— Сенечка, сынок, тот факт, что она тебя поймала на измене, ещё не означает, что ты обязан ей отдать всё, нажитое за годы совместной жизни, а уж тем более до заключения брака.

Мои же собственные слова для меня, как женщины, звучат ужасно. Некрасиво во всяком случае. Да, но… В данной ситуации, когда разводится мой сын, и в моем разуме и сердце смешалось личное и рабочее, я всё никак не могу понять, какую позицию занять.

С одной стороны, жаль сына — невестка оказалась зубастой. И пытается захватить при разводе квартиру, подаренную нами, родителями, Семёну. Со мной беседовать толком не стала — наговорила гадостей и бросила трубку.

А я все-таки юрист! Как не помочь собственному ребенку?

С другой… Ну, она же его поймала на измене! На измене, блин! То есть у сыночка моего любимого, единственного, тоже рыльце в пушку.

Но сын ведь… Дилемма!

Больное место, да, Верочка?

Больное.

Триггер прям…

Сыночек-то весь в папочку своего пошел…

— Ой, мам… Я не могу сейчас обсуждать это. Предлагаю в кафе через час встретиться.

— В кафе? Зачем в кафе? Ты приезжай вечером к нам с бабушкой домой. Я вкусненького приготовлю. Поговорим. Хочешь, у меня останешься. Вина выпьем…

Да, вот и настал тот… печальный момент, когда можно выпить вина с собственным сыном! Печальный потому, что как бы возраст… Но зато открылись новые возможности совместного времяпрепровождения.

— В пятницу приеду с ночевкой. Сегодня в кафе через час. Всё! Не могу сейчас… Начальник злой с утра, как собака, блин!

Отключается.

Да твой начальник, по совместительству ещё и отец, — собака и есть! Пёс шелудивый, блудливый кобель! И чего он злой сегодня? Подстилка его, с которой мне изменял и к которой в итоге ушёл, не дала с утра? Так ему и надо!

Меня от собственного злорадного удовлетворения тем, что Максим там с плохим настроением мается, аж в жар бросило!

Вера, остановись! Всё! Выдохнула. Пинком его вытурила из собственных мыслей. Забыла.

Открыв документ по очередному делу, я вчитываюсь в строчки.

Бывший муж-предатель тут же покидает мои мысли. Дрессированный стал. Не то, что раньше.

В первые месяцы после того, как я узнала, какой он козел, из головы его можно было вытурить только чудом. В первые месяцы я чуть не умерла от горя. Буквально по полу каталась, рыдала белугой, жить не хотелось.

Думалось — зачем жить, если сын взрослый, если муж уходит у другой. Ради старушки-мамы? Так какая от меня такой, разбитой и несчастной, ей помощь? Никакой. Вон, переживает только.

Но как-то выдержала. Выжила.

Окунулась в работу с головой. Дела в гору пошли.

Надо сказать, да, работа без семьи спорится в разы лучше.

И вот итог. Сейчас мне сорок семь. Я — успешный юрист, специализирующийся в семейном праве. Мастер по разводам.

Спасибо Максиму.

Горжусь тем, что при собственном разводе сумела отжать у мужа всю недвижимость, все сбережения и даже обе машины. Я бы и бизнес отжала, да к чему мне его магазины? Ладно бы в них шмотки были, я бы ещё так и быть подумала. А рыболовные снасти, да спортивное снаряжение мне без надобности.

Вот так, то и дело перескакивая в мыслях с документов на своего непутевого бывшего мужа, я не заметила, как пролетел этот час.

— Миша, — говорю своему секретарю — толковому мальчику возраста моего сына. Миша потихоньку входит в курс дела и скоро сможет начинать свою практику. Да он и сейчас бы уже мог, имей его семья деньги. — Я приеду обратно часа в три. Еще поработаю сегодня. Ты, если что, держи меня на связи.

— Конечно, Вера Ивановна, — отрывается от компьютера, открыто улыбается мне. — Выглядите сегодня здорово!

— Спасибо, Миша, — я это знаю и сама.

До кафе дохожу пешком, любуясь собой в витринах близлежащих магазинов.

Ох, хороша же! Хороша! Несмотря на года!

С недавних пор это оценили и мужчины. И сейчас у меня целых два поклонника. Выбирай, кого хочешь!

А все потому, что сейчас, когда долгими вечерами мне особо нечем заняться, я занимаюсь собой. Косметологи, парикмахеры, визажисты, массаж, спорт. И удовольствие, и развлечение, и польза.

Вот в таком, приподнятом настроении, довольная своей жизнью и предстоящей встречей с сыном, я вхожу в кафе.

Широкие плечи Семена замечаю сразу же. Как и его красивую кудрявую шевелюру.

А потом замечаю и его спутника!

Сердце испуганно ухает в пятки. Дыхание предательски перехватывает.

Ну, елки! Ну, хоть бы предупредил, что ли, что с отцом придет!

Мы после развода старательно избегали встреч. Ну, я во всяком случае точно. Как он, не знаю. Но, судя по тому, что удавалось не встречаться, избегал тоже.

В голове стрелой проносятся мысли… О том, что он все такой же, и годы никак ему не отомстят за мои слезы. О том, что ему идет седина. О том, что две женщины за соседним столиком, не скрываясь, рассматривают его. Да, в его почти пятьдесят, он всё ещё жених хоть куда!

Резко разворачиваюсь в дверях, решив по-тихому смыться.

Семёну можно позвонить и сказать, что прийти не получается.

Но меня замечают!

— Мам! Мы здесь! — кричит со своего места Семен, пугая людей.

Кажется, взгляды всех присутствующих в кафе тут же устремляются на меня. Зажмуриваюсь.

Не успела.

Разворачиваюсь в их сторону.

Иду.

Ну, что, Верочка? Наступил этот неприятный момент, да? Пришлось встретиться лицом к лицу с бывшим мужем!

Все-таки сын общий… Нужно потерпеть! Нужно, Вера!

— Привет, сыночек! — целую Семёна в щеку, намеренно игнорируя бывшего мужа.

— Привет, мам! Ну, ты, что? Неужели нас не заметила? — не просекает ситуацию сын.

Да нет, милый, я заметила. Просто хотела свалить, чтобы с этим… мудаком не встречаться! Ну, да ладно! Такая мелочь, как потерпеть его полчаса, выбить меня из седла уже не в состоянии.

— Здравствуй, Вера! — доносится со стороны Максима.

«Не здравствуй, Максим!» — мысленно кричу в ответ я. Но даже в мыслях это звучит по-детски и глупо. Ну, к чему, Вера? К чему унижаться и показывать, что даже сам факт его присутствия рядом тебя задевает? Не отвечаю.

Отодвигаю стул поближе к сыну. Смотрю только на него.

— Мам, мы тут с папой обсуждаем ситуацию…

Он делает паузу, выразительно глядя на отца.

А вот мне интересно, какое же у твоего папы мнение по этому поводу? Вот ведь смешно даже!

— Мне даже немного интересно будет послушать его мнение на этот счет!

Позволяю взгляду неторопливо и холодно скользнуть по своему бывшему мужу. Спокойно смотрю в его глаза.

Я очень надеюсь, что он не видит, не может прочитать ту бурю предательских эмоций и чувств, которая поднимается во мне! Я очень надеюсь, что научилась держать себя в руках за эти долгие пять лет. Всё-таки работа у меня такая — нужно уметь держать лицо даже при совсем хреновой игре.

— Я считаю, будет правильно, если Семён, как настоящий мужчина, оставит квартиру Маше.

Вот новости! Прикольное заявление!

В буквальном смысле прикусываю себе язык. Но не могу удержаться!

— А что же ты, Фомин, мне так легко жилплощадь оставить не хотел? Пришлось за каждую табуретку с тобой в суде сражаться! Надо было, как настоящему мужчине, оставить всё бывшей жене!

— Мам, пожалуйста, не начинай! — морщится Семён.

— Будете что-нибудь заказывать? — сбоку от меня выныривает смазливая девочка-официантка.

От меня не укрывается ни то, как мой ловелас-сынок смотрит на неё, ни то, как она прямо-таки облизывает его в ответ заинтересованным взглядом.

Вот ведь… Ещё с Машкой не развёлся, а уже каждую(!), каждую примеряет на себя!

— Воды. Простой, без газа, — отвечаю я.

Смотрю на бывшего.

Ну, Фомин, какая будет реакция на мое заявление?

— А я разводиться с тобой не хотел. Вот и тянул время, чтобы иметь возможность подольше видеть тебя, — с наглой ухмылкой бессовестно врет он.

Скотина такая! Видеть он меня хотел!

Где моя вода, блин? Сейчас бы кааак плеснула ему прямо в… морду!

— Так не хотел бы разводиться, не изменял бы мне направо и налево! И не пришлось бы!

— Ты же знаешь, что это все случайно получилось! Ну, да, сделал глупость мужик, переспал со своей продавщицей…

— Я знаю? Да откуда мне знать такие подробности? Я вам свечку не держала! Случайно переспал он! Два месяца случайно спал! Не смеши меня!

— Мам, пап! Прошу вас! Мы сюда пришли, чтобы меня разводить! Не вас! Вспомните, что вы уже, слава Богу, в разводе!

У Семена звонит телефон. Он кривится:

— Машка!

— Так! Давай, я с ней поговорю! — вырываю трубку из рук сына. Лучше уж с Машей, чем с этим козлом.

Выхожу на крыльцо.

Глубоко вдыхаю, издалека слыша, как невестка что-то там выговаривает в трубку, думая, что все ещё общается с Семёном.

Господи! Как хорошо здесь, на улице! Лето, солнышко, птички поют! И Максима глаза мои не видят больше!

— Маша, это Вера Ивановна. Не бросай, пожалуйста, трубку!

— Вера Ивановна? — сбивается она. — А почему вы с Семёном? С ним что-то случилось?

Мое сердце сжимается. Потому что…

Нет, мы не были очень уж близки с невесткой. У неё молодая мама, они друг с другом, как подружки. Меня Маша всегда держала на расстоянии. А я, имея достаточно общения с сыном, не лезла к ним, не настаивала. И, кажется, так и не смогла подружиться с ней.

Но сейчас… Сейчас я слышу тревогу в её голосе.

Тревогу о своём непутевом сыне!

И мне становится стыдно перед этой девочкой за Семена, за собственные мысли в её сторону, за эту квартиру в конце концов!

— Нет, с ним всё в порядке, Маш. Я поговорить с тобой хочу.

— Хм, — усмехается она. — Разрабатываете стратегию, как избавиться от меня с наименьшими потерями?

Да, именно это мы и делаем, по сути.

— Может, встретимся, кофе попьем?

Словно не слыша меня, она продолжает:

— Мне Семен говорил, что вы, как спец в семейном праве, запросто меня без трусов оставите.

Вздыхаю.

— Знаешь, Маша, я хочу просто поговорить. Никаких угроз. Никакого негатива.

Зачем мне это надо? Я не знаю! Просто хочу картинку составить! Понять. Почувствовать хочу.

Да, на одной стороне — мой единственный сын. Не идеальный, но мой! Любимый.

На другой… Чужая девочка. Которая хочет забрать то, что принадлежит моей семье. Квартира в центре города, с ремонтом и мебелью стоит немало!

Но… Всегда есть это пресловутое «но»…

Я чувствую, что мне НАДО с ней встретиться и все тут!

— Ну, ладно. Приезжайте ко мне. Ну, в смысле, в нашу с Семёном квартиру. Я дома.

Мне хочется спросить, почему она не на учебе — Маша моложе Семена, замуж за него выскочила в 18. Сейчас только заканчивает вуз.

Но как спросишь? Ситуация не позволяет…

Отключаюсь.

Возвращаюсь в кафе.

Максим ест.

Максим, зараза такая, красиво ест.

Раньше я так любила наблюдать за ним.

Вечерами за ужином садилась напротив, подперев голову рукой, и смотрела…

У него красивые руки. Сильные, жилистые запястья. Длинные пальцы.

Эти пальцы умело действуют ножом и вилкой. Эти пальцы умело делают и многие другие вещи… Они доставляли мне столько удовольствия…

— Ну, что, мам? — возвращает меня из дурацких неуместных фантазий голос сына. — Ты обьяснила этой дуре, что ей ничего не светит при разводе?

— Слушай, сынок, — беру свою сумочку и, сделав глоток из стакана с водой, шагаю в сторону выхода. — У меня только один вопрос к тебе. Ты её любишь?

— Кого? — спрашивает он, поражённо распахнув глаза. — Машку?

То есть есть еще какие-то варианты у тебя, да?

— Всё Можешь больше ничего не говорить. Я всё поняла. Мне пора.

— Мам! — несется в спину недовольное. — Ну, что ты там поняла, в самом деле⁈

— Вера! — зовет Максим.

Ухожу. Не оглядываясь.

Через час, заехав в пару мест по работе, отправляюсь к квартире, где живут Семён и Маша.

На парковке возле дома замечаю о-очень интересную картину! Просто вот очуметь не встать!

В машину Фомина-старшего, моего неверного мужа-предателя, садится моя сваха — мама Маши!

Сижу. Смотрю.

Что происходит, вообще?

Машина стоит некоторое время, а потом уезжает. Хорошо хоть в другом направлении, не мимо меня.

Вариантов насчет этой необычной встречи у меня несколько.

Максим играет против сына? Ну, а что? Он сам сказал, что квартиру нужно отдать…

Максим встречается с Катей? Катя давно в разводе с отцом Маши. Но, вроде, у неё там был какой-то мужчина. Впрочем, мы давно не общались, всё могло измениться.

Подождав пока машина Максима скроется из вида, поднимаюсь в квартиру к невестке.

Встречает меня у двери.

Сильно похудевшая, бледная, не накрашенная. Волосы тусклые, с давно отросли мелированием…

Узнаю в ней себя пятилетней давности. Хотя, конечно, я в силу своего возраста выглядела ещё хуже — когда очнулась, вышла из своего коматоза, даже думала, что стала похожей на бомжиху.

Ясно, что она переживает.

То, что она любила Семена, было видно невооружённым взглядом.

— Здравствуй, Маша!

— Проходите, Вера Ивановна, — вместо приветствия говорит она и первой идет внутрь квартиры.

В квартире откровенный бардак.

То есть получается, сюда приезжала её мать, но вместо того, чтобы помочь дочери прибраться, вызвала Максима и уехала с ним? Странно…

Раньше, когда я заезжала к ним, Маша всегда приводила меня на кухню. Она любила готовить, постоянно что-то пекла.

Но сегодня мы идем в гостиную.

Садится, сгорбившись, в кресло. Мне остаётся только сесть на диван.

Молчим.

Стараюсь не смотреть по сторонам. Все-таки раньше у Маши такого беспорядка никогда не было.

— Что вы хотели, Вера Ивановна?

Что я хотела?

Если бы я сама знала…

— Маш, понимаешь, — начинаю я, и вдруг мой взгляд цепляется за журнальный столик. На нем, под какими-то рекламными буклетами, под Машиным телефоном, виднеется полосочка теста на беременность! Самый краешек! Обычного, бумажного теста!

Проследив за моим взглядом, невестка быстро накрывает тест своим телефоном.

Поднимает на меня испуганные глаза.

— Ты беременна, Маша?

А что тут еще предположить? Пять лет они жили вместе. О детях говорили, что мол еще рано заводить. А тут… Ну, так обычно же в жизни и бывает — в самый неподходящий момент такие вещи и случаются!

Молчит.

Закусив губу, смотрит в пол.

Потом, медленно кивает.

Она беременна. Он — мудак. Они разводятся.

Выводы неутешительные.

— Семён знает?

Если знает, то… Если он знает и при этом вот так отзывается о своей жене, как сегодня при нашей встрече, я просто тогда зря прожила свою жизнь!

— Нет. И вы ему не говорите! — зло отвечает она. — Сделаю аборт, да и все дела!

Понятно. Девочке больно и обидно очень. Ей хочется хоть как-то и ему боль причинить — квартиру забрать, ребенка убить. И ведь, судя по решимости, так и сделает! А я кто ей? Меня и слушать не станет!

Да и что я могу советовать? В её глазах я — мать неверного мужа, а значит, тоже априори виновата.

И что делать?

Осматриваюсь.

— Нет никаких сил, понимаете? Никаких! — вдруг начинает плакать она. — Ничего не хочу! Умереть хочу, да и всё!

Не могу сдержаться! Хоть и понимаю, что, скорее всего, она просто оттолкнет, одернет руку. Сажусь ближе, накрываю её ладонь своей.

— Мама говорит, — продолжает она. — Что нужно плюнуть, развестись и забыть. Что она два аборта сделала до того, как я родилась и ничего. Что она три раза разводилась и ни разу не пожалела об этом. А я вот… Дураааа!

Руку не убирает.

И, пересилив себя, — все-таки обнять не близкого тебе человека трудно — я сажусь на подлокотник её кресла и обнимаю её за плечи.

— Я когда с Максимом разводилась, тоже умереть хотела…

— Вы? Да вы когда разводились, как скала были! Непробиваемая!

Да, в суде я такой и была. И на людях. И когда сын с невесткой приходили проведать. А они приходили, да!

— Я когда домой возвращалась, — внезапно делюсь с ней, чувствуя, как от жалости к себе, да и к ней тоже, на глазах вскипают неожиданные слезы. — Закрывалась и сползала по стене на пол. И выла часами! Потом всё утро чайные пакетики на глаза накладывала, чтобы глаза хоть как-то продрать. Казалось, помру от тоски по нему. Жить не хотелось. И я была одна. Совсем одна. Это потом мать к себе забрала, чтобы хоть один живой человек рядом был…

— Я не знаю, что мне делать! — ревет она.

И я реву. Потому что будь она моей дочкой, я бы знала, что именно нужно сейчас сказать! Но… Впрочем, может так и надо?

— Маша, я скажу… Тебе, конечно, решать самой, но… В общем, не убивай ребеночка! Я деньгами помогать буду! И Семена уговорю квартиру эту на тебя оформить…

— Как он мог так со мной!

Извечный вопрос всех обманутых брошенных женщин… Риторический.

— Вер, звонят в двери! — в мою комнату заглядывает мама. — Мне открыть? Или притворимся, что никого дома нет?

Мама всю жизнь юморит. Иногда даже с перебором. Над соседками-божьими одуванчиками прикалывается. Мне кажется, они не просекают её шуточек. Но маму этим не остановить.

— Открой, конечно.

С готовностью спешит к двери — даже из-за прикрытой двери мне слышно, как быстро шаркают ее домашние тапки по полу.

— О! Мы вас не ждали, а вы приперлись! — доносится недовольное от входа.

Это точно не Семён — делаю вывод я. Внука мама обожает и ни за что не рискнет обидеть.

— И я рад вас видеть, Зоя Петровна! — раздаётся голос Максима.

Резко сажусь на кровати. Так резко, что перед глазами на мгновение темнеет.

Чего он приперся? Пять лет не виделись, а тут третий раз за два дня!

— Так я разве сказала, что рада? — возражает мама. — Стареешь, Максим, пора к лору на прием записаться.

— Был, Зоя Петровна. Лор сказал, что я абсолютно здоров. Чего и вам желаю. А где Вера? Мне нужно с ней поговорить!

— А Верочка на работе! — уверенно врет мама. — В отличие от тебя, она — очень востребованный юрист!

Да, Максим тоже юридический закончил. Там, в институте, мы с ним и познакомились. Правда, после учёбы он сразу в бизнес ушёл.

— Её машина возле подъезда стоит. Так что, Зоя Петровна, не вводите меня, пожалуйста, в заблуждение!

— Так она… — мама на мгновение теряется, но быстро берёт себя в руки. — На такси поехала! Вчера с любовником вино пили до полуночи и вот… Куда? Ох, и наглец же ты, Максим! Без приглашения в дом прется! Правильно, что моя девочка с тобой развелась!

Подхватываюсь с кровати, понимая, что блокпост в лице бывшей тещи Фомин успешно преодолел.

Иду к двери. Не хочу с ним встречаться в спальне, где мы спали вместе когда-то! Лучше уж на нейтральной территории.

Дергаю за ручку и… Мы сталкиваемся с ним лицом к лицу. Практически нос к носу, едва друг друга не касаясь.

— Вера? — выдыхает он.

Ну, как бы… кого еще ты тут увидеть ожидал? Конечно, Вера!

— Чем обязаны? — сухо спрашиваю я.

Нет, я вовсе не желаю видеть того, как здорово на нём смотрится лёгкая летняя льняная рубашка. Как идет ему щетина, проступившая, как всегда, к вечеру на подбородке.

Я не хочу видеть того, насколько он хорош собой и широк в плечах! Не хочу видеть, как высок — мне с моими немаленькими метр семьдесят приходится смотреть снизу-вверх!

Но вижу! Вижу!

Потому что дура.

— Вера, давай поговорим?

— Говори. Только быстро.

— Может, на кухню пригласишь? Чаю нальешь, в конце концов?

— А у нас всё закончилось! — кричит из гостиной мама.

— Ладно. Понял. Скажу тут тогда.

— Слушаю.

— Давай-давай, — комментирует мама из гостиной. — Мы слушаем.

— Это — конфиденциальный разговор.

— А у Верочки от меня секретов нет…

С тяжёлым вздохом пропускаю его в спальню. Иначе мама ведь будет к каждому его слову цепляться.

Захожу следом.

Развернувшись, с деловым видом запирает изнутри за мной дверь.

— Это еще что за самоуправство?

И вот мы с ним, предателем, стоим посередине спальни. Смотрим друг на друга.

Он ещё мельком на кровать…

Нашу кровать я выбросила. Слишком о многом она мне напоминала. Теперь у меня здесь огромная кроватища, на которой только сексом и заниматься!

Фу, Вера! Что за мысли такие?

— Давай, излагай, что ты хотел. И побыстрее!

— Тут быстро не получится, — разводит руками. Демонстративно вздыхаю.

— Короче, Маша беременна.

Во новость! Так я уже в курсе.

— Ну? И дальше что? Это я знаю.

— И Катя тоже…

— Катя? В смысле… В смысле Машина мама? В смысле «тоже»? Тоже беременна?

Мой мозг, изощренный сотнями семейных драм, разводов, страданий, предлагает мне сразу несколько вариантов развития ситуации. И первый я сразу озвучиваю:

— Катя, наша сваха, беременна? Постой-постой! Да-ка я угадаю!

— Ну, попробуй, — усмехается он, обходит меня и по-наглому садится на мою кровать!

— Маша, ясное дело, беременна от нашего сына. А Катя? Неужели от тебя?

Не зря же я их видела вместе! Не зря же Максим сюда ко мне приехал! Вот хохма будет!

— Ты мне еще Машиного ребенка припиши! — раскинув руки, падает спиной на мою кровать.

— А что? И Маша тоже от тебя? — ахаю я. — Ох, Фомин, старый ты развратник! Как ты мог так поступить с нашим сыном!

— Пошутил я, — ворчит он. — Я к обеим этим беременностям не причастен.

— Так, а чего тогда ко мне приехал?

— Ох, Вера, тебе лучше, наверное, присесть, — хлопает рукой по кровати рядом со мной.

Вот хитрец! Вот бесстыдник! Он всегда был сексуально силен. Мало того, что со мной чуть ли не каждую ночь сексом занимался, так еще, как оказалось, с продавщицей своей зажигал!

И теперь, что? Её ему уже мало и он решил со мной по старой памяти позабавиться?

И да, на самом деле, если признаться себе честно, мысль о сексе с моим бывшим мужем вовсе не вызывает у меня отвращения, как следовало бы!

А наоборот, мучительно и волнующе сжимает что-то внизу живота.

— Хм, ты реально думаешь, что я нападу на тебя и изнасилую? — усмехается он.

— Нет. Я думаю, что мне неприятно приближаться к тебе…

Вранье. Это странное чувство! Странное! Болезненное, горькое, больное! Но точно не неприятное! И мне хочется… Коснуться его! Хотя бы просто коснуться! Потому что я так невыносимо скучала…

— Ладно. Короче, — садится, запуская пальцы в свою густую чёрную с сединой шевелюру. — Катя утверждает, что она беременна от нашего сына…

— Да ну! Быть такого не может! — качаю головой, все-таки приземляясь на самый краешек своей кровати.

— Хм… Вот в то поверить, что я мог и невестке, и её матери по ребенку заделать, ты могла! А в то, что наш сыночек оказался тем ещё производителем, нет?

— Ну, яблочко от яблоньки, как говорится…

Но это шок для меня, да! И я с трудом «держу лицо»…

— Я так понимаю, Маша ничего не знает?

— Да. И Катя просит ей не говорить.

Вот же ж!

В этой идиотский ситуации жалко бедную Машу! Потерять одновременно любимого мужа и мать, с которой всегда была очень близка? Да еще и быть при этом беременной? Кошмар какой!

Мое сердце сжимается от жалости и хочется немедленно вскочить, запрыгнуть в машину и поехать к ней. Хочется как-то поддержать, помочь, стать ближе! И попытаться уберечь от аборта. Я сама очень мечтала о втором ребенке, но вот не сложилось, а тут внук…

Мамочки! Получается, и Катя тоже внука нам подарит? Елки! Вот же дебильная ситуация!

— Просто жесть! — развожу руками. — Я даже не знаю, что и делать!

— Зато Катя знает, — усмехается Фомин.

— И?

— Предлагает мне на ней жениться и усыновить ребенка.

— Чего?

То есть накосячили они с Семёном, а проблему решать теперь должен Макс? Во наглая баба!

— Прикинь, да? Я вообще в шоке был, когда такое услышал!

— И… — спрашиваю вкрадчиво. — Что ты решил ей ответить?

— Ну, как что? Сначала, естественно, послал в далёкое пешее. Но потом…

Буквально затаив дыхание и открыв от удивления рот, смотрю на него. Что «потом»? Потом решил, что Катя — женщина привлекательная и вон какая темпераментная? Да еще и прилично моложе его бывшей, то есть меня?

— Потом она сказала, что если я откажусь, она аборт сделает, — хмуро договаривает он. — А это все-таки, как не крути, наш внук…

Смотрю на него, открыв рот.

Я, кажется, начинаю понимать, откуда ветер дует!

— Ты так странно смотришь, — вздыхает, потирая пальцами виски и усмехаясь. — Как будто разгадала все тайны Вселенной.

— Ну, все — не все, но начинаю кое-что понимать.

— Судя по тону, мне не ждать ничего хорошего?

Игнорирую его вопрос. У меня самой вопросики к нему имеются!

— Ответь мне только на один вопрос. На единственный. Но учти, я пойму, если соврешь.

— Я никогда не умел тебе врать…

— Хм… Ну, да, конечно. Но да ладно, лирику и старые обиды оставим в прошлом.

Хотя, естественно, нет! Ничего не в прошлом! Я никогда не забуду и никогда не прощу ему, изменщику, то, как он со мной поступил! Но сейчас от ответа на один мой малюсенький вопрос будет зависеть не упадет ли Макс ещё ниже в моих глазах. Хотя куда уж ниже…

— Мне нравится ход твоих мыслей, — кидает на меня свой фирменный заигрывающий взгляд. — Если бы я знал, что ты готова забыть свои обиды, я бы пришёл раньше…

— Зачем? Зачем пришёл бы раньше? — на могу удержаться я. — Я не звала тебя к себе! И не рада тебя видеть сейчас!

— Это уже и есть твой главный вопрос? Зачем бы я пришел?

— Нет! Нет. Я его снимаю, — знать не хочу, зачем ты ко мне собирался явиться, но не явился. — Вопрос такой. У тебя было что-то с Катей?

Смотрю в его глаза. Вот просто не моргаю даже.

Он виновато опускает свои вниз. Примерно так, как делал это в тот момент, пять лет назад, когда я его уличила в измене!

— Фу, мерзость какая! Вы с Семёном просто… Я не знаю! Отвратительны!

— Вер, я не спал с ней! — тут же идет на попятную он.

— А что делал? В куклы играл?

— Мы с Катей… В общем, мы с ней недавно начали встречаться. А тут такое! Но до секса дело не дошло!

А виновато смотришь на меня почему? Потому что боишься, что я начну ревновать тебя к Машиной матери? Ой, смешно! Всё, Фомин, ты у меня в прошлом!

Мне, если для себя, то безразлично абсолютно, с кем ты встречаешься, с кем спишь! Не безразлично только в данном контексте. Потому что делить одну бабу на двоих с собственным сыном — это просто жесть!

— Ох, ну, в таком случае, у меня только одна мысль в голове вырисовывается. Чего ты ко мне приехал-то? Чтобы я тебя по старой родственной памяти благословила на женитьбу с Катей? Ну, благословляю, так и быть!

А вообще, бред какой-то. То есть он будет растить своего внука, как своего сына… А Семёну они скажут? А Маше?

— Я не хочу на ней жениться! — и его глаза на этой фразе яростно сверкают. Ты глянь, какие эмоции!

— Встречаться хотел, а жениться не хочешь? Прекращай капризничать, Фомин. Будь мужиком! Хочу — не хочу! Женись!

Только отстаньте уже от меня…

— Я ей сказал, что ты просишь меня вернуться…

Что?

Сижу и тупо смотрю на Фомина. Нет, мне решительно «нравится» положение дел! То есть косячат все, кому не лень — Семён, Макс, Катя, а разгребать должна я?

В двери с обратной стороны скребется мама.

— Верочка, если он там тебя удерживает силой, подай мне какой-либо знак!

— Хм, Зоя Петровна всё так же юморит? — произносит Макс таким тоном, как будто вдалеке от меня и моей мамы безумно скучал по тещиным шуточкам.

— Мам, всё в порядке! — кричу ей, потому что если не ответить, мама вполне может и полицию вызвать — с неё станется. — Максим уже почти уходит!

Встаю, давая ему понять, что всё, разговор, собственно подходит к концу, пора бы и честь знать.

— Знаешь что, Фомин, решайте свои проблемы с Катей без моего участия. Ни о каком возвращении тебя ко мне не может быть и речи…

Разворачиваюсь к двери.

— Вера, — ловким движением руки бесстыдник хватает меня за руку! — Стой!

Это нечестно! Это несправедливо! Это, в конце-концов, просто обидно! Но… Да! Да! От его прикосновения меня, словно разрядом тока прошивает! Я даже вздрагиваю, не в силах сдержать свои чувства.

И что там в его прикосновении особенного? Да ничего абсолютно! Обычный мужчина, ну, пусть симпатичный, да, но сколько их таких симпатичных? Море! И руки у него обычные. И температура тела, вероятно, в пределах нормы… А вот во мне словно что-то происходит! Как будто внутри, где-то там, в животе, начинается странная волнующая неконтролируемая дрожь! И ни унять её, ни справиться с нею!

А в голове такой сумбур, что я теряю мысль и понять не могу, что делать дальше!

— А у меня мужчина есть, — зачем-то говорю ему, как будто хвастаюсь. — Даже целых двое!

— А у меня никого! — тут же с чувством заявляет он, покрепче перехватывая мою руку. — Я с Натальей после нашего развода больше не встречался!

— Ах, увольте меня от выслушивания подробностей о том, как грустно сложились твои отношения с любовницей!

Дергаю свою руку, пытаясь освободиться. Но Фомин только крепче сжимает, глядя на меня снизу-вверх странным взглядом.

— Вера, — встает с кровати, внезапно как-то вот прям нависая надо мной всем своим немаленьким ростом! Отступаю к двери, всерьез подумывая о том, чтобы позвать на помощь маму. — Я прошу тебя, давай сыграем для Кати счастливое воссоединение нашей семьи!

— Да с какой стати это МНЕ надо? Что-то играть для этой… Нехорошей женщины? Кто она такая? Пуп земли? В конце концов, за то, как она поступила с Машей, я вообще её бы… Наказала! Если бы могла…

— Ну, вот и накажешь! Чем не наказание? Больше всего на свете она мечтает выйти за меня замуж! А ты ей эти её планы разрушишь!

Его большой палец как бы невзначай начинает наглаживать мою ладонь!

Зубы тут мне заговаривает, а сам! У, подлец!

— Я не понимаю, в чем сложность — просто скажи ей, что не хочешь жениться, да и дело с концом! Зачем ты меня приплетаешь! И! Прекрати уже! Меня! Наглаживать!

На каждое своё слово дергаю рукой, выходя из себя.

— Верочка! — доносится из-за двери. — Если он тебя насилует, кашляни два раза!

Фомин хмыкает, отчаянно пытаясь сдержать смех.

— Почему нельзя гладить? — спрашивает шепотом, склонив голову на бок. — Потому что тебе нравится? И ты боишься саму себя?

Мерза-а-авец! Но… Попал в точку. Гад такой!

— Я боюсь, что сейчас ка-ак врежу тебе! Я, между прочим, на курсы по самообороне ходила два года назад!

Чтобы занять себя и не думать о нём хоть какое-то время, я чем только не занималась! И на курсы, и на спорт, и шила, и вязала, и путешествовала!

— Ой, боюсь-боюсь! — он вдруг становится серьёзным, сужает глаза, пронзая меня убийственным взглядом. — Врежь! Но учти. Могу неадекватно отреагировать! И пока Зоя Петровна вызовет ментов, я тебя тут точно трахну!

Задохнувшись от такого заявления, стою, как дура, пытаясь осознать — реально он это сказал или у меня фантазия разыгралась настолько.

Делает шаг ко мне, становясь вплотную.

Я, словно со стороны, вижу высокого красивого мужчину и себя… такую маленькую, испуганную, замершую перед ним. Ну, нет у меня от него противоядия! Я до сих пор отравлена любовью к нему, подлецу…

Медленно поднимает руку. Подушечки пальцев касаются моей щеки… Начинает наклоняться ко мне. Твёрдые, красиво очерченные губы приближаются к моим губам. Приближаются. Приближаются!

И… Я же сейчас просто, как безвольное создание, упаду к его ногам! Да не бывать такому!

— Мама! — кричу, отталкивая его. — Вызывай ментов!

Отпираю дверь. Выбегаю в коридор, едва не сбивая с ног маму. Она шарахается от стены, сжимая в руке граненый стакан, приложенный к уху.

— Зоя Петровна, вы никак подслушивали? — смеется Макс.

— Я? Да я… — теряет дар речи мама. — Да с чего ты взял?

В двери неожиданно звонят…

Чуть ли не бегом несусь открывать — мне просто нужно прийти в себя!

Распахиваю дверь.

На пороге стоит Катя!

Вот только ее мне тут не хватало!

— Вечер перестает быть томным, — комментирует немую сцену мама.

Я, наконец, отмираю.

— Здравствуй, Катя, — делаю приглашающий жест, разрешая ей войти.

На самом деле желания разговаривать с ней, а тем более, с ней и Максом одновременно, у меня нет. Но что ж поделать, если они уже приперлись!

Катя войти не торопится.

Сложив в молитвенном жесте руки, смотрит на меня взглядом побитой собаки.

Выглядит она странно — то ли мало накрашена, то ли плакала — осунувшаяся какая-то, помятая. Впрочем, может это беременность так на неё действует?

— Вера, я проходила мимо твоего дома и увидела машину Макса у подъезда. Он у тебя? Можешь, его позвать?

А! То есть она даже не ко мне на разговор явилась, а перемещения Фомина отслеживает?

— Интересно девки пляшут, — комментирует где-то за моей спиной мама.

Отступив немного назад, чтобы впустить Катю, я сейчас стою таким образом, что если повернуть голову немного влево, то мне виден Макс, а если смотреть прямо — то Катя. А вот Кате из-за угла прихожей Фомин не виден совсем.

Бросаю короткий взгляд на него. Собирается он вообще голос подавать или так и простоит молча — эта женщина вообще-то по его душу явилась!

Он отрицательно качает головой и машет руками, давая понять, что разбираться с Катериной не хочет. Потом показывает указательным пальцем на мою кровать, а потом!!! Складывает две ладони и прижимает их к своей щеке, закрывая глаза. Типа, он спит.

Пока я размышляю над его ужимками, Фомин поворачивается и на цыпочках идёт в мою спальню!

Так! Постойте! Если я сейчас скажу, что он у меня, а он успеет улечься на кровать (а он успеет!), то получится, будто между мной и им, действительно, что-то есть? Ну, в смысле, именно так и подумает Катя!

А если я скажу, что его нет, то… То она может быть просто уйдет сейчас! Поговорить с нею, конечно, нужно, но сначала мне нужнее обдумать ситуацию и выпроводить Макса.

— Катя, Максима здесь нет. Я не знаю, где ты там увидела его машину, но мы с Фоминым не общаемся!

— Ой, Вера, спасибо! — расцветает она в неожиданной улыбке. — Я так рада, что у вас с ним ничего нет! Я пойду, пожалуй!

Вот новости! Рада она!

Мой рот, естественно, открывается, чтобы задать закономерный вопрос. С какой стати радость-то такая?

Но я его тут же закрываю. Молчи, Вера!

Пусть идет своей дорогой!

Но в это мгновение её взгляд опускается в пол. И мы одновременно видим туфли Макса, сиротливо примостившиеся на коврике у двери!

— Это Вериного любовника ботиночки, — моментально реагирует мама. — Модный парень у нас такой, Катя! Что мы прямо не нарадуемся на него…

Хочется закатить глаза к потолку и сказать диким голосом: «Ма-а-а-ама-а!»

Катя поднимает на меня страдающий взгляд. Её глаза моментально наполняются слезами.

— Это Максима туфли! Вы думаете, я их не узнаю⁈

Я впадаю в такое состояние, которое, конечно, можно обозначить одним словом, только будет оно нецензурным. Если культурно, то я бы сказала, в состояние крайнего офигивания! И, естественно, не выдерживаю!

— Так. Окей. Да, это — туфли Макса. Да, сам он в спальне. Нет, мы с ним не вместе. И… Раз уж разговора избежать не удаётся, заходи давай. Мне есть, что тебе сказать, дорогая сваха!

За моей спиной раздаётся радостный мамин вздох и, не дожидаясь, когда там Катерина разуется и пройдет в указанном направлении, она бросается на амбразуры:

— Ой, да что ж делается-то? Всякое я в жизни видала, но чтобы теща да с зятем в койку ложилась — это позорище какое! Да как же ты, бесстыжая, дочке-то своей в глаза смотришь? Да как же ты, позорница, матери Семкиной, в глаза глядишь? За такое в древности камнями закидывали!

Теперь я понимаю назначение стакана, который мама держала в руке, когда я открыла дверь… Радует, пожалуй, только то, что у мамы, действительно, хороший слух… Ни слова не пропустила из нашего с Максом разговора!

— Тётя Зоя, что вы все меня судите? Что судите⁈ Вы Семку своего как воспитали? Плохо воспитали, раз он Маше направо и налево изменяет! То-то же!

— Сучка не захочет, кобель не вскочит! — припечатывает мама.

И хоть я согласна с каждым маминым словом, отлично понимаю, что эмоции в таких разговорах способны всё испортить и свести к банальному скандалу! И толку тогда от такого разговора не будет.

— Так, мама, еще одно слово, и мне придется просить тебя посидеть в своей комнате. Так, Катя, проходим на кухню и садимся за стол. Так, Макс! Хватит уже притворяться, что спишь. Иди сюда. Разговаривать будем.

И вот все молча усаживаются за стол.

Мама немой тенью проскальзывает в самый дальний уголок и замирает там у холодильника.

Сажусь во главе стола последней.

— Ну, что, дорогие родственнички, бывшие и бывшие в скорой перспективе, чаю вам предлагать не буду. Потому что… Потому что не заслужили вы чаю. Слушайте, что я вам скажу…

— Ты прям как будто на суде, малыш, — перебивает меня Фомин. Как будто не слышал, что я уже сказала Кате всю правду о том, что между мной и им ничего нет!

Споткнувшись на полуслове от этого неожиданного «малыш», я теряю мысль. Смотрю на него пораженно.

Этот хитрец зачем-то продолжает играть роль? Зачем? Так сильно боится Катю и того, что она повесит ему на шею ребенка? Ох, измельчал мужик! А от бывшего мужа я такого так вообще не ожидала…

— Ты всё-таки вернулся к ней? — яростно сверкает глазами Катя.

— Так. Ваши семейные разборки будете вести где-нибудь за… пределами моего дома! — повышаю голос я.

— Да! — вставляет свое веское мама.

Я попала в цирк? И теперь здесь разворачивается представление, для участия в котором выдернули из толпы зрителя. И вот этот зритель — я! Ничего не понимаю, хочу, чтобы это всё поскорее закончилось и всей кожей ощущаю подвох. Но сбежать со сцены уже не вариант…

— Так. Попробую резюмировать ситуацию. Не стану трогать моральную сторону. Пусть она останется на совести каждого. Ты, Катя, беременна от Семёна. Уверена, что именно от Семёна?

— Нет, — опускает взгляд она. — Может быть и от Макса.

Закрываю на мгновение глаза.

Происходящее напоминает мне зал суда и будто бы сейчас идет одно из моих скандальных дел. Там тоже все врали. Только был один важный плюс — я четко знала свою позицию.

Впрочем, и тут знаю! Нужно только её держаться…

Поворачиваюсь к Максу:

— Я с ней не спал, — разводит руками Макс.

Ну, и кто врет?

— Может, проверить их на полиграфе? — задает вполне разумный вопрос мама.

— Он просто не помнит! — объясняет Катя. — Это был мой день рождения. Мы выпили. Он перебрал немного. Заснул у меня на кровати. А ночью всё и случилось…

— Да. Ночевал у тебя. Но секса не было, — возражает Макс, косясь в сторону тещи. — Простите за подробности, Зоя Петровна.

— Ничего-ничего, продолжайте, — милостиво позволяет она.

— А у тебя, Катерина, я смотрю, схема-то рабочая! С Семёном тоже по пьяни переспали? — спрашиваю сваху.

Внутри закипает злость! Нет, мне, конечно, и на работе приходится копаться в чужом грязном белье и разбираться в подобных вещах, но… Там мне за это хотя бы деньги платят. А здесь ради чего? Ради сына? Так, может, пусть он уже сам ответит за свои поступки? Взрослый мальчик вырос…

— Да, — всхлипывает она.

Это уже даже не смешно!

Ведёт себя, как маленькая неразумная девочка! Да, она мне и раньше казалась несколько инфантильной. Иногда даже чудилось, что они с Машей не мать и дочь, а сестры…

— Так. И чего ты хочешь, Катерина?

— Я хочу, чтобы у ребенка был отец! Только этого и хочу! — она подхватывается со стула и, размахивая руками, начинает метаться по комнате. — Я Машу в семнадцать родила! Парень, папашка её, естественно, сбежал! Мать карьерой занималась. Бабка так меня муштровала, что я младенца своего, как огня боялась! Не так кормишь, не так одеваешь, не так держишь! И Машка была ужасная — болела, орала постоянно! Я еле выжила! А мне тоже жить хотелось! Мне восемнадцать всего было…

То есть вот все вокруг виноваты — Катина мать, молодой несостоявшийся отец, бабушка, но только она сама — жертва ситуации.

— Может, нужно было отца более тщательно выбирать? — спрашиваю я.

— Я и выбрала! Но он, похоже, боится ответственности, — смотрит влюбленным взглядом на Фомина.

— Катя, сейчас даже на стадии беременности уже можно проверить, отец я твоего ребенка или не отец. Технологии, слава Богу, позволяют, — отвечает он, пожимая плечами. — Я со своей стороны готов предоставить любые… биологические материалы. Простите, Зоя Петровна…

— Ничего-ничего, Максим, — неожиданно и по непонятной пока для меня причине смягчается в его сторону моя мать. — Мне очень интересно. Продолжайте!

— Я не позволю издеваться над ребёнком! И если он никому не нужен, просто сделаю аборт, — начинает рыдать она.

— То есть текст на отцовство ты делать отказываешься? — спрашиваю я. Потому что вот это уже будет реальный аргумент. В суде такая вещь — явное доказательство обмана со стороны женщины…

— Пока не родится, отказываюсь!

Логично. И время можно потянуть, и по закону, действительно, так будет правильнее.

Мысль моя работает в этом направлении.

То есть, она рассчитывает, что мы все будем ждать до её родов. А потом? Ну, вот вдруг ребенок не Макса? Нууу, логично предположить, что малыша Семена, нашего внука, мы бросить не сможем… А ребенка Макса не сможет бросить Макс…

— И ты готова терпеть вот это вот всё? Унижения эти? Ради чего? Я не понимаю!

Я искренне не понимаю! Ради денег? Ну, вот я сама себе на жизнь зарабатываю. Ни в чем себе не отказываю. Коплю на безбедную старость. Надо сказать, накопила уже немало… А ей что, слабо?

— С младенцем да без поддержки в моей профессии делать нечего…

Ну, да. С младенцем, действительно, маникюршей особо-то не поработаешь. Впрочем, если няню нанять…

Аааа! Бред какой-то! Бред просто! Зачем мне это все? Зачем я думаю о том, как прожить Кате?

— Слушайте! Я вот, честно… — начинаю я.

И в это мгновение кто-то звонит в дверь!

Мы вчетвером переглядываемся, как сообщники, собирающиеся на дело, которых застали врасплох.

— Если это Маша, о моей беременности ей ни слова! — заламывая руки, истерично произносит Катя.

— Я открою! — с места подрывается моя мама. — Это, наверное, Верочкин любовник…

Вот зачем она это сейчас сказала? Чтобы что? Мои очки в глазах бывшего мужа повысить? Или показать такой вот популярной у мужиков (у чужих мужиков) Кате, что я тоже тут не прозябаю в одиночестве? Ох!

Ловлю непонятный взгляд Фомина.

Он недовольно прищуривается. Ох, только вот не надо мне демонстрировать ревность тут! Ах, да! Это же он роль продолжает играть!

— Семочка, внучок, — доносится из прихожей. — Ты как раз вовремя! Мы тебя очень ждали! Я пирожков напекла…

Действительно, очень вовремя. Просто вот очень…

Катя, подскочив со своего стула, обгоняет меня, буквально убегая в сторону выхода.

В прихожей сталкиваемся всей дружной компанией. Мама с Семёном у выхода. Я с Фоминым в дверном проёме. Катерина в центре.

С упавшим сердцем внимательно слежу за тем, как пройдет эта неожиданная встреча моего сына и этой нехорошей женщины. Господи, как же не хочется, чтобы мой сыночек… мой единственный, любимый мой, оказался такой вот сволочью! Потому что изменить по пьяни своей молодой красавице-жене с её же матерью это даже хуже, чем просто изменить жене.

А если ещё и добавить тот факт, что жена беременна…

Слежу за ними.

Семён разувается, общаясь с бабушкой. Не видит пока…

Катерина замерла в растерянности.

Мама, как всегда, безошибочно реагирует на ситуацию:

— А вы что же, даже чаю не попьете? — насмешливо спрашивает Катю.

— Мне пора, — отвечает та.

Семён на её голос резко вскидывает голову. Поворачивается к ней. Вид испуганный. В глазах печаль. Явно не ожидал увидеть здесь свою тещу.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он.

Мое упавшее сердце, кажется, падает ещё ниже. Ведь если бы между ними ничего не было, разве он задал бы такой вопрос Машиной маме? Разве спросил бы именно так? Значит… Катя не врет.

Поворачиваю голову к Максу. Читаю в его глазах примерно то же самое, что думаю сама. Эх!

— Пришла поговорить с Верой.

— А что тебя, сынок, смущает? Все-таки мы с Катей в некотором роде родственники…

— Не помню, чтобы вы раньше общались…

И вот, честное слово, наверное, нужно было бы сдержать данное Маше слово и не говорить Семёну о её беременности! Но… Пусть я буду виновата перед ней, пусть она обидится, только я не могу промолчать! Потому что он — отец будущего Машиного ребенка, он просто обязан нести ответственность. А то выходит, мало того, что накосячил с изменой, так еще и не получит элементарной возможности принять важное решение жить или не жить малышу…

— Ситуация такая, что нам приходится общаться, нравится нам это или нет, — начинаю я, но на мгновение мешкаюсь, не решаясь продолжить.

— Семён, ты в курсе, что Маша беременна? — подхватывает Макс, беря тем самым ответственность за разглашение тайны на себя.

— Что?

— А еще, Сенечка, — вдруг говорит моя мама. — В курсе ли ты, мой внучок дорогой, что Катерина тоже беременна?

Я с ужасом смотрю на то, как Семён бледнеет и хватается рукой за стену.

— От кого? — выдыхает он, запуская пальцы обеих рук в свою кудрявую шевелюру.

Дааа, если бы ты, сынок, не чувствовал своей вины в данном контексте, то и не задавал бы такого вопроса.

— Я, пожалуй, пойду! — Катерина пытается обогнуть Семена и пробиться к выходу, но моя мама становится грудью на её пути.

— А чего ты, сынок, так всполошился? — вздыхает Макс.

— Да ничего я не…

— Как вы смеете меня здесь удерживать? — истерит Катя, но приблизиться к моей маме, упершейся обеими руками в дверные проёмы, явно боится. А у мамы, реально, такой вид воинственный, что мне даже смешно становится!

— Зоя Петровна, — Макс зачем-то проходит и становится рядом с тещей. — Я вами восхищён.

— Не подлизывайся, Максим…

— Но, давайте, я задам Катерине всего один вопрос, и мы её выпустим, хорошо?

Мама кивает и уступает ему своё место.

— Я не буду отвечать! Выпустите меня! Мне плохо! — Катерина хватается за горло, как будто ей не хватает воздуха.

— Может, правда, выпустим ее? — не выдерживаю я. Беременная же, вдруг ей, действительно, плохо?

— Нет. Пока не ответила, никто отсюда не выйдет, — стоит на своём Фомин. — Катерина, ты говорила Семёну, что беременна от него?

— Что? — ахает Семён.

Мне кажется, он даже вздрагивает, услышав слова отца.

Я уж и не знаю, кого спасать — то ли беременную, то ли сына. Бегу на кухню за водой. Несу стакан.

Тем временем слышу, как Катерина отвечает на вопрос Макса:

— Нет.

— Отец, я… Господи, я не знаю даже как сказать при вас при всех… Мне очень стыдно… Я не хотел! Не собирался! И, вообще, я Машу… люблю…

Семён отталкивает стакан с водой и проходит мимо меня в гостиную. Садится на диван.

Забыв о Катерине и остальных, бегу следом.

Сын сидит практически в той же позе, в которой ещё недавно сидел на моей кровати его отец. Только вид у него потерянны и жалкий. Не знаю уж, какая именно весть так его прибила, но то, что он в шоке, видно невооружённым взглядом.

— Сынок, зачем же ты ей изменял, если любишь? Она очень страдает! Очень! Хочет аборт сделать! Она любит тебя…

Да простит меня Маша, но я не могу сейчас молчать!

— Мама, на самом деле, я соврал, что изменял! Никаких девушек не было! Просто вот с ней, — кивает в сторону выхода. — У нас однажды случилось… Да я даже не помню ничего! Просто Маша уехала на экскурсию с группой из института с ночевкой. А она пришла. Принесла выпить и еду. Сказала, что Маша просила обо мне позаботиться. А это в тот день было… Отец, помнишь? Когда я машину нашу рабочую разбил.

— Как разбил? — ахаем с бабушкой в унисон. Мы об этом ничего не знали.

Макс стоит в дверном проёме, сложив на груди руки. Где-то сбоку в комнату заглядывает моя мама. Катерины не видно — похоже, сбежала…

Фомин кивает.

— Ну, я с расстройства и выпил. Не заметил, как окосел…

— Проснулся утром, а она рядом лежит? — насмешливо спрашивает Макс.

— Ох, Фомины, кажется, вас развели по одному сценарию, — с умным видом сообщает мама.

Как всегда в точку…

— Сёмочка, внучок, давай я тебе чайку с ромашечкой заварю? Она, знаешь, как успокаивает, — мама, как курица-наседка, суетится вокруг своего, а точнее, нашего единственного цыпленка.

— Ба, ну, какой чай, ей-Богу! Тут впору нажраться! — психует он.

— Ты уже один раз нажрался, — усмехается Фомин-старший. — Последствия до сих пор всей семьей разгребаем.

Мне хочется сказать бывшему мужу, что никакой «всей семьи» нет уже давно! Но в этой ситуации как-то смешно именно к этим словам придираться…

— Сам-то от сына недалеко ушел, — комментирует мама.

— Да, кстати, что значит нас «развели по одному сценарию»? — наконец, «догоняет» бабушкину шутку Семён.

— Кого это нас?

Мы все молчим. Ну, не могу я сказать сыну: «Тебя и папу! Потому что вы спали с одной женщиной, твоей тёщей»! Не могу! Язык не поворачивается. Да еще при маме.

Зато маме всё ни по чем — ни стыда, ни совести в таком-то возрасте:

— Ну, как что? — с умным видом начинает она вкрадчивым тоном. — А то, что отец твой тоже там, в Катиной постели, отметился.

— В смысле? Па? — Семен даже подрывается с дивана.

— Ничего не отмечался я там, — открещивается Фомин. — Я не так и много выпил в тот вечер, чтобы не помнить, был между мной и Катей… простите, Зоя Петровна, секс или не было. Секса не было. Я уверен.

— А может, ты врешь! — ехидно сужает глаза мама.

При Катерине (такое у меня сложилось впечатление) она даже поддерживала зятя, а теперь, когда «общий враг» покинул территорию, снова начала с наслаждением «покусывать» Фомина.

— У тебя, вообще, в крови врать — вон, Верочку обманывал с продавщицей…

— Зоя Петровна, давайте на меня сейчас стрелки не переводить. А то я у вас кругом виноват, во всех бедах. Скоро вы меня и в том, что на улице дождь собирается, обвините!

— ОЙ! — пугается мама, хватаясь за сердце. — Там дождь собирается? А я во дворе подушки сушиться повесила! Намокнут теперь!

Я даже не успеваю возразить ей и сказать, что в окно видно во всю палящее солнце.

Она, с удивительной для такого возраста прытью, срывается к выходу из квартиры.

Макс шумно и с облегчением выдыхает.

Семен выхватывает телефон из кармана и начинает яростно листать телефонную книгу.

— Ма, дай Машкин телефон. Я у себя удалил со психу.

Диктую ему. Тут же набирает.

— Маш, нам поговорить надо.

Она, услышав его голос, кричит в трубку «козел» и отключается.

— О чем говорить с ней будешь? — спрашивает Макс.

— Ну, как о чем? Эта дура не сказала мне, что беременна!

— Семён! Не называй ее так! Маша перед тобой ни в чем не виноват. А вот ты перед нею… — делаю многозначительную паузу.

— А я, мам, что-то прям засомневался в своей вине. Ну, точнее, да, было — мы с Машкой поругались, я в клуб пошел, там с одной телкой зависал. Но ничего такого у меня с нею тогда не случилось. Просто Машке насолить хотелось и отдохнуть немного. Я от измены не открещивался потому только, что думал, будто той ночью с этой… — кивает в сторону выхода из квартиры. — Переспал. Но… Если это, и правда, развод такой, то, может, и у меня с нею ничего не было? Я думал, что лучше уж пусть Машка думает, что я ей направо-налево изменяю, чем знает, что с ее матерью… И тогда я перед Машкой не виноват ни в чем! А вот она, зараза такая передо мной виновата!

— Да она-то перед тобой в чем виновата?

— Она мне о ребенке не рассказала! Права такого не имела — не рассказать! Это — и мой ребенок тоже!

Вот мужики! Вот эгоисты!

Набирает Машу снова. Я немного выдыхаю. То есть, получается, есть шанс, пусть маленький, но шанс, что сыночек мой не виноват… Господи, пусть только каким-то образом это подтвердится!

— Катерину надо заставить тест на отцовство сделать, — говорит мне Фомин.

— Если упрется, насильно же не заставим, — деловито обсуждаю с ним ситуацию.

Ловлю себя на мысли, что нарушаю данное себе самой обещание — никогда вообще не говорить с ним! Вот ведь говорю, причем еще говорю спокойным тоном! И! Самое главное… При этом не испытываю ненависти к нему! А ненависть должна быть… Должна быть обязательно! Так, ненависть, ты, давай, возвращайся немедленно, нечего мне тут капризничать…

— Машка, если бросишь трубку, я приеду домой и дверь выломаю! Поняла? — орет сын в телефон.

Сейчас Маша узнает, что мы рассказали ему о беременности и напрочь разорвет со мной всякие контакты!

— Сынок, не говори ей, что ты знаешь о ребеночке! — ловлю руками его кудрявую голову и шепчу в свободное от телефона ухо.

— Прошу тебя! Пожалуйста! Не говори!

— Что ты хотел, гад? — мне слышно, как это спрашивает Маша.

— Сама ты… — начинает Семён, но вдруг его голос проседает и он не заканчивает фразу. — Машка, нам поговорить надо. Нормально.

— Не хочу я с тобой разговаривать!

— Я хочу…

Затаив дыхание, слушаю. Господи, надоумь его как-то выйти из этой ситуации, как-то помириться с Машей! Господи, я сама в церковь пойду и свечку поставлю, только бы у них всё наладилось! Вздрагиваю, когда меня неожиданно обнимает за плечи Фомин.

— Вера, пошли, — утягивает в соседнюю комнату, закрывает дверь. — Пусть без лишних ушей поговорят.

А мы пока… Что «мы пока»? Это я успеваю подумать, но озвучить нет…

Прижав меня спиной к стене, изменщик и наглец в одном лице впивается своими губами в мои губы…

«Подле-е-ец! Бесстыдник! Да что он себе позволяет!» — эти мысли стрелой пролетают в моей голове и исчезают, не оставив там и следа.

И остается только что-то расплывчатое, безвольное, сладкое… О том, что он всё также классно целуется, как и пять лет назад. О том, что у него очень нежные губы. И очень наглые руки… И эти руки, пока я там пыталась что-то думать, уже облапали меня всю!

И да, для его подлой натуры это всё, наверное, кажется нормальным — пришел, зажал, облапал. Ну, кобель он, что с него взять! Но я-то, я! Я почему так расчувствовалась вся, как будто у меня мужика сто лет не было.

А потому, Верочка, что у тебя сто лет не было мужика.

Нет, два поклонника имеются. Разве мама соврет? Но ни один из них так до постели и не был допущен. Хотя вот… Распахиваю глаза и смотрю из-за уха Фомина на свою кровать. Вот я даже для предполагаемого будущего любовника приобрела такой вот сексодром. Да только сплю в нем одна.

И, конечно, исключительно по этой причине — потому, что мужика у меня давно уже не было, и только по ней, я так реагирую на этого мерзавца! И колени предают — предательски подгибаются. И руки предают — зачем-то обвивают его плечи. И даже губы! Ну, эти-то куда? Зачем отвечать ему? Зачем? И мозг предает — напрочь отказывается оттолкнуть, обозвать и послать. То есть сделать то, что я сделать просто обязана!

Отрывается от моих губ и, увлекая в сторону кровати, шепчет на ухо, разгоняя полчища мурашек по всему моему телу:

— Как же я соскучился по тебе… Как же я хочу…

Боже, я, конечно, не верю ни единому слову! Конечно… Но! Это так надрывно, так сладко звучит, что я, словно загипнотизированная, следую туда, куда ведет, повинуясь его рукам и его голосу. И вот уже чувствую икрами прикосновение матраса.

Ситуацию, как обычно, спасает мама.

Входная дверь оглушительно хлопает. И из прихожей раздается ее рассерженный голос:

— Фомин! Эт-то что за дезинформация! Там дождя еще до субботы, как своих ушей, не видать! А я-то, я! Три этажа пешком промотала! Смерти он моей захотел!

— Подлец! — наконец, я прихожу в себя и нахожу в себе силы оттолкнуться от него и отпрыгнуть подальше.

— Да чего я подлец-то? — недоумевает он. — Я не говорил, что дождь пошел. Зоя Петровна сама это всё придумала!

— Да причем здесь Зоя Петровна! — негодую я. — Ты что здесь устроил? Ты зачем это сделал?

От возмущения я даже толком не могу сформулировать фразу.

— Хотел, — разводит он руками. — Вот и сделал. И ты мне отвечала.

— Не отвечала я!

— Отвечала!

— Ты просто застал меня врасплох!

— Пусть так. Но ты все равно мне отвечала. И не спорь. Это очевидно. Я чувствовал.

— Лучше бы ты чувствовал, что ко мне за версту приближаться нельзя! Вот что тебе нужно чувствовать!

— Вер, давай попробуем сначала начать, — вдруг произносит Макс и проникновенно смотрит мне в глаза.

— В каком смысле сначала? В прошлое вернемся? Так невозможно это. Машину времени так до сих пор и не изобрели.

— Вер, ты же понимаешь, о чем я. Когда я тебя потерял, я только тогда осознал, насколько сильно ты мне всегда была дорога! Я только тебя одну и любил всю жизнь. А больше никого и никогда.

— Знаешь, Макс, мне кажется, вот это всё нами уже было проговорено. Еще тогда, до развода, когда я узнала о твоей любовнице.

— Да, я виноват перед тобой. Но, Вер, я однажды оступился. Это случилось по глупости, по пьяни. Нет! Я понимаю! Это меня не оправдывает нисколько! И да, после нашего развода я пытался жить с Натальей. И другие женщины были. Но я ни с кем не смог…

— Ой, вот только не нужно говорить, что все эти пять лет ты страдал от тоски по мне!

— Но именно так и было.

— И между делом, в перерывах между страданиями и тоской успевал находить «других женщин» и тестировать их на роль жены?

— Зачем ты утрируешь? Всё не так было, — вздыхает Макс. — Но уже никак не будет и ни с кем! Если ты меня простишь, я клянусь, я буду верен тебе! Я даже не посмотрю на другую!

— Когда-то я именно так о тебе и думала. Что ты никогда не посмотришь на другую. И всегда будешь верен. И представь, мне даже не нужны были твои обещания и уверения в этом! Я просто верила беспрекословно! В тебя. В то, что ты такой — верный, надежный. А оказалось…

— А оказалось, что я — мудак, — со вздохом подводит итог Фомин.

Киваю, полностью соглашаясь с последним утверждением.

Терпение, конечно, хорошее качество. И я убеждаю себя терпеть. И ни в коем случае не звонить Семёну.

Но целый день, как на иголках. Встретились они вчера с Машей? До чего договорились?

Запрещаю себе даже мечтать о том, что они могли бы помириться. Но вдруг! Вдруг!

И уж тем более я запрещаю себе думать о Максе.

Тут вообще без вариантов — действует железное правило. Если о Максе не думать, то его как бы для меня и не существует!

А его, действительно, для тебя не существует! Слышишь, Вера?

День тянется бесконечно долго. И всё в нём скучно и обыденно. На работе целый день бумажки-бумажки. Ни судов тебе, Верочка, ни встреч с клиентами…

И это очень плохо для меня. С судами и клиентами нет времени для глупых мыслей. А так… Есть! И они бесконечно лезут в голову, ошпаривая, как кипятком, короткими вспышками воспоминаний о вчерашнем поцелуе.

И я ненавижу своего бывшего мужа, кажется, ещё больше, чем обычно. За то, что посмел так запросто пошатнуть мой спокойный размеренный мир, который я целых пять лет создавала с нуля. И я теперь снова мучаюсь и томлюсь, предчувствуя новую встречу с ним.

Я знаю Фомина. Очень хорошо знаю. К сожалению.

Он не понимает слова «нет».

Но…

Телефон мой молчит. И к вечеру я даже успеваю немного расслабиться и успокоить себя мыслью о том, что все люди с годами меняются. Наверное, даже Фомин.

Телефон звонит ровно в тот момент, когда я запираю дверь своего кабинета, собираясь ехать домой.

Вздрогнув, роняю сумку на пол.

Присаживаюсь на корточки, чтобы поднять. И ровно то же самое делает… Макс! С букетом ромашек!

Откуда взялся? Как сумел так меня подкараулить, что я даже не заметила его, когда вышла?

И я ведь знала, что явится! Я целый день к этой встрече готовилась! Я такие речи сочиняла, что закачаешься! И вот…

Потеряв дар речи, как дурочка, хлопаю ресницами.

Потому что он… Сволочь он! Других эпитетов просто нет. Вырядился! Белая рубашечка. Строгие брюки. Модная щетина на подбородке. Цветочки прикупил… Мои любимые.

— Привет! — делает вид, что подает мне сумку. Но обманным движением вместо неё подсовывает букет.

И я!! По инерции беру. Потом, конечно, пытаюсь всучить обратно. Но он, естественно, не берет. Прикрывается моей сумочку, как щитом, типа, руки заняты…

— Фомин! — наконец, ко мне возвращается голос. — Что всё это значит?

— Верочка, — сохраняя серьёзное выражение лица, он смеется одними глазами. — Я же вчера говорил тебе, что хочу тебя вернуть. Ну, и вот…

— И что «вот»?

— Возвращаю! Понадобится, буду серенады под окном петь и устраивать необычные свидания.

— Глянь-ка, как тебя прижало! — усмехаюсь я. — А что, кандидатки на роль очередной любовницы закончились уже?

— Я тебя люблю.

— А я тебя больше нет.

— Это неправда.

От уверенности в его голосе. От самого факта такого заявления. От того, что он посмел явиться и сказать это!!! Меня так бомбит изнутри, что хочется прямо вот этим букетом ка-ак зарядить по наглой физиономии!

Но… Смотрю на цветы. Красивые. Разве же они виноваты, что у меня бывший муж — мудак?

Телефон в сумке звонит снова.

— Сумку отдай! — тяну к ней руку, требовательно глядя в его глаза. — У меня важный звонок.

С тяжёлым вздохом сумку все-таки возвращает.

Хоть бы он, действительно, был важный! Иначе попробуй ещё от этого настырного избавься! Так до самой машины и пойдет вслед за мной!

И!

Ну, хоть раз в жизни звезды неожиданно сложились в нужное созвездие над моей головой!

— Да, Денис! Приве-ет, мой дорогой! — отвечаю самым медовым голосом, какой только могу из себя выдавить.

От неожиданности такого обращения мой бывший клиент, который неоднократно предлагал встретиться и чаще всего получал отказ, на том конце провода теряет дар речи.

— Ты по поводу встречи? — продолжаю играть на публику я. — Так да, конечно, я тебя жду!

— Верочка! Мы разве договаривались? — теряется несчастный Денис, попавший в такой вот неожиданный замес.

Я очень надеюсь, что Фомину не слышны эти отговорки. И, перебивая Дениса, продолжаю:

— Да-да, я не против… конечно, давай, да…

Ой, потом как-нибудь придется объясняться с Денисом. Но это потом! Сейчас главное — избавиться от Фомина!

Краем глаза поглядываю на Макса. Ох, как же приятно! Как невозможно приятно ощущать вот это: он пришёл меня завоевывать, а меня на его глазах «уводит» другой!

И он подозрительно и яростно щурится. Он сверкает глазами. Он ждет чего-то там от меня! А я якобы иду на свидание с другим! Получи, Фомин! Прочувствуй!

— Верочка, я тут неподалёку от твоего офиса был, — наконец, окончательно приходит в себя Денис. — И позвонил, думая, что может, если ты еще на работе, то захочешь кофе выпить. Хотя, конечно, для кофе и поздно уже…

— Да, без проблем. Давай. Я еще здесь, в офисе.

Ох, если Денис сейчас прямо сюда подойдет за мной, это вообще будет чудесно!

— Тогда я иду!

— Ну, иди-иди…

Отключаюсь.

Поворачиваюсь к Фомину.

Сую в его руки букет.

Он, видимо, от неожиданности берёт.

— Фомин, у меня свидание сейчас по расписанию. Так что не мог бы ты покинуть… помещение!

— Не мог бы. Я, пожалуй, останусь. Посмотрю на твоего жениха…

И мне сначала очень хочется поругаться, сказать, чтобы уходил, чтобы отстал и всё в этом духе. Но потом я решаю, что не дождется! Наоборот. Пусть посмотрит!

Денис — фитнес-тренер, который недавно развёлся со своей престарелой богатой женой. Я подозреваю, что он подыскивает новую — престарелую и богатую. И по какой-то прихоти судьбы решил, что я ему подхожу.

Нет, содержать молодого альфонса я не намерена.

Но Фомину там точно есть на что посмотреть!

Денис появляется буквально через мгновение.

Снизу, с тихим шелестом поднимается лифт. Створки его открываются. И нашим с Фоминым взглядам предстает широкоплечий красавец в спортивном костюме.

Фомин бросает мне насмешливый взгляд, как бы намекая на то, как одет мой друг.

Да просто человек с работы! Как будто ты сам в своих магазинах в костюме и брюках товары раскладываешь!

— Верочка, привет! — Денис по-хозяйски целует меня в щеку, обвивая рукой талию. — Рад тебя видеть, дорогая!

В другой ситуации я бы непременно возмутилась такому самоуправству, тем более, что у нас с ним пока еще не настолько всё далеко зашло! Но сейчас в душе прямо-таки фейерверк взрывается! Вот тебе, предатель! Получи и распишись! Думаешь, что я никому не нужна и страдаю тут в одиночестве пять долгих лет без тебя? А вот нет! У меня красавец-любовник имеется!

Ну, пусть пока не любовник, но ты-то, Фомин, этого знать не можешь!

И тем более, если так пойдет, то я, может, и решусь лечь с Денисом в постель! Да точно решусь! Что тут, в конце концов, такого? Все мы — люди взрослые, а секс нужен для здоровья!

Оценивающе осматриваю Дениса, мысленно нарочно сравнивая с бывшим мужем.

Ну, что сказать?

Конечно, Денис моложе, тренированнее, ухоженнее Макса. Думаю, эти непреложные истины и самому Фомину сейчас невооруженным глазом видны!

Пытаюсь думать о Денисе с позиции влюбленной женщины. Ну, хотя бы представить себе, что я и он вместе.

Ах, языки пламени на шее — какая красота! Этот орлиный взор — такое ощущение, как будто он тебя прям вот тут, возле стеночки на глазах у всех облапал и облизал. Ну, ясно всё — молодость, темперамент. В постели он, наверняка, неутомим! И мне кажется, у меня вполне себе получается влюбленный взгляд…

После того, как облапал и облизал меня глазами, Денис, наконец, обращает внимание на Фомина.

Протягивает руку для приветствия.

— Добрый вечер! Денис, — представляется он.

— Макс, — отвечает Фомин, демонстративно перекладывая букет в левую руку. И только потом жмет руку Денису.

Сталкиваются взглядами, как будто скрещивают шпаги. Денис, прищурившись, переводит взгляд на цветы в руках Макса. Как будто пытается просчитать ситуацию и понять, что происходит.

— А вы… — начинает Денис, намекая мне, что нужно бы объяснить, кто есть кто.

— Денис, это Максим — мой бывший муж. Макс, это Денис — мой… друг! — нарочно делаю многозначительную паузу перед последним словом. Да, мне немного неловко перед Денисом за этот неприкрытый намек. Но желание виртуально щелкнуть по носу Фомина пересиливает неловкость. Взглядом пытаюсь внушить Денису, что я ему потом всё объясню.

Нажимаю на кнопку вызова лифта, потому что пока мы тут знакомились, кто-то снизу уже его спустил.

— Очень приятно, — говорит Денис.

— Не могу ответить тем же, — неожиданно заявляет Макс. — А вы давно спите вместе?

Потеряв дар речи, ошарашенно хлопаю ресницами.

И что отвечать на эту наглость?

— Да мы вообще-то не… — зачем-то мямлит такой же ошарашенный Денис.

— Да мы вообще-то не обязаны перед тобой в таких вещах отчитываться! — подхватываю я. — И нам пора! Правда, Денис?

— Да, конечно, — с готовностью кивает он в ответ.

Подхватываю его под руку и готовлюсь шагнуть в подъезжающий лифт.

— Постойте! — раздается за нашими спинами.

Ой, вот только не надо! Тон такой, словно он — оскорбленный и обманутый муж! И собирается сейчас начать разборки с более удачливым соперником.

Испуганно оборачиваюсь.

— Хорошего вам вечера! — неожиданно с усмешкой произносит Фомин.

Но при этом глазами сверкает так, словно обещает мне все кары небес в будущем.

— И вам, — бормочет Денис.

Шагаем в открывшиеся дверцы лифта. Фомин так и остается стоять.

Этот момент триумфа я совершенно точно запомню на всю свою жизнь! Потому что это просто кайф непередаваемый! Нарочно взглядом «фотографирую» картинку. То, как он стоит с этим своим букетом. То, как он смотрит — в глазах недовольство, на лице растерянность.

Вернуть он меня захотел! Подлец!

Думал, что только пальцем поманит, и Верочка побежит к нему, теряя тапки! Да щаззз! Не на ту напал! У меня всё с личной жизнью просто замечательно!

Занятая своими радостными мыслями, я практически забываю о Денисе.

Но он, видимо, решает, что за участие в недавнем представлении ему положена некая плата. Ну, точнее, вполне определенная плата…

Неожиданно вжимает меня своим тренированным телом в стену лифта.

— Верочка, — мурлычет мне на ушко. — Что это было такое, ммм?

Вздыхаю.

Собственно, можно сейчас и не отвечать.

Можно, согласно моего плана, просто расслабиться и… получать удовольствие! И, в конце концов, пора бы уже провести некое тестирование, чтобы просто понять, это Макс настолько хороший любовник, что я на него так реагирую, или все они такие, а это просто я никого, кроме Макса, не пробовала.

И я сама поворачиваю свое лицо к лицу Дениса и подставляю губы…

И мы целуемся.

Ужас какой! Прямо в лифте! Я, как та глупая школьница…

Он, как… Как будто с ума сошел! Кусает мои губы, языком ввинчивается чуть ли не в самое горло!

Невольно, хоть я и пытаюсь об этом не думать, и не в коем случае не сравнивать, в голову приходят мысли о том, что Макс целовал меня нежнее, и мне было с ним приятнее, и я вся трепетала от его вкуса и запаха, и мне хотелось продолжения…

А тут… Прискорбно понимать, что нет, не нравится. Более того, искусанные губы горят, руки зажаты его мощным тренированным телом, которое из-за этого, кстати, факта, еще недавно мне казалось жутко привлекательным, а теперь я из-под него и выбраться-то не могу!

Упираюсь ладонями в его грудь. Толкаю. Мычу что-то в рот, пытаясь освободиться. Но он не реагирует! Наоборот, сползает своими наглыми руками мне на задницу и лапает там, настойчиво задирая вверх юбку!

Ну, ничего, ничего! Лифт уже вот сейчас приедет! И это безобразие, наконец, закончится!

Издав странный рык, Денис бьет правой рукой куда-то вбок по стенке лифта. Я даже не сразу понимаю, что бьет он по кнопкам. Лифт, дернувшись, останавливается.

Но почему-то не открывается!

Кое-как отвернув голову в сторону и разорвав наш поцелуй, лепечу:

— Денис, ты что делаешь! Мы же в лифте! Отпусти меня немедленно!

Собственно больше ничего не успеваю сказать, потому что он рукой поворачивает мое лицо к себе и снова припадает к губам. На мгновение ошарашенно замираю. То есть вот так, да? Что хочет, то и делает!

Но потом начинаю изо всех сил барахтаться и вырываться, уже пугаясь не на шутку!

Но он явно сильнее, и моя юбка под его руками настойчиво ползет вверх, куда-то к талии.

А-а-а-а! В панике дергаюсь всем телом, как рыба, выброшенная на берег, и луплю кулаками его по чем попало! Я не хочу! Нет!

Неожиданно дергается и лифт. И дверцы его открываются!

Я даже успеваю заметить разъяренное лицо Фомина и то, как он бросается к нашей сладкой парочке.

Потом всё происходящее сливается в какой-то жуткий ком из криков, ударов, моих воплей!

Глаза фиксируются на картинке — белые ромашки, растерявшие свои лепестки, валяются на полу, и по ним топчутся-топчутся мужские ботинки…

— Вышла из лифта! — орет на меня Фомин.

И это становится последней каплей. Рыдая, выскакиваю на площадку, таща свою сумку за ремешок по полу.

И в первую секунду решаю сбежать! Вот просто взять и удрать отсюда! Потому что никто им права не давал так со мной разговаривать и такое со мной делать!

Но почему-то стою и смотрю.

Как ни странно в этом страшном бою побеждает Фомин. Видимо, опыт и возраст играют тут какую-то роль. Потому что внешне кажется, что Денис и крупнее, и сильнее, и выше.

Но мой бывший муж всё-таки умудряется зажать локтем шею несостоявшегося любовника и рычит ему прямо в лицо:

— Ещё раз, сука, увижу тебя рядом с ней, руки переломаю, чтобы не смел трогать! Это — моя женщина!

— Бывшая, — хрипит Денис, нелепо выкатив глаза и ловя руками одежду Фомина.

— Еще раз повторяю, если ты сразу не понял. Это — моя баба! Только тронь. Убью! Это ясно тебе?

— Ясно, — сдается Денис.

— Ну, и замечательно, — Фомин отпускает его.

Денис сползает вниз по стеночке.

Фомин выходит из лифта, жмет на кнопку. Лифт с сидящим внутри Денисом закрывается и едет вверх.

Стою. Как дурочка. Заплаканная. Растрепанная. Одежда в безумном хаосе. Юбка задрана!

Дрожащими руками поправляю одежду, не зная, что делать — то ли благодарить Макса за спасение, то ли сделать замечание, потому что я, вообще-то, не его женщина, что бы он там ни говорил!

— Ты совсем охренела, Вера? — Фомин подхватывает меня под локоть и тянет в сторону лестницы. — Ты что это устроила?

Это обидно. Потому что я разве виновата, что он так расценил! Я же не просила его так делать!

Хотя, Верочка, ты сама полезла к этому парню с поцелуями… И может быть… Может быть, в современном мире у молодёжи так принято — и в лифте сексом заниматься, и не спрашивать у женщины, хочет она или не хочет этого секса…

— Я думал, ты — умная, взрослая женщина, а ты, — продолжает меня отчитывать Фомин. — Дурочка ты! Если это было чисто для меня представление, то зря! Я и без него знаю, что ты нравишься мужчинам!

Господи, стыдно-то как! А ведь всё в точку…

Зажмуриваюсь на мгновение, собираясь с силами. Останавливаюсь. Он, естественно, останавливается тоже. Смотрим друг другу в глаза.

— Я разве просила тебя вмешиваться⁈ Нет, я тебя не просила! Чего ты полез?

— Вера, он бы просто трахнул тебя прямо там, в лифте, — Фомин неожиданно меняет тон. И вместо осуждения и психов я вдруг слышу в его голосе что-то другое! Как если бы он очень за меня испугался и теперь понял, что я спасена и немного расслабился!

Подтверждая мою догадку, Фомин шагает в мою сторону и, схватив за плечи, притягивает к себе.

Уткнувшись носом в его плечо, выдыхаю…

Господи, я так скучал!

Острее всего это осознается именно сейчас, когда я прижимаю ее к себе.

Вначале, после нашего развода, я практически поверил в то, что ничего между нами уже не будет, в то, что дальше нужно как-то строить свою жизнь без Веры. И, честно, я даже убедил себя в том, что смогу!

Но… Оказалось, что переспать с кем-то — это одно, а вот жить — совсем-совсем другое.

Да, я пытался. Но не смог.

И уже к концу первого года жизни без Веры отчетливо понял, что всегда любил только её, что люблю до сих пор…

— Верочка, прости меня! Я не должен был тебя отпускать с ним, — шепчу я, оглаживая ее плечи, волосы.

Это не те слова, которые я хочу говорить. Но просить прощения за ту измену, из-за которой мы с ней развелись, уже не имеет никакого смысла.

Во-первых, потому что я уже сто раз просил, и, конечно, понимаю, что простить такое невозможно. Я сам бы, наверное, не смог…

Во-вторых, я не хочу сейчас всё испортить напоминанием об этом.

— Скажи мне, Фомин, — шепчет она. — Со мной что-то не так? Ну, может, ты порчу какую-то на меня навел? Венец безбрачия там… Мама читала в журнале о таком. Почему у меня ничего не получается⁈

Мне, наверное, должно быть её жаль! Ведь так? Должно быть? Но в душе волной поднимается радость и затапливает сознание, заставляя глупо улыбаться, пряча улыбку в ее волосы.

Напрашивается один-единственный ответ, который мне, конечно, не стоит ей говорить! Но и как не сказать? Я не знаю!

Потому не получается ни с кем, что ты — моя, а я — твой.

Да, я — мерзавец, подлец, идиот! Но твой. Такой, какой есть.

— Всё с тобой так. С тобой всё очень даже так. Просто… — несу какой-то бред, сумбурно, глупо, ни к месту, но я ТАК чувствую сейчас! — Просто у меня тоже ничего не получается. Я ни дня не был счастлив без тебя, Вер. Я всё помню. Какой ты была, когда мы познакомились. То твое белое платьице в цветочек. Помню, как забирал вас с Севкой из роддома. Я помню, как мы на море ездили втроем. Помнишь, как ты всегда боялась подниматься на колесе обозрения? Но упорно в каждом городе искала его! И всё время сидела с закрытыми глазами, вцепившись в мою руку?

— Как дура, — горько усмехается она, отодвигаясь. — Так всю жизнь и жила с тобой… С закрытыми глазами. Верила тебе…

Идиот! Ну, что сказать? Все разговоры наши все равно сводятся к одному.

Тяжело вздыхаю, с неохотой отпуская ее.

И так будет всегда.

Она никогда мне не простит.

Всё, Фомин! Всё! Уйди! Прекрати вот это вот всё — дурацкие унизительные попытки вернуть её! Прекрати! Живи дальше. Как-то живи.

Я сотню раз уже говорил ей. И, конечно, эти неприятные подробности нет смысла повторять. О том, что с Натальей мы переспали всего один раз после корпоратива. Нет, это меня не оправдывает абсолютно! Но все же, все же! Я напился, она полезла с поцелуями. Я зачем-то ответил. Всё закрутилось. А утром в магазин приехала Вера, потому что я не явился домой ночевать и на звонки не отвечал. И своими глазами увидела нас с Натальей на диване в моем кабинете.

Смешно. Тогда утром я сам поверить не мог в то, что сделал! И толком не помнил даже подробностей.

И, естественно, Вера не поверила в то, что это случилось однажды. Я бы в такое не поверил и сам…

— Ладно, Фомин, спасибо тебе за спасение моей жизни и чести. Мне домой пора. Мама, наверное, волнуется. Странно, что не звонит…

А ведь да. Зная тещу, удивительно, что она еще не позвонила раз двести.

Видимо, Вера думает о том же, потому что вместо того, чтобы идти на парковку к машине, начинает рыться в сумочке в поисках телефона.

Набирает Зою Петровну. Но она не берет.

Это тоже удивительно. Несмотря на возраст, теща без телефона жить не может и никуда без него не выходит. Хотя ей и звонят-то от силы пара подружек, да Вера. Ну, может, Севка еще раз в месяц по большим праздникам.

— Что-то случилось! — паникует Вера, набирая второй раз.

— Так! — принимаю решение. — Поедем на моей. Так быстрее будет!

Хватаю ее за руку и тащу прочь из здания, краем глаза замечая, что вниз, к нам едет лифт. Видимо, несостоявшийся герой-любовник возвращается. Не нужно, чтобы Вера его видела снова.

— Может, уже надо в скорую звонить? — теща и на второй вызов не отвечает, и у Веры дрожит голос.

И, конечно, моя теща — человек сложный, но не плохой. И до нашего развода никогда не становилась между мной и Верой. Да, подкалывала иногда, подшучивала. Но это у нас с ней всегда бывало взаимно.

Я не желаю ей зла. Тем более зная, как сильно Вера любит свою мать.

— Не паникуй, — выезжаю с парковки. — Звони соседям.

— Ой, точно! — копается в телефоне, отыскивая номер.

Звонит.

Соседка моментально берет трубку. Я даже голос ее узнаю — старушка из квартиры справа от нашей, то есть справа от Вериной.

— Верочка! — кричит в трубку, не давая ей даже задать вопрос. — А Зою скорая увезла! С ней Катерина из шестнадцатой поехала. Я вот только собиралась тебе звонить!

— Она жива? — выдыхает побледневшая Вера.

Отыскав ее ледяную ладонь, сжимаю.

— Да жива-жива! Ой, ну, что учудила старая! Кота полезла на дерево спасать! Упала! Руку сломала! В нашем возрасте руку сломать — подобно смерти. Она ж теперь не срастется!

Вера выдыхает. Смотрит на меня.

— Всё хорошо, — шепчу ей. — Жива — это самое главное. Спроси, в какой больнице и поедем к ней…

— Мам, ну, как тебе только в голову такое могло прийти — лезть на дерево за каким-то котом! Как можно было быть такой беспечной? Тебе уже давно не восемнадцать! — возмущаюсь я. — А если бы ты головой ударилась! Или еще что-то страшное случилось!

— Могла бы и не напоминать, что я уже такая древняя! — обиженно вздыхает мама. Но потом, повздыхав, все-таки начинает объяснять. — Да вот суп варю, смотрю в окно — сидит бедолага на ветке, орет дурным голосом. Думаю, дай заберу. Хоть один нормальный мужик в доме будет.

Бросает на Фомина презрительный взгляд. Вот ведь! И тут не удержалась, чтобы его не поддеть!

— Зоя Петровна, это — кошка, — с улыбкой сообщает примостившийся на табуретке в углу палаты Максим.

Непонятной окраски замурзанный кот (или кошка) трется об его ногу, с надеждой заглядывая в глаза.

— Чтоб ты знал, Максим, кошки рыжими не бывают. Только коты, — мама удостаивает его надменного взгляда.

— Хм. Ну, ладно, — соглашается Макс, почесывая кошке за ухом. — Пусть будет кот. Тем более, что это вам пристраивать его детенышей, а не мне.

— Каких еще детенышей? — пугается мама. Прижимает к груди загипсованную руку, как будто бы закрывается ею от нас и ото всех проблем.

— А таких. Это — кошка. Она беременна. И, вероятно, судя по поведению, вот-вот начнет рожать.

— Вера! — вскрикивает мама, бледнея. — Скажи ему, чтобы не говорил так больше. Мне что-то плохо!

Кошка ложится на пол у ног Фомина и, жалобно мяукая, начинает лизать свой, действительно, сильно выпирающий в такой позе, живот.

— Мам, может, доктора вызвать? — паникую я.

— Ага, — шепчет Фомин. — И акушера-гинеколога заодно.

— Верочка, что же делать? — плаксивым голосом начинает мама, бросая на меня жалостливые взгляды, а на кошку испуганные. — Нам же кошку нельзя в дом! У меня же аллергия!

— Ах, у вас же еще и аллергия! А что ж вы об этом сразу не вспомнили? Прежде, чем на дерево лезть! — потешается Фомин. — И зачем только спасали бедное животное? Все равно ей с детьми теперь на улице погибать…

— Макс! — хмурюсь я, глазами умоляя прекратить ее подкалывать.

Ясно, что у них с мамой всегда был такой вот ненормальный стиль общения, но сейчас все-таки ситуация несколько не подходящая для шуточек.

В палату заглядывает медсестра.

Кошка, как нарочно, начинает кричать громче.

— А это что у вас такое еще? Кошка здесь, в хирургическом отделении? Мир сошел с ума! А я на смену заступила только что, так ушам своим не поверили! Думаю, да ну, быть такого не может! А ну-ка, быстро выгнали животное отсюда!

— Ваша коллега, доктор, который операцию мне делал! Вообще-то разрешил коту остаться! — тут же бросается в бой мама.

— Так! Доктор смену закончил! Что он тут вам разрешал, я без понятия! А в его отсутствие я отвечаю за порядок в отделении. И не позволю, слышите? Не позволю, чтобы у меня тут, в стерильных, понимаешь, условиях, кошки рожали! Безобразие какое!

Медсестра покидает палату и, уходя, приговаривает о том, что сейчас примет меры и всем нам будет плохо.

Кошка кричит еще громче и жалостливее.

— Ахаха, — еле слышно смеется Фомин.

— Вера, мне плохо! — причитает мама.

А-а-а-а! Надо что-то делать!

Но что?

— Так, — решительно встает с табуретки мой бывший муж. — Так и быть, Зоя Петровна, пожалуй, я избавлю вас от этого животного…

— Как так «избавлю»? Я, между прочим, ради него жизнью рисковала! — страдальчески морщится мама.

— Я ее к себе в квартиру заберу. У меня же аллергии нет, слава Богу…

— Хм, — смягчается мама.

Выдыхаю. И даже позволяю себе послать ему короткий благодарственный взгляд. На который получаю в ответ задумчивый взгляд с прищуром.

— Только с одним условием, — тут же поправляется Макс.

Усмехаюсь, чувствуя, что это условие точно по мою душу. Я даже и не сомневалась, что это условие обязательно будет!

— Ты, Верочка, поедешь со мной, — насмешливо дергает бровью. — Поможешь принять роды. Я, как ты понимаешь, в ветеринарии не силен. А ты хотя бы в курсе, что там и как происходит.

— Да я как-то ни разу на кошачьих родах не присутствовала! — пытаюсь пойти на попятную я. — Откуда мне знать, что и как там происходит!

— Ну, тогда оставим ее здесь. Больница, как никак. Глядишь, кто-то да и поможет, — разводит руками наглец.

— Вера! Поезжай! — умоляюще шепчет мама, укачивая больную руку. — Я хоть поспать смогу без ее мяуканья! И до завтрашнего вечера сюда ни ногой! Я сама справлюсь! Принимайте там роды. Делайте, что хотите! Только пусть он ее себе заберет!

Все трое, и даже кошка, смотрят на меня молящими взглядами. А у Фомина в глазах еще и что-то такое проскальзывает… похожее на предупреждение! Как будто бы он мне намекает: «Ну, что, Верочка, вот и попалась ты!»

Берет на руки кошку. Ее мяуканье моментально сменяется громким мурчанием на всю палату. Трется об него, с надеждой заглядывая в глаза. Макс делает мне приглашающий жест, указывая рукой на входную дверь.

— Прошу вас!

Обнимаю на прощание маму.

— Дочка, — шепчет она. — Ты там помягче с ним…

Что-о? И это моя мама мне говорит? Человек, который говорил, что изменщика и предателя ни в коем случае прощать нельзя? Быстро же она сдалась… — С кем? С котом? — нарочно говорю о другом я.

— Это кошка… — вздыхает мама.

Целую ее в седую макушку.

— Завтра вечером приеду. Приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое…

Выхожу в любезно открытую для меня Фоминым дверь.

Ну, что ж… Будем учиться принимать роды…

Кошка заканчивает рожать к полуночи. Замолкает, вылизывая своих детенышей.

Устраиваем ее с тремя рыжими пищащими котятами в бумажную коробку из-под ботинок Фомина в углу кухни. Счастливая мать вместе с детьми быстро засыпает.

— Так! — решительно заявляю я. — Я, пожалуй, вызываю такси и еду домой!

— Ну, куда ты поедешь? — увещевает Фомин. — Ночь на дворе. Мы устали жутко. И опять же… Вдруг вот сейчас у нее всё хорошо, а через час что-то плохое случится? Как я тут один буду?

Оставаться с ним здесь мне, конечно, не хочется.

Потому что… Потому что! Не хочу с ним здесь оставаться и точка!

Но и да, Макс прав — лично я чувствую себя, как хирург, простоявший у операционного стола сутки, не меньше! От усталости едва поднимаются руки, глаза закрываются, ноги отказываются ходить.

— Предлагаю съесть по бутерброду и лечь спать! — радостно объявляет Фомин.

А я уж и не помню, когда в последний раз сегодня ела! В животе требовательно урчит от одной только мысли о еде.

Идем на кухню. Усаживаюсь за обеденный стол к окну.

Он ставит передо мною тарелку с горячими бутербродами и стакан с молоком.

Вяло жую бутерброд, запивая его подогретым молоком. Молоком, которое, к слову, подогрел Макс… А раньше, в те времена, когда мы жили вместе, он ничего особо-то по дому и не делал. Так, может, изредка посуду мог помыть или хлеба порезать. А тут вон — жизнь научила! Ну, или другие женщины научили…

Сидим вдвоем на кухне. В доме и даже на улице тишина. От усталости всё происходящее воспринимается как-то странно — будто не со мной происходит.

Но мозг все равно отмечает, что в новой квартире Макса хороший ремонт и дорогая мебель. И полное отсутствие всяких следов пребывания здесь женщины…

— Может, по бокальчику винца? — улыбается так, словно он — добрый дядюшка, но я-то вижу! Чувствую! Неспроста он предлагает выпить! Ох, неспроста! Ну, точно же решил затащить меня в постель!

Еще чего не хватало! Чтобы я да с ним, предателем?

Но от мысли об этом… И даже, если честно, не столько о сексе, сколько о том, что меня будут обнимать, что я прижмусь к его телу и усну в его объятьях, как когда-то в более юные наши времена, в более счастливые времена… От мысли об этом внутри меня что-то болезненно и остро переворачивается!

Но я, конечно, даже думать в этом направлении не стану!

— Нет, Фомин, я не буду пить, — отвечаю я.

— А чего так? Думаешь, хочу напоить и затащить в постель?

Именно так я и думаю.

— Потому что я с некоторых пор пью исключительно с теми людьми, которые мне симпатичны. Ты, естественно, в их число не входишь.

— Обидно сейчас было. Но ладно, — усмехается он. — Как скажешь. Я тебе постелю в своей спальне. А сам лягу в гостиной. И возражения не принимаются.

Дурацкая шутка. И несмешная совсем. С чего бы мне возражать? Я, наоборот, рада такому раскладу.

Иду в его ванную. Смываю косметику, глядя на себя в его зеркало.

Не понимаю, вот честно! Как такое вообще случается! Почему судьба снова толкает меня к нему? Мне рядом с ним всё еще больно…

— Вера! — стучится в дверь. — Я тебе вещи принес. Чтобы ты переоделась после душа…

Не ожидая подвоха, я, естественно, открываю дверь, чтобы взять вещи!

То, что происходит дальше, случается так быстро и так неожиданно, что я успеваю только охнуть! Фомин протискивается в двери и, подхватив меня, словно я — пушинка, под бедра, усаживает на стиральную машину! Сам, раздвинув бедром мои ноги, оказывается между…

— Фомин! — паникую я. — Что ты де…

Впечатывается губами в мой рот, не давая закончить вопрос. Язык проникает внутрь.

И это, наверное, усталость виновата! Других вариантов нет… Но я зачем-то начинаю ему отвечать! И мы самозабвенно целуемся, крепко прижимаясь друг к другу!

Он ширинкой упирается мне между ног.

И я даже сквозь слои нашей одежды ощущаю, что у него стоит!

В голове мелькает мысль, что нужно бы его оттолкнуть, прогнать! Но она моментально исчезает, не оставив и следа. Ну, какое там оттолкнуть, если он ТАК целуется! Как его оттолкнуть, если он так гладит меня своими руками, словно у него секса лет сто не было! Ну, как его оттолкнуть, если я, словно безвольная кукла, даже имени своего не помню, что уж говорить о словах протеста!

Спускается губами по моей шее вниз. От его поцелуев я вся в мурашках.

Футболка на мне вместе с лифчиком вдруг взлетают к самому горлу.

Его губы припадают к моей груди.

У меня словно уши закладывает — и я ничего не слышу, а только чувствую его губы, его влажный язык, и эти покусывания, посасывания, поцелуи…

Вера! Вера, включи голову! И давай, прошу тебя! Давай прекратим это!

Но усилием воли я отключаю эти разумные мысли.

Нет! Пусть! Я хочу… А потом просто скажу, что…

— Верочка моя, — стонет он в мое ухо.

Я от этих его горячих стонов, от его обжигающего дыхания растекаюсь лужицей, как мороженое, упавшее на горячий асфальт… Потом просто скажу, что имею права хотеть секса. И мне было не важно, с кем им заниматься…

Обычный секс?

Обычный… но не-е-еет! Не обычный!

Это настолько иначе сейчас, что мне трудно даже сравнить с чем-то в своей жизни. Секс был. А такого не было!

Это, как попить воды после наркоза, когда очень хочется пить, но тебе разрешают только один маленький глоток. И ты его делаешь. И знаешь, что еще долго будешь мучиться от жажды и мечтать о следующем. И смакуешь, смакуешь… И знаешь наверняка, что это — самая вкусная вода в твоей жизни. И потом у тебя может быть любая, хоть с ионами серебра, блин, но такой уже не будет никогда…

А я хочу, чтобы была!

И я хочу, чтобы для нее эта наша «вода» тоже была самой вкусной из всех.

Это — моя женщина! И всегда была моей.

Меня ничего не обламывает в ней. Я ее тело помню. И знаю, от чего ей будет хорошо.

Спускаюсь с поцелуями вниз. Ласкаю ее грудь. От ее прерывистого дыхания с ума схожу! Откидывает голову, упираясь затылком в стену.

И я хочу перенести ее на кровать, раздеть, уложить и трахать там, пока не кончатся силы. Но… Знаю, что стоит только дать ей опомниться, и ничего не случится. Да она просто сбежит от меня!

А мне надо, чтобы случилось! Я хочу, чтобы она со мной была, а не с какими-то молодыми альфонсами. Я хочу, чтобы ей было хорошо только со мной. Чтобы ни о ком другом даже мысли не возникало!

Но как? Вот как, да? Тугая юбка не желает задираться выше. А под нею еще есть колготки. А там, наверняка, еще и трусы!

И до тела добраться — вообще никаких вариантов.

Целуя в чувствительное местечко за ушком, я нагло рву колготки.

И под ее испуганный выкрик, запускаю руку в образовавшуюся дыру.

Пальцы касаются влажной ткани трусов.

От понимания того, что она хочет меня не меньше, чем я ее, в моей голове случается короткое замыкание. И я едва сдерживаюсь, чтобы не стащить ее с опоры и не развернуть спиной к себе. Так, конечно, проще и быстрее! Не в этот раз точно.

В этот раз я хочу видеть ее глаза, когда она будет кончать вместе со мной!

Отодвинув в сторону перешеек ее трусиков, веду пальцами по мягкой атласной плоти, слегка толкаясь ими внутрь. И она дергает бедрами навстречу моим пальцам. И, запрокинув голову, сладко стонет.

Те эмоции, которые я испытываю сейчас, нельзя назвать чистой похотью. Да, это похоть тоже! Но она густо намешана на восторге от осознания того, с кем я сейчас нахожусь! От понимания того, что это — моя Вера сейчас со мной!

Отодвигаюсь, чтобы посмотреть на нее. Она сидит передо мной с обнаженной грудью, в задранной юбке, моя рука между ее ног… Но даже не это возбуждает до безумия. А ее расфокусированный взгляд, ее прикушенная, чтобы не стонать, губа, ее смущенное, но и возбужденное тоже, лицо! Лицо женщины во время секса — это какой-то отдельный запредельный вид секса!

И я просто физически не могу больше терпеть!

Закрываю ее рот поцелуем.

Дотягиваюсь одной рукой до раковины, на которой оставил утром бритву.

И, конечно, в обычной своей жизни я вряд ли способен на такие безумные поступки, но сейчас — да! Сейчас я всё могу. Придерживая подол юбки, слегка прохожусь по краю бритвой, делая надрез под ее испуганный вдох.

Отшвырнув бритву назад в раковину, обеими руками берусь за края надреза. Громкий треск, и вот уже разрез доходит до самого пояса!

— Сумасшедший! — шепчет она.

Ты не поверишь, но да! Это я от счастья такой! Потому что ты снова моя! Будешь моей сейчас!

Зацеловываю ее лицо, спускаюсь с поцелуями к груди снова. Ласкаю ее пальцами, желая сделать так, чтобы ей непременно было сейчас хорошо со мной!

— Хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, — шепчу в приоткрытые губы. — Буду всю ночь тебя ласкать…

— Нет, — отвечает она.

И, блять, я и раньше знал, что такое разочарование, но сейчас! Сейчас я просто замираю, позволяя сердцу ухнуть куда-то в пятки. Нет, конечно, насильно с нею я не стану никогда… Если она не хочет, разве же я смогу ее обидеть?

— Нет, — повторяет Вера. — Я хочу быстро и сильно…

Что там у вас, девочки, в книгах пишут — про эмоциональные качели? Когда тебя от радости швыряет в горе и потом, без остановки, моментально обратно? Мои качели идут сейчас по такой немыслимой амплитуде, что того и гляди вышвырнут меня на землю!

Быстро и сильно?

А ведь наш секс с Верой всегда был таким — бешеным, неудержимым. Да и не было такого, чтобы она мне приелась. Я просто по глупости, по пьяни изменил ей. Не потому, что она мне надоела. Совсем не потому!

Мешая друг другу, расстегиваем мой ремень. И она первой запускает руку в мои трусы, обхватывая и доставая наружу член.

От возбуждения поджимаются яйца и немеет шея.

Я, блять, сейчас просто кончу в ее руках и ей совсем ничего не достанется!

А я ведь тоже хочу сильно и быстро!

Подтягиваю ее за ягодицы к краю машинки. И, приставив головку к лону, рывком вхожу в нее на всю длину.

Замираем, соприкасаясь лбами. У нее трепещут ресницы. И она хватает ртом воздух, как будто не может надышаться.

Трахаю ее так, как она просила. Оргазм подступает так быстро, что даже жаль. Я еще хочу!

— Давай… Еще… — шепчу ей, выходя и толкаясь снова. Разгоняюсь, каждый раз дергая ее за бедра к себе навстречу. И когда она начинает сокращаться на мне, не могу сдержать дурацких слов, которые говорю не разумом сейчас, а сердцем:

— Я уже всё… хочу тебя… люблю тебя…

От эти слов — неожиданно вырвавшихся, ненужных именно сейчас, когда я перед нею так обнажен и уязвим, во мне словно взрыв происходит. Сначала в голове, а потом намного ниже. И я едва успеваю выйти из нее и кончить на остатки растерзанной одежды…

Подхватив под бедра, несет в спальню.

Позволяю. Приятно, когда мужчина может может себе позволить поднять тебя вот в такой, прямо скажем, неудобной позе и понести. Есть в этом что-то такое… первобытное, дикое. Как будто я — маленькая и нежная, а он — большой и сильный. И вот он подхватил свою добычу и понес туда, куда захотел! А добыча и рада не сопротивляться. И вообще рада всему, что с ней будет делать самец. Потому что он — главный, он — сильный…

Тело получило свое. И мозг постепенно возвращается к нормальной работе. И я, конечно, вспоминаю, как хотела себя вести и что делать.

Позволяю себе ровно две минуты, а ему уложить себя на кровать и растянуться рядом.

Пытаюсь прикрыть бедра остатками несчастной юбки. Но она сидела на бедрах плотно, и теперь лоскутки едва-едва сходятся.

— Оставь так, — убирает мою руку. — Это очень эротично выглядит.

Эротично? Мужское понимание эротики, конечно, в корне отличается от женского.

На мой взгляд это — жуть какая-то, юбки просто больше нет, на колготках дыра, одежда на мне вся испачкана.

Но он водит пальцами по моему колену, поднимаясь все выше и выше, и не спускает глаз с этого безобразия.

И тело мое, то самое, которое вот только что получило удовольствие, которое должно было бы довольствоваться этим, вдруг начинает реагировать на эти прикосновения. По коже бегут мурашки, внизу живота всё судорожно сжимается, так, словно его член все еще во мне. И мне снова хочется всего того, что он мне уже дал! а особенно вот этой нашей близости — объятий и поцелуев и понимать, что он меня хочет, что я ему нравлюсь…

А вот нет! Всё, Верочка! Хватит! Нечего тут слишком уж рьяно поощрять наглеца и предателя! Один раз еще можно списать на случайность, а вот два — уже закономерность.

Машу рукой в сторону его шкафа.

— Я возьму у тебя какую-нибудь одежду?

— Да, конечно, для тебя что угодно.

Встаю.

Ловит за руку. Тянет к себе обратно.

— Эй, куда? Не-е-е-ет, не отпущу! Мне мало. Я еще хочу!

— Хорошего понемножку.

— Вера, сама подумай, — говорит таким… воспитательным тоном, как будто я — несмышленый ребенок, а он — умный взрослый. И объясняет мне прописные истины. — Зачем тебе сейчас одеваться? На дворе ночь. Мы решили, что ты останешься до утра у меня. Пойдем в душ. Вместе… А потом…

Перебиваю его. Потому что его голос, который к концу фразы у него становится хрипловато-бархатным и тоже странным образом воздействует на мой разум и мое тело. И вместо нормальных мыслей о такси и доме, я уже начинаю представлять, что именно может случиться со мной и Максом в этом самом душе! Очень ярко представлять!

— Это ты решил. А я решила, что получила от тебя всё, что хотела. Теперь пора и восвояси.

— Что хотела? — замирает он, отпуская мою руку. — А «что хотела» — это… Это, что ли, секс?

— Да, Фомин, — открываю шкаф и начинаю рассматривать его вещи, лежащие в педантичном порядке на полке. Да-а-а, Верочка, с тобой-то он раскидывал свои тряпки по всей квартире и чтобы найти какую-нибудь футболку, запросто мог всё вышвырнуть с полки, а потом засунуть скопом. А тут вон — как по линеечке всё лежит. И тут всего два варианта — либо у него убирается женщина, либо одиночество воспитывает лучше, чем ты за годы вашего брака. — А ты как думал? У нас, у женщин, думаешь как-то по-другому работает, что ли? Думаешь, мы секса не хотим, или что?

— Да, вообще-то, я думаю по-другому, конечно. Но так понимаю, что тебя не очень-то и интересует, что именно я думаю, — задумчиво отвечает он с кровати.

— Правильно понимаешь, — усмехаюсь я.

Выбрав с полки спортивные штаны Фомина и удлиненную кофту без застежек, не стесняясь его, переодеваюсь. Ну, как не стесняясь? Конечно, я стесняюсь! И очень отчетливо ощущаю на себе его взгляд! И мне безумно хочется сбежать в ванную. Но ведь такое поведение будет явно противоречить тому, что я только что заявила! Одежда его на мне висит мешком, но сейчас же ночь, кто меня, кроме таксиста, увидеть может!

В кухне вдруг раздается жалобное мяуканье кошки.

— Слышишь? — оживляется Фомин. — Как я без тебя с животными справлюсь?

— Да уж как-нибудь, думаю, справишься, — заказываю в приложении такси. До приезда буквально три минуты — чтобы обуться и спуститься вниз.

Подумав, запихиваю остатки своих вещей в свою же сумочку и иду в сторону выхода из комнаты. Но на пороге останавливаюсь. Не могу удержаться!

Он лежит на кровати. подложив под голову руки и внимательно смотрит мне вслед.

— Ну, всё, пока, Фомин! Спасибо тебе за… всё!

Надеюсь, так понятно, что продолжений этого случайного безумия не будет?

Догоняет в прихожей. Обувается тоже.

— Я провожу.

Смысл провожать до такси? Ну, смысл? Если нужно просто спуститься и сесть в такси? Тем более, что приезжает она всего через пару минут после заказа!

Но я заставляю себя сдержаться и промолчать. В конце концов, его дело и его ноги — хочется ему, пусть бьет их!

Но в душе нарастает глухое раздражение — на Макса, на ситуацию, на себя, на весь мир! Потому что всё у меня как-то по-идиотски в жизни складывается, всё не так, как у людей!

Ну, переспали мы с Фоминым, ну, и чего теперь думать-то об этом?

Что, в первый раз, что ли? Столько лет жили в браке! И опять же, сама же придумала себе оправдание — представить этот секс, как один из многих, думать о нем так, словно это было просто удовлетворение низменных потребностей организма, как поесть или попить!

Но не получается.

Едем в лифте вниз.

Он облокачивается бедром о стену, сложив руки на груди.

Он такой… домашний, взъерошенный, помятый… И кто бы только знал, как сильно мне хочется лечь на его кровати к нему под бочок, обнять его, прижаться носом к лопатке и спать, дыша его запахом, чувствуя его тепло! Как мне хочется, вычеркнуть из памяти последние пять лет своей жизни и, особенно, те месяцы, которые предшествовали этим годам!

Молчим.

А нам не о чем говорить!

Обсуждать то, что произошло? Глупо.

Ругаться и вспоминать прошлые обиды? Бессмысленно.

А планы строить эти же самые обиды и не позволяют.

Лифт открывается.

И мне так горько-горько становится! Прям вот до слез!

Потому что сейчас я выйду, сяду в такси и уеду и… больше никогда уже не повторится это! Наша нечаянная близость, наше безумие… А я его всё еще люблю! И как бы ни болело от обиды и боли раненое сердце, как бы ни хотелось гордо выпрямить спину и сделать вид, что мне безразлично, я всё еще счастлива только рядом с ним…

— Вера, — шагает наперерез, перекрывая собой выход. Теряется, словно хотел что-то сказать, но вдруг упустил мысль или не может решиться. Это так не свойственно Фомину, что даже странно слышать! Разводит руками, вздыхает. — Мне нечего сказать, Вер! Кажется, уже всё сказал. И прощения просил. И в любви признавался. И не врал! Честное слово, ни словом не врал тебе — я и раскаиваюсь, и люблю… Не могу тебя силой удерживать рядом с собой. Хотя, — улыбается грустной улыбкой. — Честно скажу, хотел бы как угодно, пусть и силой! Живи и будь счастлива, Вера. Но помни, что я тебя буду ждать всегда. И, пожалуйста, пожалуйста! Приходи! Как угодно — на время, на минутку, навсегда… Я буду ждать!

Я не помню, как я выхожу из подъезда. Не помню, как сажусь в такси и доезжаю до дома.

У меня перед глазами так и стоит картинка — его глаза, полные боли!

А в ушах так и звучат эти слова!

Ах, Вера, Вера! Это всего лишь слова…

Входящий звонок от Маши раздается в тот момент, когда я выхожу из такси.

Сажусь на скамейку возле дома. Вокруг — ни души, и света ни в одном окошке уже нет. И даже у нас нигде не светится мамин торшер. Странно — мамы дома нет… Обычно, во сколько бы я ни возвращалась, она не спит — ждет, вяжет свои бесконечные носочки или коврики для ванной.

Два часа ночи, мамочки!

У Маши точно что-то стряслось!

Отвечаю.

— Да! Машенька, что случилось?

— Вера Ивановна, — тараторит она в трубку. — Вы простите, что я так поздно звоню! Разбудила вас наверное!

Ох, Маша, я еще даже и не ложилась…

— Маш, всё в порядке. Я еще не спала.

— Вера Ивановна, мне посоветоваться надо…

И замолкает, видимо, не уверенная, что нужно продолжать. А у меня сердце сжимается от тревоги и… радости! Потому что она со мной решила посоветоваться! Со мной! Мне позвонила ночью! Это дорогого стоит! Значит, доверяет. Значит, нуждается во мне!

— Машенька, рассказывай! Или, если хочешь, я вообще сейчас к тебе приеду!

Ах, да! Машина же возле офиса осталась! Я ж в больницу к маме с Фоминым уехала…

— Нет-нет, что вы! Поздно уже! Просто Семён приходил…

Боюсь задавать наводящие вопросы, чтобы не выдать то, что я в курсе насчет Семёна! Страшно, что ее доверие ко мне, такое неожиданное, вдруг испарится — тогда уж точно мне его никогда не восстановить!

Но она молчит, и я не выдерживаю:

— Вы поговорили?

— Да. Вера Ивановна, он клянется, что любит меня. И он… про ребенка узнал! Ругался, что я не сказала. И еще сказал… Что… В общем, что готов ребенка забрать и сам его будет воспитывать, если я об аборте думаю…

Я даже могу представить, как именно мой взрывной и несдержанный сын это всё говорил бедной девочке! Уверена, что орал и оскорблял! И гадостей высказал немало. — Он уехал, а я…

Наревелась, наверное. А потом, так как позвонить больше некому, решила набрать мне, чтобы на него пожаловаться…

— Подумала. Что он, получается, хочет этого ребенка…

Мое сердце, тревожно бьющееся в груди, пропускает удар.

— А еще он говорил, что не изменял, что его обманули, а на самом деле он просто напился и уснул, и ничего с той девушкой у него не было! Я, конечно, в такую откровенную ложь не очень-то верю. Но вдруг? Вдруг так и есть? И что тогда получится? Что я по собственной глупости, из-за собственной гордости, всё разрушу?

Выдыхаю.

— Что мне делать, Вера Ивановна?

— Машенька, делай то, что подсказывает тебе сердце! — советую с чистой совестью. — Хочется простить — прощай! Мне он рассказал ровно то же самое, что и тебе! Неужели посмеет врать нам обеим? И знай, я… всегда тебе помочь готова! И с ребеночком, и просто… И я на твоей стороне. И сейчас и потом буду!

Это нелегко сказать. Потому что сын у меня один. И я его очень люблю. Но… И внуков у меня тоже нет! А я хочу, чтобы этот малыш родился и жил! И я хочу, чтобы эта девочка, обиженная, но любящая, была счастлива. — Ну, вот как я его теперь прощу, — начинает плакать она. — Я столько всего наговорила ему. И что ненавижу его! И что никогда не прощу! И что на порог не впущу! И про аборт! Я уже всем рассказала, что мы разводимся и какой он козел!

Что-то эта ситуация мне напоминает…

Вздыхаю.

Сижу на кухне у Маши. Пьем чай с пирожными, забив на фигуры.

На кухне чистота. Я очень стараюсь не смотреть по сторонам и не отмечать про себя то, что невольно цепляет глаз! Разве ж я не понимаю? Я когда с Фоминым развелась, до самого маминого переезда ко мне вообще об уборке не думала! Ну, смысл квартиру драить, если жить не хочется⁈

— А мне вот и пожаловаться некому! — возмущается она. Не плачет, не жалуется, а возмущается! Я считаю, это — хороший знак. Потому что может означать только одно — девочка вышла из депрессии и начала думать, как жить дальше! И, вероятно, уже и сама приняла решение, просто это решение теперь нужно как-то оправдать… — Мама твердит, чтобы бросала его, разводилась и не думала прощать! А я вот думаю… ребеночек же… Ему отец нужен!

Хорошее оправдание. Открываю рот, чтобы согласиться, но закрываю его снова. Я — сторона заинтересованная, мое отношение к ситуации Маше и самой понятно.

Вот интересно, если бы Семён был ребенком, когда Фомин пошел налево, как бы я поступила?

При мысли о нем что-то сладко и болезненно сжимается в душе. Сволочь же! Сволочь! Снова отравил своим ядом… А я, дура, поверила!

— А Фомин, гад, почувствовал, что мне малыша жалко. И бьет по-больному. Фотки деток присылает. В пеленочках, в распашоночках, в колясках.

Невольно улыбаюсь. Нет, не от умиления действиями своего сына, а потому, что чувствую облегчение! Ничего они не расстанутся! Поругаются, повоюют и помирятся! И ребеночка сберегут!

Как Макс радовался, когда узнал, что у него сын будет! Светился, как медный самовар. Всем друзьям хвастался. Имя выбрал сам.

А как он нас из роддома встречал! Вся комната в цветах и воздушных шарах была! Вкусностей мне накупил. И, главное, ничего из купленного мне тогда нельзя было. И мама ему об этом говорила! А он все равно… Потому что очень хотел меня порадовать!

И мы тогда были счастливы очень. Первую ночь вставали к малышу каждую секунду, дыхание его слушали, любовались им…

Отвлекаюсь на собственные мысли. И перестаю слышать даже, что говорит Маша.

Прихожу в себя только когда слышу свое имя.

— Правда, Вера Ивановна? — говорит она и вопросительно смотрит на меня.

— Маш, ты прости, я задумалась. Вспомнила Семена маленького. Как мы его в квартиру принесли. Первую ночь в доме вспомнила. Он когда рос, был такой болезненный, мы из больниц не вылезали. Макс работал, как проклятый, но каждый вечер к нам приезжал. Его даже в палату запускали, хотя вообще-то там с этим строго было. Потом оказалось, что он медсестрам деньги совал, чтобы, значит, с нами побыть. Приедет, берет Сёмку на руки и носит по палате. А я падаю на кровать и сплю, как убитая! Так вот целый день ждала, когда муж приедет. Девчонки смеялись, мол, некоторые ждут мужа, чтобы домашних вкусняшек поесть, а я, чтобы поспать!

— Вредный был, да? Я тоже болела часто в детстве. Мама мне это постоянно высказывает. Эх! Наследственность у нас не очень, — кладет руку на плоский живот. Гладит. — Придется помучиться!

Я с умилением смотрю на нее. Прям вот не терпится понянчиться маленького! И только открываю рот, чтобы это сказать, как раздается звонок в двери.

У Маши опускаются плечи.

— Мама приехала, — поясняет она.

Ах, мама⁈ Вот ее я, как раз, и желаю увидеть сейчас! Сейчас я ей выскажу, как к аборту ребенка подталкивать и к разводу!

— Зови маму! Сейчас я ей пару ласковых скажу!

Но Катя, видимо, в пороге замечает мои кроссовки. Потому что, пошептавшись с Машей в прихожей, неожиданно громко объявляет:

— Ой, дочь, мне некогда сегодня! В новый салон на работу устраиваюсь!

Подхватываюсь с места. Чуть ли не бегом выскакиваю к выходу.

У меня настроение боевое — дальше некуда! Так просто не выпущу гадину!

— О, Катерина! — сама про себя отмечаю, что говорю в точности также, как моя мать, но что поделать — гены пальцем не задушишь! — А что же ты, даже чаю не попьешь с нами?

— Здравствуй, Вера! — опускает испуганные глаза. — Да мне тут позвонили…

— Пять минут удели нам с Машей! Иначе я ведь с тобой поеду по твоим делам!

— Ну, вот почему ты, Вера, так говоришь, будто мне на мою дочь плевать! — неожиданно возмущается Катерина. — Просто так сложились обстоятельства.

— Знаю я твои обстоятельства. Не к Максу там торопишься?

У меня про Фомина вырывается неожиданно — я и не хочу этого говорить! Но вот говорю и всё!

— Ой, — в её голосе звучит понимание. — Старая любовь не ржавеет, да, сваха? В вашей семье у мужиков, видимо, не принято брать ответственность на себя?

— В нашей семье принято не врать друг другу.

— То-то Макс, наверное, сразу тебе в измене признался?

— Ему и признаваться не пришлось. Я сама всё увидела.

— Ну, ясно. Так ты вечером ко мне в гости приходи и снова увидишь, где он вечера проводит! Я даже запираться не стану!

Врет! Врёт? Блефует! Или, может, все-таки нет?

Но задевает меня сильно!

Мне очень хочется взять и сказать сейчас, при Маше, всю правду. И про то, что Катя пыталась Семёна соблазнить, и про то, что она нацелилась на Макса, и про беременность её мнимую — есть ли она вообще или нет! Так зудит от желания высказаться, что сил терпеть нет!

Но… что-то не позволяет!

— Мам, ну, вот зачем ты это говоришь⁈ — возмущается Маша. — Все же знают, что Максим Николаевич любит Веру Ивановну! И что они снова вместе! Зачем ты пытаешься вмешаться!

Пораженно смотрю на Машу. Она-то с чего это взяла? Почему такой вывод сделала? Мы толком-то и не говорили о Максе.

— Мне Семен сказал, — оправдываясь, пожимает плечами.

Ну, что ж, из этих слов можно выделить пусть одну, но все-таки неплохую новость. Значит, вчера Маша и Семён не только ругались и оскорбляли друг друга, но и обсудили личную жизнь своих родственников. А, как известно, ничто в жизни не сближает сильнее…

— Маш, не лезь в отношения взрослых людей. Мы сами без тебя разберемся, — обрывает дочь Катя. — Со своими отношениями сначала разберись!

Странная фраза. Как будто Маша — ребенок! Да она уже давно — взрослая девочка, и, на мой взгляд, общаться с нею давно пора на равных. Впрочем, мне всегда казалось, что именно так Катя с Машей и общаются… А оказалось вон что.

— Так, я что сказать хотела? — наконец, прихожу я в себя. — Ты, Катя, прекращай настраивать Машу против Семёна и подталкивать ее сделать аборт!

— Это — моя дочь, и мне самой решать, что ей советовать! А ты, я смотрю, зачастила к ней в гости-то!

А я вот смотрю и думаю, что Катя при Максе вела себя иначе. Строила из себя скромницу и наивную дурочку. А вот теперь ее истинное лицо проявилось во всей красе.

— Ну, и зачастила? Так что теперь? Если Маша не против, почему бы мне и не ходить к ней? — с улыбкой пожимаю плечами.

И Маша мне улыбается в ответ.

— Что, дочка, забыла, кто тебя вырастил и в люди вывел? Быстро же ты от матери отвернулась! — Катино лицо становится злым и сразу теряет свою миловидность.

— Мам! — у Кати начинают трястись губы. — Не отворачивалась я! Зачем ты так!

Вот ведь зараза такая! Как будто специально доводит девчонку, чтобы та от слез не просыхала! Ну, и заодно исподволь настраивает против меня.

— Так! Что здесь происходит? — неожиданно из-за спины Кати высовывается кудрявая голова моего сына.

От меня не укрывается, как он находит глазами Машино расстроенное лицо и как зло сужает глаза.

Сует ей через плечо Катерины букет роз.

Маша, посмотрев в лицо своей матери, отказывается его взять.

— Опять тут свои козни строишь? — Семён косится сбоку и сверху на свою тещу, потом смотрит в глаза Маше и обращается уже к ней. — Никакого развода и никакого аборта не будет! Поняла?

— Это мне решать! — тут же психует Маша.

Вздыхаю.

На меня вообще никто из присутствующих внимания не обращает. Как будто меня тут и нет.

Но я-то есть! И тоже высказаться желаю!

— Так! Ты, Катя, кажется, очень спешила на работу! Так иди давай! А то там кого-нибудь другого возьмут на твое место. А вы, дети мои, дома будете ругаться. Проходите в квартиру, нечего представления для соседей устраивать!

Усмехнувшись, Катя поворачивается к выходу. И, гордо выпрямив спину, красиво идет к лифту.

— У-у-у, змея! — шипит Семен ей вслед, протискиваясь мимо меня в квартиру.

— Это — моя мать, на минуточку! — возмущается Маша, видимо услышав его слова.

Вот всё у них через одно место получается! Ну, что за безобразие-то такое!

— Да ты не видишь, что ли, что она за человек! — возмущается Семён. — Она ж злая, как собака!

— Да как ты вообще смеешь! — кричит в ответ Маша.

Тактично молчу, не влезая. Тихонечко забираю на кухне свою сумочку и телефон и иду обуваться.

Хочется, конечно, сказать что-то типа: «Дети, прошу вас, помиритесь уже! Уступите друг другу!» Но не я не чувствую за собой на это морального права! Вот не чувствую и всё! Сама ведь тоже не смогла уступить… Впрочем, Фомин мне на самом деле изменил, а вот Семён Маше, по всему видно, что нет!

Завязав шнурки на кроссовках, удивленная неожиданной тишиной, заглядываю в комнату, чтобы попрощаться.

А они целуются посередине спальни.

Камень с плеч…

Ухожу, беззвучно притворив за собой дверь.

На душе радость! Всё налаживается! Всё обязательно будет хорошо!

И только мысль о словах Кати не дает покоя.

Неужели Фомин, действительно, вечером к ней поедет?

Ну, вот приеду. Ну, вот увижу. И что изменится?

Нет, ладно бы мы жили вместе и мне нужно было его поймать на горячем, чтобы удостовериться, что он мне изменяет! Но мы-то давно в разводе… Имеет право изменять. А вот я проверять его права, как раз, не имею!

Представляю, как глупо буду выглядеть, если приеду.

Мы же с Фоминым, вообще-то, обо всем договорились уже!

А о чем мы договорились?

О том, что он будет ждать меня всегда?

Смешно.

Будет ждать, изредка потрахивая Катю или еще кого-то там? Или навсегда завяжет с сексом? При его аппетитах это, в принципе, невозможно.

А его «приезжай в любое время» означает в таком случае что-то типа «и на тебя, так уж и быть, моих сил хватит»?

Понимаю, что накручиваю себя. Понимаю, что так недолго и до того накрутить, чтобы сесть в машину и помчаться ловить их на горяченьком! И я уже почти готова это сделать! Почти… Держусь из последних сил.

Бесконечно загадываю себе что-то, чтобы только не вытерпеть и поехать!

Если сейчас переключу, а там будут новости, то поеду!

Переключаю. Идет какой-то старый советский фильм.

Так.

Если сейчас открою холодильник, а там молока будет мало в бутылке (я о нем вечно забываю!), то поеду!

Открываю. Половина бутылки. Мне точно хватит для кофе утром.

Если сейчас же, в эту же минуту, дождь прекратится, то поеду!

Открываю шторы. Дождь льет, как из ведра, — в свете фонаря хорошо видно, насколько он сильный.

И все-таки, несмотря на знаки судьбы, старающейся изо всех сил меня спасти от позора и разочарования, в какой-то момент я срываюсь! Хватаю с полки шкафа первые попавшиеся вещи, натягиваю. Сердце стучит так, словно я уже стою у двери Катиной квартиры и жму на кнопку звонка!

Господи, зачем мне это? Зачем?

Да пусть он спит, с кем хочет! Пусть живет, с кем хочет! Всё! Мы расстались! Мы даже развелись! Целых пять лет назад. И вчерашний неожиданный секс никого из нас ни к чему не обязывает.

В прихожей в зеркале ловлю свое отражение. Глаза безумно горят, щеки красные, словно у меня жар! Волосы взъерошены. Одета в старый неглаженый спортивный костюм.

Почему щеки-то так горят?

А это они там меня обсуждают! Точно! Смеются надо мной, дурочкой. А еще больше смеяться станут, когда я такая глупая заявлюсь — «здрасьте, вы нас не ждали, а мы приперлись!»

Нет. Я все-таки поеду! Просто чтобы удостовериться в том, что он — мудак! Уже теперь наверняка удостовериться! И больше вообще никогда не думать о нем! Ведь иначе я снова начну. Ведь иначе я уже думаю о нем постоянно. А так… Просто чтобы уже не оставалось никаких иллюзий на его счет. Схватив с тумбочки ключи от машины, выскакиваю за дверь. Несусь по ступенькам вниз, забыв про лифт.

Выбегаю на улицу.

Хлопаю себя по карманам, чтобы найти телефон — подсветить себе, чтобы не ступать в лужи.

Телефона нет. В спешке забыла о нем напрочь!

Вспоминаю, в какой стороне сегодня припарковала свою машину — вечно с этим у нас здесь проблемы. Приходится выдумывать и выкручиваться, иногда ставя машину на ночь далеко от подъезда.

У ближайшей ко мне тачки неожиданно загораются фары. Я попадаю ровно в дорожку их света.

Закрываю рукой лицо, потому что ослепляет сильно.

— Вера!

Я даже не понимаю сначала, что это из этой машины кричат! И даже не сразу узнаю голос Макса.

— Иди сюда скорее! Промокнешь!

В моих сумбурных мыслях всё путается. Я не могу сообразить, почему он вдруг оказался здесь, а не там, с Катей! Я не понимаю, почему сидел в машине! Я вообще не уверена даже, что это — точно он, а не слуховая галлюцинация у меня.

Но несмотря на все эти странности, все равно ныряю в его машину.

И только в салоне понимаю, насколько сильно промокла и как жутко замерзла.

Сижу. Трясусь. С волос капает.

Свет загорается.

Макс!

— Ты чего это по улице ночью бегаешь? — с тревогой. — Что-то случилось? — Я думала, что да, — честно говорю я. — Думала, что ты с Катей сейчас…

Замолкаю, не в силах продолжить фразу. Потому что нужно же говорить «трахаешься» или хотя бы «время проводишь» — фразы разные, но суть-то одна! А я не могу этого сказать, потому что права предъявлять претензии ему не имею!

Дотягивается до заднего сиденья. Берет там свою куртку. Набрасывает мне на плечи. Укутывает меня, как ребенка. Включает на полную печку.

Зачем-то утыкаюсь лицом в воротник. Он так пахнет Максом. Его парфюмом, его кожей… Закрыв глаза, дышу его запахом.

Господи, как же хорошо, что мне не пришлось снова ЭТО увидеть! Я бы просто умерла, если бы увидела их вместе!

Потому что я снова… Нет, не так! Потому что я всегда его любила. И сейчас очень люблю. Очень…

— Да с чего ты взяла, вообще, что я должен быть обязательно с Катей! — возмущаюсь я.

Но в глубине души я уже понял, да! И то, почему она сейчас по дождю выскочила на улицу! И то, почему так прицепилась к этой Кате! И это не может меня не радовать!

Но я очень стараюсь выглядеть максимально серьезным.

— Ну, во-первых, она мне звонила. Сказала, что вечером ты приедешь к ней. И даже пригласила полюбоваться на это… безобразие.

Замолкает.

И я не могу удержаться, чтобы не продолжить:

— А во-вторых, просто я же всегда так себя веду, да? Вчера с тобой переспал, сегодня — с нею? Мне по-твоему совсем без разницы, с кем? Так?

— Да.

— Но это не так на самом деле!

Резко вскидывает лицо и смотрит мне в глаза. И я смотрю тоже.

И все те мысли, которые обычно присутствовали в моей голове всегда — о том, что меня тоже нужно понять, о том, почему только я один должен чувствовать вину, а она нет! Все эти мысли вдруг испаряются без следа!

Я думаю неожиданно для себя о том, что Вера явно очень переживала, когда узнала, что я могу быть с Катей сегодня. Что она накрутила себя. Что выскочила без зонта под дождь и собиралась ехать к Кате в такое позднее время… А все почему?

Потому, что я ей не безразличен! Потому что она до сих пор меня любит!

И мне так дико хочется сказать ей, что я после вчерашнего секса с нею, наверное, в принципе, не смогу быть с кем-то другим! И не потому, что этот секс был каким-то уж совсем потрясающим! А потому, что он был с нею!

И мне так безумно жаль, что вот так у нас все по-идиотски сложилось! И мне очень хочется, чтобы всё наладилось.

Потому что пять прошедших в разлуке лет — это были годы одиночества и тоски по ней! Потому что я пытался строить отношения! Да, было! Но я не мог! Я других женщин непременно сравнивал с Верой. И они обязательно проигрывали ей. Даже не в чем-то конкретном. А во всем и сразу.

— Вер, а у меня в квартире очень холодно. Дождь пошел и сразу температура упала. Нужно, наверное, сплит-систему купить… — зачем-то несу откровенный бред, за который очень хочется постучать себе самому по голове!

И сам понимаю, что не то говорю. И другого ничего сказать не могу!

— Так купи.

— А мне не для кого.

— Для кошки с котятами купи.

— А кошка, кстати, котят сегодня на мою кровать перетащила и спит там теперь с ними, как королева… — Господи, Фомин, лучше уж молчи! Но я продолжаю. — А мне самому теперь негде…

Молчит.

Вздыхаю.

Что еще сказать? В голове пусто.

Нахожу на сиденье ее руку. Тяну к себе. Укладываю себе на щеку. Прижимаю своей ладонью, как будто выпрашиваю ласки. А я и выпрашиваю!

И от того, что ее пальцы вдруг приходят в движение, слегка поглаживая мою кожу, сердце вдруг. словно мощный насос, начинает качать кровь такими сильными и неравномерными толчками, что у меня зашкаливает пульс! Сердце стучит где-то в горле, оглушая и заставляя тяжело сглатывать ставшую смиг вязкой слюну.

Она всхлипывает.

Плачет?

Притягиваю к себе. В машине неудобно. И толком-то и получается — коснуться плечами и лбами. Целую ее лоб, мокрые щеки, дрожащие губы.

— А что ты здесь делаешь? — шепчет. — Зачем приехал?

Это разве не очевидно?

— Да сам не знаю! Просто приехал и всё. Сидел в машине, глазел на твои окна.

— А Катя тебе звонила сегодня?

— Если звонила, это будет считаться преступлением с моей стороны?

— Да.

— А если я совру, что не звонила?

— Тогда это будет считаться двойным преступлением.

— Так я и думал. Да, она мне звонила. Но я ответил, что не могу и не хочу с нею разговаривать а уж тем более встречаться.

— Ладно…

— Ладно — я прощен? Или, «ладно, можешь сваливать домой, гад»?

— Ладно — без контекста.

Ну, хотя бы так… Уже хоть что-то!

— Пойдем к тебе? — выдыхаю, чувствуя, как сердце теперь уже резко замирает, пропуская сразу пару ударов в ожидании ее ответа.

Знаю, чувствую, что откажется! Но не сказать этого не могу!

— Нет, — естественно отвечает она.

Вздыхаю.

Ну, что я могу еще⁈ Я даже не знаю. Может, нужно было с цветами и подарками приезжать? Но я ведь не думал, что встречу ее сегодня! Думал, просто посижу возле дома и уеду.

— Лучше поехали к тебе. Нужно же навестить кошку…

Пытаюсь от входа сразу увлечь Веру в спальню. Но она тормозит, уперевшись в мою грудь ладонями.

— Эй! Я на кошку приехала посмотреть! — краснеет она. — А не вот это вот всё!

— Так я тебя к кошке и веду! А ты о чем таком неприличном подумала? Ох, Вера, Вера! Как не стыдно! — шучу я.

Мне сейчас кажется, что я готов обнять всю вселенную! Ну, или как там говорят, когда твой серый мир неожиданно окрашивается в розовый? И даже то, что еще недавно казалось серым и мрачным, не дающим надежду, вдруг становится прекрасным, чудесным, великолепным!

Вот она вошла в мою квартиру, и в ней как будто стало теплее и уютнее. А без нее было холодно и мерзко.

Кошка с котятами так и спит, устроившись посередине кровати. Вытянулась на мягком плюшевом покрывале. Три маленьких слепых котёнка присосались к ее животу.

Вера садится на краешек кровати. Тянет руку в сторону кошки. Животное тревожно вскидывает голову, но, не увидев в Вере угрозы, тут же кладет ее себе на лапы снова, начиная громко урчать.

Гладит кошку по серой голове с большими ушами. Проводит пальцем по спинками котятам.

А я стою и смотрю на нее. Это чудо какое-то, что она снова со мной, здесь!

— И куда мы их девать будем? — произносит задумчиво.

— Никуда. Пусть с матерью живут, — пожимаю плечами.

— Что-то раньше я в тебе такой любви к животным не видела…

— За то, что эта кошка привела тебя ко мне, я готов растить всех ее детей, даже если их будет сотня.

— Мне кажется, ты сейчас разбрасываешься слишком серьезными обещаниями.

— Я же не сказал, что усыновлю их…

— Фомин! — хохочет. Волосы рассыпаются по плечам.

И мы вдвоем. Не считая, конечно, животных… И впереди вся ночь! И она поехала со мной! А это значит очень и очень многое! И вся жизнь впереди…

Меня словно в спину кто-то толкает.

И я никогда и ни с кем бы не смог так, как с нею.

И только перед нею готов…

Шагаю ближе. Становлюсь на колени… И теперь уже я смотрю на нее немного снизу-вверх.

Нет, это вовсе не унизительно — сесть в ноги своей женщине. Это не унизительно, когда ее руки, нежные, ласковые руки, которые когда-то качали по ночам вашего общего сына, которые варили нам супы и гладили мои рубашки, когда эти руки… взлетают и замирают в воздухе, как крылья птицы — трепетно и изящно.

А потом медленно и изучающее ложатся на твое лицо… Гладят его, словно знакомятся, словно запоминают и узнают снова.

— Клянешься ли ты, Фомин Максим Александрович, быть верным и никогда не изменять… — смеется она.

Но по тому, как подрагивают ее пальцы на моей коже, по тому, как грустны глаза, я отлично понимаю, как тяжело даются подобные шутки.

— Клянусь! — и мой голос проседает и я не могу выдавить из себя ни смех, ни шутку. Конечно, я клянусь! Как иначе? Я сам себе не рад был всё это время! Я жил воспоминаниями! Я так скучал… — Люблю тебя, Вера…

— Властью данной мне… — начинает она. Но потом замолкает. И просто прижимается своей щекой к моей щеке. Ласкаемся лицами. Заглядываем друг другу в глаза.

И всё происходит само собой. Не потому даже, что я ее хочу, а она меня! А просто нас притягивает, словно магниты телами. И мы слипаемся, потому что иначе невозможно.

И секс в этот раз совсем другой. Сначала яростный и дикий. Прямо в кресле, прямо рядом с кошачьей матерью и ее семейством.

Не раздеваясь. Просто стащив её и свои штаны и белье. И усадив ее лицом к себе сверху.

И бесконечно целуясь. И шепча бессвязно ей на ушко, как мне хорошо сейчас, как мне всегда с нею хорошо и как сильно я люблю…

А потом в душе. Стоя под горячими струями. Развернув ее к себе спиной. Сначала медленно и нежно, а потом, забывшись и отдавшись чувствам, сильно и беспощадно. Вцепившись пальцами в ее бедра, с силой трахать до ее громких стонов, до того самого момента, пока она не начнет сокращаться на члене, оседая в моих руках.

И потом еще раз уже в постели, отправив кошку вместе с котятами в ящик, застланный моим старым мягким шарфом.

…Просыпаюсь ночью в ужасе. Будучи на сто процентов уверенным, что эта ночь мне просто приснилась.

Вздрогнув, резко сажусь в кровати.

И не могу отдышаться, вглядываясь в предутренний полумрак.

— Максим? — на спину ложатся ее руки.

И я выдыхаю, падая на подушку обратно и увлекая ее к себе на грудь.

— Представляешь, такой бред приснился, — шепчу, целуя ее в висок.

— Какой? — успокаивающе гладит мои руки, целует в шею, подбородок…

— Что тебя у меня снова нет. Что ты ушла и бросила меня. Ерунда ведь, правда?

— Правда…

— Боже мой! Мы опоздаем! Макс, почему ты не собран? Почему ты котят не покормил? И где ваши кольца? — в панике Зоя Петровна мечется по нашей с Верой кухне — от двери к окну и обратно.

Котята, словно привязанные мечутся по той же траектории следом за ней.

Кошка меланхолично вращает головой туда-обратно, сидя на Верином стуле напротив меня за столом. Над столешницей торчит только ее ушастая голова, да задумчивые желтые глаза.

— Зоя Петровна, — вздыхаю я, объясняя уже во второй раз. Первый, видимо, не был толком расслышан — теща с недавних пор жалуется на слух. — Мы же на венчание едем а не на свадебную церемонию в ЗАГС. Какие кольца?

— Так и знала, что ты зажал подарить Верочке нормальное кольцо! Вот Витька Перьков… — притормаживает свою пламенную речь, и прищурив глаза, всматривается в меня. — Знаешь Витьку?

— Не имею чести знать вашего Витьку, — доедаю кусок батона, густо намазанный вареньем (перед венчанием пришлось целых три дня поститься), запиваю его глотком несладкого чая. И сегодня с утра тоже никакого мяса!

— Так вот он, — тещу нисколько не смущает тот факт, что мы с Витькой друг о друге слыхом не слыхивали. И она продолжает. — Своей Любаве в знак примирения подарил шубу норковую и кольцо с бриллиантом! А ведь Витька тоже, как и ты, погулял гад, не дай Бог никому!

— Избавьте меня от подробностей о жизни вашего Витьки и его Любавы! — мою под краном чашки — свою и Зои Петровны, ставлю в сушку. — Всё, что Вера захочет, я ей готов купить! Но, согласитесь, шубу летом дарить как-то… нет смысла, что ли!

— Э-эх, Макс, Макс, — смотрит на меня, как на умалишенного — немного презрительно и с показным сочувствием. — Чтоб ты знал, шубы летом в пять раз дешевле, чем зимой!

— А я на любимой жене не экономлю! Я в состоянии купить ей шубу тогда, когда она действительно нужна, а не впрок, — иду в спальню переодеваться. Теща на полном серьезе марширует следом. — Зоя Петровна, я бы хотел переодеться.

— Так переодевайся, я что, не даю тебе? — пораженно.

— Я бы хотел сделать это в одиночестве, — усмехаюсь, перегораживая ей вход в комнату собой.

— А-а-а, ну, так бы и сказал!

Но стоит мне только закрыть дверь в спальню, теща тут же стучит в нее с обратной стороны.

— Макс! Ма-а-а-акс! А где Верочка?

Нет, она точно стала хуже слышать! Ну, или тут какие-то другие процессы задействованы, более серьезные. Я вообще-то уже говорил, что Вера поехала к Семёну с Машей, чтобы помочь собрать нашу внучку Алёнку. Потому что Семён сегодня только приезжает из соседнего города ровно к нашему венчанию. А Маша только учится водить машину. А Алёнке всего два месяца…

— Зоя Петровна, я же вам уже рассказывал!

— Да я помню, что ты рассказывал! — кричит она обиженно из-за двери. — Ты что думаешь, бабка совсем чокнулась, что ли? Просто по всем рассчетам выходит, что она уже давно должна была бы вернуться, а ее все нет и нет!

— Скоро приедет.

Что-то ласковое приговаривая котам, Зоя Петровна уходит в сторону кухни.

Стоп! А ведь она права!

Мы договаривались, что я привезу Зою Петровну — мне по пути было от магазина. А Вера заедет к Маше с маленькой Алёнкой! И к часу дня мы все вместе на моей машине поедем в церковь.

И вот мы с Зоей Петровной уже даже чаю попили. А их всё еще нет.

Меня обваривает паникой.

А что если что-то случилось? А что если авария или еще что-то?

Никогда раньше я не был настолько суеверным и мнительным, как сейчас. Почему так? Может потому, что в молодости просто не задумываешься о подобных вещах, а потом мне не о ком было переживать?

А сейчас я пять раз в день ловлю себя на желании просто набрать ее… И набираю. Не для того, чтобы решить какой-то вопрос, а просто чтобы услышать голос и еще раз удостовериться, что с нею все в порядке, что с нами все в порядке. Что она у меня все еще есть.

В одних трусах срываюсь на кухню за телефоном.

— О, Боже, Макс! Какая муха тебя укусила! — ахает теща, инспектирующая наш холодильник. — Ты чего это голый по дому бегаешь?

— Извините, Зоя Петровна! Срочно нужно позвонить по работе! — вру, чтобы не напугать ее.

— Что у тебя там? Опять проблемы, да? — спрашивает таким тоном, как будто у меня вечно что-то плохое происходит, явно намекая на то, что я нормально не могу организовать рабочий процесс.

— Нет. Просто кое-что вспомнил по доставке кое-каких товаров, — найдя телефон на подоконнике за горшком с цветком, куда его точно ложил не я, ухожу в комнату.

Набираю Веру.

Сбрасывает.

Паникуя, набираю снова.

— Макс, — шепотом. — Я тебе перезвоню через десять минут! Всё нормально! Не переживай!

Отключается.

Не переживай?

Как теперь не переживать? Как?

До венчания остался час. Нам добираться минут сорок. Если бы ничего не случилось, Вера бы никогда не рискнула опоздать. Наоборот, заставила бы всех приехать заранее!

Набираю Машу.

Раз Вера не может объяснить мне ситуацию, значит, можно побеспокоить и её!

— Да, Максим Александрович! — весело тараторит она в трубку.

— Маша, а Вера с тобой?

— Эммм… Ну-ууу, да. Она со мной. Только мы тут остановились на пять минут возле… одного места. Вера Ивановна зашла, а я с Аленкой сижу в машине. Аленка заснула.

А! Ну, если так, то ещё ладно!

В двери звонят.

В прихожей раздаётся воркующий голос тещи:

— Сенечка, внучок мой, приехал! Щас, щас я открою… Сенечка!

Быстро натягиваю одежду.

Слышу, как Зоя Петровна отпирает дверь, щелкая замком.

— Катерина? Чем обязаны? — слышу, уже выходя к ним.

О-о-ох, вот только Катерины сейчас и не хватало!

— Зоя Петровна! Максим! Ну, что это такое происходит вообще! Я же мать, я — бабушка! А они мне не дают даже увидеться с внучкой! А я тоже имею на это право! Это всё Вера виновата! Это она настраивает Машу против родной матери! — заламывая руки, Катерина каким-то чудом протискивается мимо опешившей тещи и останавливается посередине нашей прихожей. — Я просто не понимаю, за что так со мной! Чем я вам всем не угодила!

Что интересно, человек явно на самом деле не понимает, чем «не угодила» нам! И никаких тебе угрызений совести…

Зоя Петровна приходит в себя, как обычно, первой.

— Ты, Катерина, Веру-то не приплетай сюда! Она не тот человек, чтобы Машу против матери настраивать. Или думаешь, у твоей дочери своих глаз нет? Думаешь, она не понимает, что ты за змеюка такая?

Катерина пожимает плечами, незамутненным взором глядя нам с Зоей Петровной по очереди в глаза.

— Чего это я — «змеюка»? Я ничего такого не сделала!

— Ты Семёна пыталась склонить к… разврату! — возмущенно округляет глаза теща. — Семёна! Он тебе в сыновья годится! Ты хотела лишить свою дочь мужа, а ее ребеночка — отца! И она еще спрашивает, за что с ней так! Вот прошмандовка, да, Макс?

— А я, Зоя Петровна, даже в мыслях не имела склонять Семёна к чему бы-то ни было! Я просто обозначила проблему! Вскрыла нарыв, так сказать! Ведь сами подумайте, раз он готов был со мной… предаться разврату, то он так же и с другими будет Маше изменять! И тем более такое у него уже было! Он без Машеньки ходил в клубы, с друзьями. И ей подружки рассказывали, как он там себя вел! Танцы-обниманцы, девочки и все дела!

У Зои Петровны от такого наглого заявления Катерины, видимо, происходит перегрузка процессора. Она, зависнув, хлопает глазами, пытаясь осознать, как так у Машиной матери получилось повернуть ситуацию в абсолютно противоположную сторону и выкрутиться!

И, конечно, меньше всего на свете я люблю влезать в скандал с женщинами. А уж тем более с женщиной чужой, с которой не станешь просто затыкать рот поцелуем и, закинув на плечо, нести в кровать. Что мы в последнее время и практикуем с Верой при малейших недоразумениях.

Но вступиться приходится. Потому что мужчина должен защищать свою семью. Тут уж никуда против природы не попрешь! И словами защищать тоже иногда приходится… И от женщин защищать даже…

— Кать, уже не важно, для чего ты это сделала. Не важно, кто больше виноват. Не важно, какие были намерения. Важно то, что ты чуть не разрушила их семью. А может быть даже жизнь им обоим. Я вот на собственном опыте знаю, как дорого может стоить такая ошибка…

— Вот именно! Ты правильно говоришь! Ты ошибся. Такое бывает. Вот и я… ошиблась! И что теперь, вычеркнуть меня совсем из жизни? Может, я просто хочу общаться с собственными дочерью и внучкой! Но вы не позволяете! — перебивает она.

И бесполезно говорить, что Маша уже не в том возрасте, чтобы мы ей что-то могли «не позволить»! Ну, разве что Семён может как-то там повлиять не ее решение, но…

Вряд ли теперь его слово имеет для Маши настолько большой вес. Да и Машу эта ситуация научила принимать решения и думать.

— Короче, мой тебе совет, Катерина, — вздыхаю я. — Считай, совет от чистого сердца и выстраданный на собственном опыте. Не лезь к ним совсем. Ни с советами, ни с общением. Максимум можешь пару раз в неделю спрашивать, как дела и не больше. Когда тебя простят, ты это поймешь. Ну, и главное…

Вот это «главное» мне вообще трудно озвучивать. Потому что одно дело — советовать, как Кате поступить с ребенком. Я все-таки тоже родитель, отец. Могу что-то сказать по поводу воспитания. Другое — раздавать советы, касаемые чувств…

— И главное, нельзя быть счастливым в ущерб другим. Если кто-то близкий несчастен, разве ты сможешь жить и радоваться?

— На чужом несчастье, Катерина, счастье не построить! — впервые в жизни, наверное, теща безоговорочно становится на мою сторону. — Так что… извини! Мы уже уходим! Мы очень спешим!

Указывает ей рукой на дверь. И Катерина, опустив плечи, послушно выходит из квартиры.

На площадке разворачивается. Смотрит на нас. В глазах слезы. Даже жалко ее немного становится.

— Вам хорошо, — произносит дрожащими губами. — Вы — все вместе! А я вон — одна! Никому не нужна! Говорит и начинает спускаться по лестнице вниз.

И честно слово, я, как никто другой, ее понимаю! Пять лет так жил. Вдалеке от семьи, от любимой женщины. Но… Так уж вышло, что в жизни мы обычно получаем именно то, что заслуживаем…

Запираю дверь.

Теща торопится на кухню и занимает позицию у окна. Пока я выношу и складываю на тумбочке в прихожей нужные в дороге вещи, комментирует:

— О, пошла-пошла! Ревёт она! Слезы крокодильи пускает! Такое сделать и теперь как ни в чем ни бывало! Ой-ей, куда катится этот мир! Ма-а-акс, там, кажется, наши подъехали! О, а Катерина-то, Катерина! Посмотрела им вслед и почесала дальше своим путем! Ну, хоть не стала лезть и настроение перед таким важным делом Верочке и Маше портить!

Не дослушав до конца, засовываю ноги в комнатные тапочки и срываюсь вниз встречать…

Выхожу из подъезда, выхватывая взглядом, как в наш двор въезжает Семён. Проезжает через арку, поравнявшись с входящей в нее же Катериной. Застываю, наблюдая за этой встречей. Но они, сделав вид, что незнакомы, направляются дальше каждый в своем направлении.

— Макс! — зовет Вера. — Ну, что ты там застыл! Возьми Алёнку!

Отмираю и спешу к девочкам.

Беру Аленку, спокойно спящую в специальной люльке, предназначенной для перевозки младенцев в машине.

— А чего вы так долго, а? Мы, между прочим, уже опаздываем. В магазин, что ли, заезжали? — заглядываю в салон, не замечая там никаких пакетов с продуктами.

— Да тут дело такое… Даже не знаю, нужно ли теперь ехать в церковь вообще, — неожиданно мнется Вера, опуская глаза.

Та-а-ак! И что случилось? Заболела? Передумала? Что?

— Эй, семейство! — весело кричит Семён, припарковавшийся рядом с Вериной машиной и выпрыгивающий из салона. — Встречайте! Я вернулся!

Маша бросается к нему в объятья. Так и стоят посередине двора, обнимаясь и целуясь. Ну, вот! А то разводиться они собирались! Но, как говорится, любовь победила развод.

— Вер, что случилось? — поворачиваюсь к жене, вглядываюсь в глаза.

— Нам срочно нужно поговорить… Тут такое…

— Э-эй! Фомины! — доносится тонким старушечьим голоском сверху. — Вы собираетесь подниматься? Или мне уже самой вниз пора идти?

Это теща не выдержала одиночества и, открыв окно в кухне, наполовину высунулась в него.

— Мама! — шепотом кричит Вера., панически размахивая руками. — Не высовывайся! Выпадешь!

Алёнка начинает ворочаться в люльке.

— Так, — командую всем. — Поднимаемся домой. Там поговорим.

Решительно и спокойно иду вперед. Но, если честно… В глубине души мне страшно. Да, мужчине тяжело признаться в таком. Даже себе самому. Но ведь страшно! Явно же что-то не так! А вдруг это «что-то» как-то скажется на наших отношениях с Верой? А вдруг снова всё рухнет? Вдруг?

Я не хочу! Я не могу так!

Но я вижу, что это что-то УЖЕ происходит! Оно УЖЕ есть! И, кажется, от меня уже ничего не зависит. А это — самое жуткое, когда от тебя ничего не зависит и ты никак не можешь повлиять на происходящее!

— Вер, у тебя всё нормально? — спрашиваю по пути, чуть оторвавшись от Фоминых-младших.

— Да, — говорит она. Но я слышу легкую и короткую заминку вначале! Я слышу ее! То есть все-таки что-то же не так! Что?

Заходим в дом, встречаемые у порога Зоей Петровной.

Теща, не изменяя себе, сначала целует в обе щеки любимого внука, потом — Машу, а потом, отбирает у меня люльку с Алёнкой и с такой легкостью, словно она ничего не весит, уносит в гостиную.

— Я голодный, как волк! Есть у вас что-нибудь поесть? — объявляет Семён, и, не дожидаясь ответа, сворачивает на кухню, утаскивая за собой Машу.

— Есть, — запоздало шепчет ему в спину Вера.

Она явно растеряна и выбита из колеи.

Смотрим с ней друг на друга.

Я изо всех сил держу себя в руках, чтобы не схватить и не потрясти ее за плечи, требуя немедленно, сию секунду, рассказать, что случилось. Она каким-то испуганным, извиняющимся взглядом. И лучше бы уже смотрела с претензией, честное слово!

Так! Всё! Сколько уже можно тянуть кота за хвост⁈

Беру ее за руку, завожу в нашу спальню, запираюсь изнутри.

Разворачиваюсь к ней.

— Вера. Что. Случилось⁉ — говорю чуть ли не по слогам.

Закатывает глаза, всплескивая руками.

— Ты скажешь, что это я виновата!

— Ты мне изменила? — с угрозой сужаю глаза. Мысленно прикидываю, где и как, а главное, с кем это могло произойти! Неужели с новым клиентом? Она, кстати, о нем рассказывала. Да еще с таким восхищением! Мол, мужик богатый и красивый разводится не потому, что нашел себе другую, а потому, что жену поймал на горяченьком со своим же водителем. — С этим! Как его там? С Красновым?

— Что? Ох! Ну, Фомин, ты даешь! — смеется Вера. — Что за мысли такие вообще? Я не сплю со своими клиентами!

— А с кем спишь тогда? — задаю вполне закономерный вопрос, который прямо-таки напрашивается из ее предыдущей фразы.

— С тобой! С тобой, Максим! В том-то и дело!

— Со мной, но хочется с кем-то другим? Я тебе надоел? Приелся? Ты не хочешь венчаться? — выдаю порцию вопросов, которые могут описать возможный ход событий.

— Нет. Дело совсем не в этом!

Сажусь на нашу кровать. Запускаю пальцы в волосы. Та-а-а-ак! Час от часу не легче!

— А в чем тогда? — тяжело вздыхаю, буравя ее взглядом.

— Дело в том… — снова начинает она и… не может закончить! Как будто там у нее такая новость, которая точно всю нашу жизнь перевернет! — В том, что я… Господи, от тебя одни проблемы!

— Ну, вот! — поражаюсь я. — Она каких-то дел натворила, а проблемы, как всегда, от Макса!

— Да! Потому что кто ж знал, что твои спермотозоиды так легко обойдут все уровни защиты! — выкрикивает она.

— Мои, кто? — теряю дар речи и тупо смотрю на нее.

— Я беременна, Фомин, — плюхается рядом и точно так же, как я, запускает пальцы обеих рук в волосы, растрепывая прическу.

— Что?

Усмехаюсь.

Прикалывается надо мной!

— Ты ж говорила, что у тебя такие таблетки крутые, что это в принципе невозможно!

— Ну, а вот оказалось, что возможно…

Что, правда?

Правда!

— Обалдеть!

— Больше ничего не скажешь?

Да я как-то даже не знаю, что и сказать…

— А-а-а-а! Да ты просто прикалываешься надо мной! Шутишь! — внезапно говорит он. И смеется. Ну, смех получается так себе, на троечку. Явно нерадостный. — Мы до развода, помнится, жили с тобой и не предохранялись! И много лет ничего не случалось!

Да, он прав. Более того, было время, лет в тридцать шесть-тридцать семь, когда я прямо-таки мечтала о дочке. Даже в больницу обращалась. И мне там поставили диагноз — вторичное бесплодие. И мы, действительно, не предохранялись последние года три совместной жизни. Ну, а смысл, если забеременеть было невозможно, а в плане здоровья я ему доверяла? Думала, что мой Макс мне точно не изменит и заразу в дом не принесет…

А тут вот! Мистика прямо какая-то! Или наоборот… Божье благословение? Я ведь и таблетки пила… Уж не знаю, зачем, если уверена была в том, что невозможно залететь… Из какой-то вредности что ли! Мол, вот Катя аборт сделала, а я — такая умная и взрослая женщина — заранее обо всем позабочусь. На всякий случай.

Позаботилась.

Опять же мои таблетки, кстати, врачом назначенные, регилируют менструальный цикл (ну, в смысле, должны были регулировать!) и даже убирают некоторые неприятные симптомы приближающейся старости! Так что я думала, что у меня всё под контролем и я обо всем подумала заранее…

Уж лучше бы Макса презервативами заставила пользоваться

Да я и сама, если честно, была в шоке, когда узнала! А когда стала подозревать, пару недель вообще отмахивалась от этих мыслей — ибо бесплодие же, беременность, в принципе, невозможна. Тот факт, что месячные уже третий месяц не идут списывала на ранний климакс. У моей мамы в сорок девять он случился. У меня вот в сорок семь…

Так я думала. И вот теперь итог.

Два с половиной месяца беременности.

— Там, в сумке моей, в прихожке, фотка с УЗИ. Уже видны очертания человечка, — говорю и горько вздыхаю в конце.

Дергается, чтобы пойти и посмотреть.

Но остается на месте.

— Да я тебе и так верю, — напряженно.

Поворачиваюсь к нему, заглядываю в глаза:

— Что делать, Макс? Что МНЕ делать? — губы трясутся, глаза наливаются слезами.

Обнимает. Укладывает мою голову себе на плечо. Шепчет что-то.

Прислушиваюсь. Не понимаю.

— Что ты там говоришь⁈ — нервно вырываюсь.

Мне сейчас от него нужно мужское решение! Вот просто такое, чтобы железобетонно и мне не осталось выбора! А он тут шепчет!

— Говорю, что не ТЕБЕ что-то делать придется, а НАМ! — вздыхает он.

Так. Ладно.

— Хорошо. Что НАМ делать теперь? — спрашиваю раздраженно.

— Ох, я даже не знаю, — начинает он.

И мне уже, еще до конца не дослушав, хочется поругаться с ним! Хочется сделать ему что-то… Прям вот чтобы плохо было! Потому что он же виноват в этой ситуации! И опять же, он виноват, а мне… Мне решение принимать!

А какое решение может быть в таком-то возрасте? Мне сорок семь! Скоро пятьдесят! Пятьдесят, Господи! Какой ребенок в самом деле? Я же не идиотка!

А он тут «не знает»!

— Вера, я сейчас скажу свое мнение, — вдруг начинает совсем другим тоном. Уверенно и спокойно. Конечно, с чего бы ему не быть спокойным⁈ Это же мне страдать, а не ему! Ему на аборт не идти! — Нет, Вера! Помолчи! Я скажу, а ты потом скажешь!

Поднимает руку, делая мне знак, чтобы молчала. Как собачке какой-то!

А во мне прямо вот буря зарождается! И хочется мне выместить свои боль и гнев на нем! Ну, не на детях же и не на маме! А на ком еще? Только на Максе и остается!

— Ты потом, если хочешь, можешь меня ударить. Если тебе от этого легче станет! — каким-то чудом Фомин читает мои мысли. — Но сначала послушай. Тебе не кажется, Вера, что этот ребенок… Ну, чудо какое-то! Да, у нас уже возраст, да не к месту и не вовремя. Но разве же можно своими руками это чудо…

Он замолкает.

И я молчу.

Нет, во мне все также клокочет и бурлит! Мне все также хочется рыдать! Мне все также горько и больно… Но я молчу и слушаю. Потому что вижу, вот сейчас Макс скажет самое главное.

И он говорит:

— Ребенка мы оставим. ДА, я понимаю, — поднимает руку вверх вновь, чтобы не дать мне себя перебить. Но я и не собираюсь. Сижу и, открыв рот, молчу. — Будет трудно. Но что касается бессонных ночей, гуляния, сидения с ним, я клянусь тебе, я буду всё делать! Что угодно! Ты, если захочешь, можешь на работу выйти! У нас денег на няню хватит! Хоть на две няни! И я буду сидеть! И вообще, что угодно сделаю! Только, прошу тебя, не делай аборт!

И с таким чувством он это говорит, и так у него горят глаза, и… это удивительно видеть, но у моего мужа дрожат руки, когда он взмахивает ими, эмоционально жестикулируя.

Утыкаюсь лбом в его плечо.

— Макс, на меня люди будут пальцем тыкать! Что я, старая бабка, надумала рожать! — реву, размазывая слезы по лицу.

— Пусть только тыкнет кто-то! Пальцы повырву! И ты не старая! Ты у меня молодая и красивая! И вообще самая лучшая, — целует мое заплаканное и некрасивое лицо, зажав его ладонями.

— Да как я буду детям в глаза смотреть…

— Да дети не осудят, Вер! Ну, что ты такое говоришь!

— Мы не осудим! — раздается голос Семёна за дверью.

Дергаюсь, пряча лицо у Макса на груди.

Они там, что, подслушивают?

— Семен, ты обалдел? Какого хрена уши греешь? — кричит Макс.

— Верочка, — за дверью тут же раздается ласковый увещевающий голос матери. — Доченька! Аборт — это ж грех какой! Ты подумай, подумай об этом! Да и что же мы, еще одного ребеночка на ножки не поднимем? Поднимем, правда, Алёнка?

— Вера Ивановна, милая, я тоже вам помогать буду! И запишем вас к моему доктору, которого, помните, вы мне нашли. Она такая душка! Она и поможет, и расскажет…

Макс встает, открывает дверь.

Всё наше семейство, даже с Алёнкой на бабушкиных руках, столпилось за дверью. Стоят, смотрят на меня. Мама, естественно, плачет.

Я тоже реву.

— Мам, ну, ты чего? Плачешь-то зачем? — бросается обниматься Семён.

Садятся с Машей по обе стороны от меня. Обнимают.

Рыдаю еще сильнее.

— А как же венчание теперь…

— Вер, ну, как венчание? Собираемся и едем! Еще успеваем…

— Пап! — раздраженно начинает в трубку Семён. — Ну, где они там? Я опаздываю! И Маша трубку не берет! Опять куда-то телефон свой запихнула!

— Девчонки, — кричу с кровати, с трудом поднимая голову с подушки. Прострелило так, что третий день с постели встать не могу без обезболивающего укола. — Вас там уже отец заждался!

— Ой! Бежим-бежим! — заглядывает ко мне в «палату» Маша, держащая на руках Алёнку. — До свидания, Максим Александрович! Пока-пока, Мурка! Алёнка, помаши дедушке и Мурке!

Мурка, потянувшись, снова сворачивается в клубок у меня под боком.

— До свидания, Машенька! До свидания, Алёнка! — машу им своей рукой и Муркиной лапкой.

— Как это «заждался»? — стоит только Маше исчезнуть с моего поля зрения, в проеме тут же появляется Зоя Петровна. Стоит, растерянно размахивая в воздухе половником. — А я думала, что Семён зайдет покушать! Пампушек чесночных к борщу напекла.

— Мама! — из гостиной доносится голос Веры. — Так положи Маше с собой пампушек и борща налей в банку!

— Ой, точно! — теща убегает.

— Бабушка Зоя! Да не нужно с собой! Ну, что вы! У меня суп дома сварен!

— Суп — это суп! А борщ — это борщ! Семен больше борщ любит! — доносится из кухни безапелляционным тоном. — Я чуть-чуть налью только, граммочку одну! Алёнка вон тоже борщ с удовольствием ела!

— Ладно, — вздыхает уже из прихожей Маша. — Ой, Вера Ивановна, вы такая сегодня красивая!

Замираю на своем месте.

А чего это она там такая красивая на прогулку с коляской собралась? Впрочем, может, Маша просто так это говорит, чтобы своей свекрови сделать приятно?

— Так! Машенька, вот борщ, вот пампушки, а тут еще я положила вареньица из смородинки и блинчиков к чаю!

— Макс, мы пошли! — кричит из прихожей Вера.

Коляску мы ставим внизу — в моем доме у консьержки есть специальная комнатка, куда особо любимым жильцам разрешается ставить коляски и велосипеды. Мы — особо любимые.

Удобно — можно спуститься с ребенком на руках на лифте, а там уже положить в коляску и без проблем выехать на улицу.

Видимо, не дождавшись от меня ответа, кричит еще раз:

— Ма-а-акс? Мы с Софой пошли гулять!

— Угу! Хорошо вам погулять! — отзываюсь с запозданием я, потихонечку смещаясь к краю кровати.

— Не скучай тут без нас! — смеется Вера. И да, я слышу в ее голосе и любовь, и заботу. И всё у нас хорошо. Но…

Но зерно сомнения, видимо, упало в благодатную почву. И вот уже я, глотая стоны и ругательства, чтобы не призвать нечаянно Зою Петровну, принимаю сидячую позу.

С Софой вечером обычно гуляю я. Но вот третий день уже приходится Вере…

Согнувшись в три погибели, доползаю до окна.

В окно видно, как она с коляской выходит из подъезда, как переходит дорогу. Метрах в ста от дороги виднеется вход в парк, где мы обычно и гуляем.

И вот там, возле парка, прогуливается мужик с коляской! А я его знаю, да. Ну, как знаю? Нет, мы так-то не знакомы. Но пару раз он ходил в парке в то же самое время, когда и мы с Софой. У него, кстати, там, в коляске, находится крикливый пацан чуть постарше нашей пятимесячной дочки.

Не знаю, почему уж я обращаю внимание на то, что он трется возле входа в парк и не идет с коляской внутрь! Чуйка, наверное.

Или, может, меня напрягает тот факт, что он все время смотрит не на своего карапуза, а в сторону дороги, а, соответственно, и в сторону идущей в его направлении, Веры? Не могу точно сказать…

Да только чуйка оказывается верной на сто процентов.

Я, конечно, не вижу ее лица. Она идет, удаляясь от дома, ко мне спиной. Но зато вижу его лицо! Благо, что с годами я стал видеть вдаль даже лучше, чем в молодости! Я отлично вижу выражение его лица! Он, гад, цветет и пахнет!

И вот, как будто в замедленной съемке, я наблюдаю, как она подходит к нему, как они, поставив рядышком коляски, целуют друг друга в щеки и потом рядышком идут, радостно болтая!

— Да-а-а, Макс! — внезапно раздается за моей спиной голосом Зои Петровны. — Вот так полежишь еще недельку, и Верочку у тебя уведут! Знаешь, какие ушлые сейчас мужики пошли?

Вот чувствует моя теща, когда нужно масла в огонь подлить! У нее чуйка еще покруче моей будет! И ведь не упустит такой возможности никогда…

Ковыляю к шкафу. Кажется, от нервов даже спину чуть отпустило. Ну, во всяком случае, идти получается быстрее.

— Тебе ж доктор прописал постельный режим, — издевается за спиной неугомонная теща. — А ты куда собрался?

— Куда-куда, — бурчу я. Настроение упало ниже плинтуса, а оно и так третий день очень не очень. И адекватно воспринимать дурацкие шуточки Зои Петровны не получается. — Пойду за… розгами! Буду пороть неверную, когда вернется!

— Как пороть? — ахает она, садясь на край моей кровати. — Она же — кормящая мать! Ее пороть нельзя!

— Зоя Петровна! Вы в самом деле, что ли, думаете, что я Веру бить буду? — достаю из шкафа теплый спортивный костюм. — Шучу я.

— А куда тогда? Мстить ей пойдешь? — с подозрением прищуривается.

— А уже есть за что мстить? — прищуриваюсь ей в ответ.

Поджав губы, хватает кошку, и, обиженная, уходит вместе с нею на кухню.

Переодеваюсь. Это, конечно, пытка жуткая! Но что поделать? Тут на кону мой брак с Верой! Мой ребенок, в конце концов!

И вот уже через рекордные минут пятнадцать, покрывшись от боли испариной, я шагаю, практически выпрямив спину, в сторону парка через дорогу.

Оглядываюсь. Так и есть. Зоя Петровна и Мурка смотрят в окно мне вслед.

Да-а-а, не доверяет мне теща, как пить дать! Следит, чтобы я не свернул куда-нибудь по дороге… Но пусть, пусть не доверяет, раз уж она такая…

Некоторое время приходится поблуждать по узким аллейкам парка, прежде чем я все-таки с облегчением вижу впереди себя так и бредущих с колясками Веру и мужика.

Выдыхаю с облегчением. Сейчас, здесь, неподалеку от нее, мои подозрения и сомнения вдруг кажутся глупыми — нет, ну, и правда, что я удумал? Что Вера мне изменяет? Прям вот с Софой на руках изменяет? Идиот!

Тяжело вздыхаю, останавливаясь.

Пока они меня не заметили, нужно, наверное, поворачивать обратно к дому. И вот только я успеваю об этом подумать, как спину скрючивает сильнее прежнего. Охнув, сползаю на ближайшую скамейку. Долго сижу. В глазах искры. Сидеть мне тоже вредно. Пытаюсь прийти в себя. Но что-то получается плохо…

Сделав круг по парку, Вера и мужик снова идут по той же самой аллее прямо в моем направлении.

— Макс? — удивляется она, замечая меня. — А ты что здесь делаешь? Тебе же лежать нужно!

Молчу. Ну, что сказать? Что я, как дурак, приревновал ее и примчался (точнее, приполз) вырывать из рук соперника? Она же меня на смех поднимет!

— А мы вот тут с Володей гуляем! Ты помнишь Володю?

Смотрю на Володю. Он на меня.

По возрасту он примерно мой ровесник. Интересно, сына или внука выгуливает?

— Макс, я тебя тоже не сразу узнал! — расплывается в улыбке Володя. — Думаю, мужик какой-то знакомый, но вспомнить, где же мы виделись, так и не смог.

Ну-у-у, хрен его знает! Мне он тоже не вспоминается!

— Ох, мужики-мужики! А мы вот с Любочкой, Володиной женой, сразу друг друга узнали! Надо же какое совпадение! Мы наших старших детей рожали вместе. Помнишь, даже пару раз в гости друг к другу ходили. С Любой мы потом еще лет так десять общались, пока не потеряли друг друга…

А-а-а-а! Люба и Володя? Те самые?

Елки, Володя лысый совсем! И животик приличный наел.

— И вот, Макс, представь, они с Любой тоже, как мы с тобой, решили на старости лет ребеночка родить!

— Вер, ну, какая старость? — хохочет Володя. — Мы еще и за третьим пойдем! Вот этого до садика дорастим и сразу!

— Ой, да ну тебя! — по-дружески шлепает его ладошкой по плечу.

В это мгновение из коляски Володи раздается прямо-таки трубный рев дракона.

— Лёшенька проснулся, — пугается Володя, мгновенно разворачиваясь вместе с коляской в обратном направлении. — Так, ребята, я поскакал. Лёшка голодный. Надо кормить. Вы, если что, приходите в гости! Люба будет рада! Вот прям, как только тебе, Макс, со спиной полегчает, так сразу и приходите! Будем Софу с нашим Лёшкой знакомить!

К выходу он несется со скоростью ветра, подгоняемый ревом сына.

Наша дочка, поворочавшись и покряхтев, к счастью, продолжает спокойно спать.

— Ма-а-акс? — Вера садится на скамейку рядом со мной. — А ты чего это встал? Доктор же не велел вставать!

Вздыхаю. Смотрю на нее. Правду сказать?

Моя правда, конечно, — глупость такая несусветная…

Решаю только половину.

— Соскучился по вам с дочкой. Очень…