Моя жизнь разделилась на две реальности. В одной — Кирилл Грачёв, придирчивый арт-директор, доводящий меня до бешенства. В другой — Одиссей, таинственный собеседник, чьи слова заставляют сердце петь в унисон с цветом и формой. Я думала, они — противоположности. Пока не узнала, что это один и тот же человек. Как теперь работать, доверять — и вообще дышать, когда всё, во что я верила, оказалось иллюзией?
Я уже в третий раз обходила книжный по кругу, вглядываясь в корешки на полках. «Прорывные приёмы графического дизайна» — последний экземпляр, ради которого я примчалась через половину Москвы перед самым отъездом домой, в Питер. Уехать без этой книги казалось преступлением — по крайней мере, перед собственной карьерой. И вот, наконец, в самом дальнем углу среди вороха глянцевых журналов я её увидела. Одинокий том в скромной серой обложке. Рука сама собой потянулась к нему.
В тот же миг рядом что-то прошуршало, и надо мной нависла плотная тень, отрезав свет. Я резко обернулась. Мужчина в дорогом тёмном пальто, не отрывая взгляда от экрана смартфона, произнёс ровным, уверенным голосом:
— Извините, но это моя книга. Так что…
Он поднял глаза, и в них мгновенно вспыхнул азарт.
— Не вижу на ней отметки «резерв», — парировала я. — Последняя на полке — значит, по праву моя. — Пальцы сжали холодную обложку.
— С чего бы?
Он склонил голову набок, словно взвешивал мои слова, стараясь понять, шучу я или всерьёз готова отстаивать книгу до конца.
— С того, что я первая её нашла.
— Договоримся? — В уголках его губ промелькнула снисходительная улыбка. — Я куплю вам электронную версию, а этот экземпляр заберу себе. Честное слово. — Он сделал шаг вперёд, приблизившись почти вплотную. В нос ударил терпкий аромат дорогого парфюма, и я… чихнула. Мужчина удивлённо вскинул бровь.
— Будьте здоровы!
Я хмыкнула, глядя на драгоценную находку в руках.
— Читать эту книгу с экрана — издевательство над холистическим восприятием дизайна. Хотя… — Я снова посмотрела ему в глаза. — Вы всегда можете купить электронную себе. Зато точно не потеряете.
Мужчина посерьёзнел. Он протянул руку, ладонью вверх, будто ожидая, что я просто так отдам книгу. Смешно!
— Подождите второго издания. Уверен, выпуск не за горами.
Но я даже не думала отпускать.
— А зачем ждать, если книга уже у меня?
Он ухмыльнулся шире, по-прежнему уверенный в победе, и снова потянулся к книге. Пальцы почти коснулись обложки… но я не позволила забрать «мою прелесть». Резким движением прижала томик к груди — обложка лишь скользнула по его пальцам. На губах расцвела самая триумфальная из всех, что у меня имелись.
— Приятного чтения… мне. А вам, — добавила я, разворачиваясь к проходу между стеллажами, — придётся искать свой экземпляр в следующей жизни. Удачи!
Он нахмурился. А я развернулась и направилась к кассе, крепко прижимая к себе книгу. Мало ли что ещё может прийти ему в голову.
Прошёл всего месяц, а я уже стояла у панорамного окна просторного конференц-зала новой креативной студии «Пульс», куда совсем недавно прошла по конкурсу. Студия только открылась — московская компания запустила очередной офис, на этот раз в родном Петербурге.
Сквозь огромное стекло мягко лился солнечный свет, отражаясь в безупречно чистой поверхности длинного стола и в лёгком мерцании экранов на стенах. В воздухе витал аромат новизны: свежая краска, пластик, дерево, и тонкие кофейные ноты, наполнявшие пространство уютом.
Я нервно перебирала края портфолио, то и дело бросая взгляды на зал, который понемногу наполнялся людьми. Пока что нас было около десятка — все незнакомые, новые лица.
Вторая дверь бесшумно распахнулась. Вошёл мужчина — высокий, уверенный, в безупречно сидящем тёмно-синем костюме, с планшетом в руке. Все замолчали.
Не колеблясь ни секунды, он уверенно направился к трибуне у дальнего конца стола.
Сердце глухо ударило в рёбра. Это лицо… я уже где-то его видела. Резкие черты, пронзительный, цепкий взгляд. Внутри что-то щёлкнуло в тот самый миг, когда он окинул зал взглядом — и вдруг задержался на мне.
На долю секунды его шаг замедлился. Серые глаза сузились, бровь чуть приподнялась — почти незаметно, но выразительно.
Повисла напряжённая тишина. Он смотрел прямо на меня. А я — на него.
— Как вас зовут? — Его голос, низкий и уверенный, разрезал тишину.
Я почти машинально подалась вперёд, чувствуя, как горячая краска заливает шею.
— Виктория Соболевская.
Он кивнул, не отводя взгляда.
— Я арт-директор студии, Кирилл Грачёв. Рад, что вы с нами.
Он сделал паузу. В его серых глазах промелькнуло нечто похожее на азарт — хищное, предвкушающее.
И тут пазл сложился.
Москва. Книжный. Тень, скользнувшая по плечу. Незнакомец. Книга. Серые глаза.
Это как же я так влипла⁈ Хотя немудрено с моим-то везением. Я чуть наклонила голову. Первая реакция — бежать. Даже колено нервно дёрнулось в сторону двери.
Но нет. Не доставлю ему этого удовольствия.
Я выпрямилась, выдержав его пристальный взгляд и как можно чётче произнесла:
— Я тоже рада возможности работать здесь.
Самая беззастенчивая ложь за последний год.
Уголки его губ дрогнули в едва заметной, но до боли знакомой ухмылке.
— Отлично. Добро пожаловать в команду… Виктория. — Он нарочно выдержал паузу перед моим именем. — Надеюсь, вы готовы к… интенсивной работе.
Молоко на журнальном столике давно остыло, покрывшись тонкой матовой плёнкой. И зачем я вообще его наливала? Даже не сделала глотка — так увлеклась.
Зато сейчас на губах — улыбка до ушей.
Одиссей сегодня превзошёл сам себя. Прислал не просто фото, а настоящие образцы новой, пока ещё секретной коллекции мебельных красок. Матовые, бархатистые, с такими глубокими, живыми оттенками, что дух захватывает.
Я листала карточки, будто ощущая фактуру подушечками пальцев и улавливая тонкий аромат свежей краски.
«Аметистовая ночь», «Пыльная роза», «Тайная лагуна»…
Вот это я понимаю — щедрость и безупречный вкус. Настоящее золотое сердце, скрытое за ником и аватаркой.
Не удержавшись, я схватила телефон:
Ледяной цветок:
Одиссей, это просто волшебство! Спасибо огромное! 💖 Что бы я без тебя делала?
Одиссей:
Да брось. Рад, что понравилось. Твой энтузиазм — лучшая награда.
Ледяной цветок:
Не брошу! Серьёзно, я в неоплатном долгу. Проси что хочешь — исполню! (ну, почти всё 😉).
Одиссей:
Хм… Помнишь свои слова. Тогда… Напоишь меня кофе при встрече.
Ведь мы когда-нибудь увидимся в реале?
Я застыла, будто меня окатило ледяной водой. Палец замер над клавиатурой.
Увидеться? С тем, кто за месяц вечерних переписок стал другом? Или… даже больше.
Сердце забилось чаще. Мысль одновременно пугала — и странно манила.
А если мы разочаруемся друг в друге? Если экран был щитом, за которым мы оба прятали несовершенства?
Всё началось так невинно — с моего восторженного комментария под его постом в хобби-сообществе. Он выложил фотографию буфета своей прабабушки: старинного, с тонкой резьбой. Одиссей не просто отреставрировал, он вдохнул в него новую жизнь, превратил в настоящее произведение искусства. Не ремесленник — художник.
А дальше… как это часто бывает в сети: пара лайков, пара ответов, несколько личных сообщений — и всё завертелось.
Прошёл месяц, и я ловлю себя на том, что каждый раз с нетерпением жду вечера. Жду звука уведомления. Без его сообщений день будто не складывается до конца. Он умеет слушать (точнее, читать), тонко шутить, и просто быть рядом.
А теперь он предлагает сделать шаг. Переступить ту тонкую грань между виртуальным и настоящим.
Одиссей:
Ты где? Испугалась? 😉
Ледяной цветок:
Конечно, нет! Просто… не ожидала такого поворота.
Одиссей:
Тогда?
Ледяной цветок:
Даже не знаю, что сказать…
Честно? Я просто раньше об этом не думала. Вообще.
Одиссей:
Понял. Подумай пока. Только недолго — а то кофе остынет.
Ледяной цветок:
Хи-хи, подумаю! 😊
Я откинулась на спинку дивана, прижимая телефон к груди и невольно улыбаясь. Вот именно за это я его… ценила. За лёгкость. За то, что он никогда не давил, не торопил.
С ним можно было говорить обо всём: о глупом споре с соседкой, о внезапном желании перекрасить стены в спальне, о дачном детстве и даже о начальнике-самодуре.
И он тоже делился — о сложных заказах, о вдохновении, которое находил в самых неожиданных местах, о любви к старому дереву и запаху меловой краски.
Просто… тёплый, тихий обмен частичками жизни — сквозь экран.
Ледяной цветок:
Понимаешь… Просто мне очень нравится
Иногда мне кажется, что я могу рассказать тебе всё что угодно. И ты — мне.
Это важно. Ценно.
Одиссей:
Понимаю. Мне тоже.
Тогда без спешки, хорошо?
Никаких обид.
Ледяной цветок:
Ок. Спасибо тебе.
Спокойной ночи, Одиссей.
Одиссей:
Спокойной, Ледяной цветок.
Сладких снов. 🌙
Я уже собиралась отправить телефон на зарядку, когда темноту комнаты разрезала вспышка. Сообщение. Но не от Одиссея.
Из другого чата. От босса.
Текст — короткий, сухой, без приветствия и единого знака препинания:
Кирилл Грачёв:
Виктория завтра к семи в офисе предыдущий вариант дизайна баннеров неудачный прошу без опозданий у меня после обеда Сапсан
Весь тёплый, лёгкий, вечерний настрой лопнул как мыльный пузырь.
Я закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный затылок.
Ну вот, началось. Кирилл Грачёв. Мой босс. Гений графического дизайна с характером дикобраза в грозу. Вечно недоволен, вечно торопит, вечно придирается.
Ни капли человеческого тепла.
Противоположность моему… Одиссею.
Сжав губы и не меняясь в лице, я коротко ткнула в экран:
Виктория:
Ок.
Утро встретило меня промозглым ветром, пробирающимся под лёгкую куртку и жалящим кожу. Шесть сорок.
Я бежала по ещё пустынным тротуарам Васильевского острова — сумка с ноутбуком больно била по бедру, а в голове всё громче стучало:
Город, укутанный в серую дымку, только начинал просыпаться, зевал сонными окнами и лениво тянулся к свету.
А я уже чувствовала себя загнанной лошадью.
Позвонила мама.
— … И когда ты, наконец, остепенишься, Вика? Дизайн — это, конечно, мило, лучше, чем твои художества, но ведь нестабильно! Вот тётя Люда — её дочь уже двоих родила, муж — банкир…
Я бросила взгляд на экран такси-приложения. Все машины либо «заняты», либо «через 15 минут». Пешком быстрее.
— Мам, я бегу на работу. Давай позже, хорошо? — выдохнула я, переходя на рысцу.
— А семья тебе совсем не важна? Ты уже не девочка! Твой отец тоже мечтал о «высоком искусстве», и чем всё закончилось? Галерея разорилась, а мы…
Голос матери дрогнул. Укол вины пронзил грудь — знакомый и привычный.
Отец… Его акварели до сих пор висели у меня дома. Мечты, разбившиеся о реальность, — и мама, которая тащила семью на одной учительской зарплате.
— Мама, у меня отличная работа! — резко сказала я. — Я сделаю карьеру. Обязательно.
Ты просто не понимаешь, что такое графический дизайн.
Наступила в лужу — и грязные брызги щедро окрасили бежевые брюки. Прекрасно. Вот тебе и «художества» — прямо у меня на штанах.
Но ничего. Я обязательно заработаю. И себя обеспечу, и маме помогу. Если, конечно, Грачёв не сожрёт меня заживо прямо сегодня.
— Может, работа у тебя и хорошая, но замуж всё равно надо! — не унималась мама.
— Мам, я тебя люблю. Правда. Но мне действительно надо бежать. Перезвоню вечером, обещаю.
Я отключилась, не дожидаясь ответа, и ускорилась.
Мысль о холодных, оценивающих серых глазах арт-директора, уже ждущего меня в безупречно стерильном офисе, заставила кровь в жилах похолодеть.
И никакого сравнения с тёплым, ироничным светом экрана, где по вечерам оживал другой — Одиссей.
Одиссей…
Мысль о нём, о его красках, о наших разговорах, согрела на мгновение. «Кофе… Вот бы сейчас чашку… с ним и никуда не торопиться», — мелькнуло предательски, и я чуть не споткнулась о край тротуарной плитки.
Сконцентрируйся, Вика! Выжить этим утром — вот задача номер один.
Кирилл
Кабинет — моё убежище. Территория тишины и выверенного порядка.
Я листал черновики баннеров для нового клиента, лениво смахивая один за другим. Эти, кажется, делал тот парень… Слава, что ли?
Ужасно.
Слишком пёстро. Слишком безлико. Ни идеи, ни характера. Не цепляет взгляд, не вызывает эмоций — пустая обёртка.
Следующие — её работа. Виктории. Эти были куда лучше. Структурные, сдержанные, но с внутренней глубиной. Но нужно доработать.
Я оттолкнул планшет, и он, скользнув по идеально гладкой поверхности стола, едва не снёс хрупкую модель Эйфелевой башни.
Удержалась. Упрямая, цепкая.
Как пальцы Виктории, вцепившиеся в книгу по дизайну в московском книжном.
Раздражение, тяжёлое и знакомое, уже ворочалось под рёбрами.
Она уже должна быть здесь. Я назначил встречу на семь не случайно — до планёрок, до звонков, до посторонних ушей. Хотел поговорить спокойно, в лоб, разобрать провал — без масок, без лишнего шума.
Что-то в ней выбивало меня из равновесия. Всё началось с того дня. Самоуверенная, с видом «я тут главная», схватила книгу в московском книжном, как будто ей всё с рождения положено.
С тех пор — как заноза под кожей. Не даёт покоя.
Да, она талантлива. Спорить глупо — портфолио сильное, глаз точный.
Но всё в ней бросало вызов. Царапало. Ломало привычный порядок в моей спланированной жизни.
Я встал, подошёл к окну. Город за стеклом просыпался в сером мареве. Мутное небо над Невой отражалось в стекле — холодное, серо-голубое, один в один оттенок из вчерашней палитры.
Рядом на столе — смартфон. Я разблокировал экран.
Открыл чат с
Её вчерашние сообщения: радость, живой интерес, восторг от оттенков. Моя попытка — неуклюжая, но искренняя — предложить встретиться. Её смущённая, почти робкая реакция.
На губах — против воли — появилась улыбка.
Она умела видеть. Цвет, фактуру, идею — так как вижу я. Мы говорили и мыслили на одном языке.
С ней было просто. Легко. Без лишних слов — по-настоящему честно.
Я открыл окно, вдохнул прохладный воздух и направил камеру на небо.
Щёлк. Серо-голубой, чуть дымчатый — тот самый оттенок из вчерашних образцов.
Отправил ей фото.
Этот цвет — точно её.
Жду опоздавшую Соболевскую. И как назло, воспоминания о тёплой, живой переписке только усиливают раздражение.
Я резко сунул телефон в карман пиджака.
Виктория
Я влетела в вестибюль «Пульса» ровно в шесть пятьдесят девять — задыхаясь, с волосами, растрёпанными ветром.
Лифт поднимался мучительно медленно. Каждый этаж — как вечность.
Перед глазами всплывала его снисходительная ухмылка в книжном, хищный, цепкий взгляд в конференц-зале, ледяной голос — выверенный, как скальпель. Всё это сводило мантру на нет.
Сигнал сообщения. Неужели от Одиссея? Посмотрю позже — не хочу портить удовольствие даже намёком на близость Грачёва.
Лифт, наконец, остановился.
Двери раскрылись.
Длинный, безлюдный коридор.
Стеклянная дверь с табличкой «К. Грачёв. Арт-директор» казалась воротами в логово дракона.
Я подбежала, стараясь восстановить дыхание.
Рука уже потянулась к ручке… и замерла.
Вчера он написал:
Нет. Я не дам ему удовольствия увидеть меня робкой и вымученно вежливой.
Кирилл
Чтобы успокоиться, я вглядывался в блёклые силуэты кораблей на Неве, стараясь удержать внимание на их медленном движении, а не на раздражении, которое поднималось внутри. Семь ноль пять. Где она? Неужели действительно опоздала?
Это уже был бы верх наглости. Я заранее представил, как оберну это опоздание в ледяную фразу — короткую, меткую, как укол. Пусть почувствует вес своей несобранности. Пусть поймёт, что здесь не место для самодеятельности.
Внезапный щелчок — замок двери сработал с резким звуком, и я обернулся.
Виктория
Я распахнула дверь одним решительным движением. Она с силой ударилась о стопор и громко захлопнулась.
Босс стоял, повернувшись к окну вполоборота. Серые глаза широко раскрылись от явного шока. На лице застыла маска полного непонимания — казалось, будто в его идеально выстроенный мир ворвался ураган.
Остановилась у стола, всё ещё запыхавшаяся, щёки пылали от бега. Взгляд Грачёва скользнул по моим растрёпанным волосам, запылённому лицу и, наконец, остановился на глазах.
— Виктория. Вы… опоздали на шесть минут.
Всего-то шесть минут. А интонация у него такая, будто я государственную тайну слила. Вот прицепился!
Будь моим начальником кто-то другой — точно бы начала извиняться. Знаю себя. Но перед Грачёвым — не захотела. Хоть и понимала, что не права.
Но как бы ни хотелось признавать, теперь я находилась на его территории, и правила диктовал он.
— Я была в вестибюле в шесть пятьдесят девять, — выпалила я, всё ещё переводя дух. — Лифт… — хотела сказать «застрял», но поняла: прозвучит как жалкая отговорка.
— Не оправдывайтесь, Виктория, — отрезал он, не дав договорить. Его взгляд скользнул по папке, которую я инстинктивно прижала к груди, словно щит. — Ваши баннеры для «Аквамарина» не работают. Никак. Вы способны на большее.
Это он меня сейчас похвалил или отчитал? Вот уже три недели, как я здесь, а до сих пор не понимаю, устраиваю его как дизайнер или нет.
Грачёв подошёл к столу, взял планшет и несколькими резкими движениями пальца вывел на экран мои вчерашние работы. Те самые, над которыми я корпела целый день, стараясь вложить «внутреннюю глубину», которую он, казалось, разглядел раньше.
— Смотрите, — его палец ткнул в центральный элемент. — Шрифт. Слишком… робкий. Не цепляет. Цветовая палитра? Безликая. Где акцент? Где эмоция? Крючок, Виктория? Клиент хочет не просто информировать — он хочет продавать. Ваши баннеры сейчас — тихий шёпот на шумной вечеринке. Их просто не слышно.
Каждое слово било по моей профессиональной гордости. Я знала: там была мысль. Была глубина! Но под его холодным скальпельным разбором уверенность таяла, как утренний туман. Вечно ему что-то не так. Вечно придирается. Может, мама права, и надо было идти в бухгалтеры? Хотя… у бухгалтеров наверняка тоже есть свои Грачёвы.
— Что конкретно вы предлагаете изменить? — спросила я сквозь стиснутые зубы, изо всех сил стараясь сохранить профессиональный тон.
Он сел в кресло, откинулся на спинку и сложил пальцы домиком. Взгляд — всё тот же: оценивающий, хищный.
— Смелее. Ярче. Больше динамики. Шрифт — дерзкий, но читаемый. Цвет — контрастный акцент, который невозможно проигнорировать. И переделайте центральную композицию. Она статична, как музейный экспонат. Мне нужно движение. Жизнь. К девяти утра. На планёрке посмотрим.
К девяти⁈ Час с небольшим — на полный редизайн трёх баннеров!
— Кирилл Сергеевич, — начала я, чувствуя, как кровь приливает к лицу, — это очень сжатые сроки для такой переработки. Я…
— Время — деньги, Виктория, — перебил он. — Особенно время клиента. Если не справляетесь с темпом студии «Пульс», возможно, стоит пересмотреть карьерные ориентиры. Девять утра. Не опоздайте на планёрку.
Удар ниже пояса.
Но почему… почему моим боссом не мог оказаться Одиссей? Почему именно этот…
— Хорошо, — выдавила я сквозь зубы, поворачиваясь к выходу. — К девяти.
Вышла из кабинета, плотно прикрыв дверь, и прислонилась к холодной стене коридора. Несколько секунд просто дышала, пытаясь успокоить сердце. Ладно… если подумать, баннеры действительно можно сделать смелее. Но это не отменяет факта: он меня притесняет. Это точно. Пользуется своим положением. Мстит за книгу, не иначе. По-другому никак не объяснить его патологическую придирчивость.
Следующие полтора часа пролетели в бешеном вихре. Я вцепилась в работу, как в спасательный круг, — и не отпускала. Про холодный чай на столе забыла, про коллег, которые украдкой поглядывали в мою сторону, — тоже. Мир сузился до экрана, мыши и жгучего желания доказать Грачёву, что я здесь не случайно.
Вспомнился Одиссей с его оттенками. «Аметистовая ночь» — в самый раз. Добавила дерзкий акцентный цвет: насыщенный бирюзовый, как всплеск воды. Шрифт — смелый, но элегантный. Композицию перестроила, вложив в неё движение, жизнь.
К девяти закончила. Глаза горели, пальцы дрожали от напряжения и адреналина. Это было сильно. Цельно. Даже он должен признать.
На планёрке я представила работу последней. Стояла, стараясь не выдать дрожь, пока Грачёв листал слайды на большом экране. Его лицо оставалось непроницаемым. Коллеги перешёптывались — я уловила «Круто!» и «Вау, смело!». Это придавало уверенности.
Он закончил просмотр, поднял глаза. Взгляд — всё такой же сканирующий.
— Лучше, — произнёс он наконец. Внутри вспыхнула надежда. — Но… — Сердце рухнуло. — Бирюзовый акцент слишком агрессивный. Режет глаз. Смягчите. Эти динамичные линии… напоминают детскую каляку-маляку. Уберите. Вернитесь к строгой геометрии. И шрифт… этот дерзкий… замените на что-то более классическое.
Что? Для динамичного рекламного баннера⁈ Это абсурд. Насмешка.
В глазах потемнело. Вся обида вырвалась наружу единым яростным порывом, раньше чем я успела подумать.
— Вы издеваетесь? — голос дрожал. — Это уже не критика, это… придирки!
Гробовая тишина. Серые глаза Грачёва на миг расширились, словно от искреннего изумления, но тут же в них мелькнуло что-то иное — раздражение? Злость? Он медленно встал.
— Это, Виктория, — произнёс он холодно и отчётливо, так, что по спине побежали мурашки, — смешно. Ваши фантазии — показатель незрелости и неумения отделять профессиональное от эмоционального. Я требую результат. Качественный и вовремя. Если для вас это «придирки», значит, вы не на своём месте. У вас есть время до конца дня. Исправьте.
Он развернулся и вышел из зала, оставив меня стоять посреди немых коллег с пылающими щеками.
С одной стороны — жгучее желание бросить всё, хлопнуть дверью и больше никогда не видеть этого тирана. С другой — упрямая мысль о маме, о её сомнениях в моей работе, о моих собственных амбициях.
Я — хороший дизайнер. И не позволю ему сломать меня.
День тянулся мучительно долго. Я механически вносила правки, балансируя на тонкой грани между смелостью и сдержанностью.
В голове крутились его слова… и взгляд. Он ведь выглядел искренне удивлённым моим обвинением. Может, я и правда сгущаю краски? Может, он просто… такой — безнадёжно требовательный перфекционист без намёка на эмпатию?
Скорей бы вечер. Моя уютная квартирка и Одиссей…
Одиссей — глоток воздуха. Его поддержка, лёгкая ирония… Я открыла наш чат и перечитала последнее сообщение: «Спокойной, Ледяной цветок. Сладких снов». Вздохнула. Почему реальность так жестока?
К семи вечера я закончила. Отправила ему файлы с сухой припиской: «Правки внесены». Ответа не ждала. Но уже через минуту пришло короткое: «Хорошего вечера».
Выключила компьютер с чувством полного опустошения. Прочь из этого стерильного офиса.
Город встретил прохладным вечерним воздухом. По пути домой я решила заглянуть в маленькую кофейню с настоящим кофе, запахом свежей выпечки и старыми деревянными столами. Иногда я позволяла себе маленькие радости. Сегодня заслужила целый торт. Или два.
Потянув тяжёлую деревянную дверь, вдохнула знакомый аромат кофе и ванили. Внутри — уютная полутьма, джазовая мелодия. Я направилась к стойке, уже представляя себе огромную порцию рафа с солёной карамелью.
— Двойной эспрессо, без сахара, пожалуйста, — прозвучал рядом знакомый, низкий, уверенный голос.
Я замерла. Спиной ко мне, стоял Кирилл Грачёв. Его профиль в мягком свете лампы казался усталым, лишённым привычной жёсткой маски.
Босс словно почувствовал мой взгляд и обернулся. Серые глаза встретились с моими. В них мелькнуло изумление.
— Виктория. Не ожидал… Кофе? — он нарушил тишину первым.
В голове пронеслось: «Напоишь меня кофе при встрече». Слова Одиссея. Только передо мной был совсем другой человек.
Я открыла рот — отказаться, согласиться… не знаю, что ещё. Но слова застряли в горле. Всё, что получилось, — тихий, сбивчивый шёпот:
— Я… я просто… пожалуй, пойду.
— Не стоит, — ответил Грачёв. — Раз уж вы здесь, выпейте хотя бы кофе.
— Хорошо… — выдавила я, подходя к стойке и изо всех сил стараясь не смотреть на босса. Ради него менять планы точно не стоит. — Раф с солёной карамелью. И кусочек чизкейка, пожалуйста.
Я упрямо глядела вперёд, пока бариста готовил заказ. Напряжение между нами клубилось, словно кофейный пар. Он взял крошечную чашку с густой чёрной жидкостью, я — огромный стакан, увенчанный лёгкой пеной. Неловкость толкнула меня пригласить его жестом к свободному столику у окна. Он лишь коротко кивнул.
Ну и встреча…
Мы сели друг напротив друга: я уставилась в белую пену, он — в тёмную бездну эспрессо.
— Сегодня вы заставили меня много работать, — знала, что лучше промолчать, но слова сами сорвались с губ. В присутствии Грачёва разум как будто отключился, уступая место непонятной злости.
— Вы опоздали на шесть минут, — сказал он.
Искра тлела. Я вдохнула сладковатый аромат карамели.
— Я была в здании вовремя. Лифт, — начала я, но он перебил, всё так же невозмутимо:
— Опоздание — это когда вы не на месте в назначенный час. Лифт — проблема вашего планирования.
Горькая усмешка сорвалась сама собой.
— Как и всё остальное, если судить по вашим замечаниям. Баннеры — «не работают», шрифт — «робкий», цвет — «безликий», композиция — «статична»… — перечисляла я его сегодняшние уколы, чувствуя, как обида поднимается комом в горле. — Что именно вас во мне раздражает, Кирилл Сергеевич? Или придираться ко мне — ваше хобби? Всё началось с книги, да?
Он, наконец, поднял глаза.
— Почему вы воспринимаете мои слова как придирки? — произнёс он, чуть наклонив голову. — Я не придираюсь, Виктория. Я работаю с вами. Беру над вами шефство, если угодно. Потому что вижу потенциал, который вы упорно закапываете под слоем обид и нежелания слышать критику.
— Шефство? — я не поверила своим ушам. — Я не просила вас быть моим наставником! И уж точно не просила публично разносить мои работы на планёрках!
— Но именно этого вам и не хватало, — спокойно возразил он, сделав глоток эспрессо. — Ваши первые варианты для «Аквамарина» были технически аккуратны, но безжизненны. Вы можете гораздо больше, но прячетесь за безопасной, скучной эстетикой. Кто-то должен был вытолкнуть вас из зоны комфорта.
И всё-таки он меня вывел.
— Вы издеваетесь? — голос дрогнул, несмотря на все усилия удержать его ровным. — Это и есть ваше «шефство»? Драконовские сроки, унизительные замечания при всех, постоянное ощущение, что я ни на что не гожусь? Это помогает мне «расти»? Или просто помогает вам чувствовать себя всемогущим боссом, которому дозволено ломать подчинённых как вздумается?
Бровь босса едва заметно дёрнулась. В глазах мелькнуло что-то — раздражение? Нет… скорее искреннее непонимание.
— Я требую результат. Качественный и вовремя. Всё. Если для вас требование профессионализма — это «издевательство», значит, вы выбрали не ту стезю, Виктория. «Пульс» — не детский сад для талантливых, но ранимых дизайнеров.
— Всё это вы уже говорили. — В груди сжалось, и три недели накопленной усталости, обиды и несправедливости рванули наружу. Я даже не пыталась сдержаться. — А может, дело не во мне? — выпалила я, вставая. Стул с грохотом отъехал назад. — Может, дело в вас? В том, что вы просто… злой человек? Вечно недовольный, придирчивый, неспособный на простое человеческое участие! Потому что иначе и быть не может, если ты одинок! Ведь с таким характером, с таким умением отравлять всё вокруг себя, пристроиться просто невозможно! Вот вы и вымещаете свою злобу на тех, кто слабее, кто не может дать сдачи! На мне!
Последние слова прозвучали слишком… даже для меня. Громкие и резкие, они перекрыли тихую мелодию. Пара за соседним столиком замерла, уставившись на нас. Бариста за стойкой застыл с тряпкой в руке. Да, похоже, меня понесло. Окончательно понесло.
Лицо Грачёва окаменело. Ни следа прежней усталой озадаченности. В серых глазах словно выключили источник света. Они потемнели и стали нечитаемыми.
Он медленно поднялся.
— Что… вы… сказали?
Страх и стыд перемешались во мне со жгучим удовлетворением: кажется, я попала точно в цель, в самое больное место. Оставаться под этим взглядом, тяжёлым и прожигающим, было невыносимо. Я резко схватила сумку.
— Вы всё слышали! — бросила я, пятясь к выходу. Сердце колотилось в висках. — Наслаждайтесь своим эспрессо… и одиночеством!
Развернулась и вылетела на улицу. Дверь кофейни захлопнулась за спиной, отрезав от тёплого света и запаха кофе. Осенний ветер ударил в лицо, холодный и пронизывающий. Несколько шагов — и дыхание сбилось, будто я бежала гораздо дольше. Я не знала, куда иду, просто двигалась прочь.
И тут позади хлопнула дверь. Быстрые, решительные шаги по мостовой.
— Виктория! — голос Грачёва разрезал вечернюю тишину, низкий, злой.
Я ускорилась. Сумка с ноутбуком больно била по бедру. За углом — узкий переулок между старыми домами, фонари здесь едва теплились. Я почти бежала, захлёбываясь воздухом, и впервые в жизни почувствовала себя настоящей добычей.
Внезапно сильная рука схватила за плечо, резко развернув. Я вскрикнула — от неожиданности и боли. Передо мной стоял Грачёв, тоже запыхавшийся. Его обычно безупречная причёска растрепалась, галстук сбился набок. В серых глазах бушевал шторм.
— Что это было⁈ — выдохнул он. — Ты считаешь себя вправе вот так… судить? Бросать обвинения и убегать⁈
— Отпусти! — я дёрнулась, но хватка была стальной. — Я не хотела этого говорить! Ты сам довёл! Три недели! Три бесконечные недели! Ты придираешься, издеваешься… Сколько можно⁈
Он наклонился ближе, глаза сверкнули в полумраке переулка.
— Это ты доводишь меня с первого же дня, — прошипел он.
Его лицо было слишком близко. Слишком. Я видела каждую черту — резкую линию челюсти, тень щетины, отблески фонаря в глазах. Дыхание перехватило. И внезапно, нелепо, будто удар током, мелькнула мысль:
Я застыла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. И он, кажется, тоже это почувствовал. Его глаза на миг потеряли фокус, скользнули к моим губам, снова вернулись к глазам. Дыхание стало неровным. Рука на моём плече сжималась и разжималась, будто он боролся сам с собой.
— Ты… — начал он хрипло, но запнулся.
— Что? — вырвалось у меня. Голос предательски охрип, но вызов прозвучал. Я резко дёрнула подбородком вверх, словно сама подталкивала его к развязке.
— Ты готова, — сказал он низко, вплетая пальцы в мои растрёпанные ветром волосы у виска, — нести ответственность за каждое своё слово, Вика?
Я вздрогнула от того, как он произнёс моё имя — тихо, почти интимно.
— Всё, что я сказала — правда, — выдохнула я.
Собрав последние силы, дёрнулась назад, отчаянно пытаясь вырваться. Сумка соскользнула с плеча и с глухим стуком ударилась о брусчатку. Этого оказалось достаточно — его пальцы на миг ослабили хватку. Вырвалась, схватила сумку и, не оглядываясь, бросилась бежать к свету улицы, оставив Грачёва в темноте переулка.
Лишь смахнув влагу с щеки, я поняла: моросил дождь. Или это была слеза? Неважно. Главное — бежать. Прочь от него. Прочь от этих серых глаз.
Одиссей:
Бывают ли у тебя странные дни, когда ты делаешь то, чего совершенно не хотела, и сама себя не понимаешь?
Ледяной цветок:
В последнее время всё чаще. 😔 И я не представляю, как выбраться из этого.
Одиссей:
Тогда ты меня понимаешь.
Ледяной цветок:
Что случилось?
Одиссей:
Просто неприятности на работе. Не бери в голову.
Я не удержалась от улыбки, хоть в горле ещё стоял ком после случившегося в переулке. С каждым сообщением Одиссея мир вокруг становился теплее и светлее.
Я уже успела принять душ. Ужинать не стала — аппетит пропал, хотя в холодильнике ждала вчерашняя селёдка под шубой. Уже ясно: придётся её выбросить.
Устроилась удобнее на диване, закуталась в плед и начала печатать.
Ледяной цветок:
Удивительно, но не впервые у нас в один и тот же день одинаковое настроение.
Одиссей:
Думаешь, это судьба? 😉
Ледяной цветок:
Не иначе. Хорошо, что ты есть.
Одиссей:
И ты.
Кирилл
Шагнул под обжигающе горячую воду и прикрыл глаза. День выдался хуже некуда. Я рассчитывал спокойно закончить правки и, может быть, вечером выпить кофе с Ледяным цветком, пусть и виртуально. Вместо этого — дерзкий выпад Соболевской на совещании, взрыв в кофейне, нелепая сцена в переулке. И что на меня вообще нашло?
Такого со мной ещё не бывало. Недавно я поймал себя на мысли: мне нравилось её задевать. От осознания стало неловко, даже стыдно, но всё равно нравилось, и я не мог остановиться. Нравилось наблюдать, как трещит её безупречная маска — от идеально собранных в узел волос до сжатых в бессильной злости кулаков.
Викторию сложно выбить из колеи: ни сроки, ни капризные клиенты, ни нелепые правки коллег не могли поколебать её хладнокровия. Но я добился в этом отличных результатов. Я быстро понял, как её спровоцировать, и продолжал это делать — отчасти ради того, чтобы снова увидеть огонь в её глазах, отчасти потому, что в глубине души Кирилл Грачёв оставался законченным идиотом, не умевшим проявлять ничего, кроме грубого настойчивого давления.
Сегодня должен был просто уйти из кофейни. Но вместо этого оказался рядом с ней — поддразнивая, доводя до взрыва, а потом… Потом этот переулок. Её взгляд, губы. И как-то незаметно мы перешли от криков и взаимных обвинений к невыносимо напряжённому, почти… физическому контакту.
В тот миг, когда пальцы запутались в её волосах, а она гордо и вызывающе приподняла подбородок, я понял: в этих глазах очень просто утонуть. А я — не хотел тонуть. В её злости сверкало что-то завораживающее, дикое, первобытное. И от этого сердце билось так, как не билось уже много лет. И всё же — до сих пор я не могу понять, что произошло со мной в переулке.
А когда она вырвалась я пытался не замечать собственного разочарования.
Но стоило силуэту раствориться в дожде, как я поплёлся домой — прямиком в душ. Иначе так бы и стоял посреди улицы, вдыхая след её парфюма, смешанного с сыростью ночи, и чувствовал себя окончательным идиотом.
Выбросить её из головы — вот единственное, в чём я нуждался.
Другое дело — Ледяной цветок. Настоящая. С ней всегда просто: легко, тепло, честно. С недавних пор она стала моей отдушиной.
Ледяной цветок умна, но умна и Виктория. Разница в другом: в Ледяном цветке я улавливал удивительное душевное тепло, которого Соболевская была напрочь лишена. Виктория стремилась наверх, готовая сражаться за место под солнцем. Я понял это с первой нашей встречи в книжном.
А Ледяной цветок — просто милая девушка.
Я резко тряхнул головой. И зачем вообще начал их сравнивать?
Позволив горячей воде бить в затылок, пытался смыть из памяти взгляд Соболевской в полумраке, тепло её кожи под моими пальцами. Потянулся за гелем, замешкался — и тут же выругал себя за глупую слабость: не хотел окончательно стереть её след.
А не предложить ли снова Ледяному цветку встретиться? Хотя она уже однажды мягко, но решительно отклонила мою попытку. Я ломал голову: может, она боится, что я сочту её некрасивой? Хотел написать, что для меня это не имеет значения. Но тут же мелькнула другая мысль: вдруг всё наоборот, и она боится, что я её разочарую? Или… может быть, она вовсе не та, за кого себя выдаёт?
Фотография могла снять все вопросы. Но это означало бы нарушить нашу негласную договорённость об анонимности. Так что мне оставалось только верить, что где-то есть женщина, которая порой понимала меня лучше, чем я сам.
Просто я никогда её не видел.
Вышел из душа и сразу потянулся к ноутбуку. Там уже ждало сообщение.
Ледяной цветок:
Ты сегодня какой-то не такой…
Одиссей:
Немного раздражён.
Ледяной цветок:
И кто осмелился испортить твоё настроение?
Одиссей:
В офисе есть одна девушка.
Ледяной цветок:
Ого, интрига! Ну давай, рассказывай. 😯
Одиссей:
Да ничего особенного. Просто она вечно меня злит. Дерзкая без меры и не к месту считает себя правой.
Ледяной цветок:
Небось ужасная зазнайка? 😏
Одиссей:
Ну… не без этого. Характер ещё тот.
В общем, глупости всё это. Забудь.
На следующее утро я шла в офис с ощущением, будто на мне всё ещё оставался след вчерашнего вечера — лёгкий нажим его пальцев на плече и тень взгляда в полумраке переулка. Сон не принёс облегчения: он лишь перемешал воспоминания в тревожный калейдоскоп стыда и странного волнения.
Только этого мне ещё не хватало. Ну что за наваждение!
Мама писала с самого утра:
«Когда приедешь, Вика?»
«Возьмись за ум, не доводи меня до сердечного приступа».
«Что бы сказал твой отец, если бы был жив?»
«Ох, и почему я не родила ещё кого-нибудь… Говорила мне мама…»
«Катюша принесла твои старые тетради. Что с ними сделать?»
«И так далее… и так далее…»
Отвечать сейчас совсем не хотелось.
На работу я пришла с запасом в полчаса — отчасти чтобы успеть подготовиться к встрече с боссом, отчасти назло. Я знала: моё раннее появление выбьет его из привычного ритма. Кирилл Грачёв наверняка ожидал подвоха. Он был уверен, что я снова опоздаю или, в лучшем случае, войду в дверь в последнюю минуту. Но никак не мог предугадать, что сегодня я появлюсь раньше — и, что самое удивительное, по собственной воле.
Кабинет московского начальника (скорее бы он убрался восвояси) располагался на пятом этаже. Разумеется, он уже был на месте — порой казалось, что Грачёв и вовсе живёт в офисе. Лифт, как назло, не работал: о его неисправности сообщала криво прибитая табличка. Пришлось подниматься пешком.
Запыхавшись, я потянула тяжёлую дверь на лестничную клетку. В нос ударил запах холодного бетона, смешанный с лёгким привкусом дешёвого чистящего средства. Флуоресцентные лампы тускло мерцали и жужжали, словно нарочно доводя до раздражения. Не иначе — пыточная.
Подъём в туфлях на каблуках оказался не самым радостным началом дня. Я приподняла юбку, чтобы та не стесняла шаг, и двинулась наверх. Звук каблуков гулко отдавался в пустых бетонных стенах. Где-то этажом выше хлопнула дверь, и я услышала быстрые, решительные шаги. Я машинально опустила подол, пригладила складки на блузке, поправила выбившуюся прядь — и замерла в ожидании встречи. С кем угодно: с уборщицей, курьером, коллегой…
Но сердце уже бешено забилось, предупреждая о надвигающейся опасности. Я узнала эту стремительную походку задолго до того, как он появился в поле зрения.
Кирилл Грачёв спускался вниз, уткнувшись в экран смартфона. Если бы это был кто-то другой — я бы молча прижалась к стене и уступила дорогу. Но стоило мне уловить очертания его острого подбородка, увидеть идеально уложенные, хотя и чуть выбившиеся из-под геля пряди, безупречно сидящий дорогой костюм, — я застыла на месте, вцепившись в ремешок сумки.
Кирилл резко затормозил, едва не задев меня плечом, и поднял глаза. Поразительно, с какой скоростью его сосредоточенное выражение сменилось раздражением.
— Девять тридцать, Соболевская. Встреча назначена на десять, — отчеканил он. В серых глазах блеснул азарт, но ни следа смущения. Ни тени раскаяния за вчерашнее.
Я выпрямилась во весь рост на ступеньке, остро осознавая: это наша первая встреча после того переулка. После его пальцев, запутавшихся в моих волосах, и горячего дыхания на моей коже.
— Я не знала, что существует правило, запрещающее приходить раньше, — парировала я, стараясь держать голос ровным, хотя кровь грохотала в висках и мешала мыслить ясно. Казалось, теперь я подхватила его азарт. Опасная, заразительная игра.
— Ты пытаешься выбить меня из колеи, — его глаза сузились, блеснув знакомым упрямством. Он сделал шаг, сокращая расстояние между нами. — Думаешь, если будешь сидеть у моей двери идеально собранная, тогда я… что?
Ещё шаг. Я машинально попятилась. Холодная бетонная стена коснулась спины, лишая пути к отступлению. Его взгляд скользнул по мне — оценивающе, медленно, хищно.
— Хорошая попытка, — произнёс он тихо.
Я пыталась удержать маску превосходства.
— Правда? — бросила я насмешливо. — Рада, что вы оценили.
— Но это тебе не поможет.
К моей досаде, он не собирался отступать. Но и я тоже. Я чувствовала исходящее от него тепло, видела, как напряглась челюсть.
— Если это не работает… — выдохнула я, — почему ты выглядишь так, будто готов взорваться?
Его рот искривился в вызывающей ухмылке, глаза потемнели. Он наклонился так близко, что губы оказались всего в сантиметре от моих. Нос скользнул по моей щеке, дыхание обожгло кожу у виска, шевеля выбившиеся пряди волос.
— Похоже, не я один взвинчен, — прошипел он низким, хриплым голосом, от которого по спине пробежали мурашки.
Я совсем не этого ожидала. Хотелось заехать по его наглой физиономии, но тело будто парализовало. Казалось, я больше не распоряжаюсь собой.
Его рука легла на стену рядом с моей головой, окончательно зажимая меня в угол. Вторая схватила меня за запястье, не давая отодвинуться. Настоящее вторжение. Демонстрация силы. Моё глупое тело отозвалось дрожью и томительным волнением где-то глубоко внутри. Я сжала свободную руку в кулак, лишь бы не дотронуться до него, не вцепиться в идеальные складки пиджака.
Губы Грачёва коснулись моего уха.
— Вчера ты с большим интересом разбирала мой характер на атомы. А сама? Не кажется тебе, что мы очень похожи? Именно поэтому…
Внезапно босс отступил, будто от удара током. Замешательство. А затем лицо его снова стало холодным, непроницаемым.
— Десять часов. Мой кабинет. Не опоздайте.
Он развернулся и быстрым шагом спустился вниз. Дверь в холл с грохотом захлопнулась.
Я прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось как сумасшедшее, а внутри всё горело — от унижения, злости и чего-то ещё, чего я не хотела признавать. Совсем не это я планировала.
Хотела сбить его с толку, а получилось наоборот. На этот раз последнее слово осталось за ним. Но больше такого я не допущу.
Потребовались минуты, чтобы прийти в себя. Я поднялась на пятый этаж, зашла в дамскую, поправила макияж и собрала волосы в тугой пучок. Глядя в зеркало, пыталась увидеть уверенную в себе женщину, а не взволнованную девчонку, только что прижатую к стене.
Ровно в десять я вошла в кабинет Грачёва. Он сидел за столом, безупречный и собранный, и смотрел на меня с видом, в котором читалась явная победа.
— Садитесь, Соболевская, — произнёс он, указывая на стул. — Обсудим ваши баннеры. Вчерашний вариант, несмотря на ваши эмоции, всё ещё далёк от идеала.
Я села, сжав руки на коленях.
Игра продолжалась.
Только теперь правила стали ещё сложнее.
Я сжимала в руках стилус до онемения пальцев. В горле пересохло, будто весь воздух выкачали из комнаты, оставив лишь густую, вязкую тишину. Её прерывали только щелчки пальца босса по планшету — перелистывание слайдов.
Грачёв молчал. Только смотрел. И это было страшнее любой критики.
Наконец, слайд-шоу закончилось. Он отложил планшет, сложил пальцы домиком и медленно поднял взгляд на меня.
— Виктория Соболевская, — после паузы произнёс он. — Технически — безупречно. Композиционно — выверено. Цвет… приемлемо.
В груди дрогнула глупая надежда. Может, сегодня обойдётся?
— Но это мёртво, — добавил он, и надежда рассыпалась прахом.
Грачёв поднялся, подошёл к экрану и ткнул пальцем в центральный элемент.
— Вот здесь. И здесь. Вы вообще думали, когда делали это? Или просто собрали из чужих осколков? Где мысль? Где та самая глубина, о которой вы так любите говорить?
Каждое слово попадало в цель. Я чувствовала, как заливаюсь краской, ненавидя себя за эту слабость.
— Я исходила из брифа, Кирилл Грачёв, — намеренно выделила его имя — так же, как он. — Бровь босса приподнялась. — Клиент хотел сдержанности и элегантности.
— Клиент не знает, чего он хочет! — резко перебил он. — Наша работа — показать ему это. А вы принесли обёртку без конфеты. Красиво, но пусто.
Он встал, упёрся ладонями в столешницу, наклонился вперёд. Его фигура будто заполнила всё пространство.
— Вы способны на большее, Виктория. Я это видел. Но вы прячетесь. Боитесь ошибиться. Боитесь быть слишком смелой. Слишком живой. Так не получают здесь очков. Так их теряют.
В глазах потемнело от злости и унижения. Опять этот тон — как будто я упрямый ребёнок.
— И что же вы предлагаете? — процедила я сквозь зубы.
В его взгляде мелькнул хищный огонь, от которого у меня перехватывало дыхание с первого дня.
— Предлагаю перестать играть в дизайн. Начать его чувствовать. Вернитесь к работе и найдите там себя. Мне нужна ваша голова, Виктория, а не просто умелые руки.
И самое ужасное — в глубине души я знала: он прав.
Этот страх жил во мне с детства. Учителя качали головами над моими «слишком смелыми» сочинениями:
Годы дрессировки сделали своё дело. Я научилась прятать мысли, подбирать «правильные» решения, которые никого не заденут. Я стала мастером идеальных, безупречных работ — и совсем забыла, что значит создавать по-настоящему.
И теперь этот надменный, невыносимый человек одним ударом разрушил все мои защиты. Он увидел то, что я сама боялась замечать.
Но признать это вслух означало капитуляцию.
Кирилл
Обсуждение баннеров Соболевской закончилось так же, как и началось — моими правками и её сжатыми от злости зубами. Она молча кивнула, приняла всё без единого возражения и вышла из кабинета с видом мученицы, идущей на казнь. Слишком театрально.
И всё же, когда дверь за ней закрылась, внутри что-то щёлкнуло. Сожаление? Возможно. Может, я и правда был с ней слишком резок?
День растворился в совещаниях и звонках. Я делал вид, что сосредоточен, но мысли упорно возвращались к Виктории. К тому, как в том тёмном переулке её волосы пахли дождём. Сбросить этот образ было невозможно.
К вечеру офис опустел. Я задержался до полуночи.
Осталась только тишина, нарушаемая гулом серверов да редким шумом машин на набережной. Я откинулся в кресле и устало потёр переносицу.
Телефон лежал на столе. Я взял его, провёл пальцем по экрану. Чаты с клиентами, рабочие письма… и единственный диалог, который сейчас имел значение. С Ледяным цветком.
Последнее её сообщение:
В груди кольнуло неприятное чувство вины. Я писал ей о «дерзкой сотруднице», которая выводит меня из себя. А сам едва не поцеловал эту самую сотрудницу в сыром переулке — слишком явственно ощущая, как бешено бьётся её сердце. И думая вовсе не о работе. Ещё чуть-чуть — и это точно бы случилось. Не понимаю, что тогда на меня нашло.
Такого больше не должно повториться.
И вдруг до тошноты захотелось услышать голос Ледяного цветка. Настоящий. Не холодные буквы на экране, а живой, тёплый тембр. Когда-нибудь это обязательно случится.
Я открыл наш чат и написал:
Одиссей:
Ответ пришёл почти сразу, будто она держала телефон наготове.
Ледяной цветок:
Одиссей:
Ледяной цветок:
Одиссей:
Ледяной цветок:
Я усмехнулся и посмотрел на тёмное окно, где отражалось моё собственное усталое лицо.
Одиссей:
Я набрал эти слова, на миг замер, сомневаясь, стоит ли отправлять. Но всё же нажал «Отправить».
Ледяной цветок:
Точно в цель. Как всегда.
Одиссей:
Ледяной цветок:
Я улыбнулся. Вот она — вся её сущность. Даже на грани изнеможения она искала красоту.
Я перевёл взгляд на палитру оттенков, которую недавно сам же ей отправил.
Одиссей:
Ледяной цветок:
Одиссей:
Ледяной цветок:
Одиссей:
Я отложил телефон и снова посмотрел в чёрное окно.
Кто бы мог подумать, что я способен чувствовать такую близость и тепло к женщине, которую никогда не видел.
Сообщение пришло глубокой ночью, когда я уже почти провалилась в сон. Резкий звук вибрации вырвал меня из сладкого забытья. Нащупав на тумбочке холодный корпус телефона, я вслепую разблокировала экран.
Свет ударил в глаза. Всего одна строка:
Кирилл Грачёв:
Я застыла, уставившись на эти слова. Ни «здравствуйте», ни «пожалуйста», ни даже намёка на объяснение. Просто сухой приказ.
Телефон упал на кровать. Семь утра. В воскресенье. Это пытка. Перед внутренним взором тут же возник его образ: холодные глаза, непроницаемое лицо и едва заметная усмешка в уголках губ. Казалось, он наверняка знал, что я только-только заснула. Чувствовал это каким-то садистским чутьём.
Сон мигом испарился. Я ворочалась с боку на бок, мысленно возвращаясь к нашим последним встречам. Переулок. Лестница. Его пальцы, скользнувшие к моей коже. Слова, сказанные в сердцах. Что теперь? Уволить меня хочет? Или просто в очередной раз доказать, кто из нас сильнее?
Утром я залпом выпила двойной эспрессо, почти не различая вкуса. Надела свой самый безразличный рабочий комплект — чёрные брюки и простую белую блузку, стянув волосы в тугой пучок. Броня. Мне нужно было чувствовать, что я защищена.
Офис «Пульса» в воскресенье казался безлюдным и чужим. Длинные коридоры глушили шаги, панорамные окна впускали призрачный свет питерского утра. Воздух пах стерильной тишиной и одиночеством.
Дверь в кабинет Грачёва была приоткрыта. Я постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.
Кирилл Грачёв стоял у окна спиной ко мне. Пиджака не было, только тёмные брюки и белая рубашка с закатанными рукавами. В его позе сквозила усталость, непривычная для этого всегда собранного человека. На столе дымилась чашка чёрного кофе.
— Я здесь, — тихо сказала я, остановившись у порога.
Он медленно повернулся. Лицо бледное, под глазами тёмные тени, но взгляд — всё тот же: пронзительный, цепкий.
— Соболевская. Ровно в семь. Я впечатлён, — произнёс он.
— Вы сказали к семи. Я здесь, — ответила я, пожав плечами. — Так в чём дело?
Он молча подошёл к столу, взял планшет и протянул мне. На экране мелькнули макеты баннеров, над которыми я последние дни билась до изнеможения. Честно говоря, меня от них уже мутило.
— Мне не нравится, — сказал он ровно. — Всё. От концепции до исполнения.
Я сглотнула.
— Недавно вы утверждали, что всё в порядке.
— Тогда я ошибался, — отрезал он и сделал глоток кофе. — А сейчас — нет. Нужно переделать. С нуля.
Я едва не рассмеялась — от отчаяния. Это уже было не замечание, а чистый абсурд.
— Вы издеваетесь? Это… бессмыслица!
Он поставил чашку на стол. Взгляд сузился, стал колючим.
— Я не плачу вам за то, чтобы вы делали «нормально» или «в порядке». Я плачу за гениальность. А её здесь нет.
— Может, вам просто нравится мучить меня? — сорвалось с губ. — Нравится чувствовать себя богом, который в любой момент может разрушить всё? Это из-за той книги? Из-за того, что я тогда вас сделала?
Он сделал шаг навстречу. Потом ещё. Злость сдавила грудь, дыхание стало резким.
— Это из-за того, что ты должна всё переделать, Виктория, — произнёс он тихо. — Только и всего. Хватит прятаться за безопасными решениями.
— Что бы я ни сделала — вам всё равно не понравится.
Он был уже совсем близко. Я уловила горьковатый запах кофе, смешанный с его одеколоном. Рассмотрела мелкие морщинки у глаз, следы усталости на безупречном лице.
— Попробуй проявить себя, — сказал он низко.
— Вы ничего обо мне не знаете, — прошептала я, но уверенность из голоса уже ушла.
— Я знаю, — он поднял руку, и я невольно замерла. Но пальцы коснулись лишь края стола. — Я знаю, что та девушка, которая боролась за книгу, не исчезла. Она просто спряталась.
Его взгляд скользнул к моим губам. Сердце забилось где-то в горле — громко, бешено. Всё во мне кричало: отступи, уйди, разорви эту тягучую близость. Но я не могла сдвинуться с места.
Грачёв наклонился ближе. Дыхание коснулось моей кожи — тёплое, неровное, пугающе близкое.
— И мне интересно, — прошептал он, — что же нужно сделать, чтобы она вернулась.
И прежде чем я успела осознать, что происходит, сказать хоть слово или оттолкнуть, его губы коснулись моих.
Шок от горячего прикосновения обжёг меня мгновенно. Я не ответила. Но и не отстранилась. К стыду, должна признать: мне понравилось. От этого шок лишь усилился.
Грачёв первым отстранился. Пространство между нами наполнилось звенящей, оглушительной тишиной. Серые глаза босса встретились с моими — широко раскрытые, будто он сам не верил в то, что только что сделал.
Резко отвёл взгляд. Повернулся к окну, поднял чашку, сделал глоток.
— Макеты, — произнёс он глухо, не оборачиваясь. — К понедельнику. Можете идти.
Я стояла ещё несколько секунд, пытаясь перевести дыхание, ощущая на губах жгучий след от поцелуя — если это вообще можно было назвать поцелуем — и собственное смятение. Потом молча развернулась и вышла, притворив за собой дверь.
Шла, почти не чувствуя пола под ногами. В голове билась одна-единственная мысль:
Кирилл
Сидя за рабочим столом в пустом кабинете, я снова и снова прокручивал в памяти случившееся. Сколько ни пытался отогнать навязчивый образ, он всё равно возвращался — настойчиво вытесняя все остальные мысли.
Её губы оказались именно такими, как я их себе представлял — мягкими, тёплыми, удивительно беззащитными. Шок в её глазах длился всего миг, но был оглушительным. Как и мой собственный. А ещё… я отшатнулся как безумный, почувствовав, как кровь ударила в виски.
Теперь она ушла, а я остался один.
Отвернулся к огромному окну, за которым медленно сгущалось небо. Слишком часто я стал задерживаться на работе. Рука сама собой потянулась к чашке с остывшим кофе. Большой глоток холодной горечи обжёг язык и горло, но не смог заглушить сладковатого привкуса губ Соболевской.
Пальцы невольно коснулись губ, желая удержать это мимолётное ощущение. Но, опомнившись, я резко опустил руку.
Что, чёрт возьми, на меня нашло? Это было непрофессионально. Глупо. Опасно. И совершенно… необратимо.
Провёл ладонями по лицу, с силой надавив на веки — будто хотел стереть и её образ, и собственное смятение. Но перед внутренним взором снова всплыло её лицо: бледное, с широко раскрытыми глазами.
Виктория Соболевская. Моя сотрудница. Дерзкая. Талантливая. Невыносимая.
Я откинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза. Чтобы отвлечься, схватил телефон. Рабочие чаты молчали. Зато в личке мигало новое сообщение.
Максим (управление проектами):
Я застыл, уставившись в экран. День рождения. Елена из отдела копирайтинга. Обычно такие мероприятия я обходил стороной — пустая трата времени, да и не настолько я близок с сотрудниками. Но сейчас это оказалось не так просто: Елена — без пяти минут жена Макса.
Будет ли там Соболевская? Мысль кольнула неожиданным жаром. Пульс ускорился, как от внезапного прилива адреналина.
Что, чёрт возьми, со мной происходит? Почему сама возможность увидеть её снова кажется одновременно пугающей и притягательной?
Я ткнул по экрану:
Кирилл Грачёв:
Ответ прилетел мгновенно.
Максим (управление проектами):
На экране тут же появился яркий баннер с адресом и примерной программой праздника. Кричащий, безвкусный, как дешёвая реклама. Понимал, что они оба не дизайнеры, но можно было обратиться к кому-то из наших и сделать нормальное приглашение.
Я положил телефон на полированный стол и на секунду задержал взгляд на чёрном экране.
Пора бы собрать вещи и вернуться в Москву. Там скопилось немало дел. Честно говоря, открывая этот филиал, я вовсе не собирался засиживаться здесь. Но каждый день нахожу новые причины остаться ещё ненадолго.
Где-то глубоко внутри я догадывался, в чём дело. Виктория. Именно она удерживала меня здесь. Но признавать это — даже самому себе — я упорно отказывался. Вместо этого выдумывал новые задачи, которые легко можно было бы решить и из главного офиса.
Всё это было ошибкой. Я знал это. Но остановиться… уже не мог.
Я снова взял в руки телефон. Её присутствие — пусть и через экран — было единственным, что могло вернуть мне равновесие. Пальцы сами скользнули по буквам.
Одиссей:
Бывают дни, когда понимаешь — перешёл черту. И не знаешь, как жить дальше.
Ответ появился почти сразу, словно она ждала.
Ледяной цветок:
Одиссей? С тобой всё в порядке?
Я горько усмехнулся.
Одиссей:
Я сделал нечто… непростительное. Непрофессиональное.
Ледяной цветок:
Ты? Непрофессионально? Не верю. Ты же всегда собран.
Ирония сдавила горло. Если бы она только знала…
Одиссей:
Ошибки свойственны всем. Даже мне. Иногда мне кажется, что я сам не понимаю, чего хочу.
Она замолчала. Я живо представил её: укутанную в плед, нахмуренную, пальцы замерли над экраном телефона.
Время шло, а ответ не приходил.
Одиссей:
Ты там?
Ледяной цветок:
Задумалась.
У меня тоже сегодня странный день.
Но сейчас не об этом.
А чего ты хочешь? По-настоящему?
Я закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. Чего я хотел? Чтобы Виктория перестала быть моей сотрудницей? Чтобы Ледяной цветок пришла на встречу? Чтобы Соболевская стала такой, как Ледяной цветок?
Одиссей:
Хочу, чтобы всё было просто.
Ледяной цветок:
Простота — это миф. Всё настоящее и ценное всегда сложно.
Как твои краски. Помнишь «Аметистовую ночь»? Ты же сам говорил — глубина рождается из множества слоёв.
Она всегда находила нужные слова. Каждая её фраза попадала точно в цель. Я потёр переносицу, ощущая усталость во всём теле. Она была моим единственным убежищем.
Одиссей:
Ты права. Как всегда. Спасибо, что выслушала.
Ледяной цветок:
Всегда. Спокойной ночи, Одиссей.
Одиссей:
Спокойной ночи, Ледяной цветок.
Я вышел из чата и откинулся в кресле, глядя в тёмное окно. В стекле отражалось моё собственное уставшее лицо. Я провёл рукой по щетине на щеках и выдохнул.
В субботу — день рождения. А до субботы — ещё несколько дней работы, встреч и мучительная необходимость смотреть Виктории в глаза, помня, какими были её губы на вкус.
И самое ужасное — я ждал этого. Ждал с трепетом, которого не испытывал уже много лет.
Пожалуй, после дня рождения лучше уехать домой.
В четверг на работе случился выходной, о чём я напрочь забыла, я вскочила ранним утром и, опасаясь опоздать, поспешно собралась на работу. Лишь потом вспомнила, что сегодня выходной и можно было бы без зазрения совести спать до обеда. Но сон уже прошёл.
Тогда я решила: раз уж проснулась так рано, значит, заслужила право расслабиться. И вместо работы отправилась гулять.
Я шагала по Летнему саду, стараясь не думать ни о работе, ни о Грачёве, ни о том поцелуе, который всё не выходил из головы. Ветер играл прядями моих волос, наконец распущенных из привычного защитного пучка. Слева кто-то играл в мяч, справа — пара тихо целовалась на скамейке. Я устроилась под деревом, достала телефон и открыла в нём книгу, делая вид, что у меня нет ни дедлайнов, ни правок, ни начальника, сводящего с ума.
Удивительно приятно просто сидеть и ничего не делать. Да, я была одна, и мама наверняка сказала бы, что зря не ищу компанию, но мне нравилось одиночество. Или, по крайней мере, я к нему привыкла.
Вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняла глаза.
Передо мной стояла светловолосая девочка лет пяти-шести, пристально меня разглядывая.
— У тебя сумка открыта, — серьёзно сказала она.
Я посмотрела на сумку.
— Знаю.
— А почему?
— Потому что я достала телефон, но потом снова его положу. Вот и не стала закрывать.
— Ты ленивая?
— Немного.
— Я тоже, — вздохнула девочка.
Я выключила экран и оглядела сад — похоже, никто не искал ребёнка.
— А мама тебя ругать не будет? — спросила она.
Я фыркнула:
— Мама, конечно, не упустила бы случая, если бы увидела.
Девочка недоумённо моргнула.
— Тогда лучше застегни сумку.
Вдалеке раздалось:
— София!
Девочка обернулась.
— Тебя зовут София? — уточнила я.
Она кивнула.
— Соня! — крикнули снова, уже ближе.
И тогда я увидела его. Из-за поворота аллеи шагал Кирилл Грачёв. В тёмных джинсах и простом чёрном свитере он выглядел расслабленным — таким я никогда не видела его в офисе. В животе всё сжалось ещё до того, как я успела осознать происходящее.
Он остановился, заметив меня. Его взгляд скользнул по моим джинсам, потом вернулся к лицу.
— Виктория?
Соня посмотрела на него, потом на меня.
— Ты его знаешь?
Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но вовремя остановилась. При ребёнке — нельзя.
Грачёв подстраховал меня:
— Она с моей работы, — сказал он. — Сонь, я же просил не отходить далеко.
В его голосе не было привычного сарказма.
— У неё сумка открыта, — сообщила София, словно это была самая важная новость.
Бровь Кирилла поползла вверх, на радость девочке, и он посмотрел на меня с немым укором.
— А что нельзя? — буркнула я.
— Хочу уже к маме, — внезапно заныла Соня, дёргая его за руку.
Неужели у Грачёва есть жена и ребёнок? Раньше мне и в голову не приходило. Странно, ведь он вполне интересный, обеспеченный мужчина в расцвете сил. И почему у него не может быть семьи?
— Сейчас пойдём, — сказал Кирилл, не отводя от меня взгляда. Казалось, он также не знает, что делать дальше, как и я.
— Можно, она пойдёт с нами? — неожиданно спросила Соня. Потянула меня за руку, и я невольно поддалась, боясь сделать резкое движение. Кирилл смотрел на это со странным выражением на лице.
— Думаю, Виктории нужно… — начал он.
— Да ничего мне не нужно, — перебила я.
Внутри проснулся азарт: внезапно захотелось посмотреть, как он выкрутится. Вот это веселье!
Глаза Грачёва сузились. Он понял мой вызов.
— Тогда, видимо, я позвоню твоей маме и скажу, чтобы она купила ещё один кофе для Виктории, — вздохнул он.
Это было неожиданно, и теперь уже я не знала, как выкрутиться. Знакомиться с женой босса при странных обстоятельствах мне совсем не хотелось.
— Пожалуй, я всё-таки пойду, — натянуто улыбнулась я.
— Нет-нет, исключено. Вы ведь не хотите обидеть маленькую девочку, — подмигнул Грачёв.
Стало ясно: он играет со мной. Удивительная способность поворачивать ситуацию в свою пользу.
Мы пошли по аллее. Соня бежала впереди.
— Ваша дочь? — спросила я.
Кирилл покачал головой.
— Племянница. Сестра приехала прогуляться по городу.
Сама не поняла, почему, но я почувствовала облегчение и тут же разозлилась на себя за это.
— Сложно гулять с ребёнком?
— Непредсказуемо, — сказал он, бросив на меня быстрый взгляд. — Для некоторых вещей не существует бизнес-плана.
Мы неспешно дошли до поворота главной аллеи, когда тишину разорвал короткий сигнал его телефона. Кирилл на мгновение остановился, скользнув взглядом по экрану.
— Мама только что зашла в магазин, — произнёс он, опуская телефон в карман. — Задержится.
— Ну вот, — протянула Соня, вся её поза выражала драматическую скорбь. — Это надолго.
— Значит, действуем самостоятельно. София, коктейль будешь? — он кивнул в сторону небольшого павильона, спрятавшегося между вековыми дубами.
— Банановый! — не раздумывая, выпалила девочка.
Его взгляд переместился на меня.
— А вам, Виктория? Может, кофе?
— Эспрессо, пожалуйста, — ответила я почти машинально.
Уголок его губ дрогнул.
— Любите «вырви глаз»?
— Именно, — парировала я.
Он кивнул и направился к стойке. Я осталась с Соней, наблюдая, как он достаёт кошелёк. Ситуация казалась нереальной: мой несгибаемый арт-директор, терроризировавший меня всю неделю, теперь покупал мне кофе в парке.
Когда он вернулся и протянул мне маленький стаканчик, наши пальцы едва соприкоснулись, и по коже пробежала дрожь.
А потом мы гуляли по липовым аллеям, вдыхая цветочные ароматы и слушая пение птиц. Мы шагали за Соней, которая, опустошив стакан, носилась по дорожкам. Между нами было тихо. Неловко.
— У вас есть братья или сёстры? — вдруг спросил Грачёв.
— Нет, — коротко ответила я.
— Объясняет многое, — пробормотал он себе под нос.
— Например?
— Вы похожи на девочку, которая старается выглядеть «хорошей».
— Тяжело быть единственной дочерью тревожной матери, — сказала я. — Впрочем, сегодня я не планировала психолога.
Грачёв хмыкнул.
Вскоре мы вышли к пруду. Соня уже ждала нас у воды, разглядывая уток.
Я наблюдала за расслабленной спиной Грачёва, за тем, как он слушал болтовню племянницы и кивал. Это был не тот человек, который разносил мои работы в пух и прах. Это был незнакомец.
Тем же вечером, уже дома, я снова открыла наш чат с Одиссеем.
Ледяной цветок:
Ты никогда не чувствуешь себя… одиноким? Даже когда вокруг люди?
Ответ не пришёл сразу. Я уже почти пожалела о своей внезапной слабости, когда экран, наконец, вспыхнул.
Одиссей:
Думаю, это случается со всеми. Но я научился с этим справляться.
Я улыбнулась горько, ощущая, как далеко мне до такого умения.
Ледяной цветок:
Мне тоже нужно этому научиться.
Одиссей:
Ты всегда можешь написать мне. Всегда. Я буду рад стать твоей отдушиной на постоянной основе.
Кирилл Грачёв
Стоя у окна спальни, я мысленно прокручивал события уходящего дня.
Называется, погулял с племянницей…
Кто бы мог подумать, что мы наткнёмся на Соболевскую. А ведь наткнулись. Самое забавное — она решила, что Соня — моя дочь, а где-то поблизости скрывается жена, и тут же попыталась меня подставить. В её духе.
В целом время мы провели неплохо. Но если бы на месте Виктории оказалась Ледяной Цветок, уверен, прогулка получилась бы куда продуктивней.
Пока Соня была занята утками, разговор не клеился. Виктория выглядела напряжённой, я тоже чувствовал себя неловко.
После полудня Виктория бросила взгляд на часы.
— Мне пора, — сказала она. — Завтра на работу, да и к субботнему празднику нужно подготовиться. Вас пригласили?
Она посмотрела на меня так, будто хотела услышать — нет. Я улыбнулся, нарочно потянул паузу — пусть немного порадуется в предвкушении. Но, к своему удивлению, вдруг ощутил волнение: мысль о том, что она тоже будет там, неожиданно тронула меня.
— Я иду, — произнёс я наконец, решив, что выдержал паузу достаточно.
На миг её глаза округлились. Кажется, я действительно застал её врасплох.
— Что ж, отлично. Я пойду. Спасибо за компанию.
— Да не за что, — ответил я с улыбкой. — Было приятно провести время вместе.
— Неужели?
Виктория дерзко вскинула подбородок. Ну конечно, она не могла удержаться — обязательно надо поддеть. Что ж, теперь и я в долгу не останусь. Внутри вспыхнуло невыносимое желание — смутить её. Нужно напомнить о поцелуе.
Она уже развернулась, когда я её окликнул:
— Виктория!
Она остановилась, но оборачиваться не спешила.
— Насчёт того, что случилось в кабинете… забудьте. Это была ошибка.
Я замолчал, готовясь к любому исходу — раздражению, упрёку, даже насмешке. Но только не к тому, что произошло.
Она медленно повернулась. Лицо спокойное, взгляд — непроницаемый.
— Без проблем. Забуду.
Вот так просто?
Не сказав больше ни слова, Виктория развернулась и пошла прочь, даже не взглянув в мою сторону. Я смотрел ей вслед и чувствовал себя последним идиотом. Хотел вызвать у неё эмоции, а в итоге сам закипал от злости.
Хорош! Сначала переступить черту, а потом великодушно предложить «забыть». Блестяще.
Я опустился на скамейку, дожидаясь, пока Соня вдоволь наиграется, и достал телефон. Нужно было срочно отвлечься. Единственный человек, с кем хотелось поговорить сейчас, — это Ледяной Цветок.
Я открыл наш чат и набрал сообщение.
Одиссей:
Я снова наступил на те же грабли. Эта сотрудница сведёт меня с ума.
Ответ прилетел почти мгновенно.
Ледяной цветок:
Что она натворила?
Одиссей:
Она будто нарочно меня злит. Иногда кажется, что мы разговариваем на разных языках.
Я ждал её слов — тех самых, что всегда попадали в точку и умели расставить всё по местам. Но вместо привычного утешения получил ответ, от которого на секунду замер.
Ледяной цветок:
А ты пробовал её понять? Возможно, у неё есть своя правда.
Несколько секунд тишины. И ещё одно сообщение:
Ледяной цветок:
Прости, я сегодня не в духе. Если у тебя сотрудница-агрессор, то у меня — босс: надутый индюк и узурпатор. Давай спишемся вечером.
Конечно, вечером мы снова переписывались и, как всегда, её слова успокоили меня.
Пора спать. Завтра снова предстоит терпеть Соболевскую. А там ещё и этот день рождения — испытание за испытанием.
Я бросил телефон на кровать и невольно рассмеялся.
Что ж… будь что будет.
Всю пятницу я провёл в разъездах и на встречах: новые контракты, согласования, бюджеты — день был забит под завязку. Соболевскую я почти не видел: лишь мимолётно — она выходила из переговорки, когда я входил.
С Ледяным Цветком тоже не общался — намеренно отложил телефон в сторону. Мне был нужен этот один день тишины. День для того, чтобы собраться с мыслями.
К вечеру в голове, наконец, воцарился относительный порядок. Мысли разложились по полочкам, и я твёрдо решил: отныне с Викторией — исключительно работа.
С такими мыслями я отправился на день рождения.
Я стоял у массивной дубовой стойки импровизированного бара, лениво покачивая в руке бокал. Лена из отдела копирайтинга выбрала для праздника эффектное место — просторный лофт с высокими кирпичными стенами и панорамными окнами, из которых открывался вид на ночную Неву. Шумное, немного претенциозное пространство, полное людей, которых я видел каждый день на работе и сейчас изо всех сил избегал.
Я уже прикидывал, сколько минут нужно продержаться для приличия, прежде чем можно будет исчезнуть. План был прост: один круг по залу, короткое поздравление имениннице, пара фраз с её женихом — и прочь, в прохладный питерский вечер.
Я уже почти повернулся к выходу, когда дверь в зал распахнулась.
И всё вокруг застыло.
В проёме, в мягком свете коридорных бра, стояла Виктория.
И какая…
Я узнал её мгновенно, но сознание отказывалось принять, что эти знакомые черты могут сложиться в такой ослепительный образ. Это была не та Соболевская, которую я видел ежедневно: напряжённую, собранную до мелочей, с волосами, стянутыми в безупречный и безжалостный пучок.
Теперь передо мной стояла женщина в платье глубокого, аметистового оттенка — цвета, который всегда манил меня в палитре. Крой был прост, без излишеств, но ткань мягко обнимала её фигуру, вспыхивая загадочными переливами при каждом движении, словно в неё вплели самые тёмные осколки ночного неба. Длинные рукава, открытые плечи… И спина. Совершенно открытая спина, где гладкая линия лопаток и позвоночника выглядела почти скульптурно, безупречно.
Её волосы были распущены — светлой волной спадали на плечи, оттеняя тонкую кожу. И в этом обрамлении серые глаза, обычно полные вызова, казались огромными и бездонными. В ней переплелось всё сразу: уязвимость и пылкость, сдержанность и живая энергия. Она была другой. И до боли желанной.
Виктория остановилась на пороге, чуть запыхавшаяся, будто спешила сюда бегом. Её взгляд скользил по залу, выхватывая лица, ищущий, настороженный. В пальцах нервно перекатывался клатч — точно в тон её платью.
Я сам не заметил, как сделал шаг вперёд. Бокал вдруг показался непозволительно тяжёлым, а сердце стучало так громко, что, казалось, его слышит весь зал. Каждая клетка моего тела отзывалась на её присутствие. Один за другим рушились все барьеры, которые я так старательно возводил всю пятницу.
Я видел её каждый день, ругал, доводил до белого каления, целовал в порыве безумия — но я никогда не видел её такой.
Виктория заметила меня. Её взгляд зацепился за мой, и на мгновение на лице мелькнула тень привычной настороженности. Но тут же она сменилась чем-то иным — вызовом? Смущением? Она медленно, будто давая мне время разглядеть её, направилась ко мне через зал. Я не мог отвести глаз. Каждый мускул в теле напрягся.
— Кирилл Сергеевич, — её голос был тише обычного, но при этом чётким. — Добрый вечер.
— И вам того же, — выдавил я, ощущая нелепость собственных слов. Сделал глоток, чтобы хоть немного собраться. Горьковатый вкус немного прочистил разум. — Давно не виделись.
Она слегка склонила голову набок, и в её глазах заблестели знакомые искорки.
— Вы как будто не ожидали меня здесь увидеть? Или я уже уволена, потому что вы не смогли со мной справиться?
Её укол вернул мне часть самообладания. Хорошо. Так понятнее. Так привычнее.
— Не преувеличивайте свои возможности, — парировал я. — Вы прекрасно выглядите.
Последняя фраза вырвалась сама собой, против моей воли. Глупо. Непрофессионально. Виктория удивлённо приподняла бровь, и на губах скользнула едва заметная улыбка.
— Спасибо. Вы тоже… очень соответствуете обстановке.
В этот момент к нам подошёл Максим, уже изрядно весёлый, с двумя бокалами в руках.
— Кирилл! Вика! Вы уже нашли друг друга! Отлично! — радостно оглядел нас обоих. — Вика, ты просто затмеваешь всех здесь! А ты, Кирилл, аж рот открыл, когда она вошла — я видел!
Я сжал зубы, посылая Максу мысленное проклятие. Виктория смотрела на меня с лёгким, едва уловимым торжеством в глазах.
— Макс, хватит, — буркнул я.
— Да чего уж там! — он невозмутимо протянул нам бокалы. — Вы же почти не пересекались вне офиса, да? А теперь познакомились поближе. Кирилл, кстати, обычно на такие вечера не ходит. А сегодня — вот он, во всей красе! Наверное, хотел кого-то увидеть.
— Максим… — я произнёс его имя с такой ледяной интонацией, что он, наконец, замолчал и неловко откашлялся.
— Ладно, ладно, я пойду Лену искать. Вы тут… отдыхайте! — И он поспешно ретировался, оставив нас в звенящей тишине.
Виктория подняла бокал, и её взгляд скользнул по моему лицу, изучающий, оценивающий.
— Значит, вы не любите праздники. А я думала, вы просто не любите, когда люди опаздывают. А может, вы вообще людей не любите? Или только меня?
— Я не люблю беспорядочную болтовню, — ответил я, чувствуя, как от её слов ум за разум заходит. — А это… — я жестом охватил шумный зал, — обычно пустая трата времени.
— А сейчас? — Она сделала маленький глоток, и я невольно проследил за движением её губ.
— Сейчас ещё рано делать выводы, — сказал я.
— Представляю, как вы радуетесь предстоящему корпоративу в честь дня компании, — Виктория слегка улыбнулась, и в этой улыбке я уловил насмешку.
Внезапно заиграла музыка, медленная и мелодичная. Люди потянулись на небольшой танцпол. Виктория бросила взгляд туда, и я уловил в её позе неуверенность — ту самую, что иногда мелькала в её работе, когда я заставлял переделывать проекты.
— Что, Соболевская? В работе раскрепощаться не хотите, а танцевать боитесь? — поддразнил я её, поддавшись внезапному импульсу.
Она резко повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь — азарт, за который я тайно ценил наши стычки.
— Я ничего не боюсь, Кирилл Сергеевич. Особенно того, что вы можете подумать.
— Докажите.
Я протянул ей руку, осознавая, что мой план «быстро уйти» рухнул с её появлением. И самое ужасное — мне уже не хотелось его реализовывать.
На мгновение её взгляд задержался на моём, затем она поставила бокал на стойку и, не говоря ни слова, взяла мою руку.
Всё стало гораздо, гораздо сложнее.
Виктория
Его пальцы мягко сомкнулись на моей руке, и он повёл меня в центр зала. Ладонь — сухая, тёплая. Прикосновение — уверенное. В груди зародилось странное, тревожное ощущение ожидания.
Музыка обволакивала. Босс остановился, развернулся ко мне и осторожно уложил мою руку себе на плечо. Под тканью пиджака — крепкие мышцы. Его вторая рука коснулась моей талии — легко, почти невесомо, но я чувствовала каждый палец сквозь тонкую ткань платья.
Мы начали двигаться в такт музыки. Он вёл уверенно и непринуждённо, будто мы не впервые танцевали вместе. Я старалась не встречаться с его взглядом и упрямо смотрела куда-то в область подбородка. От Кирилла исходил тонкий аромат дорогого парфюма, смешанный с лёгкой горчинкой кофе. Это сочетание кружило голову и сбивало мысли.
Сердце под моей ладонью билось так же часто, как моё.
— Вы танцуете со мной, чтобы доказать свою правоту? — попыталась я пошутить, но голос прозвучал сдавленно и не так уверенно, как хотелось бы.
Он не ответил. Я, наконец, подняла на него глаза. Кирилл смотрел на меня не отрываясь. Его обычный оценивающий взгляд сменился на какой-то другой — глубокий, сосредоточенный.
Мы почти остановились. Кирилл притянул меня чуть ближе. Я не сопротивлялась. Казалось, мир сузился до этого маленького пространства между нами, залитого мягким светом. Его глаза потемнели.
Дыхание коснулось моего лица. Я замерла, понимая, что должно случиться, но не веря в это. Прежде чем я успела что-то осознать, он наклонился и поцеловал меня.
Я не ответила сразу, просто стояла с закрытыми глазами, оглушённая происходящим. Потом тело расслабилось, и я стала отвечать, сама не зная, зачем.
Когда он отстранился, я всё ещё стояла в его объятиях, не в силах пошевелиться и отвести взгляд. В ушах звенело.
— Теперь ты точно захочешь написать на меня жалобу в отдел кадров, — тихо сказал он. В его голосе слышалась лёгкая усмешка, но в глазах читалось беспокойство.
Я посмотрела на него и вместо ответа потянулась и поцеловала его снова. Сама.
Люди, музыка, праздник — всё это стало далёким и размытым. Он нежно держал меня за руку, и его пальцы, обвившие моё запястье, казались единственной нитью, связывающей меня с реальностью.
Мы отошли друг от друга почти одновременно. Я перевела дух. Глаза Кирилла блестели, а ноздри раздувались. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, а потом, словно по молчаливому соглашению, развернулись и направились к барной стойке.
Максим как раз что-то показывал небольшой группе коллег.
— Смотрите, что я Лене на день рождения подарил, — с гордостью сказал он, держа в руках изящную белую керамическую вазу.
Он поднял вазу, так, чтобы видели все. На ней был изображён забавный рисунок: два человечка, сидят за ноутбуками и пьют кофе. Подпись гласила: «И в горе, и в радости, и в дедлайн».
— Сам придумал, — Максим сиял. — Заказал у местной мастерицы. Уникальная вещь.
— Очень мило, — сказала я, и мои пальцы сами собой потянулись к губам, будто проверяя, не привиделось ли всё только что.
— Оригинально, — сухо прокомментировал Кирилл. Он стоял ко мне вполоборота, и я видела его напряжённый профиль.
— Ну как вы потанцевали? — подмигнул Максим.
— Мы обсуждали рабочие процессы, — холодно парировал Кирилл, не глядя на меня.
— Я так и понял, — расхохотался Максим. — У вас, дизайнеров, свои методы мозгового штурма. Ладно, не буду мешать вашему… процессу.
Он отошёл, оставив нас в неловком молчании у стойки. Я взяла бокал и сделала большой глоток.
— Кирилл Сергеевич, я… — начала я, но слова застряли в горле. Я не знала, что сказать. Спросить «что это было»? Звучало бы по-дурацки.
— Забудь, — резко оборвал он, наконец повернувшись ко мне. Его лицо снова стало привычно непроницаемым. — Момент слабости. Не стоит придавать этому значения.
Он отпил из своего бокала, поставил его на стойку и, кивнув мне на прощание, коротко бросил:
— Удачи, Соболевская.
И растворился в толпе, оставив меня одну с бокалом в руках и с губами, которые всё ещё помнили тепло его поцелуя.
Кирилл
Уйти подальше от неё — единственный выход.
Именно так я думал, когда отправился вслед за Максом.
— О! — сказал тот, когда я его догнал. — Давно не виделись. А что ты даму оставил в одиночестве?
— Мы обсудили проект, и больше говорить не о чем.
— Кстати, об одиночестве, — тихо сказал Макс. — В последнее время ты кажешься… другим.
— Не то чтобы.
— Это не «нет». Кто она?
— Ты хуже моей сестры, — проворчал я.
— Просто хочу, чтобы ты был счастлив, — спокойно сказал Максим. — Она хорошая?
«Хорошая» — не то слово, которым я мог охарактеризовать Викторию. Честно говоря, я уже и сам не мог разобраться в своих чувствах. Я знал, что чувствовал к ней раньше, но теперь не был уверен. Она определённо была… сложной. И совсем не такой, какой я её считал.
— Она — вызов, — наконец сказал я.
Лицо Максима озарилось.
— Интересно. Тоже дизайнер?
— Я уже сказал слишком много.
— Значит, дизайнер. Мы её знаем?
Я бросил на него предупреждающий взгляд, и Максим поднял руки в знак капитуляции.
— Ладно, расскажешь, когда захочешь. Пойду к Лене.
— Вы такие слащавые, — поддел я его.
— Ага. И это отлично, — гордо ответил Максим. — Тебе бы тоже попробовать.
Позже, дома, я снял пиджак и потянулся. После шума вечеринки тишина квартиры казалась благословением. Мысленно я раз за разом возвращался к поцелую. К её губам. К её растерянному взгляду.
Я провёл рукой по лицу.
Никак не мог понять, какая она. Кроме бесконечных совещаний и обсуждений макетов, мы мало где виделись. А совещания — не лучшее место, чтобы узнать человека. Разве что я снова устрою сцену в своём кабинете или в переулке, чего допускать, конечно, нельзя.
Я потянулся за телефоном, чтобы отвлечься. Открыл чат с Ледяным Цветком. Её сообщения всегда успокаивали. С ней всё было просто. Прозрачно.
Но сейчас даже её слова не могли вытеснить из памяти образ Виктории в аметистовом платье. Её распущенные волосы. Её ответный поцелуй.
Ладно. Пора признать — я запутался.
Рухнул на диван.
Телефон издал звук — пришло сообщение.
Посмотрел на экран и замер.
Мозг, должно быть, играл со мной злую шутку. Потому что этого просто не могло быть…
Виктория Соболевская:
Не спите?
Я провёл рукой по лицу, всё ещё не веря своим глазам. Я никогда не ожидал получить такое от неё. И теперь не мог перестать думать, в чём смысл.
Это значило, что она не спит и ей скучно? Какая глупость. Или думает обо мне? Но зачем? А может, хочет ещё один поцелуй?..
Все мысли о сне мгновенно испарились.
Я ответил.
Кирилл Грачёв:
Нет, не сплю.
Виктория
Шумно выдохнула, уткнувшись лицом в подушку.
Я прождала двадцать минут, уставившись в потолок, прежде чем решилась отправить это сообщение. А потом просто перестала понимать, зачем это сделала. Щёки горели от стыда. И что на меня нашло?
Просто весь вечер я до сих пор не могла забыть наш танец. И тот поцелуй.
Я не могла найти себе места, не могла сосредоточиться ни на чём. К часу ночи я сдалась, признавшись самой себе — я не могу выбросить его из головы.
Виктория Соболевская:
Перевернула телефон экраном вниз и положила на подушку, пытаясь забыть о своём позоре. Идиотка.
Звук нового сообщения заставил меня вздрогнуть. Я разблокировала экран.
Кирилл Грачёв:
Я снова выдохнула, на этот раз со стоном.
Виктория Соболевская:
Конечно, нет.
Кирилл Грачёв:
Тогда приеду я.
Я подумала, что он шутит. Да и адреса не знает. Но он же босс. Узнать адрес сотрудника для него не проблема. Сердце зашлось в сумасшедшем ритме. Нет, такого просто не может быть.
Я вышла в гостиную и стала бесцельно бродить из угла в угол. Налила воды, но не смогла сделать ни глотка.
Я уже собиралась вернуться в спальню и лечь спать, как резкий звук домофона прорезал тишину.
Медленно приблизилась к входной двери и подняла трубку.
— Кто там? — голос прозвучал хрипло.
— Я.
Я нажала кнопку, впуская его, и сделала ещё круг по гостиной, буквально не зная, куда деть руки.
Тихий, но уверенный стук в дверь. Вдохнула и открыла.
Кирилл стоял на площадке. Без пиджака, рубашка немного помята, волосы слегка растрёпаны ветром. Он вошёл, и дверь тихо щёлкнула за его спиной. Я оперлась о косяк, встретилась с его взглядом. И только тогда поняла, что всё ещё в пижаме — старые мягкие шорты и футболка.
Во рту пересохло.
Он медленно снял туфли и подошёл ближе.
Пальцами коснулся выбившейся пряди, другой рукой обнял за талию.
— Прежде чем мы начнём, — произнёс он немного сдавленно, — нам стоит установить правила.
— Что начнём? — выдохнула я.
Ладонь прошлась по моей талии. Другая опустилась ниже, поиграла с резинкой шорт, а затем скользнула под футболку. Кожа загорелась. По телу прошёл электрический разряд. Он крепко сжал меня, и я втянула воздух.
— Только одно условие: на работе об этом никто не узнает, — предупредил он. Всё остаётся по-прежнему.
— Ладно, — прошептала я. — Но ночевать у меня нельзя.
— Без ночёвки, понял.
Кирилл:
Её губы оказались мягкими и податливыми. Тело стало пластичным в моих руках, таким неожиданно уязвимым без своего обычного защитного панциря. Мне нравилась такая она. Я почти наверняка знал, что мало кто видел её вот так — беззащитной, безоружной. И какая-то глупая, собственническая часть меня ликовала.
Я всегда представлял её холодной и собранной, но сейчас всё было иначе. Я чувствовал, как теряю контроль над ситуацией, над собой. Пальцы сами запутались в её волосах, и мелькнула дурацкая мысль:
И как же мне нравилось её целовать.
С ней всё было удивительно просто.
После я притянул её ближе, снова поцеловал. Устроил её голову на своей груди. Она вздохнула. Я улыбнулся.
— Расскажи что-нибудь о себе, — сказал я спустя несколько минут. — Мне кажется, я многое о тебе знаю, и в то же время почти ничего.
— Что именно ты хочешь услышать? — спросила она.
Я пожал плечами.
— Не знаю. Просто что-нибудь. Где ты выросла?
— Здесь, в Питере, — зевнула она. — С мамой. Папы давно нет. А мама постоянно пытается руководить моей жизнью. Папа был художником, и маме страшно не нравится мой выбор профессии. А ты?
— Я всегда жил в Москве. Теперь у меня остались только сестра и племянница.
Я хмыкнул, потом нахмурился. Мысль пришла внезапно, настойчиво.
— Слушай, странный вопрос. У тебя есть аккаунты в соцсетях?
Виктория:
Я замерла. Я не знала, что могло его натолкнуть на это, но точно знала: не хотела, чтобы он нашёл мой профиль. Там было слишком личное.
— Только рабочий чат, — ответила я. — На ведение сетей нет времени.
Кирилл поцеловал меня в макушку. Я облегчённо выдохнула и снова прижалась к нему.
Я уже почти засыпала под его мерное дыхание.
— Помнишь? — Он убрал руку из-под меня. — Ты сказала: никаких ночёвок.
— Ага, — промычала я, нехотя скатываясь набок, чтобы он мог подняться.
Часть меня отчаянно хотела задержать его ещё хоть на минуту, но предложить я не решилась.
Я долго не могла уснуть после того, как он ушёл. Примерно через час телефон завибрировал.
Я уставилась на экран.
Одиссей:
Ледяной цветок:
Одиссей:
Ледяной цветок:
Кирилл
Я уже осушил три чашки кофе и теперь нервно мерил шагами кабинет. Пытался зацепиться взглядом за вид из окна, пролистать рабочие документы, но ничего не помогало. Несколько раз перечитал её последнее сообщение в рабочем чате, прежде чем, наконец, отложил телефон.
То, что произошло… Этого не должно было случиться — ни вчера, ни когда-либо ещё. Но я всего лишь человек, а Виктория была… Викторией. Теперь я хотел лишь убедиться, что с ней всё в порядке.
Позвонил на ресепшен. Трубку взяла администратор. Её голос прозвучал профессионально — безразлично, когда она отрапортовала:
— Креативная студия «Пульс», добрый день.
— Это Кирилл Грачёв. Мне нужна Виктория Соболевская, — сказал я.
— Её ещё нет на месте. Хотите оставить сообщение?
— Нет на месте? — я запнулся. — Почему?
— Позвонила с утра. Сказала, что приболела, но должна прийти позже. Передать ей, чтобы зашла к вам, когда появится?
— Нет. Я потом, — бросил я и положил трубку.
Посмотрел на время. Решение пришло глупое и спонтанное.
Купил кофе и шоколад в кофейне у офиса и вскоре подъехал к её дому. Если она плохо себя чувствует, может, это поставит её на ноги? Поднялся на лифте, позвонил.
И тут же осознал, насколько это странно. Босс приехал к приболевшей сотруднице с шоколадкой. Идиот. Нужно было уйти, но было поздно.
— Кирилл? — услышал я, когда открылась дверь.
— Привет.
— Это… кофе? — она держала стакан в руке. Выглядела абсолютно нормально — в мягких спортивных штанах и просторном свитере, волосы собраны в небрежный пучок.
— Да, — я почувствовал, как глупо это звучит. — Мне сказали, ты приболела.
Она прикусила губу, но я заметил, как дрогнул уголок её рта.
— И ты привёз мне кофе?
— Что-то вроде того, — пробормотал я.
Она покачала головой, и жестом пригласила войти.
Квартира была такой же, как вчера. Дверь в спальню была открыта, кровать не заправлена. И тут я ясно увидел перед собой картину вчерашнего: я и она в постели. По телу прошла дрожь.
На столе стоял ноутбук, на экране которого была открыта страница какого-то сайта. Сверху — заголовок: «Как избавиться от мигрени».
— У тебя голова болит? — уточнил я, чувствуя себя ещё более нелепо.
— Типа того. Но уже гораздо лучше.
— Тогда оставайся сегодня дома.
— Я уже хорошо. Выпьем кофе?
Она провела меня на кухню и достала из шкафа маленькие чашки. Движение сдвинуло свитер, обнажив ключицу. Я отвёл взгляд.
Провёл рукой по затылку.
— Зря я приехал. Это… странно.
— Зато привёз кофе хороший, — она разлила кофе из картонного стакана по чашкам и протянула мне одну.
Затем она достала тарелку с печеньем и поставила её в центр стола.
Включила спокойную мелодию на телефоне.
Села на диван у стены, поджав ноги.
Мы слушали музыку и пили кофе. Было странно — сидеть с ней вот так, наедине, без совещаний, дедлайнов и привычных взаимных уколов. Просто два человека и кофе. Я украдкой наблюдал за ней: она была расслабленной, такой, какой я никогда не видел её в офисе.
Одна песня сменила другую, потом третья, и ещё, и ещё.
Виктория достала яйца из холодильника, разбила их в высокий стакан, посолила и взболтала. Нарезала колбасу и бросила на сковородку. Когда она подрумянилась с одной стороны, вылила туда яйца. Вскоре мы уже ели омлет.
— Любишь музыку? — спросила она.
— Да.
— Я тоже.
Мы говорили о работе, но без привычного напряжения. Она шутила, я парировал. Было… легко.
Не знаю, как так получилось, но вскоре мы уже сидели на диване в гостиной. В обеденное время заказали пиццу.
Она рассказывала о том, как любила рисовать в детстве. А я — как впервые ездил на море в пятнадцать.
Когда мы снова оказались на кухне, я заметил на холодильнике стикер — приглашение на выставку современной графики.
— Ты идёшь? — спросил я.
— Думаю об этом. Но билеты дорогие, да и время поджимает.
— Это того стоит. Куратор — мой старый знакомый.
— Тебе повезло. Мне не до выставок сейчас.
Я посмотрел на неё — на её спутанные волосы, на след кофе на краю чашки, на её спокойное, лишённое обычной напряжённости лицо. И сказал то, о чём сразу же пожалел.
— Пойдём вместе.
Она подняла на меня глаза.
— Что?
— Я достану приглашения. Можешь составить компанию. Если хочешь.
Она молчала секунду, потом медленно улыбнулась.
— Это что, предложение?
— Это предложение поехать на выставку. Не более.
— А если на работе об этом узнают?
— Не узнают.
— Тогда… да. Почему не пойти.
Она согласилась. Назад пути уже не было.
Ближе к ночи, я сидел в гостиной с ноутбуком. На экране был открыт чат с Ледяным цветком. Всплыло новое сообщение.
Ледяной цветок:
Ты никогда не мечтал просто взять и сбежать от всей этой жизни? Ненадолго. Чтобы все эти дедлайны и начальники просто перестали существовать.
Одиссей:
Каждый день.
Но для этого и придумали выходные. Нам определённо разрешено их брать.
Ледяной цветок:
Я тебя уничтожу! Зачем давишь на больное? 😊
Одиссей:
Не выйдет. Моя харизма тебе не позволит.
Ледяной цветок:
Бессовестный.
Одиссей:
Что у тебя вчера случилось? Я так и не понял.
Ледяной цветок:
Я пока не готова рассказать. А ты?
Одиссей:
Я тоже.
Утро плакало мелким, занудным дождём, и серый свет едва пробивался сквозь панорамные окна студии. Мне хотелось занять своё место до того, как коридоры наполнятся людьми, раствориться в рабочем гуле, стать невидимкой. После всего произошедшего, сама мысль о встрече с Кириллом на глазах у всех вызывала панику.
В студии царило напряжение. Горел важный проект, и дедлайн нависал буквально над всеми. Сотрудники сновали по коридорам с сосредоточенными лицами, в воздухе стоял горький запах крепкого кофе. Эта суета была мне только на руку: когда все заняты, им не до чужих драм.
Мой план на день был прост: максимальная концентрация, холодная вежливость и никакого зрительного контакта с арт-директором. Он — Кирилл Сергеевич. Я — Виктория Соболевская. Точка.
На утренней планерке план дал первую трещину. Кирилл вёл совещание своим обычным резким тоном, не терпящим возражений. Он не смотрел на меня дольше, чем на остальных, и ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он произносил мою фамилию. Он был холоден и идеально профессионален. С одной стороны, было обидно, с другой — именно так я и хотела. Эта двойственность сводила с ума.
А потом всё переменилось.
Казалось, взгляд Кирилла прилип к моему лицу, и контакт уже невозможно было разорвать. Я старательно уткнулась в блокнот, делая вид, что полностью поглощена заметками, но кожей чувствовала каждый момент, когда его глаза были на мне.
Возникло странное, почти физическое ощущение — словно между нами натянули нить, и по ней пробежал разряд тока.
Повинуясь импульсу, я подняла голову и встретилась взглядом с Кириллом.
Всего на секунду. Но этого хватило. Я увидела в его глазах всё: наши горькие ссоры, страстные поцелуи, ту самую ночь. И поняла — он видит то же самое.
Связь оборвалась так же внезапно, как и возникла. Кирилл резко отвел глаза, будто обжегшись, и с неестественной, преувеличенной суровостью бросил через стол одному из дизайнеров:
— В ваших макетах слишком много личного. Клиенту не нужны ваши эмоции, ему нужен результат.
Дизайнер смущённо кивнул, а я поймала на себе быстрый, любопытный взгляд Лены из отдела копирайтинга. Она тут же отвернулась, но я поняла: Лена что-то подозревает.
Вернувшись в кабинет, я опустилась в кресло и почти машинально открыла мессенджер. Пальцы сами, без участия разума, нашли чат с Одиссеем. Последнее сообщение сияло на экране, как маяк.
Одиссей:
Утро доброе, Ледяной цветок. Надеюсь, твой монстр сегодня не слишком свиреп?
Я прочитала строчки, и они показались мне глотком свежего воздуха после удушающей атмосферы переговорной.
Ледяной цветок:
Привет, Одиссей.
Монстр в своём репертуаре. Но я держу оборону.
Одиссей:
Вот и правильно. Если что — я рядом.
Я отложила телефон, но на душе стало не легче, а только тяжелее. Эта переписка не успокоила, а лишь обнажила контраст, который теперь разрывал меня изнутри. Один человек — где-то далеко, виртуальный и анонимный, — был моей поддержкой и отдушиной. Другой — здесь, в двух шагах, мой начальник и самая болезненная загадка. Эти два мира не просто не совпадали — они отрицали друг друга.
Ближе к обеду мне понадобилось распечатать несколько эскизов. Я отправила файлы на принтер и стояла в ожидании, наблюдая, как аппарат с лёгким шелестом начинает выплёвывать первые ещё тёплые листы. Внезапно за спиной раздался низкий голос Кирилла:
— Тоже решила воспользоваться затишьем.
Я обернулась. Он стоял в паре шагов, опираясь на косяк двери, в руках — стопка документов. Поза была расслабленной, но во всём его виде читалась нарочитая, почти демонстративная холодность. Все, кроме глаз. В них плясали знакомые насмешливые искорки, которые я знала слишком хорошо.
— Соболевская, — он сделал шаг вперёд и стал говорить тише, — ты ведь не из тех, кто легко сдаётся?
Вопрос прозвучал слишком лично для гудящего офиса. Он смотрел прямо на меня, и я чувствовала, как по спине побежали мурашки от его близости.
— Я из тех, кто выполняет свою работу, Кирилл Сергеевич, — ответила я, намеренно используя формальное обращение, и потянулась за стопкой тёплых, пахнущих краской листов.
— Вот и я о том же, — произнёс он с едва заметной, но оттого не менее колкой ухмылкой. — Иногда работа — это единственный способ успокоиться. Привести мысли в порядок.
Я не стала ничего отвечать. Просто развернулась и направилась к своему столу. Но по пути мне пришлось пройти мимо Лены. Я краем глаза увидела, как она что-то быстро и оживлённо шепнула своей соседке. Обе тут же синхронно подняли на меня глаза, а затем перевели взгляд на удаляющуюся спину Кирилла.
Всё. Они точно всё поняли. Или что ещё хуже, не поняли, но уже додумали.
Теперь сплетни поползут по студии безо всяких доказательств, как чёрное чернильное пятно, медленно растекающееся по чистой бумаге.
Я опустилась на кресло, чувствуя, как на щеках разливается предательский жар.
Ситуация переставала быть просто неловкой. Она стремительно превращалась в опасную.
Офис постепенно пустел. За окном сгущались октябрьские сумерки, и редкие капли дождя лениво стекали по стеклу, оставляя длинные, блестящие следы. Я сидела за своим столом, хотя рабочий день давно закончился. Компьютер был выключен, сумка стояла рядом, но я не двигалась. В студии остались лишь охранник на первом этаже и, как мне казалось, Кирилл в своём кабинете.
Весь день был похож на пытку. Каждый раз, когда я ловила на себе взгляды Лены или Макса, мне казалось, что они уже всё знают, всё обсудили и теперь просто ждут подходящего момента, чтобы высказать своё «фи» отношениям на работе. Стыд подступал к горлу. Мне было неловко от самой мысли, что меня обсуждают, что меня выставляют в каком-то нелепом свете.
С детства я панически боялась быть «не такой». В школе я старалась хорошо учиться, на работе — быть исполнительной и ответственной. Я хотела, чтобы меня одобряли, чтобы ко мне относились хорошо. Отец всегда говорил, что мнение других неважно, но я никогда не могла ему поверить. Тем более, мама считала иначе.
Стоило мне в пятом классе прийти в школу с новой стрижкой, которая не понравилась одной из одноклассниц, как я тут же почувствовала себя уродиной и неделю не могла смотреть людям в глаза. Сейчас я испытывала примерно то же самое, только в десятикратном размере.
И Кирилл. Его показное спокойствие только подливало масла в огонь моей ярости. Он вёл себя так, будто ничего не произошло, будто сплетни его вовсе не касались или будто я сама всё придумала.
Мне нужно было поговорить с ним. И одновременно я ужасно этого боялась. Что сказать? Как начать? «Послушайте, Кирилл Сергеевич, кажется, наши коллеги думают, что у нас с вами роман?» От одной мысли об этом бросало в жар.
Я вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках.
Свет в коридоре погас, оставив лишь дежурное освещение.
Где-то вдалеке послышались шаги.
Они становились всё ближе, и я инстинктивно сжалась.
Появился Кирилл. Он подошёл к моему столу, и воздух вокруг изменился. В руках у него был портфель, на плече висело пальто. Он явно собирался домой.
— Соболевская, вы ещё здесь? — голос в тишине прозвучал неожиданно мягко, — Что-то случилось?
Эта почти незаметная нотка тепла стала последней каплей. Она ломала ту стену, которую я так старательно выстраивала весь день. Я подняла на него глаза.
— Да, — голос сорвался, прозвучав жалко и тихо. — Случилось. Кажется, по офису пошли… сплетни.
Я произнесла последнее слово почти шёпотом, уставившись на тёмный экран монитора. Я не могла смотреть Кириллу в лицо, боясь увидеть там насмешку или, что ещё хуже, безразличие.
Несколько секунд он молчал. Я чувствовала, как он смотрит на меня, и эта тишина была невыносимой. Наконец, он заговорил, и в его голосе я уловила искреннее недоумение, которое тут же переросло в лёгкую усмешку, окончательно выбившую меня из колеи.
— И что? Пусть говорят. Разве вас это волнует?
Что? Не волнует? Да как он может не понимать! Вся моя злость, стыд и страх, копившиеся весь день, вырвались наружу.
— Волнует! — я вскочила на ноги, стул с грохотом отъехал назад. — Меня волнует! Тебе, может, и всё равно, что о тебе думают, а мне — нет!
Он удивлённо вскинул бровь, его усмешка исчезла.
— Я не понимаю твоей реакции, — спокойно сказал он.
— Конечно, не понимаешь! — выкрикнула я. — Потому что ты — босс. Потому что ты не сидишь в зале вместе со всеми, а расслабляешься в одиночестве в своём кабинете. Потому что тебе скоро уезжать в Москву. А я останусь здесь и буду работать с этими людьми. Я не хочу, чтобы меня считали… не знаю кем! Я боюсь потерять репутацию!
Он слушал меня, слегка склонив голову, и в его взгляде было какое-то аналитическое любопытство, что бесило ещё больше.
— Виктория, — он сделал шаг ко мне. — Люди всегда будут говорить. Всегда. Это их право. Но позволять их словам влиять на твою жизнь — это твой выбор. Твоя личная жизнь не касается никого, кроме тебя самой. Я привык быть собой, а не тем, кем меня хотят видеть другие. И тебе советую.
Его спокойная, уверенная философия была для меня как красная тряпка для быка. Конечно, Кирилл тоже был прав. Но он не понимал. Он просто не хотел понять меня. Понять меня как девушку, которой страшно и обидно.
— Тебе легко говорить! — голос дрожал от слёз, которые я изо всех сил сдерживала. — Тебе всегда всё равно! А мне нет! Я не хочу, чтобы меня обсуждали!
— Разве мнение посторонних людей важнее твоего собственного комфорта? — спросил он, и в его голосе прозвучало откровенное недоумение.
— Да, иногда важнее! — выпалила я. — Я не хочу быть изгоем!
Мы стояли друг напротив друга в пустом, гулком офисе, и я понимала, что мы на разных планетах. Он никогда не поймёт моего страха, а я — его равнодушия. Пропасть между нами казалась непреодолимой. И в этот момент мне стало невыносимо больно.
— Я больше не хочу об этом говорить, — отрезала я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — И вообще, забудь про то… про всё, что было.
Не дожидаясь ответа, я схватила сумку, резко развернулась и почти бегом бросилась к выходу. Я не оглядывалась, но спиной чувствовала, как он остался стоять один посреди огромного тёмного пространства — растерянный и, возможно, впервые не знающий, что сказать.
Автоматические двери разъехались, и я вылетела на улицу. В лицо ударил холодный ветер и моросящий дождь. Я шла, не разбирая дороги, глотая воздух и слёзы обиды. Я чувствовала себя совершенно опустошённой. Только что я собственными руками разрушила то хрупкое и непонятное, что начало между нами возникать.
И теперь наш совместный поход на выставку казался не просто невозможным, а абсолютно нелепым.
Вечер после нашей ссоры тянулся невыносимо. Я ходила по квартире из угла в угол, словно загнанный зверь, прокручивая в голове каждое его слово, каждый свой срыв. Злость и обида смешивались с какой-то горькой пустотой. Он действительно меня не понял. Или не захотел понять. Его спокойная уверенность в своей правоте только подчёркивала мою уязвимость.
Чтобы хоть как-то отвлечься от внутреннего шторма, я взяла телефон и открыла чат с Одиссеем. Его сообщения всегда были для меня островком спокойствия.
Одиссей:
Тяжёлый день? Мне тоже хочется просто всё бросить и уехать.
Я усмехнулась. Он всегда чувствовал моё настроение.
Ледяной цветок:
Даже не представляешь насколько. Столкнулась с человеком, который абсолютно не способен понять чувства других.
Я нажала «отправить» и почувствовала, как часть напряжения ушла. Ему можно было рассказать всё, пусть и иносказательно.
Одиссей:
Не принимай близко к сердцу. Такие люди часто самые одинокие.
Его слова, как всегда, немного успокоили. И ещё больше утвердили меня в мысли, что Кирилл Грачёв — это не мой человек. И уж точно не тот, с кем я захочу провести пару часов на выставке. С Одиссеем всё было легко и понятно. С Кириллом — запутано, болезненно и непонятно. Я закрыла чат, ощущая себя опустошённой, но непоколебимой в своём решении.
Завтра я никуда не пойду.
Утром я проснулась с лёгким сердцем. За окном всё так же моросил дождь, но мне было уютно. Сегодня никаких Кириллов Грачёвых в моей жизни не предвидится. Я выпила кофе, медленно, с удовольствием, разглядывая капли на стекле. Планы на сегодня были простые: уютный фильм под пледом, может быть, немного порисовать для души, чтобы совсем отвлечься от вчерашней ссоры.
А завтра — корпоратив.
Именно в этот момент мой телефон ожил, издавая противный писк рабочего уведомления. Я нахмурилась. Рабочая почта в субботу? Я почти никогда не проверяла её по выходным, если не было экстренных проектов. Но сейчас что-то заставило меня взять телефон.
Отправитель: Кирилл Грачёв. Тема: «Рабочее задание: анализ визуальных концепций».
Я открыла письмо, и с каждой прочитанной строчкой моё утреннее спокойствие таяло, сменяясь сначала недоумением, потом — медленно нарастающей паникой.
Мой взгляд снова и снова цеплялся за последнее предложение: «Явка обязательна. Это распоряжение». Он загнал меня в угол. Чистой воды манипуляция, облечённая в сухую официальную формулировку. Он знал, что я не смогу отказаться. Отказ от прямого приказа арт-директора в моей, ещё не до конца утвердившейся позиции, мог бы стоить мне работы. И он прекрасно это понимал.
Кулаки невольно сжались. Внутри всё кипело от бессильной злости. Он не просто проигнорировал мои чувства, он использовал свою власть, чтобы заставить меня играть по его правилам. Вот оно, его «пусть говорят». Он просто переложил всю ответственность на меня, а сам прикрылся должностью. Что ж, Кирилл Сергеевич. Вы хотите рабочее мероприятие? Вы его получите.
Я швырнула телефон на диван, и он отскочил от подушки, чуть не упав на пол. Злость клокотала внутри, смешиваясь с ощущением полной безысходности. Выбора не было. Я была словно фигура на шахматной доске, которой указали, куда ходить. Кирилл Сергеевич оказался отличным стратегом.
Я прошлась по квартире, меряя шагами расстояние от кухни до гостиной. Он хотел «рабочее мероприятие»? Хорошо. Он его получит. Никаких намёков на наши прошлые… э-э-э… нерабочие отношения. Строгость. Дистанция. Профессионализм. Если он умеет играть в эти игры, я тоже умею. И я заставлю его пожалеть о своём «распоряжении».
Мои сборы превратились в настоящую подготовку к бою. Я открыла шкаф, отметая в сторону всё, что хоть немного напоминало романтичный или расслабленный стиль. Никаких струящихся платьев. Никаких мягких свитеров. Мне нужна была броня. Моё оружие — это мой образ.
В итоге я остановилась на тёмно-синем брючном костюме, который всегда сидел на мне безупречно, подчёркивая деловую хватку, но при этом оставался элегантным. Белая шёлковая блузка с закрытым воротником. Волосы — в тугой, строгий пучок, который не позволит ни одной пряди выбиться и смягчить мой вид. Макияж — сдержанный, но безупречный, чтобы ни один намёк на усталость или переживания не проявился на моём лице. Я сделала акцент на глазах, чтобы они выглядели острыми и проницательными, готовыми к любому его вызову.
Вечером я вызвала такси. Приеду ровно в семь. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Пусть не думает, что я дрожу от нетерпения.
Глядя на своё отражение в зеркале, я едва узнавала себя. Строгий, холодный взгляд отвечал мне из зеркальной глади. Превосходно.
Такси остановилось у выставочного центра ровно в семь. За окном уже совсем стемнело, и неоновые вывески соседних кафе отражались в мокрых лужах на асфальте. Я вышла из машины, поправила пиджак и подняла голову.
Он уже ждал. Стоял чуть поодаль от входа, сложив руки на груди. Как всегда, выглядел безупречно. На нём был тёмный кашемировый свитер и брюки. Это делало его образ более расслабленным, но не менее элегантным.
Ладони слегка вспотели, но быстро взяла себя в руки.
Я медленно пошла к нему.
Его взгляд был устремлён прямо на меня — изучающий, нечитаемый.
Я остановилась в паре метров, сохраняя дистанцию, и произнесла, стараясь придать голосу максимально ледяной, подчёркнуто официальный тон, как будто я докладывала о выполненном задании:
— Кирилл Сергеевич. Я на месте, как вы и распорядились.
Он долго на меня смотрел. В глазах мелькнуло что-то неуловимое, и я не успела понять — вызов, сомнение или воспоминание. Несколько секунд тянулись вязко, а потом его губы тронула насмешливая улыбка.
Кирилл сделал приглашающий жест в сторону выставочного зала. Для любого зрителя это был бы обычный вежливый знак внимания, но для меня — шаг на поле боя. Конфликт не исчез, он лишь сменил облик, стал частью правил этой игры.
— Рад, что вы пришли, Виктория, — произнёс он и подчеркнул моё имя, словно пытаясь пробить броню официальности, проверить её на прочность.
— Это моя работа, — холодно ответила я.
Он кивнул.
— Что ж. Тогда займёмся делом.
Я вошла в зал, ощущая себя механической куклой. Снаружи — строгий костюм и сдержанная осанка, внутри — дрожь, обида и злость, сплетённые в тугой клубок. Воздух между нами наэлектризовался.
Я заставляла себя сосредоточиться на полотнах, вчитываться в подписи, отмечать детали, лишь бы не погружаться в мысли о нём.
— Интересное решение с композицией, — бросила я, глядя на абстрактные линии, даже не повернув головы, стремясь сохранить дистанцию. — Оказывается, здесь не только графика. Странно.
Он коротко хмыкнул.
Большую часть времени мы двигались по залам в тишине.
И вдруг перед глазами возникло огромное серое полотно, прорезанное тонкой белой линией света. В нём было всё: чистота, покой, звенящая тишина, остановившееся время. Я шагнула ближе, забыв о злости, позволив этому миру поглотить себя.
— Здесь тишина наполнена невысказанным, правда? — раздался его голос рядом, как будто нарушая заклятие.
Я вздрогнула. Он сказал именно то, что я чувствовала, словно прочитал мои мысли.
— Да, — выдохнула я. — Это не пустота. Это пауза.
— Или после, — добавил он. — Когда уже всё сказано, и остался только смысл.
Мы перешли в следующий зал. В центре висела картина: фигура на полуразрушенном пирсе смотрела на тёмное море. В ней звучала и боль одиночества, и сила решимости, отчаяние и надежда одновременно.
— Самое сложное — не буря вокруг, а смелость не поворачиваться к ней спиной, — тихо сказал Кирилл.
И почему мне показалось, что его слова были предназначены мне?
Кирилл повернулся, его взгляд был серьёзным и внимательным.
— Я восстанавливал фреску в заброшенной усадьбе. Под слоями проступило лицо ангела. Художника давно нет, его имя забыто. Но честность пережила и время, и разруху. Вот что не роскошь, Виктория. Это единственное, что стоит чего-либо.
— Как удобно говорить о честности, когда тебе не нужно платить за неё своей репутацией, — с неожиданной для себя язвительностью ответила я.
Он удивлённо моргнул. Теплота в его взгляде сменилась холодным недоумением.
— Репутация — это то, что о вас думают другие. Честность — это то, что вы есть. Неужели первое для тебя действительно важнее?
— Ты опять не понимаешь! — я повысила голос, тут же осеклась и перешла на злой шёпот. — Легко быть честным в заброшенной усадьбе наедине с ангелом! Попробуй быть таким же кристально честным в нашем офисе, где каждое ваше слово, каждый взгляд разбирают под микроскопом! Твоя «честность» вчера выглядела как безразличие к моим проблемам!
Напряжение снова вернулось, густое и неприятное. Мы стояли посреди тихого зала, и наш шёпот казался громче любого крика. Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах разгорается ответная злость. Я уже приготовилась к новой порции его ледяной логики, но он вдруг сделал то, чего я не ожидала.
Он просто поднял руку, останавливая меня.
— Хватит, — сказал он. — Мы пришли сюда смотреть на искусство, а не продолжать войну. Идём.
А потом мы шагали рядом. Несколько раз наши руки случайно соприкасались, и каждый раз по коже пробегал электрический ток, заставляя вздрагивать. Я отдёргивала руку, но сердце предательски ускоряло ритм, выдавая смятение.
В последнем зале нас ждала «Точка невозврата» — хаотичный взрыв красных, чёрных и синих красок. Они будто сражались друг с другом прямо на холсте, не в силах ни победить, ни уничтожить друг друга. Картина завораживала и одновременно пугала своей яростной энергией. Я остановилась, не в силах отвести взгляд. Кирилл оказался рядом, слишком близко, я чувствовала исходящее от него тепло.
— Хаос, который пытается обрести форму, — прошептал он почти у самого уха.
Его дыхание коснулось моей щеки. Я замерла, и всё вокруг исчезло: шум, люди, даже злость. Остался только он и напряжение, которое становилось опасным, невыносимым. Я хотела, чтобы он поцеловал меня, и тут же ненавидела себя за эту мысль, за предательство собственных принципов. Внутри боролись гордость и желание, страх и любопытство.
Не выдержав, я сделала шаг назад, разрывая поле притяжения.
— Кажется, мы всё посмотрели, — сказала я.
Мы вышли в светлый холл, где толпа и шум вернули ощущение реальности. Я достала телефон, пытаясь вернуть себе контроль:
— Такси?
Кирилл посмотрел с лёгкой, понимающей улыбкой, будто видя мою внутреннюю борьбу.
— Не хочешь кофе? Или чего-то покрепче. Рабочие моменты можно обсудить… неформально.
«Скажи нет», — шептал внутренний голос, голос самосохранения. Но другая часть меня отчаянно не хотела, чтобы вечер заканчивался, чтобы эта тонкая нить порвалась. Я колебалась, и всё же нашла компромисс, соломинку для собственной совести:
— Пожалуй, выпить кофе можно на завтрашнем корпоративе.
— Договорились, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло удовлетворение.
Я всегда ненавидела корпоративы. Всегда. Но сегодня это было особенно невыносимо — потому что я знала: он будет там.
Я стояла у входа в арендованный лофт на Васильевском острове, где студия решила отметить день основания, и медлила. Сквозь высокие окна просачивался тёплый свет, доносилась музыка и смех. Обычная радость людей, которые не запутались в собственной жизни так безнадёжно, как я.
Вдохнула холодный октябрьский воздух и толкнула дверь.
Внутри было шумно, людно и пахло пиццей с чем-то сладким — наверное, недавно пекли булочки. Я огляделась, инстинктивно ища его фигуру в толпе, и тут же отругала себя за это.
— Вика! — Лена материализовалась рядом с бокалом в руке и широкой улыбкой на лице. — Наконец-то! Думала, ты не придёшь. Макс уже ставил на то, что сбежишь.
— Я не сбегаю с корпоративов, — соврала я, принимая из её рук второй бокал.
— Ага, конечно. — Она хитро прищурилась. — Слушай, а ты видела Кирилла? Он сегодня какой-то… не знаю. Человечный, что ли.
Сердце предательски ёкнуло.
— Нет. Не видела.
— Да вон он, — Лена кивнула куда-то влево.
Я не хотела смотреть. Но посмотрела.
Кирилл стоял у барной стойки, и впервые за всё время нашего знакомства я видела его по-настоящему расслабленным. Никакого пиджака, никакого галстука — только тёмная рубашка с закатанными рукавами и джинсы. Он разговаривал с кем-то из технического отдела, смеялся, и этот смех — открытый, искренний — меня поразил.
Я видела Кирилла холодным. Злым. Страстным. Но никогда — счастливым.
— Видишь? — Лена толкнула меня локтем. — Человечный.
Он поднял глаза и встретился со мной взглядом через весь зал. Улыбка на его лице замерла. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и воздух между нами стал плотным и непроходимым, несмотря на расстояние.
Потом он кивнул — коротко, сдержанно — и я кивнула в ответ.
— Ой, — протянула Лена. — Вы что, поругались?
— Мы не… — Я осеклась. — У нас просто рабочие разногласия.
— Ага, я уже где-то это слышала, — хмыкнула она. — На дне рождения, если помнишь. Перед тем как вы начали целоваться на танцполе.
Лицо вспыхнуло.
— Лена!
— Что? Все видели. — Она пожала плечами и опустошила бокал. — Хотя Кирилл такой скрытный, что никто не понял, это была разовая акция или у вас там что-то серьёзное.
— Ничего там нет, — отрезала я. — И по-моему, тебе хватит, — я указала на бокал, — До добра не доведёт.
— Если ты так говоришь. — Она явно не верила ни единому слову. Ни о Кирилле, ни о бокале. — Ладно, я пошла к Максу. А ты… веселись. И постарайся не сверлить Грачёва взглядом так явно, ладно?
Я проводила её взглядом и вдохнула побольше воздуха. Мне нужно было просто пережить этот вечер. Пару часов. Это не так уж сложно.
— Внимание! — Голос Макса прорезал гул разговоров. Он стоял у импровизированной сцены с микрофоном в руке. — У нас тут небольшая программа развлечений! Надеюсь, никто не против интеллектуальных игр?
Коллективный стон пронёсся по залу, но все улыбались.
— Отлично! Значит, все согласны. — Макс расплылся в довольной улыбке. — Сейчас я буду называть имена, и вы разделитесь на команды. Игра простая: вопросы о дизайне, рекламе и вообще обо всём, что связано с нашей работой. Победители получают сертификаты в модный ресторан!
Люди загудели с энтузиазмом. Я прислонилась к стене, надеясь затеряться в толпе.
— Команда первая! — начал Макс. — Лена, Олег, Настя и… Виктория!
Я замерла. Чёрт.
— Команда вторая! Кирилл Сергеевич — наш любимый босс…
Нет.
— … Игорь, Света и Артём!
Я закрыла глаза. Конечно. Конечно, меня поставили против него. Вселенная явно наслаждалась моими страданиями.
— Команды, займите свои места! — скомандовал Макс.
Я нехотя оттолкнулась от стены и поплелась к нашему столику. Кирилл уже сидел за соседним, и когда я проходила мимо, он поднял глаза.
— Удачи, Соболевская, — произнёс он ровным тоном.
— И вам того же, Кирилл Сергеевич, — ответила я, не глядя на него.
Игра началась.
Первые несколько вопросов были простыми, разминочными. Обе команды отвечали легко, балансируя на одинаковом уровне. Но потом пошли вопросы посложнее — про историю графического дизайна, знаменитые рекламные кампании, технические термины.
— Кто автор знаменитого логотипа Nike? — спросил Макс.
— Кэролин Дэвидсон! — выкрикнула Лена раньше нас.
— Верно! Команда первая получает балл.
Я поймала себя на том, что азартно вцепилась в край стола. Проигрывать не хотелось. Особенно ему.
— В каком году был создан первый векторный графический редактор?
Я знала ответ, но Кирилл был быстрее:
— 1963-й.
— Правильно!
Наши взгляды встретились, и в его глазах блеснуло торжество. Я сощурилась.
Игра превратилась в настоящую битву. Мы с Кириллом отвечали наперегонки, перебивая друг друга, спорили о деталях, и наши команды уже просто сидели и наблюдали за поединком.
— Какой шрифт использовался в оригинальной версии логотипа Coca-Cola?
— Spencerian Script! — выпалила я раньше него, и мне показалось, что он чуть прищурился.
— Верно, команда Виктории!
Счёт был почти равным. Последний, решающий вопрос.
— Внимание! — Макс выдержал драматическую паузу. — Назовите три основных принципа холистического подхода в дизайне.
Я замерла. Холистический подход — это была моя тема. Я могла говорить о ней часами. Но Кирилл тоже знал ответ, я видела это по его лицу.
Мы начали говорить одновременно:
— Целостность восприятия…
— … баланс всех элементов…
— … и эмоциональный резонанс с аудиторией, — закончили мы хором.
Макс расхохотался:
— Ну вы даёте! Это считается за обе команды. Ничья!
Зал взорвался аплодисментами и смехом. Я всё ещё смотрела на Кирилла, а он — на меня. В его глазах плясали те самые искорки, которые я видела в переулке, на лестнице, в его кабинете. Азарт. Любопытство. И что-то ещё, чего я не могла назвать.
— Награждаем обе команды! — объявил Макс, размахивая сертификатами.
Мы подошли к сцене с разных сторон. Кирилл протянул руку для рукопожатия:
— Достойный противник.
Я посмотрела на его ладонь — сухую, тёплую, до боли знакомую — и секунду колебалась. Потом пожала её.
Электрический разряд пробежал по коже. Он тоже почувствовал — я видела, как дрогнули его пальцы.
— Взаимно, — выдохнула я.
Мы всё ещё держались за руки, когда раздались аплодисменты, и кто-то крикнул:
— Поцелуйтесь уже, что ли!
Я выдернула руку, как будто обожглась. Кирилл отступил на шаг, лицо снова стало непроницаемым.
Но потом Лена схватила меня за плечи и притянула в радостные объятия всей команды, и на мгновение — всего на мгновение — я увидела, как Кирилл смотрит на эту сцену. В его взгляде было что-то странное. Почти… тоска.
Следующий час прошёл в странном тумане. Я пыталась раствориться в толпе коллег, смеяться над их шутками, участвовать в разговорах, но всё время ловила себя на том, что ищу его взглядом в толпе. И каждый раз, когда наши глаза встречались, внутри что-то переворачивалось.
Я стояла у окна с бокалом, наблюдая за огнями города, когда рядом возник Игорь из технического отдела.
— Вика, ты зачётно сегодня Кирилла Сергеевича прижала, — усмехнулся он. — Редко кто может с ним тягаться. Обычно он всех делает в два счёта.
— Просто мне повезло с вопросами, — пожала я плечами.
— Да ладно. Вы с ним вообще на одной волне. Прям чувствуется. — Он хлопнул меня по плечу и ушёл к бару за добавкой.
На одной волне. Если бы он только знал, как я не хотела быть с Кириллом Грачёвым на одной волне.
Музыка стала громче — кто-то включил что-то танцевальное. Несколько человек уже двигались на импровизированном танцполе между столиками.
— Вика! — Лена схватила меня за руку. — Танцуй!
— Нет, я не…
— Да брось, расслабься уже! Вон Кирилл тоже не танцует, вы оба такие зажатые. Один в один.
Я вырвала руку:
— Я просто не люблю танцевать.
— Понятно. — Она закатила глаза и упорхнула к Максу.
Я снова уткнулась в бокал. Вино было терпким, чуть кислым, но я продолжала пить, потому что это было лучше, чем думать о том, как его рука касалась моей во время рукопожатия. Как он смотрел на меня. Как я хотела, чтобы он подошёл, и одновременно молилась, чтобы не подходил.
— Не танцуешь?
Я вздрогнула. Кирилл стоял рядом, облокотившись о подоконник. В руке у него был стакан.
— Не люблю, — коротко ответила я.
— Помню, — произнёс он. — На дне рождения Лены тоже не хотела. Пришлось уговаривать.
Молчание повисло между нами, плотное и неловкое.
— Ты хорошо играла, — сказал он наконец, глядя в окно, а не на меня.
— Ты тоже.
— Холистический подход в дизайне — это твоя тема?
Я кивнула:
— Читала об этом много. Мне кажется, это важно — воспринимать проект целостно, а не как набор отдельных элементов.
— Согласен. — Он сделал глоток виски. — Иногда детали сами по себе идеальны, но вместе создают диссонанс.
Я повернулась к нему:
— Ты про работу сейчас или про что-то другое?
Его взгляд скользнул на меня, острый и внимательный.
— А ты как думаешь?
Сердце ускорило ритм. Это была опасная территория, и мы оба это знали.
— Кирилл…
— Виктория, — он выпрямился, поставил стакан на подоконник и развернулся ко мне всем корпусом. — Я устал от этого.
— От чего?
— От того, что мы делаем вид. — Его голос стал тише, интимнее. — От того, что ты избегаешь меня на работе, а потом смотришь так, как будто хочешь либо ударить, либо поцеловать. От того, что я не могу понять, что происходит между нами.
Я открыла рот, но слов не нашлось.
— Но ты ведь сам… — сказала я тихо.
Что-то изменилось в его лице — напряжение ушло, уступив место чему-то похожему на облегчение.
— Тогда давай просто… — он запнулся, подбирая слова, — … будем. Хотя бы сегодня. Без ролей. Без должностей. Просто ты и я.
— А завтра?
— Завтра разберёмся.
Он протянул руку. Не приказывая, не требуя — просто предлагая. Выбор был за мной.
Я посмотрела на его ладонь. Потом на его лицо — открытое, без привычных масок.
И взяла его руку.
Он улыбнулся.
— Пойдём, — сказал он и потянул меня через зал.
— Куда?
— Танцевать.
— Но я же сказала…
— Я знаю, что ты сказала. — Он остановился на краю импровизированного танцпола. — Но я также знаю, что ты умеешь. Видел на дне рождения Лены, помнишь?
Музыка стала медленнее — какая-то старая мелодия, которую я не могла опознать. Несколько пар уже покачивались в такт.
Кирилл развернул меня к себе и положил руку на мою талию. Мою руку сам уложил ему на плечо. Мы начали двигаться — медленно, осторожно, будто заново учились координировать движения.
— Это странно, — прошептала я.
— Что именно?
— Мы. Вот так.
Его рука на моей талии сжалась чуть сильнее, притягивая меня ближе.
— Странно — это когда мы притворяемся, что ничего нет. А это… — он замолчал, глядя мне в глаза, — … это просто честно.
Я не знала, что ответить. Моя голова покоилась у него на груди, и я слышала ровный стук его сердца. Пахло им — терпким парфюмом и чем-то ещё, чисто мужским. Я закрыла глаза, позволяя себе этот момент. Один момент слабости.
— Ты хорошо пахнешь, — вырвалось у меня, и я тут же прикусила язык.
Он тихо рассмеялся — низкий, вибрирующий звук, который отозвался в моей груди.
— Ты тоже. Ночными цветами.
— Пионы, — призналась я. — Мой любимый аромат. И вовсе не ночной.
— Запомню.
Мы кружились под музыку, и я почувствовала, как всё напряжение последних дней медленно утекает, растворяется в тепле его рук, в близости его тела. Это было неправильно. Опасно. Но так хорошо, что я не хотела останавливаться.
Музыка закончилась. Мы застыли посреди танцпола, всё ещё держась друг за друга.
— Ещё? — спросил он.
Я кивнула.
Следующая песня была быстрее, веселее. Кирилл неожиданно развернул меня, и я рассмеялась — громко, искренне, впервые за весь вечер. Он улыбнулся в ответ, и в этой улыбке было столько тепла, что я забыла дышать.
Мы танцевали ещё две песни. К концу третьей я уже не могла сдержать смех — от нелепости ситуации, от вина, от того, как он неуклюже пытался повторить чей-то танцевальный па и чуть не сбил соседнюю пару.
— Ты ужасно танцуешь, — выдохнула я сквозь смех.
— А ты прекрасна, когда смеёшься.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Изумлённо. Поражённо. И я не понимала, как к этому относиться.
— Кирилл… — начала я, но он покачал головой.
— Не надо. Не сейчас. Просто… давай просто оставим всё как есть.
Музыка стихла, и диджей объявил перерыв. Мы стояли посреди опустевшего танцпола, всё ещё держась за руки, и я понимала: что-то изменилось. Безвозвратно.
— Хочешь выйти? — спросил он. — Подышать.
Я кивнула.
Мы направились к выходу на небольшой балкон. Холодный воздух ударил в разгорячённое лицо, и я благодарно вдохнула его полной грудью. Город раскинулся внизу — огни, машины, жизнь, которая продолжалась независимо от нашей маленькой драмы.
Кирилл облокотился на перила рядом со мной. Его плечо касалось моего.
— Спасибо, — сказал он негромко.
— За что?
— За то, что дала шанс. Этому вечеру.
Я посмотрела на него. Профиль, освещённый неоновыми огнями города, казался почти незнакомым — мягким, открытым. И вообще, какой-то он не такой… Может, выпил лишнего?
— По крайней мере, мы могли бы больше не ссориться, — сказала я. — Я устала от того, что мы постоянно на ножах.
— Я тоже. — Он повернулся ко мне. — Знаешь, на выставке я понял кое-что.
— Что?
— Что ты не такая, какой я тебя видел. Или каким я пытался тебя видеть.
— А какой ты меня видел?
Он усмехнулся:
— Упрямой. Дерзкой. Невыносимой.
— Я и есть такая, — парировала я.
— Да. Но ты также… — он запнулся, подбирая слова, — … удивительная. Страстная. Честная. Когда ты говорила о той картине с пирсом, о смелости не отворачиваться от бури… я понял, что ты именно такая. Ты не прячешься. Даже когда боишься.
Что-то горячее поднялось в груди, перехватило дыхание.
— Я не знаю, что сказать.
— Не надо ничего говорить.
Кирилл протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. Пальцы задержались на щеке — тёплые, осторожные.
— Вика…
И тут дверь на балкон распахнулась, и я увидела несколько пар глаз.
— О, тут занято! — рассмеялся кто-то. — Извините, голубки!
Я отшатнулась от Кирилла, сердце бешено колотилось. Он медленно опустил руку, и на лице снова появилась его обычная невозмутимая маска.
— Пойдём внутрь? — спросил он ровным тоном.
Я кивнула, не доверяя своему голосу.
Мы вернулись в зал, где корпоратив был в самом разгаре. Лена с Максом танцевали, Игорь рассказывал какую-то историю группе смеющихся дизайнеров, и никто не обращал на нас внимания. Но я чувствовала себя так, будто на мне был прожектор, выхватывающий каждое движение.
— Вика! — Лена махала мне рукой. — Иди сюда, мы заказываем ещё вина!
Я посмотрела на Кирилла. Он кивнул:
— Иди. Я возьму воды.
И он ушёл к бару, оставив меня одну с бешено бьющимся сердцем и абсолютным непониманием того, что только что произошло между нами.
Следующий час я провела в компании Лены и её подруг из копирайтинга, пытаясь сосредоточиться на их разговоре о новом проекте для модного бренда. Но мысли упорно возвращались к балкону, к его пальцам на моей щеке, к тому, как он смотрел на меня.
Я опустошила стакан и поняла, что голова слегка кружится. Не сильно, но достаточно, чтобы внутренний критик, который обычно контролировал каждое моё слово и движение, стал тише.
— Пойду лицо умою, — бросила я Лене и направилась через зал.
Проходя мимо барной стойки, я увидела Кирилла. Он стоял один, держа в руке стакан с водой, и смотрел куда-то в пространство. В его позе читалась усталость — не физическая, а какая-то другая, глубинная.
Ноги сами понесли меня к нему.
— Устал от веселья? — спросила я, останавливаясь рядом.
Он повернулся, и на лице мелькнуло удивление, которое тут же сменилось чем-то тёплым.
— Просто передышка. — Он отпил воды. — Ты хорошо проводишь время?
— Не знаю, — призналась я честно. — Я вообще не понимаю, что со мной происходит.
— В смысле?
Состояние у меня было такое… В общем, море по колено.
— В смысле, я пришла сюда с твёрдым намерением держаться от тебя подальше. А вместо этого мы танцевали, и ты говорил мне всякие… — я замялась, — … интересные вещи. И теперь я не знаю, что думать.
Он поставил стакан на стойку и повернулся ко мне всем корпусом.
— А что ты хочешь думать?
— Этого я тоже не знаю! — Я провела рукой по волосам, распуская аккуратную причёску. — Это же неправильно, Кирилл. Ты мой босс. Мы на работе постоянно ссоримся. А потом ты целуешь меня, а потом говоришь забыть, а потом снова… И это если даже не вспоминать о том случае… ну… когда ты ко мне ночью приехал, — голос сорвался. — Я не понимаю правил этой игры.
— Какой игры?
— Той, в которую мы играем!
Несколько людей у бара обернулись на мой повышенный тон. Кирилл взял меня за руку:
— Пойдём.
Он повёл меня через зал к небольшому коридору, где располагались подсобные помещения. Открыл одну из дверей и включил свет.
Мы оказались в маленьком пространстве с одним столом и несколькими стульями. Кирилл закрыл дверь, приглушив шум корпоратива снаружи.
— Вика, — начал он серьёзно. — Это не игра. По крайней мере, для меня.
— Тогда что это?
Он сделал шаг ближе:
— Я пытаюсь разобраться. В тебе. В нас. Я знаю, что веду себя непоследовательно. Знаю, что у меня нет права говорить одно, а делать другое. Но я… — он запнулся, подбирая слова, — … я никогда не умел с этим справляться.
— С чем?
— С тем, когда кто-то имеет значение.
Сердце пропустило удар.
— Я имею значение?
— Кажется, слишком большое. — В его голосе прозвучало что-то похожее на признание поражения. — И это пугает, потому что я привык всё контролировать. Свою работу, свою жизнь, свои чувства. А с тобой… — он провёл рукой по лицу, — … ничего не получается контролировать.
— Откуда ты знаешь?
— Что?
— Что я имею значение…
— Возьми хотя бы то, что я до сих пор не уехал в Москву.
Я стояла, не в силах пошевелиться, пока его слова оседали где-то в груди, тяжёлые и пугающе важные.
— Ты всегда такой уверенный, — прошептала я. — Всегда знаешь, что делать, что говорить. А сейчас ты…
— Сейчас я понятия не имею, что делаю, — перебил он с кривой усмешкой. — Кроме того, что хочу быть рядом с тобой. Хочу, чтобы ты смотрела на меня так, как смотрела на балконе. Вот и всё, что я знаю точно.
Я попыталась пошутить:
— А может, это твой коварный план, как заполучить книгу, которую я увела прямо у тебя из-под носа?
— Как быстро ты меня раскусила, — Кирилл едва заметно улыбнулся.
Расстояние между нами сократилось само собой — или я шагнула, или он, не знаю. Его рука легла мне на талию, вторая коснулась моей щеки.
— Скажи, мне остановиться, — произнёс он хрипло, — и я остановлюсь.
Я посмотрела в его глаза — серые, тёмные, полные чего-то, что заставляло внутри всё переворачиваться.
— Не останавливайся.
— А я бы и не послушал.
Он поцеловал меня.
Не так, как в кабинете — резко и яростно. Не так, как на дне рождения Лены — импульсивно и неожиданно. Этот поцелуй был медленным, глубоким, наполненным всем тем, что мы не могли сказать словами. Его губы были тёплыми, требовательными, и я отвечала с той же интенсивностью, прижимаясь к нему, забывая обо всём — о работе, о сплетнях, о правилах.
Ладони скользнули по спине, притягивая меня ближе, и я обвила руками его шею. Он издал низкий звук — что-то среднее между стоном и выдохом — и поцелуй стал жарче, отчаяннее.
Мы оторвались друг от друга, задыхаясь.
— Это безумие, — выдохнула я, но не отстранилась.
— Полное, — согласился он и поцеловал меня снова, короче, но не менее страстно.
Я не знаю, сколько мы там стояли — минуту, пять, десять. Время растворилось в прикосновениях, поцелуях, шёпоте имён.
Наконец, Кирилл отстранился, прижавшись лбом к моему.
— Нам нужно вернуться, — сказал он. — Иначе Лена пошлёт за нами поисковую команду.
Я рассмеялась — нервно, счастливо.
— Мы выглядим, как будто только что…
— Да. — Он усмехнулся и провёл большим пальцем по моим губам, стирая размазавшуюся помаду. — Поправь волосы.
Я вытащила телефон и посмотрела на своё отражение в тёмном экране. Растрёпанные волосы, блестящие глаза, раскрасневшиеся щёки. Я выглядела точь-в-точь как женщина, которую только что страстно целовали в подсобке.
— Я схожу в уборную, — решила я. — Приведу себя в порядок.
— Хорошая идея. — Он поправил свою рубашку. — Я подожду здесь пару минут, а потом выйду. Чтобы не вместе.
Реальность начала пробиваться сквозь затуманенное сознание.
— Кирилл, а что будет завтра?
Он посмотрел на меня серьёзно:
— Завтра будет хороший день. А сегодня я планирую украсть тебя с корпоратива.
Я кивнула, и в животе у меня приятно заныло от предвкушения. Его пальцы скользнули по моей щеке, задержались на подбородке, и я невольно прикрыла глаза.
— Договорились, — прошептала я.
Он поцеловал меня ещё раз и отпустил.
Я вышла из подсобки, оглядываясь по сторонам. Коридор был пуст. Быстрым шагом направилась в уборную и заперлась там, опираясь руками о раковину и глядя на своё отражение.
«Что ты делаешь, Вика?» — спросила я себя мысленно.
Но никто не ответил. Знала только одно: я не хотела, чтобы этот вечер заканчивался.
Я привела себя в порядок — поправила волосы, подкрасила губы, умыла разгорячённое лицо холодной водой. Когда отражение стало более-менее представительным, я вернулась в зал.
Кирилл уже был там, разговаривал с Игорем о каком-то проекте. Выглядел совершенно спокойным, собранным, будто последние полчаса не существовали вовсе. Но когда я проходила мимо, его взгляд на секунду задержался на мне, и я увидела в нём тепло, которого раньше никогда не замечала.
— Вика! — Лена снова материализовалась рядом. — Ты куда пропала? Я искала тебя.
— Звонила маме, — соврала я. — Долго разговаривали.
— Ага, конечно. — Она явно не поверила, но не стала расспрашивать. Вместо этого сунула мне в руку новый бокал вина. — Пей. Макс заказал какое-то дорогое французское. Говорит, особый повод.
— Какой повод?
— Наш филиал отработал первый квартал с прибылью выше плана. Кирилл Сергеич сегодня всех хвалил на планёрке. Ты же была?
— Была, — кивнула я, пытаясь вспомнить. План, цифры, показатели — всё это казалось таким далёким и неважным после того, что только что произошло.
Музыка снова стала медленной. Несколько пар вышли в центр зала, и свет приглушили — классический ход на корпоративах, когда организаторы решают добавить «романтики».
Я сделала шаг назад, собираясь проскользнуть к барной стойке, и случайно задела чью-то спину.
— Извините, — начала я и обернулась.
Кирилл стоял прямо за моей спиной. Так близко, что я чувствовала тепло его тела. Сердце ухнуло вниз.
— Ничего страшного, — произнёс он, и в его голосе прозвучали те самые нотки — низкие, хрипловатые, — которые слышала только я. В уголках его губ играла озорная улыбка. Его пальцы на мгновение коснулись моей поясницы, словно невзначай, но этого было достаточно, чтобы по коже побежали мурашки. — Уходим. Прямо сейчас. — шепнул он мне на ухо. — Макса я предупредил.
— Сейчас? — я улыбнулась. — Нас заметят.
— Всем плевать, — он слегка наклонился, и его губы коснулись моего уха. — Половина уже пьяна, вторая занята. Никто не обратит внимания. Операция «Побег» началась.
Он кивнул в сторону служебного коридора, ведущего к запасному выходу, и подмигнул.
— Там. Через минуту. Не опаздывай, агент.
И растворился в толпе, словно его и не было.
Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Досчитала до тридцати, выпила воды и, стараясь выглядеть непринуждённо, двинулась вдоль стены. Сердце колотилось так, будто мы планировали ограбление века, а не просто сбежать с корпоратива. И это было восхитительно глупо и захватывающе.
В коридоре было полутемно и на удивление тихо — музыка доносилась сюда приглушённым гулом. Кирилл стоял у поворота, прислонившись к стене, и его глаза блестели в полумраке.
— Я думал, ты передумаешь.
— Ещё секунду назад я думала также, — призналась я, и мы оба рассмеялись — тихо, по-заговорщически.
Он протянул руку, я вложила в неё свою, и мы двинулись дальше по коридору — быстро, почти бегом. Мои каблуки цокали по полу, и этот звук казался невероятно громким.
— Чувствую себя школьницей, сбежавшей с урока, — прыснула я.
— Тогда я плохой мальчик, который тебя соблазняет, — он обернулся на бегу, и его улыбка была такой мальчишеской, что у меня ёкнуло сердце. — Кстати, у меня это очень хорошо получается.
— Самовлюблённый.
— Тебе ведь нравится.
Я хотела ответить что-нибудь колкое, но в этот момент за спиной раздались голоса. Мужской — слишком громкий, нетрезвый — и женский, примирительный.
— … нет, Петрович, туалет в другой стороне!
Мы одновременно обернулись. Кирилл посмотрел на меня, я — на него, и в его глазах заплясали чёртики.
— Быстро! — прошептал он и рывком потянул меня за собой в узкую нишу между стеной и какой-то декоративной колонной.
Места хватало ровно на то, чтобы втиснуться вдвоём. Он прижал меня к стене, накрыл собой, и я едва сдержала смех — нелепый, истеричный.
— Тихо, — прошептал он, но у самого тряслись плечи. Его губы коснулись моих волос. — Ещё раз посмеёшься — и операция закончится.
Я зажала рот ладонью и уткнулась лицом ему в грудь. Его сердце бешено колотилось — в такт моему.
Петрович из бухгалтерии прошёл мимо, пошатываясь и громко рассуждая о том, что начальство ничего не понимает в настоящей работе. Девушка из отдела кадров семенила за ним, пытаясь направить его в нужную сторону.
— Петрович, ну куда же ты… сейчас все увидят…
— А пусть видят! Я душа коллектива!
Я втянула голову в плечи, стараясь не хихикать. Кирилл крепче прижал меня к себе, и я почувствовала, как его грудная клетка вздрагивает от сдерживаемого смеха.
Голоса стихли за поворотом.
Мы замерли ещё на пару секунд, потом я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Мы синхронно выдохнули и расхохотались, задыхаясь.
— Боже, — прошептала я, вытирая выступившие слёзы. — Это было…
— Идиотски? — подсказал он.
— Идеально, — поправила я.
Его глаза потемнели. Он провёл большим пальцем по моей щеке, скуле и задержался у линии губ.
— Знаешь, в чём проблема этого укрытия?
— В чём? — прошептала я.
— Слишком удобно. Не хочется выходить.
Я положила ладони ему на грудь и почувствовала, как под пальцами бьётся его сердце.
— Но нужно выйти.
— Поехали к тебе. Немедленно. Или я сойду с ума.
Он наклонился, и его лоб коснулся моего.
— Тогда бежим. — улыбнулась я. — Последний рывок.
Мы выскочили из укрытия и, уже не таясь, помчались к запасному выходу. Я спотыкалась на каблуках, хватаясь за его руку, и нас обоих трясло от смеха и предвкушения ночи. Мы как будто сошли с ума.
Холодный воздух улицы обдал наши разгорячённые лица, и я запрокинула голову, полной грудью вдыхая его.
— Получилось! — торжествующе выдохнула я. — Мы совершили невозможное!
— Мы только что сбежали с корпоратива, прятались от пьяного Петровича, как подростки, — Кирилл обнял меня за талию, притянул к себе. — Это был лучший побег в моей жизни.
Он коротко и жёстко поцеловал меня — так, что у меня закружилась голова, — и я почувствовала его улыбку на своих губах.
— Быстрее в машину, пока меня не арестовали за похищение сотрудницы.
— Я пошла добровольно, — засмеялась я.
— Ещё хуже. Совращение при исполнении.
— Стоп! Но ты не можешь сейчас сесть за руль.
— Поедем на такси.
Мы побежали через парковку к стоянке такси, не отпуская друг друга. Адреналин, смех, предвкушение — всё смешалось в голове в опьяняющий коктейль. Это было безумно, нелепо и совершенно прекрасно.
Когда мы договорились с водителем, Кирилл прижал меня к двери, не давая открыть её.
— Подожди, — сказал он, переводя дыхание и всё ещё улыбаясь. — Дай насладиться моментом.
Я обняла его за шею и притянула к себе.
— Мы великолепны.
— Мы идиоты, — поправил он.
— Великолепные идиоты.
И мы снова засмеялись — счастливо, беззаботно, как будто весь мир принадлежал только нам двоим.
И эта ночь была нашей. Только нашей.
Кирилл Грачёв
Я проснулся первым. Вика спала рядом, уткнувшись лицом в подушку, а её волосы рассыпались по моему плечу светлой волной. Я осторожно убрал прядь с её щеки и замер, просто глядя на неё.
Бесполезно было отрицать очевидное. Я влюблён.
По-настоящему, безнадёжно влюблён в эту невыносимую, дерзкую, удивительную женщину. И мысль о том, что когда-нибудь придётся с ней расстаться, была физически болезненной.
Вчерашний вечер был на редкость хорош. Даже с учётом абсурда с побегом с корпоратива, прятками от пьяного Петровича и всего остального. Нет,
Я был счастлив. Просто счастлив. И теперь я боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это чувство.
Взгляд скользнул на тумбочку. Её телефон лежал экраном вверх, и я потянулся к нему — просто посмотреть, который час. Часов в комнате не было, а мои были где-то в куче одежды на полу.
Экран высветился от прикосновения.
И я застыл.
Заставка. Абстрактный рисунок — глубокий, насыщенный фиолетовый с лёгкими серебристыми переливами, которые будто мерцали в полумраке. Я знал этот оттенок. Знал до боли хорошо.
«Аметистовая ночь».
Сердце сделало странный кувырок. Нет, это просто совпадение. Фиолетовый — популярный цвет. Куча людей его любит. Но этот конкретный оттенок… с серебристым отливом… Я сам отправлял образец такой краски Ледяному цветку. Она была в восторге. Говорила, что это её самый любимый цвет в мире.
Странное совпадение.
Очень странное.
Пальцы сами нажали на кнопку посередине, и экран разблокировался сразу — без пароля. На главном экране мигала иконка мессенджера с непрочитанным сообщением.
Я не должен был смотреть. Знал это. Но рука будто жила своей жизнью.
Коснулся иконки. Приложение открылось, показав список чатов.
И там, в самом верху…
Имя.
Я успел увидеть только мельком — когда телефон резко вырвали из моих рук.
— Что ты делаешь? — голос Виктории был сонным, но в нём прозвучала паника.
Я вздрогнул и обернулся. Она сидела на кровати, сжимая телефон в руке и глядя на меня. Брови её были нахмурены. Глаза ещё заспанные, но уже настороженные.
— Я… — язык заплетался. — Хотел посмотреть время.
Это была правда. Отчасти. Но я знал, как это выглядело.
Вика бросила быстрый взгляд на экран, и что-то изменилось в её лице. Напряжение. Настороженность. Даже — страх?
— Нечего копаться в чужих личных вещах, — сказала она холодно, блокируя телефон и кладя его экраном вниз на тумбочку.
— Я не копался, — начал я, чувствуя себя пойманным школьником. — Правда. Просто… Прости, в общем.
— Ладно. — В её голосе была ирония, но глаза оставались жёсткими.
— Я не хотел… чёрт. Прости.
Она отвернулась, натягивая одеяло выше, и в комнате повисла напряжённая тишина. Я чувствовал, как между нами встала невидимая стена. Только что всё было идеально, а теперь…
— Вика…
— Да всё, проехали, — оборвала она, не глядя на меня.
Я сглотнул. Хотел дотронуться до её плеча, обнять, объяснить, что я не хотел нарушать её границы. Но что-то в её позе говорило: не сейчас.
А в моей голове крутилось одно и то же.
То имя.
Одиссей?
Не может быть. Это невозможно. Я видел расплывчато, да и слишком быстро. Возможно, воображение само дорисовало остальное. Ведь там могло быть что угодно.
Но интуиция — та самая, что никогда меня не подводила раньше — кричала: ты знаешь, что видел.
«Одиссей».
Аметистовая ночь на заставке. Имя в чате. Её резкая реакция, когда я взял телефон. Как будто она что-то скрывает.
И внезапно все кусочки пазла, которые я старательно игнорировал последние недели, начали складываться в единую картину.
Холистический подход в дизайне — Виктория говорила о нём так же страстно, как Ледяной цветок.
Жалобы на работу. Вика жаловалась на меня. Ледяной цветок жаловалась на своего босса. Было ли это в одни и те же дни — уже не вспомнить. Но…
Тот день, когда я увидел её в Летнем саду. Ледяной цветок писала мне в тот же вечер о прогулке.
Её любовь к старым вещам. К книгам. К краскам.
И теперь — аметистовая ночь.
Не может быть.
Или может?
Я сел на край кровати, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Если это правда… если Вика — это Ледяной цветок…
Тогда всё, что я чувствовал к двум разным женщинам, на самом деле чувствовал к одной. Та близость с Ледяным цветком, которую я так ценил, та лёгкость, с которой мы делились всем — это была она. Виктория Соболевская. Всё это время.
И она не знала, что я Одиссей.
Чёрт.
Вот это дела!
Я украдкой посмотрел на неё. Вика всё ещё сидела, отвернувшись, напряжённая и закрытая. Мне хотелось спросить. Просто спросить напрямую: «Это ты? Ты Ледяной цветок?»
Но я не мог. Потому что сначала нужно выяснить всё до конца. Ведь если она скажет «нет»… Тогда я буду выглядеть как параноик.
Нет. Мне нужно быть уверенным. Сначала проверить. А потом… потом поговорить.
— Мне, наверное, пора домой, — сказала Вика тихо.
— Останься. Позавтракаем. Я сварю кофе.
Она, наконец, повернулась. Напряжение с её лица исчезло. Она улыбалась. В глазах — нежность.
— Кирилл…
— Пожалуйста. — Я взял её руку.
Она колебалась. Потом медленно кивнула.
— Ладно. Кофе.
Облегчение разлилось тёплой волной. Я наклонился и поцеловал её — осторожно, почти робко. Она ответила.
Я встал и направился на кухню.
Кирилл Грачёв
Я варил кофе, автоматически выполняя простые действия: насыпал зёрна, включил машину, достал чашки. Но сосредоточиться не получалось. Мысли носились, как загнанные звери, цепляясь за увиденное в телефоне.
Вика вошла на кухню через пару минут, уже одетая в мою футболку и шорты. Волосы — в небрежном пучке. Она выглядела потрясающе, несмотря на явную настороженность во взгляде.
Я протянул ей чашку.
— Спасибо, — пробормотала она.
Мы сели за стол. Тишина давила. Обычно молчание с Викой было комфортным, но сейчас каждая секунда неимоверно напрягала.
— Про телефон, — начал я осторожно. — У тебя красивая заставка. Фиолетовый цвет. Необычный оттенок.
Виктория, наконец, посмотрела на меня. В её глазах мелькнула тень — тревога?
— Просто картинка, — пожала она плечами. — Нашла в интернете.
— Похоже на… — я запнулся. Не мог же я сказать «аметистовую ночь». — Похоже на закат. Или рассвет.
— Может быть, — она отпила кофе. — Я не особо задумывалась.
Врёт. Я видел, как она напряглась, как сжала чашку чуть сильнее.
— Ты любишь фиолетовый? — спросил я.
— Нормальный цвет. — А что?
— Просто интересно. — Я улыбнулся, изображая непринуждённость. — У тебя платье на корпоративе было фиолетовое. Красивое, кстати.
— Спасибо, — она поставила чашку. — Кирилл, ты странно себя ведёшь.
— Странно?
— Да. — Она наклонила голову, изучая меня. — Расспрашиваешь про цвета, про заставку… Что случилось?
Чёрт. Я был слишком очевиден.
— Ничего. — Я откинулся на спинку стула. — Просто пытаюсь узнать тебя лучше. Разве это плохо?
Виктория молчала несколько секунд, потом вздохнула.
— Нет. Не плохо. — Она допила кофе и встала. — Но мне, правда, пора домой. Переодеться. Подготовиться к завтрашнему дню.
— Останься, — вырвалось у меня. — Мы можем… просто полежать.
Какая глупость. Конечно, не просто. Я ухмыльнулся.
Она тоже улыбнулась.
— Мне нужно домой.
Я проводил её до двери.
Оставшись в одиночестве, я достал свой телефон и открыл мессенджер.
Начал листать нашу переписку с самого начала, ища улики.
Ледяной цветок:
Сегодня был ужасный день. Босс снова на меня наехал. Иногда мне кажется, он просто не может без этого жить.
Я задумался. Возможно, это было, когда Вика представила макеты, и я отчитал её слишком жёстко. Придирался к деталям.
Дальше.
Ледяной цветок:
Знаешь, что самое обидное? Когда ты стараешься изо всех сил, а тебе говорят, что этого недостаточно.
Виктория принесла баннеры для «Аквамарина». Я разнёс их в пух и прах. Потому что знал, что она может лучше. Но она услышала только критику.
Ещё.
Ледяной цветок:
Сегодня видела красивый закат. Хотела сфотографировать, но телефон разрядился. Зато запомнила цвет — такой глубокий фиолетовый, прямо как твоя «Аметистовая ночь». Поставила картинку похожего оттенка на заставку. Теперь каждый раз, когда смотрю на телефон, вспоминаю тебя.
Тогда, в тот вечер, я просто отмахнулся от этого совпадения. Мало ли. Но теперь… Теперь каждая деталь обретала вес. Значение. Смысл.
Неужели Виктория и есть Ледяной цветок?
Я откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза. Всё это время. Все эти месяцы. Я влюблялся в одну и ту же женщину дважды: в офисе и в переписке, не зная, что это одна и та же она. И Виктория не знала. Она понятия не имела, что за ником «Одиссей» скрываюсь я.
Какой же абсурд.
Что теперь делать? Выложить всё как есть? «Привет, Вика. Кстати, я тот самый Одиссей, с которым ты делилась всем, что не могла сказать мне в лицо. Сюрприз!» Она меня прикончит. Или, что хуже, развернётся и уйдёт навсегда. С Викой никогда не знаешь, какой будет реакция. Она непредсказуема. Почти всегда.
Но и молчать — значит жить во лжи.
Я снова посмотрел на экран. Вдох. Выдох. Пальцы задрожали над клавиатурой.
Одиссей:
Доброе утро. Как спалось?
Ответ пришёл ровно через двадцать минут: как раз столько нужно, чтобы добраться от меня до дома.
Ледяной цветок:
Честно? Почти не спала.
Одиссей:
Что-то случилось?
Ледяной цветок:
Просто… даже не знаю, стоит ли рассказывать…
Одиссей:
Расскажи.
Пауза. Я чувствовал, как бешено колотится сердце.
Ледяной цветок:
Кажется, я кого-то встретила 🙈
Улыбка коснулась моих губ. Значит, не собирается скрывать. Честна до конца — даже не зная, с кем говорит.
Одиссей:
И кто он?
Ледяной цветок:
Ты не поверишь.
Одиссей:
Попробуй.
Ледяной цветок:
Мой босс…
Я перечитал сообщение три раза.
Одиссей:
Тот самый? Которого ты называла невыносимым?
Ледяной цветок:
Именно. Но знаешь что? Оказывается, он совсем не такой ☺️
Я медленно опустил телефон на колени. Сердце гулко стучало в висках.
Мне нужен план. Просто взять и сказать — слишком примитивно. После всего, через что мы прошли, я должен сделать это правильно.
Но сначала — сначала мне нужна абсолютная уверенность. Никаких сомнений. Никаких ошибок.
Я кивнул сам себе, хотя план всё ещё складывался по кусочкам. Место — кофейня. Время — сегодня вечером. Цель — всё выяснить и рассказать правду.
Рука потянулась к телефону.
Одиссей:
Нам нужно встретиться.
Отправил. И замер в ожидании.
Пять минут тишины.
Ледяной цветок:
Одиссей… Мы уже обсуждали это 😔
Она права. Мы действительно договорились пока не выходить за рамки переписки. Но кто же знал?.
Одиссей:
Я знаю. Но всё изменилось.
Ледяной цветок:
Что именно изменилось?
Я уставился в экран. Что я могу ей сказать, не выдав себя раньше времени?
Одиссей:
Ты нашла кого-то. А я всё это время думал, что у меня ещё есть шанс.
Ледяной цветок:
И что теперь?
Одиссей:
Я понял кое-что важное. Что-то, что меняет всё. И мне нужно сказать тебе это лицом к лицу. Пожалуйста 🙏
Ледяной цветок:
Одиссей… Ты же понимаешь, что это плохая идея?
Удар в солнечное сплетение. Она сопротивляется.
Одиссей:
Понимаю. Но если я не попытаюсь, буду жалеть всю жизнь.
Ледяной цветок:
А если встреча всё испортит?
Одиссей:
А если нет?
Мучительная пауза. Я видел, что она печатает, потом стирает, потом снова печатает.
Ледяной цветок:
Я не знаю… У меня теперь всё по-другому. Я не хочу никого обманывать. Это как-то странно.
Одиссей:
Нет ничего странного встретиться двум друзьям. Просто выслушай меня. Один раз. Если после разговора ты скажешь «нет» — я приму это. Обещаю.
Телефон замолчал. Секунды тянулись как часы.
Ледяной цветок:
Хорошо. Но только как друзья. И только один раз. Где?
Облегчение накатило волной, но следом пришёл новый страх. Что, если я всё испорчу?
Но отступать слишком поздно.
Кирилл Грачёв
Раньше я не нервничал.
Никогда.
Нервничали новички перед первой сдачей макета. Нервничали клиенты, когда не укладывались в бюджет. А я — нет. Я был скалой, константой, арт-директором, который держит лицо, даже если внутри всё полыхает синим пламенем.
Сегодня скала дала трещину.
Я приехал в кофейню на углу набережной на пятнадцать минут раньше. Та самая кофейня. Та, где я столкнулся с ней тем вечером после работы — и где всё пошло под откос. Ирония была настолько злая, что хотелось рассмеяться. Я заказал двойной эспрессо, как и в тот раз, сел у окна и уставился на мокрый асфальт.
Руки дрожали. Я сжал их в кулаки.
Что, чёрт возьми, я творю?
Одно прикосновение к её телефону — и вся моя тщательно выстроенная вселенная полетела к чертям. «Аметистовая ночь» на заставке. Имя «Одиссей» в списке чатов.
«Ледяной цветок».
Это была она.
Та, кому я жаловался на «дерзкую сотрудницу». Та, кому отправлял палитры, идеи, обрывки мыслей. Моя единственная отдушина в этом городе. Да и вообще везде.
И эта же женщина — Виктория — спала в моей постели. После того как мы сбежали с корпоратива, как пара безумных подростков.
Я влюбился. Безнадёжно.
Сразу в обеих.
И обе оказались одной.
А она не знала.
Я сделал глоток обжигающего эспрессо. Впервые в жизни у меня не было плана. Ни стратегии, ни маски. Только гулкое, животное чувство страха. Страха, что в тот момент, когда она всё поймёт, я потеряю её окончательно. И как «Одиссей». И как Кирилл Грачёв.
Дверь кофейни звякнула.
Она.
Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Вика вошла, зябко потирая руки. В мягком свитере и джинсах. Волосы собраны в тот самый небрежный пучок, который я недавно растрепал.
Она выглядела потерянной. Нервной. Искала кого-то взглядом.
Конечно, меня.
Она искала Одиссея.
Её взгляд метнулся по залу и врезался в меня.
Я увидел всё на её лице — удивление, потом досаду, потом чистую, незамутнённую панику.
Она дёрнулась, шагнула назад и, как самый неопытный шпион, спряталась за массивную колонну у входа.
Глядя на край её пальто, торчащий из-за укрытия, я невесело усмехнулся.
Она спряталась от меня. Чтобы спокойно встретиться со мной же. Или просто испугалась?
Абсурд достиг апогея.
Хватит.
Я поставил чашку, достал телефон. Пальцы всё ещё дрожали. Открыл нужный чат — тот, что у неё закреплён наверху.
Мой взгляд был прикован к колонне.
Одиссей:
Ты здесь?
Я нажал «отправить».
Даже отсюда я видел, как она достала телефон.
Одиссей:
Я тебя вижу.
Виктория выглянула, осторожно, как испуганная лань. В её глазах плескался ужас. Непонимание. Взгляд тут же встретился с моим.
Я поднял экран телефона, чуть наклонил — чтобы она могла заметить.
Она уже поняла, что я её вижу, но так и стояла в растерянности.
Я опустил палец на клавиатуру.
Одиссей:
Вика…
Виктория
Я чувствовала себя ужасно. Как последняя предательница.
Всю ночь я провела в объятиях Кирилла, а утром, едва вернувшись домой, получила сообщение от Одиссея с требованием о встрече. И я согласилась.
Я шла по мокрой брусчатке, кутаясь в пальто, и репетировала в голове речь. «Одиссей, ты замечательный, ты стал мне настоящим другом, но я встретила кого-то…». Как это прозвучит? Будто я выбираю «плохого парня» вместо «хорошего».
Хотя Кирилл… после всего, что между нами было, он уже не казался «плохим». Он казался сложным, уязвимым и до дрожи настоящим.
Местом встречи оказалась та самая кофейня на углу. Плохой знак. В прошлый раз наша стычка с Кириллом здесь закончилась катастрофой. Хотя… Возможно, это оказалось новым началом.
Я толкнула тяжёлую дверь, звякнул колокольчик. Сердце колотилось где-то в горле. Как мне его узнать? Я оглядела зал, ища глазами… кого? Мужчину с книгой? Одинокого мечтателя у окна?
Мой взгляд зацепился за знакомую фигуру.
Кирилл.
Он сидел за столиком у окна. Один.
«О нет. Только не он!»
Кровь отхлынула от лица. Какого чёрта он здесь? Это худшее, что могло случиться. Он не должен видеть меня здесь. Не сейчас, когда я пришла на свидание… или что это… с другим мужчиной. После нашей ночи! Как я объясню ему, что это вовсе не то, чем может показаться? Ха! Даже фраза эта звучит настолько банально, что я бы сама себе не поверила.
Паника накрыла меня ледяной волной.
Я инстинктивно шагнула назад, прячась за широкую колонну у входа, чувствуя себя полной идиоткой. Что я делаю? Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Я напишу Одиссею, что всё отменяется, что заболела, что угодно. Да и вообще, ни к чему нам теперь встречаться. И зачем я только поддалась на уговоры⁈
Я судорожно полезла в карман за телефоном.
В тот же миг он завибрировал у меня в руке. Сообщение.
Я замерла.
Одиссей:
Ты здесь?
Холодный пот выступил на спине. Как? Он что, уже пришёл? Я осторожно выглянула из-за колонны, лихорадочно сканируя посетителей. Вон та пара смеётся. Мужчина в углу читает газету. Бариста протирает стойку. Никто не смотрит на меня.
Никто, кроме Кирилла.
Он не читал газету. Он не смотрел в окно. Он смотрел прямо на меня. И он меня видел…
Телефон завибрировал снова, и я чуть не выронила его.
Одиссей:
Я тебя вижу.
Кровь застыла в жилах. Как он мог меня видеть, если даже не знал, как я выгляжу?
Я снова посмотрела на Кирилла. Он не сводил с меня глаз. В его взгляде — напряжённая, тяжёлая сосредоточенность.
Я не двигалась с места и с каждым мгновением чувствовала себя всё большей идиоткой.
Кирилл медленно, мучительно медленно, поднял свой телефон, держа его в руке так, чтобы я видела.
А потом опустил и начал что-то печатать. Вскоре пришло третье сообщение. Одно слово, которое раскололо мой мир на тысячу осколков.
Одиссей:
Вика…
Телефон выпал из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о пол.
Я смотрела на Кирилла, а в голове билась одна-единственная мысль, оглушающая, как сирена.
Тот, кто издевался надо мной в офисе. Тот, кому я жаловалась на босса по ночам. Тот, кто придирался к моим макетам. И тот, кто присылал мне образцы красок. Тот, кого я ненавидела. И тот, кого…
Они были одним и тем же человеком.
Всё это время. «Аметистовая ночь» на заставке. Его допрос про фиолетовый цвет сегодня утром.
И та ночь…
«Кажется, я кого-то встретила», — написала я Одиссею. «Мой босс…». «Оказывается, он совсем не такой».
Я всё рассказывала ему. Всё!
Неужели он со мной играл? Знал всё с самого начала. Знал, как я жалко выгляжу, жалуясь ему на него же.
Тошнота подкатила к горлу.
Я медленно вышла из-за колонны. Ноги были ватными и не слушались. Я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего, ледяного стыда.
Я подошла к его столику.
Он смотрел на меня снизу вверх, и на его лице не дрогнул ни один мускул.
— Это… — мой голос был чужим, хриплым. — Это какая-то шутка?
Кирилл Грачёв медленно отложил телефон на стол.
— Присядь, Вика. Нам нужно поговорить.
Его голос — спокойный, ровный, тот самый, которым он однажды сказал: «Ваши макеты не работают», — заставил меня вздрогнуть.
Я смотрела на него, и всё вокруг будто остановилось. Воздух в кофейне стал тяжёлым, я не могла вздохнуть.
Я не села. Просто не смогла пошевелиться.
— Ты… — голос не слушался, он сорвался на хриплый шёпот. — Ты всё знал?
Он смотрел на меня.
— Вика, это не так. Я узнал только сегодня утром. Когда увидел твой телефон.
Сегодня утром.
Утром. После того как мы…
Кровь отхлынула от лица, а в следующую секунду ударила обратно, обжигая щёки. Стыд. Всепоглощающий, липкий, унизительный стыд.
— Сегодня? — я рассмеялась, и смех прозвучал как истерический всхлип. — Удобно. Очень удобное оправдание!
Я упёрлась руками в столик, чтобы не упасть.
— Каждый раз… — я почти задыхалась. — Каждый раз, когда я писала ему… тебе… жаловалась на свою жизнь, на свою работу… на тебя! Ты читал это. Ты читал, как мне плохо, как ты меня доводишь… и ты смеялся?
— Нет! Вика, я не знал! Я сам был… Да почему ты всегда делаешь поспешные выводы?
— Не знал⁈ — взвизгнула я. Шум в кофейне стих. Пара за соседним столиком обернулась. Мне было плевать. — А та ночь? Ты спал со мной, зная, кто я? Зная, какой идиоткой я себя чувствовала, идя на эту встречу? Это была просто… часть игры? Новый способ доказать свою власть?
Я вспомнила всё. Каждое его слово поддержки. «Твой босс просто не видит, какая ты». «Держись, Ледяной цветок».
И в то же время — его ледяной тон в офисе. «Ваши баннеры — тихий шёпот». «Если не справляетесь с темпом…». «Это смешно, Виктория».
Он играл. Он вёл двойную игру, наслаждаясь каждой минутой. Он сделал меня своей марионеткой.
— Я писала тебе! — слёзы брызнули из глаз, горячие, злые. — Я писала Одиссею, как Кирилл Грачёв унизил меня на планёрке! А ты… что ты делал? Утешал меня? А потом приходил на работу и делал это снова?
Я смотрела в его лицо, и тот, кого я считала своим единственным другом, и тот, кого я начинала… к кому я начинала чувствовать что-то… слились в одного монстра.
— Вика, — он попытался взять меня за руку, но я отдёрнула её, как от огня.
— Не трогай меня!
Он поднялся. Я отступила на шаг.
— Я верила тебе. Я… я рассказала тебе всё. О маме. О своих страхах. А ты… ты просто использовал это.
— Вика, постой. Дай мне объяснить! — почти рычал он. — Почему ты такая упрямая?
— Объяснить? — мой голос сел. — Что? Что ты получал удовольствие от моего унижения? Что это был лучший розыгрыш в твоей жизни?
— Я, по-твоему, такой?
Кажется, Кирилл начинал злиться. А я… я больше не могла этого выносить. Я чувствовала себя голой посреди площади. Выпотрошенной. Уничтоженной.
Всё, во что я верила, оказалось иллюзией.
— Хватит, — прошептала я, качая головой. — С меня хватит. И тебя. И Одиссея.
— Вика…
Я резко развернулась.
— Оставьте меня в покое. Оба.
Я выбежала из кофейни, толкнув дверь с такой силой, что колокольчик над ней захлебнулся отчаянным звоном. Я бежала по мокрому тротуару, не разбирая дороги, глотая холодный воздух и слёзы.
Я не помню, как добралась до дома. Кажется, я рыдала прямо в метро, размазывая по лицу слёзы и остатки туши.
Заперев за собой дверь квартиры, я сползла по ней на пол.
Пустота.
Звенящая, высасывающая все соки, пустота. Гнев, который кипел во мне в кофейне, схлынул, оставив после себя только липкий, холодный стыд.
Он играл со мной. Как с мышкой.
Я закрыла лицо руками, пытаясь остановить новый приступ слёз.
Как долго он знал? Он сказал, что только с утра. Я хотела бы ему верить, боже, как я хотела бы! Но я не могла. Я больше ничему не могла верить.
Вся наша история — от первой встречи в книжном, от дурацкого спора из-за книги по дизайну до ночи, когда я сбежала с ним с корпоратива, когда мы прятались от Петровича, когда я чувствовала себя абсолютно, по-идиотски счастливой… всё это было ложью. Его ложью.
Он играл. А я влюбилась.
Вот и вся правда.
Я встала на ватные ноги и подошла к компьютеру. Открыла почту. Внутри всё было мёртво. Пальцы механически набрали текст.
«Кириллу Сергеевичу Грачёву. Прошу уволить меня…»
Я дописала письмо и нажала «Отправить», не раздумывая.
Я не могла. Я не могла больше видеть его лицо. Не могла находиться с ним в одном здании. Мне нужно было бежать. Стереть его из своей жизни, так же как я только что заблокировала «Одиссея» в мессенджере.
Я выключила компьютер. Завтра я не пойду на работу. Я не пойду туда больше никогда. Мой роман с «Пульсом» окончен. Мой роман с Кириллом Грачёвым…
Он даже не начинался. Это была просто иллюзия.
Кирилл Грачёв
Я стоял посреди тёмного офиса, глядя на экран ноутбука. «Заявление об увольнении».
Она уволилась.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Какая же она… взбалмошная. Невыносимая. Она даже не дала мне шанса всё объяснить! Просто убежала, как сумасшедшая.
Я не играл с ней! Я не знал!
А она обо мне такое подумала…
Ладно, теоретически я мог догадаться раньше. Были знаки. Но я не догадался. Впрочем, как и она.
Я набрал номер сестры. Она была единственным человеком, который мог выдержать мой гнев прямо сейчас.
— Кирилл? Что стряслось? — её голос был сонным. Я посмотрел на часы. Почти полночь.
— Она уволилась.
— Кто? А-а-а. Та самая, из Летнего сада? Твоя… Виктория? Я так и поняла, что между вами что-то…
— Она самая, — перебил я.
— Что ж, поздравляю, довёл девчонку. Что на этот раз?
Я сел в кресло и потёр переносицу.
— Да что ты сразу?.. — начал я, но решил — хватит на сегодня эмоций. — Это долгая история.
В трубке повисло молчание. Потом раздался сдавленный смешок.
— А от меня ты чего хочешь?
— Хочу.
— Ну? — Сестра нетерпеливо покашляла.
— В общем, она кое-что не так поняла и обиделась на меня.
— А ты?
— А я что? Я не виноват в том, в чём она меня обвиняет. Но попробуй теперь объясни. Характер у неё, конечно…
— И ты всё равно хочешь помириться?
— Конечно, — сказал я просто. Даже удивился, что могло бы быть иначе.
— Ну ладно, — осторожно сказала сестра. — Тогда давай думать.
— Она просто решила, что я монстр! — не унимался я.
— Кирилл, — голос сестры стал серьёзным. — Ты хочешь быть правым или хочешь её вернуть?
— Вернуть. Это взбалмошная, упрямая женщина, она только что бросила лучшую работу в городе из-за истерики…
— … и эту женщину ты, кажется, любишь, — закончила она за меня. — Притом капитально.
Я выдохнул. Она была права.
— И что мне делать? — спросил я, уже зная, что выгляжу смешно.
— Ты должен извиниться.
— Что⁈
— Поверь, я знаю, о чём говорю. Я тоже женщина. И сделай это так, чтобы она увидела, именно увидела твои чувства. Ты же у нас гений дизайна, так? А не психологии. Так и используй свой язык.
Я уставился в стену.
Одиссей.
Что она ценила в Одиссее?
Я начал вспоминать. Не наши споры в офисе, а наши разговоры по ночам. Её восторг от старинного буфета. Её страсть к реставрации, к старой мебели. Её любовь к «холистическому подходу», к честности в искусстве.
И цвет. Тот самый цвет, что был у неё на заставке.
«Аметистовая ночь».
Я посмотрел на экран. Заявление об увольнении всё ещё висело передо мной.
План начал складываться. Это было безумие. Это было непрофессионально. Это было рискованно.
И это было идеально.
— Ладно, — сказал я сестре. — Кажется, я знаю, что делать. Спасибо.
Виктория
Двадцать четыре часа я пролежала на диване, глядя в потолок. Мир схлопнулся до трещинок на штукатурке. Заявление об увольнении было отправлено одним сухим, безэмоциональным письмом. Телефон — выключен. А я стала призраком в собственной квартире.
А потом пиликнул ноутбук. Зачем я вообще его открыла? Въевшаяся всегда принимать рабочую почту.
Письмо было не от него. От Лены.
Тема: СРОЧНО. ОБЯЗАТЕЛЬНО К ПОСЕЩЕНИЮ: Финальная презентация концепции «Аквамарин» — 16:00.
Я, конечно, разозлилась.
«Аквамарин». Мой проект.
«Финальная»? Уже? Он что, собирается представить клиенту ту «каляку-маляку», до которой довёл меня своей критикой?
Я должна была это увидеть.
Это — уже не про него. Это — про мою работу. Мне нужно было посмотреть на итог. Поставить точку. Увидеть, как он всё испортил.
Я надела свою броню. Тот самый тёмно-синий брючный костюм, в котором была на выставке. Волосы — в тугой, безжалостный пучок. Лицо — маска.
В конференц-зал я вошла ровно в 16:01. Мелкий акт неповиновения.
Я села в самый дальний ряд, тень на собственных похоронах. Лена увидела меня, её глаза расширились, но я лишь едва заметно кивнула. Я здесь по работе.
Вошёл он.
И я едва его узнала. Он был на взводе. Бледный, под глазами тени. Он не смотрел в зал. Он смотрел на свой ноутбук, будто тот был его единственным спасательным кругом. Он не смотрел на меня, но я знала — он чувствует, что я здесь. И как будто даже не удивился.
— Добрый день, — сказал Кирилл. — Сегодня мы представляем финальную, переосмысленную концепцию бренда «Аквамарин».
Он нажал на кнопку мыши.
Я прищурилась, ожидая увидеть набившие оскомину логотипы. Но на экране была только цитата. Крупным, рубленым шрифтом.
«Просто читать рекламу с экрана — издевательство над холистическим восприятием дизайна».
У меня перехватило дыхание. Это была моя фраза. Только я говорила так о книге.
Он нажал снова.
На экране не было стандартных стоковых фото. Там было дерево. Тёмное, богатое, с тонкой резьбой. Крупный план отреставрированного старинного буфета.
Того самого буфета. Буфета его прабабушки. Буфета Одиссея.
Для всех, конечно, речь шла вовсе не о буфете, но для меня язык был вполне понятен.
Руки стали ледяными. Я вцепилась в подлокотники кресла.
Это. Не. Совпадение.
Он говорил что-то о «подлинности», о «связи поколений», но я не слышала слов. Я видела только его руки, те, что в переписке описывали, как они любят «старое дерево и меловую краску».
— Бренд должен быть честным, — сказал он в тишину зала. — Он не может прятаться за маской. Нам нужен… прямой подход.
Он использовал наши слова. Из нашего спора на выставке. Из переписки Ледяного цветка с Одисеем. Из наших офисных споров.
Он не смотрел в мою сторону, но вся эта презентация была адресована одному человеку в этой комнате.
Мне.
Финальный слайд. Экран на мгновение погас, а затем залился одним цветом.
Глубоким. Сложным. Бархатистым.
Цвет моего платья с вечеринки. Цвет заставки на моём телефоне.
Аметистовая ночь.
— Этот цвет, — сказал Кирилл, и его голос дрогнул всего на секунду, — отражает глубину, тайну и… вдохновение. Он станет нашим главным активом.
Всё, что было в презентации — самое важное для нас на сегодняшний день. И от этого зависит всё будущее нашей компании. И я никогда не хотел этому навредить. Услышьте меня.
Слёзы. Я ненавидела их. Они жгли глаза, но я не позволяла им упасть.
Это было… признание.
Он кликнул мышкой — экран погас.
Зал молчал. Конечно, присутствующие не поняли ни одного подтекста. И некоторые были слегка озадачены не совсем обычной презентацией, но никто ничего не сказал вслух.
Кирилл, наконец, поднял голову. Его взгляд пронзил полумрак зала и нашёл меня на заднем ряду.
— Спасибо, — сказал он, его голос был низким, но отчётливым. — На этом всё. Все свободны…
Он сделал паузу, не отрывая от меня глаз.
— … кроме того человека, который должен прокомментировать презентацию.
Свет в зале зажёгся.
Люди вокруг загомонили, начали вставать, растерянно перешёптываясь.
Лена схватила Максима за руку. Она посмотрела на меня. Потом на Кирилла. Её рот приоткрылся. Она явно что-то поняла. Она схватила Макса и буквально вытащила его в коридор.
Зал пустел.
Через минуту мы остались одни. Он — у подиума. Я — в своём тёмном углу.
Кирилл просто стоял и ждал.
Я двинулась ему навстречу.
Ноги несли меня сами. Мимо пустых рядов. Через весь этот огромный, гулкий зал. Прямо к нему.
Я поднялась на сцену, остановилась в шаге. Он не отводил взгляда. В его серых глазах я увидела вызов и отчаянную надежду.
Я шумно выдохнула.
— Ты ужасно провёл презентацию, — сказала я. Голос сел. — Шрифты… — Я сглотнула. — … никуда не годятся.
Уголок его губ едва заметно дрогнул.
— Я знаю.
— И… — я посмотрела на погасший экран, а потом снова на него. — Буфет. Он был лучше в «Пыльной розе».
Его улыбка стала шире.
— Я так и думал, что ты это скажешь.
— Ты сегодня всё подстроил, верно?
— Да.
Я не двигалась. Он сделал последний шаг.
Он схватил меня за плечи, резко притянул к себе и поцеловал.
Год спустя
Московская квартира Кирилла больше не напоминала стерильный шоурум арт-директора.
Теперь в ней появилась жизнь — наша жизнь.
На безупречно белой стене гостиной висела абстрактная картина в яростных алых тонах — моя добыча с выставки, за которую я тогда едва не подралась с коллекционером. Рядом с идеальным кожаным диваном уютно устроилось старинное венское кресло — то самое, которое мы реставрировали вместе, споря до хрипоты о цвете.
А на книжной полке, между альбомами по искусству и стопками глянцевых журналов, стоял одинокий том в скромной серой обложке —
Я провела пальцем по свежему слою воска на подлокотнике кресла, вдыхая запах дерева.
— Ты всё ещё считаешь, что «Пыльная роза» была бы лучше? — услышала я за спиной его голос.
Я обернулась. Кирилл стоял, прислонившись к дверному косяку, в простой серой футболке — безупречно будничный и очень мой. На губах играла мягкая, чуть насмешливая улыбка, которая больше не казалась мне ни холодной, ни снисходительной.
— Я не
— Поверь, — он подошёл ближе, обнимая меня со спины и утыкаясь носом в волосы, пахнущие пионами. — Тайна в ней есть. Просто ты смотришь недостаточно глубоко.
— Грачёв, ты невыносим, — пробормотала я, но всё же откинула голову ему на плечо. — Мы спорим об этом уже неделю.
— И мне нравится каждая минута, — прошептал он.
Этот спор перекочевал и в офис — в московскую студию «Пульс», где я теперь числилась младшим арт-директором.
День был жарким, дедлайн — безжалостным. Я сидела за своим столом, в наушниках, погружённая в раскадровку для нового клиента. Кирилл находился в стеклянном кабинете, окружённый менеджерами, сосредоточенный и почти пугающе собранный.
В углу экрана мигнуло окно мессенджера.
Одиссей:
Мне скучно.
Я бросила взгляд на его «аквариум». Кирилл сидел во главе стола, лицо — непроницаемая маска босса, руки — в активных жестикуляциях.
Ледяной цветок:
У тебя совещание. Ты должен быть строгим арт-директором.
Одиссей:
Я и есть строгий арт-директор. И строгий арт-директор решил, что его младший арт-директор должна немедленно принести ему кофе.
Ледяной цветок:
Младший арт-директор считает, что Одиссей слишком много о себе возомнил. И что он вчера проиграл спор насчёт «Пыльной розы».
Одиссей:
Я ничего не проигрывал. И если кофе не будет через три минуты, я устрою тебе публичную проверку макетов.
Ледяной цветок:
Ты не посмеешь.
Одиссей:
Двойной эспрессо. Без сахара. Жду.
Я закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный затылок. Но улыбка всё равно расползалась по лицу. Встала, потянулась и пошла к кофемашине.
Через пару минут я вошла в его кабинет. Совещание уже заканчивалось — менеджеры выходили, перешёптываясь, кто-то даже бросил на меня понимающий взгляд. Кирилл сидел за столом, устало потирая переносицу.
Я молча поставила чашку перед ним.
— Ваш эспрессо, Кирилл Сергеевич, — произнесла я ровным тоном.
— Спасибо, Виктория, — ответил он так же официально, даже не поднимая глаз.
Я уже собиралась уйти, когда он негромко добавил:
— И…
Я остановилась, обернулась.
— Что «И»?
— «Тайная лагуна» всё равно лучше, — сказал он, не отрываясь от бумаг.
Я фыркнула и тихо бросила:
— Мечтай.
Он поднял взгляд, и я поймала ту самую хитрую искру — ту, ради которой стоило спорить хоть вечность.
И вышла, стараясь скрыть улыбку.