Июль 1950 года в Москве застелил город тяжелым, душным покрывалом, словно накопившийся за годы войны обжигающий воздух пожарищ решил наконец вырваться наружу. Солнце не жалело света, проникая даже в укромные переулки рядом с улицей Кирова, где воздух дрожал, как мираж над раскаленным асфальтом.

В маленькой детской библиотеке, приютившейся в старом доме с потрепанными ставнями, зной пробирался сквозь приоткрытые окна, делая страницы книг чуть липкими, будто они впитывали в себя эту вязкую неподвижность. Варвара Ивановна Деркач, или просто Варя, как привыкли звать ее те, кто знал ближе, давно сроднилась с этим местом. Две скромные комнаты с высокими стеллажами, заставленными потрепанными томами, — здесь собирались дети: кто из сиротских приютов, кто из семей рабочих и офицеров, занятых восстановлением разоренного города. Варя любила эту тихую гавань, где среди пожелтевших страниц можно было укрыться от послевоенной суматохи, от воспоминаний о потерянном отце и от той смутной тревоги, что иногда накатывала, как дальнее эхо войны.

Она была тонкой, словно тростинка, со светлыми волосами, собранными в аккуратный узел. Сегодня на ней были легкое синее платье в мелкий горошек, подпоясанное узким ремешком, и светлая шляпка, которая обычно спасала от солнца во время прогулок. Утренник только что закончился — Варя читала ребятишкам сказки Гауфа, и их глаза светились от чудесных историй. Один мальчуган, сын капитана, вернувшегося с фронта без ноги, потянулся к ней с вопросом:

— Тетя Варя, а вдруг и в Москве есть волшебный лес, как в книгах?

Она улыбнулась, нежно погладив его по голове:

— Конечно, есть. Только его нужно искать не на улицах, а здесь, между строками. Иногда он прячется в самых неожиданных местах.

Дети рассмеялись, но Варя почувствовала легкий озноб — словно тень скользнула по комнате, хотя солнце стояло в зените. Она отогнала нехорошую мысль, занявшись уборкой: расставила стулья, собрала разбросанные рисунки. Библиотека постепенно пустела, и тишина опускалась, как пыль на полки.

Ближе к полудню, когда жара стала невыносимой, Варя вернулась в читальный зал, чтобы прибрать забытые книги и проверить, не задремал ли кто в углу. В воздухе висела та же вязкая неподвижность, и ничто не нарушало покоя — ни шороха, ни звука. Она прошла мимо стеллажей, и взгляд ее упал на дальний угол, где обычно уединялся старик-ветеран Константин Ильич Блинов, тихий инвалид с орденами на выцветшей гимнастерке. Каждый день он приходил ровно в десять, усаживался в углу и погружался в чтение, не издав ни звука, только шелест страниц нарушал покой. Он и сейчас находился в том же углу, вот только не сидел за столом, а лежал рядом с ним на спине, с темной раной на виске, и кровь медленно растекалась по деревянному полу. Руки его были сложены на груди, ноги ровно вытянуты, словно он лежал в невидимом гробу.

Варя замерла, невольно копируя умершего и прижимая руки к груди. Не закричала — характер не позволял, — но сердце затрепетало, как от внезапного порыва холодного ветра. Что случилось с ветераном? Ему стало плохо, он упал и ударился головой?

Вокруг Вари начали собираться оставшиеся дети, кто-то из них тихо заплакал. Она увела их в соседнюю комнату, закрыла дверь и только тогда подошла к телефону, чтобы вызвать милицию. Сидя на стуле, она боролась с подступающей тошнотой, размышляя: почему поза тела казалась такой преднамеренной и почему она ничего не слышала, даже стука падающего тела?

Милиция прибыла быстро — Кирова все-таки в центре. Первым вошел старлей Виктор Иванович Орлов, подтянутый, в идеально отглаженной форме, с лицом, на котором уже проступала досада от сверхурочной и неприятной работы. За ним следовали фотограф и эксперт, их шаги эхом отдавались в тихих комнатах. Орлов оглядел место, нахмурился и, заметив Варю, кивнул с легкой, но отстраненной улыбкой — они были давно знакомы через ее мужа Аркадия, хотя встречи их всегда оставляли привкус недосказанности. Он начал отдавать приказы:

— Осматриваем, товарищи. Похоже на ограбление. Карманы вывернуты, кошелька нет, документов тоже. У старика, видать, было с собой что-то ценное — вот и нарвался.

Варя, все еще бледная, подошла ближе, стараясь не смотреть на тело.

— Витя, Константин Ильич уже много месяцев приходит к нам, сидит тут и подолгу читает. Я не думаю, что у него при себе были какие-то ценности. И он ни с кем не общался. И тишина — я ничего не слышала. А посмотрите на позу — разве это поза человека, которого ограбили?

Орлов фыркнул, не скрывая раздражения:

— Поза? Тишина? Вы, товарищ библиотекарь, наверное, перечитали своих сказок. Ограбление — оно и есть ограбление. После войны оружия полно, люди озверели. Если свидетелей не найдем, закроем как висяк.

Он подчеркнуто обращался с ней на «вы».

— Я здесь работаю, — ответила Варя спокойно, хотя внутри все кипело от смутного беспокойства. — Библиотека — это не самое подходящее место для ограблений. Здесь всего две комнаты. И ходят сюда люди… как бы сказать… не очень состоятельные.

Орлов поморщился, махнул рукой на Варю, будто хотел сказать: много ты понимаешь! Ее аргументы отвлекали его от цели. А целью его было поскорее скинуть с себя это дело и заняться своим продвижением.

К вечеру дело передали следователю Аркадию Петровичу Никитину. Он сидел в своем кабинете — тесной комнате с обшарпанными стенами и стопками дел, громоздившимися на столе. Потертый пиджак висел на спинке стула, трость с отполированной рукояткой стояла у стены. Нога ныла от жары — осколок, засевший в бедре с сорок третьего, регулярно напоминал о войне. Аркадий потянулся к бутылке, которая замаскировалась на подоконнике между двумя горшками цветов, плеснул чуть-чуть в стакан, но передумал и отставил. В последнее время он старался держаться — ради Вари, ради их маленькой дочери, ради хрупкого согласия и тишины, которые они выстроили после всех бурь.

Дверь скрипнула, и вошел Орлов с докладом:

— Аркадий Петрович, новое дело. В детской библиотеке на Кирова убит ветеран. Ограбление, судя по всему. Денег нет, документов нет. Ничего особенного.

Об убийстве Никитин узнал еще в обед — ему позвонила Варя. Сейчас его больше интересовали заключение экспертов и предварительные результаты работы Орлова. Он взял папку, пробежал глазами строки, задержавшись на деталях.

— Почему ни слова про позу тела? А мотив? Что у него могли взять? Пенсию? Или что-то из его прошлого?

Орлов пожал плечами:

— Мотив — деньги, Аркадий Петрович. Одинокий старик — легкая мишень. Удар был нанесен тонким острым предметом в район виска. Предлагаю не тратить времени, закрыть как типичное ограбление: одинокий старик убит за деньги или ценности. Убийцу мы не найдем, а вот ресурсы потеряем.

Никитин откинулся в кресле, закурил папиросу. Дым заклубился под низким потолком, смешиваясь с запахом старой бумаги и чего-то неуловимого, как отголосок далеких воспоминаний. Орлов был молод, амбициозен, но в его словах Аркадий видел не просто рвение, а расчет — ступеньку к чужому месту. Не спеша с выводами, Никитин задумался: а вдруг здесь одна из тех ниточек, которые тянутся от войны, от теней, что до сих пор не рассеялись?

— Типичное ограбление? — переспросил он, прищурившись. — Может, и нет. Нет мотива — нет ясности. Посмотрим глубже, не торопясь.

Орлов скривился, вздохнул, но вышел молча. Оставшись один, Никитин размышлял, глядя в окно, где сгущались сумерки. Что-то в этом деле его зацепило.

Вечером, вернувшись в их крохотную квартиру на Сретенке, он рассказал о разговоре с Орловым. Варя сидела за столом, только освободившись от кормления дочери, и руки ее слегка дрожали, выдавая внутреннюю смуту.

— Аркаша, это ужасно. Константин Ильич… Он всегда был таким отрешенным, словно нес в себе какую-то тайну. Последнюю неделю брал одну и ту же книгу — старое издание Гёте на немецком, довоенное, наверное, трофейное. Перечитывал, будто искал что-то скрытое. А сегодня… книги нет. Ни на полке, ни в хранилище. Она словно растворилась.

Никитин замер, глядя на жену. Варя редко ошибалась — ее природное чутье, отточенное за годы работы с людьми, подсказывало то, что ускользало от самых дотошных взглядов оперативников. Он помассировал ногу, опираясь на трость, чувствуя, как в душе разгорается знакомый огонь — смесь упорства и тревоги, что так часто испытывал на войне.

— Книга? — повторил он тихо. — Орлов бы посмеялся, назвал бы это чепухой. Но ты права, Варя. Здесь что-то большее, чем ограбление.

Светлые глаза Вари погрустнели, отражая воспоминания.

— Он иногда просто сидел, уставившись в страницы. «Über allen Gipfeln ist Ruh». О покое над вершинами. Словно это были не просто стихи, а намек на что-то забытое.

Никитин обнял ее, ощущая, как нахлынуло привычное чувство жалости к жене, удушливое, ноющее, наполняющее глаза слезами; в такие мгновения она казалась ему совсем беззащитной, наивной, растерянной, бесконечно светлой и чистой, как ребенок. В каждом человеке ей виделась тонкая, ранимая душа поэта. Даже если этот человек был жестоким убийцей. Многолетнее общение с книгами даром не проходит.

Он прижал ее крепче, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья, и на миг мир сузился до этой крохотной комнаты на Сретенке, где жара июля просачивалась сквозь щели в окнах, а запах каши из миски дочери смешивался с ароматом чая на столе. Варя чуть отстранилась, вытерла глаза платком, и в ее взгляде мелькнула та тихая сила, что всегда помогала ей преодолеть трудности и испытания, выпадающие на долю жены следователя.

— Ладно, Аркаша, — прошептала она. — Не стоит слишком углубляться в это сейчас. Маша ждет.

Никитин кивнул, опираясь на трость — нога отзывалась ноющей болью при каждом движении. Это напоминание о фронте делало его походку тяжелой, мужиковатой, как у старого солдата, несломленного, но помятого жизнью. Внешне он казался грубым: широкие плечи, изрезанный морщинами высокий лоб и руки, огрубевшие от оружия. Сила в нем была та, что выковывается в бурях, — неуклюжая, надежная, способная выдержать удар, но не всегда способная на нежность, как думал он сам о себе в минуты сомнений.

Но стоило ему подойти к маленькой колыбельке в углу комнаты, где Маша, их шестимесячная дочь, лежала, завернутая в легкое одеяльце, размахивая крохотными кулачками, как эта грубость таяла, словно иней под солнцем. Девочка была еще совсем крошкой — светлый пушок на головке, розовые щечки и глаза, большие и доверчивые, что уже узнавали его силуэт. Варя только что покормила ее — миска с жидкой кашей стояла на столе, — и теперь Маша тихонько похныкивала, требуя внимания.

Никитин опустился на колени — движение далось с усилием, трость осталась в прихожей, — и осторожно подхватил дочь на руки, чувствуя, как ее легкое тельце прижимается к его груди. Он был силен, этот мужчина с осколком в бедре и шрамами, спрятанными под рубашкой, но в такие моменты сила обретала иную форму — бережную, почти трепетную. Он мягко покачал дочь, поддерживая головку ладонью, и тихонько напел старую колыбельную, которую слышал от своей матери в далеком прошлом: «Спи, моя радость, усни…» Голос его, обычно хриплый от папирос и усталости, смягчился, стал низким и теплым, как летний вечер.

Маша затихла в его объятиях, ее крошечные пальчики сжали ворот его рубашки, и Никитин почувствовал, как сердце сжимается от этой простой, чистой любви — той, что смывала всю грязь дел, всю тяжесть воспоминаний. Варя смотрела на них с улыбкой, и в комнате на миг повисло то редкое ощущение покоя, когда тени отступают, оставляя место для света. Но даже здесь, качая дочь, Никитин не мог полностью отогнать мысль о сегодняшнем деле — о той ране на виске, о сложенных руках, о книге, что исчезла, как намек на нечто большее. Утром он начнет работать не спеша, но упорно, ради них — чтобы тени не подобрались ближе.

Июльское солнце уже клонилось к полудню, пробивалось сквозь пыльные стекла библиотеки на Кирова, разбрасывая по полкам золотистые блики, словно пытаясь оживить пожелтевшие страницы. С улицы проникал густой, слегка смолистый запах листвы и доносился приглушенный перестук трамвайных колес — вечный ритм города, восстающего из руин.

Варя стояла за своей конторкой, перебирая стопку детских рисунков, оставшихся после утренника; ее худенькие руки двигались неспешно, а в мыслях все еще кружили обрывки вчерашнего разговора с Аркадием — теплые, но с легкой горчинкой, как чай, заваренный на воде из уличной колонки. Коммунальная квартира на Сретенке, с ее общим коридором и гулом соседских голосов за стеной, казалась сейчас далекой, но воспоминание о Маше, завернутой в тонкое одеяльце, грело душу. Варя улыбнулась, представив дочь на руках Елены Ивановны.

Соседка сама предложила помощь, как только Машу принесли в квартиру, сказала, что для старой учительницы нет ничего лучше, чем нянчиться с малышкой. И вот она сидит с ней уже почти месяц, Варя только в обед прибегает домой, кормит и проверяет. Поначалу было страшновато — после войны доверять людям трудно: а вдруг что-то случится, пока она тут, с книгами… Но Елена Ивановна справляется замечательно: поет ей колыбельные из своего репертуара, старые, довоенные, рассказывает сказки шепотом, баюкает на руках, как свою внучку. Варя спокойна — видит, как Маша тянется к ней, улыбается во сне. Старая учительница — как лучик в коммуналке.

Дверь скрипнула, и в библиотеку вошел Аркадий. Его силуэт в военном кителе с орденскими планками заполнил проем, и Варя почувствовала, как сердце екнуло от смеси радости и тревоги; он хромал чуть заметнее обычного, опираясь на трость, но в глазах его теплилась та упрямая искра, что всегда заставляла ее верить в лучшее. Он подошел ближе, поцеловал, словно сегодня утром не они проснулись в одной постели и не они завтракали за одним столом.

— Аркаша, — произнесла она тихо, откладывая рисунки. — Не ожидала тебя так рано. Дети только разошлись.

Никитин остановился у конторки, оглядывая зал. Тот самый дальний угол, где вчера нашли тело, теперь пустовал, но в памяти Варвары он все равно казался отмеченным недобрым знаком. Аркадий не стал тянуть:

— Варюш, давай подробно. С самого утра. Что здесь происходило?

Она вздохнула, опустив взгляд на свои руки — пальцы чуть сжались, выдавая внутреннее напряжение, но не дрожь, а просто легкое онемение, словно она долго держала на весу тяжелую книгу.

— У меня был утренник. Дети собрались в той комнате — сироты из приюта, ребятишки с соседних дворов. Я читала им Гауфа, сказки о волшебных лесах. Всё шло спокойно, они слушали. В читальном зале был только он — Константин Ильич Блинов, за своим столом в углу, опять с той самой книгой Гёте. Сидел тихо, как всегда, не поднимая глаз.

Взгляд Никитина скользнул по стеллажам, где пылинки танцевали в лучах солнца, — в мыслях мелькнуло воспоминание о вчерашнем вечере: о Маше в колыбельке, о тепле дома, что помогало отгонять мрак дел.

— Сколько времени ты занималась детьми?

— Минут сорок, не меньше. После чтения отвечала на их вопросы, потом увела в соседнюю комнату — там они рисовали. Некоторое время я не видела Блинова.

Аркадий сделал шаг ближе к столу в углу, его трость тихо стукнула об пол, эхом отозвавшись в тишине. Он оглядел поверхность: едва заметные крошки от стиральной резинки, огрызок простого карандаша…

— Могли зайти другие люди в это время?

— Да, конечно. Никому не запрещено смотреть книги, листать, даже почитать здесь же можно. Дверь открыта для всех.

— И даже тем, на кого не заведен читательский билет?

— Да, и тем тоже. Это же не секретный архив, Аркаша, а библиотека для детей, для людей. Заходят иногда прохожие, от жары спрячутся, полистают.

Он провел пальцем по столешнице, стряхнув крошку.

— Стол и стул не трогали после… вчера?

— Нет… Все так и осталось.

Никитин прищурился, глядя на мелкие скатыши от резинки; в голове мелькнула мысль о том, как такие мелочи иногда тянут за собой целые вагоны фактов и улик, но он не стал углубляться, просто спросил:

— Он всегда пользовался карандашом и стиральной резинкой при чтении?

Варя пожала плечами, ее взгляд на миг ушел в сторону, к окну, где солнце золотило пылинки.

— Редко обращала на него внимание. Но перед закрытием библиотеки я протираю столы влажной тряпкой и прежде не замечала таких крошек… Не могу сказать, писал он что-то или нет, стирал ли что-то… Очень странно.

— В голову не приходит ничего, кроме злостной попытки стереть библиотечные штампы со страниц, — усмехнулся Аркадий.

— Но зачем?

— Чтобы потом украсть твои книги. А вдруг он был сумасшедшим?

Оба одновременно вздохнули и с иронией посмотрели друг другу в глаза, соглашаясь с абсурдностью такого вывода.

— Он с кем-то общался прежде? К нему кто-то подходил?

— Нет, ни разу не видела. Одиночка, замкнутый, немногословный. Я даже пыталась уговорить его выступить перед детьми, рассказать о зарубежной поэзии — ни в какую. Отказывался тихо, но твердо.

— А кроме Гёте он еще что-нибудь брал?

— Конечно! — Варя закатила глаза к потолку, вспоминая. — Шекспира, Бернса в переводе Маршака, Уолта Уитмена, Карла Сэндберга… В общем, почти всю поэтическую зарубежку, какая у нас есть.

— А немецкое издание Гёте — только в последнее время?

— Да… — после паузы ответила Варя и тверже добавила: — Да, последнюю неделю.

Снова повисла пауза, прерываемая лишь далеким звоном трамвайного звонка с улицы. Никитин почувствовал легкий укол грусти от мысли о том, как Варя, с ее добротой, пыталась вытащить старика из его скорлупы и как все это теперь обернулось загадкой. Он шагнул ближе, наклонился и коснулся губами ее лба — поцелуй вышел теплым, прощальным, с привкусом той веры в хорошее, что они оба старались сохранить.

— Варя, — сказал Аркадий, оглядывая книжные полки, — тебе маленькое задание. Проверь все книги, которые он брал, и посмотри, нет ли там следов потертостей от резинки?

— Ладно, сделаю.

— Спасибо, Варя. Я разберусь с этим делом… До вечера!

Она улыбнулась слабо, но в глазах мелькнуло тепло — как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. Аркадий повернулся и вышел, дверь скрипнула за ним, оставляя в библиотеке эхо его шагов и легкую грусть расставания.

Июльский полдень в Москве разливался щедрым теплом, проникая даже в мрачные коридоры здания на Петровке, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, ложились на потрепанные ковры и стопки бумаг. Аркадий Петрович Никитин шел по коридорам управления, опираясь на трость, и каждый шаг отзывался легкой болью в ноге. Он старался избавиться от неприятных воспоминаний, которые всплывали именно в этом здании, предпочитая думать о Маше, о ее крошечных кулачках, сжимающих воздух, и о Варе, чья доброта грела ему душу. Сегодня это помогло, и едва начавшееся воспоминание о тяжелом конфликте с Пинчуком быстро растаяло, как туман.

Кабинет полковника Пинчука, замначальника управления милиции, встретил его знакомой духотой, запахом табака, перемешанным с ароматом чая из самовара в углу, и гудком паровоза с вокзала, что слышался через приоткрытое окно.

Пинчук сидел за широким столом, его внушительная широкоплечая фигура заполняла приличное пространство. Начальник носил густые седеющие усы и обладал тяжелым, как груженый воз, взглядом. Он был из тех, кто любил подавать себя рубахой-парнем: обращался на «ты», хлопал по плечу, допускал легкое панибратство. Но Аркадий знал: при первой угрозе его карьере маска слетала, и он становился принципиальным и жестоким, переходя на «вы» с ледяной решимостью. Сегодня Пинчук был мягок — улыбнулся, жестом приглашая сесть.

— Садись, Аркадий, — произнес он, подвигая ему через стол папку. — Теперь это твое дело. Официально. Убийство в библиотеке на Кирова старика-ветерана — это ограбление, судя по всему. Только не вникай слишком глубоко, а? В принципе, уже все понятно. Простая история, заурядная. В Москве таких воров пруд пруди, ищи ветра в поле. Закроешь быстро — и ладно.

Никитин взял папку, перелистнул страницы; его пальцы задержались на отчете, и в памяти мелькнул стол в библиотеке с крошками от резинки.

— Благодарю, товарищ полковник. Но вот что я думаю: дело-то как раз не простое. Выглядит заурядным, а внутри — сплошные загадки. Первая на виду: почему грабитель выбрал детскую библиотеку в качестве места, где можно поживиться? Не ресторан, не вокзал, где народ с кошельками? А библиотеку! Здесь же книги да дети. Похоже на продолжение чего-то большего.

Пинчук откинулся в кресле, усмехнулся — уже напряженно, без веселья, — и в паузе раздалось лишь его шумное дыхание. Его взгляд чуть потяжелел, хотя он все еще обращался к следователю на «ты».

— Эх, Аркадий, упрямец ты. Зачем копать, где ничего нет? Вор попадется на другом деле — вот и получит за все сполна. А насчет библиотеки… Да полно причин, почему грабитель туда сунулся. Может, от жары спрятался — июль на дворе, асфальт плавится, а в тихом уголке прохладнее, чем на вокзале в толпе. Или увидел старика через окно — одинокий, с орденами, — подумал, что у ветерана пенсия в кармане или трофей какой из Европы. А то и просто забрел случайно, голодный, озверевший, а там увидел легкую добычу. Москва большая, Аркадий, люди шастают где попало — из коммуналки в коммуналку, из очереди в очередь. Не делай из мухи слона.

Никитин помолчал, взвешивая слова. Его убеждение никуда не ушло — оно только усиливалось. И еще Никитин почувствовал легкий прилив раздражения, но подавил его. Он мимоходом подумал об Орлове, этом ловкаче с досадой в глазах, который уже побывал здесь и сумел убедить полковника в том, что дело типичное.

— Допустим, причины зайти в библиотеку есть, — мягко возразил он. — Но вторая странность — книга. Зачем убийце забирать с собой библиотечный том? Это же улика чистой воды — с пометками, штампами. И ценности никакой: старое издание Гёте на немецком. Кому он ее продаст? На рынке не возьмут: спекулянты фарцовкой занимаются, а не поэзией. Не вписывается в простое ограбление.

Пинчук хмыкнул, потер усы — движение было уже с ноткой раздражения.

— А кто сказал, что он ее продавать собрался? Может, в горячке схватил — подумал, трофей довоенный, ценный, или просто на растопку для буржуйки. В бараках на окраинах бумага на вес золота: самовар разжечь, самокрутку сделать. Или нервы сыграли — убил и схватил первое попавшееся, чтоб позу телу придать, видимость создать. Угомонись, Аркадий, это трата времени, ресурсов. Закрой как типичное — и вперед, к настоящим.

Никитин не отступил, его пальцы крепче сжали рукоятку трости.

— А крошки от стиральной резинки на столе? Что человек мог старательно стирать в библиотечной книге? Не свои же переводы он правил! Что-то он там вычищал.

— Какие крошки от резинки? — захлопал Пинчук глазами, и Никитин понял, что Орлов не внес этот факт в протокол осмотра места происшествия. Но объяснить начальнику он не успел. Пинчуку уже надоело — он махнул рукой, в глазах мелькнуло раздражение, хотя голос остался ровным, с той же притворной мягкостью. — Ладно, Аркадий, иди работай. Но не затягивай. И вообще, у соседей своих учись. Слышал новость? В соседнем районе участковый совершенно случайно обнаружил семь стволов в мусорном баке.

— Не слышал, — покрутил головой Аркадий. — Чьи стволы?

— В том-то и дело, что никто не знает, как так получилось. Мусор три дня не вывозили, а этот бак был крышкой накрыт, да еще и завинчен. Участковому показалось это подозрительным, он гайки отвинтил, крышку поднял — и ахнул! Целый арсенал.

— Очень любопытно, — признался Аркадий. — Явно оружие было кому-то адресовано. Вот только почему-то не забрали.

— Вот! Учись! — возбужденно произнес полковник и рубанул ладонью воздух. — Палец о палец не ударили, а такой улов! Теперь весь отдел премию получит.

— Понял, — ответил Аркадий коротко, вставая. — Буду учиться у соседей.

— Вот это самое главное, — назидательным тоном сказал Пинчук, и в глазах его мелькнуло что-то жесткое, как намек на возможный переход к принципам. Никитин вышел, вынося с собой из кабинета легкое недоумение от недоговоренности.

Город к вечеру остывал неохотно. Двор, как сковорода, держал в себе дневной жар, и только от белья, развешенного на веревках, тянуло влажной прохладой. Уличный рупор бормотал новости: голос ровный и звонкий, будто из металлической бочки. Трамвай грохотал колесами, изгибаясь на повороте.

Аркадий хозяйничал на кухне. Отнес в комнату и поставил на стол шипящую сковородку с картошкой, нарезал хлеб, сало. Нога, как всегда к вечеру, ныла, но он не замечал. Дочка лежала на стуле и тянулась ладошкой к его руке. Он посадил ее себе на колени и принялся маленькой ложкой кормить яблочным пюре. Пюре пахло свежо и сладко, как колхозный рынок по утрам.

— Открой рот, командир, — тихо сказал он и улыбнулся. Девочка прицельным движением захватила ложку, половина пюре осталась на губах, и она с серьезным видом поморщилась: знакомилась с миром по вкусу.

Варя поставила на стол селедку в стеклянной мисочке, поправила полотенце на подоконнике. Вся ее усталость была в движениях — неспешных, собранных. Не глядя на мужа, произнесла как бы между прочим:

— Проверила все формуляры Блинова. Все, что брал за последний год. Пролистала все страницы. Бумага гладкая. Ни потертостей, ни стертых карандашных следов. Чисто. Как из магазина.

Аркадий перевел взгляд на дочь. Ложка с золотистым пюре опять устремилась в направлении девочки.

— Значит, — сказал он, — использовал стиральную резинку он только в отношении Гёте.

— Так выходит. — Варя села напротив, подперла ладонью подбородок и попыталась улыбнуться. — У нас это издание никто никогда не брал, кроме него. Я еще подумала: и что там интересного? Надо хорошо знать язык. А старик увлекся, сидел над ним несколько дней… — Она пожала плечами. — И что-то там стирал.

Они молча поели. В коридоре кто-то пронес ведро, стукнул его об косяк, послышалось недовольное бормотание. Варя, уже убирая тарелки, усмехнулась:

— Скажу тебе смешное. Иду я, значит, с трамвая, и вдруг — будто окликнули. Я оглянулась — и вижу мужчину. Пиджак, рубашка серая, кепка надвинута. Стоит у березы. А как я повернулась — тут же отвернулся и зашагал обратно. И все. У меня, похоже, мнительность начинается. Ты же знаешь, как это бывает: шаги мерещатся, чей-то шепот. Я улыбнулась и пошла.

Аркадий перестал помешивать ложкой пюре. Ничего не сказал. Опустил взгляд на дочку — та уже устала и, прижавшись щекой к его груди, рассматривала светлую полоску на столешнице. Он вытер ей губы уголком чистой пеленки, отставил мисочку в сторону.

— Где именно? — спросил он будто бы невзначай. — У какой березы? До подъезда далеко?

— Почти у нашего двора. Я, как всегда, от остановки пошла к арке. Там мальчишки в кости играли, смеялись. Из рупора что-то про зерно говорили. Мне показалось, что я услышала свое имя и обернулась. Он стоял метрах в пятидесяти. И сразу повернулся спиной. Смешно, да?

— Может, и смешно, — сказал Аркадий. — Только ты мне опиши: высокий? толстый? худой? походка?

— Средний. Походка обычная. А черты лица — как бы стертые. Из тех, кто в толпе растворяется. Прости. Я и правда думаю: меня атакуют навязчивые мысли. Еще и солнце било в глаза, пыль… — Варя махнула рукой и уже веселее добавила: — Это моя профессия во всем виновата. Мы, библиотекари, всего боимся — мыши в подвале для нас как диверсанты.

— Профессия тут ни при чем, — тихо произнес Никитин. — Завтра зайду к вам. Посмотрю формуляры старика сам. А ты после смены сразу домой, не кружи. Возьми с собой кого-нибудь из девчонок. Ладно?

— Ладно, — покорно согласилась Варя. — Но ты не делай такие глаза, как на допросе. Я же сказала — скорее всего, ничего не было. Мне просто показалось.

Аркадий оглядел комнату. Из-под двери сквозняк занес запах чужой тушеной капусты. Игрушечная лошадка с отбитыми ушами лежала под кроватью. Вся их жизнь держалась на таких мелочах — тарелка, китель, пеленка. Он поднялся — осторожно, чтобы не задеть стол ногой, — и подошел к окну. Во дворе кто-то тихо наигрывал на гармошке; мелодия ложилась на вечер, как платок на плечи.

— Если он что-то стирал в книге, — сказал Аркадий, не оборачиваясь, — это значит, что он…

— Что — он? — спросила Варя и замерла с полотенцем в руке.

— Да ничего это не значит! — махнул рукой Никитин. — Может, полковник прав? И твой дядя Костя просто старый, больной, зациклившийся на войне человек. И он продолжал свою личную войну с безобидными карандашными пометками, которые давным-давно оставила на полях какая-нибудь чувственная фрау Мэдхеншлоссе…

Варя поставила на стол чайник. Она посмотрела на мужа с привычной теплотой, в которой были и беспокойство, и нежность, и желание поскорее перелистнуть дурной день — чтобы он не прилип к завтрашнему.

— Ты еще на службу? — спросила.

— На сегодня все, — сказал он. — Раз не дергают — значит, все хорошо, Москва жива и здорова… Дочурку спать уложу.

Он взял девочку на руки. Та тихо бормотала что-то, потянулась к его щеке и оставила светлую полоску от яблочного пюре. Он сел на край кровати, покачал ее, глядя куда-то поверх шкафа, туда, где висела карта города с красными линиями трамваев. Варя принялась складывать в стопку высохшие пеленки и распашонки. Вечер сидел на подоконнике и не торопился уходить. И было в этом упрямстве солнца что-то успокаивающее: плохое, случившееся днем, можно оставить за дверью. Можно просто слушать, как во дворе кто-то смеется, как вода плещется в ведре у колонки, и верить, что завтра будет проще. Или по крайней мере честнее.

День стоял вязкий, душный, вдали громыхал гром, листья деревьев застыли в полной неподвижности, словно их приклеили к мутному небу. Трамваи ползли с ленцой, как будто не спешили туда, где их ждали.

Варя расставляла книги после возврата. Подушечки пальцев стали сухими от картона, словно отполированными. Из полосок бумаги она делала закладки, указывая для памяти, какие корешки надорваны и требуют клея.

Мальчишка у стойки просил Майн Рида — кажется, уже в третий раз. Варя достала ему приключения, велела беречь страницы и не загибать и невольно взглянула на дальний стеллаж, где прежде стоял трофейный том Гёте. Полка выглядела так, словно это были зубы великана, да вот только один выбит…

Она не сразу обратила на него внимание. Он вошел тихо, осторожно, будто старался не скрипнуть дверью или половицей. Пиджак потертый, на лоснящихся локтях — блеск. Серая рубашка, ворот застегнут на верхнюю пуговицу. Кепка надвинута на самые глаза. Варя сразу вспомнила вчерашнего мужчину у березы и невольно стала сравнивать. Нет, это другой. Выше и худее. А кепки сейчас так пол-Москвы носит, одни носы выглядывают.

Посетитель бегло осмотрел зал, полки и решительно направился к разделу поэзии.

— Что-то подсказать? — спросила Варя, не выходя из-за стойки.

— Да я сам, — отозвался он, — посмотрю.

Он пошел вдоль полок, не притрагиваясь к корешкам, лишь проводя ладонью по воздуху. Потом все же коснулся нужной секции, задержал руку. По спине Вари прошелся неприятный холодок, как от сквозняка из подъезда зимой.

— Проза или стихи? — спокойно уточнила она.

— Стихи, — сказал он, и это слово показалось совершенно чужим, до отторжения неподходящим этому человеку.

Варя вышла из-за стойки, встала рядом, выбрала на полке сборник немецкой лирики — темно-зеленый, тяжелый — и показала незнакомцу лицевую сторону обложки.

— Тут много хорошего. Переводы изумительные. Шиллер есть. Гейне. Новалис… И Гёте…

Она сама почувствовала, что ступила на некую тонкую и опасную грань, но остановиться не могла.

— Не этот, — с усилием сдерживая раздражение, сказал он. И даже не посмотрел на книгу, которую держала в руках Варя. Снова пошел глазами вверх по корешкам. Взгляд его словно споткнулся о темнеющий провал.

— Есть еще антология любви. — Она достала другую книгу, мысленно умоляя саму себя остановиться и прекратить испытывать судьбу. — Бумага толще, читать удобно. Или могу предложить «Фауста» в сценах. Школьникам нравится, особенно старшеклассникам.

— Мне нужен один, — сказал он тихо, но так, чтобы было понятно: библиотекарь начала его раздражать своими предложениями. — Толстый коричневый том Гёте на немецком языке, без суперобложки. Корешок надорван, буквы поцарапаны у середины. Он вот тут стоял. Вы принесите его — и точка, мне от вас больше ничего не надо.

Варя отступила на шаг, будто хотела открыть ему лучший обзор полок. За перегородкой кто-то уронил металлическую линейку, она коротко звякнула. За дверью на лестнице прошуршала швабра — уборщица гнала воду к порогу.

— А вы наш читатель? — Варя спросила вежливо, как положено интеллигентной женщине.

Он натянуто улыбнулся, сверкнув золотой фиксой:

— Пока не удостоен чести быть вашим читателем.

— Мы это дело легко поправим, — радостно воскликнула Варя. — Давайте заполним читательский формуляр. Мне понадобится ваша фамилия, домашний адрес и место работы. А потом мы вместе поищем вашу книгу.

Похоже, она перегнула палку. Улыбка сошла с лица незнакомца. Взгляд его скользнул в сторону ящиков с алфавитным каталогом.

— Ты слышала, что я сказал? — уже с нотками грубости спросил он. — Я не собираюсь уносить ее с собой. Мне она нужна здесь. Сейчас. Где она? По карточкам посмотри.

— В каталоге карточек много, — ответила Варя, стараясь не выдавать своего волнения. Как нарочно, в открытое окно из соседней квартиры проник запах керосина — кто-то на кухне разжигал примус. — Чтобы выдать вам книгу, нужно заполнить формуляр. Фамилия, имя, отчество…

— Фамилию тебе для чего? — перебил ее незнакомец и оперся ладонью о стол. Пальцы толстые, короткие, ногти криво обрезаны или обгрызены, на тыльной стороне ладони — серый налет, похожий на уголь. — Я здесь ее посмотрю и верну.

— Хорошо. Поняла, — согласилась Варя. — Если книга в наличии, я вам ее дам. Если на руках — значит, нет. — Она сделала шаг к каталожным ящикам, но остановилась, снова взглянула на мужчину, чуть склонив голову. — А вы, получается, ищете Гёте именно в оригинале, на немецком языке, а не в переводе. Вот это интересно. Почему так? Вы хорошо знаете немецкий?

Он медленно сунул руки в карманы, выпятил грудь, желваки заходили на его лице. Приподнял голову, и кепка сдвинулась. Его маленькие суженные глаза нацелились на Варю. Это был взгляд человека, который привык стоять спиной к витрине и смотреть не на товар, а на тех, кто смотрит. В голосе его зазвенел лед.

— Вот что, краля, не играй. Мне не до этого. Принеси то, что сказал. Или позови того, кто это решает.

— Заведующая в отпуске, — ответила Варя. — И решаю здесь я. Могу предложить из запасника журнал Die Weltbühne, довоенное издание. Вот в нем как раз на немецком фрагмент второй части «Фауста»…

— Ты дурочка? — произнес мужчина, постучал пальцем по полке и сделал шаг к Варе. — Повторяю последний раз. Коричневый том. Вон там стоял. — Он указал рукой точно в пустое место, даже не сопроводив взглядом движение руки. — Не советую полоскать мне мозги…

Варя почувствовала, как щеку щекочет прядь — выбилась из-под заколки. Убрала ее за ухо, чтобы заполнить паузу, и при этом отступила на полшага, возвращая дистанцию. Она не выносила, когда люди нечаянно или по умыслу придвигались слишком близко, отчего могло шибануть запахом чужой одежды и дыхания. Так часто бывало на Кирова ранними утрами в очереди за молоком, где люди толкают плечом не глядя и каждому кажется, что он здесь один и все пространство принадлежит ему.

— Возможно, книга на руках, — мягко сказала Варя. — Оставьте адрес, и я…

Он вдруг резко оттолкнул ее в сторону, подошел к карточному каталогу и взялся за ручку первого попавшегося ящика. Варя легким движением накрыла его ладонь.

— Карточки читателей посторонние не трогают, — тихо сказала. — Правило простое.

Он задержал взгляд на ее руке. Отнял свою — медленно, без резких движений. Снял кепку, как бы из вежливости, и тут же снова надел. Воля и смелость Вари его впечатлила. Злость и раздражение незнакомца понемногу улетучивались.

— Правила, — произнес он, — вещь гибкая. Смотрите, чтобы не сломались.

— У нас заламываются только книжные страницы, — ответила ему Варя такой же многозначительной фразой с неким глубоким смыслом. — Но мы с этим успешно боремся.

Он неожиданно наклонился близко. От него пахнуло табаком и металлом, как в слесарной мастерской. Шепнул так, что услышала только она:

— Адрес. Мне нужен адрес, у кого книга. Поняла, цыпа?

Взгляд Вари упал на его рукав: на ткани — крошечная белая крупинка, похоже, от штукатурки. Вчера во двор, где они с Аркашей жили, привезли кирпич. Так дворники ругались, что все в пыли и каменная крошка липнет к обуви.

Она вдруг ясно поняла, что разговор давно вышел за рамки библиотечного.

— Оставьте телефон, — ровно сказала она. — Или адрес. И карточку заполните — без этого книги не выдают.

— Адрес тебе знать незачем. — Он вытянул из кармана спичечный коробок, положил на край стола. — Придет человек, скажет, от Коптильщика. Вот ему адрес и скажешь. Договорились, Никитина Варвара Ивановна?

Она не удивилась, что он назвал ее по имени-отчеству. В таких случаях удивление — слишком дорогой подарок для этого незнакомца. А Варя хотела играть с ним на равных. Взяла коробок, чуть выдвинула, закрыла, протянула его мужчине.

— Заберите. Здесь дети. И у нас не гастроном, из-под прилавка ничего не выдаем. Есть читатель, есть книга.

— Книги вы любите. — Он снова усмехнулся. — А вот жизнь — нет.

Он шагнул к двери, поправил кепку, оглядел зал и вполоборота повернулся к Варе:

— Запомни: человек скажет — от Коптильщика.

И распахнул дверь. Сквозняк шевельнул листок объявлений: «Берегите книги — источник знаний! Штраф за порчу — 1 рубль». Девочка у окна спросила вслух у подруги, когда в летнем кинотеатре в парке начнется сеанс. Подруга предположила, что, наверное, в девять. Варя перевела взгляд на пустое место среди книг — туда, где раньше стоял том с коричневым корешком. В голове словно вспыхнуло что-то — не от страха, а от ясности: пришли не за стихами.

Она взяла коробок двумя пальцами, как большого кусачего жука, и спрятала в ящик стола. Потом достала из-под стойки тряпку, протерла стол, как делала всегда перед закрытием, и только после этого повернулась к каталогу. Карточка «Гёте. Сочинения. Том 2 (нем.)» лежала там, где должна.

На лестнице внизу хлопнула дверь — дворник вышел во двор. На площадке кто-то ругался, что воду опять подают рывками. Варя достала из ящика лист бумаги, аккуратно подписала сверху «Срочно. Аркадию Петровичу» и мелким почерком добавила еще несколько строк. Сунула листок между страниц «Справочника фельдшера».

Мальчишка, который все это время терпеливо ждал своего Майн Рида, скучал за столом, без интереса наблюдая за девчонками.

— Заждался, бедный! — сказала ему Варя и потрепала его кудри. — Извини! Держи свою книгу. Страницы не загибай. Вернешь в таком же виде — конфету получишь.

Мальчишка обрадовался, глаза его загорелись, он схватил том, на обложке которого был нарисован ужасно страшный всадник без головы, прижал его к груди и уже был готов пулей вылететь на улицу, как Варя остановила его.

— Погоди! Где отделение милиции, знаешь?

— Конечно! За углом. Рядом с нашей школой.

— Так вот. Зайди туда и скажи дежурному милиционеру — он в окошке сидит, — что тебе велено срочно передать «Справочник фельдшера» майору Никитину. Понял? Повтори!

— Срочно передать фельдшера майору Никитину! — отрапортовал мальчишка.

— Тогда держи и бегом марш!

Юный читатель принял справочник и с двумя книгами выбежал из библиотеки, не скрывая восторга от доверия и ответственного поручения. Варя проводила его взглядом. Сквозняк перевернул страницу на открытой книге, лежащей на ее столе. Варя закрыла том, поставила его на место и прислушалась к улице. Трамвай подал звонок — резкий, короткий. Таким и должен быть сигнал об опасности: лаконичным и лишенным двусмысленности.

Жара в кабинете поселилась нахраписто, как незваный гость. Окно распахнуто во двор, неподалеку кто-то выбивает коврик, и пыль висит в солнечном луче. На подоконнике — пепельница из консервной банки, на столе — карта города в пятнах от чая. В углу подрагивает трофейный радиоприемник Grundig: голос бубнит про рекордную выплавку стали.

— Наши соседи премию получили, — сказал Кочкин, устроившись на краю стула. — Героев из них сделали: «обнаружили склад оружия». Обнаружили в мусорке! Я просто рыдаю от гордости, что работаю по соседству с ними.

— Мусорка — вообще-то достаточно надежное место, — отозвался Никитин. Смахнул ладонью песчинки со стола. — Если железо выкинули пачкой — значит, не выкинули. Готовили для передачи, да сплоховали. Или спугнули.

— Я б на их месте не трогал, — возразил Кочкин. — Расставил бы глаза по периметру и смотрел, кто шевельнется. День, два. А мы как обычно: «Изъять немедленно! Премию и грамоты — всему личному составу!» А хозяин оружия и получатель — на свободе, злые, обиженные. Будут искать новую партию, новое место. А также того, кто сорвал сделку.

— Хозяин, — повторил Никитин, — если он не дурак, у него есть запасной двор. А у дураков такого количества стволов не бывает. — Он потянулся, нога напомнила о себе, и Никитин не глядя уперся носком в ножку стола. — Коллегам я бы посоветовал срочно обежать помойки вокруг. Да и нам не помешало бы.

Кочкин усмехнулся, глотнул из граненого стакана остывший чай с лимоном — корочка плавала, как маленькая ладья.

— Тогда я пошел по мусоркам, — сказал он то ли шутя, то ли серьезно. — А вдруг премию дадут?..

Дверь приоткрылась, дежурный заглянул с привычной вежливой улыбкой.

— Товарищ майор, тут вам… мальчишка принес. Сказал: «Лично Аркадию Петровичу». И удрал.

На стол лег увесистый том «Справочника фельдшера» в серо-зеленом переплете.

Кочкин крякнул:

— Ну вот, медицинская часть подтянулась. Будем лечиться.

Никитин с усталым любопытством посмотрел на книгу, открыл титульный лист, мельком глянул на фиолетовый библиотечный штамп, и лицо его сразу изменилось. Он перевернул книгу корешком вверх и потряс. На стол выпал маленький листок с ровным женским почерком.

— Любовное послание от таинственной медсестры? — предположил Кочкин и тотчас прикусил язык.

— «Пришел неизвестный мужчина, — вполголоса читал Никитин. — Пиджак, кепка, высокий, худой. Искал тот самый коричневый том, знал приметы. Отказался назвать фамилию и адрес. Обратился ко мне по ФИО. Оставил метку — спичечный коробок для Коптильщика и требует сообщить адрес того, у кого сейчас эта книга».

Он перевернул лист. Чисто.

— Варя, — тихо сказал Никитин.

Кочкин вскочил со стула, подошел к столу, взял из руки Аркадия листок и прочитал послание.

— Теперь я уже не сомневаюсь, что Гёте был косвенной причиной убийства старого ветерана, раз к книге такой интерес, — задумчиво произнес Никитин.

— Курьера от этого Коптильщика надо встретить в библиотеке достойно, — сказал Кочкин, невольно застегивая пуговицы пиджака и проверяя кобуру на пояснице.

— Погоди, — остановил его Никитин. — А то сейчас наломаем дров похлеще, чем наши коллеги. Курьер — пешка. Меня больше интересует так называемый Коптильщик… — Он помолчал секунду, потом повернул голову и внимательно посмотрел в глаза сержанта. — А что будет, если Варя в самом деле даст курьеру адрес, где якобы лежит Гёте?

— А мы встретим там поклонника Гёте хлебом с солью? — догадался Кочкин. — И с уголовным кодексом в придачу.

Никитин думал, затем пытливо взглянул на сержанта, словно хотел убедиться в том, что тот хорошо представляет себе возможные опасности и риски этого мероприятия.

— Боюсь, что Пинчук не даст нам добро на эту авантюру.

— А мы и спрашивать не будем, — легкомысленно ответил Кочкин.

— Хорошо. Но какой адрес мы дадим? Это должен быть не заброшенный подвал или разваленная лачуга для бродяг. Любитель читать Гёте должен жить как минимум в крепкой квартире в центре. Иначе спугнем.

— Да мой адрес и дадим, — предложил сержант. — Мама уехала в деревню к родственникам. Я живу один. Очень удобно.

— Эх, Ваня, — произнес Никитин. — Хоть бы раз о себе или своей семье подумал. Готов уже в свою квартиру всяких подозрительных типов впускать… Ладно, решено. Еду на Кирова, Варе надо сказать, чтобы дала курьеру твой адрес.

— Вам сейчас в библиотеку лучше не соваться, — резонно заметил Кочкин. — Вашу физиономию все урки города знают. Лучше я туда смотаюсь. Заодно «Фельдшера» сдам.

Кочкин поправил ремень кобуры, собираясь, и сунул под мышку справочник.

— А если таким образом нас отвлекают от мусорной истории? — спросил сам себя Никитин. — Под шумок переносят стволы, пока мы со стихами возимся.

— Скорее всего, так они и делают, — на удивление легко согласился Кочкин. — Но премию нам все равно не видать как своих ушей. Кроме того, не наш район.

— Ладно, дуй! Одна нога здесь, другая — там.

Кочкин ушел беззвучно, словно растворился. Никитин остался один. Посмотрел на ровные строки Вариного письма. Пальцем коснулся фразы «Обратился ко мне по ФИО» и убрал руку, будто от горячего.

Радио хрипло сменило тему: начался прогноз погоды — пообещали грозу вечером. Вечер еще не наступил, но воздух уже казался более влажным и плотным.

Зной июльского полудня проникал даже в самые темные, закрытые подъезды с грязными, мутными окнами на площадках, усиливая запахи квартир, кухонь и давно остывших дровяных печей. Мальчик Коля — худощавый парнишка лет десяти — стоял у двери, когда раздался звонок в квартиру. Он сразу же, как научили, потянулся к замку, оттянул язычок, и дверь отворилась с легким скрипом, впуская в квартиру душный воздух лестницы.

На площадке стоял немолодой тучный мужчина в темно-синем комбинезоне, с чемоданчиком на металлической защелке; на лице — усталость и пот, на рукаве — нашивка «Мосгаз».

— По заявке, — сказал он как-то буднично. — Утечку проверить. Взрослые дома?

— Папа в магазине, мама на работе, — ответил мальчик, покосившись на чемоданчик. — Кухня там. Проходите.

Мужчина снял кепку, перешагнул порог. В прихожей сразу запахло чем-то специфическим, старым железом и паленой резиной. Он задержался на коврике дольше нужного, тщательно протер подошвы, как будто тянул время, и повел глазами по сторонам: отметил пальто на вешалке, задержался на мужских ботинках и женских тапках, скосил взгляд на пуховой платок. Чемоданчик на пол не ставил — держал прижатым к груди, перехватывал рукоять, большим пальцем нащупывая защелку. Взгляд прошелся по гвоздику с ключами, по дверному замку и полуоткрытой двери в комнату.

— Отец скоро? Мать когда возвращается? — негромко уточнил у мальчика. — Точно никого нет?

— Точно, — ответил мальчик.

— Ага, — произнес мужчина, но снова окинул прихожую быстрым взглядом, будто проверял, не выскочит ли вдруг собака или еще какой зверь. Чемоданчиком он как бы прикрывался от непредвиденных обстоятельств. Шагнул к кухне осторожно и на ходу еще раз оглянулся на дверь.

Он не успел дойти до кухни, как на него налетел Иван. Удар оказался точным: чемоданчик сразу отлетел на метр, грохнулся на пол, внутри звякнули ключи. Мужчина ойкнул и начал оседать. Хотел упереться в стену, чтоб сохранить равновесие, но не успел — Кочкин быстро заломил ему руки за спину и стянул ремнем.

— Лежать!! Милиция!! — рявкнул сержант. — Кому нужна книга?! Адрес, фамилия! Быстро отвечать!!

С другой стороны от лежащего толстяка выросла фигура Никитина. Следователь встал сбоку, взмахнул пистолетом и красноречиво ткнул стволом в висок незнакомца.

— Я второй раз повторять не буду, — предупредил Никитин. — Кто поручил тебе забрать книгу?

— Вы что… ребята… я из Мосгаза, — пробормотал мужчина, зажмурившись от страха и сглатывая слова, как горячий чай. — Наряд выдали… Какая книга?.. Больно…

Никитин и Кочкин переглянулись.

— Какой наряд? — уточнил Иван, но злость и решительность в его голосе поутихли.

— В контору утром зашел какой-то гражданин. Сообщил про запах. Я пошел по адресу. Все как положено… Не убивайте, пожалуйста…

— Фамилия, — произнес Никитин.

— Не знаю, он не представился…

— Твоя фамилия!

— Трушин. Сергей Степанович. Третий участок. Я пришел газ проверить…

Иван присел, опустился рядом на колено, порылся в кармане комбинезона, извлек пропуск — тонкую картонку с печатью. Затем придвинул к себе чемоданчик, открыл замки, сразу увидел наряд — мятую бумагу с засаленными краями; внизу размашисто и неразборчиво: «Утечка, запах с утра». Там же, в чемоданчике, лежали баночка с мыльным раствором, кисточка, фонарь, связка ключей, отполированных от многолетней работы.

— Вань, проверь мыльный раствор на пузыри — надуваются ли, — обреченным тоном пошутил Никитин и начал отвязывать с рук слесаря ремень. Голос его уже был спокойным, даже слегка веселым. — Помните того, кто заявку оставил?

Трушин, еще не придя в себя до конца, глянул на потолок, где покачивался на сквозняке отвалившийся кусок обоев, потом перевел испуганный взгляд на Аркадия.

— Худой, высокий, — начал он, садясь удобнее и прислоняясь спиной к стене. — В пиджаке. Волосы приглажены. Назвал адрес. Денег не предлагал. Просто торопил: пахнет с утра, люди, мол, задохнутся. Мы же на это и есть. Наряд оформили через диспетчерскую, и я побежал сюда. Вот и все…

Никитин молчал, заталкивая пистолет обратно в кобуру. В груди разливался неприятный холодок — не страх, а то чувство, когда понимаешь: тебя провели, как ребенка. Он махнул Ивану:

— Помоги ему встать.

Иван поднял мужчину под локоть. Тот покосился на милиционеров, еще ожидая какого-нибудь подвоха, но без злобы, а руки невольно потянулись к чемоданчику.

— Проверяйте, — сказал Никитин. — Раз уж пришли. И это… Извините, ошиблись. Мы в самом деле из милиции.

— Проверю, — заверил Трушин. — Чай есть? Так по инструкции положено — чтобы пузырьки лучше видны были. Шучу, — добавил он мгновением позже, глянув на Ивана. Получилось немного глупо и нелепо, но напряжение спало.

Мальчик из прихожей вытянул шею:

— Дядь Вань, мне уже можно уходить?

— Можно, — разрешил Кочкин, но мальчишка не спешил уйти из квартиры. Ему было очень интересно. А как же! Сосед по лестничной площадке милиционер дядя Ваня поручил ему такое опасное и ответственное дело! В школе расскажет — никто не поверит!

Трушин стоял на коленях и осматривал соединения у плиты. Поводил кисточкой по стыкам трубы — мыльная пена легла ровно, пузырей не было. Фонарь он не включал — свет из окна был сильным, ярким, как прожектор. Внизу хлопнула дверь — кто-то из соседей вернулся с рынка, запах укропа и теплого хлеба перетек через открытую дверь в квартиру.

— Чисто, — сказал Трушин, закрывая баночку. — Если что, зовите. Но лучше не связывать людей просто так, — добавил он без обиды.

Когда за газовиком закрылась дверь, Никитин повернулся к Ивану.

— Он нас вычислил, — сказал тихо. — Этот худой. Наверняка стоял под дверями и слушал, как мы тут орали про милицию. Теперь ищи-свищи его.

Иван выдохнул, присел на край табурета и начал постукивать ногтем по стеклу сахарницы — методично, как метроном.

— Значит, будет новый ход, — бросил он.

— Будет, — пообещал Никитин. — И быстрее, чем нам хочется.

Кочкин тотчас вскочил с табурета:

— Товарищ майор, ваша жена!!

— Спокойно, сержант. — Никитин хлопнул коллегу по плечу. — Я предусмотрел. Она уже в безопасности, а библиотека закрыта на санитарный день.

Из окна донеслась мелодия. Во дворе крутили патефон — «Синий платочек», — и звуки песни залетали в распахнутые окна. Мальчишка переминался с ноги на ногу, глядя на Ивана и его хромого приятеля. Самое интересное уже закончилось.

— Дядь Вань, пойду я… — сказал он. — Мальчишки в футбол начинают…

— Ты молодчина, Ленька! — похвалил Кочкин. — С меня мороженое, как обещал.

— Да, молодчина, — невесело поддержал Никитин. — В отличие от нас.

Гроза накатила на Москву ближе к вечеру — тяжелая, сильная, с протяжными раскатами грома, которые сотрясали стекла в окнах коммуналки на Сретенке. Молнии вспыхивали над крышами, высвечивая дворы с покосившимися сараями и развешанным бельем, которое хозяйки не успели снять. Дождь бил по подоконникам частыми отрывистыми ударами, будто кто-то торопливо стучал костяшками пальцев, требуя впустить. В комнате Никитиных пахло детским мылом — Варя только что искупала Машу в тазу, и девочка теперь лежала в колыбельке, посапывая во сне, свернувшись калачиком под легким одеяльцем.

Аркадий стоял у окна, глядя на разбухшие от ливня тополя во дворе, и пальцы его крепко сжимали подоконник — не от злости, а от той смутной тревоги, что копилась в груди с самого утра, когда он понял: худой мужчина, который искал томик Гёте, оказался осторожнее и хитрее, чем ожидалось. И что он теперь предпримет — можно было только вообразить, но эти придуманные фантазией сцены были одна страшнее другой.

Варя сидела за столом, сшивая последний костюм для завтрашнего спектакля — яркие крылья для мухи, склеенные из бумаги и картона. Гром шарахнул снова, заглушая все, и Аркадий обернулся к жене. Голос его прозвучал резче, чем хотелось:

— Завтра берешь отпуск. Уезжаешь из Москвы.

Варя подняла голову, игла замерла в воздухе. Вспышка стихии озарила ее лицо — молодое, усталое, с той упрямой складкой у губ, что появлялась, когда она не собиралась сдаваться.

— Аркаша, завтра у меня спектакль «Муха-Цокотуха». Месяц готовили с детьми, репетировали, костюмы клеили по вечерам. Если отменю — для них это будет просто трагедия…

— А для меня будет трагедия, если с тобой что-то случится! — перебил он, и голос сел на низкую ноту, ту, что бывала только в самые тяжелые минуты жизни. — Этот Коптильщик и его команда теперь знают, что ты хотела завести их в засаду. Ты дала адрес, заведомо зная, что там сидят милиционеры. Они будут мстить.

Она отложила иглу, провела ладонью по крыльям мухи, разглаживая складку на бумаге. Где-то в коридоре хлопнула дверь — сосед вернулся со смены, и его шаги простучали по линолеуму, удаляясь в сторону кухни. Гроза продолжала бушевать, капли били по стеклу мелкой дробью.

— А вдруг это просто невежливый и нервный читатель? — сказала она тихо, но с той легкой наивностью, что иногда прорывалась сквозь ее осторожность. — Может, ты делаешь из мухи слона?

Никитин шагнул к столу, опираясь на трость, — нога ныла от сырости, как всегда в такую погоду. Он присел напротив жены. Взгляд его был твердым, но не злым, скорее усталым, как у человека, который видел слишком много, чтобы верить в случайности.

— У меня на этих «читателей» чутье, Варя. Отработанное годами. Они нарочно послали вперед себя мужика из Мосгаза, чтобы проверить, как его там встретят. И все услышали. Мы с Ваней орали так, что нас через квартал слышно было. Теперь они знают, что попали на крючок ментам. И придут снова, но уже не за книгой.

Она смотрела на него, и в глазах мелькнуло что-то — не покорность, а скорее понимание того, что спорить бесполезно. За окном гром раскатился так, что задребезжали стаканы на полке, и Маша во сне шевельнула ручкой, но не проснулась. Варя вздохнула, откинулась на спинку стула.

— Хорошо. Я уйду в отпуск. Но только после спектакля. Мне нужно только утро, Аркаша. А потом — хоть куда.

Аркадий думал недолго.

— Хорошо, — сказал он коротко. — Проводи свой спектакль. Но я буду с тобой рядом. Отпрошусь на утро. Посижу в библиотеке, пока вы с детьми играете.

Она улыбнулась, и напряжение в комнате чуть отступило, как выдыхается дождь в конце грозы. Никитин поднялся, подошел к колыбельке и осторожно поправил одеяльце, укрывая крошечные плечики Маши. Девочка что-то пробормотала во сне, и он почувствовал, как внутри теплеет — простая отцовская радость, которая помогает забыть о мрачных делах, о том, что где-то в городе прячутся люди, готовые мстить.

Варя подошла к Никитину, обняла его за талию, прижалась щекой к плечу. Они стояли так, молча, слушая, как гроза катится по крышам, и в эти минуты казалось, что мир восстановлен — мир и согласие в семье, которые они оба так старались сохранить. Маша сопела, за окном лился дождь, а в комнате было сухо, уютно и безопасно.

Но где-то глубоко в душе у Никитина все равно тлело беспокойство — как осколок, засевший в бедре, который напоминал о себе в самые неподходящие моменты. Гроза усиливалась, молнии вспыхивали чаще, и погруженный в синеву город за окном казался враждебным, полным невидимых угроз. Они затаились в переулках, в пустых вагонах трамваев, в библиотечных залах, где книги хранят чужие тайны.

— Все будет хорошо, — прошептала Варя, но голос ее прозвучал неуверенно, как вопрос, заданный в темноту.

— Будет, — ответил Аркадий, хотя сам не верил в это до конца.

Гром грохнул снова, и свет в коридоре на мгновение моргнул. Никитин обнял Варю крепче, глядя на спящую дочь, и думал о завтрашнем дне, когда он будет сидеть в библиотеке, охраняя свою любимую от чего-то, что еще не пришло, но уже дышало в затылок.

Столы в читальном зале были сдвинуты, благодаря чему освободилось пространство для импровизированной сцены. Дети в самодельных костюмах метались за занавеской из простыней, а Варя, присев на корточки, поправляла крылышки из марли на плечах десятилетнего Феди Молчанова. Мальчишка был худенький, но с торчащими ушами и серьезным лицом и потому совсем не похож на комарика.

— Не бойся, Федечка, — тихо говорила Варя. — Просто говори громко и помни: ты самый храбрый.

Федя кивнул, сглотнул и приподнял подбородок.

Аркадий сидел в третьем ряду, рядом с матерью троих детей и воспитательницей из детского дома — полной женщиной в сером платье, державшей на коленях сверток с пирожками. Окна были распахнуты настежь: июльская жара все никак не отступала.

Занавес дернулся, и на сцену выбежала девочка в костюме мухи. Зрители зашумели, захлопали. Муха закружилась, замахала руками-крыльями и пропищала что-то невнятное. Федя выскочил следом, растопырив руки с привязанными к ним картонными крылышками. Он пробежал по сцене, споткнулся о край ковра, но удержался и громко объявил:

— Я — комар! Я тебя спасу!

Зрители рассмеялись. Аркадий тоже рассмеялся, даже вскинул руку на эмоциях и снова перевел взгляд на Варю. Она стояла у края сцены, следила за каждым движением детей, подсказывала шепотом. Ее лицо светилось — спокойное, сосредоточенное. Никитин на мгновение забыл обо всем: об убийстве Константина Ильича, о слесаре из Мосгаза, о той тревоге, что жила в нем с самого начала этого дела. Здесь, среди детского смеха и неуклюжих реплик, приходило убеждение, что мир все-таки устроен правильно.

Муха снова закружилась, Федя замахал руками, изображая полет, и вдруг его крыло зацепилось за стул. Картон затрещал, оторвался. Мальчик замер, растерянно глядя на обломок в руке. В зале повисла тишина.

— Ничего, — негромко сказала Варя со своего места. — Комар и с одним крылом летает. Продолжай, Федя.

Федя выдохнул и снова ринулся освобождать муху от паука. Зал снова засмеялся, и напряжение спало.

Аркадий оглядел зрителей: матери, дети помладше, две воспитательницы. Ни одного мужчины. Все спокойно. И все же он не мог избавиться от ощущения, что что-то не так. Он не знал, что именно, но это навязчивое чувство сидело где-то под ребрами, тупое и тяжелое, как старая контузия.

Снаружи раздался пронзительный скрип тормозов. Аркадий вздрогнул, повернул голову к окну. Машина из отделения. Хлопнула дверь.

Дети на сцене продолжали играть. Паук упал на пол, Федя победно вскинул руки. Варя захлопала в ладоши, показывая, что пора кланяться. Зал присоединился к аплодисментам.

В дверях появился милиционер. Молодой, красный от жары. Он быстро оглядел зрителей, нашел глазами Никитина. Шагнул вперед.

Аркадий уже поднялся и начал пробираться между рядами, стараясь не шуметь. Варя обернулась, встретилась с ним взглядом. Он едва заметно качнул головой: мол, все в порядке. Но сам не верил в это.

Милиционер вышел в коридор, Аркадий следом за ним. Дверь за ними закрылась, приглушив детские голоса.

— Товарищ майор, — милиционер сбивчиво заговорил, вытирая лоб рукавом, — вас просили срочно приехать. Полковник Пинчук ждет.

— Что случилось?

— Участковый Сидоренков убит. Сегодня утром.

Аркадий замер. В коридоре было тихо. Где-то наверху скрипнула половица.

— Кто такой Сидоренков?

Аркадий уже догадался, но еще не терял надежду, что его догадка неверна.

— Тот, который оружие в мусорном баке нашел и принес его в отделение. А сегодня ночью его… — Милиционер осекся. — Полковник Пинчук все объяснит.

Аркадий махнул рукой:

— Иди. Я сейчас.

Милиционер развернулся и быстро пошел к выходу. Аркадий остался стоять в коридоре. За дверью хлопали, смеялись. Варя что-то говорила детям. Он слышал ее голос — тихий, ласковый. Хотелось вернуться, досмотреть спектакль, потом проводить ее до дома, не говорить ни о чем важном, просто идти рядом в этой июльской жаре и знать, что все хорошо.

Но все было нехорошо.

Он приоткрыл дверь, заглянул в зал. Варя стояла у сцены, помогала детям снимать костюмы. Он поймал ее взгляд, виновато пожал плечами. Она поняла. Улыбнулась — грустно, но с пониманием.

Аркадий вышел на улицу. Машина стояла у подъезда, мотор работал. Он сел на заднее сиденье, захлопнул дверцу. Водитель резко рванул с места.

Пинчук встретил его в своем кабинете. Стоял у окна, курил, не оборачиваясь. На столе лежала папка с делом — тонкая, новенькая. Рядом валялась пачка «Беломора» и стояла пепельница, полная окурков.

— Садись, Никитин, — сказал Пинчук негромко.

Аркадий сел. Подождал.

Пинчук затушил сигарету, повернулся. Лицо у него было усталое, серое.

— Участковый Сидоренков. Сорок два года, семья, двое детей. Патрулировал свой участок, проверял дворы. Заглянул в мусорный бак у дома четыре на улице Тельмана — и нашел оружие. Замотанные в тряпку семь ППШ с полным боекомплектом и одна польская винтовка системы Маузер. Принес все в отделение, составил протокол изъятия. Молодец и герой, получил благодарность и премию.

Пинчук взял со стола папку, бросил ее перед Аркадием.

— А сегодня утром жена, придя с ночной смены — в метрополитене работает, — нашла его у двери в квартиру мертвым. Застрелен. В затылок. Одним выстрелом.

Аркадий открыл папку. Фотографий еще не было, только протоколы. Он пробежал глазами по строчкам. Время смерти — примерно между десятью вечера и полуночью. Дверь не взломана. Следов борьбы нет.

— Неужели в десять вечера никто не слышал выстрела на лестничной клетке? — удивился Аркадий. — Там будет такое эхо — барабанные перепонки вылетят.

— Результатов экспертизы еще нет, но предварительно — что-то там с кровью не то. В общем, разбирайся.

Аркадий закрыл папку, посмотрел на Пинчука:

— Почему я?

Пинчук помолчал. Достал новую сигарету, закурил.

— Я думаю, это связано с твоим делом. С убийством в детской библиотеке.

— Вы сказали, оружие нашли в мусорке на улице Тельмана, рядом с домом четыре? — уточнил Никитин.

— Да.

— Убитый Константин Ильич Блинов проживал на этой же улице, только в доме восемь.

— Я знаю. Но пока не понимаю, что это знание мне дает… Жаль Сидоренкова. Хороший, честный был мужик. Таких не убивают просто так. — Пинчук выдохнул дым, прищурился. — Так что подключайся. Официально дело ведет Кушнир из четвертого отдела. Ты — как консультант. Но твои полномочия я не ограничиваю. Понял?

— Оружие, которое нашли в баке, я могу посмотреть? — спросил он.

— Конечно. В сейфе отделения хранится. Проверяем по учетам. Пока ничего… — Пинчук глянул на часы. — Все, езжай, машина ждет.

Когда Аркадий уже взялся за ручку двери, полковник добавил:

— И будь осторожен, Никитин. Кто бы это ни был — он опасен. И он уже знает, что мы его ищем.

Аркадий ничего не ответил. Пошел по коридору к лестнице. Нога снова заныла — так всегда бывало, когда он долго стоял или быстро ходил. Он спустился вниз, вышел во двор управления. Машина стояла у ворот.

Он сел, захлопнул дверцу. Водитель повернулся.

— На Бауманскую, товарищ майор? — уточнил он.

— На Бауманскую, — подтвердил Аркадий. — Но только через Кирова. В библиотеку на секунду заглянем.

Машина развернулась, выехала на улицу. За окном мелькали фасады домов, трамвайные линии, редкие прохожие. Аркадий смотрел в окно и думал об оружии в мусорке. Об участковом, застреленном в затылок. И о том, что этот кто-то готов убивать, чтобы все-таки заполучить оружие и убивать еще больше.

Машина свернула на Кирова, притормозила у библиотеки. У подъезда толпились дети, воспитатели. Аркадий почувствовал, как оживилась его недобрая интуиция, и он понял: случилась беда.

Машина еще не остановилась, когда Аркадий увидел Варю. Она стояла у подъезда библиотеки, прижимая руки к груди, и лицо у нее было белое как мел. Он вышел, не дожидаясь, пока водитель заглушит мотор. Варя увидела его, кинулась навстречу.

— Аркадий, — сказала она. Голос ее дрожал. — Федя пропал! Комарик. Его увели.

Он схватил жену за локоть:

— Спокойно. Рассказывай.

Она сглотнула, закрыла глаза на мгновение, открыла снова.

— Спектакль закончился. Дети разбежались. Я помогала собирать костюмы, а потом… Воспитательница из детского дома, Дарья Степановна, — она показала на полную женщину, которая сидела на ступеньках и всхлипывала в платок, — не нашла Федю. Мы искали везде. В зале, в подсобке, во дворе. И тогда Муха сказала, что видела, как Федю увел мужчина. Высокий, худой. Они вышли на улицу и сели в трамвай.

— Когда?

— Минут двадцать назад. Может, полчаса. Я не знаю, Аркадий! Его похитили?!

Он отпустил ее локоть, обернулся к толпе детей и воспитательниц. Все смотрели на него — испуганно, растерянно.

— Кто видел Федю Молчанова? — громко спросил он. — Кто видел, как его увели?

Воспитательницы переглянулись, одна что-то зашептала другой. Дарья Степановна на ступеньках всхлипнула громче, попыталась встать, но не смогла — слишком грузная, слишком измученная. Дети молчали. Только одна девочка, маленькая, в косичках, подняла руку:

— Я видела!

Аркадий подошел, присел на корточки перед ней:

— Как тебя зовут?

— Муха. То есть Люся.

— Расскажи, Люся, что ты видела?

Она потерла нос ладошкой, вздохнула:

— Федя хотел со мной поиграть. После спектакля. Мы хотели в салки. Но он сказал, что не может, что дядька его ждет. И они ушли. Быстро. Федя даже не попрощался.

— Дядька? Как он выглядел?

— В кепке.

— Низенький?

— Повыше вас. Я видела, как они запрыгнули в трамвай.

— Какой номер?

Люся нахмурилась, подумала.

— Третий. Или пятый. Не помню точно.

— Пятый номер здесь не ходит, — сказал Аркадий. — Значит, третий.

Он выпрямился, повернулся к Варе:

— Поехали.

Она не успела ответить — он уже схватил ее за руку, повел к машине. Водитель стоял у дверцы, курил, с недовольным лицом поглядывая на суету у библиотеки.

— Заводи! — бросил ему Аркадий.

Водитель бросил окурок, полез за руль. Варя села на заднее сиденье, Аркадий рядом с ней.

— По третьему трамвайному маршруту! — сказал он. — Быстро!

Водитель обернулся, изобразил недоумение.

— Товарищ майор, мне приказано ехать на Бауманскую. На квартиру к убитому участковому. Полковник Пинчук…

— Участкового уже не воскресишь, — перебил его Аркадий. — А мальчишку еще можно найти. Едем по третьему маршруту. Это приказ.

Водитель молчал, сжав губы. Потом завел мотор.

— Я должен буду доложить Пинчуку, — буркнул он.

— Докладывай.

Машина рванула с места, свернула на улицу. Аркадий и Варя смотрели на прохожих, на трамваи, которые они обгоняли.

— Ну как он мог вот так спокойно уйти? — тихо спросила она. — Федя — умный мальчик. Осторожный. Как он мог довериться незнакомцу?

Аркадий не отрывал взгляда от окна.

— Если сироте сказать, что его отец жив, что он рядом и ждет, — он говорил медленно, почти про себя, — то мальчик и в огонь полезет, и в клетку к голодным тиграми зайдет. Лишь бы увидеть отца.

Варя ничего не ответила. Только сжала кулаки сильнее.

Машина петляла по улицам, следуя за трамваями третьего маршрута, обгоняла их, лавировала между пассажирами, толпящимися на остановках. Аркадий приказывал сворачивать в переулки, в сквозные дворы. Они высматривали высокого худого мужчину и мальчика в светлой рубашке. Но улицы были заполнены другими людьми — рабочими с заводов, старухами с полными сумками, играющими у подъездов детьми.

Машина свернула в узкий переулок между двухэтажными домами. Тротуар был пустой, только в конце неторопливо шли двое — мужчина и мальчик. Мужчина высокий, в пиджаке и шляпе. Мальчик маленький, в светлой рубашке.

— Стой! — крикнул Аркадий водителю, на ходу распахивая дверцу и выскакивая из машины. Нога подвернулась, он едва не упал, но удержал равновесие и побежал, превозмогая боль. За спиной водитель что-то кричал, Варя тоже кричала, но он не слушал. Он бежал, прихрамывая, на ходу вытаскивая из кобуры пистолет.

— Стоять! — крикнул он, приближаясь к паре. — Милиция!

Мужчина обернулся. Аркадий налетел на него, схватил за плечо, развернул. Мужчина вскрикнул, попятился. На носу у него были круглые очки с толстыми линзами, лицо в морщинах, испуганное.

Мальчик заплакал:

— Дедуля! Мне страшно! Кто это?! Тебе больно?!

Аркадий отпустил мужчину, опустил пистолет. Дышал тяжело. Старик смотрел на него, прижав руку к груди. Мальчик цеплялся за его рукав, всхлипывал.

— Простите, — сказал Аркадий хрипло. — Ошибка.

Старик молчал, только развел руками.

Аркадий развернулся, пошел обратно к машине. Варя вышла, стояла у дверцы. Она подошла, взяла его под руку.

— Аркадий… — прошептала она.

Он покачал головой, не стал ее слушать. Они вернулись к машине, сели. Водитель молча завел мотор.

— Куда теперь, товарищ майор? — спросил он ровно.

Аркадий смотрел в окно. Переулок был пустой. Старик с мальчиком уже свернули за угол.

— На Бауманскую, — сказал он тихо. — Как приказано.

Машина развернулась, поехала обратно. Варя молчала. Аркадий чувствовал, как она крепко сжимает его руку. Но это не помогало. Мальчик попал в беду. Федя Молчанов, сирота десяти лет. По его, майора милиции, вине. Потому что не должен был уходить из библиотеки ни на секунду. Потому что мерзавцы, которые искали книгу Гёте, начали совершать гнусные дела. Чтобы морально подавить и Варю, и милицию и заставить выполнить их требования.

За окном мелькали дома, трамваи, люди. Город жил своей жизнью. А где-то в этом городе жестокие люди удерживали ребенка, оставшегося после войны без родителей. И Аркадий не знал, где его искать и что теперь делать.

В кабинете Пинчука было душно, несмотря на открытое окно. С улицы доносились гудки машин, крики мальчишек. Пинчук стоял у стола, опершись на него обеими руками, и смотрел на Аркадия так, будто видел перед собой не опытного следователя, а какую-то досадную помеху.

— Два часа, Никитин, — сказал он медленно. — Два часа следственная группа ждала тебя на месте преступления. Кушнир, понятые, эксперт, техники. Вдова убитого все два часа рыдала на кухне в ожидании, когда же приедет тот самый майор, которому все известно и который обязательно найдет преступника.

Аркадий стоял у двери, держа кепку в руках.

— Товарищ полковник, я искал мальчика. Его похитили прямо из библиотеки, и я…

— Кто сказал, что его похитили? — оборвал Пинчук. Он выпрямился, взял фарфоровый заварник и налил немного чаю в стакан. — Это мог быть родственник. Знакомый воспитательницы. Друг семьи, наконец.

— У мальчика нет семьи, — возразил Аркадий. — Он сирота. Из детского дома.

— Тем более. Может, этот мужчина собирается его усыновить. Может, кто-то из бывших соседей взял на выходные. Ты вообще проверял?

Аркадий молчал. Не проверял. Он просто побежал искать по горячим следам, как требовал его опыт.

Пинчук достал из пачки сигарету, закурил. Выдохнул дым в сторону окна.

— Но это еще не все, — продолжил он тише, но голос его стал жестче. — Мосгаз подал жалобу. Их слесарь, которого вы с Кочкиным… как бы это сказать… допрашивали, теперь не может согнуть руку. Утверждает, что это сделал ты. Мне пришлось лично перед слесарем извиняться.

— У нас была веская причина вести себя так.

— Какая? Он вам угрожал? Или просто не так посмотрел?

Аркадий стиснул зубы.

— Нам показалось, что он вел себя подозрительно, — сказал он.

— Он работал, — поправил Пинчук. — Проверял газовые трубы. И теперь пишет заявление на тебя. Мне пришлось звонить их начальнику и уговаривать не раздувать скандал. Ты понимаешь, что это значит?

Аркадий не ответил.

Пинчук затушил сигарету в пепельнице, вернулся к столу, сел. Посмотрел на Аркадия снизу вверх.

— Я прикрепил тебя к следственной группе для усиления, Никитин. А получается — для ослабления. Три дня прошло. Где результаты? Кто убил пенсионера Блинова в библиотеке? Кто убил Сидоренкова у его собственной квартиры? Я жду ответов.

Аркадий переступил с ноги на ногу. Бедро отозвалось тупой болью.

— Дела связаны, — сказал он. — Оружие нашли в мусорном баке на Тельмана, где неподалеку жил Блинов. Участкового убили, потому что он это оружие нашел. Блинова убили, потому что он про это оружие что-то знал. Мальчика похитили в отместку за то, что не смогли найти книгу, которую в последние дни своей жизни читал Блинов. Все связано.

— Докажи.

— Пока не могу. Но я уверен.

— Одной уверенности мало, — сказал Пинчук. — Нужны факты. Улики. Показания. А у тебя что? Убитый читатель и избитый слесарь. Это не расследование, Никитин. Это самодеятельность.

Пинчук вздохнул, потер переносицу.

— Я понимаю, что ты хочешь раскрыть это дело, — сказал он устало. — Но так нельзя. Ты не один работаешь. Есть следственная группа, есть начальство, есть порядок. Если ты его нарушаешь — страдают все. И в первую очередь — ты сам.

— Понял, товарищ полковник.

— Надеюсь, что понял. — Пинчук открыл ящик стола, достал папку, бросил ее на стол перед Аркадием. — Вот протоколы осмотра квартиры Сидоренкова. Кушнир составил без тебя. Читай. И если найдешь что-то, что связывает это убийство с убийством Блинова, — приходи. Но с доказательствами. Не с одной уверенностью.

Аркадий взял папку, сунул под мышку.

— Я хочу объявить пропавшего мальчишку в розыск, — сказал он.

— Рано, Никитин. Сначала убедись, что его в самом деле похитили. А не просто какой-то знакомый повел его в зоопарк и на мороженое.

Аркадий развернулся, вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась мягко, но он услышал, как щелкнула зажигалка: Пинчук снова закурил.

В коридоре было прохладнее. Аркадий прислонился к стене, открыл папку. Пробежал глазами по протоколу. Квартира Сидоренкова. Коммуналка на Бауманской. Три комнаты, две семьи. Сидоренков жил с женой и двумя детьми в одной комнате. Убит выстрелом в затылок. Труп лежал на лестничной площадке под дверями квартиры, его обнаружила жена, которая вернулась с ночной смены. Эксперты утверждают, что, судя по отсутствию крови на лестничной площадке, убили в другом месте, а труп демонстративно подложили под дверь. На стене мелом написано: «Он взял чужое». Соседи ничего не слышали.

Аркадий закрыл папку. Посмотрел в окно в конце коридора. Он думал не об убитом участковом, а о мальчике Феде. Может, Пинчук прав? Может, мальчик просто ушел с кем-то знакомым?

Но Аркадий не верил в это. Что-то внутри него — старая солдатская интуиция, что не раз спасала жизнь, — подсказывало: мальчик в опасности. И времени осталось мало.

Он сунул папку под мышку, пошел по лестнице вниз. Нужно найти тех, кто знал Федю Молчанова, и узнать, куда его могли увести.

И для чего.

Кочкин стоял в дверях кабинета, ожидая распоряжений. Сержант с обветренным лицом и седеющими висками, он прошел всю войну и знал, что такое терпение.

— Ваня, поезжай в трамвайное депо, — сказал Аркадий, не отрывая взгляда от протокола. — Третий маршрут. Опроси вагоновожатых. Может, кто видел пассажиров: мужчина, высокий, худой, в шляпе, с мальчиком лет десяти. Светлая рубашка, короткие волосы. Если видели — где вышли, как себя вели.

— А вы куда, Аркадий Петрович?

— Я на Тельмана. К соседям Блинова. Встретимся тут вечером.

Дом номер восемь на улице Тельмана был старый, двухэтажный, с облупившейся штукатуркой. В подъезде традиционно пахло кошками и подгоревшей кашей. Держась за перила, Никитин поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице. Квартира, в которой проживал Блинов, — номер пять, третья дверь по коридору.

Он нажал на первый попавшийся звонок. Дверь открыла женщина средних лет, в застиранном платье, с усталым лицом.

— Милиция, — сказал Аркадий, показывая удостоверение. — По делу Константина Блинова. Вы его соседка?

— Зинаида Федоровна, — уточнила женщина и посторонилась, пропуская. — Проходите.

Коридор был узкий, заставленный чемоданами и ящиками. Аркадий прошел на кухню. За столом сидела старуха в платке, чистила картошку.

— Бабушка Дуся, — представила ее Зинаида Федоровна. — Она с Константином Ильичом давно знакома была. Может, что и вспомнит.

Аркадий присел на табурет напротив старухи. Та подняла на него мутные глаза, покачала головой.

— Хороший был человек, Костя. Тихий. Войну прошел, ранен был. А тут вот… — Она махнула рукой с ножом. — Убили.

— Бабуля, — сказал Аркадий негромко. — Вспомните, может, Константин Ильич кого-то ждал? Или с кем-то встречался незадолго до этого?

Старуха задумалась, картофелина застыла в ее руке.

— Ждал, — сказала она наконец. — Вечером стоял у окна. Тут, на кухне. Долго стоял. До ночи.

— Когда это было?

— Дня за два-три, как мы узнали, что его убили. Я тогда еще спросила: «Костя, ты кого ждешь, что ли?» А он так взял меня за плечи, развернул и велел спать идти. Не грубо, нет. Ласково. В его характере.

Аркадий поднялся, прошел к окну. Распахнул створку. Двор был небольшой, заставленный сараями и мусорными баками. В углу стояли детские качели — ржавые, покосившиеся, с оборванной цепью. Во дворе никого не было, только кошка сидела на крыше сарая, вылизывала лапу. И ни одного фонарного столба!

— Что ж он мог тут увидеть поздно вечером? Наверное, темно было?

— Да, темно, хоть сваху впускай — и та запнется. Я потому его и спросила.

Аркадий смотрел на двор, пытаясь понять, что или, точнее, кого мог высматривать Блинов.

— Спасибо, — сказал он, закрывая окно. — Если вспомните что-то еще — передайте в отделение.

Зинаида Федоровна проводила его до двери. Аркадий спустился вниз, вышел во двор. Прошелся между баками, заглянул за сараи. Ничего. Обычный московский двор, каких тысячи.

Он вышел на улицу, пошел вдоль домов. Дом номер четыре был через квартал — такой же старый, обшарпанный. Во дворе дети играли в классики, нарисованные мелом на асфальте. Мусорные баки стояли у дальней стены.

Аркадий подошел, осмотрел их. Три бака — жестяные, помятые. Один был больше других, с дырками по верхней кромке. Аркадий присмотрелся. Дырки от болтов. И один болт, не до конца выкрученный, так и торчал из края, ржавый. Значит, крышка была привинчена болтами на гайках, а потом снята участковым. Интересно, как он ее снял? Без гаечного ключа тут не обойдешься. С собой носил гаечный ключ? Попросил у жильцов?

Он обошел бак со всех сторон. Остановился перед его черным бочком, присел на корточки. Аркадий не без труда разглядел едва заметный рисунок мелом — солнышко с лучами. Не похоже на детский рисунок. Слишком уверенно начерчен круг, так можно сделать только сильной взрослой рукой.

Аркадий выпрямился, огляделся. Дети играли, не обращая на него внимания. Женщина развешивала белье на веревке между окнами. Все было обычно, мирно.

Но что-то было не так. Участковый Сидоренков нашел оружие в этом баке. Вот ходит участковый по огромному району, за который отвечает, заглядывает в один из дворов, направляется к мусорному баку и начинает свинчивать гайки с крышки неизвестно откуда взявшимся у него гаечным ключом нужного размера. И находит там целый арсенал! Надо же, какая удача! А почему в мусорных баках соседнего двора? А почему не в подвалах?

Потому что он знал, где искать.

Пора возвращаться в отдел. Может, Кочкин уже что-то узнал у вагоновожатых. Это дало бы зацепку в поиске пропавшего мальчика. И все равно — это только начало. Впереди его ждал колоссальный объем работы. Кто-то спрятал оружие в баках. Кто-то хотел получить это оружие. Значит, готовится к кровавой бойне. И кто-то уже начал убивать тех, кто вольно или невольно встал на их пути.

Памятник Кирову стоял на площади, окруженный цветочными клумбами. Аркадий пришел раньше, держа в руке букет астр — скромный, какой успел купить у бабки на углу. Жара спала, вечерело. Люди шли с работы, усталые, молчаливые.

Варя появилась из-за угла — шла быстро, опустив голову. Аркадий сразу понял, что что-то не так. Она подошла, подняла на него глаза, и он увидел, что она едва сдерживается.

— Варя, — он протянул ей цветы, — что случилось?

Она взяла букет, прижала к груди, но не смотрела на него.

— Аркадий, я не могу. Я не могу так больше.

— Что не можешь?

Она покачала головой, закусила губу.

— Сегодня приезжала комиссия из Моссовета. Отдел культурно-просветительной работы. Привезли… — Она запнулась. — Привезли женщину. Такую… с тонкими губами и взглядом… как у контролера в трамвае. Евдокия Спиридоновна. Сказали, что я некомпетентна. Что у меня в библиотеке творится непонятно что. Сначала убийство, потом похищение ребенка. Что я не справляюсь.

Аркадий взял ее за локоть.

— Кто это сказал?

— Заведующая отделом. Хотя видно было, что ей самой неловко. Она шепнула мне потом: «Это временно, Варенька». Но из горкома прислали эту Евдокию Спиридоновну, и теперь она всем командует. Отменила спектакли. Закрыла кружок рисования — не по профилю, говорит. Пересмотрела список книг для детей. Все жестко, все по уставу. Как в тюрьме.

— А ты?

— Меня отправили в отпуск. Пока разбираются.

Аркадий молчал. Варя смотрела на цветы в руках, на клумбу у памятника.

— Это из-за меня, — сказала она тихо. — Из-за Феди. Если бы я не организовала этот спектакль…

— Это не из-за тебя, — оборвал он. — Это из-за того, кто увел мальчика. И я его найду.

Она посмотрела на него. В глазах стояли слезы, но она не плакала.

— А если не найдешь? Что тогда? Меня уволят. Скажут, что я виновата. И будут правы.

— Не будут.

— Будут, Аркадий. Потому что я отвечала за детей. И один из них пропал.

Он взял ее за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Пойдем отсюда.

Они пошли по улице, мимо магазинов и закрытых лавок. Варя несла цветы, молчала. Аркадий тоже молчал, не зная, что сказать. Он привык бороться с бандитами, допрашивать убийц, но не умел утешать. Слова казались лишними, фальшивыми.

Свернули в сквер. Там было тихо, прохладно. Дети играли на площадке, старики сидели на скамейках. У входа стояла тележка с мороженым.

— Хочешь? — спросил Аркадий.

Варя кивнула. Он купил два стаканчика, они сели на скамейку. Ели молча. Мороженое было твердое, как глина. Варя откусывала маленькими кусочками, задумчиво.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — когда я была маленькая, мы с отцом каждое воскресенье ходили в парк. Он покупал мне мороженое и катал на карусели. Я думала, что так будет всегда.

— А потом?

— Потом война…

Аркадий доел мороженое, бросил стаканчик в урну.

— Пойдем на карусель, — сказал он.

Варя посмотрела на него удивленно:

— Что?

— На карусель. Покатаемся.

Она усмехнулась, покачала головой.

— Аркадий, мы не дети.

— Тем более.

Он встал, протянул ей руку. Она посмотрела на него, потом на карусель, где дети кричали и смеялись. Потом взяла его за руку, поднялась.

Карусель была старая, деревянная, с облупившейся краской. Аркадий заплатил дедку-смотрителю, они сели на скамейку. Дедок дернул рычаг, карусель поехала. Медленно, со скрипом. Варя держалась за поручень, смотрела по сторонам. Потом вдруг засмеялась — тихо, почти неслышно.

— Глупо, — сказала она.

— Может быть.

Карусель крутилась, дети визжали, дедок покрикивал. Аркадий смотрел на Варю, на ее лицо, и ему казалось, что на мгновение она снова стала той девочкой, что ходила с отцом в парк и верила, что все будет хорошо.

Карусель остановилась. Они слезли, пошли по аллее. Варя шла рядом, все еще держа цветы.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

Он не ответил. Они шли молча, и Аркадию казалось, что все будет хорошо.

Хотя он знал, что это неправда.

Квартира, в которой проживал участковый Сидоренков, была на третьем этаже дома с покосившимся крыльцом. Аркадий поднимался по лестнице медленно, нога отзывалась тупой болью при каждом шаге.

На лестничной площадке третьего этажа Аркадий остановился. Здесь два дня назад обнаружили тело Сидоренкова, которое убийцы принесли и положили под дверью. Пол был чистый, никаких следов. Но, судя по протоколу осмотра места происшествия, таким он был и под телом несчастного участкового. На стене, справа от двери, мелом было написано: «Он взял чужое».

Аркадий подошел ближе, присмотрелся. Буквы крупные, неровные, писали явно торопливо и в темноте. Мел свежий, не осыпался. Под надписью была наклеена бумажная масштабная линейка — надпись сфотографировали, а линейку отодрать забыли.

Он обошел площадку. Под окном валялся окурок — самокрутка, скрученная небрежно, табак высыпался из торца. Аркадий поднял его, понюхал. Махорка. Дешевая, какую курят грузчики и дворники. Окурок был сухой, но не совсем старый.

Рядом с дверью, у плинтуса, лежала крохотная частичка мела размером с горошину перца. Белая, с острыми краями. Аркадий поднял ее, покрутил в пальцах. Обычный школьный мел. Такой продается везде.

Но вот что интересно: на ступенях, прямо под надписью, были следы — едва заметные, размазанные тряпкой, но все же различимые. Кто-то ходил здесь. И не один. Двое. Может, трое. Следы разные — один в сапогах, другой в ботинках на резиновой подошве. Про следы в протоколе не было ни слова.

«Работнички хреновы!» — с досадой подумал Никитин про своих коллег из соседнего отдела, присел на корточки, пригляделся. На полу, в щели под плинтусом, застрял кусочек бумаги. Он достал его, развернул. Трамвайный билет, погашенный. Компостером пробита дата — 16.07, тот самый день, когда был убит Сидоренков. После даты следовал номер маршрута. Третий.

Третий маршрут. Тот самый, по которому похититель вез мальчика Федю.

Аркадий сложил билет, спрятал в карман вместе с крупицей мела. Поднялся. Посмотрел на надпись еще раз. «Он взял чужое». Демонстрация воровского «кодекса чести»?

Все кнопки звонков были аккуратно подписаны, и Никитин сразу увидел фамилию «Сидоренков». Дверь открыла женщина лет тридцати, в черном платке, с опухшими красными глазами. Из-за ее спины испуганно выглядывали дети — двое, мальчик и девочка.

— Милиция, — сказал Аркадий, показывая удостоверение. — Следователь майор Никитин.

Женщина отступила в сторону. Коридор был узкий, заставленный чемоданами и ящиками. На гвоздях на стене висели велосипед, тазы для стирки, санки, какие-то веревки и прочий хлам. Аркадий прошел в комнату. Маленькая, метров двенадцать, с двумя кроватями, столом и шкафом. На стене висел портрет Сталина, а под ним, на подоконнике, — фотография Сидоренкова в рамке.

— Садитесь, — сказала вдова, указывая на стул у стола. — Чаю хотите?

— Не откажусь.

Она вышла, вернулась с чайником и стаканами. Дети стояли у двери, молчали, смотрели на Аркадия любопытными глазами. Вдова расстелила на столе газету вместо скатерти, поставила стаканы, достала из шкафа тарелку с печеньем.

— Извините, что так, — сказала она тихо. — Скатерть грязная. Ваши коллеги тут отпечатки снимали, чернила пролили…

— Все в порядке, — ответил Аркадий.

Он налил себе чаю, взял печенье. Вдова села напротив, сложила руки на коленях.

— Расскажите, — сказал Аркадий, — как ваш муж нашел оружие?

Она вздохнула, посмотрела на детей:

— Дети, идите в коридор. Поиграйте там.

Дети вышли, устроив недолгую толкотню в дверях. Вдова повернулась к Аркадию:

— Говорил, что случайно. Патрулировал вечером, остановился у мусорки прикурить. Ветер сильный был, он оперся о бак поясницей, чтобы сподручнее было спичку зажечь. И тут в баке что-то звякнуло. Он открыл — а там мешок. Промасленный. А в нем оружие.

— А как он открыл бак? Гайки чем отвинчивал?

На лице вдовы возникло недоумение. Она подумала, пожала плечами:

— Не знаю. Он про гайки не говорил. Сказал только, что открыл и увидел.

Аркадий надкусил печенье. Крошки посыпались на газету. Он машинально стряхнул их ладонью и замер. На поле газеты, у самого края, было написано карандашом: «7 шпалеров в помойке Тельмана 4».

Он посмотрел на дату газеты. 10 июля, вторник. Больше недели назад. Кажется, именно 10 июля Сидоренков нашел оружие.

Вдова встала, подошла к окну.

— Он хороший был человек, — сказала она глухо. — Честный. Работу любил. А теперь… Детей чем кормить буду, не знаю.

Аркадий осторожно оторвал край газеты с надписью, сложил, сунул в карман.

— Вам помогут, — сказал он. — Государство не оставит.

Она не ответила. Стояла у окна, смотрела на двор. Наверное, не поверила.

Аркадий допил чай, встал.

— Спасибо за чай. Если вспомните что-то еще — передайте в отделение.

Она проводила его до двери. Дети сидели в коридоре на полу, играли в солдатики.

Аркадий вышел на площадку. Посмотрел на надпись на стене еще раз. «Он взял чужое». Так лаконично и определенно могли заявить только те, кто твердо знал, что так оно и было. Но откуда убийцы узнали, что именно Сидоренков нашел автоматы? Кто-то видел, как он снимает крышку бака и вытаскивает мешок? А потом проследил за ним? Но это же редкое совпадение, чтобы рядом в тот же день и час оказался сочувствующий ворам и бандитам человек, который знал, что в мешке спрятано оружие, знал, кому оно предназначено и кому следует об этом донести. Очень много условий. Скорее всего, бандитам об оружии сообщил вовсе не случайный прохожий.

Аркадий стал медленно спускаться по ступеням. Вывод, к которому он подходил, был из ряда вон выходящим, и даже мысленно Аркадий никак не мог его сформулировать.

Что ж, получается, в соседнем отделении милиции есть информатор-предатель. Тот, кто передал информацию о семи автоматах ППШ убийцам.

Аркадий вышел на улицу, достал из кармана трамвайный билет, посмотрел на него. Третий маршрут. Федя Молчанов. Убийца Сидоренкова. Все связано.

Пора возвращаться в управление.

Управление встретило Аркадия гулом голосов и стуком пишущих машинок. Он поднялся по лестнице на второй этаж, прошел мимо дежурной части, толкнул дверь кабинета Пинчука.

Полковник сидел за столом, просматривал какие-то бумаги. Поднял глаза, увидел Аркадия, нахмурился:

— Без доклада нельзя входить, Никитин.

— Товарищ полковник, у меня срочное дело.

Пинчук отложил бумаги, откинулся на спинку кресла:

— Говори.

Аркадий подошел к столу.

— На лестничной площадке, где убили Сидоренкова, я нашел трамвайный билет. Третий маршрут. Погашенный позавчера. Тот самый маршрут, на котором увели мальчика Федю Молчанова из библиотеки.

Пинчук поднял бровь:

— И?

— Это связано, товарищ полковник. Убийство Блинова, убийство Сидоренкова, похищение ребенка. И еще. Сидоренков нашел семь автоматов ППШ в мусорном баке. Семь! Это не мелкие воры. Не гопники. Это банда. Опасная, организованная. Они готовят что-то крупное.

Пинчук молчал, глядя на Аркадия.

— Что ты предлагаешь?

— Мне нужны люди. Поставить слежку за библиотекой. Начать серьезные поиски мальчика во всех кварталах по ходу маршрута. Я уже дал задание своему оперу опросить всех вагоновожатых третьего маршрута — может, кто-то видел мальчика и…

— Нет, — оборвал Пинчук.

Аркадий замер.

— Как нет?

— Так нет. Людей не хватает. У нас три отдела работают на полную мощность. Убийство Сидоренкова, убийство Блинова плюс еще пять дел по округу. Я не могу выделить тебе людей на поиски мальчика, который, возможно, вообще никуда не пропадал.

— Он пропал, товарищ полковник. Я уверен.

— Уверенности мало. Нужны факты. — Пинчук встал, подошел к окну. — Ты можешь работать в этом направлении дальше. Но без отрыва от дела Сидоренкова. Кушнир ведет расследование, ты ему помогаешь. Понял?

— Товарищ полковник, когда гром грянет…

— Иди! — громче произнес Пинчук.

Аркадий повернулся к выходу. Обрывок газеты с надписью «7 шпалеров в помойке Тельмана 4» лежал в его кармане. Он не стал показывать его Пинчуку. Сначала нужно найти того, кто написал эти слова. Понять, кто знал об оружии до того, как его нашел Сидоренков.

Он вышел. В коридоре было душно, окна были закрыты. Он постоял, успокаиваясь. Потом пошел к лестнице, спустился в подвал, где располагался архив.

В подвале было сумрачно, пыльно, узкие проходы заставлены стеллажами с папками. За столом у окна сидела пожилая женщина в очках, читала газету. Увидела Аркадия, отложила газету.

— Чем помочь, товарищ майор?

— Мне нужны дела участкового Сидоренкова. Все, что есть за последние два года.

Женщина поднялась, пошла вдоль стеллажей. Вернулась с тремя папками, положила на стол:

— Вот. Распишитесь.

Аркадий расписался, взял папки, устроился за соседним столом, включил настольную лампу. Открыл первую папку, стал читать. Протоколы, рапорты, заявления. Почерк Сидоренкова был ровный, аккуратный, с наклоном вправо.

Аркадий достал из кармана обрывок газеты, положил рядом. Сравнил почерки. Не тот. На обрывке буквы неровные, угловатые, без наклона. Писал не Сидоренков.

Кто-то узнал про оружие. Кто-то написал об этом на газете. И Сидоренков каким-то образом увидел эту запись. Или ему показали. Или он нашел эту газету у кого-то.

Аркадий закрыл папку, потер глаза. Голова болела. Хотелось домой, к жене, к дочке. Но он открыл вторую папку, продолжил читать.

— Никитин? — раздался голос сзади.

Аркадий обернулся. У двери стоял мужчина лет сорока, белобрысый, почти безбровый, с румяными щеками. На погонах — майорские звезды.

— Да, — сказал Аркадий. — А вы?

— Кушнир. Майор Кушнир. Александр Николаевич. Можно просто Саня. — Мужчина улыбнулся, подошел, протянул руку. — Веду дело Сидоренкова. Слышал, что вы мне в помощь приданы. Рад знакомству.

Аркадий пожал протянутую руку. Рукопожатие было крепкое, теплое.

— Взаимно.

Кушнир оглядел стол, папки:

— Копаетесь в архиве? Правильно. Я тоже думаю, что ключ к делу — в прошлом Сидоренкова. Может, он кого-то сажал и теперь мстят. — Кушнир потер подбородок. — Слушайте, Аркадий, может, сходим куда-нибудь? Выпьем, поговорим. Лучше узнаем друг друга. Работать же вместе придется.

Аркадий посмотрел на своего нового коллегу. Кушнир улыбался — открыто, доброжелательно. Глаза голубые, ясные. Лицо честное.

— Сходим, — сказал Аркадий. — Почему бы и нет…

— Отлично! — Кушнир хлопнул его по плечу. — Знаю ресторанчик недалеко. Хороший. Тихий. Там и поболтаем. И давай на «ты»!

Аркадий собрал папки, отнес архивариусу. Обрывок газеты остался в кармане. Кушнир ждал у двери, насвистывал что-то веселое. Они вышли из архива, поднялись по лестнице на первый этаж, вышли на улицу.

Жара немного спала, вечерело. Кушнир шел рядом, говорил о чем-то — о погоде, о работе, о том, как тяжело стало жить в Москве. Аркадий слушал вполуха, думал о своем. О мальчике Феде. О семи автоматах. О том, кто написал информацию на газете. И о том, что надо сегодня держать себя в руках и не напиться в дрова.

Аркадий пришел в отдел раньше всех, устроился за своим столом, разложил обрывок газеты, трамвайный билет, записи из архива. Смотрел на них, пытаясь увидеть связь, которая ускользала, как вода сквозь пальцы.

В половине девятого появился Кочкин. Лицо у него было усталое, но глаза горели.

— Аркадий Петрович, — сказал он, подходя к столу. — Нашел.

Аркадий поднял голову:

— Говори.

Кочкин достал блокнот, раскрыл.

— Опросил вагоновожатых на третьем маршруте. Одна женщина видела мужчину с мальчиком. Мария Федоровна Самсонова, сорок восемь лет. Говорит, что эту пару заметила сразу. Мужчина высокий, худой, в шляпе. Мальчик лет десяти, светлая рубашка. Мальчик был очень взволнован, все в окно смотрел, потом на мужчину. Но не вырывался. Держал его за руку крепко. Сошли на Лубянском проезде.

— Лубянский проезд, — повторил Аркадий, от волнения пытаясь прикурить и ломая спички о коробок — никак не зажигались. — Точно?

— Точно. Самсонова еще сказала, что обратила на них внимание потому, что не мужчина тянул за собой мальчика, а наоборот — мальчик буквально тащил его за собой.

Аркадий откинулся на спинку стула. Лубянский проезд. Не так далеко от библиотеки. Квартал небольшой, но плотно застроенный. Коммуналки, бараки, дома с подвалами.

— Нужно осмотреть весь квартал, — сказал он. — Особое внимание новостройкам, там есть старые укрытия, не принятые на баланс. Дать словесный портрет жильцам, опросить в магазинах, в дворницких. Кто-то должен был видеть этого мужчину.

— Я готов, Аркадий Петрович, — с готовностью ответил Кочкин. — Но одному мне не справиться. Там сотни квартир. Шансы очень маленькие.

— А если не искать, — сказал Аркадий, глядя ему в глаза, — у нас вообще шансов нет.

Никитин встал, прошел в кабинет дежурного по отделу. Подполковник Громов сидел за столом, заполнял какие-то ведомости. Увидел Никитина, поднял голову:

— Что надо, Никитин?

— Мне нужны двое патрульных. На день. Для опроса жильцов.

Громов нахмурился:

— По какому делу?

— По делу о пропавшем ребенке. Федя Молчанов, десять лет, из детского дома. Похищен три дня назад.

— Похищен или сам ушел? — переспросил Громов. — Пинчук говорил, что дело не подтверждено.

— Подтверждено свидетелями, — отрезал Аркадий. — Вагоновожатая видела мальчика с мужчиной. Сошли на Лубянском проезде. Мне нужны люди, чтобы обойти квартал.

Громов вздохнул, отложил ручку:

— Двух дам. На четыре часа. Больше не могу. Людей катастрофически не хватает.

— Ну хотя бы так.

Аркадий вернулся к себе в кабинет, подошел к столу, взял чайник, налил в стакан остывшую заварку, долил кипятку из термоса. Чай получился крепкий, почти черный. Он отпил, поморщился.

Снял трубку телефона, попросил соединить с отделом Кушнира.

Трубка щелкнула, послышались гудки. Потом знакомый голос — приветливый, чуть насмешливый:

— Кушнир слушает.

— Привет, Саша, это Никитин. Как ты?

— Да утром с трудом голову на подушке собрал, — признался Кушнир. — Сейчас вот кефиром лечусь. А ты как?

— У нас появилась зацепка по мальчику, — перешел к делу Аркадий. — Двое патрульных сейчас приступят к опросу жильцов на Лубянском проезде.

— Лубянский проезд? — переспросил Кушнир. — Где именно? Какие дома?

— От трамвайной остановки и по всему кварталу. Вагоновожатая видела, как мужчина с мальчиком сошли там.

— Портрет мужчины дали патрульным?

— Да.

— Как именно обрисовали похитителя?

— Высокий, худой, в шляпе. Мальчик десяти лет, светлая рубашка.

Кушнир помолчал. Аркадий слышал, как он что-то записывает.

— С каких домов начнете? — спросил Кушнир.

— С ближайших к остановке. Потом по кругу. Старшим я назначил сержанта Кочкина.

— Понятно. Слушай, Никитин, совет: на магазины не тратьте времени. Кассирши только в кассу смотрят, а не на людей. Лучше сосредоточьтесь на жильцах в коммуналках. Там народ все видит, все запоминает.

— Ну, я бы поспорил насчет продавщиц, — мягко возразил Никитин. — Хорошо, примем к сведению.

— Удачи. Если что — звони.

Трубка щелкнула, связь оборвалась. Аркадий положил трубку, допил чай и откинулся на спинку стула. Он вспоминал вчерашний вечер в ресторане с Кушниром, еще и еще раз прогонял в голове их диалоги.

Они выбрали небольшой ресторанчик на втором этаже старого дома рядом с бульваром. Столики стояли редко, официантка — женщина лет пятидесяти, в выцветшем фартуке — сонно протирала стаканы за стойкой. В углу сидела пара — мужчина и женщина, склонились друг к другу над тарелками.

Кушнир поманил официантку, заказал водку, закуску.

— Ну расскажи, — сказал он, вальяжно расслабляясь на стуле и глядя на нового коллегу открыто и дружелюбно, — что у тебя по делу? В архиве что-то нашел интересное?

— В архиве ничего интересного, — ответил Аркадий осторожно. — Меня волнует другое. Сидоренков нашел в мусорном баке семь автоматов ППШ. Семь, Саша! Это подготовка к чему-то крупному.

Кушнир согласился:

— Да, банда серьезная.

— Именно.

Официантка принесла графин водки, две рюмки, тарелку с селедкой и луком. Кушнир налил, поднял стакан:

— За успех нашего дела.

Они выпили. Аркадий закусил селедкой. Кушнир налил снова.

— И что ты думаешь делать дальше? — спросил он, отщипывая от ломтика черного хлеба.

— Найти человека, который знал про оружие до Сидоренкова, — сказал Аркадий. — Кто-то либо видел, как его прятали, либо знал о нем заранее. Хочу опросить жильцов домов вокруг того мусорного бака. Кто-то должен был заметить.

Кушнир жевал, кивал задумчиво.

— Это хорошая идея, — сказал он наконец. — Но знаешь, Никитин, я бы на твоем месте не стал распыляться. Жильцов там сотни. Времени уйдет куча, а толку может и не быть. Люди боятся. Даже если видели что-то — промолчат, не захотят связываться с милицией.

Аркадий вопросительно посмотрел на него:

— А что ты предлагаешь?

Кушнир допил водку, поставил стакан.

— Я бы сосредоточился на самом Сидоренкове. Кого он задерживал последние месяцы? С кем конфликтовал? Может, кто-то из его старых дел вышел на свободу и решил отомстить. Вот это — конкретный след. А жильцы… — он махнул рукой, — это как по воде вилами.

Аркадий взял рюмку, покрутил в пальцах, не выпивая.

— Может быть, — сказал он медленно. — Но есть еще мальчик. Федя Молчанов. Его увели в тот же день, когда убили Сидоренкова. Это связано.

Кушнир нахмурился, будто задумался:

— Мальчик… Да, слышал про него. Но ты уверен, что его похитили? Может, он просто ушел с кем-то знакомым? Детдомовские дети — они такие, норовят сбежать при первой возможности.

— Вагоновожатая видела, — сказал Аркадий. — Мужчину с мальчиком. Сошли на Лубянском проезде.

— Лубянский проезд, — повторил Кушнир, будто пробуя слова на вкус. — Большой квартал. Там и бараки, и коммуналки… Трудно искать.

— Но искать надо.

Кушнир помолчал, потом налил себе еще, выпил залпом.

— Слушай, Никитин, я понимаю, ты хочешь помочь этому мальчику. Но подумай: если его действительно похитили, то зачем? Выкуп? У детдомовца нет родных, которые могли бы заплатить. Месть? За что? Он же ребенок. Может, все проще: кто-то из знакомых воспитательницы взял его на день-два. Обещал показать Москву, покатать на трамвае. Такое бывает.

Аркадий молчал. Кушнир говорил разумно. Но что-то внутри подсказывало: не так все просто.

— Я все равно буду его искать, — сказал он.

— Конечно, конечно. — Кушнир поднял руки в примирительном жесте. — Я и не говорю бросить. Просто не трать на это все силы. Сосредоточься на главном — на убийстве Сидоренкова. Если найдешь убийцу, может, и мальчик найдется. Все связано, как ты сам говоришь.

Он улыбнулся, похлопал Аркадия по плечу:

— Давай еще по одной? А то что-то настроение грустное.

Кушнир налил, они выпили. Потом говорили о другом — о погоде, о работе, о том, как тяжело в послевоенной Москве. Кушнир травил анекдоты, смеялся, был интересным рассказчиком. Аркадий слушал, кивал, но мысли его были далеко.

Когда они вышли из ресторана, уже стемнело. Кушнир снова похлопал Аркадия по плечу:

— Рад, что познакомились, Аркадий. Будем работать вместе. Если что нужно — обращайся. Я всегда готов помочь.

— Спасибо, — сказал Аркадий.

Они расстались. Кушнир пошел в одну сторону, насвистывая что-то веселое. Аркадий — в другую, устало прихрамывая.

Аркадий допил остывший чай, поставил стакан на стол. Кочкин уже уехал с патрульными на Лубянский проезд. В кабинете было тихо, только часы на стене тикали мерно, монотонно.

Дверь распахнулась. На пороге стоял подполковник Громов. Но не так, как обычно — уверенно, с деловым видом. Он вошел на цыпочках, прикрыл дверь плотно, бесшумно. На лице его была странная улыбка — какая бывает у сплетников, узнавших что-то личное про соседа.

Аркадий поднял глаза:

— Что случилось?

Громов подошел ближе, наклонился, зашептал:

— Там дама пришла. Сидит у меня в дежурке, пишет заявление. На твою жену.

Аркадий замер:

— На мою жену?

— Ага. Пишет, что твоя жена — соучастница преступного сообщества. — Громов усмехнулся и с предвкушением чего-то интересного потер руки. — Я, конечно, сразу подумал, что ерунда какая-то, но она настаивает. Говорит, у нее доказательства.

Аркадий встал, взял со стола китель, накинул на плечи.

— И как зовут эту даму?

— Евдокия Спиридоновна. Фамилию не назвала. Говорит, из Моссовета, отдел культурно-просветительной работы.

Аркадий с пониманием кивнул. Все ясно. Та самая дама, которая подменила Варю в библиотеке.

— Скажи, чтобы нам никто не мешал, — сказал он. — Я сам с ней поговорю.

Громов вышел. Аркадий застегнул китель и прошел по коридору в дежурку.

За столом у окна сидела женщина лет пятидесяти, в строгом сером костюме, с тонкими губами и холодным взглядом. Перед ней лежал лист бумаги, она что-то быстро писала, макая ручку в чернильницу. Волосы ее были собраны в тугой клубок, пришпиленный на макушке, на носу сидели очки в широкой оправе.

Аркадий подошел, остановился у стола:

— Добрый день.

Женщина подняла голову, оглядела его с ног до головы. Взгляд цепкий, оценивающий.

— Добрый, — сказала она сухо. — Вы кто?

— Майор Никитин. Следственный отдел. Слышал, вы пишете заявление. Могу я помочь вам грамотно его составить?

Евдокия Спиридоновна отложила ручку, придвинула лист ближе к себе.

— Можете. Но сначала я хочу, чтобы его зарегистрировали. Официально.

— Конечно, — сказал Аркадий спокойно. — Но для регистрации мне нужно понять суть. Расскажите.

Евдокия Спиридоновна выпрямилась, поправила очки.

— Я первый день замещаю заведующую в детской библиотеке на Кирова. Предыдущая работница — Варвара Ивановна — развалила всю работу. Какие-то дурацкие спектакли, кружки, никакого порядка. И вот сегодня утром, когда я начала наводить этот самый порядок, нашла на столе конверт. Без адресата. Я открыла. А там записка. Вот.

Она достала из сумочки конверт, вытащила из него сложенный листок, протянула Аркадию. Он развернул листок, стараясь, чтобы руки не выдали волнения. Почерк был ровный, аккуратный, буковка к буковке, почти печатный: «Скажи муженьку, пусть вернет оружие, тогда получишь мальчишку».

Внутри что-то екнуло, сжалось. Похититель вышел на связь. Предъявил условия. Значит, мальчик жив. Значит, можно торговаться. Можно найти.

В голове вихрем закружились мысли. Они знают про Варю. Знают, что она его жена и что именно он ведет дело. Используют мальчика для шантажа.

Евдокия Спиридоновна сидела напротив, сверлила его глазами. Ждала реакции.

Аркадий повернулся к окну, будто рассматривая записку на свету.

— Бумага обычная, — сказал он вслух, выигрывая время.

Стоя спиной к Евдокии Спиридоновне, он вытащил из кармана обрывок газеты, развернул его, сравнил почерки.

Не тот.

На газете буквы угловатые, неровные, торопливые. На записке — округлые, аккуратные, почти каллиграфические. Писали разные люди.

— Вы поняли, о чем речь? — спросила Евдокия Спиридоновна, глядя на него в упор. — Эта… эта пигалица связана с бандитами. А ее муж проводит какие-то махинации. Меняет детей на оружие. Или наоборот. Но это явно криминал. Я обязана сообщить.

Аркадий посмотрел на нее. Лицо женщины торжествовало, глаза блестели.

— Евдокия Спиридоновна, — сказал он отчетливо, — я и есть муж той самой пигалицы.

Евдокия Спиридоновна замерла. Открыла рот, потом закрыла. Покраснела. Сняла очки, протерла платочком, надела обратно.

— Что? — выдохнула она.

— Варвара Ивановна Деркач — моя жена.

Евдокия Спиридоновна вскочила, схватила сумочку.

— Почему вы сразу не сказали?! — Голос ее звенел от возмущения. — Хотели поиздеваться?! У вас тут круговая порука! Я буду жаловаться! На самый верх! — Она ткнула пальцем вверх, будто указывая на небо.

Аркадий взял со стола записку, сложил, сунул в карман.

— Записку оставляю у себя. Вещественное доказательство.

— А как же мое заявление!?

— В нем нет необходимости, — сказал Аркадий спокойно. — Анонимная угроза доставлена в отделение милиции. Меры будут приняты. Я лично буду расследовать. Спасибо, что принесли.

Евдокия Спиридоновна стояла, сжав сумочку в руках. Лицо ее было малиновое.

— Вы… вы еще пожалеете! — выпалила она. — Я напишу! Я пожалуюсь!

Она развернулась, вышла в коридор. Аркадий проводил ее до лестницы. Временно исполняющая обязанности заведующей детской библиотекой спускалась, бормоча что-то под нос, грозила кулаком.

Аркадий вернулся в кабинет, закрыл дверь. Достал из кармана записку, положил на стол. Смотрел на нее долго, не моргая.

«Скажи муженьку, пусть вернет оружие, тогда получишь мальчишку».

Значит, они все знают.

Аркадий встал, подошел к окну. Внизу на улице шли люди, громыхал на стыках рельсов трамвай. Всё как обычно. А в его голове уже рождался план. Нечеткий пока, смутный. Но совершенно безумный.

Он вернулся к столу, сел. Взял ручку, лист бумаги. Начал записывать. Имена, даты, места. Связи между ними. И картина постепенно начала складываться.

Большой театр сверкал люстрами и позолотой. Публика заполняла партер — женщины в светлых платьях, мужчины в костюмах, кое-где мелькали военные кителя с медалями и орденами. Аркадий с Варей сидели в седьмом ряду, почти в центре. Билеты им достал Громов — у него были связи в театральной кассе.

Сегодня ставили оперу «Борис Годунов». Максим Михайлов, великий бас, стоял в центре, облаченный в тяжелые царские одежды, и пел. Голос его гремел, заполняя зал, как гром перед грозой.

Аркадий наклонился к Варе и, прикрыв рот ладонью, прошептал:

— Машеньку накормила?

— Конечно. Елена Ивановна обещала еще на ночь молока дать, — едва слышно ответила она. — Сказала, до утра хватит.

— Одним молоком сыт не будешь… Надо кашу давать…

— Ей распашонка уже мала, — шепнула Варя, коснувшись губами уха Аркадия. — Надо новую сшить. Только ситца нигде не достать. Хорошего, не этой грубой дряни.

— Поищем на рынке.

— На рынке все дорого.

— Найдем…

Сзади кто-то зашипел. Варя замолчала, посмотрела на сцену. Михайлов раскинул руки, запел еще громче:

— «Достиг я высшей власти; шестой уж год я царствую спокойно…»

Аркадий снова наклонился к Варе.

— Есть новости, — прошептал он. — Похитители вышли на связь.

Варя повернула голову, посмотрела на него широко раскрытыми глазами:

— Что они требуют?

— Оружие. Те самые автоматы, что нашел Сидоренков. Отдать — и получим мальчика.

Варя прикусила губу.

— А если отдать муляжи? — прошептала она. — Сделать что-то похожее. Из дерева и цветной бумаги.

Аркадий покачал головой:

— Ты хочешь обмануть бандюганов муляжом? Это же не детский спектакль. Они проверят. И если увидят подвох…

— Тише говори, — шепнула она. — На нас уже озираются… Надо подпилить что-то. Внутри. Чтобы выстрелить нельзя было.

— Опасно. Если проверят и увидят, могут не пощадить мальчика.

На сцене Михайлов взревел, словно соглашаясь с Никитиным:

— «Но счастья нет в моей душе!»

Зал замер. Варя тоже замолчала, посмотрела на сцену, но взгляд ее был отсутствующий.

— Я бы отдала им это оружие, — прошептала она тихо, не глядя на Никитина. — Жизнь мальчика важнее.

— Из этого оружия они могут положить гораздо больше, — возразил Аркадий.

Спереди обернулась женщина в шляпке, сердито зашипела:

— Можно потише! Люди слушают!

На сцене бояре склонились в поклоне перед царем. Михайлов стоял, опустив голову, будто раздавленный тяжестью власти. Варя и Никитин некоторое время молчали.

— Надо отдать оружие, забрать мальчика и сразу же арестовать банду, — прошептала Варя упрямо. — Устроить засаду.

— Посоветуюсь с Кушниром. Толковый парень. Завтра же…

Сзади, спереди и сбоку послышалось дружное шиканье. Мужчина в пиджаке справа наклонился, прошипел:

— Товарищи! Вы всем мешаете!

Аркадий и Варя на некоторое время застыли, изо всех сил таращась на сцену и пытаясь понять, о чем там говорят принаряженные люди. Потом взглянули друг на друга, все поняли без слов, встали, согнулись и пошли вдоль ряда к выходу. Варя извинялась на ходу. Аркадий прихрамывал, задевал колени сидящих и звенел медалями. Кто-то ворчал, кто-то отодвигался.

Наконец они вышли в фойе и расслабились. Там было пусто, тихо. Только дежурная у гардероба дремала на стуле.

— В буфет? — спросила Варя.

— В буфет.

Буфет был на втором этаже, маленький, уютный. За стойкой стояла полная женщина в белом фартуке, читала газету. Увидела их, подняла голову.

— Что желаете?

— Шампанское, — сказал Аркадий. — И чего-нибудь к нему.

Буфетчица достала бутылку, два бокала, тарелку с бутербродами. Аркадий заплатил, они сели за столик у окна.

Варя отпила шампанского, поставила бокал.

— Расскажи все по порядку.

Аркадий рассказал. Про Евдокию Спиридоновну, про записку, про то, что похитители знают про них обоих. Варя слушала, не перебивая.

— Значит, они следят за нами, — сказала она, когда он закончил.

— Да.

— И знают, где мы живем.

— Скорее всего.

Варя взяла бутерброд, откусила, прожевала задумчиво.

— Машенька в опасности?

— Не думаю. Им нужен обмен. Мальчик на оружие. Машенька им не нужна. — Аркадий внимательно посмотрел на жену и добавил: — А тебе надо быть осторожной. Не ходить одной. Не открывать дверь незнакомым.

Они выпили еще. Шампанское было кислое, но холодное. В зале гремела музыка — слышно было даже через закрытые двери.

— Так с кем ты хочешь посоветоваться? — спросила Варя.

— С Кушниром. Он старший группы. Без него я не могу принять решение. А идей у меня много.

Варя допила шампанское, поставила бокал.

— Аркадий, — сказала она тихо, — ты найдешь Федю? Живым?

Он взял ее за руку:

— Найду. Обещаю.

Она улыбнулась слабо:

— Тогда допивай. Пора возвращаться. А то Михайлов без нас обидится.

Они допили, вышли из буфета, вернулись в зал. Опера была в разгаре. Царь Борис метался по сцене, хор гремел, бояре толпились вокруг. Аркадий с Варей протиснулись на свои места. Сзади кто-то снова зашипел, но уже тише, без прежнего энтузиазма.

Варя взяла Аркадия за руку, прижалась щекой к его плечу. Он смотрел на сцену, но ничего не видел. В голове крутились мысли: как организовать обмен, как спасти мальчика, как не подставить Варю.

Царь Борис наконец рухнул на колени, взывая к небу. Михайлов пел так, что дрожали люстры. Публика застыла, не дыша.

А Аркадий думал о том, что завтра будет взывать к Кушниру.

Аркадий поднялся по лестнице, прихрамывая, и без стука зашел в кабинет Кушнира.

Майор сидел за столом, перебирал какие-то бумаги. Увидел Аркадия, улыбнулся:

— Аркадий! Заходи, дружище. Как дела?

Аркадий сел напротив, положил на стол папку с делом:

— Банда вышла на связь.

Кушнир поднял брови:

— Серьезно? Когда?

— Вчера. Подкинули записку в библиотеку. Требуют оружие — те самые автоматы, что нашел Сидоренков. Взамен обещают вернуть мальчика.

Кушнир откинулся на спинку кресла, потер подбородок:

— Интересно. И что ты думаешь делать?

— Жду, когда выйдут на связь снова. Предложат место, время. Думаю, это будет скоро.

— Логично. А что с обходом квартир? Кочкин что-то нашел?

Аркадий покачал головой:

— За день обошли двадцать квартир. Капля в море. Никто ничего не видел. Точнее, видели, но не то. Один дед указал на восьмиклассника-соседа. Кочкин ему говорит: «Мальчику десять лет». А дед: «Ну, на всякий случай, а вдруг он». Вот и вся информация.

Кушнир усмехнулся:

— Народ у нас такой. Лишь бы потрепаться.

Аркадий помолчал, потом сказал:

— Меня беспокоит другое. Та женщина, Евдокия Спиридоновна, которая заменила Варю. Не очень я ей верю. Она может придерживать письма. Или из вредности вообще выкинуть.

Кушнир махнул рукой:

— Не переживай. Они заинтересованы получить стволы как можно скорее. Поэтому найдут надежный способ поставить тебя в известность. Телефон, записка на двери, через дворовых пацанов. Способов масса.

Аркадий согласился. Кушнир был прав. Но тревога не уходила.

— Есть еще вопрос, — сказал он. — Как ты думаешь, а что, если подпилить бойки. Чтобы автоматы не стреляли. Внешне все цело, но по факту — пустышки.

Кушнир нахмурился, покачал головой:

— Опасно. Бандиты наверняка проверят. Не просто посмотрят, а разберут. Если увидят подвох — мальчика убьют. Рисковать нельзя.

— Я так и думал, — сказал Аркадий. — Но что тогда? Отдавать им рабочие автоматы?

Кушнир помолчал, посмотрел в окно. За стеклом проплывали облака, медленные, тяжелые.

— Пока у нас нет другого выхода, — сказал он наконец. — Но это шанс спасти мальчишку. Единственный шанс.

Аркадий сжал кулаки и крякнул от досады.

— Идиотизм какой-то, — произнес он. — У нас просто нет людей. Дали бы мне роту солдат, я пацана через сутки нашел бы… Короче, надо согласовать с Пинчуком.

Кушнир вздохнул, потер лицо ладонями:

— Будь другом, сходи к нему сам. А то он на меня что-то взъелся в последнее время. Не знаю почему. Может, доклады мои не нравятся. Или еще что. Но лучше тебе с ним поговорить.

Аркадий встал, взял папку:

— Хорошо, схожу. Хотя я тоже не очень люблю общаться с полковником.

— С меня пиво! — пообещал Кушнир.

Кабинет Пинчука встретил Аркадия тишиной. Полковник сидел у окна, курил, смотрел на улицу. Повернулся, когда Аркадий вошел.

— Никитин? Что еще?

Аркадий подошел к столу, положил папку:

— Товарищ полковник, банда вышла на связь. Требуют оружие — автоматы Сидоренкова. Взамен обещают вернуть мальчика.

Пинчук затушил сигарету, встал.

— И что ты предлагаешь? Отдать?

— Да. Это единственный шанс спасти ребенка.

Пинчук подошел ближе, посмотрел Аркадию в глаза:

— Нет.

— Товарищ полковник…

— Нет, Никитин. Я категорически против. — Голос Пинчука был тихий, но жесткий, как сталь. — Ты следователь. Вот и думай, как эту проблему решить. А вооружать своими руками целую банду я не позволю.

— Речь идет о жизни ребенка…

— Ребенка ты должен найти другим способом! — Пинчук ударил кулаком по столу. — Ты понимаешь, что будет, если я отдам им семь автоматов?! Это просто позор на весь СССР будет! Скажут, что полковник Пинчук самолично поставляет оружие бандам Москвы! Меня снимут. Тебя снимут. Всех нас к чертовой матери уволят!

Аркадий стоял молча. Нога ныла. Голова раскалывалась.

— Товарищ полковник, — сказал он медленно, — если мы не отдадим оружие, они убьют мальчика.

— А ты подумал о том, сколько они людей убьют, если отдадим?! — рявкнул Пинчук. — Или ограбят банк, или нападут на милицейский патруль! Ты об этом подумал?!

Аркадий молчал.

Пинчук вернулся к окну, закурил снова.

— Найди другой способ, Никитин. Выследи их. Поставь слежку. Организуй засаду. Но оружие я не отдам. Это мой последний ответ.

Аркадий взял папку, развернулся, вышел. В коридоре было душно, окна закрыты. Он прислонился к стене, закрыл глаза.

Безвыходность. Пинчук прав: отдать оружие — значит вооружить банду. Не отдать — значит убить мальчика. Что выбрать? Как выбрать?

Он спустился вниз, вышел на улицу. Жара ошпаривала лицо, шею. Женщины шли под зонтиками, мужчины поливали головы водой. Аркадий пошел вдоль улицы, не зная, куда и с какой целью идет. Просто шел, прихрамывая, и думал. В голове крутились мысли, одна хуже другой.

Надо найти мальчика до обмена. Надо выследить похитителей. Но как? Сотни квартир, тысячи людей. Времени нет. А мальчик заперт в какой-то квартире, или в подсобке, или в подвале. Испуганный. Обессилевший. Может быть, уже утративший надежду на спасение.

Аркадий не знал, как ему помочь.

Аркадий сидел за столом, перебирал протоколы. Сидящий напротив Кочкин заполнял какие-то бумаги, сопел, макал ручку в чернильницу. В кабинете было душно, окно открыто, и кабинет наполняли звуки города: звон трамваев, грохот грузовиков. Как назло, рупор радиоточки, установленный на столбе напротив, сегодня вещал особенно громко.

Телефон зазвонил резко, пронзительно. Аркадий снял трубку:

— Никитин слушает.

В трубке молчали. Потом раздался голос — низкий, с хрипотцой, будто простуженный или нарочно измененный:

— Майор Никитин?

— Да. Кто говорит?

— Неважно. Слушай внимательно. Завтра передашь стволы. Время и место сообщим дополнительно. Это последнее предупреждение. Если не выполнишь — труп мальчишки подложим тебе под дверь. Понял?

Аркадий сжал трубку. В голове забилось: удержать, удержать его на линии, дать время засечь!

— Погоди, — сказал он. — Какие стволы? О чем ты говоришь?

— Не валяй дурака, майор. Ты знаешь, о чем речь. Семь ППШ. Те самые, что нашел участковый.

— Хорошо, — сказал Аркадий, стараясь говорить медленно. — Но мне нужны гарантии. Как я узнаю, что мальчик жив?

— Узнаешь, когда получишь его.

Аркадий посмотрел на Кочкина. Тот по-прежнему склонился над бумагами, ничего не замечая и не слыша разговора начальника. Аркадий схватил со стола книгу, швырнул в него. Книга ударила Кочкина в плечо. Тот вскинул голову, удивленно посмотрел.

Аркадий показал знаками: телефон, АТС, срочно.

Кочкин понял, вскочил, выбежал из кабинета.

— Слушай, — продолжил Аркадий в трубку, — мне нужно время. Оружие в сейфе, доступ ограничен. Я не могу просто так взять его.

— Твои проблемы, майор. Завтра. Жди информацию.

— Подожди, я…

Гудки. Связь оборвалась.

Аркадий положил трубку, сжал кулаки. Похитители перешли к решительным действиям. Времени на раздумья не осталось.

Кочкин вернулся через минуту, запыхавшийся.

— Аркадий Петрович, телефонистка говорит — звонок с таксофона. Казанский вокзал.

— Езжай туда! — не задумываясь, распорядился Аркадий. — Опроси всех, кто мог видеть звонившего. Описание, приметы. Все, что вспомнят.

— Есть, Аркадий Петрович.

Кочкин схватил фуражку, выбежал. Аркадий остался один. Прошелся по кабинету, остановился у окна. Внизу, как обычно, шли по своим делам люди по улице. Воробьи дрались в листве каштана. Дворник из шланга поливал тротуар. Всюду жизнь! Вот только судьба несчастного мальчишки из детдома, отважного Комарика, висела на волоске. И никому нет до этого дела. И только Аркадий один может что-то изменить и спасти несчастного ребенка.

Телефон снова зазвонил. Аркадий схватил трубку.

— Да.

— Аркадий, это я. — Голос Вари встревоженный. — Что решили? Ты говорил с Пинчуком?

Аркадий сделал паузу и не без труда произнес:

— Да, говорил.

— И что он сказал?

— Сказал… что подумает.

Варя замолчала. Потом тихо:

— Ты мне врешь.

— Варя…

— Ты плохо врешь, Аркадий. Я слышу по голосу. Что случилось?

Он закрыл глаза.

— Ничего. Просто устал. Поговорим вечером, хорошо?

Она не ответила и положила трубку. Аркадий стоял, держа трубку в руке, слушал гудки.

«Думай. Думай, черт возьми. Должен быть выход. Какой-то выход!»

Телефон снова зазвонил. Кочкин.

— Аркадий Петрович, я на вокзале. Этот таксофон висит на стене между залом ожидания и выходом. Сотни людей проходят мимо каждый час. Пассажиры с чемоданами, провожающие. Тут свидетелей нет и быть не может.

— Отпечатки сняли?

— Да. На трубке дюжина отпечатков. Но техник говорит, что наверняка злоумышленник был в перчатках.

Аркадий положил трубку. Все. Тупик. Никаких зацепок, никаких следов. Только угроза и срок: завтра.

Он сел за стол, опустил голову на руки. В голове крутилась одна мысль: отдать себя вместо оружия. Пойти на встречу, сказать, что стволов нет, но есть он. Обменять себя на мальчика. Скорее всего, его убьют. Как, собственно, и мальчика. Глупое и бессмысленное самопожертвование.

Идти к Пинчуку? Еще раз? Кинуться ему в ноги, умолять?

Аркадий схватил трубку, попросил соединить с кабинетом полковника. Гудки. Потом голос дежурного:

— Полковник выехал по делам. Сегодня его уже не будет.

Аркадий положил трубку. Это конец.

Он сидел, глядя в пустоту. Потом вскочил, начал ходить по кабинету. Быстро, нервно. Нога ныла, но он не обращал внимания.

Должен быть выход. Обязан быть.

Он остановился, схватил трубку, попросил соединить с Кушниром.

— Кушнир слушает.

— Это Никитин. Я еду к тебе. Сейчас. Очень срочно.

— Аркадий, привет! Слушай, давай ближе к вечеру. У меня сейчас допрос…

— К черту допрос! Это вопрос жизни и смерти. Все. Жди!

Он бросил трубку и вышел из кабинета.

Кушнир сидел за столом, перебирая в пальцах карандаш. Аркадий стоял у окна, смотрел на улицу, но ничего не видел.

— Похитить, — повторил Кушнир медленно. — Ты хочешь похитить оружие из хранилища вещдоков.

— Да, — подтвердил Аркадий, не оборачиваясь.

— Аркаша, это подсудное дело. Нас обоих снимут и посадят.

Аркадий повернулся, посмотрел на него:

— Если у нас все получится, судить не будут. Мальчика спасем, банду возьмем, оружие вернем. За это обычно награждают.

— А если не получится?

— Тогда уже все равно.

Кушнир помолчал. Карандаш застыл в его пальцах.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Как ты думаешь это сделать?

Аркадий вставил в пишущую машинку бланк управления и принялся печатать. Он ударял по клавишам медленно, выверяя каждую букву: «На основании приказа № … провести сверку номеров автоматов ППШ, изъятых участковым Сидоренковым, и контрольный отстрел в баллистической лаборатории при управлении…»

Он закончил, напечатал внизу: «Полковник Пинчук» — и вынул бланк из каретки. Расписался за него. Роспись была похожа — Аркадий тренировался полчаса, копируя подпись начальника из старых приказов.

Положил приказ в папку, сунул ее под мышку.

За столом канцелярии сидела пожилая женщина в очках, раскладывала какие-то дела по папкам. Увидела Аркадия, подняла голову:

— Что вам надо, товарищ майор?

Аркадий достал бланк, положил на стол:

— Нужна печать. Срочно.

Женщина взяла бумагу, прочитала. Нахмурилась:

— Контрольный отстрел? Обычно полковник заранее извещает о таких мероприятиях. Я ничего об этом не знаю.

Аркадий замер. Все внутри сжалось.

— Полковник забыл предупредить. Дело срочное. Баллистическая экспертиза нужна к завтрашнему утру.

Женщина посмотрела на него поверх очков:

— Сейчас уточню у Пинчука.

Она потянулась к телефону. Аркадий стоял, не двигаясь. Сердце билось где-то в горле. Если Пинчук ответит, все кончено.

Женщина сняла трубку, попросила соединить с кабинетом полковника. Гудки. Аркадий смотрел в окно, на улицу, на людей. Все казалось каким-то далеким, нереальным.

— Алло? — сказала женщина. — Это канцелярия. Нужно уточнить… Да, понятно. Спасибо.

Она положила трубку, посмотрела на Аркадия:

— Товарищ полковник на выезде. Трубку не берет. Ну ладно, раз дело срочное. — Достала печать, с размаху ударила по бумаге — оттиск лег ровно, четко. Протянула Аркадию: — Распишитесь в журнале.

Аркадий расписался. Взял бумагу, положил в папку. Кивнул:

— Спасибо.

Вышел в коридор. Прислонился к стене, закрыл глаза. Пронесло. Первый шаг сделан.

Он спустился на первый этаж, прошел по коридору к дальней двери. Табличка на ней гласила: «Хранилище вещественных доказательств». Он толкнул дверь, вошел.

За столом сидел капитан лет пятидесяти, с усами и строгим лицом. Читал газету. Поднял голову, увидел Аркадия.

— У меня сейчас обед…

Аркадий достал бумагу, положил на стол:

— Это срочно! На личном контроле у Пинчука. Нужно изъять автоматы. Дело Сидоренкова. Контрольный отстрел в баллистической лаборатории.

Капитан взял бумагу, прочитал. Посмотрел на печать, на подпись.

— Ясно. Идем.

Он поднялся, достал из ящика связку ключей, пошел к дальней двери. Аркадий следом. Хранилище было большое, заставленное стеллажами. На полках лежали коробки, мешки, свертки.

Капитан подошел к дальнему стеллажу, не без труда снял оттуда два мешка.

— Вот. По четыре ствола в каждом. — Он положил мешки на пол, посмотрел на Аркадия: — По правилам должны быть двое сопровождающих. А вы один.

Аркадий усмехнулся:

— Товарищ капитан, вы же видели приказ. Дело срочное. Баллистик ждет. Сопровождающие будут уже после экспертизы.

Капитан помолчал, потер усы:

— Ладно. Распишись.

Аркадий расписался в журнале, схватил мешки за горловины. Тяжелые, внутри звякнул металл. Он вышел из хранилища, пошел по коридору. Капитан стоял в дверях, смотрел ему вслед. Взгляд тяжелый, недоверчивый.

Аркадий спустился во двор, открыл дверцу своей служебной машины и затолкал мешки на заднее сиденье.

— В отдел! — распорядился он.

Спустя полчаса он занес мешки в свой кабинет на втором этаже. Заперся на ключ. Мешки заволок под стол. Сел, вытер лоб рукавом.

«Ну и заварил ты кашу, Никитин!» — подумал он.

Оружие у него. Теперь осталось дождаться звонка. Узнать место и время. И пойти на встречу с убийцами.

Он достал из ящика стола пистолет, проверил обойму. Семь патронов. Мало. Но больше ничего нет.

Телефон зазвонил. Аркадий схватил трубку:

— Да.

— Это я. — Голос Кушнира. — Все готово?

— Да.

— Тогда жди звонка. Я тоже на телефоне.

Аркадий положил трубку. Посмотрел на мешки. Потом на пистолет.

Завтра. Завтра все решится. Или он спасет мальчика. Или все закончится очень плохо.

Он не знал, что будет. Но знал, что другого выхода у него нет.

Аркадий сидел за столом, глядя на телефон. Часы на стене показывали половину девятого вечера. Телефон молчал. В кабинете, кроме него, никого не было, в коридоре — тишина. Все ушли по домам.

Он встал, прошелся до окна, вернулся. Сел снова. Телефон молчал.

В половине десятого зазвонил. Аркадий схватил трубку.

— Это я, — раздался голос Вари. — Вышла погулять с Машей. Звоню из таксофона. Ты придешь?

— Нет. Жду звонка. Ночую здесь.

Варя помолчала.

— Аркадий, я боюсь.

— Все будет хорошо, милая. Иди домой. Спи спокойно.

— Хорошо.

Аркадий снял сапоги, лег на диван у стены, накрылся пиджаком. Закрыл глаза. Но сон не шел. В голове крутились мысли: завтра, завтра, завтра.

Он проснулся от щебета воробьев за окном. Рассвет только начинался, небо было серое, с розовыми разводами. По улице проехала поливальная машина, оставляя мокрую дорожку на асфальте.

Аркадий сел, потер лицо. Голова гудела от недосыпа. Он встал, подошел к умывальнику в углу, умылся холодной водой.

Внезапно дверь открылась. Вошла Варя, неся большую сумку. На лице усталость, но глаза решительные.

— Ты чего здесь? — спросил Аркадий, кидаясь к жене и не скрывая радости.

— Принесла поесть. Ужин и завтрак одновременно… Да возьми же ты сумку, рука отваливается!

Аркадий торопливо выхватил сумку, поставил ее на стол. Варя стала вынимать из нее кастрюли. Открыла одну — картошка с тушенкой. В другой — щи.

Аркадий покачал головой:

— Запах!!! Голова кружится! Всю ночь готовила, что ли? Как там Машенька?

— Попросила Елену Ивановну присмотреть. А ты без меня умрешь с голоду.

Он сел, взял ложку, начал есть. Варя села напротив, смотрела на него.

— Ты ничего не ел со вчерашнего дня?

— Ел. Не помню что.

Телефон зазвонил. Аркадий бросил ложку, кинулся к столу, схватил трубку.

Голос — тот же, низкий, хрипловатый:

— Слушай внимательно. Сегодня, девять ноль-ноль. Брюсов переулок, дом два. Подъедет грузовик. Загрузишь оружие в кузов.

— Сначала мальчишку, — сказал Аркадий.

— Оружие в кузов, потом получишь мальчишку.

Связь прервалась. Гудки. Варя смотрела на Никитина круглыми глазами.

Аркадий посмотрел на часы. Семь утра. Осталось два часа.

Он снова снял трубку, попросил соединить с Кушниром.

— Саня, мне только что звонили. Девять утра, Брюсов переулок, дом два. Оружие положить в кузов грузовика.

— Понял. Буду у тебя через десять минут.

Аркадий повернулся к Варе:

— Иди домой.

— Нет.

— Варя…

— Нет, Аркадий. Я остаюсь.

Он посмотрел на нее, хотел прикрикнуть, но махнул рукой, вспомнил, что это бесполезно. Времени не было.

Кушнир влетел в кабинет взволнованный, с красным лицом. Увидел Варю, остановился:

— Это кто?

— Моя жена, — сказал Аркадий. — Ей можно доверять.

Кушнир как-то неуверенно развел руками, подошел к столу. Аркадий уже разложил на нем карту Москвы.

— Брюсов переулок, дом два, — показал он пальцем. — Вот здесь. С переулка можно выехать либо на Малый Вузовский, либо на Астаховский.

— Астаховский перекрываем, — сказал Кушнир. — Ставлю фургон, изображаем разгрузку продуктов. Это я беру на себя.

— Тогда им остается выехать только на Малый Вузовский. — Аркадий провел пальцем по карте. — Выезжают. Если свернут влево — там дальше Подкопаевский переулок. Если вправо — Покровский бульвар. На бульваре многолюдно, туда их пускать нельзя.

Варя наклонилась над картой.

— Правый дом на пересечении Малого Вузовского и бульвара весь в лесах стоит, ремонт фасада, — сказала она. — Потому выезд на бульвар прилично сужен.

— Но грузовик проедет? — спросил Аркадий.

— Да, но с трудом.

Кушнир стукнул кулаком по столу:

— Завалим проезд строительными досками! Я бы отправил туда своих ребят, но больше нет никого. Все на других делах.

— Я попрошу Кочкина, — сказал Аркадий. — Он справится. Придумает что-нибудь.

— Значит, у бандитов один путь. — Кушнир провел пальцем по карте. — В сторону Подкопаевского переулка. Вот там я их встречу метким огнем из нагана.

— Хорошо. Ты на Подкопаевском. Кочкин перекрывает выезд на бульвар. Я закидываю оружие в кузов и забираю мальчика.

— А если они не отдадут мальчика сразу? — спросила Варя.

Аркадий посмотрел на нее:

— Тогда я поеду с ними.

— Аркадий! — ахнула Варя. — Что ты такое говоришь!

— Другого выхода нет.

— Нет, это глупая идея, — согласился с Варей Кушнир. — Надеюсь, что они следуют своим законам чести. Если они получат оружие, то мальчишку обязательно отдадут. Зачем он им? Зато у нас в головах отложится убеждение: с этими бандюганами можно вести дела.

Кушнир хлопнул Аркадия по плечу и шагнул к выходу:

— Я за машиной и людьми. В восемь тридцать все должны находиться на своих местах. Не опоздай!

Он вышел из кабинета. Аркадий выдвинул ящик стола, достал дополнительные обоймы, сунул в карман. Проверил пистолет. Вложил обратно в кобуру.

Варя стояла у стола, смотрела на карту. Он подошел, обнял ее.

— Иди домой. К Маше.

— Все будет хорошо? — спросила она тихо.

— Все будет хорошо. Ты же меня знаешь.

Он поцеловал ее, отпустил. Она взяла сумку, пошла к двери. Обернулась.

— Вернись, — сказала она.

— Вернусь.

Дверь закрылась. Аркадий остался один. Посмотрел на часы. Без четверти восемь. Осталось сорок пять минут.

Он подхватил мешки с автоматами, вышел из кабинета. Спустился вниз, вышел во двор. У ворот стоял кузовной старый ГАЗ-АА. Водитель курил, прислонившись к кабине.

— Поехали, — сказал Аркадий.

Водитель бросил окурок, полез за руль. Аркадий загрузил мешки в кузов, сел рядом с водителем.

— Брюсов переулок. Остановишься за квартал. Дальше я сам.

Что ждало его впереди? Жизнь или смерть? Спасение или провал? И увидит ли он снова свою жену и дочь?

Брюсов переулок, дом два. Пустынная улочка, по обе стороны мостовой стояли два грузовика. ГАЗ-51 с сужающимся кпереди капотом и старенький ЗИС-5. Кабины пустые, водителей нет.

Аркадий стоял посреди переулка, рядом с ним на тротуаре — мешки, крепко пахнущие оружейной смазкой. Часы показывали девять ноль-три. Он ждал.

Прошло пять минут. Ничего не происходило. Никто к грузовикам не подходил.

Аркадий еще раз посмотрел на табличку: «Брюсов переулок, дом 2». Правильно. Время правильное. Место правильное. Но никого нет.

Он переставил мешки в тень, потер руки.

Прошло еще две минуты. Тишина. Только где-то вдали гудел трамвай да скрипела вывеска над лавкой.

Из-за угла появилась старушка в шляпе, с собачкой на поводке. Собачка семенила рядом, обнюхивала землю. Старушка прошла мимо Аркадия не глядя. Собачка остановилась у водосточной трубы в метре от него, растопырилась, пописала. Старушка дернула поводок, пошла дальше.

Тишина.

Аркадий посмотрел на часы. Девять четырнадцать. Где они? Почему не приезжают?

Вдалеке загудел мотор. По переулку ехало такси — светло-серая «Победа». Аркадий напрягся, вгляделся. Машина приближалась медленно, ровно. Проехала мимо него.

Вдруг из заднего окна высунулась рука, бросила что-то. Смятая пачка сигарет упала прямо под ноги Аркадию.

Он успел заметить пассажира — женщина в черной блузке и шляпке. Лица не видно.

Такси ускорилось, свернуло за угол. Аркадий запомнил номер: М 15–22.

Он поднял пачку, развернул, пошуршал пальцем внутри. Бумажка. Развернул. Печатные буквы карандашом: «Стволы тащи на Автозаводскую, 3, рампа 5. Мальчик там».

Автозаводская. Промышленный переулок у завода ЗИС.

Аркадий схватил мешки и из последних сил побежал к своей машине. Водитель дремал за рулем, вскинулся.

— Автозаводская, три! Быстро!

Аркадий закинул мешки в кузов. Грузовик рванул. Навстречу им уже бежал Кушнир с папиросой во рту.

— Что случилось? — крикнул он, на ходу запрыгивая на подножку.

— Они поменяли адрес!

Кушнир залез в кузов, сел рядом с мешками. Грузовик свернул в сторону бульвара. Кочкин стоял на выезде, весь в цементной пыли, рядом с ним лежала куча досок.

— Аркадий Петрович, что…

— Садись! Едем!

Кочкин запрыгнул в кузов. Машина помчалась к промышленному переулку.

Автозаводская, три. Пустырь, кирпичи, трубы, горы строительного мусора. Дальше — рельсы, уходящие гибкими змеями на территорию завода ЗИС. Огромные ворота, дым из труб, грохот механизмов.

Аркадий с мешками, Кушнир и Кочкин остановились у края пустыря. Кушнир достал из кармана план, набросанный карандашом на обрывке бумаги.

— Рампа пять, — сказал он тихо. — Вон там, между складами.

Они двинулись вперед, перешагивая через шпалы. Аркадий нес мешки, металл внутри позвякивал при каждом шаге. Кочкин шел впереди, оглядываясь по сторонам.

— Здесь может быть засада, — прошептал он. — С любой стороны.

— Поэтому смотреть в оба! — напомнил Кушнир.

Они дошли до рамп. Бетонные платформы тянулись вдоль путей — одна, две, три… Между ними стояли заброшенные склады с выбитыми окнами, ржавые цистерны, груды шпал.

Кочкин свернул к ближайшему складу, заглянул внутрь через разбитое окно. Пусто. Только обломки ящиков, крысиный помет, осколки стекла. Аркадий считал рампы: четвертая, пятая… Перед пятой стоял товарный вагон со сдвинутой дверью. В черном проеме — пусто.

Он остановился, огляделся. Справа — заброшенный аккумуляторный цех с провалившейся крышей. Слева — ряд старых цистерн, между ними мог спрятаться кто угодно. Впереди — ворота завода, дальше видны трубы, краны, рабочие с тележками.

— Где они? — прошептал Кочкин.

Кушнир молчал, вглядывался заводские ворота.

Аркадий спрыгнул с рампы на рельсы, подошел к вагону. Присел, посмотрел на колеса. Новые, не ржавые. Вагон в рабочем состоянии. Он выпрямился, посмотрел на рельсы. Они вели прямо к воротам. Где мальчик? Где бандиты? Почему так тихо?

Кочкин подошел к следующему складу, толкнул дверь. Заржавленные петли скрипнули. Внутри темнота, запах сырости и плесени. Он шагнул внутрь, замер.

— Аркадий Петрович, здесь кто-то был. Недавно.

Аркадий подошел, заглянул. На полу следы — свежие, в пыли. Несколько человек, двое или трое. Следы вели к дальней стене, потом обрывались.

— Вышли через заднюю дверь, — предположил Кушнир.

Он обошел склад, нашел вторую дверь. За ней — еще один пустырь, дальше виден кирпичный цех.

— Они здесь, — сказал Аркадий тихо. — Где-то рядом. Наблюдают за нами.

Он вернулся к вагону. Достал пистолет, проверил обойму. Кушнир и Кочкин сделали то же самое.

— План такой, — сказал Аркадий негромко. — Грузим оружие в вагон. Ждем, когда они выдадут мальчика. Как только увидим его — уводим в безопасное место и пытаемся задержать банду.

Кочкин поднял мешки, затащил в вагон. И в этот момент Кушнир замер, поднял руку:

— Тихо всем!

Замерли. Слушали. Лязг стыкующихся вагонов, гудки паровозов, отдаленный грохот машин.

Кушнир махнул рукой и уверенно пошел вдоль рампы. Аркадий и Кочкин за ним. Кушнир время от времени останавливался, прикладывал палец к губам, шел дальше.

У заброшенного аккумуляторного цеха стояла железная будка. Кушнир подошел, распахнул скрипучую дверку.

Внутри стоял мальчик. Федя Молчанов. Щеки в слезах, глаза красные. Он дрожал.

— Дядя… — прошептал он.

Аркадий кинулся к мальчишке, но Кушнир схватил его за рукав:

— Смотрите!

К вагону подъехал маневровый паровоз. С лязгом подцепил вагон. Загудел, потянул его к воротам.

— Черт! — выкрикнул Аркадий.

Он выхватил пистолет, побежал к рампе и тотчас взвыл от боли. Пришлось перейти на шаг. Кочкин обогнал его и зачем-то выстрелил вверх — сухой щелчок выстрела затерялся среди металлического грохота.

Паровоз набирал скорость. Дал гудок — протяжный, пронзительный. Заводские ворота распахнулись, впустили его и сразу же стали закрываться — огромные, железные, словно пасть какого-то фантастического монстра. Прошла минута — и они закрылись наглухо.

Аркадий остановился, опустил пистолет. Кочкин стоял рядом, тяжело дышал.

— Не успели.

Оружие ушло. Банда получила семь автоматов. А он, Никитин, теперь пойдет под трибунал.

— Хоть мальчишку спасли, — сказал Кочкин тихо, словно прочитав мысли майора.

Аркадий не ответил.

— Надо получить разрешение от прокурора, — продолжил Кочкин. — Допросить машиниста, диспетчера. Вагон — не иголка в стогу сена. Найдем.

— Оружие сейчас на территории завода, — произнес Никитин. — Там тысячи людей, сотни помещений. Пока мы получим разрешение…

Махнул рукой, пошел обратно к будке. Кушнир стоял рядом с мальчиком, держал его за плечо. Федя смотрел на Аркадия большими испуганными глазами. Он вспомнил майора и невольно потянулся к нему, как к родному.

— Ты в порядке? — спросил Аркадий, присев перед Федей и поправляя на нем белую рубашку с грязными пятнами на груди.

Федя вздохнул.

— Тебя кто-нибудь бил? Обижал?

Мальчик отрицательно покрутил головой.

— Пошли, — сказал Аркадий. — Отвезем тебя воспитательнице.

Они пошли обратно к машине. Кочкин снова впереди, держа наготове пистолет. Кушнир рядом с Аркадием. Все молчали.

Дело было провалено. Оружие ушло. И теперь начнется самое печальное.

Кабинет начальника диспетчерского отдела был просторный, с высокими окнами, за которыми виднелись железнодорожные пути, уходящие во все стороны, как артерии огромного организма. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, в железнодорожной форме, с усталым лицом и желтыми от никотина пальцами.

Аркадий сидел за столом напротив, с угасающей надеждой вглядываясь в лицо главного диспетчера.

— Маневровый паровоз увел ваш вагон через территорию ЗИСа за его пределы, — говорил начальник, перебирая бумаги. — Это не просто подъездная ветка, товарищ. Это целая внутризаводская железнодорожная система, которая через грузовую станцию Москва-Товарная соединена с Московской железной дорогой. То есть ваш вагон мог уехать куда угодно. Если хотите, могу сказать, куда именно.

Он достал из папки два листа, протянул Аркадию.

— Вот копии. Лист учета движения вагона и вагонный лист. Смотрите: двадцать второе июля, суббота. Сейчас ваш вагон стоит на перегоне где-то между Москвой и Горьким. А до этого… — он провел пальцем по списку, — вот места всех остановок и стоянок, где его переподцепляли к другим составам.

Аркадий взял листы, посмотрел. Список населенных пунктов и пикетных столбов тянулся до самого низа страницы. Мелкий почерк, цифры, названия станций.

— Двадцать шесть остановок, — сказал он медленно.

— Да.

— И на каждой остановке груз могли вытащить?

Начальник кивнул:

— Легко. Потому что не охраняли. Согласно вагонному листу, вагон шел порожняком. А зачем пустой пломбировать и охранять?

Аркадий сложил листы, но не убирал их. Посмотрел на начальника:

— Еще вопрос. Кто мог заранее узнать о маршруте и времени остановок этого вагона? До того, как он ушел с завода?

Начальник отложил папку, потер переносицу.

— Заранее? — Он задумался. — Ну, во-первых, диспетчеры. Мои люди. Они составляют маршруты, знают все движение по станциям. Во-вторых, начальники станций на маршруте — им приходят уведомления о прибытии вагонов. В-третьих, маневровые бригады — машинисты, их помощники. Они получают путевые листы перед выездом. В-четвертых, работники грузовой станции Москва-Товарная — там формируют составы, подцепляют вагоны. Ну и, конечно, любой, кто имеет доступ к документам в моем отделе или в архиве движения.

— То есть десятки людей, — сказал Аркадий.

— Если не сотни, — поправил начальник. — Плюс учтите, что информация передается по телефону, по телеграфу. Любой телефонист, телеграфист мог подслушать, записать. Железная дорога — это не закрытое учреждение, товарищ. Здесь тысячи людей работают. И если кто-то хотел узнать, куда идет конкретный вагон, он без труда мог это сделать.

Аркадий даже не пытался скрыть выражение разочарования и тоски на лице:

— Понятно… Придется допросить половину Московской железной дороги.

Начальник усмехнулся устало:

— Уже меньше. Меня же вы допросили!

Аркадий не ответил. Сунул листы в карман. Посмотрел на начальника.

— Ценный груз был? — спросил тот осторожно.

Аркадий повернулся к двери.

— Несколько литров человеческой крови, — сказал он, не оборачиваясь, и вышел.

Сквер у отделения был безлюдный. В полном безветрии застыли деревья. Листва не шевелилась, будто была сделана из пластилина. Аркадий сел на скамейку, закурил. Дым тонкой струйкой лениво поднимался прямо в небо.

Двадцать шесть остановок. Оружие могло быть выгружено на любой из них. Наверняка уже спрятано или роздано по рукам. Семь автоматов ППШ с полным боекомплектом. Сотни смертей.

Он прикурил вторую папиросу от первой.

По дорожке шел Кочкин. Увидел Аркадия, махнул рукой, сел рядом.

— Аркадий Петрович, я в таксопарке был.

— Что узнал? — равнодушным голосом спросил Никитин, не глядя на сержанта.

— Нашел водителя такси с номером М 15–22. Фамилия Гришин, Сергей Николаевич. Говорит, лицо пассажирки не запомнил. Она голосовала на Садовом кольце. Села сзади, лицо было прикрыто шляпкой. Попросила довезти до ГУМа, но обязательно через Брюсов переулок — там ей якобы надо было посмотреть, открылось ли ателье пошива после ремонта. Как она что-то выкидывала из окна, таксист не видел. У ГУМа сошла и сразу потерялась в толпе.

Аркадий затушил папиросу о каблук.

— Все?

— Все, Аркадий Петрович.

Кочкин помолчал, потом добавил тихо:

— Я бы вам не советовал пока ходить в отдел. Пинчук вернулся. Узнал про оружие. Очень… — он подбирал слова, — очень недоволен.

Аркадий усмехнулся:

— Недоволен?

— Да.

— Еще бы. — Он поднялся. — Иди, Кочкин. Работай. Спасибо за помощь.

— Аркадий Петрович, может, я чем…

— Иди.

Кочкин пошел к отделению. Аркадий остался стоять, глядя на здание. Серое, обшарпанное, с облупившейся штукатуркой. Там его ждал Пинчук. Ждал суд. Увольнение. Может, тюрьма.

Он развернулся, пошел в другую сторону. Домой. К жене, к Маше. Хоть там еще можно было обмануть себя и убедить, что все нормально. Что он не провалил дело. Что он не вооружил банду. А спас мальчика от неминуемой смерти.

Мимо прогрохотал трамвай. Аркадий шел по улице, прихрамывая, мимо спешащих куда-то людей, мимо витрин, афиш. Город не замечал его провала. Никитин думал о том, что скажет Варе. Какими словами передаст свое отчаяние и тоску. И находил только немую пустоту. Но вернуться домой надо было. Во-первых, он обещал жене, что вернется. А во-вторых, он должен был увидеть Машу еще раз, пока она не стала дочерью преступника.

Аркадий уже занес ногу на подножку трамвая, когда услышал крик:

— Никитин! Стой!

Он обернулся. К нему бежал Кушнир, размахивая фуражкой. Остановился рядом, тяжело дыша, вытер лоб рукавом.

— Хорошо, что догнал, — выдохнул он. — В отделении Пинчук разносит всех подряд. Кричит как резаный. Все по кабинетам попрятались. А ты куда?

— Домой.

— Наверное, правильно.

Трамвай закрыл двери и тронулся. Они остались стоять на остановке. Кушнир надел фуражку, посмотрел на Аркадия.

— Послушай, — сказал он тише, взял Аркадия под локоть. — То, что я сейчас скажу, — чисто по-дружески. Просто мои мысли. Не воспринимай это как что-то направленное против тебя, ладно?

Аркадий посмотрел на коллегу с удивлением:

— Говори.

Кушнир помолчал, подбирая точные слова.

— У вас маленький ребенок, я правильно понимаю?

— При чем тут это?

— При том, — Кушнир опустил взгляд, — что те уроды, которые похитили мальчика и грозились убить его ради семи стволов, они на все готовы. Если получилось раз, получится и два, и три. Понимаешь?

Аркадий молчал.

— В ту ночь, когда мы с тобой ночевали в кабинетах и ждали звонка, — продолжил Кушнир, — эти мерзавцы могли позвонить и другим.

Аркадию показалось, словно что-то холодное коснулось его затылка.

— Ты о чем?

— Я просто думаю… гипотетически… — Кушнир по-прежнему избегал смотреть в глаза Аркадию. — Вдруг они позвонили Варваре Ивановне? Сказали, что похитят вашу дочку, если она не узнает, какие у нас планы на обмен…

Аркадий отдернул руку:

— Что за бред ты несешь?

Кушнир поднял голову, посмотрел прямо:

— Аркадий, хочешь — дай мне в морду, но выслушай. Наш с тобой план кто-то слил. Когда мы разрабатывали схему, где какую улицу перекроем, эту информацию донесли до банды мгновенно. Поэтому они сразу перешли ко второму варианту — с вагоном.

— О нашем плане знали десятки людей, — возразил Аркадий. — Патрульные, Кочкин, водители…

— Я читал отчет Кочкина по таксисту, — перебил Кушнир. — Таксист подсадил женщину в шляпке еще до того, как мы перекрыли выезды. То есть банда знала о наших намерениях до того, как наши люди приступили к работе. Вопрос: кто слил?

До Аркадия дошло. Он даже усмехнулся от нелепости:

— Ты хочешь сказать, что Варя передала наш план бандитам?

Кушнир развел руками:

— Я не хочу. Я думаю. Она была с нами, когда мы все обсуждали. Она видела карту, слышала, где мы ставим людей. Потом ушла домой. А через час банда уже знала все.

Аркадий смотрел на майора как на человека, который несет бред.

— Она не могла.

— Могла, если ей угрожали, — сказал Кушнир тихо. — Ради ребенка мать пойдет на все. Это не предательство, Аркадий. Это материнский инстинкт.

По рельсам застучал следующий трамвай. Кушнир хлопнул Аркадия по плечу, развернулся:

— Ладно, я пошел. Пинчук меня сейчас, наверное, повесит. До встречи.

Он побежал обратно к отделению, придерживая фуражку. Трамвай остановился, открыл двери. Пассажиры полезли внутрь.

Аркадий стоял, глядя вслед Кушниру. В голове крутились мысли, одна страшнее другой.

Варя. Она была с ними. Слышала все. Потом ушла. А через час — банда все знала.

Нет. Это невозможно. Она не могла.

Трамвай закрыл двери, тронулся. Аркадий остался стоять на остановке, и впервые за все эти дни он не знал, хочет ли идти домой.

В комнате было тихо и пахло молоком. Варя стояла у окна, качая на руках Машу. Обернулась, увидела Аркадия, лицо ее сразу посветлело.

— Аркадий! — Она подошла быстро, поцеловала его в щеку. — Я уже думала, что сегодня тебя и не ждать. Как все прошло? Ты устал? Садись, я сейчас разогрею обед.

Маша на ее руках засмеялась, потянула ручки к отцу. Аркадий взял дочку, прижал к себе. Маленькая, теплая, пахнущая молоком и детским мылом. Она схватила его за палец, сжала крепко.

— Она тебя ждала, — сказала Варя, снимая с плиты кастрюлю. — Все время на дверь смотрела. Умница моя.

Аркадий сел за стол, посадил Машу на колени. Варя поставила перед ним тарелку со щами, хлеб, солонку.

— Ешь. Ты же небось голодный.

Он начал есть. Варя села напротив, смотрела на него, улыбалась:

— Ну как? Все у вас получилось? Мальчика вернули?

— Да, — сказал Аркадий, не поднимая глаз. — Вернули.

— Слава богу. А оружие передали вовремя?

— Передали.

Варя помолчала, потом спросила тише:

— А что-то не так? Ты какой-то… странный.

Аркадий отложил ложку, посмотрел на жену:

— Варя, вчера вечером, когда ты пошла гулять с Машей и позвонила мне из таксофона… Почему ты собралась гулять так поздно? У вас ничего не случилось?

Варя удивленно подняла брови:

— Что могло случиться? Машенька не спала, капризничала. Я подумала, уже не жарко, свежий воздух ей полезен. Вышли, погуляли. Увидела таксофон, решила позвонить. Узнать, как ты. Что не так, милый?

— Ничего, — сказал Аркадий. — Просто спросил.

Он снова взял ложку, продолжил есть. Варя смотрела на него, нахмурившись:

— Аркадий, ты мне не договариваешь. Что случилось?

— Ничего не случилось.

— Врешь. Я же вижу. Что-то пошло не так?

Он доел щи, вытер губы салфеткой. Маша на его коленях задремала, уронив головку ему на грудь.

— Были корректировки, — сказал он. — Небольшие. Но в целом все по плану.

— Какие корректировки? — Варя наклонилась через стол. — Расскажи. Я же волнуюсь.

— Ничего особенного. Место поменяли в последний момент. Но мы успели.

— А мальчик? Что он рассказывал? Его обижали?

— Нет. Просто держали взаперти. Испугался, но цел.

Варя сокрушенно покачала головой, глаза ее оставались встревоженными. Она встала, взяла у него из рук тарелку, отнесла к раковине.

— Аркадий, ты что-то скрываешь.

— Не скрываю.

— Скрываешь. Я же знаю тебя.

Он поднялся, осторожно держа Машу, пошел в комнату, к кроватке. Уложил дочку, укрыл одеялом. Маша всхлипнула во сне, но не проснулась.

Варя подошла сзади, обняла его за плечи:

— Если что-то не так, скажи. Я пойму.

Он повернулся к ней, обнял.

— Если любишь человека, ему надо доверять, — сказал он тихо.

Она посмотрела ему в глаза:

— Я тебе доверяю.

— И я тебе.

Они стояли, обнявшись, посреди комнаты. Рядом стояла их кровать, которая соскучилась по ним. Варя потянулась к нему, поцеловала. Он ответил, прижал ее крепче.

Но где-то в глубине сознания, как заноза, сидели слова Кушнира: «Вопрос: кто слил?»

Он прогнал эту мысль, поцеловал жену, погладил ее волосы. Но мысль не уходила. Сидела там, в темноте, и ждала.

Полковник сидел за столом, пил воду из стакана, и, судя по тому, что воды в графине оставалось на дне, это был за сегодняшнее утро далеко не первый стакан.

Не поднимая глаз, он рукой показал Аркадию на стул в конце стола.

— Садись, — сказал он глухим голосом.

Аркадий сел. Пинчук с грохотом поставил стакан на стол и недобрым взглядом уставился на графин. Молчал. Прошла минута. Две.

Потом Пинчук поднял голову. Лицо его было багровым.

— Ты представляешь, что ты наделал?

Аркадий молчал.

— Я спрашиваю: ты представляешь?! — Голос Пинчука сорвался на крик. — Ты подделал мою подпись! Украл оружие из хранилища вещдоков! Передал стволы бандитам! Ты понимаешь, что это преступление?! Уголовное преступление!

— Понимаю, товарищ полковник.

— Понимаешь! — Пинчук вскочил, ударил кулаком по столу. — А когда делал — не понимал?!

Аркадий сидел неподвижно, держа руки на коленях. Смотрел на Пинчука спокойно, не отводя глаз.

— Понимал.

— Тогда зачем?!

— Чтобы спасти мальчика.

Пинчук прошелся по кабинету, остановился у окна. Постоял, глядя на улицу. Потом вернулся к столу, достал из папки лист бумаги. Бросил его перед Аркадием:

— Узнаешь?

Аркадий посмотрел. Приказ. Подделанная подпись Пинчука.

— Узнаю.

Пинчук уперся обеими руками в стол, посмотрел Аркадию в глаза.

— Если бы я не знал тебя десять лет, — сказал он тихо, — если бы не знал, что ты честный человек, преданный службе, то уже сейчас бы надел на тебя наручники. Понял?

Пинчук взял приказ, разорвал на мелкие кусочки. Бросил в урну.

— Считай, что этого не было. Никто, кроме нас, не должен знать, что ты подделал мою подпись. Составишь липовый рапорт о хищении оружия по пути на баллистическую экспертизу. Я подпишу. Но если хоть слово просочится — я тебя не спасу. Понял?

— Понял, товарищ полковник.

Пинчук сел обратно, потер лицо ладонями:

— Что теперь делать будешь?

— Я заварил эту кашу, — сказал Аркадий. — Я и исправлю.

Пинчук горько усмехнулся:

— Исправлять ты будешь последствия, Никитин. Я не верю, что мы сможем предотвратить то, что они задумали. Семь автоматов ППШ. Это не игрушки. Это серьезное оружие. Надо хотя бы предугадать, куда они нанесут удар. Сберкассу? Склад? Милицейский патруль?

Аркадий молчал.

— Работай, — сказал Пинчук устало. — Думай. Найди хоть что-нибудь.

Аркадий встал:

— Разрешите идти?

Пинчук разрешил. Аркадий повернулся к двери.

— Никитин, — окликнул его Пинчук по своей давней привычке.

Аркадий остановился, обернулся.

Пинчук смотрел на него, и в глазах его было что-то, чего Аркадий не замечал раньше. Усталость? Понимание?

— Не думай, что я такой жестокий, бездушный чурбан, который бы никак не отреагировал на гибель мальчика, лишь бы оружие было целым и под замком, — сказал он тихо. — Я сам понимаю, что бывают случаи, когда за жизнь ребенка приходится платить. И не торговаться.

— Спасибо, товарищ полковник, — признательно произнес Аркадий.

Он вышел из кабинета, прикрыл дверь. Пинчук не чурбан. Он тоже делал свою работу. Как и Аркадий — свою.

Только теперь им обоим придется расхлебывать последствия.

Детский дом стоял на краю парка, трехэтажное здание с облупившейся желтой штукатуркой. Во дворе — игровая площадка, качели, песочница, деревянная горка. Федя сидел на качелях, раскачивался медленно, глядя в землю.

Аркадий подошел, присел рядом на корточки:

— Федя, помнишь меня?

— Помню, — глухо ответил мальчик, не поднимая глаз.

— Можно тебя кое о чем спросить? Это важно. Поможешь?

— Угу.

— Расскажи, как все было. С самого начала.

Федя перестал раскачиваться, посмотрел на Аркадия.

— Там был дядька, — сказал он тихо. — Высокий, худой. Подошел ко мне после спектакля. Сказал, что мой папа жив.

— Я так и думал, что тебе так скажут. А что еще?

— Что папа без ног. Что не может прийти. И что мы сейчас пойдем к нему.

— А потом?

— Мы шли. Потом свернули в какой-то закоулок. Там дядька достал большую шапку. Теплую, зимнюю. Надел на меня, надвинул на глаза. Сказал, что никто не должен знать, где живет папа.

— И ты не видел, куда он тебя дальше повел?

— Не-а. Ничего не видел. Только шел. Он меня куда-то завел. Там пахло… — Федя сморщил нос. — Кошачьей мочой. Гадко так. И мы стали спускаться вниз. По лестнице. Дядька сказал: «Сядь на корточки и ползи вперед». Я полз. Потом он опять взял меня за руку, и мы снова шли. Под ногами были камни. Я боялся споткнуться. И что-то гудело. Громко. И было жарко. Очень жарко.

Аркадий слушал, не перебивая.

— Потом раздался скрип, — продолжил Федя. — Это дядька открыл дверь, завел меня внутрь, захлопнул. Сказал, можно снять шапку. Я снял. Такая маленькая комнатка. Как кладовка. Там был топчан, на стенах большие ржавые трубы. С одной капала вода. В углу стол, на нем чашки и банка с окурками. Дядька сказал: «Сиди здесь и молчи. А то отца никогда не увидишь». И ушел. Закрыл дверь.

— И целых пять дней никто не приходил?

— Не-е, что вы! Этот худой приходил каждый день. А когда его не было, я спал, иногда плакал, стучался. А худой принес ведро, куда можно пописать, ну и… Еще принес воды, хлеба и колбасы. Сказал, что отец едет издалека, его везут. Но я уже не верил.

— А вчера?

— Вчера совсем рано он пришел, снова надел на меня эту дурацкую шапку. Я слышал еще один голос. Злой такой, грубый. Они взяли меня за руки, повели. Потом ехали на грузовике. В кузове. Меня кидало, я ударился о борт плечом. Больно. Они с двух сторон стали меня держать. Потом отвели куда-то, закрыли в какой-то тесной будке. Сказали стоять и не шевелиться. А потом открылась дверь, был яркий свет. И я увидел вас.

Аркадий помолчал.

— Федя, попробуй вспомнить ту комнату. Где ты сидел. Опиши ее подробно. Все, что помнишь.

Федя нахмурился, задумался.

— Там было темно. Одна лампочка горела. Топчан у стены. Трубы большие, ржавые. Вода капала — кап-кап-кап. Стол деревянный, весь в пятнах. На нем чашки грязные. Банка с окурками…

Федя посмотрел на Никитина снизу вверх:

— А папу мне никогда не найдут?

Аркадий положил руку на плечо мальчика:

— Твой папа погиб на войне, Федя. Он был героем. Он не вернется. Прости.

Федя отвернулся, чтобы никто не увидел его слез.

Аркадий встал, пошел к выходу.

Подвал с трубами и капающей водой. Где такое может быть? Котельная? Подвал дома? Техническое помещение?

Он шел по двору детского дома и мысленно пытался сложить что-то конкретное из тех смутных фрагментов, которые вращались в его сознании.

Вася Каблуков тащил на плече мешок с макулатурой. Двенадцать лет, худенький, со сбившимся набок пионерским галстуком. Мешок был тяжелый, лямка врезалась в плечо, но Вася упрямо шел вперед. Пионерская дружина поставила ему задание собрать пять килограммов. Четыре килограмма уже точно было. С утра он обошел все дворы, все мусорки. Но этого было мало. Надо еще.

Он добрел до железной ограды. За ней росли заросли малины и крапивы, а дальше стоял дом — красивый, двухэтажный, кирпичный. Современный. Значит, не печами топят, газеты не жгут. Наверняка тут полно макулатуры.

Вася толкнул калитку, зашел. Прошел вдоль забора, оглядываясь. Вдруг увидел в кустах малины что-то коричневое. Книга!

Он опустил мешок, нагнулся, вытащил книгу. Толстая, тяжелая. Полтора кило точно. Вот это улов!

Посмотрел на обложку. Буквы странные, непонятные, но прочитать можно: «Goethe». Немецкая, значит. Фашистская. Ее в первую очередь на макулатуру надо!

Вася сунул книгу в мешок, закинул его на плечо, пошел обратно.

Через пятнадцать минут он стоял во дворе школы. Под акацией на маленьком стульчике сидела пионервожатая Оля, восьмиклассница. Держала в руке весы на пружинке с крючком. Рядом лежала горка газет и журналов, перетянутых бечевкой.

Оля была строгая. Поэтому Вася решил действовать осторожно. Сначала дал взвесить мешок без книги.

Оля повесила мешок на крючок, посмотрела на стрелку.

— Четыре триста, — сказала она холодным тоном. — Хорошо бы еще постараться.

Вася достал из-за спины книгу, протянул ей:

— Смотри, какая тяжелая. Фашистская.

Оля взяла книгу, посмотрела на обложку. Хмыкнула, нахмурила брови. Полистала.

— Тяжелая, — согласилась она. — Только, по-моему, это не фашистская. Это Гёте. Прогрессивный поэт. Он был против Гитлера.

— Но люди хороших поэтов в кусты малины не выкидывают! — возразил Вася.

— Ладно. — Оля уже раздумывала, как прицепить книгу к весам, как случайно раскрыла обложку.

Замерла. На титульном листе стоял большой фиолетовый штамп: «Детская библиотека на Кирова».

— Мать честная, — выдохнула Оля, — я же в эту библиотеку записана! Там Варвара Ивановна работает, такая добрая! Но как книга в кустах очутилась? — Она посмотрела на Васю подозрительно: — Послушай, ты точно ее в кустах нашел? Не врешь?

— Ты что, совсем с ума сошла?! — закричал Вася. — Думаешь, я ее из библиотеки украл?!

— Книгу надо отнести в библиотеку, — сказала Оля твердо.

— Хорошенькое дело! — возмутился Вася. — Я ее три квартала тащил. Зря, что ли?

Оля подумала, наклонилась к мальчику, заговорщицки прошептала:

— Ладно. Я тебе запишу пять килограммов. Но книгу я забираю. И отнесу в библиотеку сама.

Вася согласился неохотно. Оля записала его результат в тетрадку, а книгу спрятала в сумку.

К концу рабочего дня Оля зашла в библиотеку. Подошла к стойке, за которой сидела незнакомая женщина в очках.

— Здравствуйте, — сказала Оля вежливо. — А где Варвара Ивановна?

Женщина посмотрела на нее из-под очков, краем губ ответила:

— Варвара Ивановна в отпуске. Сейчас я здесь все решаю. Вы, девушка, по какому вопросу? Если хотите книгу, идите выбирайте. Не отнимайте мое время.

Оля достала из сумки книгу, положила на стойку.

— Я нашла ее в кустах. Она принадлежит библиотеке.

Евдокия Спиридоновна замерла. Потом схватила книгу, посмотрела на штамп, полистала. Глаза ее загорелись каким-то алчным удовольствием.

— Один лист вырван, — пробормотала она. — Безобразие…

Она открыла ящик, достала каталожную карточку, сверила номер. Кивнула:

— Действительно. Числится за библиотекой. Причем должна быть на полке, а не на руках. И уж тем более не в кустах! — Она сунула книгу в ящик стола, посмотрела на Олю холодно. — Спасибо, девочка, за твою бдительность и внимательность. Я напишу благодарность в твою школу.

Оля нерешительно потопталась у стойки, потом повернулась и вышла.

Евдокия Спиридоновна сидела, глядя на закрытый ящик. Книга, которая по документам находится в библиотеке, на самом деле черт знает где. Ну и порядки тут были при Варваре Ивановне!

Она открыла журнал учета, сделала запись. Потом достала чистый лист бумаги, начала писать докладную.

Варвара Деркач еще ответит за свою халатность!

Аркадий сидел за столом, разложив перед собой карту Москвы. Кочкин стоял рядом, держа в руках список.

— Итак, — говорил Аркадий, тыча пальцем в карту, — вагон прошел двадцать шесть остановок. Проверить все невозможно, да и что проверять? Оружие вынесли незаметно и быстро. Но можно попытаться сузить круг. Где бы ты предпочел вынести из вагона семь автоматов, если бы собирался их использовать в Москве?

— Чем ближе к центру, тем безопаснее, — ответил Кочкин. — Можно, конечно, разгрузить вагон и в Подмосковье. Но везти потом оружие в Москву опасно. Патрули и проверки на дорогах.

— Значит, отсекаем все дальние станции. Оставляем станции в радиусе десяти километров. — Аркадий обвел пальцем несколько точек на карте. — Вот эти. Надо поспрашивать там путевых обходчиков, стрелочников, диспетчеров, сторожей. Вдруг кто видел что-то подозрительное?

— Это займет дни, Аркадий Петрович.

— Знаю. Но другого выхода у нас нет.

Зазвонил телефон. Аркадий снял трубку:

— Никитин слушает.

В трубке женский голос, встревоженный, торопливый:

— Товарищ майор? Это Нина. Вы меня помните? Я работаю в библиотеке вместе с вашей женой. Я техничка.

Аркадий повернулся лицом к окну, сел на край стола.

— Конечно помню вас, Нина! Слушаю вас.

— Товарищ майор, тут такое дело… Не знаю, важно это или нет, но я подумала, что вам надо знать. Эта новенькая, Евдокия Спиридоновна, она письмо написала. Жалобу на Варвару Ивановну. Я видела через ее плечо, что она там написала. Она потом велела мне отнести конверт в Моссовет, опустить в ящик для предложений трудящихся.

— Ну и что там Евдокия Спиридоновна насочиняла? — спросил Аркадий спокойно и даже с юмором.

— Там про книгу. Девочка одна принесла ее сегодня, Оля ее зовут. Говорит, нашла в кустах малины, за забором какого-то дома. А на книге штамп нашей библиотеки. Евдокия Спиридоновна аж вся возбудилась, когда увидела. Написала, что это халатность Варвары Ивановны, коль книги из библиотеки валяются где попало. Книга та немецкая, Гёте называется.

Аркадий замер. Кочкин посмотрел на него вопросительно.

— Гёте? — переспросил Аркадий.

— Да, точно. Я запомнила, потому что название странное. Евдокия Спиридоновна еще говорила, что в книге вырван центральный лист. Безобразие, говорит, полное.

— Эта книга сейчас где?

— В ящике стола у Евдокии Спиридоновны. Она ее туда сунула и на замок закрыла.

— Нина, — сказал Аркадий быстро, — спасибо. Вы нам очень помогли.

Он положил трубку, вскочил, схватил пиджак:

— Иван, я скоро вернусь.

— Куда, Аркадий Петрович?

— В библиотеку. — Аркадий застегивал пиджак на ходу, уже выходя из кабинета. — Кажется, Гёте нашелся.

Машина стояла во дворе. Аркадий сел за руль, завел мотор, выехал на улицу.

Неужели это та самая пропавшая книга, которую несколько раз брал и читал старик Блинов и которую отыскивал худой уркаган? Но почему ее нашли в кустах? Вдобавок вырван один лист. Что-то в этом было важное, он чувствовал. Связь. Прямая связь с делом.

Библиотека показалась впереди. Аркадий затормозил у подъезда, вышел из машины, вошел внутрь.

За стойкой, откинувшись на спинку стула, сидела Евдокия Спиридоновна и пила чай из ложечки.

Аркадий подошел, сунул ей под нос удостоверение:

— Майор Никитин, уголовный розыск.

— А-а-а! — радостно протянула женщина, поставила стакан на стол и сняла очки. — Старый знакомый! Муж Варвары Ивановны! Чем могу быть вам полезной?

— Скорее полезным буду вам я, — многозначительно произнес Никитин. — Нам стало известно, что вы храните запрещенную литературу, которая недавно была изъята органами внутренних дел.

Евдокия Спиридоновна выпрямилась, побелела лицом.

— Что? Какую литературу? Я не…

— Немецкая книга в коричневом переплете. У вас в столе.

Она открыла рот, потом закрыла. Руки ее задрожали, когда она доставала ключ из кармана.

— Откуда ж я знала, что книга запрещенная?! Девочка принесла, я как чувствовала, что книга вражеская! Специально под замок заперла, чтобы утром сдать кому надо. Или просто сжечь, глаза бы ее не видели, эту Гоетхе!

Она открыла ящик, схватила книгу, отбросила от себя на стойку, как змею.

— Вот, забирайте! Я ничего не знала! Формуляр на книгу заполняла ваша жена! А я тут человек новый…

Аркадий взял книгу, полистал. Штамп библиотеки, инвентарный номер. Вырван центральный шмуцтитул.

— Девочка ее где нашла?

— В кустах! За забором какого-то дома!

Аркадий сунул книгу под мышку, посмотрел на Евдокию Спиридоновну строго:

— Благодарите Варвару Ивановну, которая перед вашим приходом навела тут порядок и почистила все. Иначе вам пришлось бы сейчас объясняться в другом месте.

Евдокия Спиридоновна мгновенно переменилась в лице. Улыбнулась заискивающе и лицемерно залепетала:

— Да-да, конечно! Варвара Ивановна — замечательная работница! И Нина, техничка наша, золотой человек! Я всегда это говорила!

Аркадий развернулся, вышел из библиотеки. Женщина за его спиной еще пела какие-то дифирамбы, но он уже не слушал. Сел в машину, положил книгу на сиденье рядом. Посмотрел на нее. Книга с темной историей. Кто-то вырвал лист. А потом зашвырнул книгу в кусты за оградой.

Аркадий завел мотор, поехал обратно в отделение.

Варя сидела за столом, положив подбородок на руки, и смотрела, как Аркадий достает из сумки книгу. Толстая, в коричневой обложке. Он осторожно раскрыл ее, нашел место, где был вырван лист.

— Вот здесь, — сказал он, показывая ей неровный обрывок. — Тут был шмуцтитул. Разделительный лист, отделяющий произведения на другую тему. Его вырвали.

— Зачем? — спросила Варя.

— Не знаю. Но думаю, на нем было что-то написано. Скорее всего, карандашом. Но на следующем листе остался оттиск.

Он перевернул страницу с четверостишием посредине, посмотрел на свет. Варя тоже посмотрела. Лист был чистый, без записей и помарок.

— Я ничего не вижу, — сказала она.

— И я. Но оттиск есть. Когда пишут карандашом с нажимом, грифель продавливает бумагу. Остаются микроскопические бороздки. Их можно проявить.

Варя выпрямилась, посмотрела на него с интересом:

— Как?

Аркадий достал из ящика стола карандаш. Сходил в ванную и на кухню, принес лезвие бритвы и блюдце.

— Сейчас увидишь. Помоги мне.

Он начал скоблить лезвием графитовый стержень над блюдцем. Движения медленные, осторожные. Графитовая пыль сыпалась тонкой струйкой, оседала на дне блюдца серым порошком.

Варя смотрела, не отрываясь. Маша в кроватке всхлипнула во сне, но не проснулась.

— Теперь мне нужна твоя кисточка, — сказал Аркадий, не поднимая глаз.

— Какая кисточка?

— Для макияжа. Та, французская.

Варя надула губы:

— Аркадий, ты же знаешь, как мне она дорога! Ты сам мне ее подарил!

— Знаю. Но она мне нужна. Обещаю, верну целой.

Варя помолчала, потом вздохнула, встала, подошла к комоду. Достала из ящика маленькую бархатную коробочку. Внутри нее лежала кисточка — тонкая, с мягким ворсом.

— Если испортишь, я тебя убью, — предупредила она, протягивая коробочку.

Аркадий взял кисточку, окунул кончик в графитовую пыль. Потом наклонился над книгой, начал водить кистью над страницей, не касаясь ее. Движения плавные, как маятник. Одновременно он постукивал указательным пальцем по ручке кисти.

Варя затаила дыхание.

С кончика кисти сходило тонкое облачко черной пыли, оседало на бумагу. Медленно, постепенно на белом листе начали проступать буквы. Серые, неровные, но различимые.

— Боже мой, — прошептала Варя, — это же как волшебство!

Аркадий не ответил, продолжал работать. Варя смотрела, не моргая. Буквы становились четче. Слова складывались в строчки.

Когда рельеф проявился достаточно, Аркадий отложил кисточку. Осторожно приподнял лист за край, слегка встряхнул. Лишняя пыль осыпалась.

— Дай мне спринцовку Маши, — сказал он.

Варя побежала к кроватке, достала из ящика резиновую грушу. Аркадий взял ее, короткими струями воздуха сдул излишки порошка с гладких участков. Буквы остались — темные, четкие, заполненные графитом.

Варя подошла ближе, склонилась над листом:

— Что там написано?

— Сейчас узнаем. Но сначала нужно сфотографировать. На случай, если что-то случится.

— Фотоаппарат в шкафу. На верхней полке.

Аркадий встал, достал фотоаппарат, включил настольную лампу, направил свет на лист. Сделал несколько снимков с разных углов.

Потом они сели рядом, склонились над книгой.

Почерков было два. Один — крупный, печатными буквами, с сильным нажимом. Другой — мелкий, аккуратный, со срезанными ножками у букв «Р» и «У».

Аркадий начал читать вслух, медленно:

— «Инженер, нужны шпалеры 7 штук и горох к ним. Много. Картошка 20. Строго до 26 июля».

Варя нахмурилась:

— Что это значит? Овощная база какая-то.

— Потом объясню. Слушай дальше. — Аркадий перешел к следующей строке. — «Коптильщик, картошка позже. Будут 7 шпалеров с горохом. Папаша с полной сковородкой по 3500 за штуку. Лаванду клади в камеру хранения Каз. 164».

Варя покачала головой:

— Ничего не понимаю. Шпалеры, горох, лаванда… Точно про огород.

— Это воровской жаргон, — произнес Аркадий задумчиво. — Шпалеры — это оружие. Семь шпалеров — семь автоматов. Горох — патроны. Картошка — гранаты. Лаванда — деньги.

Варя замерла:

— Откуда ты знаешь?

— А ты вообще в курсе, кем твой муж работает? — проворчал Аркадий и продолжил читать: — «Инженер, по рукам. Готовы принять. Лаванда на месте». — «Лаванду взял. Принимай шпалера в помойке Тельмана…» — Аркадий замолчал, вгляделся. — Здесь неразборчиво. Вроде написано 8, но похоже, что сначала было 4.

— Тельмана четыре, — прошептала Варя. — Это же там, где Сидоренков нашел оружие.

— Да. — Аркадий перешел к последней фразе этого сообщения. — «Солнышка вам!»

— А это что?

— Условный знак. На баке с оружием было нарисовано солнышко мелом. Это метка. Чтобы указать, в каком именно баке лежит оружие.

Варя откинулась на спинку стула.

— Боже мой, Аркадий, это же настоящий заговор! Они передавали друг другу оружие.

— Не просто передавали, — уточнил Аркадий. — Инженер продавал, а Коптильщик покупал.

— И вот последнее сообщение, — Аркадий снова склонился над книгой. — «Инженер, солнышко пустое. Уверен Т8? Не шути».

— Коптильщик проверил бак на Тельмана, 8, — догадалась Варя. — Но оружия там не оказалось.

— Потому что оно лежало в баке на Тельмана, 4, где его позже нашел Сидоренков. — Аркадий выпрямился, потер глаза. — Кто-то сбил с толку покупателей, исправив номер дома с четвертого на восьмой.

— Кажется, я догадываюсь, кто это сделал, — медленно произнесла Варя, глядя горящими глазами на мужа. — Старик Блинов! Мой постоянный читатель! Он взял эту книгу, чтобы почитать Гёте в оригинале, и случайно увидел переписку! И зачем-то исправил цифру 4 на 8. Зачем?!

— Старческие причуды, — предположил Аркадий. — Он жил в доме номер восемь. И окна его кухни выходят как раз во двор. Он решил сорвать сделку и заодно посмотреть, как бандиты будут копаться в мусорном баке, отыскивая оружие. Весело же!

— Он сорвал им сделку, — сказала Варя, — за что и поплатился.

Варя некоторое время внимательно смотрела на лист с проявленными буквами. Потом тихо спросила:

— А кто эти люди? Коптильщик и Инженер?

— Не знаю. Пока. Но я должен найти их. До двадцать шестого.

— Почему именно до двадцать шестого?

— Потому что в этот день что-то произойдет. — Он закрыл книгу, посмотрел на Варю. — Спасибо за помощь. И за кисточку.

Она взяла кисточку, осмотрела, спрятала обратно в коробочку.

— Если у меня теперь будут черные круги под глазами, то не удивляйся, — сказала она.

Аркадий обнял ее, прижал к себе. Варя положила голову ему на плечо. Они стояли так долго и молчали. За окном темнело. Маша крепко спала в кроватке. На столе, с проявленными буквами, с чужими тайнами, с ключом к разгадке, лежала старая немецкая книга.

Очередь у киоска «Союзпечать» растянулась на добрый десяток человек. Аркадий встал в конец, Варя рядом с коляской. Маша спала, укрытая легким одеялом. Солнце пекло, но малышку от лучей защищал марлевый полог.

Очередь двигалась медленно. Женщина впереди долго выбирала журнал, потом считала мелочь, потом спрашивала, не будет ли завтра «Огонька». Киоскерша, полная тетка в очках, отвечала терпеливо, но без энтузиазма.

Аркадий переминался с ноги на ногу. Нога ныла. Варя посмотрела на него:

— Зачем тебе столько газет?

— Нужны.

— Зачем?

— Потом объясню.

Она не стала спрашивать дальше. Покачала коляску, проверила, не проснулась ли Маша.

Очередь продвинулась на человека. Потом еще на одного. Мужчина в кепке брал «Гудок» и «Труд», долго искал деньги по карманам, находил, платил, уходил.

Наконец дошла очередь до Аркадия. Он подошел к окошку, назвал:

— «Правду».

Киоскерша подала газету. Аркадий взял, сунул под мышку.

— «Известия».

Киоскерша подала. Аркадий взял.

— «Комсомольскую правду». «Труд». «Московскую правду». «Вечернюю Москву». «Московский комсомолец».

Киоскерша подавала одну за другой. Стопка под мышкой росла.

— «Красную звезду». «Советский спорт». «Литературную газету». «Советскую культуру». «Учительскую газету». «Медицинский работник». «Гудок»…

За спиной Аркадия кто-то недовольно фыркнул. Мужской голос сказал:

— Может, еще и «Пионерскую правду» возьмешь?

Аркадий не обернулся. Киоскерша считала деньги. Варя обернулась, посмотрела на очередь, улыбнулась:

— Простите, пожалуйста, у него работа такая. Следователь.

Женщина в платке наклонилась к коляске, посмотрела на Машу:

— Ой, какая лапочка! Сколько ей?

— Полгода.

— Господи, какая маленькая! — Женщина улыбнулась, растаяла. — Ничего, пусть берет газеты. Работа есть работа.

Мужчина в кепке тоже смягчился:

— Да ладно. Не такое видали.

Аркадий взял Варю под локоть:

— Пошли.

Они свернули в сквер. Там были скамейки под деревьями, тень, прохлада. Аркадий сел, разложил газеты на коленях. Варя села рядом, поставила коляску перед собой.

— Что ты ищешь? — спросила она тихо.

— Объявления. Обо всем, что касается двадцать шестого июля. Любые объявления, которые могут представлять интерес для вооруженной банды.

— Это же до утра просматривать надо. Сколько там страниц?

— Много. Но другого способа нет.

Аркадий посмотрел на часы. Без четверти одиннадцать. Кочкин должен подойти с минуты на минуту.

Варя покачала коляску. Маша зашевелилась, но не проснулась. Аркадий продолжал листать «Правду». Политика, передовицы, колхозные достижения. Никаких объявлений. «Известия» — то же самое. «Комсомольская правда» — статьи про молодежь, спорт, комсомольские стройки.

Они сидели вдвоем на скамейке, перелистывая газеты. Варя покачала коляску. Маша проснулась, заплакала. Варя взяла ее на руки, стала кормить, прикрывшись платком.

Аркадий перелистывал «Московскую правду». Городские новости, строительство, благоустройство. Ничего.

«Вечерняя Москва» — репортажи, афиша театров. Ничего.

«Красная звезда» — военные учения, награждения. Ничего.

Время шло. Солнце поднималось выше. Жара усиливалась. Еще одна газета. Еще одна. «Гудок» — железнодорожные новости, расписания. Варя уложила Машу обратно в коляску, та снова заснула. Села рядом с Аркадием, взяла одну из газет, тоже начала листать.

Кочкин появился в конце аллеи, шел быстро, размахивая блокнотом. Увидел Аркадия с Варей, подошел, сел рядом.

— Аркадий Петрович, был в Моссовете и в дирекции Центрального парка. Вот список мероприятий на двадцать шестое июля.

Он раскрыл блокнот, начал читать:

— Главная аллея парка Горького, четырнадцать ноль-ноль. Торжественное открытие летнего сезона, парад спортсменов… Зеленый театр, восемнадцать ноль-ноль. Концерт. Большой театр, оперные арии… Летний кинотеатр, двадцать один тридцать. Фильм «Кавалер Золотой Звезды»… Площадь у фонтана, шестнадцать ноль-ноль. Массовое гулянье, оркестр Осипова, танцы, конкурсы…

— Стоп. — Аркадий поднял руку.

Кочкин замолчал.

Аркадий потер лоб, посмотрел на список:

— Все не то. Поставь себя на место банды. Зачем им с оружием на эти мероприятия? Что там делать? По рядам ходить, портмоне изымать?

Кочкин пожал плечами неуверенно:

— Может, скрытые наряды на всех объектах поставить?

— Сколько у нас людей? — спросил Аркадий. — Двадцать? А мероприятий сколько? Сто?

Он снова взял стопку газет, начал перелистывать. Читал вслух, коротко, только заголовки и первые строки:

— «Внимание, жители центральных районов. Отключение воды двадцать шестого июля…» Не то.

Перевернул страницу:

— «Гастроли Саратовского драматического театра. Двадцать шестого июля, „Женитьба Фигаро“…» Не то.

Еще страницу:

— «Изменение движения транспорта. Перекрытие дорог…» Не то.

Варя покачала коляску, потому что Маша начала ворочаться. Посмотрела на мужа:

— А может, двадцать шестого они перепродают оружие какой-то третьей стороне?

— А зачем третьей стороне посредник? Обратились бы к Инженеру напрямую, — возразил Аркадий, листая дальше. — «Вечер советской песни в Парке Горького. Зыкина, Нечаев…» Не то. «Лекция для трудящихся. Колонный зал, профессор Варваров, покорение космоса…» Не то.

Он отбросил газету, схватил следующую.

— «Ремонт водопровода на Второй Ямской…» Не то. «Детский утренник на Бауманской, одиннадцать ноль-ноль…» Не то. «Общее собрание жильцов, дом двадцать четыре, улица Чкалова…» Не то. «Вечер кинокомедии, клуб завода „Серп и Молот“, восемнадцать тридцать…» Не то.

Аркадий откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза. Голова раскалывалась.

— Ничего, — сказал он. — Ничего не подходит.

Кочкин робко предложил:

— Может, все-таки расставить людей везде? По человеку на каждый объект? Хотя бы в крупных местах — парки, стадионы…

Аркадий махнул рукой:

— Бесполезно. Один человек ничего не сделает против вооруженной банды.

Варя вдруг сказала:

— Я вчера ходила в библиотечный фонд. Свернула со Смоленского переулка на Второй Николощеповский. Там весь дом обклеен объявлениями. Въезд и выезд закрыты с девяти до четырнадцати ноль-ноль. Двадцать шестого июля. Из-за строительных работ. Улица тупиковая.

Повисла тишина. Аркадий открыл глаза, посмотрел на Варю:

— Второй Николощеповский?

— Да.

Он встал, достал из кармана карту, развернул на коленях.

— А что там интересного? Стадион? Летний театр?

Варя покачала головой.

— Там сберкасса, — ответила Варя.

Аркадий замер. Обернулся, посмотрел на Кочкина:

— Сберкасса. Ты слышал?

Кочкин вслух размышлял:

— Если въезд и выезд перекрыты… то милиция не сможет быстро приехать на вызов.

— А если это не строительные работы, — добавил Аркадий, — а липовое объявление? Чтобы люди не заезжали? Чтобы переулок был пустой?

— Никакой не липовый, — возразила Варя. — Туда уже свозят строительные материалы. Я видела.

— Выходит, они планируют ограбление? — сказал Кочкин.

— У меня других версий нет, — ответил Никитин. — Двадцать шестого июля. С девяти до четырнадцати. Это послезавтра. У нас есть день, чтобы подготовиться.

Варя подошла ближе, глядя на карту, лежащую на коленях мужа. Коснулась пальцем серой полоски Второго Николощеповского переулка. Там, в маленькой сберкассе, послезавтра решится все.

— Я к Пинчуку, — сказал Никитин, вставая. — Попробую получить разрешение на проведение операции и хотя бы десять человек в помощь. — Он взглянул на Варю. — Встретимся дома!

Аркадий не успел повернуться, как Варя отрицательно покрутила головой и негромко сказала:

— Нет.

— Что нет? — не понял Аркадий.

— Не ходи к Пинчуку.

Кочкин словно прочитал мысли Вари и, прикусив губу, молча кивнул, соглашаясь.

— Ребята, — развел руками Никитин, — вы что тут, сговорились?

— Узнает Пинчук — узнают все, — произнес Кочкин.

— Да, узнают, — согласился Никитин. — Но у нас такой порядок.

— Банда не приедет, — сказала Варя.

Никитин выдержал паузу, с интересом глядя то на жену, то на оперативника.

— Золотые вы мои, — усмехнулся он. — Значит, брать банду, вооруженную семью автоматами, будем мы вдвоем с Ваней. А на тебя, — он взглянул на жену, — возлагается роль санитарки.

Он прошелся туда-сюда вдоль скамейки и в чувствах шлепнул кулаком себе в ладонь.

— Да я все понимаю! В наших рядах завелся «крот». Он уже слил информацию о нашей операции в переулке Брюсова, и мы потеряли оружие. Я понимаю, что теперь информацию про Николощеповский мы должны хранить под семью замками. Но не Пинчук же «крот»! Если я объясню ему, как важно не предавать огласке наши намерения, он поймет.

— Он поймет, — тяжелым голосом отозвался Кочкин. — Но даже если об этом узнают Кушнир, начальник оружейной части, начальник автотранспортной части и те двадцать милиционеров, которые будут назначены на перехват банды, то этого достаточно. Кто-нибудь один, даже без злого умысла, расскажет у себя на кухне — и все.

— Ну, — развел руками Никитин. — Тогда берем банду вдвоем. Что нам стоит, да, Вань? Ты ж Сталинград защищал! Что тебе кучка каких-то мерзавцев? И не в таких передрягах бывал!

— Бывал, — тихо подтвердил Кочкин, закуривая и глядя куда-то вглубь парка.

— Так, ребята! — звонко и решительно сказала Варя. — По-моему, вы готовитесь погибнуть смертью храбрых. Так не пойдет. Ну-ка, пошли к нам! Я вчера раздобыла хека и сварила уху. Пальчики оближете.

— К ухе водка нужна, — обреченным голосом произнес Иван.

— И водку найдем! — заверила Варя, взяла мужчин под руки и повела к остановке трамвая.

— Вот в чем вам точно повезло, Аркадий Петрович, — сказал Кочкин, ничуть не сопротивляясь Варе, — это в жене.

Стол был накрыт белой простыней. Посреди лежал лист бумаги, на нем карандашом нарисована схема: переулки, дворы, прямоугольник сберкассы. Аркадий сидел, чистил пистолет, разложив детали на газете. Варя разливала чай по стаканам. Маша в кроватке играла с бумажной рыбкой, подвешенной на веревочке, хватала ее ручками, смеялась.

Кочкин сидел напротив, держа карандаш. Переводил взгляд со схемы на Аркадия.

— Ну что, Ваня, — сказал Аркадий, вставляя затвор в рамку, — докладывай. Какой план придумал?

Кочкин наклонился над схемой, показал карандашом:

— Идея такая, Аркадий Петрович. Мы не перехватываем их до ограбления. Даем зайти в сберкассу. А потом превращаем переулок в ловушку, из которой уже не выберутся.

Аркадий вытер руки тряпкой, посмотрел на схему:

— Продолжай.

— Переулок тупиковый. Это наше преимущество. Въезд завален строительным мусором. Выбраться оттуда можно только пешком, одним путем. Мы предварительно изучаем каждое окно, каждую дверь. Находим «нулевой маршрут» — скажем, через чердак одного из домов. Можем заходить и выходить, минуя завал.

Варя поставила перед ними стаканы с чаем, села рядом.

— А сколько нас будет? — спросила она.

— Двое, — ответил Кочкин. — Я и… — Он запнулся, посмотрел на Аркадия.

— И я, — сказал Аркадий. — Дальше!

Кочкин вернулся к схеме:

— Мы создаем иллюзию, что взяли их в окружение. Не видят нас, но чувствуют силу. Для этого устанавливаем в окнах верхних этажей напротив сберкассы автомобильные фары. Замаскированные. На крыше — старый заводской гудок или мощный звонок. Две-три сигнальные ракетницы.

— Откуда все это возьмем? — спросил Аркадий.

— Со склада. Или найдем. Фары — со списанных машин. Гудок — на любом заводе. Ракетницы — на складе вещдоков.

Аркадий с иронией усмехнулся, мол: в самом деле, это проще простого.

— Дальше.

— Договариваемся с заведующей сберкассы. Объясняем ей план. Ее задача — когда грабители войдут, опрокинуть ведро с водой на электроплитку. Короткое замыкание. Свет отключается. А окна предварительно завешаны светонепроницаемыми шторами. Получается полный мрак.

Варя нахмурилась:

— Она не испугается?

— Испугается, — ответил Кочкин. — Но мы объясним, что это спасет ее и сотрудников. Темнота дезориентирует грабителей. Даст нам время.

Аркадий собрал пистолет, вложил в кобуру.

— Что дальше?

Кочкин провел карандашом по схеме:

— День «икс». Грабители заходят в переулок по одному. Мы наблюдаем с крыши. Не препятствуем. Ждем, когда все семеро войдут в сберкассу. Как только последний зашел — действуем. Заведующая отключает свет. В этот момент я включаю первую фару. Направляю на дверь сберкассы. Кричу через рупор: «Вы в окружении! Сопротивление бесполезно!»

Варя отпила чаю.

— А если они не поверят? Начнут стрелять?

— Тогда вторая фара, — ответил Кочкин. — Аркадий Петрович включает ее с другой стороны. Создается впечатление, что стрелков минимум двое. Потом я быстро перебегаю на третью позицию, включаю третий прожектор. У них ощущение, что по крышам перемещается целое подразделение.

Аркадий слушал, прикрыв глаза, словно дремля.

— В момент максимальной неразберихи включаем гудок, — продолжал Кочкин. — Оглушительный звук в замкнутом пространстве. Потом выстрел из ракетницы. Красная ракета над их головами, искры, дым. Они думают, что против них применены спецсредства. Потом я снова кричу: «Выход заминирован! Сложите оружие! Тридцать секунд!»

Кочкин отложил карандаш, посмотрел на Аркадия:

— Вот такой план, Аркадий Петрович. Называется «Ловушка для крота».

Аркадий открыл глаза. Посмотрел на схему. Потом на Кочкина. Потом снова на схему.

Молчал.

Варя держала стакан с чаем, не пила. Кочкин ждал.

Аркадий наконец поднял голову:

— Большой театр.

— Что? — не понял Кочкин.

— Это никуда не годится, Ваня.

У Кочкина словно ноги отказали. Он медленно опустился на стул:

— Но…

— Никуда, — повторил Аркадий.

Воцарилась тишина. Маша в кроватке перестала играть с рыбкой, затихла. Варя поставила стакан на стол, не донеся до губ. Кочкин смотрел на схему, сжав карандаш в пальцах.

Тишина.

Аркадий встал, подошел к окну. Постоял, глядя на улицу. Потом повернулся к Кочкину:

— Ваня, ты хороший оперативник. Но этот план — чепуха.

Кочкин сжал карандаш сильнее.

— Почему, Аркадий Петрович?

— Потому что он построен на иллюзиях. А иллюзии рассыпаются после первого выстрела. — Аркадий вернулся к столу, сел. — Давай по порядку. — Он показал на схему. — Первое. Заведующая сберкассой. Ты думаешь, она согласится? Женщина средних лет, пережившая войну, голод, аресты врагов народа. Мы придем к ней, скажем: «Гражданка, опрокиньте ведро на электроплитку, когда грабители войдут». Она что сделает?

Кочкин молчал.

— Она испугается, — продолжил Аркадий. — Сорвется. Выдаст себя. А если грабители ее застрелят в первые секунды, чтобы устранить свидетеля? Весь твой план рухнет.

— Аркадий прав, — поддержала Варя. — Я бы на ее месте не согласилась. Слишком опасно.

Кочкин опустил взгляд.

— Второе. — Аркадий постучал пальцем по столу. — Бандиты. Семеро вооруженных автоматами головорезов. Ты думаешь, они поверят в минирование? В окружение?

— Но мы создадим иллюзию…

— Ваня, — оборвал его Аркадий, — это не мальчишки. Это люди, прошедшие войну, плен или лагеря. Они привычны к риску и смерти. Они не поверят в минирование, потому что минирование в городе — абсурд. Взрывы в жилом квартале? Даже НКВД такого не делает. Они видели завал до ограбления. Если бы там была мина, они заметили бы.

Варя добавила:

— И они не испугаются гудка. Может, растеряются на секунду. Но потом начнут стрелять. По источникам света. По звуку. По всему.

— Верно, — согласился Аркадий. — Третье. Твоя «артподготовка». Гудки, ракеты, фары. Ты понимаешь, что это услышат за квартал? Прибегут жители, патрули, районное отделение. Мы потеряем контроль. А главное — бандиты поймут, что настоящей силы нет. Потому что, если бы их окружили по-настоящему, не стали бы возиться с этими декорациями. Просто расстреляли бы.

Кочкин молчал, глядя на схему.

— Четвертое. — Аркадий показал на нарисованные дома. — Твой «нулевой маршрут» через чердаки. Красиво звучит. Но чердаки московских домов — это не коридоры. Это замкнутые пространства, часто заколоченные. Перебраться через несколько домов, таща фары и провода, за один день? Фантастика.

Варя налила себе еще чаю.

— И пятое, — продолжил Аркадий. — Ты думаешь, они зайдут в переулок по одному, не проверив обстановку? Опытные налетчики? Они пошлют разведчика. Заметят отсутствие людей. Почуют засаду. Увидят хоть один намек на подготовку — и развернутся.

Кочкин отложил карандаш, потер лицо руками.

— Значит, план никуда не годится.

— Никуда, — подтвердил Аркадий. — Но идея правильная. Не драться, а сломить их волю. Только делать это надо по-другому.

Варя посмотрела на него:

— Рассказывай! А то умру от любопытства.

Аркадий взял карандаш, придвинул к себе схему:

— Грязнее. Проще. Опаснее. — Он показал на прямоугольник сберкассы. — Мы не ждем, когда они зайдут в сберкассу. Мы их туда не пускаем.

— Как? — спросил Кочкин.

— Изображаем инкассацию. — Аркадий нарисовал стрелку от сберкассы к выходу из переулка. — Я и ты, в форме, с двумя чемоданами. Выходим из сберкассы в тот момент, когда они уже подходят. Ты «спотыкаешься», роняешь чемодан. Он раскрывается. На тротуар высыпаются пачки денег в коричневой бумаге, перетянутые бечевкой с сургучовой печатью.

Кочкин вскинул голову:

— Они подумают, что мы увозим деньги.

— Именно. Я тебя ругаю, называю растяпой, достаю пистолет, осматриваюсь. Ты собираешь пачки. Потом мы идем к машине. Они видят: деньги уходят. Их деньги! Что они сделают?

— Пойдут за вами, — сказала Варя.

— Да. — Аркадий нарисовал еще одну стрелку. — Мы «замечаем» преследование. Изображаем тревогу. Сворачиваем к дому, спускаемся в подвал. Будто прячемся.

Кочкин наклонился над схемой:

— А в подвале?

— В подвале мы заранее подготовим ловушку. — Аркадий постучал карандашом по рисунку. — Керосиновая печка, ящики с тряпками, облитыми керосином. Все замаскировано под хлам. Дверь открыта. Они входят, думая, что загнали нас в угол. Но у подвала есть запасное окно, выходящее на параллельную улицу. Мы выскакиваем через него, оставив чемоданы в подвале. Кто-то снаружи запирает дверь подвала на засов. Я через окошко швыряю внутрь зажженный факел. Вспыхивает огонь. Дым заполняет подвал. Банда в ловушке.

Варя замерла со стаканом в руке:

— Они сгорят?

— Нет. Я стою у окна с пистолетом. Кричу: «Оружие в окно! По одному! Или сгорите, как крысы!» — Аркадий отложил карандаш. — У них нет выбора. Дверь заперта. Дым душит. Огонь разгорается. Стрелять некуда — мы вне зоны видимости. Они выбросят автоматы наружу. Потом один за другим вылезут, закопченные, разоруженные. Мы встретим их с пистолетами и с трофейными автоматами.

Кочкин смотрел на схему, соображая:

— Это может сработать.

— Может, — согласился Аркадий. — Никакой театральности. Только грязная работа. Огонь, дым, страх смерти. Бандиты сами идут в ловушку, думая, что охотятся. Заведующая не участвует — нет слабого звена. Минимум ресурсов: керосин, тряпки, замок, запасное окно. Да муляжи пачек с деньгами. Надо нарезать из газет одинаковые листочки. Бечевка у меня есть. Сургучовые печати попросим поставить в сберкассе.

Варя поставила стакан на стол.

— А кто запрет дверь подвала?

Аркадий не ответил сразу.

— Я, — тотчас предложила Варя. — Я это сделаю.

— Даже не думай, — отрезал Аркадий.

— Кто еще? Кочкин будет с тобой. Дворник? Он испугается, сбежит. А я не испугаюсь.

— Варя…

— Я запру дверь и уйду. Быстро. Они даже не увидят меня.

Аркадий посмотрел на нее. Потом на Кочкина. Тот молчал.

— Обсудим это завтра, — сказал Аркадий наконец. — Сначала проверим подвал. Найдем запасное окно. Договоримся с дворником. Потом решим, кто запирает дверь.

Варя промолчала, но глаза ее говорили: это буду я.

Кочкин свернул схему, встал:

— Тогда завтра с утра начинаем подготовку, Аркадий Петрович?

Аркадий тоже встал. Кочкин надел фуражку, вышел. Аркадий остался стоять у стола, глядя на схему.

Варя подошла сзади, обняла его за плечи:

— Ты уверен, что это сработает?

— Нет, — ответил он честно. — Но это лучше, чем план Вани.

Она положила голову ему на плечо. Маша в кроватке заснула, обняв бумажную рыбку.

И в этой тишине, в этом доме, где пахло чаем и детским молоком, они знали: послезавтра все решится. И кто-то из них, может быть, не вернется.

Но другого выхода не было.

Раннее утро висело над Москвой серой пеленой. В кабинете заведующей сберкассой Ольги Васильевны царила напряженная тишина. Никитин и Кочкин сидели в креслах напротив ее стола, оба в форме, оба с чемоданами у ног.

— Ольга Васильевна, — негромко повторил Никитин, — как только мы выйдем, сразу заприте дверь и повесьте табличку «Переучет». Никого не впускайте. И ничего не бойтесь. Никто к вам вламываться не будет.

Женщина согласилась, но руки ее мелко подрагивали, когда она поправляла бумаги на столе.

— До открытия еще пятнадцать минут, — сказал Кочкин, взглянув на настенные часы.

Никитин наклонился, открыл чемодан. Внутри лежали свертки, перетянутые бечевкой и опечатанные красным сургучом.

— Похоже? — спросил он у заведующей.

— Да, именно в таких мы и выносим деньги. — Ольга Васильевна помолчала. — Только обычно милицейская машина прямо у входа стоит.

Кочкин развел руками:

— Ничего не поделаешь. Нам обязательно пешком надо пройти.

Настало время. Они встали, подошли к окну, спрятались за шторами. Улица пока была пустынна — лишь дворник с метлой неторопливо подметал мостовую. Но что-то в воздухе уже изменилось, словно невидимые глаза следили за входом в сберкассу.

Десять минут они внимательно изучали каждое движение на улице. Сначала появился торговец семечками — устроился у парапета через дорогу, но покупателей не было, а он все равно стоял. Потом из-за угла вышел мужчина в кепке, будто бы читал газету на ходу, но двигался слишком медленно и часто поглядывал в их сторону.

— Аркадий Петрович, — тихо позвал Кочкин, — смотрите на крышу напротив.

Никитин всмотрелся. На краю крыши пятиэтажного дома маячил силуэт. Человек стоял неподвижно, но явно наблюдал за улицей.

— Вон там, слева, — продолжал Кочкин, — дворничиха появилась. Метет одно и то же место уже пять минут.

И правда — пожилая женщина в фартуке орудовала метлой, но явно без толку, только пыль поднимала.

— А этот, с собакой. — Никитин показал на человека, который трижды прошел мимо сберкассы с маленькой болонкой.

Интуиция подсказывала: их окружали незаметно, по одному, словно затягивая петлю. Уличные торговцы, случайные прохожие, дворники — все казались какими-то ненастоящими, придуманными. Но, может быть, это лишь воображение милиционеров разыгралось не на шутку?

— Они уже здесь, — прошептал Никитин, словно хотел сам себя убедить в этом.

Сердце забилось быстрее, как всегда перед боем. Он еще раз проверил кобуру под пиджаком, убедился, что пистолет на месте. Кочкин сделал то же самое.

— Пора, — командовал Никитин.

Они взяли чемоданы, направились к двери. Ольга Васильевна проводила их взглядом, в котором читался плохо скрываемый страх.

Никитин, а следом за ним Кочкин вышли на улицу. За спиной щелкнул замок — заведующая выполнила указание. Улица встретила их утренней прохладой и ощущением чужих глаз, которые смотрели отовсюду — из подворотен, с крыш, из-за углов. Охота началась.

Едва они прошли несколько шагов, как Кочкин, словно споткнувшись о выступающий камень мостовой, упал на колено. Чемодан выскользнул из руки, замок раскрылся, и на серые плиты высыпались пачки — аккуратные свертки с красными сургучными печатями.

— Растяпа! — рявкнул Никитин, выдергивая пистолет из кобуры. — Собирай быстро!

Он кружился на месте, держа оружие наготове, вглядываясь в мутные окна. Секунды тянулись как часы. В любую из них могла просвистеть пуля, и все бы закончилось, так и не начавшись.

Кочкин торопливо складывал свертки обратно в чемодан, руки двигались быстро, но в них чувствовалось напряжение человека, который знает, что за ним не просто наблюдают — его держат на прицеле.

— Готово, — прошептал он.

Никитин спрятал пистолет, и они двинулись дальше. Переговаривались едва слышно, одними губами.

— Справа, у парапета, — беззвучно сказал Кочкин.

— Вижу. А за нами еще двое идут, — ответил Никитин.

Улица казалась пустой, но каждая подворотня таила угрозу. Они свернули в переулок, в конце которого стояла их машина. До нее оставалось метров сто.

— Если так дальше пойдет, — прошептал Никитин, — приедем с газетными обрезками в отделение. Чего они тянут?

Кочкин понял. Самый страшный исход — если бандиты их раскусили и решили не связываться. Тогда они дождутся, когда милиционеры уйдут, и ворвутся в сберкассу. Кассиров перестреляют без разговоров.

Невольно замедлив шаг Никитин повернул голову и в отражении витрины обувного магазина увидел двоих в пиджаках и кепках. Из подворотни появился третий.

Кочкин тоже заметил их, изобразил испуг и свернул в подъезд. Никитин — за ним. Они сбежали в подвал, и тут Никитин почувствовал знакомый запах духов Варвары. Сердце екнуло. Варя здесь, она хорошо спряталась. Но запах духов ее выдавал! Вдруг кто-то из бандитов обратит на это внимание! Какой нелепый прокол! Почему же он не предупредил ее сегодня утром, чтобы не пользовалась парфюмерией!

Они швырнули чемоданы на пол и кинулись к маленькому окошку в стене. Никитин первым протиснулся наружу, подал руку Кочкину. В последний момент за их спинами раздался топот ног, а затем выстрел.

— Стоять, мусора поганые! — заорал кто-то.

Лязгнула дверь — Варя успела запереть ее на замок. В подвале началась беспорядочная пальба, ругань, крики. Кто-то начал колотить кулаками в дверь и требовать, чтобы открыли.

Из окошка показалась чья-то рука. Никитин выстрелил прямо по пальцам. Бандит завопил и исчез внутри.

— Выбрасывайте оружие! — крикнул Никитин, прижавшись к стене. — Потом вылезайте по одному! Иначе сожжем вас всех, как крыс!

Ответом была автоматная очередь из окна. Тогда Никитин поджег заготовленный факел — палку с тряпкой, пропитанной керосином, — и швырнул в подвал. Через минуту оттуда повалил густой дым.

Крики стали отчаянными. Стрельба — беспорядочной.

— Выползайте по одному! — перекрикивал их Никитин. — Жизнь гарантирую!

Бандиты спорили между собой. Наконец из окна вылетел первый автомат. За ним второй, третий. Никитин и Кочкин ногами откидывали оружие подальше.

— Первый — наружу! — приказал Никитин.

Из окна начал вылезать человек в пиджаке и кепке, черной рубашке. Седые усы, злобные глаза, татуированные руки. Пока Никитин держал его на мушке, Кочкин обыскал, поставил лицом к стене и связал ему руки за спиной.

Второй оказался тем самым высоким и худым, что похитил мальчика.

Тут прибежала запыхавшаяся Варя — растрепанная, щеки горят, но глаза светятся восторгом.

— В сберкассу! Бегом! — крикнул ей Никитин. — Вызывай милицию и пожарных!

Кочкин уже связал троих.

— Сколько вас там? — спросил он у первого бандита.

— Семеро было, — прохрипел тот. — Двое на стреме остались.

Из подвала выбрался последний, пятый. Двое, видимо, сбежали, услышав стрельбу. Кочкин подогнал грузовик задним ходом. Открыл борт кузова.

— В кузов! По одному! Лицом вниз! — орал Никитин.

Кочкин хватал очередного бандита под локоть, заталкивал в кузов.

В конце квартала завыла сирена. К подъезду подрулила пожарная машина, из нее выскочили двое пожарных в касках. Они быстро размотали шланг и направили мощную струю прямо в подвальное окно.

— А где же наша доблестная милиция? — проворчал Никитин, помогая Кочкину затаскивать последнего бандита в кузов. — Коллеги, как всегда, не спешат. Отличаются завидной неторопливостью.

Связанные бандиты лежали на дне кузова, некоторые еще кашляли от дыма. Кочкин сел за руль, Варя устроилась рядом в кабине. Собранное оружие — автоматы, пистолеты, ножи и даже одно старое польское ружье — свалили грудой под ноги.

Никитин занял позицию на краю кузова, уселся на борт, держа пистолет наготове.

— Кто дергается — получает пулю без предупреждения, — негромко предупредил он.

Машина тронулась. Пожарные закончили свою работу и сматывали шланг. Немногочисленные зеваки провожали грузовик взглядами. Кто-то пытался расспросить о подробностях пожарных, но те отмахивались, занятые своими делами. Утренняя Москва просыпалась. Улочки наполнялись жизнью и суетой.

Никитин крепче сжал рукоять пистолета. Операция удалась, но впереди были долгие утомительные допросы и поиски тех двоих, что стояли у входа в подъезд на шухере. Но самое главное: чтобы поставить точку, надо было найти торговца оружием.

Полковник Пинчук восседал за широким столом, его лицо источало доброту и удовлетворение. Он двигал с места на место стопку рапортов и протоколов, но не смотрел на них. Кушнир и Никитин стояли перед ним по стойке «смирно».

— Отлично сработано, товарищи! — Пинчук поднялся, обошел стол. — Особенно вы, майор Кушнир. Как четко организовали операцию! Считай, без единого выстрела взяли пятерых бандитов, включая главаря! Это случай достоин того, чтобы попасть в учебники!

Кушнир осторожно откашлялся.

— Товарищ полковник, боюсь, моя роль была невелика. — Он бросил косой взгляд на Никитина. — Майор Никитин проявил… скажем так, излишнюю инициативу. Нарушил все приказы, не поставил меня в известность о готовящейся операции. К тому же привлек гражданское лицо — девушку. Все могло закончиться трагически.

Лицо Пинчука мгновенно изменилось. Милость сменилась гневом.

— Что это значит, Никитин? — Голос полковника стал жестким. — Что за самоуправство!? Почему не докладывал Кушниру, который был назначен старшим в этом деле?

— Товарищ полковник… — Никитин выпрямился. — Информация о готовящемся ограблении поступила буквально за несколько часов. Времени на согласование не было. К тому же служебный телефон майора Кушнира не отвечал. Пришлось действовать с Кочкиным вдвоем.

— А как девушка оказалась в операции?

— Случайно. Просто была рядом.

— Это его жена, товарищ полковник, — вполголоса поправил Кушнир.

Пинчук прошелся по кабинету, руки за спиной.

— На первый раз прощаю только потому, что обошлось без потерь. — Он остановился перед Никитиным. — Но в следующий раз за такие вещи наказание будет суровое. Вплоть до увольнения из органов.

Никитин стиснул зубы.

— Что известно о тех двоих, которые сумели сбежать?

— Наши наряды прочесали все кварталы, — ответил Никитин. — Никаких следов.

— Это неудивительно, — добавил Кушнир. — Наряды отправились лишь два часа спустя.

— Плохо! — констатировал полковник. — Изъятые автоматы где?

— В оружейной комнате нашего отделения, — ответил Кушнир. — Ключи у меня.

— Номера проверили по сводным данным штаба военного округа?

— Ты не проверял? — спросил Кушнир у Никитина.

Тот в ответ лишь пожал плечами:

— Был бы у меня допуск…

— Исправимся! — перебив Никитина, доложил полковнику Кушнир. — Я лично займусь этим.

— Займись, голубчик, — одобрил Пинчук. — Потому как теперь, друзья мои, перед нами стоит главная задача.

Он вернулся за стол, придвинул к себе бумаги, сложил их, постучал торцом стопки о стол.

— Надо найти поставщика оружия. Судя по всему, эти семь стволов — не последние, что он продал. А желающих заполучить автоматы среди криминальных элементов хватает. Даю неделю. Человек должен быть найден. Ответственный — майор Кушнир. — Пинчук перевел взгляд на Никитина и четко, едва ли не по слогам, повторил: — Майор Кушнир!

Кушнир и Никитин шли по коридору молча. У лестницы Кушнир остановился.

— Аркадий, ты понимаешь, что поставил меня в неудобное положение?

— Понимаю, — сухо ответил Никитин.

— В следующий раз прошу информировать заранее. Мы же команда. И вообще, мы же друзья с тобой.

Никитин посмотрел на него долгим взглядом:

— Конечно, товарищ майор.

Но в голосе его не было тепла, а в глазах — доверия. Кушнир это заметил, и ему это не понравилось.

— Кажется, мы с тобой давно перешли на «ты»… Ну ладно. Давай к делу. Тебе поручаю поиск двух сбежавших бандитов. Прошерсти все подвалы, подсобки и дворницкие в районе сберкассы. Опроси жителей. Особенно — продавцов продуктов и водки. А я на себя возьму самую неблагодарную работу — допрос арестованных.

— Вообще-то у меня тоже немалый опыт допросов, — заметил Никитин.

— Не надо. Это я буду разгребать.

— Тогда займусь проверкой номеров автоматов, вычислю их маршрут…

— Отставить! — прервал Кушнир. — Это тоже я сам. У меня в штабе округа есть знакомые ребята, сделают все быстро и без лишнего шума.

Никитин смерил долгим взглядом Кушнира:

— У меня складывается впечатление, что вы хотите вообще отстранить меня от этого дела.

Кушнир неестественно рассмеялся:

— Это неправильное впечатление, Аркадий! — Он хлопнул коллегу по плечу и побежал по лестнице вниз.

Кочкин вошел в кабинет по старой милицейской привычке без стука: если дверь открыта — значит, можно. Никитин стоял у окна, держа в руке несколько листов, и читал вполголоса. Читал медленно, словно пробуя каждое слово на вкус и находя его противным.

— «Вопрос: где взяли оружие? Ответ: не знаю». «Вопрос: кто вам передал автоматы? Ответ: не знаю». «Вопрос: как связывались с поставщиком? Ответ: не знаю». — Никитин швырнул листы на стол. — Три допроса, Кочкин. Три протокола. И все как под копирку.

Кочкин молча опустился на стул у двери. Он знал, что лучше не встревать, когда майор в таком состоянии.

— Понимаешь, что это значит? — продолжал Никитин, шагая вдоль окна. Шаг, прихрамывание, шаг. — Либо следователь — полный идиот, либо ему дали команду спрашивать для галочки. А мне не дают провести допрос самому. Мне, Кочкин! Я дело начинал, я мальчишку из их рук вытащил, а теперь я — лишний.

— Вы не лишний, Аркадий Петрович…

— Молчи. — Никитин подошел к столу, взял еще один лист. — Вот этот. Коптильщик. Главарь. Худой, высокий, рожа крысиная. Думаешь, он что-то ценное сказал?

Кочкин пожал плечами:

— Сомневаюсь.

— Правильно, что сомневаешься! — Никитин хмыкнул. — Слушай, что он наплел. «Связывались через книгу Гёте в библиотеке. Инженер сам выходил на связь. Сначала по телефону звонил, говорил, когда и где будет информация о товаре. Правила всякий раз менялись. То рисунки мелом на асфальте, то телеграммы до востребования, то книга в читальном зале библиотеки». А в глаза этого Инженера никто не видел. Никто! Ни разу!

Он замолчал, глядя в окно. За стеклом виднелись крыши домов, серые и однообразные.

— Аркадий Петрович, — тихо сказал Кочкин, — может, оно и к лучшему, что вас на допросы не пускают.

Никитин обернулся резко:

— Как это?

— Вы же понимаете, если вас не пускают — значит, кому-то это выгодно, — ровно ответил Кочкин. — А если выгодно — значит, там кто-то свой. И чем меньше вы будете лезть, тем меньше на вас будут обращать внимания. Вы для врага становитесь словно невидимым. Значит, вы сможете больше узнать.

— Сразу видно, что в разведке служил, — хмыкнул Никитин, прикуривая. — Свой, говоришь?

— Свой.

— Я давно об этом думаю. — Никитин опустился на край стола, скрестив руки на груди. — Инженер — не просто поставщик оружия. Он в системе. В нашей системе. И его прикрывают.

Кочкин промолчал.

— Семь автоматов, — продолжал Никитин почти себе под нос. — Семь ППШ в числе вещдоков. Плюс винтовка системы Маузер. Убит книголюб Блинов. Убит участковый Сидоренков. Мальчишку держали как заложника. И вот почти все бандиты в тюрьме, двое в розыске. Копай — не хочу! Но все упирается в совершенно бесполезные показания членов банды. Ты понимаешь, Ваня, нам, по сути, нечего им предъявить! Банк они не грабили. Никого при нас не застрелили. Могут сказать, что собирали металлолом, нашли автоматы и понесли их сдавать в отделение милиции. Не удивлюсь, если через пару дней их отпустят.

Он встал, прошелся до двери и обратно. Левая нога тянула сильнее обычного — от долгого стояния.

— Что ты думаешь, Кочкин? — спросил он вдруг. — Если бы ты был этим Инженером, ты бы сейчас что сделал?

Кочкин подумал.

— Затаился бы. Ушел в тень. Может, уехал из Москвы.

— А если бы не мог уехать? Если бы работа, общественное положение не позволяли?

— Тогда… — Кочкин сделал паузу. — Тогда бы начал зачищать концы. Всех, кто может на меня выйти.

Никитин знал, что Кочкин прав. Он и сам так думал, только не хотел произносить это вслух.

— Варвара Ивановна, — тихо сказал сержант. — Она видела Коптильщика в библиотеке. Она и мальчик могут его опознать.

— Да, могут — согласился Никитин. — И опознают. Ну и что? Они видели, как Коптильщик покупает оружие у Инженера? Нет. Варя видела, как он трепетно искал томик стихов, а мальчик расскажет, как Коптильщик обещал привести его к папе. При этом никто ребенка не мучил и не морил голодом. Банда святых. Ей-богу!

За окном послышался звон трамвая, протяжный и глухой. Потом снова тишина. Никитин вернулся к столу, взял протоколы и долго смотрел на них, будто надеясь прочесть между строк то, что не было написано.

— Ты прав, Кочкин, — сказал он наконец. — Я сейчас как бы выпал из сферы внимания. И я не стану спрашивать, что мне можно, а что нельзя. Просто буду делать свою работу. Дальше. До конца.

Кочкин встал:

— Чем я могу вам помочь?

— Отведи Коптильщика в камеру для допросов. Дежурному не говори, что допрашивать буду я.

Кочкин вышел.

Никитин остался один. Он сел за стол, положил перед собой протоколы и стал читать заново — медленно, внимательно, ища хоть что-то, хоть зацепку. Но слова расплывались перед глазами. «Не знаю. Не видел. Не помню».

Он закрыл глаза. В голове пульсировала кровь. Где-то рядом, за стеной, стрекотала пишущая машинка. Никитин слушал этот стук и думал о том, что невидимый враг всегда страшнее видимого. Потому что его не за что схватить. Потому что он может быть кем угодно. Даже тем, кто сидит в соседнем кабинете. И чтобы отобрать у него это преимущество, самому надо стать таким же невидимым.

Он открыл глаза и снова взялся за протоколы.

Коптильщик сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Никитина с любопытством человека, который давно не встречал достойного противника. Худое лицо, острый подбородок, глаза живые, быстрые — в них читалась не столько наглость, сколько расчет. Он не боялся. Это было видно сразу.

Никитин закурил, медленно выдохнул дым и положил перед собой чистый лист бумаги. Не для записей — просто так, для вида.

— Значит, его погоняло — Инженер, — сказал он негромко. — Расскажи еще раз.

— Что рассказывать-то? — Коптильщик пожал плечами. — Я уже все сказал следователю.

— Следователю ты сказал, что ничего не знаешь. А мне скажешь по-другому.

Коптильщик усмехнулся:

— Почему это?

— Потому что я тебе верю, — спокойно ответил Никитин. — Ты умный. Ты не станешь врать там, где это бессмысленно. Ты просто не скажешь лишнего. Правильно?

Коптильщик помолчал, потом поддержал:

— Правильно.

— Вот и хорошо. — Никитин стряхнул пепел. — Расскажи мне про Инженера. Как человек человеку. Я не требую имен и адресов. Просто объясни, как он работает.

Коптильщик прищурился:

— А зачем вам это?

— Любопытно.

— Майор, любопытство — плохое качество для вашей профессии.

— Для твоей тоже, — парировал Никитин. — Но ты же любопытный. Иначе не стал бы главарем.

Коптильщик усмехнулся шире. Ему нравилась эта игра.

— Ладно, — сказал он. — Инженер — это не просто человек. Это контора. Серьезная. Берет дорого, но поставки гарантированные. Спрос хороший. У них полный арсенал — автоматы, гранаты, патроны. Даже снайперские винтовки есть, если надо.

— Откуда товар?

— Откуда-откуда… — Коптильщик развел руками. — Война закончилась пять лет назад. Железа осталось — вагонами. Кто-то умный успел его прибрать. Теперь продает.

Никитин кивнул. Он и сам это понимал. Вопрос был не в том, откуда оружие, а в том, кто за этим стоит.

— Допустим, — медленно сказал он, — я захотел бы у него купить кое-что. Для отделения. Как мне следовало бы поступить?

Коптильщик расхохотался — негромко, но искренне:

— Майор, вы меня убиваете… Для отделения! Хорошо придумали.

— Я серьезно спрашиваю.

— И я серьезно отвечаю. — Коптильщик перестал смеяться. — Сначала надо пустить слух. На Казанском вокзале, через карманников или цыганок. Оставить им адрес и телефон для связи. Инженер для начала все проверит. Его на мякине не проведешь. Если решит, что ты серьезный покупатель, — сам выйдет на связь.

— Как?

— По-разному. Мне позвонили по телефону. Голосом старушки. Сказали, что информацию о месте и цене найду на мусорном баке в Козельском переулке.

— И ты нашел?

— Не сразу. — Коптильщик усмехнулся. — Мои люди туда неделю ходили. Ничего. Баки чистые. А потом приехала мусорка, баки увезла, а когда пустые привезла обратно — на одном из них мелом было написано про библиотеку и книжку Гёте.

Никитин слушал, не перебивая. Он представлял себе эту картину: глухой переулок, мусорные баки, мелкая неприметная надпись на одном из них. Простая схема. И почти неуязвимая.

— А ты встречался с ним лично?

— Ни разу.

— Голос хоть узнал бы?

— Какой голос? Старушка по телефону, а дальше — только записки в книжке. Почерк каллиграфический, печатные буквы.

Никитин затушил сигарету.

— Выгодное дельце, наверное, торговля оружием?

— Очень выгодное, — спокойно ответил Коптильщик. — Особенно для тех, у кого его много. Те давно уже миллионеры.

— Миллионеры, значит.

— Ну а как вы думали? — Коптильщик наклонился вперед. — Майор, вы же умный человек. Вы же понимаете, что такие дела без крыши не делаются. Особенно в Москве. Если человек торгует оружием пять лет и его до сих пор не поймали — значит, никто ловить его серьезно не хочет.

Никитин молчал. Коптильщик смотрел на него с любопытством.

— Вот вы меня спрашиваете, — продолжал тот, — а сами-то что думаете? Думаете, я вам больше скажу, чем тому следователю? Не скажу. Потому что больше не знаю. Но если бы знал — все равно бы не сказал. Потому что Инженер — это не тот человек, на которого стоит показывать пальцем. Понимаете?

— Понимаю, — тихо сказал Никитин.

— Вот и правильно. — Коптильщик откинулся на спинку стула. — А теперь скажите мне честно, майор. Вы правда думаете, что его поймаете?

Никитин встал, подошел к окну. За стеклом виднелся тюремный двор, серый и пустой.

— Думаю, — сказал он, не оборачиваясь.

— Тогда удачи вам. — В голосе Коптильщика не было издевки. Только усталость. — Только осторожнее. Таких, как вы, майор, осталось мало. Было бы жалко.

Никитин обернулся. Коптильщик смотрел на него серьезно, без улыбки.

— Конвой, — негромко позвал Никитин.

Дверь открылась. Коптильщика увели. Никитин остался один. Он долго стоял у окна, глядя в пустоту, и думал о том, что умный враг опаснее сильного. Потому что сильного можно сломать. А умного — только перехитрить.

Он взял со стола лист бумаги и записал: «Казанский вокзал. Карманники, цыганки. Козельский переулок. Мусорные баки. Проверить маршруты вывоза мусора». Потом добавил: «Крыша. Миллионеры».

И подчеркнул последнее слово дважды.

Попасть в хранилище вещественных доказательств оказалось труднее, чем Никитин ожидал.

Сначала дежурный на входе сказал, что без письменного разрешения начальства его туда не пустят. Никитин показал удостоверение и объяснил, что дело срочное. Дежурный пожал плечами и позвонил куда-то наверх. Там ответили, что майор Никитин не руководит делом о бандитах, а значит, и к вещдокам доступа иметь не должен.

Никитин попросил соединить его с полковником Пинчуком. Дежурный долго крутил ручку телефона, потом сказал, что полковник на совещании. Никитин сел на скамью у входа и закурил. Он решил ждать сколько потребуется.

Через полчаса появился лейтенант из отдела учета — молодой, нервный, с папкой под мышкой. Он долго расспрашивал, зачем Никитину нужно оружие, какие именно образцы, на какой срок. Никитин отвечал спокойно, терпеливо, хотя внутри все кипело. Наконец лейтенант куда-то ушел и вернулся с ключом.

— Пятнадцать минут, — сказал он строго. — И я буду рядом.

— Хорошо, — ответил Никитин.

Хранилище находилось в подвале. Длинный коридор с железными дверями, тусклые лампочки под потолком, запах сырости и машинного масла. Лейтенант открыл одну из дверей и щелкнул выключателем. Внутри на стеллажах лежало изъятое у бандитов оружие — семь автоматов ППШ и одна винтовка.

Никитин подошел к стеллажу. Лейтенант остался у двери, скрестив руки на груди.

— Можно взять? — спросил Никитин.

— Берите. Перчатки, пожалуйста, наденьте. И аккуратно.

Никитин взял первый автомат. Тяжелый, холодный, пахнущий старой смазкой. Он повернул его к свету и осмотрел ствольную коробку. Там, где должен был быть заводской номер, виднелась шероховатая поверхность — следы напильника.

Второй автомат. То же самое. Номер спилен.

Третий. Четвертый. Пятый.

Никитин работал методично, не торопясь, хотя сердце билось все быстрее. Он понимал, что шансов мало. Тот, кто организовал поставки оружия, не мог быть настолько неосторожным, чтобы оставить следы.

Шестой автомат. Спилен.

Седьмой. Тоже.

Никитин выдохнул и положил последний ППШ обратно на стеллаж. Лейтенант посмотрел на часы:

— Время идет, товарищ майор.

— Еще минуту.

Никитин взял винтовку. Польская система Маузера, модель «wz.29» — очень похожая на немецкую «98k», но с небольшими отличиями в прикладе и прицельной планке. Тяжелая, длинная, добротная. Он повернул ее, осматривая затворную коробку.

И увидел номер.

Цифры были четкими, глубоко выбитыми — заводская маркировка. Никитин достал блокнот и записал: «№ 47892. wz.29. Польша».

— Все? — нетерпеливо спросил лейтенант.

— Все, — ответил Никитин.

Он вышел из хранилища, поднялся наверх и сразу пошел в канцелярию. Там попросил связать его с центральным военным архивом. Дежурная долго соединяла, потом передала трубку.

— Архив трофейного оружия, — прозвучало в трубке.

— Майор Никитин, уголовный розыск. Мне нужна информация по винтовке системы Маузер, польская, номер сорок семь, восемьсот девяносто два.

— Подождите.

Никитин ждал. Трубка потрескивала. Где-то вдали слышались голоса, шаги, звон телефонных звонков.

— Майор? — снова голос в трубке. — Винтовка номер сорок семь, восемьсот девяносто два. Изъята в сорок четвертом году в Ровенской области, Западная Украина. Трофейный склад номер семнадцать. Запись о передаче на центральный трофейный склад в Москву отсутствует. Видимо, была утеряна при перевозке. Больше данных нет.

— А кто занимался изъятием трофеев?

— Кому было положено, те и занимались. Подразделения НКВД и истребительные батальоны. А транспортировкой — трофейные службы Красной армии.

— Понятно. Спасибо.

Никитин положил трубку. Он стоял, глядя на пыльный стеллаж, и медленно соображал.

Изъятое у бандеровцев оружие. Западная Украина. Сорок четвертый год. Тайники — «схроны», как их называли местные. Войска НКВД зачищали леса, находили оружие как советского производства, так и вражеского. Затем свозили его в централизованные пункты. Там за дело брались военные трофейные службы — учет, сортировка, транспортировка. Межведомственная цепочка. Много людей. Много рук.

И где-то в эту цепочку затесался Инженер или его подельники.

Никитин достал блокнот и записал: «Бывшие военные. Служба на освобожденных районах Западной Украины. 1944–1945 годы. Доступ к трофейным складам».

Он посмотрел на запись и подумал, что круг сузился. Не сильно, но сузился. Теперь это не просто призрак с кличкой Инженер. Это человек с конкретной биографией. Человек, который пять лет назад был на Западной Украине и имел доступ к трофейному оружию.

Никитин закрыл блокнот и вышел из хранилища. Ему нужно было поговорить с Пинчуком. Срочно. Но полковник все еще был на совещании.

Тогда Никитин пошел к себе в кабинет, сел за стол и стал ждать. Он знал, что торопиться больше нельзя. Один неверный шаг — и его отстранят окончательно. А он не мог этого допустить. Потому что где-то там, на свободе, ходил человек, который торговал оружием и убирал свидетелей.

И Никитин знал, что следующим может быть не только он, но и Варя.

Вечерело тихо, по-московски — без особенной красоты, но и без суеты. Сквер на Чистых прудах был почти пустым: несколько старух на лавочках, мальчишка с обручем, пара влюбленных у ограды. Никитин шел медленно, приспосабливая свой укороченный шаг к шагам жены. Варя катила коляску, в которой посапывала Маша, укрытая тонким одеялом.

— Тихо сегодня, — сказала Варя. — Хорошо.

— Хорошо, — согласился Никитин.

Они прошли мимо клумбы с какими-то бледными цветами, мимо скамейки, на которой дремал старик в выцветшей гимнастерке. Варя вздохнула — негромко, но Никитин услышал. Он знал этот вздох. Знал, что сейчас она скажет.

— Аркадий, — начала она, — ты слышал? У соседки комната освободилась.

— Слышал.

— Елену Ивановну забрала сестра. В Андреаполь. Там у них свой дом. — Варя говорила медленно, словно взвешивая каждое слово. — А комнату отдали Натану Львовичу.

Никитин помнил соседа — невысокого аккуратного мужчину с круглыми очками и вечно озабоченным лицом.

— Какие-то справки он представил, — продолжала Варя. — А ведь у них с Эллой Рафаиловной детей нет. Есть только старенькая мать Эллы, но она приезжает только на январь, а остальное время живет в Минске. Понимаешь? Нам бы эту комнату — мы ведь с ребенком. А им зачем? — Она снова вздохнула. — Несправедливо.

Никитин слушал, глядя вперед. Он понимал. Варя не завидовала, она просто устала от коммунальной жизни и тесноты. Устала от общей кухни, от чужих голосов за стеной, от того, что Маша спит в их комнате, в углу за занавеской, и ее плач слышен всем соседям.

— Надо было тебе подсуетиться, — тихо сказала Варя. — Сходить в жилотдел. Может, что-то и решилось бы.

Никитин остановился. Коляска остановилась тоже. Маша не проснулась — только стала сопеть тише, будто прислушивалась к разговору родителей. Аркадий повернулся к жене, посмотрел на ее лицо — молодое, усталое, с тенями под глазами — и медленно провел ладонью по ее щеке.

— Варенька, — сказал он негромко. — Скоро все изменится.

Она посмотрела на него удивленно:

— Что изменится?

— Все. — Он улыбнулся — чуть заметно, но тепло. — Мы станем богатыми. И у нас будет отдельная квартира.

Варя молчала. Она смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез. Но лицо у Никитина было спокойным, почти торжественным.

— Аркадий, — медленно сказала она, — о чем ты говоришь?

— О том, о чем говорю. — Он снова погладил ее по щеке. — Потерпи еще немного. Скоро все будет.

— Но откуда… откуда у нас могут быть деньги? — Голос ее дрогнул. — Ты же…

— Что я?

— Ты же честный.

Никитин усмехнулся:

— Но это не значит, что мы должны всю жизнь ютиться в одной комнате. Поверь мне, Варя. Я все продумал.

Она молчала. Коляска стояла между ними, и Маша посапывала во сне, ничего не зная о квартирах и деньгах. Варя смотрела на мужа, и в глазах ее было недоумение, смешанное с чем-то еще — то ли надеждой, то ли страхом.

— Аркадий, — тихо сказала она, — ты меня пугаешь.

— Не надо бояться, — ответил он. — Просто жди. И никому ничего не говори. Это пока секрет.

Он взялся за ручку коляски и двинулся дальше. Варя пошла рядом. Она не понимала, о чем он говорит, и не знала, что спросить. А Никитин шел спокойно, и на лице его была та самая легкая улыбка, которая всегда появлялась, когда он что-то задумывал.

Сквер погружался в сумерки. Где-то вдали заиграл патефон — старая песня, тягучая и грустная. Старик на лавочке проснулся и закашлялся. Мальчишка с обручем убежал домой.

А Никитин все шел, толкая коляску, и думал о том, что скоро ему и Варе предстоит непростой период жизни. Чудовищный период.

Никитин вышел из почтового отделения с двумя деревянными ящиками для посылок. Ящики были пустыми, но со стороны этого не заметишь — перемотаны бечевками, только сургучовых печатей не хватает. Он шел быстро, насколько позволяла нога, и старался не думать о том, что делает.

У водочного магазина на углу Сретенки стоял бродяга. Грязный, опустившийся, с всклокоченной бородой и протянутой рукой. Просил мелочь на выпивку. Прохожие шли мимо, не глядя. У бродяги лицо было унылое, безнадежное. Ему сегодня не везло.

Никитин остановился, посмотрел на него, потом зашел в магазин. Через минуту вышел с двумя бутылками водки в авоське. Бродяга оживился.

— Слушай, — негромко сказал Никитин, — получишь обе бутылки. За одну маленькую услугу.

Бродяга уставился на него:

— Какую?

— Пойдешь со мной к отделению милиции. Там помочишься на дверь и ляжешь спать рядом с входом. Всего на пятнадцать минут. Не вставать, не уходить. Понял?

Бродяга попятился:

— Не-е-е, не согласен. Арестуют меня там. А с водкой обманешь.

Никитин молча подошел к водосточной трубе у стены дома и запихнул обе бутылки внутрь — глубоко, чтобы не видно было. Потом повернулся к бродяге:

— Пошли.

— Не пойду, говорю!

— Пойдешь. — Никитин взял его за локоть. — Я сам майор и могут тебя привлечь за попрошайничество. А вот мои товарищи такого грязного и дурно пахнущего арестовывать не станут. Выгонят — и все. Но если продержишься пятнадцать минут и не уйдешь, водка твоя. Если сбежишь раньше — найду тебя и посажу. Ясно?

Бродяга помолчал, потом произнес:

— Ясно.

Они пошли. Никитин шел рядом, держа ящики под мышками и не выпуская бродягу из виду. Тот шаркал ногами, косился по сторонам, но шел. Через пять минут они были у отделения.

— Давай, — тихо сказал Никитин.

Бродяга подошел к двери, расстегнул штаны и начал мочиться прямо на порог. Потом лег рядом, свернулся калачиком и закрыл глаза. Никитин толкнул дверь и вошел внутрь.

— Привет! — сказал он дежурному.

— Здравия желаю, товарищ майор, — ответил тот, отрывая глаза от журнала.

Никитин прошел в коридор. Навстречу попался старлей Орлов.

— Аркадий Петрович, что это у вас?

— Из деревни прислали, — спокойно ответил Никитин. — Яблоки.

— Угостите?

— Потом, — усмехнулся Никитин и прошел дальше.

В ленинской комнате было пусто. Он быстро поставил ящики за трибуну, прикрыл их красной тканью и вышел обратно в коридор. Оттуда хорошо просматривалась дежурка. Никитин прислонился к стене и закурил.

Прошла минута. Две. Три.

Наконец в дежурку зашел какой-то старлей и с плохо скрытым восторгом крикнул дежурному:

— Ты что, службу совсем не тащишь? Там у входа бродяга всю нашу дверь желтой струей пометил и спать улегся!

Дежурный схватился за голову и выбежал наружу, ругаясь на ходу.

Никитин затушил сигарету и быстро зашел в дежурку. Ключи висели на крючке у стены. Он снял связку, развернулся и пошел по коридору. Оглянулся и свернул в ленинскую комнату, подхватил ящики и направился к оружейной.

Дверь открылась легко. Внутри пахло маслом и металлом. Никитин подошел к шкафу, сорвал пластилиновую пломбу и распахнул дверцы. Штатные стояли в гнездах рядами. Он начал укладывать их в ящики — быстро, точно, как на учениях. Руки не дрожали. Сердце билось ровно.

Когда оба ящика были заполнены, он закрыл шкаф, запер оружейную и вернулся в дежурку. Ключи повесил на место. Никто его не увидел. Аркадий вышел в коридор, подхватил ящики и направился к выходу.

В дверях столкнулся с дежурным. У того на лице застыло выражение брезгливости и ужаса. Руки офицер держал вытянутыми вперед, ладонями вверх, и громко причитал:

— Час теперь буду отмываться! Вонючий какой, грязный! И откуда такие берутся?

Никитин усмехнулся:

— Бывает. Держись.

— Аркадий Петрович! — крикнул дежурный ему вслед. — Угостили бы яблочками!

Но Никитин уже шагал к остановке. Трамвай стоял, готовый отправиться. Аркадий вскочил на подножку, прижимая к себе ящики. Вагон тронулся, и отделение милиции осталось позади.

Дома он поднялся по лестнице, толкнул дверь ногой и занес ящики в комнату. Варя сидела у окна и вязала. Увидев его, улыбнулась:

— Аркадий! Посылки пришли?! Откуда?!

— Пришли, — ответил он, опуская ящики на пол.

— Что там?

— Потом посмотришь. — Никитин стянул с себя рубашку и намотал на шею полотенце. — Пойду в душ. Взмок весь от жары.

Он вышел из комнаты. Варя осталась одна. Она посмотрела на ящики, потом на дверь, за которой скрылся муж. Потом медленно встала и подошла к ящикам.

Крышка не была прибита крепко, лишь слегка «наживлена» тонкими гвоздиками. Варя взялась за край и слегка приподняла. Внутри лежали пистолеты.

Она замерла. Долго смотрела на них, не в силах пошевелиться. Потом закрыла ящик, отступила на шаг и села обратно на стул.

Руки ее дрожали. Она подняла их к лицу, сжала кулаки и закрыла глаза. Но не произнесла ни слова.

Никитин стоял у зеркала в коридоре и пытался застегнуть на себе пеструю рваную рубашку — явно с чужого плеча. Ткань топорщилась на груди, рукава были коротковаты, пуговицы держались кое-как. Он дернул ворот, поправил и снова посмотрел на свое отражение.

— Аркадий, — тихо сказала Варя, стоя в дверях с Машей на руках, — что ты делаешь?

Он обернулся. Варя смотрела на него с недоумением — в летнем платье, с платком в руке, готовая выйти на прогулку. Маша сопела у нее на плече, полусонная.

— У меня дела, — коротко ответил Никитин, снова повернувшись к зеркалу.

— В этой рубашке?

— В этой.

Варя молчала. Она смотрела на мятую кепку на вешалке, на заношенный серый пиджак, брошенный на стул, на стоптанные ботинки у порога. Потом снова на мужа.

— Аркадий, — медленно сказала она, — я не понимаю.

Он натянул пиджак поверх рубашки, поправил воротник и взял кепку.

— Варя, — сказал он, не глядя на нее, — зайди в отделение. Передай дежурному, что я заболел. Лежу с высокой температурой. Дня три прийти на службу не смогу.

Она замерла:

— Ты… правда заболел?

— Скажи, что заболел.

— Но ты же…

— Варя. — Он повернулся к ней. Лицо его было спокойным, но в глазах читалось что-то жесткое, непреклонное. — Сделай, как я прошу. Пожалуйста.

Она смотрела на него долго, не отрываясь. Маша зашевелилась у нее на руках, и Варя машинально прижала ее к себе.

— Хорошо, — тихо сказала она.

— Спасибо.

Он надел кепку, наклонился и поцеловал Машу в макушку. Потом посмотрел на Варю — коротко, но внимательно — и вышел из квартиры. Дверь хлопнула.

Варя стояла в коридоре, держа дочь на руках, и смотрела на закрытую дверь. Потом медленно пошла в комнату, положила Машу в коляску и накрыла ее одеялом. Руки у нее дрожали.

Она не знала, что происходит. Но она знала, что муж не говорит ей всей правды. И что он делает что-то опасное.

Она вышла из квартиры, толкая коляску перед собой, и направилась к отделению милиции. Шла медленно, будто оттягивая момент, когда придется произнести эту ложь.

Никитин не узнал бы себя в зеркале. Мятая кепка, заношенный пиджак серого цвета, штаны с потертыми коленями, стоптанные ботинки. Лицо он не брил три дня — щетина изменила его до неузнаваемости. Он ходил, чуть сутулясь, волоча левую ногу сильнее обычного, и это тоже играло на образ.

Казанский вокзал встретил его гулом голосов, запахом угля и человеческого пота. Никитин прошел мимо билетных касс, мимо лавок с газетами и пирожками и остановился у третьего подъезда со стороны товарной станции. Здесь было тише, меньше милиции, больше тех, кто жил на вокзале постоянно.

Цыганка с ребенком на руках сидела на ступеньках, протягивая руку прохожим. Ребенок спал, укутанный в тряпье. Никитин подошел, достал мелочь и наклонился, делая вид, что кладет монеты в протянутую ладонь.

— Передай своим, — быстро и тихо сказал он, — что ищу рабочие руки для разгрузки тяжелого металла. Инструмент советский. Кто возьмет — пусть ищут через нищих у третьего подъезда.

Цыганка не шевельнулась, но глаза ее сузились. Она поняла. Никитин выпрямился и пошел дальше.

У стены сидел старик в выцветшей гимнастерке, с костылем рядом. Профессиональный нищий — видно было по тому, как он сидел, как держал руку, как смотрел на людей. Никитин присел рядом, достал самокрутку и закурил.

— Дедуль, — сказал он, не глядя на старика, — есть дело. Будут спрашивать про тяжелый металл — скажи, что человек в сером пиджаке тут каждый вечер в шесть часов кофе пьет. За посредничество отблагодарят.

Он незаметно сунул в руку старику купюру — пятерку. Старик сжал пальцы и удалился, не говоря ни слова.

Никитин встал и пошел к выходу.

Так он обошел три вокзала за день. На Ярославском — еще одна цыганка. На Курском — нищий у буфета. На Белорусском — старуха с клюкой. Всем он говорил одно и то же. Кодовая фраза была простой и понятной: «тяжелый металл», «инструмент советский», «рабочие руки». Все знали, что это значит.

На следующий день Никитин вернулся на Казанский вокзал ровно в шесть вечера. Сел на скамью у третьего подъезда, достал трофейный термос и налил себе кофе. Пил медленно, не торопясь. Вокруг сновали люди, но никто не подходил.

Прошло полчаса. К нему подсел молодой парень — лет двадцати пяти, в куртке, со шрамом над бровью. Сел не близко, но и не далеко. Помолчал, потом спросил:

— Время не подскажете? А то мои отстают.

Никитин не повернул головы. Ответил спокойно:

— Мои тоже врут, но на пять минут вперед.

Парень помолчал еще немного, потом сказал:

— Через три дня. Платформа «Серп и Молот». Промзона за складами, сварочный цех. В восемь вечера. Один приходи.

— Приду, — сказал Никитин.

Парень встал и ушел, не оглядываясь. Никитин допил кофе, закрутил крышку термоса и тоже поднялся. Шел медленно, сутулясь, волоча ногу. Но внутри все кипело.

Он знал, что теперь начнется самое опасное. Потому что Инженер обязательно узнает про нового продавца оружия. И обязательно захочет узнать, кто это. Но самая большая опасность, самые сильные испытания шли не от Инженера. А с места его работы.

А Никитин этого и ждал.

Он вышел с вокзала, снял кепку и вытер лицо рукавом. Жара спадала, но пот все равно тек по спине. Он сел на лавку у остановки трамвая и закурил. Смотрел на людей, на трамваи, на вечернюю Москву и думал о том, что очень скоро его жизнь круто изменится. И Никитин мысленно молил Бога, чтобы тот дал ему сил пережить все.

Пришел трамвай. Никитин поднялся и вошел в вагон. Стоял у окна, держась за поручень, и смотрел, как мимо проплывают дома, дворы, люди. Все как обычно. Обыденно. Спокойно.

А у него в голове крутилось одно: «Послезавтра. Восемь вечера. Сварочный цех. Один».

Он вышел на своей остановке, прошел через двор, поднялся по лестнице и вошел в квартиру. Варя сидела на кухне, чистила картошку. Увидев его, вздрогнула:

— Аркадий…

— Да. Это по-прежнему я.

— Ты… ты зачем так оделся?

— По делу, — коротко ответил он и прошел в комнату.

Варя смотрела ему вслед, и в глазах ее был страх. Она не спрашивала больше ничего. Потому что боялась услышать ответ.

Никитин сидел на полу и катал перед Машей деревянный шарик. Маша ползла за ним, смеялась, хватала его пухлыми ручками и снова отпускала. Никитин улыбался — спокойно, тепло, будто ничего плохого не произошло и не произойдет в будущем. Будто не было украденных пистолетов, не было встреч на вокзале, не было этого страшного плана, который он задумал.

Варя стояла у окна и смотрела на них. Она была напряжена — это чувствовалось по тому, как она стояла, по тому, как сжимала пальцы на подоконнике. Но про пистолеты она не спрашивала. Молчала.

— Варя, — негромко сказал Никитин, не отрывая взгляда от дочери, — ты передала дежурному?

Она вздрогнула:

— Передала.

— Что сказал?

— Ничего. — Варя обернулась. — Но там… там что-то страшное творится, Аркадий. Все носятся как сумасшедшие. Начальники орут. Телефоны обрываются. Я не знаю, что случилось, но…

Никитин не ответил. Он взял Машу на руки, поднял ее высоко, и она засмеялась. Варя смотрела на них и чувствовала, как к ее горлу подкатывает комок слез.

Вечерело. На двор за окном опускались сумерки. Маша задремала у Никитина на руках, и он отнес ее в угол, за занавеску, положил в кроватку и укрыл одеялом.

В этот момент и раздался звонок в дверь.

Варя замерла. Никитин медленно выпрямился, посмотрел на дверь, потом на жену.

— Открой, — сказал он тихо.

— А ты кого-то ждешь?

Он не ответил. Варя вышла в коридор. Никитин остался в комнате, стоял у окна и слушал.

Дверь открылась. Голос Кушнира — веселый, приветливый:

— Варвара Ивановна! Здравствуйте! Мы к больному товарищу. Яблок принесли.

Варя молчала. Потом послышались шаги — несколько человек. Никитин обернулся.

В комнату вошел Кушнир — улыбающийся, с сеткой яблок в руке. За ним двое патрульных — молчаливые, с каменными лицами. Они остались у порога, блокируя выход. Еще двое прошли дальше, в коридор коммуналки, проверяя комнаты.

— Аркадий Петрович, — сказал Кушнир, опуская яблоки на стол, — как здоровье? Температура спала?

Никитин стоял у окна, глядя на него. Молчал.

— Слышал, заболел, — продолжал Кушнир. — Жаль. Как раз сейчас у нас дел — выше крыши. Пропажа в отделении. Штатные пистолеты. Представляешь? Кто-то вскрыл оружейную, пломбу сорвал, пистолеты увел. Майор, ты случайно, ничего не знаешь?

Никитин не ответил.

Один из патрульных, стоявший у стены, как бы невзначай наклонился к ящикам, стоявшим на полу. Приподнял крышку одного из них. Заглянул. Выпрямился и кивнул Кушниру.

Кушнир перестал улыбаться.

— Аркадий Петрович, — сказал он тихо, — ты меня очень огорчил.

И ударил Никитина в живот.

Удар был сильным, коротким. Никитин согнулся, задыхаясь. Кушнир сделал шаг и ударил кованым ботинком по его левой ноге — по той, раненой. Никитин упал.

— Аркадий! — закричала Варя и бросилась к нему.

Патрульные схватили ее за руки и оттащили. Она вырывалась, кричала. За занавеской заплакала Маша.

— Аркадий Петрович Никитин, — ровно сказал Кушнир, стоя над ним, — вы обвиняетесь в хищении оружия из отделения милиции. Встать.

Никитина подняли за руки, заломили их за спину и защелкнули наручники. Он не сопротивлялся. Только смотрел на Варю — долгим, тяжелым взглядом.

— Увести! — бросил Кушнир патрульным.

Его повели к двери. Варя рванула следом, но ее не пустили. Она кричала, плакала, и Маша плакала за занавеской, и этот плач наполнял всю комнату.

У порога Никитин обернулся. Лицо его было бледным, но спокойным.

— Прости, Варя, — сказал он тихо. — Не получилось. Не получилось сделать тебя счастливой. Не получилось купить отдельную квартиру.

Варя замерла. Смотрела на него, не понимая.

— Аркадий, — прошептала она, — что ты наделал?!

Но его уже вели по коридору. В коммуналке столпились соседи — Натан Львович в домашнем халате, Элла Рафаиловна с испуганным лицом, старуха из угловой комнаты, мальчишка лет десяти. Все смотрели, как ведут Никитина. Смотрели молча, с любопытством и страхом.

Внизу ждала машина. Никитина втолкнули на заднее сиденье, сели по бокам. Кушнир сел впереди, рядом с водителем.

— К Пинчуку, — сказал он.

Машина тронулась. Никитин сидел, глядя в окно. Мимо проплывали дома, фонари, люди. Москва вечерняя, спокойная, родная. Она вдруг отдалилась от Никитина на какое-то безумное, непостижимое расстояние.

А Варя стояла посреди комнаты, обнимая плачущую Машу, и смотрела на распахнутую дверь. Соседи расходились, шепотом переговариваясь. Кто-то закрыл дверь.

Варя опустилась на пол, прижимая дочь к груди, и тихо заплакала.

А на столе лежали яблоки — яркие, нелепые, ненужные.

Никитина волокли по коридору — под руки, потому что он едва держался на ногах. Левая нога не слушалась, в боку пульсировала боль от удара, наручники врезались в запястья. Остановились у двери с табличкой «Полковник Пинчук». Постучали. Вошли.

Пинчук стоял у окна, спиной к двери. Услышав шаги, обернулся. Лицо его было белым, губы сжаты в тонкую линию. Он смотрел на Никитина долго, молча, и в этом молчании было столько ярости, что патрульные невольно переглянулись.

— Посадить, — сказал Пинчук тихо.

Никитина подвели к стулу и усадили. Он сидел, опустив голову, и дышал тяжело. Наручники за спиной не давали выпрямиться.

Пинчук подошел ближе. Остановился перед ним, сжав кулаки.

— Как ты мог? — спросил он. Голос его дрожал. — Как ты мог, Аркадий?

Никитин не ответил.

— Я тебе доверял! — Пинчук повысил голос. — Я за тебя ручался! Я тебя защищал, когда там, наверху, говорили, что ты лезешь не в свое дело! А ты… ты… — Он замолчал, отвернулся, прошелся по кабинету. Потом снова повернулся к Никитину: — Зачем? Зачем ты это сделал?

Никитин поднял голову. Лицо его было избитым, на губе запеклась кровь. Он посмотрел на Пинчука и тихо сказал:

— Квартиру… хотел. Отдельную.

Пинчук застыл:

— Что?

— Квартиру, — повторил Никитин еще тише. — Для жены. Для дочери. Варя… она устала. Коммуналка. Соседи. Я думал… думал, что продам пистолеты и куплю…

Пинчук смотрел на него, не веря своим ушам. Потом рассмеялся — коротко, зло.

— Квартиру… Боже мой, квартиру!.. — Он наклонился к Никитину. — На кладбище теперь твоя квартира будет, Аркадий Петрович. Два на один. С оградкой. Вдову жалко. И ребенка. Как они переживут этот позор? Как они будут жить с фамилией предателя?

Никитин опустил голову.

Пинчук выпрямился, отошел к столу. Постоял, глядя в окно. Потом повернулся к Кушниру, стоявшему у двери:

— Кушнир.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Ты будешь вести это дело. Лично. Справишься?

Кушнир заверил:

— Справлюсь.

— Точно? Вы же вроде друзьями были?

Кушнир посмотрел на Никитина — долгим, холодным взглядом.

— Были, — сказал он. — Но он перестал быть моим другом в тот момент, когда пошел на преступление.

Пинчук махнул рукой:

— Увести его.

Никитина подняли со стула и повели к двери. У порога он обернулся, хотел что-то сказать, но Пинчук отвернулся к окну. И Никитина вывели.

В камере предварительного заключения было сыро и душно. Под потолком тускло светила единственная лампочка. Нестерпимо пахло хлоркой.

Его втолкнули внутрь, и он упал на пол. Наручники сняли, дверь захлопнулась, лязгнул замок.

Никитин остался один.

Он лежал на холодном полу, и боль в боку и ноге была такой сильной, что трудно было дышать. Он закрыл глаза, и в сознании сразу возникло лицо Вари — бледное, со слезами, с нечеловеческим страхом в глазах. Потом Маша — маленькая, беспомощная, плачущая в своей кроватке.

Он застонал — не от боли, а от того, что не мог ничего им сказать. Не мог объяснить. Не мог успокоить.

Медленно, с трудом, он поднялся на колени, потом встал и добрался до нар. Лег на спину, глядя в потолок. Лампочка мигала — тускло, монотонно.

Он думал о Варе. О том, как она сейчас сидит в их комнате, обнимая Машу, и не понимает, что произошло. О том, как соседи шепчутся за стеной. О том, что завтра ее будут узнавать на улице и показывать пальцем: «Жена вора. Жена предателя».

Он сжал кулаки.

Потом перед глазами вспыхнули картины войны. Окопы. Снаряды. Грязь и кровь. Крики раненых. Лица товарищей, которых больше нет. Он вспомнил, как лежал под обстрелом, прижавшись к земле, и думал: «Как я выжил? Почему я?»

Да, он выжил. Прошел через весь этот огненный ад. Через взрывы и пули, через грязь, через смерть.

Он должен выжить и сейчас. Если он сломается, то погибнет. И погибнет его семья.

Выжить любой ценой. Ради Вари. Ради Маши. Ради того, чтобы они не остались одни с этим позором.

Он повернулся на бок, прижав руку к больному боку, и закрыл глаза.

Варя стояла в коридоре коммуналки, держа Машу на руках, и смотрела на дверь соседей. Маша спала, уткнувшись личиком в плечо матери. Варя долго стояла, не решаясь постучать. Потом все-таки подняла руку и тихо постучала.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Элла Рафаиловна — невысокая, полная, с добрыми глазами за очками. Увидев Варю, она замерла, потом быстро оглянулась и вышла в коридор, прикрыв дверь за собой.

— Варечка, такое горе, — тихо сказала она.

— Элла Рафаиловна, — Варя сглотнула, — простите, что беспокою. Не могли бы вы… посмотреть за Машенькой? Мне надо уйти. По делам.

Элла Рафаиловна приняла Машу на руки и прижала к себе.

— Конечно, конечно. Идите. — Она помолчала, потом добавила почти шепотом: — Варенька, милая, вы в первую очередь положите в передачу сахар. Обязательно сахар. И чай. Хлеб белый, если найдете. Сало не берите — испортится. Лучше сухари. И мыло хозяйственное. Обязательно. Там… там без мыла нельзя.

Варя смотрела на нее, не сразу понимая.

— У меня есть опыт, — тихо продолжала Элла Рафаиловна. — Горький опыт. Я знаю, что нужно. Подождите, я вам дам чай и сахар. У нас есть.

Она повернулась к двери, но из комнаты донесся голос Натана Львовича — резкий, встревоженный:

— Элла! Элла, ты что делаешь?! Не связывайся с этим делом! Не разговаривай с женой врага народа!

Элла Рафаиловна вздрогнула, но не отступила. Она шепотом сказала Варе:

— Подождите здесь. Сейчас. Машеньку на диван уложу.

Варя наклонилась и поцеловала дочь в щечку. Маша спала, ничего не зная. Элла Рафаиловна зашла в комнату, прикрыв дверь. Варя слышала, как Натан Львович говорил что-то быстрое, сердитое, а женщина отвечала ему тихо, но упрямо. Потом она вышла обратно, держа в руках бумажный сверток.

— Вот, — шепнула она, протягивая его Варе. — Чай и сахар. Возьмите.

Варя покачала головой:

— Нет. Спасибо, Элла Рафаиловна. Я сейчас не иду в изолятор. У меня другие дела.

Элла Рафаиловна замерла, глядя на нее с недоумением:

— Другие? Но… но куда же вы?

— Элла! — рявкнул из комнаты Натан Львович. — Немедленно зайди сюда!

Элла Рафаиловна обернулась, потом снова посмотрела на Варю. В глазах ее был вопрос, тревога, сочувствие.

— Я присмотрю за Машенькой, — тихо сказала она. — Идите. Не беспокойтесь.

— Элла! — снова крикнул Натан Львович.

Дверь распахнулась, и он появился на пороге — невысокий, в пижаме, в круглых очках, с раздраженным лицом. Схватил жену за руку и потянул в комнату:

— Хватит! Я не позволю тебе связываться с этим! Слышишь?

Элла Рафаиловна оглянулась на Варю, хотела что-то сказать, но муж уже затаскивал ее внутрь. Дверь захлопнулась у Вари перед носом.

Варя стояла в пустом коридоре и смотрела на закрытую дверь. Сверток с чаем и сахаром она положила на полочку под зеркалом. Потом повернулась и пошла к выходу.

Ей надо было идти. Не в изолятор. Не с передачей.

У нее были другие дела.

Комната для допросов представляла собой подвал с низким потолком и голыми стенами. Единственная лампочка давала тусклый желтый свет, от которого тени в углах казались плотнее. Пахло чем-то застарелым, въевшимся в стены.

Никитина привели сюда на второй день. Посадили на стул посреди комнаты. Руки не связывали — не было нужды. Он и так едва держался.

Кушнир вошел, закрыв за собой дверь. Снял китель, повесил на спинку стула и засучил рукава рубашки. Подошел к Никитину и остановился перед ним, скрестив руки на груди.

— Ну что, Аркаша, — сказал он спокойно, — поговорим?

Никитин молчал, глядя в пол.

— Я спрашиваю, поговорим? — повторил Кушнир, наклоняясь ближе.

— Поговорим, — тихо ответил Никитин.

— Вот и хорошо. — Кушнир выпрямился. — Значит, так. Ты украл пистолеты. Это факт. Ты собирался их продать. Это тоже факт. Осталось выяснить одно: кому? Кто покупатель? Где встреча?

Никитин поднял голову. Лицо его было избитым, под левым глазом синяк, губа распухла.

— Не нашел я покупателя, — сказал он хрипло. — Не успел.

Кушнир усмехнулся:

— Не нашел?

— Не нашел.

— Врешь. — Кушнир медленно обошел его, остановился за спиной. — Тебя видели на Казанском вокзале. Разговаривал с цыганками. С попрошайками. Что-то им говорил, деньги давал. Зачем?

Никитин молчал.

— Я спрашиваю: зачем?!

— Просто так.

— Просто так, — повторил Кушнир. — Майор милиции просто так раздает деньги попрошайкам. И разговаривает с цыганками. Аркадий, ты хоть сам-то веришь в то, что говоришь?

Никитин не ответил.

Кушнир вернулся, встал перед ним и ударил — резко, коротко, в солнечное сплетение. Никитин согнулся, задыхаясь. Кушнир схватил его за волосы и дернул голову вверх.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, почти ласково. — Я знаю, что ты нашел покупателя. Я знаю, что назначена встреча. И ты мне скажешь где и когда. Понял?

Никитин хрипел, пытаясь отдышаться.

— Понял?! — Кушнир тряхнул его за волосы.

— Понял, — выдохнул Никитин.

Кушнир отпустил его. Никитин откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Кушнир отошел к стене, достал сигарету, закурил. Курил медленно, глядя на Никитина.

— Знаешь, Аркадий, — сказал он задумчиво, — ты просил снисхождения. Как фронтовику.

Никитин открыл глаза.

— Так вот, — продолжал Кушнир, — ты больше не фронтовик. Твои награды будут изъяты. Твои заслуги аннулированы. Ты теперь просто вор. И предатель. Понимаешь?

Никитин молчал.

— Но я дам тебе шанс — Кушнир затушил сигарету о стену. — Признайся чистосердечно. Скажи, для кого конкретно ты готовил стволы. За сколько у тебя готовы были взять пистолеты? Кто покупатель, где место встречи? И тогда пойдешь под расстрел хотя бы с чистой совестью. А если будешь упрямиться — тебя ждет долгая мучительная смерть. И твою жену с ребенком отправят в лагеря. Как семью изменника. Хочешь этого?

— Нет, — прохрипел Никитин.

— Тогда говори.

Никитин поднял голову. Посмотрел на Кушнира долгим тяжелым взглядом.

— Я не знаю, где покупатель, — сказал он медленно. — Мне должен был об этом сказать «проверяльщик». Но я не пришел. Арестовали раньше.

Кушнир подошел ближе, наклонился так, что их лица оказались на одном уровне:

— Нет, не то. Еще раз: где и когда тебя будет ждать покупатель?

Никитин молчал.

Кушнир ударил его по лицу — сильно, открытой ладонью. Потом еще раз. Никитин покачнулся, но не упал.

— Где?! Когда?!

— Платформа «Серп и Молот», — выдохнул Никитин. — Промзона за складами. Восемь вечера. Послезавтра… нет, это уже вчера было.

Кушнир выпрямился. Смотрел на него сверху вниз, оценивающе.

— Вчера?

— Вчера.

— Значит, сорвалось.

Кушнир прошелся по комнате, остановился у стены, достал еще одну сигарету. Закурил, глядя в пустоту.

— Знаешь, Аркадий, — сказал он задумчиво, — я тоже фронтовик. Как и ты. Только я не сидел в окопах. Я руководил сводной оперативной группой по зачистке лесов от остатков УПА. На Западной Украине. После войны. — Он обернулся, посмотрел на Никитина. — Там надо было выискивать бандитов в лесах. По следам, по запаху, по звуку. Иногда — по чутью. И у меня развилось чутье. Звериное. На предателей. На оружие. На ложь. — Он подошел ближе. — И это чутье мне говорит, что ты врешь. Что встреча была назначена не на вчера. А на сегодня. Или на завтра. И что ты все еще надеешься на что-то.

Никитин смотрел на него, не отводя глаз:

— Я не вру.

— Врешь, — спокойно сказал Кушнир. — И я докажу, что врешь.

Он снова ударил — в живот, потом по лицу, потом еще раз. Никитин упал со стула, но Кушнир поднял его, усадил обратно и продолжал бить — методично, без ярости, как работу.

И Никитин терпел. Он закрыл глаза и думал о Варе, о Маше, о том, что он должен выдержать. Должен. Потому что если не выдержит — все рухнет.

Вечер, опустившийся на Москву, был душным и тяжелым, беззвездным. Тускло горели фонари, отбрасывая длинные тени на мостовую. Варя шла быстро, почти бежала, прижимая к губам платок. Переулки были пустыми, только где-то вдали слышались голоса да лай собак.

Она свернула в узкий проезд, нашла нужный подъезд и зашла внутрь. Лестница скрипела под ногами — старая, деревянная, щедро помеченная кошками. Варя поднялась на второй этаж, остановилась у двери и позвонила.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла старуха в застиранном халате, с платком на седых волосах. За ее спиной виднелся заставленный хламом коммунальный коридор, слышались голоса, доносился запах жареного лука.

— Мне к Ивану, — тихо сказала Варя.

Старуха молча посторонилась. Варя вошла. Из крайней двери вышел Кочкин — в домашней рубашке, стоптанных тапочках. Лицо его было озабоченным. Он молча взял Варю под руку и повел к себе в комнату. За спиной послышался старушечий голос:

— Жениться тебе надо, Ваня, а не баб по ночам водить.

Кочкин не обернулся. Впустил Варю внутрь и закрыл за ней.

Комната была маленькой — кровать, стол, стул, шкаф. На стене висела карта Москвы и фотография в рамке — военная, Кочкин в форме с товарищами. Лампа на столе давала слабый свет.

Кочкин приложил палец к губам, потом показал на стены — мол, все слышно. Варя прикрыла глаза, показывая, что все поняла. Он достал из ящика стола карандаш и чистый лист бумаги, положил на стол и написал что-то быстро, крупными буквами. Потом передал Варе.

Она прочла: «Аркадий все делает правильно. Это операция».

Варя подняла голову, посмотрела на Кочкина с недоумением. Взяла карандаш и написала: «Какая операция? Его арестовали. Избили».

Кочкин взял лист, дописал: «Так и задумано. Он ловит Инженера».

Варя читала, и лицо ее менялось — от недоумения к надежде, от надежды к страху. Она написала дрожащей рукой: «Я знала, что он не вор».

Кочкин показал большой палец и написал: «Он следователь. До конца».

Варя закрыла глаза, прижала платок к губам, чтобы не расплакаться навзрыд. Потом открыла глаза и быстро написала: «Почему мне не сказал? Почему я должна была думать…»

Кочкин перехватил лист: «Никто не должен знать. Даже вы. Инженер следит. Если бы вы знали — выдали бы себя».

Варя читала, и слезы текли по ее щекам. Она вытерла их рукавом и написала: «Что мне делать?»

Кочкин взял лист и написал крупно, подчеркнув дважды: «Вы должны написать Аркадию письмо. Передать через дежурного. Я договорился».

Варя прочла и написала: «Какое письмо?»

Кочкин долго смотрел на нее. Потом написал медленно, тщательно выводя каждое слово: «Письмо с отречением от него. Полное ненависти и презрения. Вы должны проклясть его. Назвать предателем. Сказать, что не хотите его больше видеть».

Варя читала, и лицо ее каменело. Она подняла глаза на Кочкина — в них был ужас.

Кочкин написал дальше: «Инженер следит. Его люди везде. Они читают все. Если письмо будет фальшивым — поймут. Если вы напишете, что любите его, что ждете — все рухнет. Аркадий погибнет. Вы должны убедить их в своей уверенности, что он хотел продать пистолеты».

Варя читала, и руки ее дрожали. Она написала: «Я не смогу».

Кочкин подчеркнул свои слова дважды и написал рядом: «Должны. Иначе все будет зря».

Варя смотрела на эти слова. Потом написала: «Аркадий поймет, что это ложь?»

Кочкин написал: «А вы разве в этом сомневаетесь? Но ему будет больно. Очень больно. Но он поймет. И выдержит».

Варя положила карандаш. Закрыла лицо руками. Плечи ее вздрагивали. Кочкин стоял рядом, молча, не прикасаясь к ней.

Потом Варя подняла голову, вытерла слезы и написала последнее: «Что именно я должна написать?»

Кочкин перевернул лист и написал несколько фраз — коротких, жестоких, полных презрения. Протянул Варе.

Варя прочла. Отступила на шаг, снова покачала головой.

Кочкин подошел к ней, крепко сжал ее руку и посмотрел в глаза — твердо, требовательно, без жалости. Варя смотрела на него, и в глазах ее был ужас, непонимание, отчаяние. Но он не отпускал ее руку. Смотрел. Ждал.

Варя отвернулась, подошла к окну. Стояла, глядя в темноту, на огни домов, на пустой двор внизу. Кочкин замер у стола, не двигаясь, не произнося ни слова.

Прошла минута. Две. Три.

Потом Варя медленно повернулась и подошла к столу. Села на стул. Кочкин положил перед ней чистый лист бумаги и карандаш.

Варя взяла карандаш. Долго держала его над бумагой, не решаясь. Потом начала писать. Писала медленно, старательно выводя каждую букву. Кочкин стоял рядом, глядя через ее плечо.

Она закончила, положила карандаш и откинулась на спинку стула. Кочкин взял лист, прочел написанное, сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман кителя, висевшего на спинке стула.

Варя встала. Они стояли друг напротив друга в тишине маленькой комнаты, и только за стеной слышались голоса соседей, звон посуды, чей-то смех.

Потом Варя шагнула вперед и прижалась лицом к его груди. Кочкин замер. Он не обнял ее, только застыл как статуя, глядя в стену, и чувствовал, как она дрожит.

Они стояли так долго — неподвижно, молча, в этом странном объятии, в котором не было ни нежности, ни тепла. Только отчаяние. И решимость.

Потом Варя отстранилась, вытерла глаза рукавом и пошла к двери. Кочкин не остановил ее. Только проводил взглядом.

Дверь закрылась. Кочкин остался один. Он достал из кармана сложенный лист, развернул и еще раз прочел.

А за окном темнела Москва — тихая, ничего не знающая, спокойная. И только двое людей знали, что минуту назад было принято решение, после которого пути назад уже не будет.

Кушнир ударил снова — в живот, коротко, точно. Никитин согнулся, упал на колени. Кушнир схватил его за волосы, дернул голову вверх.

— Последний раз спрашиваю, — сказал он тихо. — Где встреча? Кто покупатель?

Никитин хрипел, пытаясь отдышаться. Кровь текла из разбитой губы, капала на пол.

— Не знаю, — выдохнул он. — Не знаю…

Кушнир отпустил его, и Никитин снова упал. Кушнир прошелся по комнате, остановился у стола, закурил. Смотрел на Никитина сверху вниз — долго, оценивающе.

— Знаешь, Аркадий, — сказал он задумчиво, — я все думаю: ты правда настолько глуп? Ты правда думал, что от продажи дюжины несчастных револьверов сможешь купить квартиру в Москве? Наганы идут по семь сотен штука. Но это голые, без ништяков. На Таганке за чистяк, будто с завода, две с половиной дадут. Но у тебя не чистяк. У тебя засвеченные ментовские стволы. Пятьсот за штуку максимум. А квартира — ну, если менять с доплатой — это двадцать пять тысяч. Или ты совсем арифметику забыл?

Никитин молчал, лежа на полу.

— Или ты врешь, — продолжал Кушнир. — И пистолеты — это только начало. Правильно я думаю?

Никитин не ответил.

Кушнир затушил сигарету, подошел к нему и ударил ногой в бок — не сильно, но болезненно.

— Я спрашиваю, правильно?

Никитин медленно поднялся на колени, потом сел, прислонившись к стене. Лицо его было разбитым, в крови, но глаза смотрели твердо. Кушнир отошел к столу, сел на край, скрестив руки на груди. Смотрел на Никитина долго, задумчиво. Потом достал из кармана сложенный лист бумаги и бросил Никитину на колени:

— Вот. Тебе письмо.

Никитин взял лист, развернул. Читал медленно, и лицо его каменело. Это было письмо от Вари. Короткое. Жестокое.

«Аркадий. Я не хочу тебя больше знать. Ты предатель. Ты опозорил меня и дочь. Не пиши мне. Не ищи меня. Для меня тебя больше нет. Варвара».

Никитин сжал лист в руке. Закрыл глаза. Кушнир смотрел на него и усмехался.

— Вот так, Аркадий. Даже жена от тебя отвернулась. На что ты надеешься, не понимаю. Я буду продолжать тебя избивать, пока ты не скажешь правду.

— Да, — прохрипел Никитин. — Это только начало…

Кушнир с интересом посмотрел на бывшего товарища внимательно.

— Ну вот. Ты начинаешь умнеть. Дальше говори.

— Это только начало, — повторил Никитин хрипло. — На меня вышел человек. Ему нужны двести стволов.

Кушнир замер. Лицо его изменилось — стало напряженным, сосредоточенным.

— Двести? Ты ничего не путаешь?

— Двести.

— Когда? Где?

— Послезавтра. «Серп и Молот». Промзона за складами. В восемь вечера.

Кушнир замер. Двести стволов. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Он смотрел на Никитина, и что-то менялось в его лице — медленно, почти незаметно. Губы чуть приоткрылись. Дыхание участилось. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, потом разжались.

Двести стволов.

Он сделал шаг назад, отвернулся к стене, будто проверяя что-то на карте, висевшей там. Стоял так долго — неподвижно, молча. Только плечи напряглись и на шее вздулась жила. Потом он повернулся обратно к Никитину, и в глазах его горел огонь — яростный, непримиримый.

— Двести стволов, — повторил он медленно. — Это уже не просто воровство. Это чудовищное преступление против государства. Против всего, за что мы воевали.

Никитин молчал.

Кушнир прошелся по комнате — быстро, нервно. Лицо его было жестким, сосредоточенным. Он явно о чем-то думал, что-то взвешивал.

— Таким количеством стволов можно вооружить не просто банду, а целую армию, — сказал он, остановившись. — Оружие может попасть к бандеровцам, к диверсантам. Ты понимаешь, что натворил, Аркадий?

Никитин поднял голову, посмотрел на него:

— Понимаю.

— Вот только где ты собирался взять двести стволов, Аркадий?

Никитин закрыл глаза.

— Вышел на бывших сослуживцев, — едва шевеля разбитыми губами, произнес он. — Из воинской части. Мотострелковый батальон на днях выезжает на учения. Алабинский полигон. Кругом лес. Оружие будет храниться в палатках.

— Та-а-к, — с любопытством произнес Кушнир, схватил свой стул, приставил его ближе к Аркадию, и сел рядом. — Что дальше?

— Во время учений, по легенде, оружие должно быть загружено на маломерное судно на инженерном пруду на реке Пахорка. — Аркадий сделал паузу, отдышался. — На самом деле машина отвезет стволы на реку Москву. Там будет ждать катер «Москвич». Он по реке доставит оружие покупателю в центр Москвы. Все ночью. Военные только утром поняли бы, что оружие похищено.

Кушнир слушал, не перебивая. Лицо его было непроницаемым, но глаза горели все ярче.

— Значит, двести армейских стволов, — медленно сказал он. — Катером по Москве-реке. Гениально. Ты придумал?

— Да.

— И за сколько ты им хотел все это продать?

— Значительно дешевле, чем на черном рынке. Но на квартиру хватило бы.

Кушнир вскочил со стула, будто уже принял решение.

— Молодец! Считай, убедил. Я пойду на место встречи. И возьму этих покупателей. Всех. До последнего. Вот только смотри, если ты солгал, если там засада или еще что — тебе больше не жить. Я пристрелю тебя прямо тут, в подвале…

— Ничего у тебя не получится, — прошептал Никитин. — Они знают меня в лицо. С тобой говорить не станут.

Кушнир тарабанил пальцами по столу. В словах Никитина был резон.

— Ладно, — сказал он, надевая китель. — Посиди пока тут. Подумай. А я позвоню начальству.

Он вышел из комнаты. Дверь захлопнулась. Никитин остался один. Он сидел, прислонившись к стене, держа в руке смятое письмо, и смотрел в пустоту.

Кушнир поднялся наверх, в дежурку, снял трубку и попросил соединить с полковником Пинчуком.

— Товарищ полковник? Кушнир. Разрешите доложить.

— Докладывай, — раздалось в трубке.

— Товарищ полковник, прошу разрешения вывезти послезавтра Никитина на следственный эксперимент. Людей много не прошу. Достаточно машины, пистолета и наручников. Остальное я все сделаю сам.

— Следственный эксперимент? — Пинчук помолчал. — Зачем?

— Никитин показал место, где должна была состояться его встреча с покупателем. Хочу проверить его показания на месте.

— Кушнир, — медленно сказал Пинчук, — ты узнал, кому он собирался продать пистолеты?

Кушнир улыбнулся, глядя в стену:

— Товарищ полковник, это вопрос одного-двух дней. Он уже ломается. Скоро все расскажет.

— Хорошо. Разрешаю. Но чтобы все было по протоколу. Понял?

— Понял, товарищ полковник.

— И еще, Кушнир…

— Слушаю.

— Смотри, чтобы он не сбежал.

Кушнир усмехнулся:

— Не сбежит, товарищ полковник. Ему уже не к кому и некуда бежать. Да и от меня еще никто никогда не убегал.

Он положил трубку и закурил. Стоял у окна, глядя на ночную Москву, и думал о двухстах стволах. О катере на Москве-реке. О том, сколько это может стоить.

Никитин сидел на нарах, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на дверь. Левая нога ныла — после побоев Кушнира боль стала сильнее. Лицо распухло, под глазом синяк, губа разбита. Но глаза были ясными, сосредоточенными.

Он поднялся, подошел к двери и постучал. Через несколько минут заглянул дежурный — молодой сержант с усталым лицом.

— Что надо?

— Передай Варваре Ивановне мои вещи, — сказал Никитин тихо. — Пиджак, часы, кольцо. Пусть хоть это ей останется. Мне они больше не понадобятся.

Сержант посмотрел на него с сочувствием и закрыл дверь. Никитин вернулся на нары и лег, закрыв глаза. Теперь оставалось только ждать.

Кушнир стоял в дежурке, когда сержант принес вещи Никитина — серый пиджак, наручные часы, обручальное кольцо.

— Он просил передать жене, — сказал сержант.

Кушнир усмехнулся, взял вещи, положил на стол и внимательно осмотрел. Пиджак первым делом. Прощупал подкладку, карманы, швы. Пальцы наткнулись на что-то в потайном кармашке внутри левой полы. Он распорол шов и вытащил сложенный клочок бумаги.

Развернул. Прочел. Едко усмехнулся.

«Варя. Все провалилось. Береги себя и Машу. Прощай. А.».

Кушнир усмехнулся. Вот оно. Прощальное письмо. Никитин пытался передать последнее послание жене. Значит, сломлен окончательно. Значит, осознал, что конец близок.

Он положил записку в папку, взял трубку телефона и попросил соединить с Пинчуком.

— Товарищ полковник? Кушнир. Хочу доложить. Никитин пытался передать жене записку. Спрятал в подкладке пиджака. Прощальное письмо. Я изъял. Подшить в дело?

— Подшить, — ответил Пинчук. — Значит, ломается. Хорошо. Продолжай.

Кушнир положил трубку, еще раз осмотрел пиджак. Больше ничего. Покрутил в пальцах часы, лезвием ножа открыл крышку, заглянул внутрь механизма. Чисто. Кольцо рассмотрел под лампой, повертел. Обычное обручальное кольцо, без украшений, слегка потертое.

— Отдать вдове, — бросил он сержанту. — Чистые.

Варя сидела на кухне, когда в дверь постучали. Открыла — на пороге стоял тот же молодой сержант, держа в руках сверток.

— Варвара Ивановна? Вам от мужа. Личные вещи.

Он протянул сверток и ушел, не дожидаясь ответа. Варя закрыла дверь, прошла в комнату и развернула тряпичный узелок. Пиджак, часы, кольцо.

Она долго смотрела на эти вещи, потом взяла кольцо в руки. Повертела его, поднесла к свету, прищурила глаза.

Обручальное кольцо Аркадий не носил. Оно лежало дома, в сахарнице в серванте, там, где они всегда его хранили. Она сама видела его утром, когда насыпала сахар в чай.

Значит, это другое кольцо. И Аркадий передал его ей неслучайно.

Варя встала, подошла к окну, где света было больше, и снова осмотрела кольцо. Надела на палец. Почувствовала, что внутри оно шершавое — не гладкое, как должно быть.

Сняла, поднесла ближе к глазам. На внутренней стороне обода, там, где кольцо прилегает к пальцу, виднелись едва заметные царапины — тонкие, неровные, будто выцарапанные иглой или острым краем ложки.

Буквы.

«8 СМ 8В».

Варя смотрела на эти знаки, не понимая. Потом вспомнила слова Кочкина: «Если Аркадий что-то передаст, смотри на числа. Он всегда мыслит датами и координатами».

Она схватила платок, накинула его на плечи и выбежала из квартиры.

Кочкин открыл дверь на первый же звонок. Увидев Варю, молча пропустил ее внутрь, закрыл дверь и, как в прошлый раз, приложил палец к губам. Варя кивнула. Он взял у нее кольцо, поднес к лампе, прищурился.

Прочел. Достал карандаш и бумагу, написал:

«8 — число месяца. Послезавтра.

СМ — Серп и Молот.

8В — 8 вечера».

Варя прочла и посмотрела на него. В глазах ее был вопрос.

Кочкин написал дальше: «План в действии. Встреча состоится. Аркадий подтверждает. Я знаю это место».

Варя закрыла глаза, прижала руку ко рту. Кочкин положил руку ей на плечо, сжал — крепко, по-братски.

Потом написал: «Все будет хорошо».

Варя кивнула. Слезы текли по ее щекам, но она не вытирала их. Просто стояла, держа в руке кольцо с едва заметными царапинами, и думала о том, что послезавтра решится все.

Кочкин взял лист бумаги, на котором писал, и сжег его над пепельницей. Растер пепел пальцами. Открыл окно.

Потом повернулся к Варе и сказал одними губами, беззвучно: «Верьте».

Варя надела кольцо на палец — теперь уже осознанно, как талисман, — и пошла к двери.

Кочкин проводил ее до порога, посмотрел, как она спускается по лестнице, и закрыл дверь.

Потом вернулся в комнату, достал из шкафа китель с орденами, недолго постоял у зеркала, после чего достал из тумбочки пистолет и медленно взвел затвор.

Кушнир спустился в оружейную комнату рано утром, когда в отделении еще было тихо. Дежурный сидел за столом, перебирая журналы учета.

— Открой оружейку, — коротко сказал Кушнир.

Сержант поднял голову, посмотрел на него:

— На каком основании, товарищ майор?

— Вещдок забираю. Ящик с пистолетами Никитина. Приказ полковника Пинчука.

Сержант нахмурился:

— Какой же это вещдок? Это штатное оружие личного состава…

— Пока идет следствие по Никитину, это — вещдок! — громко заявил Кушнир. — Процессуальный кодекс выучи!

— А распоряжение письменное есть?

Кушнир достал из кармана сложенный лист — резолюция Пинчука, размашистая подпись внизу. Сержант взял, прочел, пожал плечами:

— Ладно. Пойдем.

Они спустились в подвал. Сержант открыл железную дверь оружейной комнаты, щелкнул выключателем. Тусклая лампочка осветила стеллажи. В углу стояли два посылочных ящика — те самые, которые изъяли у Никитина.

— Вот они, — сказал сержант.

Кушнир подошел, взял один из них — тяжелый, полный. Револьверы лежали внутри ровными рядами, холодные, смазанные.

— Распишитесь в журнале, — попросил сержант.

Кушнир расписался, взял ящик и вышел. Сержант проводил его взглядом, потом закрыл оружейную и вернулся наверх. Что-то в этом деле его смущало, но приказ есть приказ.

Никитина вывели из камеры. Он шел медленно, прихрамывая сильнее обычного. Лицо его было бледным, синяки под глазами потемнели. На руках — наручники.

Кушнир встретил его у дежурки, окинул взглядом и поморщился.

— Погоди, — сказал он конвойному. — Сначала зайдем к криминалистам.

Они поднялись на второй этаж. Кушнир постучал в дверь с табличкой «Отдел криминалистики», открыл, не дожидаясь ответа.

За столом сидела Татьяна Сысоева — эксперт, женщина лет тридцати пяти, с аккуратной прической и внимательными глазами. Увидев Кушнира с конвоируемым, она поднялась:

— Товарищ майор?

— Таня, нужна твоя помощь, — коротко сказал Кушнир. — Приведи его в порядок. Чтобы синяков не было видно.

Татьяна Сысоева посмотрела на Никитина — на распухшую губу, на фиолетовый синяк под глазом, на ссадину на скуле.

— Садитесь, — сказала она Никитину, указывая на стул у окна.

Никитин сел. Татьяна подошла к шкафу, достала небольшую косметичку — потертую, явно не служебную. Открыла ее, достала баночку с кремом, пудру, губку.

— Не двигайтесь, — тихо сказала она.

Она работала быстро, уверенно. Сначала нанесла крем — плотный, телесного цвета — на синяк под глазом, растушевала пальцами. Потом пудру поверх, легкими прикосновениями губки. Синяк посветлел, стал почти незаметным. Она повторила то же самое с ссадиной на скуле, потом слегка припудрила распухшую губу, чтобы скрыть следы крови.

Кушнир стоял у двери, наблюдая. Татьяна работала молча, сосредоточенно, не задавая вопросов. Она знала, что в их деле иногда нужно было скрыть следы допросов — для оперативной необходимости. Не ее дело спрашивать зачем.

— Готово, — сказала она, отступая на шаг.

Никитин поднял голову. Татьяна протянула ему маленькое зеркальце. Он посмотрел на свое отражение — лицо было бледным, каким-то неживым, словно сделанное из гипса, зато синяков почти не видно. Только при близком рассмотрении можно было заметить легкую желтизну под глазом.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Татьяна убрала косметичку обратно в шкаф. Кушнир подошел, осмотрел Никитина критическим взглядом:

— Хорошо. Пойдем.

Они вышли из кабинета. Татьяна проводила их взглядом, потом вернулась к своему столу и снова погрузилась в бумаги. Но руки ее слегка дрожали, когда она брала ручку.

Их ждала черная «Победа», припаркованная во дворе отделения.

— Садись, — сказал Кушнир коротко.

Никитина подвели к машине. Конвойный открыл заднюю дверь и слегка подтолкнул Никитина внутрь. Кушнир сел за руль, положил рядом с собой пистолет — на виду, чтобы Никитин видел.

— Ты свободен, — бросил он конвойному. — Дальше я сам.

Конвойный замялся:

— Товарищ майор, а как же протокол? Один конвоир…

— Я сказал — свободен, — резко оборвал его Кушнир. — Приказ полковника. Вопросы?

Конвойный помолчал, потом козырнул и отошел. Кушнир захлопнул дверь, завел мотор. Машина тронулась.

Никитин сидел на заднем сиденье, глядя в окно. Руки в наручниках лежали на коленях. Кушнир поглядывал на него через зеркало заднего вида.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Если это подстава, если там, на месте встречи, ждут твои дружки — первая пуля будет твоя. Понял?

Никитин не ответил.

— И не думай сбежать. Не получится. Я тебя найду быстрее, чем ты до угла добежишь.

Никитин все так же смотрел в окно, на проплывающие мимо дома, на людей. Москва жила своей жизнью, трамваи бежали по рельсам, женщины стояли в очередях, дети играли во дворах. Обычный день.

А для него этот день мог стать последним.

Кушнир свернул на шоссе Энтузиастов, поехал дальше — мимо заводов, мимо складов, мимо товарных станций. Чем дальше, тем меньше людей, тем глуше становилось вокруг.

Никитин смотрел на дорогу и считал повороты. Скоро. Совсем скоро.

Кушнир притормозил у поворота, достал карту, сверился. Потом посмотрел на Никитина через зеркало:

— Куда дальше?

— Прямо. До промзоны. Потом налево, за склады.

Кушнир поехал дальше. Машина подпрыгивала на ухабах разбитой дороги. Справа тянулись заброшенные ангары, слева — пустыри, заросшие бурьяном. Ни души.

— Здесь? — спросил Кушнир.

— Здесь.

Кушнир остановил машину, заглушил мотор. Тишина. Только ветер шуршал в траве да где-то вдали стучал состав на товарной станции.

Кушнир взял пистолет, вышел из машины, открыл заднюю дверь:

— Вылезай.

Никитин вышел. Встал, пошатываясь — нога не слушалась. Кушнир держал пистолет наготове, не спуская глаз с Никитина.

— Где встреча?

— Вон там. — Никитин показал в сторону полуразрушенного цеха за грудой ржавых бочек. — Внутри.

Кушнир оглядел местность. Пусто. Тихо. Слишком тихо.

— Если это ловушка, — медленно сказал он, — ты умрешь первым.

Он толкнул Никитина вперед, и они пошли к цеху. Шли медленно, осторожно. Кушнир оглядывался, держа палец на спусковом крючке револьвера. Никитин шел впереди, прихрамывая, не оглядываясь.

Они вошли внутрь. Цех был огромным — провалившаяся крыша, обломки балок, разбитые окна высоко под потолком. Сумерки сгущались, и внутри было темнее, чем снаружи. Кушнир достал из кармана фонарь, щелкнул — луч света выхватил из темноты бетонный пол, груды мусора, ржавые станки.

— Дальше, — приказал он.

Никитин прошел в центр цеха и остановился. Кушнир поставил рядом с ним ящик с пистолетами — тяжело, с глухим стуком.

— Стой здесь, — сказал он.

Он расстегнул наручники, снял их с запястий Никитина и отступил на шаг, держа пистолет наготове.

— Жди своих покупателей. А я буду рядом. — Кушнир усмехнулся. — И помни: ты у меня на прицеле. Одно неверное движение, неправильное слово — и все.

Никитин опустился на перевернутую пустую бочку, потирая запястья.

Кушнир отступил еще на несколько шагов, потом развернулся и пошел вглубь цеха — туда, где темнота была гуще. Шаги его стихли. Фонарь погас, и майор словно растворился среди обломков балок и груд кирпича.

Никитин сидел посреди пустого цеха в круге слабого света, пробивавшегося через пролом в крыше. Ящик с наганами стоял рядом — тяжелый немой свидетель. Пистолеты внутри были не заряжены. Пустые. Бесполезные.

Никитин достал из кармана смятую самокрутку, нашел спички, закурил. Дым поднялся вверх, растворяясь в холодном вечернем воздухе.

Он знал, что Кушнир где-то там, в руинах, прячется во мраке, держа его на прицеле. Потому любое движение могло оказаться для Аркадия последним. Но он сидел спокойно. Курил. И ждал.

Никитин сидел на ящике, докуривая самокрутку, когда услышал шаги. Негромкие, осторожные — несколько человек. Он не повернул головы, только прислушался.

Через проем, где когда-то были ворота, вошли трое. Женщина и двое мужчин.

Женщина была первой — высокая, в сером распахнутом плаще, с платком на голове. Лет сорока, может, чуть больше. Лицо строгое, интеллигентное. За ней шли мужчины: один — крупный, широкоплечий, в кожаной куртке; второй — невысокий, лысый, в очках, с портфелем под мышкой.

Они остановились в нескольких шагах от Никитина. Женщина оглядела цех — медленно, внимательно, будто оценивая помещение. Потом посмотрела на Никитина.

— Здравствуйте, — сказала она с сильным прибалтийским акцентом. — Вы тут… долго ждете?

Никитин встал. Кивнул:

— Недолго.

— Хорошо, хорошо. — Она подошла ближе, оглядела ящик. — Это… что это?

— Ящик, — спокойно ответил Никитин.

— Да-да, вижу. — Она улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — А что в ящике?

— Посмотрите сами.

Женщина не сдвинулась с места. Крупный мужчина за ее спиной тоже стоял неподвижно, держа руки в карманах. Невысокий лысый поправил очки и достал из портфеля блокнот.

— Мы инженеры, — сказала женщина, выговаривая слова медленно, тщательно. — Рижский комбинат. Шпроты. Нам нужен склад. Вот здесь, в Москве. Смотрим помещение. — Она снова оглядела цех. — Большое. Хорошее. Крыша… плохая. Но можно починить. Да?

Никитин молчал. Смотрел на нее, не отрывая взгляда. Женщина выдержала взгляд, потом отвернулась.

— А что здесь делаете вы? — спросила она.

— Жду, — ответил Никитин.

— Кого?

— Людей.

— Каких людей?

— Тех, кто придет.

Женщина улыбнулась — на этот раз легко, почти весело:

— Значит, мы пришли. Мы — люди. Да?

Невысокий лысый подошел к ящику, присел на корточки, посмотрел на него, потом на Никитина.

— А что в ящике? — спросил он. Голос у него был тихий, интеллигентный.

— Инструмент, — ответил Никитин.

— Какой инструмент?

— Советский. Тяжелый.

Лысый кивнул, будто это объяснение его полностью удовлетворило. Достал из кармана носовой платок, вытер очки, надел обратно.

— А зачем вам инструмент здесь? В пустом цеху?

— Для работы.

— Какой работы?

— Той, которую нужно сделать.

Лысый усмехнулся. Встал, отряхнул колени.

— Интересная работа, — сказал он. — Инструмент тяжелый. Советский. И в ящике.

Он посмотрел Никитину в глаза.

— А ты говорил, что придешь с Инженером, — сказал он как бы невзначай, будто между делом.

Никитин не дрогнул. Ответил спокойно:

— Инженер занят. У него свой бизнес, у меня свой. Мы друг другу не мешаем.

Лысый помолчал. Потом спросил:

— А Инженер знает, что ты здесь? С инструментом?

— Знает.

— И он не против?

— Не против.

Женщина подошла к ним, встала между Никитиным и лысым. Посмотрела на ящик, потом на Никитина.

— Можно смотреть? — спросила она. — Инструмент?

Никитин наклонился, открыл крышку ящика. Внутри рядами лежали наганы, смазанные, холодные.

Женщина посмотрела, не прикасаясь. Лысый тоже наклонился, оглядел содержимое. Крупный мужчина остался стоять поодаль, не двигаясь.

— Хороший инструмент, — сказал лысый.

— Да, — согласилась женщина. — Хороший.

Она закрыла крышку ящика, выпрямилась.

— А сколько стоит? — спросила она.

— Дорого, — ответил Никитин.

— Сколько дорого?

— Пятьсот за штуку.

— Это недорого.

Женщина достала из кармана плаща пачку сигарет, протянула Никитину. Он взял одну. Она чиркнула спичкой, поднесла огонь. Никитин прикурил.

— Мы будем думать, — сказала она. — Инструмента очень мало. Мы ждали Инженера. Мы хотим большая сделка. Нам нужно посоветоваться.

— Советуйтесь, — сказал Никитин.

Лысый подошел к женщине, что-то тихо сказал ей на ухо. Она кивнула. Потом повернулась к Никитину.

— Мы вернемся, — сказала она. — Подождете?

— Подожду.

Женщина повернулась и пошла к выходу. Лысый и крупный мужчина последовали за ней. Их шаги затихли. Никитин остался один.

Он стоял, докуривая сигарету, и смотрел в темноту, туда, где скрывался Кушнир. Знал, что тот все видел. Все слышал.

И теперь ждет.

Как и он.

Покупатели вернулись минут через пятнадцать. Впереди женщина в сером плаще, за ней крупный мужчина, и замыкал лысый. Шли быстрее, чем в первый раз, увереннее.

Женщина остановилась перед Никитиным, посмотрела на ящик.

— Мы… думали, — сказала она с сильным акцентом, медленно подбирая слова. — Цена… очень хорошо. Подозрительно хорошо.

Никитин молчал.

— Но мы брать инструмент, — продолжала она, путая падежи. — Только нам нужен Инженер. И большой партия. Тогда брать все сразу.

— Инженер занят, — повторил Никитин.

— Нет, — мягко сказал лысый. — Инженер должен лично прийти на встречу с нами. Иначе сделки не будет.

Никитин хотел ответить, но из темноты цеха донеслись шаги. Медленные, уверенные.

Все обернулись.

Из-за обломков балки вышел Кушнир. С улыбкой. С пистолетом в руке, но опущенным, не угрожающим.

— Я Инженер, — сказал он спокойно.

Тишина.

Никитин застыл. Смотрел на Кушнира, не веря своим глазам. Не веря своим ушам.

Женщина повернулась к Кушниру, оглядела его с головы до ног. Лысый отрицательно покачал головой, словно призывал своих коллег не верить этим словам. Крупный мужчина сделал шаг вперед, но женщина остановила его жестом.

— А зачем вы говорил неправда? — спросила она у Никитина, коверкая слова, и снова взглянула на Кушнира. — Докажите.

Кушнир усмехнулся. Подошел ближе, засунул пистолет за пояс.

— Март сорок шестого года. Двенадцать автоматов ППШ. Передача на товарной станции Тушино. Покупатель — чеченец по кличке Волк. — Он сделал паузу. — Июнь сорок седьмого. Четыре винтовки Мосина. Склад на Преображенке. Покупатель — армянин Карапет. Август сорок восьмого. Двадцать пистолетов ТТ. Информацией обменивались через газетный стенд рядом с ГУМом. Покупателем, похоже, были вы. И крайняя сделка: семь стволов для банды Коптильщика.

Женщина слушала, не двигаясь. Лысый чесал кончик носа. Крупный мужчина расслабился, убрал руки из карманов.

— Еще? — спросил Кушнир.

— Достаточно, — ответила женщина, кивая.

Никитин стоял, и мир вокруг него рушился. Кушнир. Инженер. Кушнир — Инженер. Все это время. Все эти годы предатель был рядом.

Он хотел что-то сказать, но горло перехватило. Кушнир посмотрел на него — дружелюбно, почти с жалостью.

— Не только ты мечтаешь о хорошей жизни, Аркадий, — сказал он негромко. — Я тоже. Сработаемся, да?

Но в глазах его не было тепла. Только холодный расчет. И Никитин понял: его убьют. Как только сделка закончится — его убьют. Потому что он знает правду.

Кушнир повернулся к покупателям.

— Пятьдесят стволов, — сказал он деловито. — Автоматы ППШ. Армейская партия. Место отгрузки — речной порт Нагатино, в районе заброшенного элеватора. Там огромная и плохо охраняемая по периметру территория. Даже милиция туда не наведается. Ящики будут ждать вас на причале под видом обычного груза. Цена — сто тысяч.

Женщина переглянулась с лысым. Тот что-то прошептал ей на ухо. Она кивнула.

— По два тысяча за штука? Но тогда чтобы все был в масло, с полный боекомплект, — сказала она, с трудом выговаривая окончания.

Кушнир отрицательно покачал головой:

— Сожалею, мадам, но они не в идеальном состоянии, с одним диском, без ЗИПа.

Лысый разочарованно протянул «Ууууу».

— Значит, только пятьдесят тысяча, — ответила женщина.

— Семьдесят пять. И это последнее слово.

Женщина помолчала.

— Хорошо. Семьдесят пять. — Она посмотрела на Кушнира внимательно. — Но место и время мы назначим сами.

Кушнир усмехнулся:

— Это исключено. ППШ — это оружие, которым брали Берлин, мадам. Если они хоть чуть-чуть засветятся в городе, то это моментально привлечет внимание самых верхних эшелонов МГБ. Мой риск колоссален. И вы будете приспосабливаться к моему графику, а не я к вашему. Если нет — так нет.

Покупатели думали недолго.

— Будь по-вашему, — согласилась женщина, кивая. — Когда?

— Ищите надпись мелом на телефонной будке на пересечении Горького и Камергерского. Будку хорошо видно из машины. Там будут только две цифры, означающие дату. Время и номер причала узнаете у сторожа на въезде в порт. В этот же день, после смены, когда народ разойдется, спросите, когда будет груз черного дерева из Стамбула.

Женщина напряженно думала. Лысый вздыхал и протирал очки. Крупный мужчина по-прежнему молчал и ничем не выдавал своих чувств.

— Приятно было познакомиться с вами, Инженер, — наконец сказала она, с трудом выговаривая длинную фразу. — Значит, договорились.

Троица повернулась и зашагала к выходу.

— Пойдем, Аркадий, — сказал Кушнир тихо, поднимая коробку с пистолетами. — Поговорим.

Никитин понял, что это конец. Но выбора у него не было. Кушнир держал руку на рукояти пистолета. Ждал.

Никитин пошел — медленно, прихрамывая. Кушнир шел рядом — спокойно, будто они старые друзья, идущие на дружескую беседу.

Они зашли за обломки стены, туда, где темнота была гуще. Остановились. Кушнир опустил ящик под ноги, повернулся к Никитину, вынул пистолет из-за пояса, взвел затвор.

— Знаешь, Аркадий, — сказал он тихо, почти с грустью, — хреновый из тебя делец. Когда ты мне рассказал, как собираешься похитить стволы из воинской части на учениях, то я сразу понял, что все это туфта. Ничего у тебя не получится. Слишком много людей охраняют оружейки. И у этих людей не только автоматы и пистолеты, но и радиостанции. Твои грузовики и километра не проедут, как их в упор расстреляют чекисты.

Он помолчал, глядя на пистолет.

— Как следователь ты неплох. В меру честный. Упрямый. Но оказался жадным до денег. И жадность тебя сгубила.

Никитин усмехнулся — коротко, презрительно.

— Жадность? — Он посмотрел Кушниру прямо в глаза. — Ты правда думаешь, что я хотел разбогатеть?

Кушнир нахмурился:

— А что еще? Ты сам говорил про квартиру, про…

— Я говорил то, что ты хотел услышать, — перебил его Никитин. — Потому что знал: ты клюнешь. Как голодная крыса на сыр.

Кушнир побледнел:

— Что ты несешь?

— То, что несу, — спокойно ответил Никитин. — Ты думал, что я дурак? Что не понял, кто поставлял оружие бандитам? — Он сделал шаг вперед, не обращая внимания на пистолет. — Ты, Кушнир. Инженер. Предатель. Торговец смертью.

Кушнир отступил на шаг:

— Заткнись.

— Не заткнусь. — Никитин усмехнулся. — Ты же все равно собираешься меня убить. Так пусть хоть последнее, что ты услышишь от меня, будет правдой. Ты — трус. Ты — предатель. И ты сдохнешь как предатель. В подвале. От пули.

— Я не хотел, чтобы так получилось, — выдохнул Кушнир, и голос его дрогнул. — Правда не хотел. Но ты сам все испортил. И пистолеты не продал. И жизнь свою загубил.

Никитин рассмеялся — тихо, горько.

— Испортил? Я выполнил свою работу. А ты — продался. За деньги. За хорошую жизнь. И теперь у тебя нет ни того ни другого. Потому что тебя уже вычислили.

Кушнир поднял пистолет, приставил дуло к груди Никитина.

— Заткнись! Заткнись, или я выстрелю прямо сейчас!

Никитин не сдвинулся. Только смотрел ему в глаза — твердо, без страха.

— Стреляй, — сказал он тихо. — Но знай: это не спасет тебя. Они уже здесь. Они уже ждут. И ты сдохнешь не героем, а падалью.

Кушнир стоял, и рука его дрожала. Он смотрел на Никитина, и в глазах его было что-то похожее на страх.

— Прости, — прохрипел он.

Кушнир держал пистолет на уровне груди Никитина. Палец лег на спусковой крючок.

— Прости, — повторил он тихо.

И в этот миг из темноты цеха грянул голос — громкий, командный:

— Кушнир! Бросай оружие! Руки вверх!

Кушнир замер. Обернулся — резко, инстинктивно.

Из-за обломков балок, из-за груд кирпича, из всех углов полуразрушенного цеха выходили люди. С оружием. Автоматы ППШ, винтовки, пистолеты — все нацелено на него.

Впереди всех — старлей Орлов. Рядом с ним Кочкин, еще трое милиционеров. А за ними, чуть поодаль, люди в штатском — сотрудники МГБ, узнаваемые по выправке и холодным лицам.

— Бросай оружие! — повторил Орлов. — Последнее предупреждение!

Кушнир стоял, не двигаясь. Лицо его исказилось — от ярости, от отчаяния, от понимания того, что все кончено.

— Ты, — прохрипел он, глядя на Никитина. — Ты… все время…

Никитин молчал. Смотрел на него спокойно, без злости. Только с усталостью.

Кушнир дважды выстрелил в грудь Никитину, не целясь, от безысходности. Затем круто развернулся и выстрелил еще в сторону старлея. Пуля ударила в бетонную балку, отскочила рикошетом. Милиционеры залегли.

— Огонь! — крикнул Орлов.

Грохот выстрелов наполнил цех. Кушнир бросился к выходу, стреляя на бегу. Один милиционер упал, схватившись за плечо. Второй — за ногу. Кушнир бежал, петляя между обломками, и пули свистели мимо него, выбивая осколки из стен.

Никитин упал сначала на колени, а затем рухнул всем телом на битые кирпичи и замер. Кочкин выскочил из укрытия и бросился к нему.

Кушнир почти добежал до проема, где когда-то были ворота. Еще десять метров — и он на улице, в темноте, где можно скрыться.

Но из проема вышел полковник Пинчук. Один. С пистолетом в руке.

— Стой, — сказал он негромко.

Кушнир остановился. Поднял пистолет.

— Не надо, — сказал Пинчук. — Не усугубляй.

— Пошел ты, — выдохнул Кушнир и выстрелил.

Пинчук качнулся вбок, пуля прошла мимо. Он выстрелил в ответ — один раз, точно. Кушнир споткнулся, упал на колени, выронил пистолет. Схватился за бедро, откуда хлестала кровь.

— Лежать! — крикнул Пинчук. — Руки за голову!

Кушнир лег. Милиционеры подбежали, заломили ему руки, защелкнули наручники. Один из них поднял пистолет Кушнира, убрал в карман.

— Уведите, — бросил Пинчук. — В машину. И вызовите врача. Его еще судить надо.

Кушнира подняли под руки, повели к выходу. Он шел, пошатываясь, оставляя за собой кровавый след. У выхода обернулся, посмотрел вглубь цеха — туда, где Кочкин склонился над Никитиным.

— Ублюдок, — прохрипел он. — Ты меня подставил…

Его вывели наружу.

В другом конце цеха, у дальней стены, шла еще одна операция. Троица покупателей — женщина, лысый, крупный мужчина — пыталась уйти через пролом в стене, но их уже ждали. Сотрудники МГБ окружили их, приказали поднять руки.

Крупный мужчина попытался выхватить пистолет, но его скрутили в секунду. Женщина стояла молча, бледная, сжав губы. Лысый снял очки, протер их и спокойно сказал:

— Мы ничего не нарушали. Мы просто осматривали помещение под склад рижских шпрот. Вот представитель…

— В камере расскажете, — холодно перебил его офицер МГБ.

Их увели. Выстрелы стихли. В цеху стало тихо — только где-то капала вода, и раненый милиционер стонал, прижимая руку к плечу.

Кочкин опустился на колени рядом с Никитиным. Тот лежал на боку, прижав руку к груди. Кровь просачивалась сквозь пальцы — темная, густая.

— Аркадий Петрович! — Кочкин схватил его за плечи, попытался повернуть. — Аркадий Петрович, держитесь! Слышите?!

Никитин не ответил. Глаза его были закрыты, лицо бледное, губы посинели.

— Врача! — закричал Кочкин. — Врача сюда, быстро!

К нему подбежал санитар с сумкой. Опустился рядом, быстро осмотрел рану.

— Две пули в груди. Близко к сердцу. Надо везти в больницу. Срочно.

— Живой?! — Кочкин сжал руку Никитина. — Он живой?!

— Пульс слабый. Но есть. — Санитар достал бинты, начал перевязывать рану. — Помогите мне. Держите его.

Кочкин держал Никитина, и руки его дрожали. Он смотрел на бледное лицо начальника и друга, на закрытые глаза, на кровь, и что-то внутри него разрывалось.

— Не умирай, — прошептал он. — Слышишь? Не смей умирать. Варя ждет. Маша ждет. Ты обещал им вернуться…

Никитин не шевелился. Не подавал признаков жизни. Только грудь едва заметно поднималась и опускалась.

— Носилки! — крикнул санитар. — Быстро!

Прибежали двое с носилками. Осторожно переложили Никитина, понесли к выходу. Кочкин шел рядом, не отпуская руку майора.

Полковник Пинчук стоял посреди полуразрушенного цеха и смотрел, как уносят раненых, как уводят арестованных. Лицо его было усталым, осунувшимся. Он достал сигарету, закурил.

К нему подошел офицер МГБ — высокий, подтянутый, с холодными серыми глазами.

— Операция завершена, товарищ полковник. Кушнир арестован. Покупатели задержаны. Вещдоки изъяты.

Пинчук кивнул.

— Потери?

— Трое раненых. Двое милиционеров, один ваш — майор Никитин. Состояние критическое.

Пинчук закрыл глаза, глубоко затянулся.

— Он выживет?

— Не знаю. Везут в больницу.

Пинчук молчал. Курил, глядя в пустоту.

— Тяжелая операция, — сказал офицер МГБ. — Опасная. Но вы справились.

— Мы справились, — тихо ответил Пинчук. — Но какой ценой.

Он бросил сигарету, растоптал ногой.

— Кушнира мы забираем на Лубянку, — сказал офицер МГБ. — Допросы начнем завтра.

— Да. Это правильно. А то я мог бы не сдержаться и прикончить его по дороге в отделение.

Офицер МГБ козырнул и ушел. Пинчук остался один. Он обошел цех — медленно, оглядывая обломки, кровавые следы на полу, пустые гильзы.

Здесь чуть не погиб его лучший следователь. Здесь раскрыли предателя, который пять лет торговал оружием. Здесь закончилась одна из самых опасных операций в карьере Пинчука.

Он подошел к ящику с пистолетами — тому самому, который стоял посреди цеха. Открыл крышку, посмотрел на наганы. Холодные. Немые. Свидетели всего.

Пинчук закрыл ящик и вышел из цеха.

На улице уже стояли машины. «Черные вороны», санитарная, милицейская. Мигали огни. Раненых грузили в санитарную. Арестованных — в «вороны».

Пинчук подошел к санитарной машине. Кочкин стоял у дверей, не желая уходить.

— Как он? — спросил Пинчук.

— Не знаю, товарищ полковник, — ответил Кочкин, и голос его дрогнул. — Не приходит в сознание.

Пинчук положил руку ему на плечо:

— Он выживет. Аркадий Петрович — крепкий. Фронт прошел. И это пройдет.

— Должен, товарищ полковник. Должен.

— Только Варе пока ничего не говори.

— Не говорить? Ну как… Она ждет Аркадия. Она будет спрашивать у меня…

— Делай как хочешь, — махнул рукой Пинчук.

Санитарная машина тронулась. Кочкин смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом.

Пинчук закурил снова. Стоял, глядя на темное небо над Москвой, и думал о том, что война никогда не кончается. Она просто меняет форму. И цену победы никто не знает заранее.

Только потом. Когда считаешь раненых и убитых.

— Поехали, — сказал он Кочкину. — Нам еще работать и работать.

Они сели в машину и уехали.

А полуразрушенный цех остался пустым — с обломками, с кровью на полу, с тишиной, которая наступает после боя.

Больничный коридор был длинным, узким, пахнущим чем-то тяжелым и тревожным. Варя сидела на деревянной скамье у стены, держа на коленях платок, скомканный, мокрый от слез. Рядом с ней Кочкин — молчаливый, усталый, с опущенными плечами.

Дверь реанимации была закрыта. За ней — Аркадий. Живой или мертвый, они не знали. Им не говорили. Только: «Ждите. Врачи делают все возможное».

Прошло три часа. Может, четыре. Варя уже не различала время. Она просто сидела и смотрела на дверь, молясь беззвучно, без слов — только одно: «Пусть живет. Пусть живет. Господи, пусть живет».

Дверь открылась. Вышел хирург — пожилой, в белом халате, испачканном кровью. Лицо его было серым от усталости. Он снял очки, протер их, надел обратно.

— Родственники Никитина? — спросил он тихо.

Варя вскочила:

— Я. Я жена.

Хирург посмотрел на нее — долгим, оценивающим взглядом.

— Пуля прошла в двух миллиметрах от сердца. Мы достали ее. Но он потерял много крови. Состояние крайне тяжелое. Следующие сутки — критические.

Варя закрыла рот рукой. Слезы хлынули снова.

— Можно… можно к нему? — Голос ее сорвался. — Пожалуйста. Мне нужно его увидеть. Хоть на минуту.

Хирург покачал головой:

— Нельзя. Реанимация. Никого не пускаем.

— Пожалуйста. — Варя схватила его за рукав. — Я только посмотрю. Я не буду мешать. Я тихо. Пожалуйста.

Хирург смотрел на нее — на ее мокрое от слез лицо, на дрожащие руки, на отчаяние в глазах.

— Нельзя, — повторил он, но голос его смягчился.

— Доктор, — вмешался Кочкин, поднимаясь со скамьи. — Он ради нее пошел на это дело. Ради жены и ребенка. Пустите ее. Хоть на минуту.

Хирург помолчал. Потом тяжело вздохнул.

— Одно условие, — сказал он Варе. — Я буду держать вас за руку. Если станет плохо — сразу выведу. Договорились?

— Да. Да, договорились, — ответила Варя, не веря, что он согласился.

— Пойдемте.

Он открыл дверь, и они вошли в реанимацию.

Комната была маленькой, с одной койкой у окна. Никитин лежал неподвижно, укрытый до груди белой простыней. Лицо его было бледным, почти восковым. Губы посинели. На груди — повязка, сквозь которую проступала кровь. Рядом стоял столик с медикаментами, шприцами, бинтами.

Варя остановилась у порога. Ноги не шли. Она смотрела на него — на этого человека, которого любила, за которого вышла замуж, от которого родила дочь. Он лежал как мертвый. Только грудь едва заметно поднималась и опускалась.

— Варвара Ивановна, — тихо сказал хирург, держа ее за руку, — одна минута.

Варя сделала шаг. Потом еще один. Подошла к койке.

Опустилась на колени.

Взяла его руку — холодную, безжизненную — и прижала к своей щеке.

— Аркадий… — прошептала она — Аркадий, это я. Варя. Слышишь меня?

Он не ответил. Не пошевелился. Только дыхание — тихое, прерывистое.

Варя наклонилась ближе, поцеловала его руку — осторожно, нежно, будто боясь разбудить.

— Я все знаю, — прошептала она сквозь слезы. — Все. Кочкин рассказал. Ты… ты герой. Ты пошел на это ради нас. Ради меня и Маши. Чтобы поймать того, кто убивал людей. Чтобы спасти других.

Она замолчала, сглотнула ком в горле.

— Ты взошел на крест, — прошептала она. — Терпел унижения и издевательства. По своей воле. Чтобы спасти сотни жизней. Я ни на секунду не верила, что ты меня предал. Что ты вор. Что ты опозорил нас. Ни на мгновение…

Слезы капали на его руку. Варя вытирала их, но они текли снова.

— Прости меня, — сказала она, и голос ее сорвался. — Прости, что написала тебе то дурацкое письмо. Я не хотела. Кочкин сказал, что так надо. Что иначе все сорвется. И я написала. А потом плакала всю ночь. Потому что каждое слово резало меня, как ножом.

Она наклонилась ниже, положила голову на край койки, рядом с его рукой.

— Аркадий, — прошептала она, — не умирай. Слышишь? Не смей умирать. Маша ждет тебя. Я жду. Мы обе ждем. У нас будет свой большой дом. С высокими потолками и светлыми окнами. И мы будем в нем очень счастливы.

Она подняла голову, посмотрела на его лицо — бледное, неподвижное.

— Я люблю тебя, — сказала она тихо, но твердо. — Я люблю тебя. Больше всего на свете. Больше себя. Больше жизни. Ты — все, что у меня есть. Ты и Маша. И если ты уйдешь… я не переживу.

Она поцеловала его руку снова. Потом лоб — холодный, влажный от пота. Потом губы — осторожно, едва касаясь.

— Живи, — прошептала она ему на ухо. — Живи ради меня. Ради Маши. Ради нас.

Хирург тихо подошел, положил руку ей на плечо.

— Варвара Ивановна, — сказал он негромко, — пора.

Варя не могла говорить. Только сжала руку Аркадия — крепко, будто пытаясь передать ему свою силу, свою жизнь.

Потом отпустила. Встала с колен.

Обернулась у двери. Посмотрела на него в последний раз.

— Я вернусь, — сказала она. — Завтра. И послезавтра. И каждый день. Пока ты не откроешь глаза.

Они вышли из реанимации. Дверь закрылась.

Варя прислонилась к стене и заплакала — тихо, безутешно. Кочкин подошел, обнял ее.

— Он выживет, — сказал он твердо. — Аркадий Петрович — крепкий. Он выживет.

Варя кивнула, но не поверила. Она просто стояла в больничном коридоре, пахнущем хлоркой и смертью, и молилась — беззвучно, отчаянно, из последних сил.

«Господи, пусть он живет!»

Никитин полусидел на больничной койке, опираясь на подушки. Лицо его было все еще бледным, но глаза смотрели ясно и дерзко. Рядом с ним, в белом халате и косынке, хлопотала Варя — поправляла одеяло, подливала воду в стакан, заботливо следила за каждым его движением.

У окна стоял полковник Пинчук, руки за спиной, взгляд задумчивый. Кочкин сидел на стуле у стены, а главврач больницы — пожилой человек с седыми усами — стоял у двери, прислушиваясь к разговору.

— Итак, Аркадий, — начал Пинчук, расхаживая по палате, — теперь я могу рассказать, что удалось выяснить. Коллеги из МГБ поработали основательно. Предоставили документы и другие неопровержимые доказательства. — Пинчук остановился у окна, посмотрел на зеленый больничный двор и продолжил: — Будучи старшим лейтенантом, он руководил сводной оперативной группой по зачистке лесов от остатков УПА. Собирал трофейное оружие. Это давало ему широкие полномочия и свободу действий.

— Но как он его прятал? — спросила Варя тихо, не отрываясь взгляда от мужа. — Ведь все учитывалось, проверялось…

Пинчук усмехнулся горько:

— Инсценировал бои. Ложные бои с несуществующими бандами УПА. В рапортах писал, что противник ушел в леса, унеся с собой раненых и большую часть оружия. А на самом деле его группа просто забирала оружие из найденных тайников или с мест старых боев.

— И никто не проверял? — удивился Кочкин.

— Кто проверял? — Пинчук развел руками. — Сорок пятый год. Хаос. Тысячи рапортов, сотни операций. Он списывал оружие мелкими партиями — по пять — семь стволов за раз. Растворял в массе. К тому же указывал, что часть оружия повреждена, не подлежит ремонту и списана на утилизацию.

— Никогда не видел, как утилизируют оружие, — задумчиво вставил Никитин.

— По инструкции подлежащее утилизации оружие топили в болотах или закапывали. Кушнир фальсифицировал акты о списании. Подделывал подписи представителей особого отдела. И прятал исправное оружие.

Главврач покачал головой:

— Подлец.

— Подлец, — согласился Пинчук. — Но умный. Он использовал хаос послевоенного времени. В одном случае, например, когда в настоящем бою был подорван грузовик с оружием, он просто увеличил в отчете количество утраченных стволов. Добавил свои.

— А где он прятал оружие там, на Украине? — спросил Кочкин.

— В лесу. В заброшенном схроне УПА, который он обнаружил, но никому не сообщил. Глубокая землянка, замаскированная, обшитая изнутри досками. Место сухое, удаленное. Профессионалы конспирации постарались.

Варя поправила подушку под спиной Никитина, и он благодарно посмотрел на нее.

— А соучастники? — спросил Никитин. — Не мог же он один все это провернуть.

— Были. Двое-трое из его самого доверенного ядра. Циничные бойцы, которых он подчинил деньгами и шантажом. Они помогали прятать оружие. — Пинчук помолчал. — Но Кушнир закрыл им рот навсегда.

— Убил? — тихо спросила Варя.

— Инсценировал их гибель в очередной «перестрелке с бандеровцами». Идеальный способ избавиться от свидетелей.

В палате повисла гнетущая тишина. Главврач вздохнул:

— Чудовище. Сколько же крови на его руках!

— Да, — согласился Пинчук. — Но и стратег. После того как спрятал оружие, он пять лет не трогал его. Законсервировал тайник и забыл дорогу. Сделал карьеру, исправно служил, даже участвовал в поимке настоящих преступников. Его перевели в Москву, он стал майором. Служба в сводной оперативной группе стала его достоинством.

— Получается, что только спустя пять лет он вернулся к оружию? — спросил Кочкин.

— Именно. Когда обосновался в Москве, нашел покупателей, организовал вывоз. Вероятно, использовал подконтрольный транспорт под видом хозяйственных грузов.

— А где он прятал оружие здесь, в Москве? — спросил Никитин.

Пинчук повернулся к нему:

— Это самое гениальное. В заброшенном бомбоубежище. В новостройке, в только что заселенной «сталинке» на окраине. Неучтенное, не принятое на баланс. Слепая зона. Он узнал о нем через служебные связи в исполкоме или у городских архитекторов.

— Бомбоубежище, — повторил Кочкин. — Кто бы мог подумать!

— Там он хранил основной запас, — продолжал Пинчук. — Большими партиями перевозил оттуда лишь изредка, с риском. А оперативный запас на пять — десять стволов, для быстрых сделок, он держал…

Он сделал паузу, и Никитин понял:

— В своем кабинете?

— В своем кабинете! — Пинчук усмехнулся. — Это показывает его уверенность. Его наглость. Он был настолько уверен в себе, что держал оружие под носом у всего отделения.

Варя покачала головой, не веря:

— Как он мог?..

— Он мог, Варвара Ивановна, — сказал Пинчук. — Потому что был хладнокровным, расчетливым стратегом. Он устранял одних свидетелей, подчинял других и прождал несколько лет, чтобы безопасно реализовать свою добычу. Он по-настоящему опасный враг.

Никитин откинул голову на подушки, закрыл глаза.

— Где сейчас покупатели?

— Все арестованы. Латвийские националисты, связанные с «лесными братьями». Они переправляли оружие в Прибалтику для подпольной борьбы. Их тоже ждет трибунал.

Никитин открыл глаза, посмотрел на Пинчука:

— Нам остается оправдываться только войной, неразберихой… Не скажу, что Кушнир был мне симпатичен, но я поначалу даже подумать не мог, что неуловимый торговец оружием по кличке Инженер — это и есть наш майор Кушнир.

— Да, — с горечью ответил Пинчук. — Здесь и моя вина, конечно… И только благодаря тебе, Никитин, эта гнида больше никого не погубит. — Он подошел к койке, посмотрел на Аркадия: — Ты сделал великое дело, Аркадий Петрович. Рисковал жизнью. И я благодарю тебя. Спасибо тебе — от имени всех нас.

Никитин слабо улыбнулся:

— Просто работа, товарищ полковник.

— Нет, — сказал Пинчук твердо. — Это подвиг.

Главврач подошел, проверил пульс Никитина.

— Все, товарищи, — сказал он. — Больному нужен покой. Прошу освободить палату.

Пинчук вздохнул и направился к двери. Кочкин встал, подошел к Никитину, пожал его руку.

— Выздоравливайте, Аркадий Петрович. Ждем вас в строю.

Они вышли. Варя осталась одна с мужем. Села на край койки, взяла его руку.

— Ты слышал? — тихо сказала она. — Подвиг. Ты совершил подвиг.

Никитин посмотрел на нее — с любовью, с усталостью, с благодарностью.

— Я просто хотел, чтобы ты и Маша были в безопасности, — прошептал он.

Варя наклонилась, поцеловала его в лоб.

— Мы в безопасности. Благодаря тебе.

Она легла рядом, положила голову ему на плечо, и они лежали так — молча, обнявшись, слушая тишину больничной палаты и зная, что самое страшное позади.

24 октября в подвале Лубянки был приведен в исполнение приговор — расстрелян бывший майор милиции Кушнир.

123