Я решила отметить это событие. Разумеется, первая годовщина свадьбы — не серебряный юбилей. Ситцевая свадьба. Но нашей паре многие и столько времени не давали. Пророчили взахлеб кто тайно, кто явно, что разлетимся мы в стороны с треском и со скандалом, не пройдет и полгода. А вот всем стервятникам!

Я показала зеркалу средний палец. Суки завистливые!

— Тренируешься? — рассмеялся Сергей, входя в спальню.

Влажная загорелая кожа после душа. Пахнет офигительно. Бодр и энергичен. Какие сорок девять? Тридцать едва-едва.

— Да. Некоторым я с удовольствием показала бы в лицо, — я вздохнула.

— Спасибо, что держишься.

Он поцеловал меня в шею сзади. Обнял и закрыл ладонями обнаженную грудь.

Грудью мой первый номер можно назвать разве что авансом, но моему мужу нравится. Нарочно попросил никакой пластики не делать, хочет, чтобы было натурально. А я не собираюсь. Вот еще! Я все-таки рассчитываю, что у нас будут дети. Особенно теперь, когда мы узнали друг друга, привыкли и полюбили.

— Что он тебе подарил? — задала вопрос Криста.

Я не отвечаю. Болтаю ложкой в растаявшем мороженом. Смотрю, как за стеклом играют в снежки дети. Мы сидим с подругой в кафе. Сколько себя помню, здесь всегда было кафе-мороженое. Интерьер не изменился ничуть.

— Оглохла?

Мы с Кристей знакомы с детства, в школе учились вместе и в педе. У нас нет секретов друг от друга.

— Ничего. Сергей мне ничего не подарил.

Я не думаю, что это важно. Еще не вечер.

— Вот это да! Твой Кузнецов не жмот, что же он с подарком зажался? Или забыл о первой годовщине свадьбы?

— Он не забыл. Сегодня идем на фуршет по случаю.

— Мужикам надо помогать с подарками, — улыбнулась насмешливо подруга. — Фантазии у них никакой. И память никакая. Опытная жена умеет направить мозг и карман супруга в достойную сторону.

— У меня все есть. Мне ничего не надо. Пусть подарит, что захочет. Или не захочет, — я вздохнула.

— Что с тобой, Милка? Что? — Криста взяла меня за руку и заглянула в глаза.

— По-моему, я залетела.

Я сказала это вслух. Стало сразу легко. Хорошо. Я откинулась на спинку желтого диванчика и расстегнула до конца пуховик.

— Поздравляю! — засмеялась молодая женщина. Мать двоих пацанов, кстати.

— Сергей не хочет детей, — я опять вздохнула.

— Хочет, не хочет — уже роли не играет, — Криста погладила меня по руке. — сделаешь ему подарок на годовщину.

— Нет, — я в задумчивости покачала головой. — я пока ничего не буду говорить.

— А если он потом упрется? Смотри, чем раньше решение принять, тем меньше вреда здоровью.

Кристина заметно потеряла интерес к теме. На ее счету к двадцати пяти годам было два брака, три мужа, одни гражданский, двое детей и два аборта. Она ни в чем из перечисленного не видела ни проблемы, ни повода для вселенской скорби.

— Решения следует принимать по мере поступления. Сожалеть о сделанном глупо, но все же лучше, чем о не сделанном. Жизнь одна и ее надо жить, а не откладывать на потом, — моя подруга детства умела формулировать.

— А почему он детей не хочет? — добралась она до вопроса. — В его возрасте мужики наоборот только дозревают до наследников. Заводят сыновей и дочек, ровесников собственным внукам. Твой не такой?

— Кузнецову и так хорошо, — повторила я фразу вслед за Серегой. — он считает, что я сама еще ребенок и ему хватает забот.

— Выглядишь ты молодо, это есть, но как говорила красавица Мэрилин в вечном кино: «Двадцать пять лет — это не шуточки. Пора призадуматься»!

Она смеялась и лопала любимое пирожное «картошку» так азартно, что я невольно увлеклась следом.

— Срок какой? — спросила Криста с набитым ртом. Никогда хорошими манерами не мучала себя.

— Две недели.

Подруга подняла брови.

— Тест делала?

— Не-а, я и так чувствую.

Мать двоих детей махнула на меня рукой, типа, не придумывай себе лишнего.

Но я не придумала. Позапрошлую среду мы с Сергеем смотрели новую квартиру. Ему вдруг пришла в голову мысль, что надо переехать. Мне не нравилось. Слишком скучно и дорого. Я не поклонник скандинавского минимализма в столичной барской трактовке.

Дизайнер пела редким шведским соловьем, ей вторила парочка риелторов. Какая-то прежняя подруга Кузнецова, которая затеяла этот недешевый концерт, цепко ухватила моего мужа за локоть и вела неумолимо вперед. Я шла позади и помалкивала. Мне нравилось думать, что все они убежденные лесбиянки, но чтобы продать свой нехудожественный хлам, охотно отсосут Кузнецову хором.

— Стоп, — вдруг сказал он. — подождите нас тут.

Девчата замерли на полувдохе.

Сергей взял меня за руку и увел в бело-серую спальню с громадным зеркалом на потолке.

— Я больше не могу терпеть, — выдохнул он мне в шею.

Уронил нас на изрядный сексодром. Матрас отличный. Ткани — только хлопок, лен и индийский мадаполам. Он усадил меня сверху и долго ласкал языком, я пыталась развернуться, чтобы тоже что-нибудь нежное втянуть в рот, но он не дозволял. Наконец подмял под себя и вошел. Я кончила сразу, а он еще минут тридцать не мог разрядиться, вертел мной так и эдак. Я любовалась в потолке крепкой задницей супруга и целовала его кожу куда придется.

Тетки-продажницы потом испепеляли нас взглядами, но что они могли!?

Да. Тогда это и случилось.

— Кузнецов-младший нарисовался, — выдала я вторую главную новость.

— Блядь, — сказала Криста с чувством. — Чо говорил?

— Я его не видела еще.

— Век бы его не видеть.

— Может быть, поумнел?

— Знаешь, дорогая, если в тридцать лет ума нет — уже не будет.

Я пожала плечами. За прошедший год ничего такого за младшим Кузнецовым не числилось. Чего «такого»? Мы не виделись ни разу. Он только приветы передавал через отца. Нет, я себя обманываю. Приветы передавал его двоюродный брат Леха. А от самого парнишки до меня не доносилось ни слуху, ни духу с другого края земли.

— Знаешь, когда ты выходила за папу Кузнецова, я думала, что будет хуже, — не в первый раз наградила меня откровением подруга. — А вы ничего, прижились. Храни это дело, хорошая моя! Я за тебя страшно рада! Ты умудрилась совершить невозможное: пошла по расчету, а вышла по любви. Но за подарками приглядывай! Это важно, поверь моему опыту.

Криста потрясла перед моим носом ярко-красным ногтем. Опыта у нее навалом, торговлю может открывать полезными советами.

Наше время вышло. Мы расцеловались и пошли в разные стороны.

Я люблю деньги, есть грех такой. Нет, деньги ради денег, как один старикашка у классика, я не люблю. И не сказать, что я обожаю их тратить. Я люблю, чтобы они были, и мне за это ничего не было.

Когда я поняла, что весьма небедный дядя Сергей Кузнецов имеет ко мне интерес, я сначала удивилась. Обычно такие мужики выбирают баб постарше. В районе тридцати, иначе друзья и коллеги засмеют. А немногочисленные кузнецовы-ивановы-сидоровы больше всего на свете боятся показаться смешными. Я выгляжу очень молодо, имею плоский формат и длинный рост. Да! Еще на куклу похожа, особенно в соответствующей раскраске. И не смотря на весь не джентльменский набор, я его зацепила. Тут один умник сболтнул, мол, у мужика секса не было сто лет, а с молодой девчонкой — все двести.

— Это мой счастливый билет, — сказала я себе.

Тоже самое я сказала бездомному щенку, когда вытащила его в ноябре из ледяной лужи: ты вытащил свой счастливый билет, парень. И унесла его к себе домой. Сейчас он живет у Кристинки, толстый и счастливый.

Роман затевать Кузнецов, разумеется, не собирался. Но я уже сделала матримониальную стойку на сокровище. И завертелось! Свиданки, цветы, конфеты и глупости на ушко. И не давать! Великое искусство — это выждать паузу. К тому же самой хочется. Парень целует очень неплохо и жмется. А там в штанах живет жизнь и рвется наружу. Я руки свои в замок сцепляла то за спиной, то у кавалера на шее. Только бы не распустить раньше времени. Потом выяснилось, что Сережа хороший, нежный, внимательный. Я очень старалась его полюбить. И у меня получилось.

Пса, правда, пришлось отдать. У Кристы ему хорошо, ее мальчики с ним подолгу гуляют, и он привык.

За спиной проскрежетали и заухали всем водителям понятные звуки. Машины выучено прижались влево. Я сделала, как все. Лицо человека в маршрутке равнодушно пялилось в никуда в полутора метрах от меня. На коленях у пассажира сидел ребенок и махал весело синим флажком. И мне помахал. Я засмеялась.

Полицейская бэха с мигалкой, два лимузина проскочили мимо и умчались в даль. Нормальные люди выровняли себя по полосам.

Блямкнуло сообщение. На экране открылось фото: мужику в директорском кресле делает минет блондинка в красном костюме. Сидит на корточках под столом. Лиц не видно, камера сзади и сверху. Картинка запустилась, застонала и зачмокала. Потом все заволокла белесая пелена и засверкала надпись: «С годовщиной, дорогая!» и два обручальных кольца. Салют!

— Суки, — я засмеялась.

В прошлой жизни у меня хватало приятелей, способных на такое поздравление. Считалось милой и безобидной шуткой.

В новой жизни снова полно любителей и любительниц пошутить, а особенно спровоцировать. Ну хотя бы крошечную черную кошечку запустить между супругами. А не получится, так и хрен с ним. Как говорится, не поебутся, так хоть согреются. Я включила музыку громче. Я не поведусь.

Нашла карман и остановилась. Нет. и пересматривать видос не стану. Даже если это сто раз Серега. Это меня не касается. Я всегда веду себя безупречно. Смущала сегодняшняя дата в углу и часы на запястье мужчины.

Я набрала номер мужа.

— Милка, у тебя одна минутка. Я тебя тоже очень люблю, — ответил, улыбаясь, Кузнецов.

— Тебе в одиннадцать десять дама в красном костюме делала минет? — протараторила я.

— Увы. Ничего подобного. Кто-то тебя дезинформировал. Но я рассчитываю на сегодняшний вечер, любимая, чао-какао, — Серега смеялся и сказал кому-то, отключаясь: — я выиграл, ребятки!

Пари? Взрослые дяди обожают ставки на все подряд. Вот такие мальчуковые игрули. А если бы я рыдания устроила? Выяснялово затеяла? Да на сегодняшнем фуршете накидала тарелок в гостей? Весело могло бы получится.

Эх! Ну почему я идеальная жена? Потому что сама так придумала. Потому что иначе в этой роли мне не удержаться. Потому что многие ждут-не-дождутся, когда я проколюсь, и пупсик Кузнецов даст мне коленом под тощий зад.

А прикольно было бы ему отправить похожую шуточку, а? и на реакцию поглядеть.

Нужно срочно слопать что-нибудь вкусное. Мне надо толстеть, ведь я собираюсь родить здорового малыша.

Я зарулила в знакомый ресторанчик, где вкусно кормили и не дорого. Я всего лишь год миллионерша, старые привычки все со мной.

В углу заседали знакомые мне девочки. Радостно помахали мне. мы все давненько не виделись. Послушать про чужую жизнь было занятно.

Девчонки хвастались напропалую детьми, жаловались на работу, делились отношениями с мужьями, почти плакали и смеялись до слез. В конце обменивались контактами, чтобы встретиться снова.

— А ты, Мила? Номер давай!

Я вздохнула. В самом начале совместной жизни Сергей сказал, мол, в его семье соцсети не приветствуются. Я все отрубила, только оставила крошечный акк под девичьей фамилией. За год там не добавилось ни одной фотки.

— С телефоном засада, — соврала я с виноватым видом. И сказала адрес почты.

Девчата с изумлением пожали плечами:

— Странная ты какая-то стала, Милка. Тихая, скромная, не поржать, ни посплетничать с тобой. Беременная, что ли?

Женщины умеют делать выводы, я давно заметила. Получила поздравления и поцелуи в обе щеки.

Я не стала заезжать домой.

В салоне, куда отдавала платье на подгонку, привела себя в порядок, надела свежее белье, подходящее случаю, и прическу мне насочиняли в стиле Гэтсби. Розовый жемчуг и платье в тон. Черное было бы круче, но ноги в черных чулках показались мне слишком тощими.

— Хорошо, — удовлетворенно сказала хозяйка салона Ирина, оглядывая меня со всех сторон. — Действительно, хорошо.

Я посмотрела в зеркало. Ого! Да я красавица. В подарок от заведения я получила черный лаковый клатч на невидимой цепочке. Мой второй за сегодняшний день презент.

Улыбаясь про себя, что я, как ребенок, подсчитываю подарки, села в такси и отправилась на бал.

Меня встретили Пономарев с Рощиным. Друзья Сереги сказали, что он стоит в пробке на Дворцовой и скоро будет.

— Ваще-то это плохая примета, — усмехался Рощин, снимая с меня манто.

— Ты, о чем? — подыгрывал ему Пономарев, садясь на корточки рядом со мной и расстегивая сапоги.

— Я говорю, плохая примета для кавалера опаздывать на бал. Приезжать после любимой жены — опасно!

— В чем же опасность? — Рощин тоже опустился рядом с приятелем.

Он взяли каждый мою ногу в теплые ладони и обули в туфли.

— Опасность в том, что молодую супругу могут пощупать за нежные щиколотки другие мужчины. И увлечься, — Пономарев держал левую ступню в серебристой лодочке обеими руками и смотрел снизу бледно-голубым, непонятным взглядом.

— Тогда это опасность для других мужчин, — я засмеялась, отобрала ноги и встала. — Им придется самим как-то справляться.

— Здравствуйте, мама! — раздался за спиной громкий молодой голос.

Я вздрогнула. Сергей Кузнецов-младший.

Полтора года назад у нас с ним был запойный алкогольно-кокаиновый роман. Из которого я помню только редкие утренние минуты просветления, попытки соскочить и начать новую жизнь. Потом Кузнец поломался в аварии и в бреду уехал в Старушку Европу лечиться от всего сразу. Я очухалась, сделала аборт и пригладила перышки в глянец. Кстати, именно Серега подал мне идею насчет своего отца. Вряд ли он это помнит.

Я обернулась.

— Наконец-то я вас вижу, мамочка! Дайте заключить вас в сыновьи объятия!

Он тут же похватал меня за руки, расцеловал в щеки, слизав половину пудры и тона. Взял под руку и по-хозяйски повел в зал.

— Мммм! — замычал Кузнец, близко двигая носом по моему профилю. — Привет, толстушка! Рад тебе страшно! Ты похорошела, растолстела. Молодец! Тебе идет!

Он довел меня до общей компании. Получил тьму поздравлений с красавицей-мамочкой. То есть со мной. В отсутствии родителя нахально предложил тост за меня. Хлопнули шампанского с удовольствием. Тут подгребла свекровь Карелия Петровна в белом песце до пят и остановила мужской беспредел, призывая дождаться хозяина.

Я чувствовала, как перекатываются мышцы на мужской руке рядом, напрягаясь, и тревога медленно, но верно заползала в сердце.

Я сбежала в туалет. Хотела привести лицо в порядок после нашествия как бы пасынка. В пустом помещении слегка разило табаком и царил арктический холод.

Это была ошибка.

Кузнецов появился через две минуты. Сразу подпер стулом дверь. Подошел ко мне, впечатался сзади возбужденным собой и запустил лапы под юбку.

— Мммм! Как я скучал…

— Уйди, — я старалась сохранять спокойствие. Провела пуховкой по лицу.

— Никогда! Я не видел тебя сто лет, Люська. Хочу, щас взорвусь. Вот, потрогай.

Сильный, сволочь. Серега взял мою руку, выдавил из пальцев пудреницу и прижал ладонью к паху.

— Помнишь?

— Нет.

— Да ладно, не прикидывайся.

— Не помню.

— Да ладно тебе, Лисенок. Я все помню. Как ты отсасывала нам с Лехой двоим сразу…

Кузнецов расстегнул замок и вытащил себя наружу.

— Давай сейчас, Люсь. Я в таком заводе, что кончу быстро. И пойдем к гостям. Остальное вечером.

Он так говорил, словно вечеринка собралась по его поводу. Я с силой дернулась и освободилась.

И в этот момент мне надо было бежать, пока он завис на пару секунд. Но я зачем-то стала с ним разговаривать. Словно он был человеком в отношении меня.

— Ты попутал берега, Кузнец! Я жена твоего отца, а вовсе не твоя! Между нами все кончено давно. Никакого продолжения не будет! Я люблю мужа!

Тут две оплеухи прилетели мне в лицо одна за другой. Наотмашь и звонко. Я сначала покачнулась влево, потом улетела вправо, в зеркало. Зазвенело в ушах и страшно заболело лицо.

— Что ты там любишь? Кого? Моего отца?

Мужчина сгреб в кулак мое платье на груди вместе с ниткой толстого искусственного жемчуга. Притянул к самому носу:

— Я тебя люблю, дура! Ты поняла? Никто тебя, Люська, кроме меня не любит! И запомни! Кузнецову насрать на тебя! Кто ты такая? Ему на весь свет насрать, а уж на тебя, шлюшку беспородную…

Младший Кузнецов встряхнул меня как следует. Всунул руку мне между ног и грубо схватил.

— Я буду тебя ебать где захочу и когда захочу. Запомни! Иначе, уничтожу! А если пикнешь, отправлю твоему любимому все наше веселье поглядеть. Да? — он вытаращил глаза и сдавил железными пальцами нежную плоть в шелковых трусиках.

Я закрыла глаза. От боли и обиды потекли слезы.

— Нет, — прошептала я сквозь дикий приступ паники.

— Не слышу, — проговорил мужчина, убирая страшные руки от меня. Погладил, поправляя платье по бокам почти ласково. — Не плачь, Лисенок.

— Нет. Я тебя не люблю, прости, — я повторила в слепой надежде, что он сжалился и перестал измываться.

Это была третья ошибка, она же и последняя. Почему все и всегда три раза?

Кузнецов сильными мужскими пальцами небрежно порвал тонкое платье и выкинул его в угол. Схватил меня за левое запястье, вышиб стул и вывел нас в фойе.

Как и говорил Сергей, компания собралась стопроцентно мужская. Исключение составили я да свекровь. Женщина-танк всегда и везде поступает, как считает нужным. Хотела бы, и в сауне с любимым сыном парилась.

Кузнец провел меня сквозь мужской строй от дамской комнаты до балкона праздничного зала. Где стоял у пирамиды шампанского фонтана Кузнецов-отец. Там как раз собрался весь ближний и начальственный круг.

Я в белом кружевном бюстье, розовых трусиках с бантиками и ажурных чулках с широкой резинкой смотрелась наверняка неплохо. Нитка жемчуга раскачивалась в районе коленок и довершала Гэтсби-образ.

— Привет, пап, — сказал сын, заставляя меня прокрутиться на каблуках. Отпустил мою руку и бросил. — Я привел одну шлюху из сортира. Она хотела отсосать мне на унитазе, умоляла и лезла по-всякому. Я еле отбился, ей-богу. Платье ее там валяется. Прости, что испортил праздник. Но иначе как бы ты узнал, кто твоя Люся на самом деле?

Праздничная музыка деликатно создавала настроение. Сергей смотрел на меня не мигая. Немая сцена стала затягиваться. Он поставил бокал с шампанским на стол и отвернулся. Кто-то догадался выключить веселую песню про свадьбу.

Вбивая каблуки в танцевальный паркет, в абсолютной тишине на сцену вышла Карелия Петровна. Она сняла с себя меха и накинула мне на плечи.

— Идем, — скомандовала она.

И вывела меня из зала. Ее личный шофер мирно распивал чай с гардеробщиком. Подскочил тут же.

— Отвези, куда скажет. И палантин не забудь вернуть назад.

Она так ни разу не встретилась со мной глазами.

— О, как! — сказала Криста, открыв дверь. — Отпраздновала годовщину?

Я сняла манто и отдала торчащему за спиной шоферу.

— Всего наилучшего, — пожелал он тихо и отправился к лифту.

— Заходи, — бодро пригласила подруга.

Я делала два шага и прижалась голыми лопатками к холодному зеркалу в прихожей.

— Таки и пальта нету? — поинтересовалась Кристина.

Я стояла возле дверей неподвижно.

— Ничего не скажешь?

Я помотала головой. Я не знаю, что говорить.

— Ну и ладно, — махнула хозяйка рукой.

Криста сходила в комнату, принесла свитер, мягкие флисовые штаны и тапки с куриными пальцами. Надела все это теплое богатство на мой игривый костюмчик.

— Пойдем чай пить, Милка.

Я пошла.

В квартире стояла непривычная тишина. И чистота. Только на кухне вполголоса бормотал новости телевизор. При наличии двух мальчишек и одного пса в семье, идиллический вечер — вещь редкая.

Криста налила мне чаю из пузатого большого чайника. Пододвинула ближе деревянное блюдо и печеньем, конфетами и вафлями «Царь-девица». Здесь не страдают о талии и кариесе. Хозяйка молча кивнула на пирог с капустой, мол, разогреть? Я заслонилась от еды рукой.

Чай цейлонский, с листиками мяты и кусочками сушенных яблок. Я целый год не пробовала такого.

— Где мальчики? — я открыла рот.

— У их папаши пробудились отцовские чувства. Где-то болтаются в парке. Я дала им Ная с собой, чтобы не заблудились. Можем принять по полтосику, пока их нет.

Не дожидаясь ответа, Криста вынула из буфета литровую бутыль. Там за этикеткой кубинского рома пряталась высококачественная самогонка одной знакомой старушки. Чистая амброзия, по мнению многих.

Я согласилась. Мы чудно опрокинули по стопке. Я запила сладким горячим чаем. После второй захотелось есть, и пирог оказался очень кстати. Я с чувством работала челюстями, сдабривая пресную выпечку солеными сыроежками. А после третьей захотелось разговаривать и жить.

— Больше нельзя, а то муж твой примчится, а ты бухая в дрова, — заявила Криста, пряча бутылку в шкаф. — Обвинит меня, что я тебя спаиваю.

— Что-то подсказывает мне, что не примчится, — мрачно сказала я. поймала пальцами розовую шляпку гриба в вазочке и съела. — Не примчится никогда.

— Рассказывай, — велела страшно серьезно подруга.

Потом она меня спросила, почему я домой к себе не поехала. Я пожала плечами. Почему? Мне даже мысль такая в голову не пришла.

— Правильно, — молодая женщина кивнула, — ты поехала в безопасное место. Я самое безопасное место для тебя здесь.

Она обвела рукой свою кухню.

— Выходит, что за год его квартира не стала для тебя домом. Так, что ли?

— Выходит, не стала, — тихим эхом откликнулась я.

— И все равно, дорогая. Тебе надо ехать домой. К себе, — заговорила Кристина, — ведь ты ни в чем не виновата. Да, у тебя были отношения с Кузнецом, но это когда было! Ты ни в чем не виновата и не должна прятаться. Тебе ничего не угрожает. Сергей все поймет. Все наладится. Все разъяснится.

Она говорила и внимательно смотрела на меня.

— Ты ведь не боишься возвращаться, подружка? Или как?

— Я не знаю, что мне делать, — прошептала я.

Залезла на стул с ногами. Обняла их и скорчилась.

— Я ничего не понимаю. Сергей ни слова не произнес. Пальцем не пошевелил. Он ведь должен был защищать меня…

Криста поднялась из-за стола и занялась посудой. Я знала свою подругу неплохо. Я могу ныть и жаловаться сколько угодно. Она ни слова не произнесет. После трех «обломов», как она называла свои замужества, тема нытья ее не увлекала. Как и разговоры про кто, кому и сколько должен.

Вернулись мальчики с прогулки. Восемь лет, четыре года и два. Два года нашей общей собаке. Когда я нашла щенка, я сходу назвала его Найда, через полчаса мытья выяснилось, что он мужского пола. Пес стал Найдом и быстро сократился до Ная.

— Наша Милка пришла, шоколадку принесла! — дети помнили меня и даже короткие двустишия, которые мы сочиняли вместе.

Собака скакала и тявкала, довершая шум и гам и разбрасывая вокруг капли растаявшего снега.

— Федька занял твою каморку, Мила. Колян теперь спит на втором ярусе кровати. Но ночевать под ним все еще рискованно. Я постелю тебе в зале, — сказала Кристина.

— Можно я останусь ночевать? — попросилась я запоздало.

— Так уж и быть, — притворно сердито разрешила хозяйка. Посмотрела на часы. — Уже начало двенадцатого. Все трамваи в парк ушли. Будем считать, что утро вечера мудренее. Всем спать!

Но фокус этот не удался. Мальчики затребовали чаю с бутербродами. Законное дело, после трехчасового блуждания с санками по долинам и по взгорьям.

Все опять набились в кухню и расселись за столом. Разумник Най спрятался в нише за холодильником. Получил свой кусок пирога и хлеба с колбасой. Рухнул громко костями об линолеум, обхватил миску лапами. Ел с чувством.

— Надо привести тебя в порядок, — неосторожно высказалась я,

В жилах пса текла разная кровь, в том числе и благородных шнауцеров. Салон красоты его шерсти совсем не вредил.

— Во-во! Сделаешь перерыв в уходе за супругом и найдешь минутку для пса. Сводишь Ная к груммеру, — выдала Кристина и поглядела на меня.

Вдруг меня затрясло, руки поехали и подбородок. Я с ужасом уставилась на подругу. Та мгновенно подхватила меня за талию и потащила в туалет. Там меня как следует выполоскало. Криста держала за пояс штанов над унитазом и приговаривала:

— Вот и славно, трам-пам-пам!

Я совершенно выбилась из сил. Еле-еле хватило на крошечное усилие, чтобы умыться и лечь в чистую постель. Спать.

— Доброе утро, прекрасная Людмила, — голос Виталика Рощина возник в трубке. Ближайший помощник Кузнецова улыбался. — Как дела?

— Норм, — ответила я. Когда меня зовут полным именем я невольно напрягаюсь, словно накосячила где-то и не найду, где.

— Докладываю обстановку, — сразу взял быка за рога Виталик, — советник Кузнецов Сергей Львович отправились в Красную Поляну грустить и на лыжах кататься. В понедельник у него заседание известного клуба, так что в Городе он объявится не раньше вечера вторника. Поручил нам с Пономаревым вернуть тебя домой и всячески ухаживать, если вдруг что. Поедем домой, Милочка, а? дома хорошо! Торт пропадает. И подарки…

— То есть, ничего не случилось? Неудачная шутка? — я не сдержалась, окрысилась. — Все сделают вид, что ничего не произошло и жизнь потечёт дальше?

— Стоп-стоп-стоп, — засмеялся Рощин, но не безоблачно, — спешу напомнить, мадам, что я — не советник Кузнецов, а только его личный помощник. Хотя идея наорать на беззащитного халдея вместо всесильного супруга мне нравится. Я переживу, зато все останутся целы. Но у меня есть мысля получше.

Мужчина сделал паузу. Я, так и быть, спросила:

— Какая мысля?

— А давай забудем вчерашнее, как страшный сон. Ничего, в сущности, не случилось. Кузнецов-младший был идиотом всегда, все про него знают и привыкли. Тем более, что в последнее время мальчик подуспокоился. Что-то он явно к вам имеет, мадам советник, но мы решим этот вопрос в скором времени. Кузнецов-старший тщательно изучил запись с камеры в дамской комнате и убедился, что прекрасная супруга его вела себя безупречно и даже смело. Но потрясение он все равно испытал, поэтому удалился на горнолыжный курорт. Ему иногда полезно побыть одному и подумать. Так я заеду за тобой через десять минут, Мила?

Ах вот как! Моя репутация восстановлена. Я безупречна, но господин советник все равно в потрясении!

— А потрясения совести и чести он не испытал? — я спросила.

— Буду через пять минут, — скоропостижно повесил трубку помощник.

— Ну что там? Ругается? Ты переезжаешь к нам? — спросила встревоженно Криста.

Готовит завтрак. Мальчики носятся с Наем по коридору. Может быть, мне вернуться в их теплый дружеский круг? И похерить полтора года усилий, хождения на задних лапках и виляния хвостиком? Нет уж! И в глаза охота дорогому супружнику посмотреть.

Я обняла всех сердечно и пообещала приехать в пятницу.

Снег пошел. Сыпал косо блестящие поэтические промельки. Минус двенадцать. Одетая в старый купальный халат и куриные тапки, я имею в своем образе что-то непроходимо эпичное. Виталик шустро рулит в осторожном потоке. Седаны и хэтчбеки ведут себя смирно в снеговом верченьи. Дорожная техника не справляется с природой привычно.

Рощин болтает все разговоры подряд. Снегопад, девушки и сугробы, зимняя еда и опять девушки в сугробах, аварии и в них девушки, девушки... Единственная тема, которой он откровенно не желает касаться, это поведение его обожаемого начальника. Я начала было один раз, увидела его испуганные глаза в зеркале салона и заткнулась.

Наконец мы идем на безлюдной парковке от машины до лифта, Рощин замедляет шаг и говорит:

— Ты ведь не хотела жить с ним вечно и умереть в один день, правда, Мила? Считай, что тебе повезло. Сергей Львович решил вернуть себе свободный статус. Но сейчас крайне неудобный момент для развода, зато выгодный для пересмотра брачных обязательств. Усекла?

Я машинально кивнула.

Все-таки Кузнецов решил сбежать. Его сынишка видать выполнил угрозу, просветил папеньку в наших старых делах. Сделалось горько и холодно в сухом коротком переходе между лестницами. Я чуть было не повернула назад в надежную безопасность старушки Кристины.

Но Рощин уже отворил дверь квартиры. Моей квартиры? Я огляделась.

Возможно, я не прикипела к этому месту всем сердцем, но много хорошего случилось здесь со мной.

Я сбросила страшенные куриные тапки и ступила на гладкий теплый пол. Я не спеша пошла бродить по комнатам. Рощин молча плюхнулся в кресло у входной двери.

В столовой за прозрачной дверцей холодильника на меня надменно пялился непочатый свадебный торт. Не такой огромный, как принято на реальном торжестве, но сердец розовых и белых там хватало с лихвой. Надо бы его сплавить Кристининым ребятам и пса угостить заодно. На обеденном столе высилась изрядная горка коробок и коробочек в изящных обертках. Вот и подарочки поспели, можно подсчитать. Я вытащила плоскую упаковку из середины. Гора медленно и печально съехала со стола на пол.

Рощин подскочил на ноги и бросился подбирать. Скорый он парень. Додельный. Может быть, мне его соблазнить? Не сомневаюсь, он обеспечит нашим перепихонам должную секретность.

— Считаешь, Сергей твердо хочет развода? — спросила я в лоб многоопытного халдея.

— Не могу знать, мадам, — с легкой полуулыбкой произнес мужчина.

Ни хрена он не скажет. Особенно в присутствии гаджетов.

Я обросла за прошедший год знакомствами в новой для себя среде. И не все они были вынужденными и неприятными. Как ни удивительно, сестра маменьки Кузнецова Октябрина Петровна относилась ко мне вполне прилично. Она работала преподавателем в Художественном училище. И у нас нашелся общий язык.

— Можешь звать меня Рина, — разрешила она сразу. — Ты как-нибудь откроешь мне секрет, как тебе удалось поймать кита на удочку?

Мы посмеялись, и я обещала.

По началу я ей откровенно не доверяла, как и всем родственникам советника. Но время шло, и никаких гадостей мне от милой женщины не прилетало. И она не лезла ко мне с разговорами про китов и удочки.

— Разумеется, тебя все задолбали разными советами, — начала как-то Рина Петровна, — но я все-таки позволю себе.

Мне страшно нравилось, как она одевалась. Как хотела, так и наряжалась. И плевала далеко и искренне на чопорную родню.

— Я слышала, что тебя выперли из архитектурного.

Я кивнула. Я бы сама ушла, но духу не хватило.

— Поступай к нам на искусствоведческий, Люся. Все дуболомы там учатся, закончишь и ты. Женщине надо иметь профессию. Чуешь меня?

Я чуяла. И совсем не возражала.

Постепенно выяснилась причина прохладных отношений между сестрами. Карелия Петровна была дочерью настоящего генерала от дипломатии. А Рина прижилась пятнадцатью годами позже от другого мужчины. Генерал к тому времени уже осел в кабинете на даче и разводиться с неверной супругой не пожелал. И даже умудрился полюбить веселую кудрявую девчушку. Разницы между настоящей и приблудной дочерями не делал, чем заложил фундамент непреодолимой сестринской нелюбви.

Разумеется, я с Риной подружилась быстро.

— Я сделаю из тебя специалиста, — заявила энергичная женщина.

Пять лет назад она открыла галерею Современного искусства. Ей очевидно не хватало своего человека, а заодно помощника «за все». Я помогала ей, насколько позволяла моя семейная жизнь. К которой я относилась страшно ответственно. Но теперь, похоже, наступили другие времена.

— Сразу скажу, Люся, сына Калерии Петровны я знаю плохо. Замужем я никогда не была. Поэтому, очень прошу, не спрашивай у меня никаких советов, — улыбчиво встретила меня старшая подруга.

Я засмеялась в ответ. Чего-то таком роде и ожидала.

— Еще я ненавижу современное искусство. Поэтому сейчас познакомлю тебя с одним человеком. Вы с ним отправитесь смотреть работы талантливой молодежи, он станет давать тебе советы, но поступать придется на свой страх и риск.

В районе обеда нарисовался заявленный спец по талантам. Он оказался на удивление молод. Я-то ожидала импозантного старца с бородой и в шейном платке, а явился мой ровесник с короткой косой на затылке и в дорогом костюме. Рина встретила его очень радушно. Мы столкнулись глазами с парнем. Не знаю, как он, а я узнала. Мы ходили в одну художественную школу десять лет назад. Я с удовольствием познакомилась заново. В результате на просмотр поехали все втроем.

Когда говорят знатоки своего дела, дилетантам лучше рот не открывать. Я ходила следом и помалкивала. В очередной раз убедилась, что в шедеврах сегодняшнего дня я полный ноль.

— Открой сознание, — посоветовал умник Глеб. Мальчик, с которым я когда-то целовалась.

— Просто смотри, — улыбнулась Октябрина. Пятидесятипятилетняя фея сегодня выглядела на тридцать.

— Увы, — развела я покаянно руки в стороны и ушла к автомату купить шоколадку.

От бесконечной разнокалиберной мазни в голове блямкало. Я бездарь.

Загудел сотовый телефон в кармане. Я сегодня, как истинный поклонник свободы творчества, наряжена в безразмерный белый свитер. Я нажала кнопку не глядя.

— Здравствуй, Милка.

Сергей? Я посмотрела на экран. Действительно, Кузнецов.

— Здравствуй, Сережа.

— Ты где?

— Помогаю Октябрине.

— Я очень соскучился.

Тут я растерялась. Что ответить? Я не соскучилась. Наоборот. Спасибо Рине, у которой рот не закрывается ни на мгновение, я не вспомнила о Кузнецове ни разу.

— Что ты делаешь? — он прервал затянувшуюся паузу.

— Ем шоколадку.

— Милку? — Сергей улыбнулся. Шутник.

— Нет, «Аленку».

— Во что одета?

Я изумилась вопросу. К чему он ведет?

— Я?

— Во что я одет, я знаю, — продолжал слать улыбки мужчина.

— В белый свитер и черные брюки. Включить фейс тайм?

— Не надо. Лучше на словах, — попросил Кузнецов.

Я вспомнила. В самом начале знакомства, когда еще не имела планов на его свободу, я прикалывалась так над взрослым мужчиной. Рассказывала, какое на мне надето белье.

— Сегодня минус пятнадцать за бортом. Я напялила панталоны с начесом до колен и лифчик на меху, — я выпалила раньше, чем тщательно обдумала и взвесила.

— Ничего себе! А если честно? — голос Кузнецова сделался бархатным.

— Это честно. Я боюсь замерзнуть, — я сказала сердито. Что еще за бархатные оттенки за две тысячи верст?

— Разве тебя некому согреть?

— Некому, представьте себе, господин советник! — я разозлилась. — мой любимый сбежал! Я ношу одинокие панталоны и бронебойный лифчик. Какие еще вопросы будут?

Кузнецов помолчал. Мне казалось, что он смеется, зажав трубку ладонью.

— Ты любишь меня хоть немного, маленькая? — проговорил он наконец.

Странно было слышать настолько интимные вещи, стоя среди двух десятков людей, с умным видом бродящих среди художественных полотен в ярко освещенном зале.

— Не скажу. Мне некогда, извини, — я нажала на красную кнопку, отключаясь.

— Тебе просто не хватает насмотренности, — говорил негромко Глеб.

Шел рядом среди людей. Придерживал аккуратно за локоть. Чтобы не потерялась и не сбежала заодно. Очередная художественно-галерейная тусовка. Четвертая за два дня.

— И, прости, не хватает образования. Когда ты прочитаешь и просмотришь весь мой список, потом список Октябрины, потом, если захочешь, увидишь кое-что в живую у нас и в Европе. То в один прекрасный день скажешь мне: «Глеб, ты ничего не понимаешь. Церетели гений!».

И он рассмеялся. На нас недоуменно оглянулись люди рядом. Развеселили моего куратора еще больше. Он обнял меня за плечи и потащил к фуршету. Когда Глеб Старов смеялся, на щеках у него появлялись ямочки.

— Я за рулем, — отказалась я от шампанского.

— Я тоже, — сказал парень и выпил бокал в два глотка, как воду, взял следующий. — Давай сегодня где-нибудь потанцуем.

— Я замужем, — я предупредила.

Старов кивнул:

— Рина сказала мне еще позавчера.

— Ты с ней спишь? — интересно узнать.

— Время от времени, — легко признался он. — тебя это волнует?

— Она родная тетка моего мужа.

— Я знаю. Так как насчет потанцевать?

— Не сегодня, — отказалась я.

— Жалко. Сегодня было бы самое время. Я не строю планов на завтра. Я живу сегодня, — обрадовал меня чужой сентенцией мужчина. — Присоединяйся, Милка!

— Я не могу, — я улыбнулась. — Я ношу будущее под сердцем.

Глеб уставился на меня, словно я сказала, что земля плоская.

— В смысле?

— В коромысле. Это шутка такая, — я выпила стакан теплой колы. Пузыри смешно ударили в нос.

— То есть, ты хочешь сказать, что женщина не может жить только настоящим, — начал осеняться простой мыслью умник.

— Не нуди, Старов! — рассмеялась, догнавшая нас Октябрина, — на улице снег пошел. Пошли лепить снежную бабу!

Сооружать снеговиков в самом центре Столицы — занятие для взрослых людей. Организаторы запаслись даже детскими лопатками. Повезло им со снегопадом крупно. Красиво, весело, фотогенично и категорически бесплатно. Народ селфился и грыз морковные носы для снеговиков.

После снежных игрищ интеллектуалов снег норовил растаять даже в трусах. Рина потащила нас перекусить горячим в популярный ресторанчик при молодежном театре.

— Направо посмотри, — негромко сказала она мне, пристраивая куртки на вешалку.

За отдельным столиком в спокойном углу заседала элегантная компания. Никто иной, как господин советник Кузнецов в костюме, с незнакомым мне товарищем под стать. Две дамы иностранной наружности в вечерних нарядах приятно щебетали с красивыми мужчинами. Кажется, по-итальянски. Вроде как из театра только что выплыли.

— Никогда не понимала, как себя вести в таких ситуациях. Согласно официальной версии, Кузнецов еще в Сочи, — растерянно сказала я.

Я проснулась от запаха табака. Сигара. Я от ужаса вытаращила глаза в потолок. Он едва различим в сером предутреннем свете.

Мне не мерещится. Именно дым сигары. Характерный аромат черной каибы. Боже! В квартире сидит чужой человек и преспокойненько дымит кубинским табаком!

Я натянула толстые серые штаны и кофту. Температура ночью упала градусов на восемь-десять. В квартире стоял нежилой холод. Наверное, следовало разобраться с датчиком отопления и добавить тепла. Но вместо этого я притащила в маленькую гостевую комнату два толстых пледа и улеглась спать там. Крошечное помещение действительно более-менее нагрелось. Но табачищем-то откуда тянет?

Я не особо боюсь темноты и пустоты, одинокие ночи в громадной квартире Кузнецова никак меня не напрягают. Не часто за прошедший супружеский год, но все же несколько раз Серега оставлял меня одну на пару недель в своих хоромах. Я не придумала ничего лучшего, как притащить велосипед и раскатывать на нем по просторам элитного жилья. И жила в дальней гостевой, уютной и милой. А что? Царь Петр Первый спал в шкафу, например.

Я вытащила из прикроватной тумбочки наган и пошла на источник запаха. Очень тихо, в одних шерстяных носках. Надо же понимать, что происходит.

Свет горел в прихожей. А в столовой сидел в жестком кресле Кузнецов и курил. Как пришел, так и развалился. В пальто, в перчатках и шарфе, ноги в туфлях на соседний стул взгромоздил. Чем-то смахивал на разорившегося банкира из старого кино. Или гангстера.

— Ничосе, — сказала я.

Серега аж подпрыгнул от неожиданности. Вскочил:

— Ты дома?!

— А где же мне быть? — я удивилась. Засунула тяжеленький револьвер подмышку. — Раздевайся, гулена.

Подошла и потянула мужа за рукав.

— У тебя пистолет? — проговорил Кузнецов, позволяя мне выпутать себя из пальто. — Откуда?

— Нуууу, — протянула я, — так исторически сложилось.

— Он заряжен? — оружие явно отвлекло внимание мужчины от главного. От меня.

— Конечно, заряжен. Хочешь поиграть? — я пошутила.

— Револьвер не игрушка, — наградил свежей мыслью мой супруг, — отдай мне.

Я вздохнула. Протянула оружие мужчине:

— Пожалуйста, когда наиграешься, верни обратно. Ладно?

— У меня в доме огнестрельное оружие, а я ни сном, ни духом. Разрешения у тебя, разумеется, нет?

— Разумеется.

Я присела и сняла с Кузнецова туфли. Забрала перчатки и шарф. Потащила все в гардероб.

— Почему я тебя не нашел, когда вернулся?

Сергей пошел следом, держа опасный предмет двумя пальцами за рамку.

— А ты искал? — я улыбнулась.

— Что за манера отвечать вопросом на вопрос! — неожиданно взорвался Кузнецов.

Развернулся и отправился большими шагами в свой кабинет. Говорил на ходу:

— Я приехал, света нигде нет. Заглянул в спальню, тебя там нет. и нигде нет. Я решил, что ты не ночуешь дома. Где ты была?

— В маленькой гостевой в конце коридора.

— С наганом в обнимку?

— Ну да. С кем-то ведь надо обниматься. Очень холодно спать, — я натянула капюшон толстовки на голову в качестве доказательства.

Кузнецов отомкнул сейфовый ящик в стене позади рабочего стола и положил туда мой револьвер.

— Верни! — я протянула руку.

— Мне так спокойнее, — заявил хозяин кабинета. И захлопнул дверь хранилища.

— А мне спокойнее, когда наган в моей тумбочке прикроватной, — я рассердилась. Это моя вещь!

— Разве ты кого-то боишься? — мужчина снисходительно улыбнулся.

— А если бы сигару курил не ты? что тогда делать?

— И ты бы выстрелила? В живого человека? — он не верил.

— Я бы выстрелила, можешь не сомневаться! — я воскликнула неосторожно.

— Вот поэтому гораздо лучше, если наган будет заперт в сейфе. А ты просто нажмешь кнопку охраны, — наставительно проговорил господин советник и хотел меня обнять.

Я отступила на шаг. Засунула руки в карманы и пошла к себе в дальний конец коридора. Придурок! Почему все мужчины знают, как лучше?

— Между прочим, я вернулся из-за тебя! — долетело мне в спину.

Ага! Мечтал застукать меня на горячем. С Глебкой Старовым, к гадалке не ходи. Моя мера терпения, которой я запаслась перед замужеством, заметно истончалась. Пусть только заявится!

Кузнецов пришел через полчаса. Свежевыбритый, теплый, влажный слегка после душа. Подвинул к стенке на узкой тахте и нырнул под одеяло.

— Я соскучился, маленькая. Повернись пожалуйста, — говорил он ласковым шёпотом. Ласкал и целовал настойчиво и нежно.

Я, так и быть, высвободилась из кокона теплой одежды. Кузнецов вздохнул непонятно, словно бы обреченно и накрыл собою. Любил долго, соскучившись, зацеловал, почти замучил. Я почему-то вспомнила Кузнецова-младшего совсем ни к месту. И не похожи они совсем. Интересно, если у меня будет сыночек, каким он вырастет? Но тут старший-Кузнецов неожиданно удвоил пыл, грозя проломить дно кровати, чего раньше с ним не случалось. Я перестала думать о лишнем. И думать совсем.

— Да, скорее всего так и будет. Пожалуй, я так и сделаю. Да, мама, ты права, как всегда и бесконечно…

Я высунула нос из комнаты. Кузнецов сидел в низком кресле у окна. Босые ноги пристроил на банкетку, опять курил и болтал по телефону. С мамой. Которая права бесконечно.

— Не думаю, что Серега взялся за ум окончательно. Это было бы слишком хорошо, но приутих он точно. Чем он у тебя интересовался? Когда станет старшим братом? Этого только не хватало! Особенно теперь. Нет никаких детей, успокойся. Один балбес у меня есть, достаточно.

Тут Сергей сделал паузу в разговоре. Сигара его потухла, и он искал по карманам зажигалку. Нашел и крутанул колесико.

— Тебе легко рассуждать, мама! Конечно она мне нравится! А ты знаешь, как непросто найти адекватную девчонку, моложе себя вполовину, живую, веселую, да еще способную разговаривать хоть на какие-то общие темы? И готовую трахаться с тобой сутки напролет? Извини, мама, но это тоже важно! Да. Я согласен с тобой. Хорошо, мама. Целую.

Вот, прекрасный послушный сын! Согласен, хорошо, целую. Дам под зад коленкой малолетней козе, не сомневайся, мама! вот как надо сыновей воспитывать. Интересно, с внуком у нее такой же контакт? Что-то не заметно.

Скрипнуло кресло. Я сбежала назад под теплое одеяло.

Кузнецов пришел и лег рядом. Поцеловал в лоб. В нос, в губы. Он всегда так делал. Я заметила, ему нравится начинать первым, как бы будить меня. как бы слегка уговаривая и подчиняя. И самому решать, кто сверху, кто снизу.

Чего греха таить, за десять лет занятий сексом у меня побывало достаточно партнеров, чтобы не просто отличать одного от другого, но даже делить их на группы, разряды и виды. С Серегой мне точно повезло. Умелый, внимательный, сексуальный и не ленивый. В меру ласковый, настойчивый без насилия. С ним мне редко приходится имитировать оргазм.

Я стараюсь соответствовать. К тому же меня не покидает навязчивая идея, что в постели мы понимаем друг друга лучше, чем в остальной жизни.

— Планы на вечер? — спросил мужчина.

Я уткнулась в удобное плечо носом. Помычала нечленораздельное.

— Я в картишки иду перекинуться к приятелю. Давай, ты заберешь меня оттуда часиков в двенадцать, а? — улыбнулся Кузнецов.

— Зачем? — я подняла голову. — Твой Розенкранц-Рощин чудесно водит машину.

— А ты?

— А я пойду с Октябриной в ресторан. Танцевать и слушать джаз. Это гораздо приятнее, чем сидеть на стуле, как наказанная, и ждать, когда ты закончишь партию, — я показала советнику язык и повернулась голой попой.

— Я так и знал! Ты не любишь совсем. Сомнительная музыка, старая тетка с любовником тебе дороже единственного и неповторимого меня, — заключил Серега, гладя широкой ладонью по слегка липким половинкам и заводя ненавязчиво пальцы вовнутрь меня. — Мама права, как обычно.

— Маменькин сынок! — я чувствительно лягнула любимого в живот.

Получила ответный звонкий шлепок:

— Маленькая обманщица!

— Когда это я обманывала?

— Да только что.

— В чем?

— В том, что любишь меня!

Наши тычки и пинки становились все чувствительнее и неизвестно, до чего бы мы дошли, если бы Кузнецов не применил свой любимый прием. Накрыл собой, заткнул поцелуем и вдул, по его собственному выражению.

— Люблю тебя, маленькая, — повторял в горячий висок.

— Почему же хочешь бросить? — я нашла момент для важного вопроса.

Кузнецов не ответил. Полежал с минуту, тесно обняв. Потом энергично поднялся и вышел. Что за манера, бросать разговор на середине?

Я приготовила себе какао, когда он вошел на кухню попрощаться. Надел вельветовый пиджак с кожаными заплатами на локтях и мягкие брюки. Полотняная белая рубашка, запонки с камнями. Наводят на мысль о салунах и Диком Западе.

— Я хотел с тобой позже поговорить, Мила, о разводе. Но раз уж ты первая затронула эту тему, то слушай. Не думаю, что тебя расстроят мои слова, ведь ты выходила за меня по расчету. Мне хорошо с тобой. Очень хорошо. Но сам наш союз я считаю ошибкой. Адвокаты уладят дела и месяца через три мы будем свободны. Раньше, увы, не получится.

Он смотрел на меня глазами взрослого человека, для которого все решено и все понятно. И улыбался.

Я подошла к советнику и ткнулась лбом ему в грудь.

— Я не хочу, Сергей.

Он сразу обнял меня, поцеловал в макушку:

— Ты найдешь для себя тысячи вариантов. А с моими деньгами, тем более.

— Я не хочу твою тысячу. Я хочу тебя, — я потянулась, чтобы поцеловать.

— Ну-ну, можешь больше не стараться, Милка, и не прикидываться моей маленькой девочкой. Я принял решение. И я, конечно, буду рад, если ты останешься в моем доме до конца процесса. Но только если тебе действительно этого хочется.

Он похлопал меня по попе, отодвигаясь. Надел синюю куртку и бейсболку. Это здорово его молодило.

— До встречи, дорогая. Очень прошу тебя, не наставь мне рогов раньше времени, потерпи три месяца.

Он посмеялся, типа, шутка такая и ушел.

Октябрина, большая поклонница искусств и их творцов, особенно начинающих, собрала в своей галерее разный веселый народ. Отмечали чьи-то именины. Пиво здесь запрещено, курение только на балконе. Каждый, кто мог и хотел приносил на общий стол тортик и флакон шампанского. Тяжелый алкоголь приветствовался только в дорогих бутылках.

— Пусть привыкают к хорошему вкусу. Нечего ректификаты жрать, — обычно комментировала Рина.

Что-то у них произошло с мальчиком Глебом. Он слонялся в основном возле студентов, к мэтрам под предводительством хозяйки не подходил.

— Чо ты, как с креста снятая? — спросил он у меня, игноря приветственные звуки, — папик на шофере поймал.

Я посмотрела на Старова внимательно. Н-да, вид не победный. Даже царапина под носом.

— А тебя, судя по всему, достали изо рта лучшей подруги, — я хмыкнула, — и не твоей, а Октябрины Петровны.

— Смешно, — кивнул парень. Потрогал боевую отметину, — А я тебя узнал, Милка. Мы одну художку заканчивали. Давай свалим отсюда.

— Я тебя тоже узнала. Можно и свалить, но тебе точно будет хуже.

— Хуже уже не будет, — заявил он с тоской.

— Тут ты не прав, — я вытащила из кармана тонкую сигару в жестяной тубе, нашла на парковке. — Всегда может быть хуже. И почти всегда бывает.

Я открыла футляр и вытянула оттуда использованный презерватив.

— Ого! — слегка оживился парень. — память о прекрасном?

— Как бы, да, — я бросила и то и другое в урну для бумаг. — Пошли тортик пожуем.

— Расскажи, — тоска почти сошла с лица художественного консультанта, появилось любопытство.

— Я нашла упаковку из-под сигары с интересным содержимым на парковочном месте своего парня. Сигары редкие и дорогие, его любимые. Вопрос: зачем взрослому мужчине трахаться в машине, да еще прятать резинку? Кстати, в девяноста случаев из ста его возит шофер.

— Ого! Занятно.

Глеб успел завладеть одним куском бисквита с кремовыми розочками и вилкой. Мне повезло с вином. Мы устроились за длинным столом, накрытым белой бумагой.

— Может быть, твой взрослый парень снимает проституток на обочине. Шофер его охраняет, присматривает, чтобы девка чего не сперла, пока шеф вдувает ей в очко по гланды И вообще. Мужикам часто нравится, когда за ними подглядывают. Это заводит. И пялиться на парковке прикольно. Адреналин хлещет: вдруг подруга застукает? Твой папик не так-то прост, если вдуматься.

Старов искренне радовался своей версии. Цеплял жирный бисквит пластиковой вилкой и совал в рот себе и мне попеременно. Холодное сухое шампанское отлично гасило кремовую сладкую кашу во рту. Никогда ничего подобного я не слышала о Кузнецове. Ни до свадьбы, когда собирала на него инфу, ни после. А с другой стороны: что я знаю о нем? Про итальянок на служебной квартире он ведь так и не поведал.

— Ладно, не бери в голову, Милка. Не вешай нос, — Глеб покровительственно похлопал меня по плечу. — Скорее всего дело проще и банальнее. Кто-то из соседей случайно заехал на парковку перепихнуться. Презик затолкал в сигарную коробочку чисто поржать. И все дела. Никаких ужасов супружеской неверности. Расслабься.

— Коиба — редкий сорт, Кузнецов только эти сигары курит, — я привела аргумент.

— Но он не единственный в большом городе. Дом, где ты живешь, далеко не дешёвый. Совпадение, малышка. Пища для ревнивого ума.

Глеб коснулся моей щеки сладкими губами.

— А ты была у меня первой. Помнишь?

Я кивнула. Я неплохо помнила наш короткий летний роман. Я потом сбежала от Старова к парню из спортивной школы. Разбила сердце, так сказать.

— Ты прости меня, что я тебя тогда бросил. У девочки из параллельного были сиськи третьего размера, я не устоял, — неожиданно покаялся друг детства.

Я изумилась перверсии памяти. Вслух сказала:

— Я помирала по тебе до конца лета. Так что тащи еще торт, предатель!

Совершенно счастливый Глеб ввинтился в толпу у стола.

— О чем вы тут щебечете? — раздался рядом ревнивый голос.

— Меня Кузнецов бросил. Твой Глеб пытается развеселить, — совершенно неожиданно для себя я сказала правду вслух.

Октябрина села рядом на стул и обняла меня за плечи:

— Не бери в голову, Люся. Постарайся, пожалуйста. Этого следовало ожидать.

Я открыла рот, хотела спросить разное. В основном, почему.

Но Октябрина замотала головой, снова заявила, что племянника толком не знает, замуж не ходила и не собирается. И добавила, мол, мужчины старше тридцати ее не интересуют, не понятно, что в них может быть хорошего. И уставилась на меня, словно ждала, что я стану ее разубеждать.

Кто-то затеял танцы под винил. Колонки выдавали непривычный звук. Как будто настоящий. Глеб танцевал с Октябриной, по-моему, прощения просил. И был прощен.

— Здесь можно переночевать? — спросила я у хозяйки галереи.

— В принципе, можно. Но я не разрешаю. Если тебе некуда идти, то в моей квартире есть свободная кладовка, — сказала Октябрина.

Из-за ее плеча смотрел Старов с отсутствующей улыбкой. Я покачала отрицательно головой:

— Я просто так спросила.

Ноги домой не шли. После разговора с Кузнецовым и находки на парковочном месте, по душе плавала серая муть. Хотелось плакать. И с равнодушной прозрачной ясностью ползло понимание, что никому это не нужно и не интересно. Только Криста побеспокоилась бы обо мне, но тревожить и расстраивать ее доброе сердце не хотелось.

— Добрый вечер, — прозвучал единственный для меня голос. — Это обязательно — сидеть на полу?

Я подняла голову. Кузнецов встал рядом. Протянул мне руку. Я уцепилась и встала с паркета. Манжеты его рубашки свободно болтались в рукавах пиджака.

Я прижалась к плечу мужчины. Запах каибы застрял в мягком вельвете.

— Где запонки, племянник? — резковато спросила Октябрина, подходя.

Кузнецов уставился на Старова за ее спиной. Потом медленно кивнул на приветствие.

— Проиграл. Как Федор Михайлович в Висбадене, — усмехнулся взрослый дядя.

— Ну эта юбка у твоей жены не последняя, — в тон ему ответила образованная Октябрина.

— Бывают такие дни. Карта не идет.

— Зато тебе очевидно везет в любви, Сергей Львович, — заключила взрослая женщина и погладила руку Глеба на своем плече. — Милка ждет тебя весь вечер. Все глаза в окно проглядела.

Я почему-то испугалась, что она скажет выплакала. Но ничего такого. Все мирно улыбались друг другу.

— Это правда? — Сергей повернулся ко мне.

Я отвернулась. Не знала, что сказать. Подтвердить или послать их обоих подальше.

— Правда, правда, — ответила за меня Рина.

Кузнецов сам сел за руль моей машины. Вел аппарат одной рукой, держа правой меня за колено. На парковке у лифта вдруг стал целоваться. Я не ожидала и обрадованно подставляла лицо под его губы. И в лифте, и в прихожей. И в кровати. Волосы Сереги сильно пропахли сигарным дымом. Он хотел уйти мыться, но я не отпустила. Я соскучилась без него за весь мучительный день страшно.

— Сегодня идем в гости к хорошим людям, — сказал Серега поутру.

Он знает, как я люблю утренний секс. И он жаворонок, всегда просыпается рано. В шесть утра, а то и раньше. Уходит к себе в кабинет, а потом возвращается будить меня.

Сегодня Кузнецов был резковат, я схлопотала пару раз по попе. Я не особенно люблю сопливые сопли на сиропе и глупые словечки вроде «писечка моя сладкая». И он это знает. Но из него все равно прорывались слюнявые ласковые няшки и сюсюсю. К такому если привыкнуть, то отвыкать потом тяжело.

Потом Серега притащил поднос разной еды в кровать. Врубил телек. И мы еще час провалялись, лопая все подряд и глядя новости на федеральных каналах. Так Кузнецов представлял себе утро выходного дня близкое к идеальному. Я привыкла за прошедший год. Даже начала отличать Иран от Ирака.

— Они итальянцы? — спросила я, хрустя галеткой.

— Как ты догадалась? — удивился Сергей.

— Да так, — я хотела вылезти из-под одеяла.

Он обнял и не отпустил. Заговорил негромко в висок, словно в комнате был кто-то еще и мог подслушать:

— Ведь нам не надо изображать счастливую пару, правда? Ведь мы на самом деле любим друг друга и счастливы.

— Это ты к чему? — я с подозрением отодвинулась.

— Хочу, — он поцеловал меня в шею, — хочу, чтобы ты до поры до времени не афишировала наши планы.

— Какие планы? — я села на край постели.

— Ну не прикидывайся, маленькая.

Серега поймал меня за руку и притянул к себе.

— Я поняла. Ты хочешь, чтобы я жила, как ни в чем не бывало, пока твой адвокат не скажет «стоп»! — я разозлилась и вырвалась. — Улыбалась, спала с тобой и была счастлива. Так?

Серега заметно напрягся, но старался вида не подавать:

— Мы же все обсудили, любимая…

— Нет. Это ты все обсудил и придумал. Я даже думаю, что ты прикинул парочку встреч в месяц и после развода. Так? А что? Всем приятно, почему бы нет?! Разумеется, только до тех пор, пока ты не подыщешь себе другую более подходящую любимую и маленькую, чтобы делать ее счастливой годик-другой пока не надоест!

Я совсем не собиралась устраивать гранд-скандал с выяснениями. Нет! Это глупо и зверски невыгодно. Но из меня поперло. Такая обида очнулась во мне, что слезы брызнули из глаз злыми острыми каплями.

— Нет у тебя сердца, Кузнецов! Ты даже понять не в состоянии, что с близкими так не поступают! Это бесчеловечно! Ты говоришь, что любишь, а сам мучаешь, мучаешь, мучаешь! Хватит с меня. Я не могу больше.

Я ушла в ванную. Руки тряслись и даже коленки. Я присела на край белого корыта. В башке пролетали обрывки мыслей и вариантов жизни.

— Я могу войти? — Кузнецов постучал костяшками пальцев о деревянный косяк двери.

— Нет, — судорожно выдохнула я.

— Ты не хочешь разводиться, как я понял, — сказал он, оставаясь на пороге.

— Теперь уже не знаю, — хрипло ответила я.

— Вот, — назидательно протянул мужчина и сделал пару шагов ко мне, — тебе надо подумать и решить. Это именно то, что я предлагаю. Отсрочку. Время привыкнуть к мысли. Не плачь, хорошая моя, ты разрываешь мне сердце.

Сергей добрался до меня, обнял и прижал к большой теплой груди.

— У тебя нет сердца, Кузнецов, — проворчала я.

— Что же тогда так сильно бьется, маленькая?

— Это твоя мама сидит внутри и стучит человеческими косточками в погремухе.

Я вылезла из его рук и перебралась в белое корыто. Пустила воду.

— Неплохо, — хмыкнул довольно супруг, — я ей передам при случае.

Он снял халат и сел в ванную напротив меня. Взял ступню в ладони и стал целовать.

— Не трогай меня.

Я попыталась отобрать ногу. Серега не стал спорить, отпустил левую ступню, но захватил правую. Я брыкалась, он не отступал. Кончилось тем, чем всегда кончалось: поцелуями и глупостями на ушко. Могло бы продвинуться и дальше, но я сбежала.

Все-таки не стоит идти постоянно у него на поводу, как овца безропотная. Но в гости к его хорошим людям мы пошли.

Шумный теплый дом, где все друг другу родственники. Островок Италии посреди русской зимней столицы.

Я долго не могла разобрать, кто кому, кто. Серега посмеивался и не желал помогать мне. Хозяйка дома Джулия и две ее младшие сестры. Дальше шли трое мужчин. Тут я запуталась, где чьи мужья, потому что они обнимали всех женщин и целовали куда придется. Детей я пересчитывать не стала, но больше десяти, точно. Старшей пятнадцать, младшему полтора года. Руки постоянно тянулись потрогать малыша и потискать. Я улучила минутку и усадила парня на колени. Нюхала и целовала в макушку.

— Когда ждешь? — спросила меня Джулия, проходя с тарелкой мимо. Лучше всех по-русски говорит. Кроме детей, разумеется.

Я смутилась и отпустила мальчугана на пол.

— Господин советник не знает? — моментально догадалась итальянка.

— Он не хочет, — прошептала я.

— Ну и дурак, — поставила диагноз Джулия, проговорила негромкой скороговоркой, — Он обхаживал нашу Таню, а женился почему-то на тебе. Гляди в оба, Миланка.

Она подмигнула мне заговорщицки. Отправилась на кухню. Я увязалась следом.

— Почему? — я успела задать свой вечный вопрос, пока на кухне никого.

— Почему сбежал? Понятия не имею. Я-то была убеждена, что советник из-за разницы в годах побоялся. А он круче фортель выкинул!

Она захохотала и вручила мне блюдо с пирожками.

— Танька сохнет по нему до сих пор. И у него, по-моему, глаз горит, — втихаря высказалась добрая хозяйка. — Так что ты с ребенком не тяни. Эти взрослые папаши обожают своих чад.

Я сразу закивала, соглашаясь. Мы потащили угощенья в общий зал.

Младшая из сестер, та самая, что я видела в ресторане сидела на подлокотнике большого кресла. Там вольготно развалился мой супруг. Они смеялись и каштановые кудри итальянки падали на лицо мужчины.

Я не буду ревновать! Я ваще не ревнивая. Просто складывается все одно к одному. Неожиданная встреча в ресторане, презерватив в жестянке из-под сигар.

Я избавилась от блюда и пошла к малышам строить железную дорогу. Пришли еще какие-то гости. Стало еще веселее и шумнее. Джулия явно взяла надо мной шефство: я таскала тарелки, угомоняла детей и плясала с чужими мужьями и бойфрендами самые заковыристые танцы. Господин советник регулярно выпадал с моей орбиты.

Потом я устала и засобиралась домой. Кузнецов обнаружился в застекленной лоджии в компании других курильщиков. Я заявила, что цветы надо спасать, и я забираю мужа домой. Вопреки возмущению изрядно набравшейся компании, господин советник послушался беспрекословно. Но за руль садиться не рискнул.

— Останови, — попросил он по дороге.

Мы как раз проезжали заснеженный старый парк. Я припарковалась в засыпанном сугробами кармане.

— Тебе плохо? — обеспокоенно обернулась я на заднее сиденье, — перебрал?

— Иди ко мне, — позвал Серега их темноты салона. — голова кружится.

Я взяла бутылку воды из ящика под сиденьем и перешла назад. Тут же получила страстный поцелуй в губы.

Горячие пальцы полезли в трусы.

— Ты обалдел, что ли? — я попыталась отпихнуть от себя Кузнецова. — полчаса до дома осталось.

— Я не хочу ждать. Я сейчас хочу…

Господин советник, как страстный нетерпеливый итальянец потащил колготки и трусы вниз. Губы и язык вперемешку с крючками шубы и пуговицами пальто шарили по моему голому животу и ниже.

— Ты изменил мне, советник, — я даже не спрашивала. Констатировала факт.

Кузнецов замер. Потом оставил в покое мою промежность, выпрямился и сел.

— Нет.

— Но хотел.

— Да. Ты же не единственная женщина на свете.

— Хоть бы не признавался. Пошляк.

Мне хотелось двинуть его изо всех сил коленкой куда придется. Но он задрал мои ноги на спинку сиденья и без ненужных прелюдий забил себя сразу и до конца. Трахал сильно, резко, словно голодный. Для себя. Кончил быстро с громким стоном.

Пока я стаскивала изуродованные колготки и искала трусы, Кузнецов пересел за руль. До самого дома мы не сказали друг другу ни слова.

Я очнулась и сначала ничего не могла понять. Полицейский в форме дорожной службы стучал мне в боковое стекло. Другой такой же стучал с другой стороны. Най рычал и изредка кидался.

Я опустила стекло.

— Слава тебе, Господи! очнулась, — сказал полицейский.

Оказывается, я лишилась чувств, когда машина стояла на светофоре. Соседи по движению вызвали полицию. Никто не смог открыть дверь и оказать мне помощь. Потому что Най охранял меня. как бешеный. Ры чал и бросался на любого.

— Как хорошо, что ты в себя пришла. жаль было бы твоего пса пристрелить, — радостно сообщил мне старшина ППС.

— Да он мирнейшая в мире собака, — сказала я, обнимая преданное животное. Не ожидала от него такой охранной прыти. — Он в жизни никого не укусил.

Никто стать первым, само собой, не желал.

Я пересела с собакой назад, офицер сел за руль. Понятно, что доверить мне руль никто не рисковал. Я и сама боялась. Никогда в своей жизни я не отключалась, да еще почти на час.

— Мы тебя сейчас в Склиф отправим. Позвони кому-нибудь, кто может домой тебя отвезти, — велел полицейский.

Я кивнула. Я вспомнила. Утром я собрала вещи и ушла от Сергея.

Я проснулась рано.

Он спал рядом почему-то в халате и поверх одеяла. Но я все равно залезла ему под руку и грела нос о теплое плечо.

Надо уходить. Мысль пришла с такой очевидной ясностью, что я даже ей не удивилась. Я укрыла мужа своей половиной одеяла и отправилась умываться.

Я делала все, как всегда. Душ, зубы, свежее белье. Я как раз позавчера получила несколько новых комплектов нежно жемчужного цвета, практичных и чисто хлопковых. Постирала и развесила в сушилке. Я сняла трусы, топы и майки, сложила на гладильной доске. Пошла в кладовку за дорожным саком. Так я стала собирать вещи.

Ничего дорогого и фильдеперсового я брать не стала. Для кого наряжаться в новой жизни в чулки и корсеты? Оставила болтаться на вешалках и держалках. Пусть сам выбросит. Да хоть спалит на костре. Складывала в большую сумку только самое нужное.

Квартиру я свою сдала на три года аккордно. Так кто ж знал!? Наоборот. Мне казалось, что чем меньше у меня останется мостов к прежней жизни, тем труднее к ней будет вернуться. Всегда я думала, что это я могу затеять побег. Никогда мне не приходило в голову, что меня выставят из дома, как надоевшую вещь. Да еще без скандала, обвинений и упреков. А любя, целуя и обнимая. Мол, ты хорошая девочка, но мне лучше без тебя. И я не плакала. Вроде, как и горя никакого нет.

— Утро доброе. Омлет будешь есть?

Серега пришел и спросил. Завтрак он готовит. Ему нравится по воскресеньям. Омлет с шампиньонами его любимое блюдо. Чем я занята, он не спрашивает. И так понятно.

Я покачала головой. Вот чего действительно не хочется, так это есть.

Он слегка пожал плечами и на кухню пошел.

По-моему, мы больше ничего друг другу не сказали. А что тут скажешь?

Стоп. Нет. Он спросил, глядя на мою здоровенную сумку:

— Тебя проводить?

А зачем провожать? У сака есть колеса. Тут от порога до лифта и от лифта до машины — нет никаких проблем.

Что я сказала на прощанье? Ничего. Некому было. Кузнецов как раз отправился к своему омлету, чтобы тот не сгорел.

Дэпээсники сдали меня дежурному врачу. Тот поинтересовался разными вещами, которые обычно спрашивают в больницах. Я сказала, что скорей всего беременна. Это почему-то обрадовало доктора. Он воодушевился и назначил мне всякое-разное, надо и не надо. Еле избавилась.

В телефоне оказалась туча непринятых звонков от Октябрины. Я перезвонила.

— Куда ты пропала. Люся? — встревоженно спросила она.

— Я попала в маленькое ДТП, — я засмеялась. — Ничего страшного. Без жертв.

— А мне позвонил твой Кузнецов. Сказал, что ты умчалась утром рано неизвестно куда. Он тебе искал.

Эта новость обрадовала и испугала одновременно. Зачем ему знать? Все хочет контролировать господин советник. Мужики помешаны на контроле.

— Давай ему не скажем, а? Просто доложи, что я никуда не пропадала и у меня все ок, — попросила я.

— Вот еще! — фыркнула свободолюбивая старая дева. — Ничего я докладывать этому придурку не собираюсь. Ему надо, пусть сам звонит. Что за ДТП?

Пришлось признаться, что я пока не могу рулить.

— Мы приедем с Глебкой. Он покатает тебя, пока не поправишься, — распорядилась Октябрина Петровна.

Они явились через два часа. К тому моменту я уже знала, что имею нормальную беременность сроком восемь недель. Почему я отключилась на светофоре, медицине доподлинно не известно.

Старов так отвратительно вел мою любимую машину, что я едва выжила, пока он пилотировал меня до Кристины. Поклялась больше никогда не пускать его за руль. Измучившийся долгим сидением взаперти, Най облизал парня с головы до пят.

— Я могу сдать тебе комнату в своей квартире. Я там все равно не живу. Если появляюсь, то только переодеться, — сделал мне предложение века Глеб.

— Ага. Потом тебя от ревности задушит Октябрина, а я лишусь и любимой тетки, и жилья, и работы одномоментно, — проворчала я.

— Мы будем прилично себя вести! — возмутился Старов. — Как родные брат и сестра.

— Нам никто не поверит, — отмахнулась я. — слишком подмоченная репутация у обоих.

— Ну я известный плохой мальчик, но ты-то примерная супруга, — удивился парень.

Мы благоразумно приткнули машину на проспекте, и теперь, как бурлаки на Волге, волокли мои пожитки Кристе в подъезд.

— Через три месяца стану свободна, как ветер, — рассказала я приятелю. — Развожусь.

— Эх ты, — сказал Глеб. — Поздравляю.

— Мерси, — я сделала дурацкий книксен.

— Все равно мое предложение в силе, — упрямо стоял на своем друг детства.

— У нас ренессанс, — виновато вздохнув, сказала Кристина.

Мы застряли у входной двери. Я, Глеб, Най и моя сумка.

Пес потихоньку умудрился пролезть между мной и стеной. Воображал, что спрятался и помалкивал.

Бывший муж Кристы и отец старшего из ее сыновей панически боялся собак. Любых и с детства. Восстановление любовных чувств между супругами на моей памяти случалось в третий раз. Это на мой замыленный взгляд не стоило с ним начинать и в первый. Но подруга считала иначе. И это, безусловно, ее святое право.

— Поехали ко мне. Я сразу тебе говорил, — хмыкнул Глеб.

— У меня Най, — сразу предупредила я.

— Это твои проблемы. Тебе же там жить, сестра, — сказал парень и подмигнул.

— Ты прости, что так получилось, — виновато ткнулась мне в плечо подруга.

— Ну что ты, — я обняла ее, — я рада за тебя. И мальчики счастливы.

Пожалуй, это было лучшее качество ее бывшего. Он любил детей, и они платили ему тем же. Делал бы он их пореже, что ли…

Взрослые дамы на лавочке у подъезда с интересом глядели, как мы с Глебом тащим баул в обратную сторону.

— Твоя Кристина очень добрая женщина, — заключил мой друг, запихивая сумку снова в багажник. — Жалко, что таким вечно всякие придурки достаются.

— По себе судишь? — я улыбнулась и села на водительское место.

— Да, — легко признался Старов, — мне с женщинами везет.

— Особенно с Октябриной.

— Да. Она — мой учитель. Я даю ей свое молодое сильное тело, она мне в ответ — ум, знания, вкус, связи. Деньги, в конце концов, — отважно признался молодой художественный консультант.

— Считаешь, это равный обмен?

Я вырулила на проспект и понеслась на другой край города.

— Так с меня больше нечего взять, — посмеялся не слишком весело Глеб. — Только молодость. Но я стараюсь вести себя честно. Я люблю старушку Октябрину.

Последнюю фразу он произнес тихо, отвернувшись в боковое стекло машины.

— Я живу здесь и сейчас, вчера и завтра не существует, — он снова засмеялся. — Я уже это говорил. Повторяюсь, извини.

Мне назначили кучу укрепляющих капельниц. То есть, доктор сначала хотела упечь меня в больницу, но я воспротивилась. Пришлось дать честное слово, что я буду ездить на другой конец города и лечиться. Образовался довольно большой треугольник: стационар, галерея, дом. Не считая разных других ежедневных дорог. Поэтому я наврала Октябрине решительно-уверенно:

— Я встретила маминого знакомого, он нормальный непьющий дядька. Я наняла его водителем.

История у меня вышла вполне правдоподобная. И поскольку во вранье я раньше замечена не была, то мне поверили все, даже Криста. Я честно пыталась найти похожего человека, но пока не везло. Поэтому я носила в кармане контроллер давления. При резких скачках он издавал неприятный зуммер и мелко трясся. Не знаю, сможет ли мне помочь эта штука в случае чего, но одно дело гаджет делал. Он меня успокаивал.

И я выбросила Серегу в бан. Он позвонил мне в первую же ночь. Сильно нетрезвый рассказывал, как безумно любит и скучает. Я потом прорыдала два часа, как ненормальная. Проснулась утром с опухшим лицом, как запойная алкоголичка, увидела два непринятых от Кузнецова и выбросила его номер нафиг.

Да и он сам, когда проспался, наверняка взял себя в руки и больше так не прокалывался. Через пару дней притащились Рощин и Пономарев. Я не хотела впускать их в квартиру.

— Ну, Милочка, ну, дорогая, впусти! — сложив молитвенно руки на груди, умолял Рощин, а Пономарев просовывал ножку в дорогой туфле между дверью и косяком.

— Нет!

— Но от нас ведь потребуют отчет, — ныл Гильденстерн.

— Ты ведь понимаешь, Милочка, какая у нас служба, — улыбался Розенкранц.

— Пошли вон! Я милицию вызову! Хозяину передайте: не пустила, выгнала, дверью хлопнула, — я показала кулак и поднажала на дверь.

Мужики разом отпрянули, кивнули и улыбнулись на прощанье.

— Как ты спишь? — спросила меня Криста.

Мы гуляли в парке воскресным утром. Близилась масленица. Февральское небо, еще бледно-синее, как у Саврасова в школьном учебнике, уже вовсю намекало на близкую весну.

— У тебя красные глаза, — предупредила подруга мое намерение соврать.

— Плохо сплю. Плохо. Часто просыпаюсь. Мне страшно одной. Спасибо, Най меня спасает, — я призналась.

Подруга кивнула. Отвинтила стальную крышечку от плоской фляжки и глотнула. В холодном феврале пахнуло армянским. Кристина жестом предложила мне. Я выставила руку. Не хочу.

— Сидоров свалил назад к жене. Вчера вечером напялил новый свитер, который я ему купила и сделал ноги. «Прости, я без них не могу». Без нас он может. А без них никак. Поздравь меня, дорогая, я в сто первый раз дура. Почему так?

— Сколько там у него детей? — спросила я для поддержания разговора.

— Двое. И теща любимая. Я понимаю, что ты хочешь сказать, Мила. Там у него четверо, а здесь только двое. Простая математика. Что ж так, сердце-то щемит…

Криста глотнула сосудорасширяющего напитка. Сказала про мужиков правильные соленые слова.

Мальчики с визгом катались на ледяной горке. Та, отполированная десятками детских санок, ледянок и поп, сверкала на солнце подобно хрусталю. Я помчалась к большой толпе ребят на самом верху. Мы выстроились паровозиком и на счет «три» хлопнулись на пятые точки и понеслись вниз.

— Ты с ума сошла! — набросилась на меня Криста, выхватывая из веселой кучи-малы у подножья спуска. — Ты обязана себя беречь, дурочка! Ты больше не одна!

— Ты сама всегда говорила, что беременность не болезнь, а нормальное состояние женщины, — я засмеялась.

— Нельзя быть безответственной! И ничего смешного тут нет, — сердито ответила подруга. Велела всем отряхиваться и двигать следом за ней в кафе.

Най выполнил приказание со всем тщанием. У меня и мальчиков мокрый снег обнаружился даже в трусах.

Шумной компанией мы засели в небольшом кафе на краю парка. Развесили куртки и шапки по батареям и принялись обсуждать меню. Най скромно залег под мой стул и постарался быть как можно незаметнее.

— Привет, Милка! Сколько лет, сколько зим!

Я подняла голову от карты блюд. Кузнецов-младший, непривычно похудевший и коротко стриженный, улыбался в двух шагах.

— Мы не виделись с прошлого года, солнце. Я страшно рад тебя видеть! Можно я присяду?

Изумленная тем, что вечно нахальный Кузнец спрашивает разрешения, я кивнула. Он продолжал удивлять. Тут же вспомнил Кристу и ее сыновей, хотя видел их от силы раза два и несколько лет назад. В обычном своем состоянии Кузнецов не напряг бы себя ни единой клеткой. А тут приветы и болтовня, насколько пацаны подросли.

— Ты с реабилитации только что слез? — спросила я, недолго думая.

— Ага. Вчера вернулся. Я завязал, — ответил бывший любовник, свободно держа мой внимательный взгляд. — Можно мне пообедать с вами?

И он посмотрел на Кристину, как потерявшийся щенок. Та, естественно, разрешила.

Через несколько минут всем принесли винегрет и котлеты с гречневой кашей. Сын господина советника лопал счастливо, как простой смертный.

— Ты почему башку побрил, Кузнецов? — поинтересовалась Криста.

— Поспорил с одним хорошим человеком и проиграл, — признался после короткой паузы Серега.

— Так ты теперь играман? — усмехнулась грубоватая моя подруга.

Про послужной список младшего Кузнецова в моей жизни она знала лучше всех.

Серега улыбнулся и ничего не ответил. Ел пирожные «картошка» и пил кофе с молоком вместе с мальчиками. Потом заплатил за всех легко и непринужденно в своей давней манере. Криста самую малость оттаяла.

Куртки высохли и шапки. Мальчики клевали носом в жестких неудобных креслах. Мы побрели, не торопясь, к машине. Чтобы дети проснулись, Криста затеяла петь песни. Со слухом дело у нее обстояло неважно, и Най время от времени жалобно скулил.

— Ты ушла от отца? Почему? — негромко начал Кузнецов, ведя меня под руку позади хористов.

— Он подал на развод, — я не видела повода скрывать.

— Вот дурак! — в сердцах воскликнул парень. — Старый дурак! Зачем?

— Ты меня спрашиваешь? — я насмешливо стукнула варежкой его по губам. — Кто, как не ты, приложил руку к его решению? Хватит строить из себя святую невинность, Кузнец! Ты обещал показать ему наши игры на двоих-троих и так далее? Показал? Молодец! Зачем тебе это было нужно? Просто так? От общей подлости натуры?

Сергей остановился. Снял шапку, почесал в затылке. Надел шапку. Поглядел на меня жалобно:

— Я тогда вел себя, как последняя сволочь, Милка. Но я отцу ничего не показывал, ей-богу. Никаких фоток и видео.

— Да ты сам не помнишь, что творил.

Я снова посмотрела на него насмешливо. Серые глаза в прямых черных ресницах глядели отчаянно-виновато. Похож он на отца, очень. Я засунула руки в карманы куртки и пошла вперед.

— Прости. Прости меня, солнце.

Он хотел снова уцепиться за мой локоть. Но я отступила на шаг.

— Я на тебя не сержусь, Кузнецов. Я знаю, что ты, если захочешь, справишься со всем в своей жизни. Я в тебя верю. Но умоляю!

Я сделала еще один шаг прочь.

— Я тебя умоляю: можно без меня! Прощай.

Я побежала догонять своих. Хватит с меня Кузнецовых.

— Завтра у нас запись на тв, — сказала Октябрина.

Сама уже сделала свежую стрижку и маникюр. Ее густые, с сильной проседью волосы как-то хитро красила мастер. Так, что угадать их истинный цвет, как и возраст женщины, было затруднительно.

— У меня молодые глаза, — говорила о себе взрослая женщина. — И все всегда зависит от настроения. Если я в тонусе, то больше сорока никто не дает.

И это правда. Молодое тело по имени Глебка здорово действовало на Рину. И в тонусе держало, и в настроении.

— Ты что-то грустная, Люсенька. Взбледнулось? Бывает. Мне звонила Калерия…

— Вот только не надо про макароны, — я заслонилась рукой.

Почти бывшую свекровь я тоже отправила в черный список. Добрая женщина не придумала ничего лучшего, как спросить у меня в пять утра, не прихватила ли я случайно, уходя, серебряный половник.

— Не прихватила? — Октябрина смотрела на меня сочувственно.

— Да не было его в квартире Сергея отродясь! — я сердито топнула ногой.

— Не обращай внимания, дорогая. Это она так по тебе скучает. Вот сейчас выдаст малыша Сереженьку за Танечку Минелли и будет ей мозг делать. Наплюй слюной. Эта страница жизни схлопнулась.

Рина обняла меня за плечи и шутливо покачала туда-сюда. Потом отклеилась и прошлась по галерее танцующей походкой. Легкая, как девчонка на выпускном. Широкие брюки из тонкой шерсти сообщали движениям беззаботную воздушность.

— Все будет хорошо! — провозгласила Октябрина и помахала руками как крыльями. — Завтра приготовься к передаче, Люся. Надень что-нибудь яркое к лицу: коралловое или апельсинное. Надо сделать твою кожу более живой. Белое не надевай! Я сама надену, мне полезнее. Глебку нарядим в джинсу. Я наваляла примерный сценарий, вопросы, ответы.

Она бросила мне на колени экземпляр завтрашнего разговора.

— Я сейчас уеду. Должен прибыть Иванов с макетом каталога и статьей про нас. Внимательно все просмотри. И не стесняйся, Люся! Не нравится — режь ему в глаза. Что-то я должна была тебе рассказать про этого проныру.

Рина задумалась.

— Не помню! Но что-то неприятное. Поэтому! — она в двадцатый раз воздела палец в потолок, — Пока не вспомню, не откровенничай. Поняла, девочка моя?

Я кивнула послушно. К глянцевому красавчику не имела ни малейшей склонности.

Я аккуратно уложила в рюкзак бумаги, надела шапку с ушами и пуховик. Отправилась на процедуры.

Кузнецов-младший сидел в холле больницы и выглядел там всем заметным инородным телом. Пальто цвета кэмел, коричневый костюм, ботинки от ДГ, часы, портфель из крокодила. Завидев меня на проходной, он замахал пресловутым кейсом и двинул прямо по ногам остального человечества.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я вместо приветствия.

— Тебя жду, — лучезарно улыбается Кузнец.

— Зачем?

— Хочу с тобой пообедать. Можно?

— Я поняла. У тебя новая фишка, чтобы люди от тебя не прятались, — сердито выступила я, одеваясь, — ты теперь вежливый до тошноты.

— Тебя тошнит? Токсикоз? Калерия говорила, что ты ужасно выглядишь, тощая и черная от токсикоза, — радостно доложил мне Серега. То ли прикидывается идиотом, то ли протрезвел окончательно.

— Как мне смертельно надоела твоя семья! — призналась я в приступе отчаяния. Села на белый стул, чтобы обуться.

Кузнецов мгновенно опустился на корточки и принялся надевать на меня кроссовки.

— Так давай пошлем их всех подальше! — весело предложил мой кавалер. — не будем общаться.

— А ты откуда такой шикарный? Поди из отцовского департамента примчался? — насмешливо сказала я. — Почтил наконец-то своим задом нагретое место?

— Почтил, — улыбнулся он обезоруживающе открыто. — Новую жизнь начал.

— Поздравляю, — я ответила на его признание улыбкой не хуже.

Мы дошли до автостоянки. Я взялась за ручку двери своей машины.

— Оставь меня в покое, Кузнецов. Я не хочу никого видеть из твоей семьи. Неужели это так трудно понять?

— Я изменился, — он смотрел на меня серыми отцовскими глазами. Впечатление производил самое положительное. — Не убегай. Я завязал. Давай начнем все сначала.

— Я верю. Желаю удачи. Как правильно заметил твой папенька: у тебя будут еще тысячи вариантов. Прощай.

Он все-таки довел меня до слез, гаденыш. Я ревела и не могла остановиться. Все сплавилось в одно серое мутное пятно. Пришлось встать на обочине, включив аварийку. Не прошло и трех минут, как сержант ДПС уже стучался ко мне в окошко полосатым жезлом.

Снег пошел. Хотя многие уже надеялись на весну. Я вышла под снег и выложила человеку с красным обветренным лицом историю своей жизни. Про то, как любила придурка, а он любил порошок, как убила ребенка в себе только бы избавиться от всего, что нас связывало. И как он теперь бегает за мной и ищет прошлогодний снег, а я люблю другого, а тот опять любит только себя.

— Когда это закончится, ты не знаешь, сержант? — допрашивала я вконец офонаревшего от моей драмы человека, — когда это закончится?!

Дэпээсник попросил меня успокоиться и пересесть назад. Мол, он сам довезет меня куда надо.

Это его «куда надо» сразу отрезвило. Я мгновенно взяла себя в руки, закончила истерику и клятвенно обещала, что сама доберусь в это самое «куда надо». К моему огромному облегчению он поверил и ушел. Его белая машина с синей полосой еще минут пятнадцать наблюдала, как я плетусь с разрешенной скоростью в третьем ряду.

С телевидением вышло у нас неплохо. Я отчаянно боялась сесть в лужу, поэтому помалкивала. Зато Октябрина, ее выпестыш Старов и ведущая программы, тоже бывшая студентка нашей знаменитой галеристки, слились в художественном экстазе навечно. Сплавились, буквально. Разумеется, перебрали по времени, потом корректировали, долго не могли расстаться, все не закрывали рты. Я развесила уши, словно первокурсница. Я люблю, когда говорят люди, которые любят и знают свое дело.

Потом Старов выпросил у меня машину и улетел.

— Как думаешь, Люся, он способен влюбиться в деньги? — задумчиво проговорила Октябрина, дымя сигаретой в форточку.

Она не особенно рвалась за руль, всегда предпочитая подсунуть его кому-нибудь. Я охотно рулила ее старомодным мерсом, который, не взирая на возраст, вел себя безупречно. Вопроса я не ожидала.

— Кто?

— Конь в пальто, — неожиданно нагрубила старшая подруга. И отвернулась к окну.

— Каждый человек способен влюбиться в деньги, — философски выступила я. — На вопрос сколько продлится очарование, у всякого разный ответ.

— Я наивно думала, что Старов устоит, — продолжала размышлять вслух Октябрина, — всегда отчего-то хочется верить в глупости.

Тут я вспомнила, что Глеб, по рекомендации конечно же старшего нашего специалиста, консультирует в современном отечественном искусстве кого-то из недружественной нынче Европы.

— Сколько лет деньгам? — спросила я нарочито небрежно.

— Сорока еще нет, — призналась Рина.

Я машинально поджала губы. Ничего тут нельзя сказать заранее. Мы помолчали. Тут и до алтаря дело дойти может.

— Ладно, — прервала тишину взрослая женщина, — В конце концов, чему я удивляюсь? Все они сволочи и предатели, даже лучшие из них.

— Да, — поддержала я с улыбкой. — И возраст, скажу я тебе, дорогая, в этом деле не главное.

Мы посмотрели друг на друга и засмеялись.

— Кстати, о возрасте, — она сделала любимый жест: ткнула пальцем в небо. — Я позвонила твоему Кузнецову и предложила выкупить для тебя часть моей Галереи. Он ведь должен тебе отступные по брачному договору?

— Если мы расходимся по доброй воле и взаимному согласию, то денег никаких мне не светит.

Я остановила машину возле здания. Как раз того самого. Рина вложила в свое детище все средства и даже влезла в союз с сестрой. Теперь хочет подтянуть меня.

— Что сказал Серега? — спросила я. Не заметила, как назвала супруга домашним именем.

— Что он может сказать, этот мямля? Пошел думать. Если он отправился к адвокату или к маменьке, то ничего путного не надумает. Заниматься современным искусством, это не авторскими копиями передвижников торговать, — пренебрежительно заявила Октябрина, вылезая из автомобиля. — Тут смелость нужно иметь. Да. Вкус и отвагу.

Я была согласна на все сто. Вряд ли респектабельный господин советник позволит втянуть себя в сомнительное предприятие. Я, как ни старалась, не могла вспомнить, как относится Сергей к младшей сестре своей матери. Насмешливо-уничижительно, скорее всего.

Да он и меня-то за полноценного человека не желал принимать. Так, милая игрушка, которая болтает забавные вещи и которую, по чудесному капризу природы, можно трахать. Еще можно показывать друзьям и хвастаться перед сослуживцами, вот, мол, какой я молодец! сплю с девчонкой моложе ваших дочерей, кормлю с рук и одеваю, как мне нравится. Меня, кстати, такое положение вещей вполне устраивало.

Все это рухнуло.

Октябрина шла по зданию широким, уверенным шагом, забивая в паркет толстые каблуки и зажигая лампы. Словно нет в ее жизни измены Глеба, настоящей, будущей или мнимой. Шла, как хозяйка этого мира, который спал, ожидая ее. Но теперь вынужден проснуться и заняться делом.

Я поспешила следом за подругой. Открытие на носу, работы полно.

— Я вспомнила! — громко воскликнула Октябрина, останавливаясь у широкого окна среднего фойе, разделяющего крылья Галереи. — Я вспомнила.

За окном в белом снегу, который пригнал в Столицу Балканский циклон, парковался журналист Иванов на стареньком паджеро. Рядом месил снег здоровенный крузак мадам Кузнецовой, не к ночи будет помянута.

— Люся, я вспомнила откуда у Иванова кавасаки. Он торгует личной инфой, сокровенными частями интервью, которые не попадают в блоги и статьи. Меня предупредили хорошие люди, что мальчик нарушает правила. Поэтому, дорогая, не вздумай с ним откровенничать, продаст и глазом не моргнет. Кстати! Разговор про галерею…

— Я все понимаю, Октябриночка, — я поцеловала женщину в щеку. Ушла в подсобку ставить чайник и подогревать круассаны.

Предупреждение Рины мало удивило. До меня и раньше доходили разговоры, что глянцевый мальчик не прост, а якобы с гнильцой, а задушевных бесед за нами не числилось.

Рина набросилась как коршун на проект каталога, который явно в неудачную минуту принес бедолага Иванов. Я спаслась от них бегством, сославшись на собаку, запертую с утра в квартире. Калерия Петровна попыталась было накрыть меня своим общением, но я все равно умудрилась удрать.

Я устала. Часы в телефоне показывали полночь. Древняя шахта лифта обрадовала табличкой «не работает». Я шаркала наверх по гранитному стоптанному за двести лет камню и ныла про себя. Мол, в пятиметровых потолках есть свои недостатки, особенно когда живешь на третьем этаже. В своей хрущевке я была бы уже под самой крышей.

— Что ты там бубнишь?

Сергей сидел на верхней ступеньке, благородно подложив под задницу теплые перчатки.

Я обрадовалась. Черт меня побери, как я ему обрадовалась! Я упала в его руки, стоило только приблизится.

— Я соскучился, маленькая, — приговаривал он и целовал мои мокрые щеки. — Как же я соскучился!

Я плачу? Я не нарочно. Слезы сами лезли из глаз. Мы целовались на лестничной клетке, как бездомные подростки. Най деликатно тявкал за дверью. Потом не выдержал и завыл на весь дом. Пришлось разлепиться и вести его гулять.

Теплый восточный ветер высушил слезы. Мы шли в обнимку по пустой аллее. Счастливый пес скакал по сугробам между кустами и елями. Сергей рассказал, что почти не спит.

— С того момента, как ты ушла, я не могу спать. Как я раньше спал один? Не понимаю, — он смеялся и все время прижимал мою ладонь к губам.

Мне тоже пришлось признаться, что, если бы не собака, я не знаю, чтобы делала:

— Никогда раньше не боялась темноты и пустоты, Серега. А теперь боюсь.

Потом мы вернулись домой, пили сладкий чай и болтали о ерунде. Потом занимались любовью. Жарко и недолго, как после разлуки. И уснули в обнимку на новом диване, который я успела купить накануне.

Утром светило солнце.

Я вытащила нос из одеяла. Пахло омлетом и коибой. На кухне насвистывал Кузнецов. «Путь к причалу» Петрова. Он любит свистеть эту старую мелодию, когда в хорошем настроении. Говорит, что отец его песню эту пел, когда бывал дома. Странно сейчас представить, что в природе когда-то существовал мужчина, который женился на Калерии Петровне и даже делал с ней детей. Но скорее всего она приобретала их по боннам в «Березке». Или почковалась.

Я захихикала и побежала в ванную.

— Грибы?

Я насадила на вилку кусочек шампиньона из омлета. Сергей в белой футболке, синих джинсах, с вечным своим горным загаром улыбался белозубо и легко. Немного седины на висках добавляло импозантности молодому человеку.

— Доставка работает, как часы. Тебе можно грибы? — ответил мой любимый. Пододвинул ближе стакан с оранжевым апельсиновым соком.

— Понятия не имею, — я пожала плечами.

— Ты была у врача?

— Да. Мне назначили кучу капельниц. Еще неделю мотаться. Надоело, ужас, — я засмеялась.

— Ты сама за рулем? — удивился Серега.

Я хотела было спеть ему свое вранье про наемного водителя, но обманывать не хотелось. Я вообще тяжело отношусь к таким вещам. Поэтому глубокомысленно махнула рукой.

Он снял меня с табурета, уселся сам, а меня посадил на колени. Он часто делал так раньше. Очень часто.

— Как ты себя чувствуешь? — нежный баритон на ушко.

— Хорошо.

— Мама сказала, что у тебя токсикоз, ты не можешь ничего есть, и скорее всего у тебя ничего не получится.

— Врет Калерия Петровна, как всегда. Я ем за двоих, толстею за семерых. У меня все получится. Сергеем сына не назову, не мечтайте!

Я высвободилась и положила себе остатки еды в тарелку.

— Как же назовешь?

Серега снова усадил меня к себе на колени.

— Не знаю. У меня еще есть время подумать.

Омлет, конечно, немудрящее блюдо, но Кузнецов умел приготовить его вкусно. Я заполировала завтрак большой чашкой горячего шоколада и парой кусочков бри на горячем гренке. Можно двигать по делам.

Я рассказывала Кузнецову о своих ежедневных заботах. Он слушал с интересом, даже уточнял кое-что. Мы словно не расставались ни на месяц, ни на оставшуюся жизнь. Просто декорации поменялись вокруг, а мы остались как были. Най звенел цепочкой поводка у дверей, намекая на прогулку.

Ключ повернулся в замке. В дом вошел Глеб. Не заметив Кузнецова, он обнимался с псом. Говорил громко от порога:

— Привет, Люська! Чем так вкусно пахнет? Сваргань мне кофейку и погнали! Какая-то сука поставила свой шарабан на наше место! Пойти, что ли, колеса ей спустить для воспитания? Ная выведу заодно!

— Не надо! — подорвался с места Сергей. — Это моя машина!

— Ты? какого художника ты здесь делаешь? — без малейшей паузы Старов выдал вопрос.

— Поговорить заехал. А ты что здесь делаешь?

Металл зазвенел в мужских голосах мгновенно.

— Это мой дом! — Глеб выдвинул челюсть вперед. Никогда не видела. — И моя сестра.

Я быстрыми шагами помчалась в прихожую.

Най сидел между мужчинами и вертел тяжелой башкой. Чуял напряг и не понимал, что делать.

— Он тут ночевал? Вы помирились? — спросил мой названный брат. Улыбаться не спешил.

Я не знаю. Я не знаю, что ответить.

— Нам надо поговорить, — спокойным мирным голосом проговорил советник.

Старов посмотрел на меня. Я закивала, улыбаясь.

— Ладно, — легко сказал он и ушел гулять с собакой.

— Я хотел тебя спросить, — начал Серега, снова обнимая, — Рина предложила мне купить треть своей Галереи. Она говорила тебе?

Я кивнула. Кузнецов посетовал, что ничего не смыслит в этом деле и попросил хоть в общих чертах нарисовать перспективы. Я честно, как своему, попыталась объяснить все. Как я это понимаю, само собой. Слушал внимательно. Впрочем, как всегда.

Я заболталась. Вернулся Глеб с собакой. Выпил залпом кофе и разогнал всех по делам.

Кузнецов вернулся вечером. Снова любовь, теплые разговоры. Он смотрел футбол, лежа на диване, я у него под мышкой читала толстую монографию о Беренсоне. Время от времени я спрашивала себя: что за идиллия нас накрыла? Но озвучить вслух вопрос не решалась. Слишком уж хорошо было лежать рядом.

Мирная жизнь докатилась до пятницы. В пятницу состоялось долгожданное и запланированное открытие Выставки. Каталог и афиша официально заявляли, что я куратор и главный художник мероприятия, что было совсем неправдой. Но Октябрина приказала, и Глеб с улыбочкой водил меня везде за ручку и рекомендовал гостям. Умные уважаемые люди поздравляли и хвалили. Я краснела, бледнела и принимала славу, как могла.

Где-то в середине вечера вдруг пришел Кузнецов. С итальянкой Таней под руку. С ними вышагивали еще какие-то незнакомые люди. Советник с товарищами вежливо поздоровались, и Старов повел компанию гулять по залам, бодро треща на иностранном языке.

— Идем. На тебе лица нет, — сказала Рина и утащила меня в кабинет.

Я лично ничего такого не чувствовала. Нормально мне. Ни жарко, ни холодно.

— Я надеялась, что у него хватит такта не приходить, — проговорила хозяйка вечера, подводя меня к узкому дивану, — ложись. Ты слышишь меня, Люся?

Я хотела кивнуть. Р-раз, и я с мокрой тряпкой на лбу лежу на диване. У Октябрины испуганное и злое лицо.

— Скорую вызвать? — спросила она у самой себя.

— Не надо, — беззвучно произнесла я. — Я упала?

— Упала? Ты хлопнулась! Рухнула вперед, как сосна в лесу. Хорошо, что диван попал тебе под коленки и ты не расшиблась. В следующий раз, я тебя умоляю, Люся! Падай красиво. Как в кино.

— Я ничего не понимаю, — прошептала я. — Я не понимаю.

— Не валяй дурака, Люся! Все ты прекрасно понимаешь! Кузнецов привел свою бабу глядеть на нашу Галерею. Да, моя красавица! У него есть баба. А теперь матерись и ругайся! Или реви. Не молчи. Плачь!

Слез никаких. Нет и все. А надо? Серега ушел утром, сказал, что дел много. Ни словом не обмолвился про вечер. С чего я так поехала-то? ведь про Таню эту я знаю.

— Он ей руку поцеловал. Губами пальцы. Когда шубу помогал снимать в гардеробе, — сказала я Октябрине, как будто ей интересно.

Но та кивнула:

— Я видела. Козел! Никогда он мне не нравился! Мямля и тихушник. Ты сможешь побыть одна минут пятнадцать, дорогая?

Я уверила подругу, что я и больше могу. И вообще чувствую себя отлично. Она бодро улыбнулась и вышла. Я хотела встать. Ноги держали, но было страшно стоять, лежать казалось безопаснее. Я машинально прислушивалась к звукам, доносящимся из вне. Боялась и мечтала услышать голос Сергея. Знает ли он, что со мной? Рано утром он разбудил поцелуем, занимался любовью со мной в полусне. Прощался? Неужели? Дышать стало нечем.

Тут дверь открылась, слава тебе Господи. Криста примчалась.

— Мы поедем ко мне, собирайся. Нечего тут валяться, сопли на кулак наматывать, — приговаривала она. Обнимала, гладила по голове, вытирала сухие щеки и целовала куда придется. — Давай, давай, моя хорошая. Надо спешить, мальчики дома одни.

Я расплакалась в машине, смогла наконец. Тут можно не стесняться и не надо терпеть. Кристина ругалась черными словами на мой рассказ о последних днях супружеской жизни.

— Просыпайся, дорогая, — энергичный голос Октябрины в трубке сразу выбросил меня в мир деловых и занятых людей. — Я взяла билеты в Геленджик. Нам обеим необходим морской воздух. И подруге своей скажи, пусть с мальчиками собирается. В отеле есть бассейн с подогретой морской водой. Только на два дня, пусть губы не раскатывает!

Да. В этом вся Октябрина: благотворить — так всем без исключения.

— А Най? — тут же спросила я. Вопрос мой, кстати, имел второй смысл: если за собакой останется смотреть Глеб, значит, он наказан, но прощен.

— Можешь падать в обморок, девочка. За собакой вызвалась присмотреть Калерия, — расхохоталась веселая женщина.

Кто?! Я открыла рот совершенно непроизвольно.

— Похоже, что она задумала с тобой дружить. Не бойся, Люся, это нам на руку сейчас. И собак она любит, не переживай.

Посмеиваясь, Рина рассказала, что кто-то донес моей свекрови, что я бледно выглядела на Открытии. Та тут же соорудила теорию, что я абсолютно точно беременна мальчиком и таким же большим, каким родился в свое время ее неподражаемый сынок. Поэтому мне нужен непременно морской воздух и натуральное питание.

— Калерия точно собирается приглядывать за своим внуком. Дохлую лошадь теперь достанет своими советами. Крепись, малышка, прорвемся! В аэропорт не опаздывать! Самолеты этого не любят.

Я помчалась умываться, на бегу крича Кристине и детям про море и Геленджик.

Вопрос о Старове остался открытым.

Сегодня все решалось легко и быстро, как в сказке.

В дверь позвонил седой дяденька крайне положительной наружности. Он сказал, что его нанял господин Кузнецов шофером для своей жены Людмилы и вручил мне папочку пластиковую с документами и договором. Я слегка обалдела и только собралась послать вежливого дедушку подальше, как позвонила Калерия Петровна. Она в своей распрекрасной манере назвала поступок сыночка глупым и расточительным, а меня сравнила с неблагодарной пустышкой. Которой наплевать на себя, на жизнь ее внука и на благополучие пожилого человека, которому такая работа необходима, как воздух. Словом, применила все запрещенные приемы, которые смогла изобрести. Я улыбнулась и вручила седому ключи от своей машины.

— Где Октябрина взяла такую прорву денег? — сияя счастливыми глазами, спросила Кристина.

Я могла только плечами пожать. Мы собирались в путешествие в адской спешке и суете. Мальчики прыгали вокруг. Най печально и догадливо посвистывал у дверей. Я вложила его ветпаспорт между страницами своего документа.

— Понятно, — сказала Октябрина, увидев всех нас с шофером, несущим сумки, и псом на поводке, летящих к стойке регистрации. — Исход евреев из Египта. Седой дяденька летит с нами?

Я сказала, что, нет, хотя он явно был не против.

— Я сняла семейный люкс, места всем хватит. — наша предводительница оглядела взрослого мужчину с головы до пят. — Возьмем его с собой. Кто-то ведь должен смотреть за детьми и собакой.

Шофер смутился страшно, благодарил и остался дома.

Наш чудесный маленький отпуск начался. Мартовское солнце, сверкающее пахучее море. Беспечные лица гуляющих, никуда не спешащих людей. Пальмы машут крыльями вслед теплому ветру, само собой.

Мы оставили зимние куртки в номере. Мальчики запаслись игрушками для пса, теперь троица носилась по пустому пляжу с криками и лаем. Кристина бдительно следила за ними, приставив к черным очкам ладонь ребром. Я вытянулась в пластиковом кресле, подставляла лицо весеннему солнышку. Октябрина сидела рядом, благоразумно спрятав кожу лица под широкие поля панамы. В пальцах тонко дымила сигаретка.

— Этот засранец сказал, что отбить итальянку у Кузнецова — это, как два пальца обоссать, — заявила Рина через полчаса блаженного созерцания райской природы.

— И что? — лениво поинтересовалась я. Плевать.

— Я сказала, что писюн у него еще короткий, чтобы с советником тягаться, — заявила подруга.

— Согласна, — подтвердила я.

— Ты правда так думаешь? — через пару минут спросила умная женщина.

— Да, — легко подтвердила я. — Кузнецов ухаживать умеет.

— Хорошо, — удовлетворенно махнула панамой Октябрина и пыхнула сигареткой. — Я сказала, что жду его в субботу с поджатым хвостом.

Я невольно скосила глаза на нее. Вот она рисковая! А вдруг тридцати восьмилетняя Таня не устоит перед молодым художественным консультантом? Хотя я бы ни за что не повелась. Серега в постели не пацан зеленый. Борозды не портит. Отнюдь. Я вздохнула.

— Не вздыхай, — тут же уличила меня старшая подруга. — сегодня у нас по плану вечеринка в испанском стиле. Платья с оборками, мантильи, красное вино. Горячие тангеро оплачены дополнительно.

Она рассмеялась хрипло.

— Кстати, — я улыбалась солнцу легко и беззаботно, — где ты взяла средства на весь этот курортный шикардос, моя дорогая?

— А, — сигарета в пальцах дамы прочертила в полезном воздухе легкомысленную дугу, — однова живем.

— А все-таки?

— Работяги-передвижники выручают своих бездельников-правнуков. Загнала удачно бабушкиного Поленова. Очередной «Дворик».

— Неужто подлинный? — я недоверчиво заглянула специалисту под шляпу.

— Представь себе, — улыбнулась Октябрина, — пейзаж через дилера купила жадина Калерия. Так что шедевр остался в семье. Может быть, прилетит тебе в наследство при случае. Хотя я сильно бы не рассчитывала.

— Она ведь твоя сестра, — я не упрекала подругу, просто вылетело по наивности.

— Поэтому я ей первой картинку предложила, — исчерпывающе рассказала Рина.

— А дилер — это Глеб, — я догадалась наконец. Лучше поздно, чем никогда.

— Ну да. Мальчику надо иметь карманные деньги. Не на мои же кровные ему итальянских блядей выгуливать, — усмехнулась недобро взрослая женщина.

Примчались Криста, мальчики и пес. Голодные, как чайки. Октябрина покинула надоевшее кресло и повела всех обедать.

Утром я встала пораньше, чтобы выгулять Ная. Все же он моя собака, а я сбрасываю заботу о нем на всех хороших людей вокруг. Даже Октябрина, отнюдь не поклонница животных, выводила его как-то в сквер пописать на десять минут.

На большом семейном диване в центре кают-компании спал Глеб. Балконная дверь распахнута настежь, морской ветер разгуливает в просторной комнате, как дома. Шум волн и крики чаек. Бедняга Старов потерял одеяло и спал, поджав коленки к подбородку, как младенец в утробе матери. Светил белыми трусами и майкой на весь утренний мир. Луч солнца крался к нему по ковру, но еще не успел добежать. Я подняла одеяло с пола и накрыла парня.

— Спасибо, сестрица, — не открывая глаз, пробормотал он. — Ты куда в такую рань?

У входной двери ему ответил негромким посвистом Най.

— Ааа, — улыбнулся Старов и закутался в одеяло до самого носа, — кофейку, плиз, прихвати.

Я притворила балконную раму до тонкой щели и отправилась на прогулку.

Южный улыбчивый город проснулся. Мчался с разной скоростью и в разные стороны на великах, мотиках, самокатах и пешком. Я в сотый раз похвалила пса за выдержку и мужество. На его морде крупными буквами читалось, с каким наслаждением он догнал бы всех и уронил в асфальт, а лучше в лужу обязательно. Но шел степенно рядом, только уши прижал. Да провожал очередного самокатчика черным круглым глазом. Мы спустились на галечную полосу у моря. Резким свистком напомнил о себе рабочий в ковбойской шляпе и с метлой. Я в ответ помахала ему черным пакетом для какашек. Он поднял вверх большой палец.

Мне навстречу шел Сергей.

Я глазам отказалась верить. Но он подошел близко, и сомнения отпали.

Улыбается.

— Доброе утро.

— И тебе, — я растерялась.

Он вытащил руки из карманов пальто, обнял и поцеловал меня в висок.

— Что ты тут делаешь? — я переложила поводок из левой руки в правую.

— Иду к тебе навстречу. Представляешь, я был уверен, что найду тебя с собакой на пляже.

Мягкая улыбка. Похоже, что Кузнецов доволен собой абсолютно. Он хотел взять меня под руку. Но тут прибежал Най, принес резиновое кольцо. Я отошла от элегантного мужчины на пару шагов и метнула игрушку как можно дальше.

Собака умчалась. Сергей сделал новую попытку прицепиться ко мне. Не тут-то было. Пес вернулся, положил кольцо у моих ног. Ведь у нас прогулка и игра. Я решила не разочаровывать любимца. Мы помчались вперед. Сергей шел сзади, проваливаясь в мокрую гальку дорогими ботинками. Руки снова спрятал в карманы.

— Давай я помогу, — предложил он, глядя, как я заказываю в окошке кафе картонные стаканы с кофе.

— Зачем ты приехал?

Я спросила напрямик и уставилась на Кузнецова в упор. Он забрал из моих рук кофе и поставил его на стол. Вытащил из кармана пальто смартфон. Включил и повернул ко мне. На экране я целовалась с парнем, вчерашним своим партнером по танцам.

От неожиданности я рассмеялась.

— Ты его целуешь, — сказал утвердительно Кузнецов. В лице его отразилась какая-то нелепая детская обида. Рука сама потянулась погладить его по щеке, еле успела поймать.

— Всего один поцелуй, — сказала я. Неуместный смех рвался из меня на грани истерики. — Ты из-за этого встал ни свет ни заря и примчался за две тысячи километров? Это платный танцор, у нас вчера была вечеринка.

— Только один поцелуй? За что еще он получает плату? — негромко спросил Серега.

Люди покупали кофе, пончики, фри и бургеры. На нас обращали внимание.

— Успокойся, Кузнецов. Я совершенно не могу тебе изменять. Меня тошнит от других мужчин, — честно призналась я. — Поэтому, только один поцелуй. Больше я не вытерпела.

— Да? — проговорил советник и отвернулся в сторону бескрайнего моря.

— Да.

Он подошел к окошку выдачи. Там раскрасневшаяся молодая женщина ловко брала щипцами сразу шесть горячих пончиков с подноса, трясла над ними жужжащей кружкой с сахарной пудрой и укладывала в коробку. Серега купил три. Взял в другую руку кофейные стаканы:

— Идем скорее. Все остынет.

И пошел в гостиницу. Я и Най двинули следом. Я шла и думала. Как я стану жить, когда он женится на своей Тане и перестанет приходить ко мне? Ведь судя по тому, что Глеб примчался первым, спор он проиграл.

— Как поживает твоя подруга Таня? — я не выдержала. Пусть скажет.

Кузнецов шел быстро. Горячий завтрак жжет руки? Он ответил, не оборачиваясь:

— Нормально. У всех все нормально.

Мы вплыли на лифте на второй этаж. В том же энергичном ритме влетели в номер. Сергей поставил свою ношу на стол.

— Ого! — сказала Октябрина. Стояла в пижаме в центре мира с незажженной сигаретой в зубах. — Передвижники рулят. Теперь у нас картина Репина «Не ждали». Какого художника ты приперся сюда, советник?

Серега отшутился, мол, шел с пончиками мимо, увидел голодных девушку и собаку. Пришлось накормить.

— Выйдем, — приказала племяннику сердитая тетка и показала на балконную дверь.

— Совесть есть у тебя, Кузнецов? — заговорила Октябрина, заперев выход.

Я стояла у окна в своей комнате. Балкон опоясывает весь этаж. Слышимость идеальная. Мне не следовало подслушивать, инстинкт самосохранения бил набатом в висок. Но я не ушла.

— Ты — взрослый человек, мучаешь маленькую беременную девочку! Как тебе не стыдно! Я нарочно увезла ее сюда, чтобы отвлечь, развлечь. Чтобы она перестала плакать от твоих бесконечных приходов и уходов. Уходя уходи, советник, прекрати мучить ребенка…

— А я? Я разве не мучаюсь? — перебил холодно Сергей. — Я люблю эту дурочку. Люблю, как никогда никого не любил. Ты слышишь, Рина? Люблю! Ревную, как дурак.

— Так в чем же дело?

Октябрина развернулась всем корпусом к мужчине. Я увидела отражение ее лица в стекле. Там застыло сострадание.

— Если любишь, то зачем устроил весь этот кошмар с разводом? Помирись с малышкой и дело с концом. Будь счастлив.

Пауза длилась долго. Серега молча смотрел в морскую даль. Сказал:

— Нет. Ничего не выйдет. Я возьму себя в руки и покончу с нашей историей.

Снова они замолчали. Я хотела выйти из комнаты. Никакого горя. Я нормально выслушала все. Ничего нового. Разве я надеялась?

— Ведь ребенок родится, Сережа, — вдруг жалостливо заговорила подруга. — Маленький, твой. Ведь ты не мальчик, Кузнецов. Захочется видеть его, на руках держать, смотреть, как растет. Опять начнешь таскаться к Люсе? Мучить и заставлять надеяться?

Мужчина ничего не ответил. Все пытался что-то разглядеть за горизонтом.

— Уходи, советник. Прямо сейчас иди подальше отсюда. Бери себя в руки, ноги, куда хочешь. Убирайся! — взрослая женщина не выдержала, повысила гневно голос.

— Извини, что побеспокоил, — проговорил Серега. Сделал шаг на выход. Ушел из зоны видимости моего окна. Добавил: — Вот, посмотри на досуге как-нибудь.

Я опустилась на кровать. Все. Я так и думала. Мой муж не смог пережить и простить. Все-таки слил меня его распрекрасный сын. Вот и ладно. И ладно. Бедный, бедный господин советник!

Я вдруг страшно захотела, чтобы Серега остался. Обнял. Сказал мне, а не другим, слова любви. Был со мной сейчас, сегодня. Хоть последний разок.

Я помчалась в кают-компанию. Там сидела Криста, листала ленту в телефоне. Никого больше. Только Най спит в пятне солнечного света на паркете.

— Где все? — я спросила упавшим голосом.

— Пошли в бассейн. Твой бывший умотал в аэропорт. Вот исключительный мужчина! Может позволить себе прилететь на час, купить пончики и вернуться обратно, — подруга рассмеялась. — Собирайся солнце, пойдем поплаваем в морской воде. Сегодня отличный солнечный день. Тепло.

— Ты проглотила мячик, — заржал довольно Старов, идя ко мне с распростертыми руками.

Я радостно позволила себя обнять. Мы не виделись с марта. На дворе стоит зеленый и жаркий июль.

— У Октябрины был?

— Не-а, — притворно легкомысленно махнул рукой Глеб.

Я увидела в прихожей чемоданы.

— Прости, что я приперся к тебе, Люся. Мне некуда больше, ты ведь знаешь, — вздохнул названый брат и сделал брови домиком.

— Я очень рада. Я оставила комнату за тобой.

Я поцеловала парня в щеку и повела вглубь квартиры. Он шагал рядом в полосатых ярких носках, вертел головой по сторонам и цокал громко языком.

Холодным заснеженным мартом, когда я подписывала бумаги о разводе, Кузнецов отказался купить для меня треть Галереи Октябрины. Он мечтал приобрести ее для себя, но родная тетка, будучи в нервах, ему отказала. А деньги, между тем, ей нужны были срочно. Тогда Глеб, недолго думая, продал квартиру и отдал всю сумму своей взрослой возлюбленной. Ведь он тогда жил с ней и собирался жить и умереть в один день. Но Судьба, как ей и положено, судила иначе. Октябрина благополучно выплатила долги. Кузнецов в качестве отступного всучил мне бывшие хоромы Старова, благо тот продавал их срочно и дешево, а мне квартира всегда нравилась. И только скоропалительный дурачок Глебка остался на бобах. Рассорился в дым с подругой и сделался бездомным. Не сказав никому ни слова, он умчался на работу в Китай.

— Говорят, что китайцы страшно практичные, — печально проговорила, закуривая очередную сигарету подряд, Октябрина, — может быть, они научат уму-разуму нашего дурачка, Люся?

Я не верила в это ни одной секунды.

Я распахнула дверь в небольшую комнату за кухней. Ее узкое окно выходило во двор-колодец. Но соседние дома немного размыкали свои ряды напротив, и солнце имело доступ в сумрак бывшей кладовки.

— Отличная каморка и суперский ремонт! Как тебе удалось его проделать в твоем положении?

Глеб нахально и осторожно чмокнул меня в голый отрезок кожи на животе между майкой и шортами. Жарко в Городе.

— Благородный гад Кузнецов постарался. Прислал людей с золотыми руками. Все оплатил. Комната крошечная и окно во двор…

— Не парься, моя дорогая. Я тебе не стану надоедать. Просто, сама понимаешь, нужен запасной аэродром.

Глеб обнял меня снова.

— Октябрина, — я начала и заткнулась. Я не знала, что сказать.

Старов молчал. Ждал продолжения. Уперся подбородком мне в макушку. Больно.

— Она считает, что тебе пора взрослеть, — я тяжело вздохнула и закончила чужую мысль.

Глеб отпустил меня и кивнул. Снял рубаху и бросил ее на диван. В комнате еще имелся стул и узкий шкаф. Больше ничего не помещалось.

— Я сварю кофе. У меня есть окрошка и домашний квас.

Я очень хотела, чтобы он перестал быть таким задумчиво-серьезным. С непривычки это здорово пугало.

— Откуда у тебя домашний квас? — изумился парень. — Если скажешь, что сама сделала, я не поверю ни за что.

Я рассказала скороговоркой, что ничего такого я не умею, но Иван Степанович, тот самый, что работает у меня шофером, умеет все. И квас, и окрошку, и всякий ремонт, и еще много разного по хозяйству.

— Значит, Кузнецов держит руку на твоем пульсе, малышка, — ухмыльнулся Старов

— Я не знаю, я его не видела с самой зимы. С той самой поездки на море, — призналась я.

— Даже на разводе не встречались? — полюбопытствовал брат, отправляясь в ванную комнату.

— Нет. Его адвокат тогда сказал, что советник на восток подался. Я, если честно, не расспрашивала специально. Новости о Сергее мне его маменька докладывает. Мы дружим.

— Да ну? — из-под воды подал реплику Глеб. — Что, после всего, что было, свекровь оказалась не такой уж ведьмой?

— Представь себе, — я улыбнулась в полуприкрытую дверь, — Я вдруг обнаружила, что у них много общего. Гораздо больше, чем казалось на первый взгляд.

— У кого?

Он протянул руку за полотенцем.

— У Октябрины и Калерии.

Глеб обернул бедра полотенцем и вышел в коридор.

— Обе они старые суки, — грубо высказался и подмигнул. — Где твоя окрошка, показывай, сестренка.

Мы пришли в кухню-столовую. Самое популярное помещение в моем доме, самое просторное и светлое, целых три окна выходят на Канал.

— Я тебе сейчас скажу, что думаю, ты уж прости меня заранее, Люся. Я скажу один раз и никогда больше возвращаться к этой теме не буду. Ты сама виновата в истории с Кузнецовым. Поэтому жалеть тут нечего и некого. Может, я человек злой и дело не мое. Но я твой брат, у меня сердце за тебя болит. Не жалей ни о чем, малышка! Было тебе хорошо. Закончилось. Но будет потом еще лучше! Обязательно.

Глеб высказал все, что хотел. Подошел и обнял. Прижал к сердцу горячо. Я не возражала. Все так и есть, правда, и я согласна. Конечно, в его выступлении многовато личного.

— Ты тоже считаешь, что нельзя простить старое? Все, что было до тебя? — я все-таки решила спросить.

— Ну знаешь, это смотря что прощать.

Старов почесал в затылке. Заметно было, что пылкая речь принесла ему облегчение и аппетит. Он выбрал в буфете самый глубокий салатник и принялся сооружать в нем окрошку. Как многие знакомые мне мужчины, он заправлял крошево сметаной, солью и перцем, ел и запивал квасом отдельно.

— Твоя ошибка в том, что ты наболтала именно о нем, о Кузнецове. Хотя я бы простил, даже не задумался. Но ведь я, не твой бывший.

Глеб хмыкнул и подсыпал себе еще вкусной еды.

— Я вот тебе расскажу про китаянок. У них в моде струйный оргазм. Но поскольку это чудо светит далеко не каждой…

— Погоди, — я перебила. — Когда я говорила про Сергея? Что?

Я поняла, что речь о том, чего я не знаю. Я хочу знать!

— Щас, — остановил меня в полете Старов. Он вытащил смартфон и стал перебирать страницы. Обрадовался. — Вот! Этот видос мне показала Рина еще зимой. Ей перекинул сам Кузнецов. Она мне так сказала. Она не хотела, чтобы ты видела. Хотя…

И он снова почесал в затылке. Взял стакан с квасом и ушел на балкон.

На экране в дым пьяный Кузнецов-младший клюет носом, а его кузен Леха плещется в мраморном бассейне. Со мной. Такие мелкие лягушатники обычно сооружают в гостиничных люксах, где места нет, а шикарной картинки хочется. Где это?

На полу сидит мальчик Иванов голый и со всей своей плохой репутацией. По всему видать, у нас интервью на тему: «Как выйти замуж за миллионера». Я залезаю верхом на Кузнеца и рассказываю, как соблазнить его папашу. Умненькая такая! Веселая, а какая остроумная и сообразительная! Иванов делает вид, будто записывает что-то в бумажном блокноте. Но на самом деле его главный инструмент спрятан в цветочном горшке. Иначе откуда ветки папоротника, то и дело попадающие в кадр? Да и я, уж на что на кочерге торчу, точно не стала бы так разглагольствовать на камеру. Или стала бы? Я не помню этого заплыва, хоть убей. Да. Убить меня — мысль удачная. В финале своего эпохально-тупого откровения я заявила, что готова вытерпеть «старого зануду» аж целых два года. Тут проснулся Кузнецов-младший и успел обрадовать зрителей голым задом. Видео оборвалось.

— Расстроилась? — спросил Глеб, когда я вышла к нему на балкон.

— Я совершенно не помню этого, — призналась я.

— Забей, моя хорошая. Никакой роли этот дурацкий видос в новой твоей жизни не играет. Вот мы его! — мужчина улыбнулся и выбросил гнусный ролик в никуда. — Забудь, сестренка, и живи дальше.

— Может быть, ты переедешь ко мне? — Калерия Петровна поставила пакет на стол.

Я открыла холодильник и добавила лед в сок.

Октябрина позаботилась обо мне: выгородила комнату отдыха в дальнем углу Галереи, поставила стол, диван и холодильник. Общую подсобку с чайником после того, как застукала там свою студентку с приятелем, хозяйка снесла. Поставила автомат с водой и шоколадками возле кабинета. Она вообще стала гораздо сдержанней, когда Глеб уехал. Никакой беспредметной болтовни и рискованных шуток. Девчонку, которая попалась на диване, отставила от себя, словно на Старове ее поймала. И она стала охотно передоверять мне свои дела в Галерее.

— Послушай, Мила. Так будет лучше. Последние восемь недель — это страшно важно. А ты живешь одна, — говорила бывшая свекровь ровным голосом. Выкладывала из пакета фрукты на живописное блюдо, — все, что угодно может случиться.

— Половник серебряный найдется, например, — прикололась я.

Калерия ничуть не смутилась, кивнула:

— Тоже неплохой вариант. Где твоя начальница?

Я развела руками:

— Еще не приходила. Не нравится она мне в последнее время. Не похожа на себя. Словно все перестало ее интересовать. Проект последний забросила. Я делаю, что могу. Но что я могу, Калерия Петровна? Опыта никакого…

Я грызла яблоко и жаловалась на взрослую подругу. Только ее старшей сестре я могла хоть как-то излить душу.

— Ничего-о, — протянула мадам Кузнецова, — она придет в себя через пару недель. Это у нее траур по сбежавшему любовнику. Это пройдет. Предлагаю тебе переехать сегодня вечером. И сразу на дачу. Лето жаркое. Зачем мучить себя и дитя в каменном городе? На дачу уедем.

Я смотрела на взрослую женщину с интересом. Тридцать вторая неделя. Если что, я в природе на даче рожать стану? А Галерея?

— Нет уж, дорогая Калерия Петровна, Я дома останусь. У меня Грауэрман на соседней улице, пешком дойти можно. И я не одна. Кристина со мной постоянно на связи. Иван Степанович каждый день бывает. Все под контролем.

— А ночью? Ночью кто за тобой смотрит? — желала знать бывшая свекровь и будущая бабушка.

— Старов из Китая прилетел. Он остановился у меня, — сказала я. И тут же вспомнила, что Глеб просил эту новость особо не распространять среди прежних знакомых.

— Октябрина в курсе? — моментом сделала стойку пытливая дама.

— Я не знаю, — я вздохнула. Терпеть не могу такие ситуации! — Наверное, он сам ей позвонит. Если захочет.

Калерия подошла к окну и открыла его шире. Сразу стал слышен шум близкого проспекта. Горячий воздух потек в кондиционированной помещение. Женщина вытащила самодельную сигарету из изящного портсигара, вставила в янтарный короткий мундштук. Щелкнула антикварной зажигалкой. Запахло вирджинским табаком.

— Зачетно Октябрина кинула мальчишку, — сказала Калерия, — не ожидала от нее.

Она сделала пару глубоких затяжек и выбросила окурок в газон. Посмотрела на часы.

— Мне пора.

Она несколько месяцев назад завела удивительную моду. Подходила ко мне близко, я нагибала голову и получала сухой поцелуй в лоб. Удивляла меня такая процедура каждый раз и заново.

— Насчет половника подумай, — выдала Калерия на прощание, клюнула меня в лоб.

Я смотрела в окно, как она ловко выруливает задом на своем «прадо» между маньжурскими соснами. Октябрина прислала сообщение, что не придет в Галерею сегодня и предлагает уйти в отпуск до сентября. В этом была своя логика определенно. На лето многие делают перерыв и не только в наших пенатах.

Я чуяла, что дело тут не в городской жаре. Мне с самого начала дали понять, что вмешиваться сюда не стоит. Особенно глупым девчонкам, неспособным собственную жизнь в руках удержать. Так выразилась как-то Октябрина, будучи сильно подшофе. Я не обиделась ни грамма. Мне было до слез жаль Галерею, к которой ее создательница теряла интерес на глазах.

Я пошла в обязательный обход помещения перед закрытием. Будущий Кузнецов отправился в плавание по водам внутри бедной меня. Я обхватила живот обеими руками и медленно двигалась вдоль живописных работ. Мне нравился полярно-океанский колорит выставочной стены, так живо навевавший суровость пейзажей Кента, что казалось будто здесь действительно дуют холодные соленые ветра. Но мой мальчик оставался равнодушен к искусству, толкался и бегал пятками по животу, как хотел.

— Привет. Ты здесь одна?

Я от неожиданности плюхнулась на лавку. Сергей, улыбающийся и непременно загорелый, стоял в широком проеме между залами. Полотняная рубаха с закатанными по локоть рукавами, широкие светлые штаны, волосы выгорели на белом далеком солнце. Сильная шея, светлые губы. Прямой нос с чуткими ноздрями. Глаза серые, короткие темные ресницы. Уши. Бог мой.

— Можно тебя обнять?

Он аккуратно присел рядом.

— Рискни, — я наконец ответила на улыбку.

Я заметила. Уже скоро полгода, как окружающие обращаются со мной именно аккуратно. Еще осторожно-испуганно, как с китайской фарфоровой вазой.

Ребенок толкнулся, на животе образовалась выпуклость, потом ямка. Хорошо видно под тонкой белой бязью.

— О Господи, — сказал Сергей и протянул руку, но прикоснуться не отважился. Жест Создателя к Адаму.

— Не бойся, — проговорила я.

Серега наклонился и прижался ко мне щекой.

— Это больно?

— Иногда. Но не сильно. Терпимо, — я положила руку на живот.

Кузнецов выпрямился. Встал.

— Давай поужинаем где-нибудь. Или ты устала?

— Я хорошо себя чувствую, несмотря на все уверения твоей мамы.

Он улыбнулся:

— Она все время рассказывает мне, какие полезные советы тебе дает. А ты благодаришь и слушаешься.

Он протянул мне руку. Я поднялась на ноги сама.

— Это чистая правда. Я дня не могу прожить без ее рекомендаций.

— Прости, Милка, ее за навязчивость. Так проявляется ее забота. И любовь, не побоюсь этого слова.

Кузнецов все-таки дотянулся до моей как бы талии и привлек к себе. Глядел в лицо.

— Я знаю, не переживай, маменькин сыночек, — я улыбнулась и позволила поцеловать себя в щеку, — мы с Калерией Петровной дружим. Не побоюсь этого слова.

Серега обнаглел вконец. Стал целовать мое лицо, шею. За грудь подержался.

— Ого, — заметил машинально, накрыв ладонью.

— Совесть у тебя есть? — сказала я и хотела отстраниться.

— Зачем? — он прихватил меня за попу и прижал к себе. Насколько это вообще возможно.

— Затем.

Я напрягла руки и оторвалась. Отошла на пару шагов. Отвернулась, чтобы поправить волосы.

— Мы посторонние люди. А ты лапаешь меня без всякого спроса и разрешения.

— Мы никогда не станем посторонними людьми, Милка. Как ты не понимаешь? Я соскучился.

Кузнецов снова попытался меня обнять.

Я заставила себя рассердиться.

— Ты сделал все, чтобы мы стали посторонними. За полгода ты ни разу не поинтересовался, — тут я почувствовала, что лезть в эту тему рискованно и не стоит, — не важно! Я пойду с тобой ужинать, если ты пообещаешь не распускать руки и вести себя корректно. Если нет, то я еду домой.

— Корректно? — он еще улыбался. От него пахло знакомым парфюмом и тем самым мужским запахом, который снился мне все месяцы разлуки.

— Да. Я хочу чувствовать себя рядом с тобой в безопасности, — заявила я.

Знала, что такая фраза его заденет.

— Что значит, в безопасности? — моментально напрягся советник.

— Обыкновенно.

Я поправила расстегнутую блузу. Мягкая брошь ручной работы отлетела под жадными руками Кузнецова в сторону и на пол. Он заметил и поднял.

— Я не хочу волноваться, отбиваться от твоих рук и неуместных поцелуев. Малыш нервничает следом, колотит пятками. Прикрепи, пожалуйста, мне не удобно, — я подставила свой выросший вдвое бюст обалдевшему мужчине. Он, как минер в поле, пытался деревянными пальцами цеплять фетровый цветок к карману кофты. — Если такой формат встречи тебе не подходит, Кузнецов, то разбежимся с дорогой душой.

Серега справился с застежкой. Даже погладил брошку, расправляя.

— Ты не хочешь меня видеть? — спросил негромко.

— Почему? — лицемерно подняла я брови в вопросе. — Мне интересно узнать, где ты торчал полгода. Мне всегда были интересны твои дела. И раньше. И теперь. Я только попросила вести себя нормально. Спокойно, как обычные люди.

— Ты разлюбила меня?

Вот гад! Я надеялась, что ему хватит совести не переходить на личности. Мы разведены судом! И я страшно боялась разрыдаться. Приступы внезапной плаксивости отличали последний триместр.

Мне повезло. Раздался зуммер в его смартфоне. Какой-то важный абонент или нет, но, дежурно извинившись, Кузнецов отошел к окну беседовать. Я спокойненько смылась на улицу. Он появился через несколько минут. Снова извинился и уехал. Новая машина помигала яркими задними фонарями.

— Ты вернулся и не позвонил!

— Я не обязан!

— Я ждала!

— Не смеши! Ты получила от меня все, что хотела! Выжала, как лимон! Высосала!

Глеб орал так, что я испуганно захлопнула дверь и сбежала по лестнице на пролет вниз. Потом опомнилась и спустилась на улицу медленно. Старые ступени от времени сделались разной высоты, я несколько раз спотыкалась тут и даже один раз упала. Старалась на лифте ездить, в последнее время особенно. Я вышла из прохлады подъезда в ночную духоту города.

Поискала в рюкзаке. Ключи от машины ожидаемо остались дома. Иван Степанович прикрутил в коридоре смешной домик бабы-яги с маленькими крючками. Там-то наверняка и висят ключики. Встревать в чересчур живой разговор Октябрины и Старова я не имела ни малейшего желания.

Красивая белая машина остановилась, заперев мою на парковке. Из шикарной тачки вышел Кузнецов.

— Вот это да! — он рассмеялся. Вытащил из багажника цветы в розовой бумаге и модную авоську с фруктами и разными продуктами. — Я к тебе.

Он задрал обе руки вверх и пошел ко мне.

— Видишь, Мила? Я максимально корректен.

Серега сел на лавочку рядом.

— Я пришел ужинать. Но можем поехать куда-нибудь. Ты почему не дома? Ключи потеряла?

— Глеб и Октябрина разговаривают. Не хочу им мешать, вдруг договорятся.

Я притянула к себе ярко зеленую сетку. Торт-мороженое, засахаренные вяленные фрукты, ореховое ассорти, шоколадное, сырное. Это все он покупал мне раньше в общей нашей жизни.

— У меня неважно с фантазией, ты ведь знаешь, Мила. Я не знаю, что тебе можно, что нельзя, купил то, что ты обычно любишь.

— Растает, — сказала я про шоколадный в розочках десерт в прозрачном пластике.

— Давай поедем ко мне. Пусть Октябрина там разбирается со своим… — мужчина замялся. Я ждала с интересом, как он обзовет Старова.

Не дождалась. Сергей смотрел на меня и помалкивал.

— Я не поеду никуда. Посижу полчасика и пойду домой, — заявила я.

— Я с тобой, — улыбнулся Сергей, — может быть, все-таки съездим куда-нибудь и поедим?

Есть мне хотелось. А еще больше хотелось лечь. День оказался длинным, я устала. Я провела рукой по лицу.

— Поехали ко мне, — повторил Сергей. Хотел взять меня за руку. Но не рискнул.

— Я к тебе не поеду. У меня свой дом есть, — сказала я устало.

— Хорошо, — легко согласился Кузнецов, поднялся на ноги, — тогда идем к тебе. Я ведь могу войти?

Меньше всего мне хотелось спорить. К тому же я явно переоценила свои силы. Перед глазами слегка плыло, особенно, если резко повернуть голову. Я машинально взяла бывшего супруга под руку. Мы неторопливо пошли к лифту. Оттуда внезапно выскочила Октябрина, следом по лестнице скатился Глеб. Они скрылись за дверями.

— Ну вот, — улыбнулся Серега, — путь свободен. Идем?

Кузнецов улыбался от уха до уха. Ситуация развлекала его до невозможности.

— Я вот спросить хочу, — он приобнял меня за плечи, заводя в кабину, — Старов у тебя действительно живет? В каком качестве?

— Не твое дело, — нарочито сердито высказалась я. Пререкаться было приятно.

И смотреть на его большую, такую родную фигуру было приятно. И каждое слово, которое он с мягкой улыбкой говорил мне, откликалось счастливым горячим чувством в моей соскучившейся душе. Не побоюсь этого слова.

Я не поддамся. Я не буду привыкать заново к его заботе. Я жестко определю дистанцию между нами. Серега будет по расписанию приходить, например, …

— У тебя в холодильнике пусто, Милка, — возмущённый возглас Кузнецова вернул меня к действительности. — Коробка коровьего молока, коробка овсяного и все. Ты что-нибудь ешь?

— Я ем. Иван Степанович каждое утро привозит мне свежую еду.

Это была правда. Шофер доставлял картофельное пюре, запеченную тыкву, брокколи, котлетки из индейки и всякое такое полезное. Фри, гамбургеры и латте я добывала сама. И много чего еще, чем богат фастфуд. Я ни в чем себя не ограничивала, просто во мне совсем не осталось места. Все жизненное пространство занял младший Кузнецов.

— А сейчас? — справедливо допрашивал Серега. Сделал ко мне несколько шагов. Остановился в десяти сантиметрах. — я закажу омлет и пару-тройку бифштексов. Я есть хочу. Нет. Я сам сделаю.

Я спрятала глаза в картину на стене. От любования Серегой у меня началось слюноотделение. То ли от кулинарных перспектив, то ли от его мужественного решения приготовить эти самые перспективы. Я хотела к нему прикоснуться. Особенно губами в шею. Потом в подбородок. Следом в губы…

Я подперла себя руками в поясницу и пошла в спальню. Надо полежать.

Я проснулась ночью. Вернее, уже под утро. Мочевой пузырь дал сигнал. Я побрела в туалет и в душ заодно.

— Давай съедемся, Мила.

Я чуть не упала в ванной от неожиданности. Обернулась.

Сергей стоял с полотенцем в руке и смотрел на меня огромными глазами.

— Чо, уставился! Выйди вон, Кузнецов! Совсем совесть потерял! — я возмутилась и закричала с перепугу.

— Да причем здесь совесть! — повысил он голос в ответ. — Совесть тут причем, Милка! Тебе нельзя быть одной! В твоем состоянии это опасно! Вот!

И он показал рукой на красную широкую полосу от поддерживающего пояса на животе. Я уснула в бандаже. Пялился бесстыже на набухшую грудь и выпирающий пупок.

— Прекрати на меня пялиться! Выйди отсюда! Убирайся! — я раскричалась и разрыдалась.

— О, Господи!

Серега завернул меня в простыню и подхватил на руки.

— Ого! Это сколько же в плюсе, детка? — ухмыльнулся он.

— Двадцаааать, — ревела я.

— Как же ты ножки свои тоненькие передвигаешь под такой тяжестью?

Он принес меня в столовую на диван. Потом притащил еще полотенец, вытирал волосы. Я устала реветь и отпихнула его руки от себя.

— Все. Я дальше сама! Как ты посмел подглядывать!?

— Я не подглядывал. Я любовался, — ухмыльнулся Кузнецов.

— Почему ты торчишь тут ночью?

Я с трудом выпуталась из влажной ткани.

— Я приготовил еду, поужинал и лег спать. Я сделаю тебе чай, — он не уставал улыбаться.

Я села удобней и позволила укутать себя в одеяло. Потом он подсунул мне под спину подушки. Все-таки господин советник с чайниками-чашками — зрелище редкое.

Сергей прикатил к дивану столик с едой. Сел рядом и положил руку на голую коленку.

— Руки! — выступила я.

Кузнецов тут же поднял руки вверх. Потом сказал:

— Какао? Уже почти утро.

Солнце и вправду заглядывало в окно и отражалось в хроме чайника. Я кивнула.

— Давай съедемся, Милка, — снова сказал бывший. — Честное слово, мне так будет спокойнее.

— Разве это имеет значение?

Он поднес к моим губам половинку бутера с сыром. Как в старые добрые. Я открыла рот и слопала.

— Что? Какое значение?

— Твое спокойствие разве имеет значение?

Я глотнула горячего напитка. Ммм! Я люблю горячий шоколад.

— Раньше имело, — ответил советник.

— Раньше было раньше.

Я положила на крекер помидор, кусочек бри, дольку лимона и форельку. Поднесла к губам мужчины. Он проглотил и причмокнул. Допил какао из моей чашки.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, так будет лучше для всех, — заявил советник.

Встал, ушел на кухню. Вернулся с водой и молоком.

— Раньше считалось, что лучше для всех — это разъехаться как можно дальше, — начала я.

Сергей взял мою руку со стола и поцеловал.

— Как ты говоришь, солнце: раньше было раньше. Предлагаю в третий раз — давай съедемся.

Он и вторую руку мою захватил. Держал в теплых ладонях и заглядывал в глаза:

— Тебе точно я нужен. Мила.

— Я не хочу к тебе. Мне и дома хорошо.

Я освободилась. Натянула майку на живот и попыталась опустить дальше.

Серега хмыкнул.

— Не смей тут хмыкать! — я топнула ногой, — Не смей смеяться! Расхмыкался! Что значит: давай съедемся? Я тебе вокзал, что ли? Съехался-разъехался!

Кузнецов поймал меня за коленки:

— Не нервничай, Милка! Тебе нельзя.

— Убери свои грабли от меня! Раскомандовался! Опять руки распускаешь?!

— Чего ты хочешь? Что сделать, что бы ты согласилась? Скажи, я сделаю.

— Не знаю! Не знаю!!!

Тут я страшно захотела в туалет и помчалась. На девятом месяце медлить нельзя.

Кузнецов коснулся моей щеки на прощание, кинул «До вечера!» и отчалил в неизвестном направлении. Он вообще был немногословен с утра. Ночевал, наверное, у себя дома, не знаю, он мне не докладывал. Но приехал рано, в своей жаворонковой манере, еще семи часов не было. Сам открыл дверь, увел ключи, скорее всего из домика бабы-яги в коридоре. В восемь утра, как положено, явился Иван Степанович, и о-очень удивился. Молочная каша уже была сварена и даже наполовину съедена новым обитателем. И в кухне несло кубинской сигарой. Дед Иван сделал выговор нарушителю порядка и громко постучался ко мне в дверь, как у нас заведено. Я крикнула:

— Встаю!

Серега ждал меня с поцелуем у двери ванной. Я пожелала ему доброго утра и сделала вид, что ничего особенного не происходит. Потом постоянно натыкалась на его задумчивый, молчащий взгляд.

— Теперь бывший тебя возит? — спросил Старов. Пришел в Галерею раньше всех.

— А твоя ненаглядная? Спит еще? — я отважилась приколоться.

Глеб поджал губы:

— Не имею понятия. Если спит, то не со мной точно.

На безупречно гладком его лбу пролегла вертикальная складка. Будто он сильно задумался еще накануне, а раздуматься не смог.

— А я надеялась, что вы помирились, — со вздохом пробормотала я.

— Мы не можем, — Глеб тоже вздохнул. — У нас непримиримые противоречия.

Возможно, он ждал, что я спрошу какие. Но я не отважилась. Эгоистично сдрейфила. И сбежала в левое крыло собрания. К «северянам», как называла поклонников и последователей Рокуэлла Кента в нашей коллекции умница Октябрина.

Она пришла после обеда. Привела с собой разношерстную компанию, мнящих себя специалистами, художественно образованных людей. Наполнила унылые коридоры энергией и разговорами. Жаль, что Глеб к тому моменту, выпросив у меня ключи от машины, исчез, растворился в летней суете Города.

— Где этот неудачник? — спросила подруга, падая в кресло рядом. Одета в фиолетово-розовое бохо в индийских огурцах и невообразимых ошметках оборок и кружев. Снова едва сорок лет на независимом лице.

— Слонялся тут, как слон, и уехал куда-то, — ответила послушно я. — Сказал, что у вас непримиримые противоречия. Я не понимаю, если честно.

— Трус. Стукач, Плакса! — поставила диагноз решительная женщина. — Твой плакса где?

Я пожала плечами. Полезла в холодильник за яблочным соком. Хотела домой, устала от людей и погоды, но никак не могла решить: кому позвонить? Сергею, Глебу или Ивану Степановичу?

— Между нами двадцать пять лет. Целое поколение, если вдуматься. И этот сопляк позволяет себе делать мне предложение! Разумеется, я пока еще в своем уме, послала щенка подальше! Разве я не права, Люся?!

Октябрина близко придвинула к моим глазам свое рассерженное лицо.

— Смотри внимательно, девочка! Я — старуха. Я не хочу, чтобы надо мной смеялось все культурное сообщество.

— Ты эгоистка, Октябриночка, — сказала я, отстраняясь, — ты самая необыкновенная женщина, которую я знаю. Глеб любит тебя.

— Я старая дева. Ничего не хочу менять. Знаешь, что сказал этот засранец?

Я живо помотала отрицательно головой. От повышенного тона взрослой подруги в ушах звенело.

— Он сказал: я хочу бать твоим законным наследником, а не приживалкой! Наследничек выискался! А сам, между прочим, в Китай подался!

— Ты ведь сама хотела, чтобы китайцы научили парня практичности, — проблеяла я, чувствуя в себе долг защитить непутевого брата.

— Особенности женского оргазма он помчался изучать, поганец! Это ж надо додуматься до такого! — бушевала Октябрина.

— Это тоже практичность, своего рода, — не унималась я, пытаясь оправдать Старова, — наши мужики известны своей ленью. Только размерами гордятся с утра до вечера. Как будто в этом есть их заслуга…

Октябрина внезапно замолчала, уставясь на меня.

— Это ты, о чем, Люся?

— Это я просто так, — поворотила я в сторону. — ты меня совсем не слышишь.

— Я тебя услышала, можешь не стараться, — приговорила подруга. — значит, ты считаешь, что я обидела мальчика из глупого эгоистического страха показаться смешной? Да? Посмеялась над ним, да еще так, что он сбежал от меня аж в Китай? Что ж мне замуж идти на старости лет? Чуть ли не в могилу глядя?

— А Калерия Петровна хвасталась, что у вас с ней еще бабушка жива. Ей сто четыре года. Представляешь, Октябрина, у тебя еще полжизни впереди!

Я развела сок холодной водой и стала пить крошечными глотками.

— Н-да-а, — сделав изрядную паузу, протянула женщина непонятного возраста. — Эдак можно и не один раз сходить.

— Ломай стереотипы, дорогая, — я улыбнулась. — В крестные матери к моему сыночку пойдешь?

— Где его папаша малахольный? — задумчиво сказала Октябрина. — заезжал ко мне на днях.

— Зачем? — я напряглась. Зачем?

— За советом, — она взяла телефон и стала искать в нем что-то нужное, — да, видать, мои советы не сгодились. Не в коня корм.

— А чо хотел-то? — я испуганно затаила дыхание.

— Спрашивал, как тебя вернуть.

Октябрина набрала номер, но не дозвонилась. Она снова и снова терзала смартфон.

— А ты что ему сказала? — бешено хотелось узнать, что предлагала многомудрая женщина Кузнецову, а он не воспользовался.

— Не скажу, — покачала головой Октябрина, — все-таки еще не вечер. Вдруг да сделает, как нужно. Давай-ка ты наберешь номер Глебки. Может, он возьмет.

Я легко соединилась с парнем.

— Привет, сестра! Приехать за тобой?

Подруга протянула руку за трубой, но я не позволила.

— Приезжай, мой хороший. Мы тебя очень ждем!

Он помолчал секунду, наверное, хотел переспросить про «мы». Но только кинул короткое:

— Еду.

Он примчался минут через пятнадцать с испуганным, но светлым лицом. В руках держал розовые розы в красивой шелковой бумаге с серебряной лентой.

— Это тебе, — Глеб протянул букет мне.

— Ну уж нет, — отказалась я и показала глазами в сторону Директора, шумно беседующего с очередной искусствоведческой бандой.

— Это правда тебе, Сергей просил купить, я раньше приехал, чем он, — попытался разъяснить ситуацию с букетом Старов.

— Иди дари, следующего раза может не быть, — сказала я, подталкивая внезапно ставшего неповоротливым брата.

— Эх ты! — выдохнул тот с внезапным лихим отчаянием и направился в нужную сторону.

Я смотрела, прикрыв рукой всхлипывающий рот, как протолкавшись свозь строй художественно настроенных людей, Глебка всучил Октябрине так нелюбимые ею розовые розы, поцеловал руку и что-то проговорил, заикаясь. Она чмокнула его в склоненную макушку. И в щеку.

— Устраиваешь чужое счастье?

Раздалось со спины. Верный себе Кузнецов застал меня врасплох. Я испуганно обернулась.

— Плачешь? — он удивился. — зачем? Все ведь хорошо.

— Хорошо? — глупо переспросила я.

Серега кивнул и обнял меня за плечи:

— Все хорошо, что хорошо кончается. Смотри что я принес для нашего счастливого конца.

Он протянул мне коробочку. Открыл. Кольцо с белым камнем на белом шелке.

— Выходи за меня, любимая. Клянусь, это в последний раз и навсегда.