней песни и собираюсь последовать за ребятами, которые уже идут через груды кейсов к нашей временной гримерке на траве.

В груди глухо бухает, и я оборачиваюсь — передо мной Фотограф Пэтти. Ребята не замечают, что я остановился, и идут дальше.

Пэтти улыбается, и в ее взгляде столько сочувствия, что мне хочется выть и со всей силы врезать по ближайшей башне из кейсов. Вместо этого я просто стираю пот со лба и глухо бурчу:

— Постоянно забывал слова.

Хотя она и сама наверняка это слышала. Фотографы тура видели нас десятки раз и, наверное, могут спеть наши песни наизусть.

— Не мог сосредоточиться.

Пэтти кивает и вытаскивает из заднего кармана джинсов сложенный лист бумаги.

— Понимаю тебя. Но держись, Джетт Сантана, — говорит она тихо. — Потому что сейчас сосредоточиться станет еще сложнее.

Она протягивает мне листок. Я тупо пялюсь на него, не понимая.

— Это письмо, — поясняет Пэтти, сделав паузу, потому что я выгляжу как идиот, который впервые видит бумагу. — От Тэмсин.

Я выхватываю его так резко, что страница сминается в руке.

— Спасибо, — выдыхаю я, голос срывается.

— Читай там, где тебе никто не помешает, — кричит Пэтти мне вслед.

Но я уже иду прочь, в темноту за сценой, петляя между черными стенами кейсов и башнями серебристых ящиков с оборудованием. Они блестят в лунном свете, а я инстинктивно тянусь туда, где тени глубже, мягче, бархатнее. Письмо крепко зажато в ладони.

Чуть дальше от сцены выстраиваются в линию фуры, сдавая назад на парковочные места. Они пронзительно пищат при движении задним ходом, а ребята в жилетках со светоотражающими полосами машут руками, направляя их, потом поднимают ладонь, чтобы показать, когда стоп. Я ухожу влево, подальше от этого хаоса, уже начинают крепить трапы и распахивать дверцы фур. Я видел, как эта команда работает: они разберут сцену и погрузят все обратно в считанные минуты. Как стая пираний, обгладывающих кости за двадцать секунд.

А я не хочу мешаться у них под ногами. Мне нужно тихое место с хорошим светом.

И ответ приходит сам собой, когда я пробираюсь сквозь толпу рабочих, натягивающих перчатки и разминяющих руки перед тяжелой работой. Фары грузовиков. Яркий свет, заливающий траву в том конце, где пока ничего не происходит. Идеально.

— Осторожно, — бурчу я, пробираясь вперед, взгляд прикован к этому светлому пятну. — Пропустите.

Позади меня раздается тихий писк, но когда я оборачиваюсь, никто на меня не смотрит. Команда двигается единым порывом вперед, заполняя пространство возле сцены, где громоздятся пустые кейсы. Ночь оглашается металлическим лязгом и стуком молотков.

В свете фар я разворачиваю письмо Тэмсин и разглаживаю его на дрожащей ладони. Ее почерк мелкий, чуть небрежный. Мне приходится щуриться и поворачивать страницу под разными углами, чтобы разобрать слова.

Когда я дочитываю, то складываю письмо аккуратно и прячу его в карман. Мое сердце бьется так яростно, что я удивляюсь, как оно еще не пробило грудную клетку.

Тэмсин.

Я запрокидываю голову и с ревом обращаюсь к звездам.

Мне нужна фотограф Пэтти. Я несусь по вытоптанной траве, шаря взглядом по сторонам в поисках платиновых волос, поблескивающих в лунном свете. Вокруг меня члены команды толкают тяжелые кейсы к фурам, и колеса гремят, подпрыгивая на неровной земле.

— Пэтти! — кричу я, но мой голос тонет в лязге молотков и криках команды.

Она знает Тэмсин. Знает, где она. И раз уж принесла мне это письмо, значит, точно в курсе, что Тэмсин беременна… беременна моим ребенком.

Я не позволю держать нас врозь. Не в этот раз. Не теперь.

Мне нужно увидеть мою девочку. Нужно сильнее, чем воздух.

Фотограф Пэтти поймет это. Главное — найти ее.

— Пэтти! — снова ору я, морщась от боли в разорванном горле. — Пэтти!

Мимо меня проталкивает кейс здоровяк с усталым, скучающим выражением лица. Я хватаю его за плечо и останавливаю. Он нахмуривается, явно собираясь наорать за то, что я мешаю ему работать, но потом в его глазах появляется узнавание.

— Черт, — выдыхает он. — Ты же Джетт Сантана.

— Ага, — мне сейчас плевать на скромность. Каждая потерянная секунда тянется вечностью. — Да, я. Ты не видел Пэтти? Фотографа?

Парень кивает и дергает подбородком себе за спину.

— Она помогает разбирать ферму. Только… осторожнее, парень. На тебе нет защитных ботинок, как у всех остальных.

— Разберусь.

Плевать. Я перехожу на бег, и мои тяжелые ботинки гулко ударяют по земле, а кожаный жилет скрипит. Да я, черт возьми, сам в более надежной одежде, чем половина этих ребят.

Ферма оказывается блестящей металлической конструкцией, на которой крепились все эти ослепительные сценические огни. Ее уже опустили на траву, и теперь команда с яростью разбирает ее на части. Фонари мечутся взад-вперед по земле.

Я не обращаю на это внимания, только обхожу конструкцию и мчусь прямо к тому самому пятну платиновых волос, что я заметил среди металлических деталей.

К тому времени, как я добираюсь до Пэтти, которая склонилась над толстой серебристой деталью и лупит по ней молотком, я уже вываливаю слова одним потоком:

— Ты должна сказать, где Тэмсин. В письме этого нет, но я знаю, что ты знаешь. Мне нужно увидеть ее. Мне нужно сказать ей… кое-что личное.

Пэтти фыркает, выпрямляется и ставит кулаки на бедра, в одной руке все еще сжимая молоток. Луч ее налобного фонаря бьет прямо мне в глаза, и я поднимаю ладонь, заслоняясь.

— Настолько личное, что ты орал об этом на весь интернет на каждом концерте?

— Это… я просто отчаянно хочу ее найти! — грохочет кровь в висках от несправедливости. — Я не видел Тэмсин больше трех гребаных месяцев. Что ты предпочла бы, чтобы я ходил на цыпочках и переживал, что подумают окружающие?!

Пэтти ухмыляется и чуть опускает фонарь, переставая меня слепить.

— Нет. По-моему, это очень романтично.

Черт возьми, еще бы.

— Значит, скажешь, где она?

Улыбка Пэтти становится еще шире.

— Сделаю тебе лучшее предложение, Сантана. Я тебе покажу.

Она шагнула ко мне, схватила за руку, развернула и указала.

Мой желудок уходит вниз. Глаза щиплет, когда я вижу… Тэмсин.

В рваных джинсах и мешковатой черной футболке она спокойно толкает по траве серебристый кейс для звука, как будто это тележка в «Костко». Темные волосы собраны в высокий хвост, и он качается из стороны в сторону с каждым ее шагом. Она хмурится, погруженная в свои мысли.

— Я все время говорю ей бросить эту тяжелую работу, — комментирует Пэтти, — ну, знаешь… учитывая беременность. Но она не слушает. Может, тебя послушает.

Я почти не слышу ее слов. В ушах у меня гремит только одно — удары моего сердца.

И я срываюсь на бег.

Тэмсин

Тысячи мыслей роятся в моей голове, пока я помогаю перетаскивать ящик за ящиком к открытым грузовикам.

Всякая ерунда вроде — как все устроить с беременностью, как работают алименты, где можно записаться к врачу на осмотр, если я все еще в туре. Сколько стоят подгузники? Какие продукты теперь под запретом на ближайшие шесть месяцев? Как долго я смогу работать и что будет, когда уже не смогу? Выкинут ли меня с автобуса для команды? Я ни за что не хочу возвращаться в тот облезлый трейлер в холмах.

Или — где сейчас Джетт, читал ли он уже мое письмо? Что он обо мне думает? Злится ли он на меня за то, что я забеременела, за то, что в первый раз была такой беспечной? А потом — если он злится, то это лицемерие. Нас ведь в том номере было двое. Двое, кто потерял голову в тот момент. Мы оба стали архитекторами этого маленького… затруднительного положения.

А еще — хочет ли Джетт Сантана вообще быть отцом? Способен ли он когда-нибудь остепениться, умерить свою жизнь рок-звезды? Будет ли он ходить на детские бейсбольные матчи или на балетные концерты? Справлюсь ли я одна, если нет? Будет ли меня одной достаточно?

И даже такие глупости, как — где я смогу раздобыть сэндвич с яично намазкой и открыт ли в это время ночи хоть какой-нибудь киоск?

Из темноты вдруг выныривает фигура, хватает мой кейс с другой стороны и встает на пути. Я толкаю ящик, но это все равно что котенок толкает пантеру.

— Эй!

Мой мозг догоняет взгляд. Сердце в груди сбивается с ритма, бьется все быстрее, пока мне не кажется, что я сейчас просто взлечу с этой травы и унесусь прямо к звездам.

— Тэмсин, — произносит Джетт низким, интимным голосом. Даже то, как он говорит мое имя, похоже на ласку. Рок-звезда смотрит на меня, темные глаза горят в лунном свете. Но он не выглядит злым. Не похоже, что он сейчас будет кричать, злиться или требовать тест на отцовство. Он выглядит… счастливым. — Вот ты где.

Мои губы онемели, когда я прикусываю их. Ладони мокрые внутри широких рабочих перчаток.

— Ты… ты прочитал мое письмо?

Джетт медленно кивает, не отрывая от меня прожигающего взгляда.

— Прочитал.

Я выдыхаю.

— Значит, теперь ты знаешь все.

Джетт поднимает одну густую бровь.

— Не все, как оказалось. Ты не упомянула, что работаешь в команде Wishbone.

Ах да. Это был последний секрет, последний кусочек головоломки, который я утаила. Потому что не знала, как он воспримет новость о неожиданной беременности. А вдруг он разозлится и выкинет меня из тура, и тогда мне негде будет жить и не на что будет покупать еду?

Я должна быть умной. Теперь я защищаю не только себя.

А еще я просто хотела повод оставаться рядом. Держать Джетта Сантану, мировую рок-звезду, в своей орбите. Осудите меня.

— Прости, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. Да, я должна была знать лучше. Не стоило быть такой подозрительной, постоянно ждать худшего от людей. Джетт не такой. Мы провели вместе всего несколько часов, но этого хватило. Я знаю его.

Джетт фыркает и наконец выпрямляется, отпуская мой кейс. Обходит его сбоку и притягивает меня к себе, крепко прижимая к груди и уткнувшись лицом в макушку. Вокруг нас команда все так же толкает тяжелые ящики к грузовикам. Слышны крики, грохот, ритмичный звон молотков по металлу, но в лиственном парке все еще пахнет свежей землей и мокрыми камнями.

— Не надо извиняться, детка. Но никогда больше не прячься от меня. Черт, я уже с ума сходил.

Мои пальцы сжимаются на груди рок-звезды.

— Я тоже.

— Я каждую ночь признавался тебе в любви, как последний придурок.

— Я слышала. Прости.

Джетт фыркает.

— И за это не извиняйся. Я действительно последний придурок, влюбленный по уши.

Мой смех получается вязким, потому что я всхлипываю, зарываясь все глубже и глубже в объятия Джетта. Теперь, когда я здесь, чувство безопасности вновь окутывает меня, расслабляя напряженные мышцы и успокаивая бешено колотившееся сердце.

Как, черт возьми, я вообще нашла в себе силы уйти из того номера утром? Как смогла оставить все это позади?

— Но теперь это навсегда, правда? — Джетт мягко сжимает меня и долго целует в макушку. Его горячее дыхание обжигает кожу, и у меня замирает низ живота. — Скажи, что теперь мы всегда будем вместе. Никаких тайн, никаких недопониманий.

— Теперь это навсегда, — подтверждаю я, хотя горло сжато эмоциями так, что едва удается выговорить слова. Неужели это и правда происходит? Он действительно все еще хочет меня, несмотря ни на что? Чем я заслужила такое счастье?

Если только…

Вдруг холодок пробегает по позвоночнику, и я заставляю себя отстраниться и сделать шаг назад. Ночь вокруг плотная, но свет звезд и луны достаточен, чтобы я могла разглядеть его красивое лицо, нахмуренное в тревоге.

— Что? — голос Джетта полон страха. — Что случилось?

Как я могу это спросить? Как подобрать слова, не разбив себе сердце?

— Ты… — Я делаю глубокий вдох, собирая всю свою храбрость, выпрямляю плечи, высоко поднимаю подбородок. Всё это показуха, внутри я дрожу, но голос звучит ровно: — Ты уверен, что все еще хочешь меня? А не только ребенка?

Брови Джетта стремительно сходятся, но я заставляю себя продолжить, хоть каждое слово больно дается.

— Потому что ты можешь выбрать. Можешь быть только отцом, не возвращаясь ко мне. Я… я не буду настаивать. Тебе не обязательно брать нас обоих, если ты этого не хочешь.

— Тэмсин, — впервые в его голосе слышится настоящая злость. Мое сердце сбивается с ритма. — Это самая глупая чушь, что я когда-либо слышал.

Я сияю ярче луны.

— Правда?

Джетт закатывает глаза.

— Иди сюда.

Он двигается без предупреждения, подхватывает меня на руки, как невесту. Я визжу, а потом отмахиваюсь от парней из команды, которые оборачиваются, обеспокоенно глядя на нас.

— Я в порядке! — кричу я. — Это добровольное похищение!

— Еще какое добровольное, — бурчит Джетт. Легко неся меня на руках, он уходит прочь от грузовиков, света и людей, в мягкую темноту городского парка. — И ты больше не будешь таскать тяжелые вещи следующие шесть месяцев, детка. И вообще никогда, если я могу это решать.

Я зарываюсь лицом в изгиб его шеи, вдыхая пряный запах кожи и кожи.

— Посмотрим. Может, я попробую сама поснимать один из твоих концертов. Наверняка тут есть что-то полезное, чем я могу заниматься. Что-то, кем я могу быть.

— Конечно, есть. — Джетт переступает через поваленное бревно, унося нас с открытой поляны в глубь деревьев. Под его ботинками хрустят веточки, а в кронах шепчет ветер. — Ты будешь у меня на разогреве.

Я смеюсь и бью его в плечо.

— Ладно, ладно, женой, — поправляется Джетт, сверкая дерзкой улыбкой. — Матерью моего ребенка, моей разогревщицей и моей женой. И кем угодно еще, кем ты захочешь быть.

Женой?

Я никогда не была так счастлива.

— Как мило, — вырывается у меня вздох, когда Джетт внезапно останавливается, ставит меня на ноги и прижимает к дереву. Это так похоже на тот кирпичный фасад, к которому он впервые меня поцеловал, что мир вокруг качается, пока мои руки обвиваются вокруг его шеи. Дежавю накрывает меня, дикое и загадочное. — И что же ты делаешь, унося свою будущую жену в лес, как пещерный человек?

— Как думаешь? — Джетт улыбается, целуя нежное место под ухом. — Я собираюсь трахнуть ее, пока она не признает, что она моя. Собираюсь навсегда отбить у нее охоту на других мужчин, начиная прямо сейчас. И собираюсь сыграть в игру, которая называется «Заставь Тэмсин кричать мое имя на публике».

— Очень узкоспециализированная игра, — выдыхаю я, выгибая спину, когда он расстегивает верхнюю пуговицу моих джинсов и медленно тянет вниз молнию. Я таю в его руках, тянусь за глубоким, дурманящим поцелуем, а потом радостно поворачиваюсь, чтобы упереться ладонями в ствол дерева.

Жар разливается по коже, и каждый шелест одежды, каждый вздох ветра ощущается особенно остро. Я натянута, как струна, тело горит от желания после трех месяцев разлуки с этим мужчиной.

Я хочу, чтобы он использовал меня. Хочу, чтобы он владел мной. Чтобы заявил права на каждый сантиметр моего тела и вырвал из меня собственное имя.

Прикусив нижнюю губу, я даю себе молчаливый обет: я не стану облегчать ему задачу. Буду бороться с каждым порывом закричать, буду молчать столько, сколько смогу, чтобы рок-звезде пришлось постараться. В его жизни слишком много вещей достается просто так. Но я не стану одной из них.

Звуки команды доносятся лишь слабым эхом где-то вдали. Мы совсем одни, скрытые в тишине маленькой рощи, и на миг, полный безумия, я ощущаю себя Красной Шапочкой, загнанной в угол большим и страшным волком, его горячее, прерывистое дыхание щекочет мне шею. Он вот-вот меня сожрет.

— Готова? — хрипит Джетт мне на ухо, его руки скользят вверх и вниз по моим бокам. Я с трудом сдерживаю стон, уже мокрая и распухшая под нижним бельем, и сильнее прижимаюсь к нему бедрами.

Готова ли я? Я ждала этого без передышки последние три месяца. Сгорала от желания, извивалась, с ума сходила от неудовлетворенности. Конечно, я чертовски…

— Готова, — выдавливаю сквозь зубы. — Делай со мной все, что захочешь.

Джетт

Это сон.

Свет луны, просачивающийся сквозь листву. Далекий уханье совы. Шум и грохот где-то возле грузовиков. Теплый ветер, запах сухой земли. Всё ощущается таким настоящим, но я столько раз представлял Тэмсин, прижатую к разным поверхностям, в своих одиноких, изнурительных фантазиях за эти месяцы, что теперь не знаю — где реальность, а где мои отчаянные мечты. Как мне понять, что все это правда?

— Джетт, — выдыхает Тэмсин, отталкиваясь назад и прижимаясь ко мне голой задницей, пока я мну ее ягодицы и раздвигаю их. Ее джинсы и трусики спустились до бедер, мешая ей широко расставить ноги, а ее киска блестит в свете звезд, влажная и манящая, в обрамлении темных аккуратных волосков. Точно такая, как я запомнил.

Черт, да у меня слюнки текут.

— Я здесь, детка, — мои колени хрустят, когда я опускаюсь на сухую землю, хрустя засохшими листьями и веточками. Я не говорю вслух о своих сомнениях — о том, что до сих пор не уверен, не слишком ли все это сладко, чтобы быть правдой. А даже если и сон, то я не стану идиотом, который его разрушит. — Боже, да ты выглядишь потрясающе.

И это чистая правда.

Тэмсин всегда была совершенством, как живая пин-ап девушка, с широкими бедрами и упругой попкой, плавно переходящей в тонкую талию. Ее бледная кожа словно светится в лунном свете, а потому каждый след от моих зубов и губ, каждый засос, который я оставил на ней за последние минуты, выделяется особенно ярко.

Она выглядит так, будто ее только что разорвал дикий зверь. И более того, по тому, как Тэмсин стонет и подается ко мне, по тому, как вцепляется в кору дерева и задыхается от желания, она выглядит так, будто жаждет еще больше.

Что ж, нас таких двое.

— Ты моя, — произношу я в ночной тишине. Самым громким звуком в этой роще остаются ее прерывистые вдохи. Я резко вонзаю зубы в упругую ягодицу, только чтобы подчеркнуть свои слова.

Тэмсин вскрикивает и отчаянно скребет кору, пытаясь зацепиться пальцами за щели.

— Это мое, — я грубо сжимаю обе ягодицы, — и это моё, — большие пальцы скользят к ее центру, легко проходя по влажному скоплению ее возбуждения, заставляя ее протяжно застонать, — и это мое.

Я обхватываю ее живот, крепко прижимая ладонь к крошечной жизни, растущей внутри. Пока еще слишком рано, там едва намечается крохотный бугорок.

И все равно внутри меня вспыхивает торжество — яркое, золотое, как солнечный свет.

Мой ребенок. Наш ребенок. Да быть такого не может… Это точно сон.

— Это и твое тоже, — хрипло шепчет Тэмсин тем самым голосом, что мучил меня в воспоминаниях о той ночи. Она берет меня за запястье и тянет выше, проводя мою ладонь по своему телу, пока она не оказывается распластана на ее груди.

Бум. Бум. Бум.

Ее сердце глухо стучит под моей ладонью — ровно и уверенно. Я бы смог выдумать такую деталь во сне? Все ощущается слишком реально.

Рука, скользнувшая вверх, тянет меня ближе. Ее голая задница теперь плотно прижата к моей груди. Я глухо напеваю себе под нос, позволяя второй руке блуждать, гладя напряженные мышцы ее бедер, пока не нахожу цель — ее влажную щелочку.

Тэмсин стонет, когда я начинаю работать большим пальцем на ее клиторе, целуя ее позвоночник. Ее лопатки дрожат, когда она извивается. Каждая часть ее тела кажется хрупкой, изящной, созданной для обожания.

Не верится, что она таскала тяжелые ящики прямо у меня под носом. Злость сжимает виски, и я чуть сильнее скребу зубами по ее спине. Не настолько, чтобы причинить боль — никогда, — но достаточно, чтобы напомнить нам обоим: теперь я здесь.

Больше никакой тяжелой работы для моей девочки. Не пока она беременна. И, по-хорошему, никогда — если только ей вдруг самой не захочется.

— Моя, — бормочу я, скорее для себя. Мой палец скользит по ее клитору в ритме, и Тэмсин глушит крик, не давая ему сорваться. Я оскаливаюсь, ощущая себя диким зверем, и ускоряю движения. — Ты моя, Тэмс. И поверь, утром ты это почувствуешь.

Она смеется, задыхаясь.

Я сажусь на пятки, снова раздвигаю ее ягодицы. Делаю глубокий вдох — впитываю ее сладко-соленый запах, влажность ее киски омывает мое лицо и ныряю вперед, проводя языком по всей длине ее щелочки одним мощным движением. Пробую на вкус самые чувствительные, самые интимные ее места, ощущая, как ее мягкая кожа скользит по моим щекам. Я засовываю лицо в ее киску и пожираю свою девочку без остатка.

— О, боже!

Тэмсин ударяется ладонями о дерево, ее колени дрожат, скованные джинсами. Я низко смеюсь и продолжаю — лизать, сосать, слегка покусывать. Мокрые, громкие звуки наполняют нашу маленькую рощу, и это настолько первобытно, что у меня в голове загораются сигнальные огни удовольствия.

Да к черту приличия. Я хочу, чтобы это было громко. Хочу, чтобы Тэмсин слышала каждый жадный стон, каждый чавкающий звук, чтобы она до самых костей знала, как я изголодался по ней.

В ту ночь, в моем номере, я уже заставил ее кончить своим языком. Конечно, да. Но даже это драгоценное воспоминание меркнет по сравнению с тем, что я переживаю, стоя на коленях в грязи, тяжело дыша и пряча лицо между раздвинутых ягодиц Тэмсин, слушая, как моя девочка приглушает свои вопли, когда ее возбуждение покрывает мои щеки, подбородок, нос. Наше взаимное безумие делает все более диким, грубым, но при этом идеальным.

Я весь пропитан ею. Запах Тэмсин впитался в мою кожу.

Когда я отстраняюсь и вгрызаюсь в самую упругую часть ее ягодицы, а большой палец все еще на ее клиторе, Тэмсин запрокидывает голову и издает прерывистый крик. Оргазм прокатывается по ее телу, как землетрясение, сотрясая колени, бедра, ее темный хвостик. Влага хлещет между ее ног, заливая мой палец, но я не останавливаюсь, продолжая вести ее сквозь этот пик.

Потом она оседает вперед, прижимая лоб к дереву и тяжело дыша. Но это не та ночь, когда я проявлю милосердие. Никакого перерыва.

Я уже встаю, у меня кружится голова от прилива крови, я подхожу ближе и дергаю молнию на штанах.

Я ношу кожу на сцене — таков образ рокера. Мой агент уверяет, что это «пятьдесят процентов моего сексуального обаяния», хитрый ублюдок. Да и мне самому она стала привычной, удобной, словно вторая кожа.

Но сейчас, пылая от желания к Тэмсин в этой лунной роще, я потею, как грешник в церкви. Задняя сторона коленей влажная, а я словно зажарился в собственных штанах.

— После этого, — говорю я, прижимая головку своего члена к её скользкому входу, — мы возвращаемся в мой номер. Вместе идем в душ. Мне нужно смыть с себя этот пот, а еще я не могу больше отпускать тебя из виду. Ты всегда должна быть рядом со мной.

Тэмсин слабо смеется и выпрямляется, снова упираясь ладонями в дерево. Ее задница слегка подается назад, подталкивая меня к действию, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать. Я даже еще толком не вошел, а она уже кажется чертовски… горячей, влажной и узкой.

— Кто бы мог подумать, что Джетт Сантана такой прилипчивый, — дразнит она.

— Для тебя, — поправляю я, сжимая ее бедра и медленно двигаясь. — Только для тебя.

А тугая киска, то, как ее тело засасывает меня глубже и сжимает мой толстый член, напоминает мне о другом откровении в письме Тэмсин. Дополнительное признание, брошенное так небрежно, что его было бы легко вообще пропустить.

— Девственница, — выдыхаю я, двигаясь глубже, скрипя зубами. — В ту ночь ты была девственницей. Черт, да ты все еще такая тугая, детка. Я не причиняю тебе боль?

Тэмсин мотает головой, ее длинный темный хвостик скользит по ее бледной спине. И слушайте, я же мужчина. Если я трахаю свою девочку, а она дразнит меня таким хвостиком, то, конечно, я протяну руку и намотаю его на кулак. Она же будто машет передо мной красной тряпкой.

— О боже, — выдыхает Тэмсин, когда я дергаю ее за волосы, заставляя прогнуться, как натянутый лук.

Я уже глубоко в ней, медленно вращаю бедрами, чтобы она привыкла к моему размеру. Чтобы мы привыкли друг к другу, потому что все нервные окончания моего члена отправляют разряды удовольствия прямо в мозг, а я не хочу кончить слишком быстро.

— О боже…

— Да, детка. Я тоже это чувствую.

— Ты такой…

— Я знаю. И ты тоже.

Тэмсин цепляется за кору, пальцы отчаянно ищут хоть за что-то зацепиться.

— Это всегда… такое?

Жар обжигает меня изнутри, сердце колотится, череп будто сжимает мозг. Я знаю, что вопрос невинный. Но сама мысль о том, что Тэмсин могла быть с другим мужчиной… что кто-то из нас мог быть с кем-то еще… заставляет кислоту разъедать мой желудок.

— Нет, — выдавливаю я, потому что она заслуживает честного ответа, даже если я здесь сгораю от ревности, как последний придурок. — Нет, детка, обычно это не так. Это особенное. Такое бывает раз в жизни.

Тэмсин слабо кивает, мои пальцы все еще крепко держат ее за волосы. Она подается назад, подталкивая меня к движениям. Я начинаю. Сначала медленно, потом все быстрее и сильнее, пока зубы не начинают клацать. Я слежу за углом толчков, стараюсь быть бережным к той жизни, что зарождается в ее животе, хотя знаю — на самом деле я не могу ей навредить.

— Я так и думала, — выдыхает Тэмсин, выталкивая слова между хриплыми вздохами. — Иначе как люди вообще живут, как что-то делают?

Мой удивленный смех разносится эхом по деревьям.

— Справедливо.

— Они бы только и делали, что трахались — в каждом пустом шкафу, в каждом офисе, в каждом закоулке.

И это радует меня — знать, что Тэмсин так же потрясена, как и я. Потому что я тоже не представляю, как теперь буду чем-то заниматься в жизни, когда наконец узнал, что такое рай. Влажный, тугой, горячий рай, который вскрикивает, когда я шлепаю его по заднице.

Я трахаю ее, прижимая к дереву. Трахаю свою девочку, пока влажные звуки не начинают доноситься из того места, где наши тела соединяются, пока ее голос не становится хриплым от стонов, пока розовые отпечатки моих ладоней не начинают сиять на её коже в лунном свете.

Я трахаю ее, пока сам не становлюсь трясущимся, пропитанным потом разваливающимся куском кожи и нервов, взведенным до предела, истерзанным таким количеством удовольствия, что в ушах звенит.

Я трахаю ее, пока, наконец, не обретаю счастливую, благословенную уверенность в том, что все это реально. Мой член никогда не натирается в моих снах. Значит, это точно правда.

Спасибо тебе, Господи.

И когда я откидываю голову Тэмсин за ее хвостик и тянусь рукой к ее клитору, когда начинаю двигаться так, чтобы задевать то место внутри нее, от которого она стонет, — я уже изнываю от желания выиграть нашу игру. Услышать, как она произносит мое имя своим хриплым голосом, выкрикивая его деревьям и их любопытным совам. Услышать, как моя девочка заявляет о своих правах на меня в ответ.

— Джетт!

В глубине моей груди что-то становится на место, как кусочек пазла, идеально вошедший в свою выемку. Как ключ, повернувшийся в замке.

— Я здесь, детка.

Обхватывая ее руками, я продолжаю двигаться. Продолжаю, пока Тэмсин снова не превращается в дрожащее дыхание и подрагивающие мышцы, пока ее тело не сжимает меня, как стальной капкан. И тогда я утыкаюсь лицом в ее волосы и кончаю, отдавая ей всю свою душу. Снова.

Мы стоим вместе, тяжело дыша. Вцепившись друг в друга под кронами деревьев.

А потом, когда мы наконец разъединяемся, оба морщимся и смеемся — все слишком чувствительно.

— Ты, наверное, умираешь от жары в этой коже, — замечает Тэмсин, подтягивая джинсы и застегивая пуговицы. В ее волосах каким-то образом застряла веточка.

Я громко смеюсь и качаю головой.

— Ты даже не представляешь.

Четыре года спустя

Еще одна сцена, еще больше ослепительных огней. Колонки гремят так громко, что вибрация пробирает нас до костей, а толпа отвечает оглушающим ревом, требуя еще. У своих барабанов Рокко открывает бутылку воды и выливает её себе на голову, ловя ртом несколько случайных капель. Струи скользят по его голой груди и рукам, а он трясет головой, как мокрый пес.

Толпа взрывается визгом — целый стадион банши. Ухмыляясь, я бросаю взгляд на Зика и Дэнни, но они лишь пожимают плечами и продолжают настраивать гитары. Под всеми этими прожекторами адски жарко, а Рокко всегда был настоящим шоуменом. Он прекрасно знает, чего хочет публика, и умеет это дать.

— Готовы! — кричит Дэнни, его голос почти теряется в этом шуме.

— Готовы, — подтверждает Зик еще тише.

Рокко отбивает четыре удара палочками, и мы влетаем в нашу новую песню. Она быстрая, заряженная энергией, ритм заставляет меня пружинить на пятках, пока я хватаю микрофон и начинаю петь, выкрикивая слова прямо в небо — через открытую крышу над сценой.

Сбоку вспыхивает камера. Я оборачиваюсь с широкой улыбкой, ожидая увидеть лучшую подругу жены, Пэтти, но когда объектив опускается, это оказывается Тэмсин. Мое сердце взлетает к самому потолку.

Она смеется над моим выражением лица, ее смех полностью тонет в нашей песне, и посылает мне воздушный поцелуй. Я улыбаюсь еще шире и разворачиваюсь, чтобы она могла сделать лучший кадр, продолжая петь.

И тут, за плечом Тэмсин, я вижу кое-что, от чего едва не сбиваюсь с ритма. Чуть-чуть, но все же. Мне удается удержаться, продолжая выкрикивать слова, но это было на грани, потому что за Тэмсин, на бедре у Пэтти, сидит кто-то еще.

Наша трехлетняя дочь, Перл.

На ней маленькие защитные наушники, а пухленькая ручка тянется к маминым волосам — Перл во что бы то ни стало хочет поиграть с хвостиком Тэмсин. Она абсолютно не замечает, что ее рок-звезда папа сейчас на сцене. Я понимаю ее чувства. Стоит Тэмсин появиться рядом со мной с хвостиком, и я тоже перестаю соображать. Напряжение моментально взлетает, мысли рассеиваются.

Я поворачиваюсь обратно к толпе и пою изо всех сил. Выкладываюсь полностью, всей душой.

Так хорошо, что кажется сном.