Белое платье давит на плечи. Оно слишком тяжелое для человека, который не собирается выходить замуж. Шелк шуршит, когда я двигаюсь. Бесит ужасно.

Я для всех — невеста. Скоро стану женой. На бумаге. А на деле я просто вещь, завернутая в белую ткань.

Сестра стоит рядом, греет ладони чашкой кофе, который давно остыл. Она не пьет, просто держит. Надеется, что этот жест придаст уверенности.

За окном гудит мотор. Я подхожу ближе, хотя чувствую, что не стоит.

Машина останавливается у входа. Черная, блестящая, без вкуса. Как все, что выбирает отец.

Дверца открывается. Из салона выходит невысокий плотный мужчина в дорогом костюме, который не может скрыть пузо. Вижу блеск лысеющего темени.

Боже… Может, это шутка отца? Вот сейчас появится камера, и кто-то скажет: «Сюрприз! Свадьбы не будет».

Но никто не появляется.

Это и есть мой жених.

Тот, кому меня сегодня «дарят».

Человек, который чуть ли не ровесник моего отца.

Который даже не знает, какого цвета мои глаза.

Я делаю шаг назад. Сердце не бьется — оно просто гудит в груди. Разрывается на части. Сестра пялится на меня с тем выражением, в котором страх и жалость слились во что-то вязкое.

— Не смотри на него, — шепчет она.

— Я не могу не смотреть, — отвечаю, хотя голос едва выходит из горла. — Это ведь теперь… мой муж, да?

Она отворачивается.

Я вижу, как она тянется к карману, где спрятала телефон. Сжимает его. Боится, но пытается скрыть.

— Дай его мне, — говорю я.

— Нет. Папа сказал… Убьет, если узнает.

— Папа сказал слишком много. — Я протягиваю руку. — Мне нужно позвонить, Алиса.

Она молчит. Долго.

Я знаю этот взгляд — так она смотрела на мать, когда та еще спорила с отцом.

Потом все сдались. Кроме меня. Но какой толк? Я все равно здесь, с ужасным макияжем и в белом свадебном платье.

— Алиса! Если мы не пойдем против него… Если будем соглашаться на все подряд… Он подумает, что так и должно быть. И в следующий раз продаст тебя!

Сестра вздрагивает. Ее губы начинают дрожать. Достав телефон, она протягивает его мне.

— Быстро. Если он узнает… Убьет.

Я киваю и ухожу в угол, за вешалки с платьями. Там пахнет пудрой, лаком и чем-то сладким, от чего становится тошно.

Пальцы дрожат, когда я набираю номер Имрана, который особо не запоминала. Просто зеркальные цифры, поэтому забыть тоже невозможно.

Две недели переписок, три встречи, один поцелуй.

Мало, но достаточно, чтобы поверить, что он не такой, как остальные. Что он поможет.

Несколько гудков действуют на оголенные нервы. Я уже готова положить трубку, когда слышу его резкий голос.

— Да?

— Мне нужна твоя помощь, Имран!

— Что такое? Где ты?

— Салон «Люкс-Бридж», на Тверской. Меня… Меня заставляют выйти замуж! Помоги отсюда выбраться, Имран! Заперли тут!

Я жду, что он начнет спрашивать, как, почему, что случилось, но вместо этого слышу короткое:

— Я рядом. Сейчас буду.

Связь обрывается.

Я смотрю на черный экран и, кажется, впервые за весь день дышу полной грудью.

Не знаю, правильно ли поступаю, сбежав со своей свадьбы. Может, совершаю ошибку… Но любая ошибка лучше, чем жизнь по приказу.

Алиса нервно теребит кружево на рукаве.

— Ты же не пойдешь в этом платье, — говорит наконец. — В нем даже идти невозможно, а бежать тем более. Прямо как в тех фильмах, где девушки сбегают, оставив позади собственную свадьбу.

Сестра издает тихий смешок. Это от нервов.

— Я и не собираюсь бежать, — отвечаю, хотя знаю, что даже не стану оглядываться. — Что ты предлагаешь?

— Тут рядом магазин. Я… Я сбегаю. Возьму что-нибудь простое, спортивное. Костюм, кеды. — Она оглядывается на дверь, понижает голос. — И… если что, я знаю, где задний выход. Там, где прачечная.

Она улыбается так, будто мы совершили преступление и сейчас пытаемся улизнуть.

— Спасибо. Только быстрее, пожалуйста. Он уже в пути.

— Пять минут. Не больше.

Алиса исчезает за перегородкой. Я слышу, как щелкает замок, и остаюсь одна.

Это чертово платье давит сильнее, потому что я дышу тяжело и порывисто. Мне страшно. Каждая минута растягивается, даже воздух, кажется, становится вязким.

Пять минут.

Может, семь.

Потом дверь снова открывается.

Алиса врывается внутрь, в руках — пакет. Щеки красные, дыхание сбитое.

— Вот. Надевай, — шепчет. — Быстро.

Я подхватываю одежду.

— Тебя никто не увидел?

— Нет. Только сотрудники смотрели как на недалекую. Они же так удивляются… Ведь ты выходишь замуж за богатого папика. Для них это кайф. Откуда им знать, что для тебя — ад?

Ответить не успеваю. Снаружи раздается глухой грохот. Словно кто-то что-то уронил. Мы обе замираем.

— Что это?

— Не знаю… — Алиса идет к окну, отдергивает штору. — Господи…

Я подхожу следом.

У входа идет настоящая драка. Вижу, как один из охранников падает, схватившись за лицо.

— Это он, — выдыхаю. — Имран уже здесь.

Алиса кивает, ее руки дрожат, как и все мое тело.

— Тогда быстрее.

Она помогает расстегнуть платье. Тяжелая ткань падает к ногам. Я натягиваю худи, кроссовки. Собираю волосы, прячу их под капюшон. Сердце стучит в висках. Трясусь как осиновый лист.

— Подожди. — Алиса хватает меня за локоть. — Позвони ему. Скажи, что ты выходишь через заднюю дверь. Пусть подъедет туда.

— Верно.

Дрожащими пальцами захожу в список звонков, нахожу его номер. Гудки едва слышны за гулом крови.

— Имран! — шепчу. — Я у задней двери.

В трубке — шум, крики. Он, кажется, посреди драки.

— Хорошо, — бросает коротко. — Моя машина там же. Прыгай. Номер семьсот семьдесят семь. Дверь открыта.

— Поняла.

Связь обрывается. Стою секунду, слушая собственное дыхание.

Алиса сжимает мои плечи.

— Иди.

— Спасибо, — говорю и целую ее в щеку. — За все.

Она улыбается, чуть плачет.

— Беги. Все будет хорошо. Надеюсь.

Открываю дверь. Холодный воздух моментально ударяет в лицо. Едва делаю шаг наружу, сразу вижу внедорожник Имрана. Бегу, открываю дверь и сажусь. За рулем никого. Наверное, сейчас придет.

Сижу несколько минут, оглядываясь вокруг. Пульт лежит на переднем сиденье. Это что вообще означает?

До меня долетают крики. А потом два автомобиля останавливаются напротив. Один из одних принадлежит моему отцу. Прячусь за сиденьем, пытаюсь найти щели, чтобы посмотреть, кто там. Из салона выходит охранник папы, а следом — он сам. Лицо перекошено от злости.

Щелчок. Подняв голову, вижу Имрана. Он, усмехнувшись людям моего отца, садится за руль. Врубает двигатель и сразу же поворачивается ко мне.

— Ну что, поехали?

Я киваю.

Мы проезжаем мимо моего отца, который смотрит прямо на меня. Но потом до меня доходит, что стекла тонированы.

— Куда мы едем?

— Ко мне. Куда еще. Не боишься, что твой папаша тебя прикончит?

— Ты… Его знаешь?

— Не-а. Впервые увидел.

Проехав несколько минут, я между сиденьями пролезаю на переднее пассажирское.

— Не знаю, что он сделает. Но мне сейчас плевать, если честно.

Имран снова усмехается, что мне совершенно не нравится.

— Скажи… Ты же девственница?

Приплыли…

— Думаешь, я ждала тебя целых двадцать четыре года?

— Думаю, твой папаша держал тебя на цепи, лишь бы ты никому не дала.

— Неправильно думаешь, Имран. И вообще, выбирай выражения, когда со мной разговариваешь.

Он молчит больше получаса. До тех пор, пока мы не оказываемся у здания ЗАГСа.

Имран поворачивается, смотрит мне в глаза с хитрой ухмылкой.

— Зачем мы здесь?

— Чтобы старик не смел тебя отнять.

— Вообще-то… мой папа не старик, — как бы я ни не одобряла поступок отца, но сейчас изнутри вырывается желание защитить его. Ведь он не такой уж плохой. Мы никогда ни в чем не нуждались благодаря ему.

— Ну, ладно… Пусть будет по-твоему.

— Как ты договорился так быстро? У меня нет документов с собой. Это что-то на грани фантастики!

— Все твои данные и так были тут. Тебя должны были привезти сюда. — Он смотрит на наручные часы. — Через сорок минут.

Я морщусь, как от тупой зубной боли, едва представляю ту картину. Я и тот лысый мужик подписываем документы.

Да, я не уверена в Имране. Мы знакомы с ним не так давно. Он прямолинейный и откровенный до жестокости. Но мне казалось, это лучше, чем вести себя как ангел, а на деле быть монстром. Ведь я сама такая же.

И сейчас мне все равно, за кого выйти замуж. Лишь бы не за того, кто гонится за выгодой и... девственностью. От вида того лысого меня буквально тошнит.

— Когда есть деньги и связи, Алина… — Имран смотрит мне в глаза, потом на губы. Его кадык дергается. — Все решается по щелчку пальцев.

Это неправильно. Так не должно быть. Но я с ним согласна. Не зря же некоторые люди часто выходят сухими из воды.

Имран выходит из машины. Хлопок двери отзывается в груди, как выстрел. Он обходит авто и открывает дверь с моей стороны.

Я не двигаюсь.

— Это безумие…

— Алина, — произносит он без нажима. — Пойдем.

Голос вроде бы ровный. Он не заставляет, не приказывает. Но в то же время в нем есть что-то, что не позволяет спорить.

Я сжимаю ладонь, которую он мне протягивает. Выхожу из машины.

— Черт… Я что, зря переоделась? Не так я себе представляла свою свадьбу.

Имран издает хриплый смешок.

— Ну да. Выглядишь ужасно.

Каждый шаг по плитке отзывается в голове. Звук каблуков кажется слишком громким.

Он идет впереди. Я — чуть сзади. Наши пальцы переплетены. Имран не отпускает меня. Да, даже приятно. Я больше не чувствую страха. Напротив: есть уверенность в том, что меня больше никто не сможет забрать.

Если папа узнает… Он, скорее всего, будет ругать маму и сестру. Мать и так отказалась присутствовать на свадьбе, несмотря на шантаж папы. Интересно, как она отреагирует, если узнает, что я сбежала?

Внутри здания светло. Белые стены, высокий потолок, регистрационная стойка, за которой улыбается женщина в форме — для нее это обычный день. А мы — обычная пара, которых тут за сутки бывает десятки.

А для меня это конец ужаса и начала чего-то нового…

Имран кладет на стойку паспорт. Смотрит на женщину в упор жестким взглядом. Выглядит крайне агрессивно, и я не знаю, почему.

Стою рядом, и мне кажется, что если скажу хоть слово, весь воздух в помещении взорвется.

— Запись на сегодня подтверждена, — говорит женщина, не глядя на меня.

Имран кивает.

— Все готово.

Он поворачивается ко мне. Взгляд становится гораздо мягче.

— Все просто. Распишемся и все. Никто не тронет тебя, — наклоняется и хрипло шепчет в ухо.

Никто.

Звучит как обещание и как приговор одновременно.

Мы расписываемся. Я действительно в шоке, потому что… Ну не так я представляла все это!

А где же любовь до гроба? Где же долго и счастливо? Да, мне нравится этот человек, но… Ничего! Ни капли романтизма! Это же… бред!

Женщина за стойкой улыбается, говорит что-то формальное — я не слышу. В голове такой гул. Сумасшедший день!

Мы выходим.

Имран открывает дверь автомобиля, я сажусь. В салоне холодно. Или это я от нервов начинаю дрожать.

Он захлопывает дверь, не садится. Стоит у капота, закатывает рукава рубашки, достает сигарету. Щелкает зажигалка — огонь вспыхивает, отражаясь в его глазах.

Выдыхает дым, прищуренным взглядом глядя на меня.

Имран достает из кармана телефон, смотрит на экран. Принимает звонок и коротко что-то говорит в трубку, хмурится.

Потом подходит и открывает дверь.

— Твоя сестра. — И протягивает телефон.

— Алиса? — Я сжимаю трубку обеими руками. — Господи, ты где?

— Я дома, — хрипло. Голос у нее тихий. Явно боится, что кто-то услышит. — Тут все… ужасно.

— Что случилось?

— Папа разгромил все вокруг. Стол, телевизор, вазы… Он кричит, что это все из-за меня. Что я знала, но промолчала. Мать ругает до сих пор. Мы рады за тебя! Очень! Мама обрадовалась, когда все узнала!

Сестра замолкает. Я слышу ее сдавленное, рваное дыхание.

— Алиса, — шепчу, — папа тебя ударил? А маму?

Молчание.

Я почти слышу, как она глотает слезы.

— Неважно, — отвечает наконец. — Ты об этом не думай. Слышишь? Главное, чтобы ты не вернулась. Чтобы у тебя все было хорошо. А тут… Все обязательно затихнет. И папа успокоится. Ему придется смириться.

Я закрываю глаза. Воздух сжимает грудь.

Имран сидит рядом. Молча смотрит вперед.

— Я нашла твои карточки, — говорит Алиса. — И телефон, и паспорт.

— Господи… Не надо! Не делай ничего! — Я хватаюсь за голову. — Я не хочу, чтобы он тебя опять тронул.

— Пока не поздно, — шепчет она. — Пока он все не отнял. У тебя же там все — работа, клиенты, проекты. Контакты. Карточки твои, не его. Он не имеет права их отнимать. И документы… Он хочет их сжечь! Ищет…

— Алиса…

— Назови адрес. Я вызову такси, все тебе отправлю.

Я смотрю на Имрана. Он делает глубокую затяжку, не вмешивается.

Не знаю, разрешает ли он.

Чер-р-рт…

И почему мне вдруг нужно его разрешение?

— Не сейчас, — выдавливаю из себя. — Успокойтесь там. Я не хочу, чтобы все стало еще хуже. Разберусь.

— Нет, — упрямится она. Голос все равно дрожит. — Ты не понимаешь. Он уничтожит все, что твое. Я не могу стоять в стороне и смотреть.

Слезы начинают душить.

— Хорошо. Я отправлю тебе адрес. Только будь осторожна.

— Буду, — почти неслышно. — Алина…

— Что?

— Просто будь осторожна, ладно? Будь счастлива!

Связь обрывается.

Имран гасит сигарету, бросает окурок из приоткрытого окна.

Двигатель вздрагивает, оживает.

— Все нормально?

— Сестра хочет отправить мои документы. Мне нужен адрес.

— А ты уверена, что это не подстава? Вдруг хотят знать, где ты?

— Что? Нет, конечно. Зачем сестре меня подставлять, если сама же помогла сбежать?

— Мало ли… — пожимает плечами, забирая телефон. — Окей. Я напишу адрес. Пусть приносят, я заберу.

Облегченно выдыхаю.

— Спасибо.

— Потом поедем ко мне. Но мне придется отправиться кое-куда. К моему возвращению… — Он разглядывает меня насмешливым взглядом. — Жди меня. Ты же моя законная супруга. И я хочу воспользоваться своим правом.

Стоим на парковке у торгового центра.

Большое здание с зеркальными стенами отражает небо, машины, людей и меня. Я вижу себя со стороны: девушка с усталым лицом, в чужой машине. Которая только что вышла замуж, но на пальце нет даже кольца.

Смешно.

Имран сидит рядом, держит руль одной рукой, второй что-то печатает в телефоне.

— Отправлю адрес твоей сестре, — говорит он, не глядя на меня. — Пусть везут.

Я киваю.

— Спасибо.

Он отпускает руль, тянется к пачке сигарет, потом останавливается и бросает взгляд на торговый центр.

— Хочешь, зайди туда. Купи себе что-нибудь. Одежду, косметику, не знаю… Для чего вы обычно пропадаете в таких местах…

— Не хочу, — говорю тихо.

— Почему?

— Потому что желания нет. И… Я не из тех, кто часами пропадает в магазинах. Ты меня плохо знаешь.

Имран смотрит несколько секунд, поджав губы. Хочет что-то сказать, но только пожимает плечами.

— Ладно. Я отлучусь немного.

Он выходит, захлопывает дверь. Я остаюсь одна.

Вокруг такой гул… А в моей голове — хаос. Я должна выйти на работу. Или хотя бы сообщить, что несколько дней меня не будет. Потому что, уверена, отец будет меня искать. Зная его, он сейчас горит желанием найти меня и наказать.

Не имею ни малейшего представления, как он отреагирует, когда узнает, что я вышла замуж за другого. Наверное, инфаркт схватит.

На стекле собирается пыль. Наблюдаю за прохожими с усмешкой. У каждого свои дела… Будь это нормальный день, я бы сидела у себя в кабинете и рисовала эскизы. Или спорила бы с коллегами. Теперь я просто прячусь. Не зная, как сложится моя дальнейшая жизнь.

Безумно устала. Мне бы сейчас закрыть глаза и немного отдохнуть. Но боюсь, что меня найдут, пока я сплю.

Через какое-то время Имран возвращается. Такое спокойное выражение лица. Словно это самый обыкновенный день в нашей жизни.

Он смотрит куда-то за мое плечо, стоя напротив авто, потом коротко отвечает в трубку:

— Да. Вижу. Сейчас подойду.

Я поворачиваюсь к окну.

На другой стороне парковки останавливается белое такси.

Имран идет к нему, расправляет плечи и принимает у водителя небольшую спортивную сумку. Что-то говорит, кивает и возвращается.

Он кладет доставку на капот, расстегивает молнию. Несколько секунд роется внутри. Такой нахмуренный, сосредоточенный.

Потом поднимает взгляд на меня, чуть усмехается.

— Все чисто, — говорит, открывая дверь. — Без бомб.

Теперь я смотрю, что мне отправили.

Внутри — мой ноутбук. Телефон. Папка с документами. Мой последний проект. Украшения. И пачка денег.

Пахнет духами мамы.

Она положила абсолютно все, в чем я могу нуждаться. Даже наличные, ровно перевязанные резинкой.

Горло сжимает спазм.

Я представляю, как она все это собирала. Как плакала. Наверняка радовалась, что я буду счастлива.

Я закрываю сумку, аккуратно кладу на заднее сиденье.

Мы трогаемся с места.

— Мне нужно купить сим-карту. Остановись у нужного салона, пожалуйста, — прошу спустя несколько минут.

— Хочешь изменить номер? А как же работа?

— Я свяжусь с нужными людьми сама. Лучше так, чем если меня найдут люди отца.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Ладно.

Мы едем уже почти час. Я успеваю написать маме и сестре с нового номера. И коллеге говорю, что пару дней меня не будет. Я никогда не прогуливала работу, поэтому лишних вопросов не задают. Если меня нет, значит, есть веские причины.

Отключаю мобильный.

Машина плавно замедляется, останавливается напротив высокого шлагбаума. К авто подходит охранник, коротко кивает Имрану — без слов.

Шлагбаум поднимается, и мы заезжаем внутрь.

Я буквально попадаю в другой мир.

Высокие корпуса с панорамными окнами, ровные аллеи, фонтаны, идеально подстриженные кусты.

На тротуарах — ни пыли, ни мусора. Даже воздух пахнет иначе.

По двору тихо движутся электрокары, у подъезда — консьерж в безупречной форме. Я впервые понимаю, что значит «элитный жилой комплекс». Мы всегда жили в частном доме, чуть дальше от центра города.

Имран паркует машину прямо перед входом. Выходит, открывает с моей стороны.

— Приехали, — говорит коротко.

Я выхожу, запрокидываю голову.

Здание огромное — стекло и бетон, устремленные вверх, как что-то живое. Ни одной выбоины, ни одного лишнего звука. Все идеально. Даже слишком.

Входим в холл.

Пахнет деревом и свежими цветами. На стенах мягкие панели, на полу — белый мрамор.

Администратор у стойки здоровается по имени.

Имран кивает, не замедляя шага. Его ладонь уверенно лежит на моей спине.

Лифт — зеркальный. В нем играет едва слышная музыка.

Кнопка пятнадцатого этажа светится мягким золотом.

Вижу в отражении себя: волосы растрепаны, глаза усталые, а под ними образовались темные круги, которые видны даже сквозь тональный крем.

Однако я неуверенно улыбаюсь. Потому что не знаю, что чувствовать: благодарность Имрану за помощь или настороженность.

Створки расходятся. Мы выходим в просторный холл с мягким ковром.

Имран открывает массивную дверь из темного дерева.

Захожу внутрь, дальше.

Квартира огромная. Высокие потолки, панорамные окна в пол, за которыми — город в огнях. Интерьер сдержанный, но дорогой: серые стены, дерево, мрамор, мягкий свет.

Большая гостиная переходит в кухню: барная стойка, кофемашина, книги на полке, несколько картин без рам.

На полу — ковер, по которому хочется ходить босиком.

Все настолько аккуратно, что мне кажется, будто я вошла не в дом, а разглядываю дизайн в журнале.

Имран смотрит на наручные часы.

— В холодильнике есть еда, в спальне — ванная.

Он поворачивается ко мне, и в его голосе нет ни тени мягкости — просто факт.

— Ты…

— Мне нужно уехать по делам, — перебивает. — Буду через несколько часов.

Разворачивается и без слов уходит.

Все как-то странно. Да, он звонил, проявлял знаки внимания. Буквально несколько часов назад говорил о моей девственности. А сейчас… Просто взял и ушел.

Может, не хочет воспользоваться ситуацией? Может, ждет, когда я буду готова?

Наверное. Если это так — я благодарна ему вдвойне.

Аппетита нет. Поэтому, выпив стакан воды, иду в спальню. Достаю из шкафа одну из рубашек Имрана и отправляюсь в ванную. Всего одна зубная щетка. Все мужское — гель для душа, шампунь, даже разные кремы. Никакого признака того, что здесь бывает женщина.

Он говорил, что живет один. Не врал.

Приняв душ, сушу волосы и возвращаюсь в гостиную. Включаю телевизор. Услышав щелчок, встаю. Кто-то открыл дверь.

Имран? Так быстро?

Встав, тяну подол рубашки вниз.

Да, это он, но… переоделся? И волосы сейчас аккуратные, но взгляд… Слишком усталый.

— Ты еще кто такая? — громом гремит его вопрос.

Имран

Стройплощадка гудит ровным, деловым гулом. Воздух — плотная смесь цементной пыли, раскаленного металла и едва уловимого аромата духов от моей рубашки. Контрасты, ставшие нормой.

— Где отчет? — интересуюсь, не отрывая глаз от графика.

— Через десять минут, Имран Каримович. — Голос начальника участка выдает нервозность.

— Через пять. Мне нужны цифры, а не обещания.

Он, не возражая, кивает и удаляется. Взгляд скользит по бетонной панораме за окном. Пятнадцатый корпус. Фасад почти завершен, его гладь безупречна — ровная, без изъяна. Именно такой подход я ценю: выверенный порядок, минимализм в общении, никакой суеты.

Стройка — это отлаженный механизм. Ослабь контроль над одним винтиком — и вся система даст сбой.

В ухе раздается треск гарнитуры.

— Имран Каримович, поставщики из Твери. С плиткой снова перенос.

— На какой срок?

— На неделю.

— Дайте им двадцать четыре часа. После — расторгаем контракт и вносим в черный список. Они должны понимать цену наших договоренностей.

Делаю глубокий вдох. Чувствую усталость, но она того стоит — результат всегда меня устраивает.

Захожу в небольшой вагон.

Ассистент кладет на стол папку с документами.

— Пресса запросила интервью. Журнал «Бизнес-город». Готовят материал о новом жилом комплексе.

— Без персональных упоминаний. Пусть пишут о компании, о проекте. Я не медийная персона, чтобы выставлять свою жизнь и планы напоказ.

Но если бы это предложение сделали моему брату, уверен, он согласился бы сразу. Любит хвалить себя и показывать, какой он крутой. Неважно, его заслуга это или нет. Порой даже моим именем пользуется. Что вызывает раздражение и бесит ужасно. Раньше психовал, сейчас стараюсь обходить стороной. Он никогда не изменится. Легче смириться.

Возвращаюсь к изучению чертежей. На бумаге — будущее: башни, стекло, парк с фонтаном. Люди покупают не просто квадратные метры. Они покупают образ, иллюзию жизни, к которой стремятся. Моя задача — чтобы эта иллюзия была безупречной, и чтобы за красивой картинкой стояла абсолютная надежность. Мои проекты не боятся проверки временем.

Телефон коротко вибрирует. Сообщение от бухгалтерии: «Второй счет по подрядчикам закрыт. Подпись Камрана».

Хмурюсь. Кто-то явно торопится. Вечером придется разобраться — мой брат до сих пор не усвоил, где проходят границы его компетенций.

— Имран Каримович! — снова отвлекают. — Прибыла проверка из администрации!

— Пусть подождут. Сейчас не время.

Выхожу из вагона. Жара, грохот техники, сотни людей — все это часть моего мира. Мое творение. Машины разгружают панели, по периметру замерла охрана.

Поднимаю взгляд на башенные краны, упирающиеся в небо. Это и есть моя жизнь. Занимаюсь этим делом долгие годы. И, несмотря на бешеный ритм и дикую усталость — не планирую отступать. Моя цель еще не достигнута.

Телефон в кармане вибрирует. Незнакомый номер.

Беру трубку.

— Слушаю.

В ответ — тишина. Лишь короткий женский вздох, обрывающийся на полуслове.

— Алло? Я слушаю.

Короткие гудки.

Странно. Может, кто-то ошибся номером

Снова окидываю взглядом стройплощадку. Внутри привычное, железное спокойствие. Все под контролем.

Так было, и так будет.

В офисе тихо. Потому что все знают, как я не люблю, когда сотрудники суетятся.

На столе ровно три папки — ничего лишнего. Одна по подрядчикам, вторая — отчет о поставках, третья — новая проектная смета.

До самого вечера торчу тут. Пора бы свалить домой, отдохнуть. Глаза начинают слезиться от нагрузки.

Ассистент стучит в дверь, заходит после короткого «да».

— Имран Каримович, нужно подписать документы по аренде участка.

— Давай сюда.

Беру ручку, пролистываю. Не спешу подписывать.

— Пункт тринадцатый. Убери. Не устраивает.

— Но это условие инвестора.

— Значит, ищи другого инвестора.

Он кивает и уходит. Знает ведь — спорить со мной бесполезно.

Мозг работает как часы.

На экране мигает сообщение от юридического отдела: «Согласование по Хамовническому проекту завершено».

Наконец-то. Этот проект держался на волоске месяц, но я знал, что никто не рискнет идти против меня.

К семи вечера офис пустеет.

А я торчу тут до девяти. Пока доберусь домой — будет одиннадцать.

Лифт спускает меня на подземный уровень. Гулкий звук шагов, запах бензина и холодного бетона.

Едва завожу двигатель, телефон на подставке мигает.

Отец.

— Добрый вечер.

— Здравствуй, сын. Как ты?

— Нормально, отец. Вы как?

Он никогда не звонит просто так.

— До меня дошли слухи, что у тебя появилась девушка. Когда знакомить нас собираешься, сын?

Что за бред? Откуда такая информация?

— Ты о чем?

— Не отрицай! Я сначала подумал, что это Камран… Но он сказал, что не стал бы скрывать. Поэтому…

Охренеть.

Брат живет с ними. Каждому его слову верят, хотя он далек от честности. Порой такое выдаст, что сам охреневаю. И сейчас подставил меня. Надо бы его разок наказать, чтобы пришел в себя. Так не пойдет. Я устал.

— Отец, ничего подобного нет. Если я решусь на серьезные отношения — обязательно вам расскажу. И да, познакомлю со своей спутницей.

— Ты мне не ври, ладно? Годы идут! Я внуков хочу! Ясно тебе?

— Проси у Камрана. Чего в меня вцепились? Хорош прессовать!

— В воскресенье жду вас у себя! Понял?

Отключается.

Приплыли, мать вашу!

По пути домой звоню Камрану. Он не берет трубку, чем выбешивает окончательно. Клянусь, я это дело просто так не оставлю. Где я найду женщину до воскресенья?

Уверен, завтра будет названивать мать. И устраивать мне допрос.

Только этого мне не хватало для полного счастья!

Поднимаюсь к себе. Устал как собака. Приму душ и лягу спать. Желания думать о новых проблемах, что создал собственный брат, нет. Черт знает, где он сейчас и с какой бабой шляется, раз времени ответить на мой звонок не находит. Или же специально игнорирует, зная, что я ему скажу.

Открыв дверь, захожу и вижу чужую обувь. Что за хрен?

Глаза лезут на лоб, когда передо мной оказывается незнакомая девчонка в моей же рубашке. Стройная, красивая, безумно приятная. Не похожа на одноразовых баб.

— Ты еще кто такая? — вырывается из горла.

Она распахивает глаза, а потом нервно усмехается.

Что, сука, происходит?

— Ты издеваешься, Имран?

Черт. Чер-р-рт.

А имя откуда знает? В моей жизни никогда не было много женщин. Эту я не припоминаю. В свой дом точно никого не приводил.

Или… Стоп!

Камран, мать вашу! Знает ведь, что провинился, и таким образом пытается смягчить меня?

Ну, ладно. Разрядка мне не помешает.

У тебя получилось, брат.

Острый, как лезвие, его вопрос висит в воздухе.

«Ты еще кто такая?»

Сердце падает куда-то в район каблуков, которые я сняла несколько час назад. Это шутка? Очень плохая. Но его лицо — напряженное, усталое, с темными тенями под глазами — не выражает ничего, кроме искреннего непонимания и раздражения. Он смотрит на меня как на непрошеную гостью, ворвавшуюся в его священное пространство.

Горло сжимается от обиды и внезапного страха. Неужели он уже жалеет о своем порыве? Решает отыграть назад, притворяясь, что не знает меня?

Нервный смешок вырывается сам собой.

Что за глупые мысли, Алина?

— Ты издеваешься, Имран?

Он делает шаг вперед. Его горячая и агрессивная энергия раздражает. От него пахнет дорогим парфюмом. Не тем, что я чувствовала днем. Сейчас он другой.

— Я задал вопрос, — его голос низкий и ровный, без единой знакомой нотки. — Что ты делаешь в моем доме?

Я вцепляюсь в подол его рубашки, чувствуя, как краснею.

— Ты решил вывести меня на эмоции? Забыл, что было в свадебном салоне? Мы сегодня расписались! — голос предательски дрожит.

Имран замирает. Его взгляд становится пристальным, изучающим. Он вглядывается в мое лицо, пытаясь лучше разглядеть в полумраке черты той, с кем разговаривает. В его глазах мелькает что-то мне незнакомое, но тут же гаснет, сменяясь странным, хищным интересом.

— Черт… — наконец выдыхает он, проводя рукой по лицу. — День был слишком долгий. Голова идет кругом.

Он ведет себя слишком странно. Но прежде чем я успеваю что-то сказать, он меняет тактику. Его поза меняется, напряжение спадает, сменяясь расслабленной, ленивой уверенностью. Он проходит в гостиную, скидывает пиджак и развязывает галстук.

— Извини, — говорит он, и его голос приобретает новые, бархатные нотки. — Не злись.

Я не двигаюсь, прислонившись к стене. Что-то не так. Он другой. Более прямой, более грубый, менее... сдержанный. Но, может, так он ведет себя дома, без свидетелей?

— Я уже не знаю, куда мне деться, — тихо говорю. — Ты сказал ждать. Я жду. Что с тобой не так? Может, временная амнезия? Забыл, как прошёл сегодняшний день? Строишь из себя… непонятно кого!

Имран оборачивается. Его взгляд скользит по мне с ног до головы, задерживаясь на голых бедрах. Под этим взглядом я снова чувствую себя обнаженной.

— Правильно делаешь, что ждешь, — он ухмыляется, в которой отчетливо вижу что-то дикое, вызывающее. — И даже переодеваешься. Удобно?

— Я приняла душ! Сменной одежды нет! Могу снять, если тебе не нравится, что я одела твою рубашку!

Он медленно идет ко мне. Шаги бесшумные, как у большого хищника. Я инстинктивно хочу отстраниться, но за спиной есть стена. Места для отступления больше нет.

— Не бойся, — шепчет он, останавливаясь так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. — Я же не кусаюсь. Если только... ты не захочешь этого сама.

Его рука поднимается. Тыльной стороной ладони медленно, почти невесомо проводит по моей щеке. Прикосновение обманчиво нежное, но за ним стоит такая уверенная сила, что по коже бегут мурашки. Внутри все сжимается в тугой, трепещущий комок. Страх смешивается с чем-то другим. С запретным, острым любопытством.

Понимаю, что он хочет. Понимаю и… волнуюсь.

— Я не думала, что все будет так... быстро, — пытаюсь я протестовать, но звучит это слабо и неубедительно.

— А я думал, — его губы оказываются у самого моего уха, дыхание обжигает. — Весь день. Тем более с момента, как увидел тебя в этой рубашке. Ты так прекрасна в своем отчаянии. Как фарфоровая кукла, которая вот-вот разобьется. А я ненавижу хрупкие вещи. Мне сразу захотелось проверить, насколько ты прочная на самом деле.

Его слова жестокие, откровенные. И в этой откровенности своя правда. Он не притворяется благородным спасителем. Он тот, кто он есть — мужчина, который увидел то, что хотел, и взял это.

Губы Имрана находят мои. Это не тот властный, но сдержанный поцелуй, что я помню из наших редких встреч. Это захват. Требование. В нем нет ни капли неуверенности. Только голод и уверенность в своем праве.

Я отталкиваю его, прикладывая всю силу. — Стой! Так не пойдет!

Имран отступает на шаг, но не выглядит рассерженным. Напротив, в его глазах вспыхивает азарт.

— Как надо? — он наклоняет голову набок. — Объясняй. Я хороший ученик.

— Ты должен... уважать меня.

Боже, что я несу?

— Я тебя уважаю, — парирует он. — Я не буду играть в нежности, если ты их не хочешь. Но твое тело... твое тело хочет меня. Я это вижу. Слышу. Чувствую.

Он снова приближается, но на этот раз не торопится. Его пальцы скользят по моей шее к застежке рубашки. Один щелчок. Второй. Ткань расстегивается, обнажая кожу.

— Видишь? — шепчет он хрипло. — Ты дрожишь. Но не от страха.

Его губы прикасаются к обнаженному плечу, отчего по телу проносится электрическая волна. Я издаю тихий стон, которого сама от себя не ожидала. Мои руки, которые должны оттолкнуть его, вместо этого впиваются в его волосы.

Это предательство собственных принципов, но на данный момент принципы кажутся такими далекими и ненужными. Он здесь. Реальный, горячий, пахнущий опасностью и грехом. А я так устала быть хорошей, правильной, послушной.

Хочу просто обнять его. Хочу, чтобы он всегда был рядом. Слушал, поддерживал, придавал уверенности.

— Имран... — шепчу я, уже не в силах сопротивляться.

Он отрывается от моей кожи, поднимает голову. Взгляд темный и безумно притягательный.

— Скажи мне остановиться, и я остановлюсь.

Это последняя лазейка. Последний шанс одуматься. Но я молчу, глядя ему в глаза. В моем молчании весь ответ.

Имран подхватывает меня на руки и несет в спальню. Его губы не отпускают мои, его руки исследуют мое тело с такой уверенностью, будто знают его всю жизнь. И я отвечаю ему с той же яростью, с какой он берет. Вцепляюсь ногтями в его спину, кусаю его губы, позволяя вырваться наружу всей злости, страху и отчаянию этого дня.

Я не опытная. Я почти ничего не знаю. Никогда не была так близка ни с одним мужчиной. Но сейчас просто повторяю все то, что он творит со мной.

Дрожащими руками стягиваю с него рубашку. Имран расстегивает пряжу ремня. Вся его одежда летит на пол.

Раздвинув мои ноги, располагается между бедрами. Входит слишком резко. Боль короткая и яркая, как вспышка. Я вскрикиваю. Он замирает, его тело напрягается. Однако это всего на пару секунд. Потом Имран ускоряет темп.

Из глаз идут слезы. Он их не видит.

Постепенно его губы становятся нежнее, а движения — более плавными, выверенными, словно чувствует боль и пытается загладить свою вину. У него, кажется, получается. Вскоре боль уступает место чему-то новому, нарастающему, невероятному. Волны удовольствия накатывают, смывая остатки страха и сомнений. Я кричу, впиваясь зубами ему в плечо, когда мир взрывается в ослепительном каскаде.

Он падает на меня, тяжелый и мокрый. Его рычание звучит как финальный аккорд.

Тишина. Только наше тяжелое дыхание. Он лежит на мне, и его вес давит. Приятная, безопасная тяжесть. Он перекатывается на бок, увлекая меня за собой, и я прижимаюсь щекой к его груди, слушая, как бешеный стук его сердца постепенно утихает.

Его рука лежит на моей спине. Такая большая и теплая. Никто из нас не говорит. Слова кажутся лишними, ненужными. Он натягивает на нас одеяло. Под его тяжестью, под мерный стук его сердца я чувствую, как мои веки становятся тяжелыми.

— Чтобы завтра я тебя здесь не видел, — вздрогнув от его слов, поднимаю голову. Его глаза закрыты. — Сегодня было исключением. Поняла меня, Аля?

— Я не Аля, — цежу сквозь зубы. Хочу отстраниться, но он не позволяет. — Я Алина, ясно? Отпусти!

— Спи, Алина…

Слова жгут кожу, как раскаленное железо. «Чтобы завтра я тебя здесь не видел… Поняла меня, Аля?»

Он перепутал мое имя.

Вся боль, весь стыд и унижение, которые я пытаюсь затолкать поглубже, вырываются наружу одним тихим, надрывным всхлипом. Я сжимаю челюсти до хруста, чтобы не разрыдаться. Не дать ему услышать, как он меня раздавил.

— Я не Аля, — цежу я сквозь стиснутые зубы. Голос звучит чужим, пропитанным ядом. — Я Алина, ясно? Отпусти!»

Но его рука, тяжелая и властная, даже не шелохнулась на моей спине.

Имран уже не слышит меня. Его дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. Он спит. Спит с безмятежностью человека, который просто воспользовался тем, что само упало в руки. И теперь может выбросить это без сожалений.

Я лежу неподвижно, прижатая к его телу. Каждый мускул во мне напряжен до предела. Жду. Считаю его вдохи. Пять. Десять. Пятьдесят. Проходит вечность, прежде чем я решаюсь пошевелиться.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, я освобождаюсь из-под его тяжелой руки. Она безжизненно падает на простыню. Я замираю. Сердце громко, предательски колотится где-то в горле. Боюсь, что Имран откроет глаза и увидит мои слезы. Однако он не просыпается.

Поднимаюсь с кровати. Ноги ватные, подкашиваются. В полумраке комнаты его силуэт кажется таким чужим и опасным.

В принципе, он и есть чужой и опасный.

Я больше не смотрю на него. Не могу. Каждая клеточка тела кричит о том, чтобы бежать.

К сожалению я, как оказалось, не умею различать людей. Он был лицемерие все это время. Разговаривал со мной лишь для того, чтобы… Что? Воспользоваться? Разве девушек было мало, что готовы дать ему сразу? Он вроде бы умный. Сильный, обеспеченный. Однако… почему именно я?

В ванной, включив свет и щелкнув замком, только сейчас за последний час чувствую себя в безопасности. И только тут, под ледяные струи душа, позволяю себе заплакать. Тихими, бесшумными рыданиями, которые выворачивают душу наизнанку. Вода смывает его запах, его прикосновения, но не может смыть это жгучее чувство унижения. Он не просто воспользовался мной. Он удостоил меня внимания, как бездомную кошку, которую впустили погреться, а утром вышвырнули обратно на мороз. А еще и имя перепутал.

Аля... В его устах оно звучало как оскорбление.

Я натягиваю на себя спортивный костюм, который Алиса принесла мне для побега. Ткань грубая и утилитарная, но сейчас она единственная, что во что я могу одеться. Больше у меня ничего нет. Только я и моя сумка, которую так бережно собрала мама.

Имран

Солнце бьет в глаза, заставляя меня щуриться. Протягиваю руку, чтобы обнять теплое тело рядом, но хватаю пустоту. Открываю глаза. Вторая половина кровати пуста.

— Алина? — тихо зову я.

Тишина.

Встаю, натягиваю боксеры. В квартире ни звука. Ни в гостиной, ни на кухне. Даже ванная пустая. Черт. Неужели сбежала? Осматриваюсь и не вижу ее дурацкой спортивной сумки.

На полу, у дивана, лежит какая-то вещь. Сверкает. Кажется, заколка. Поднимаю, верчу в пальцах. Усмехаюсь. Вот сумасшедшая. Реально свалила, как от пожара. Ну да, назвал ее другим именем. Потому что она думала, что днем с ней был я. Надо было узнать ее имя, а как это сделать, не признавались, не знал. но сработало. Глупо, но сработало. Хотел посмотреть, как отреагирует. Думал, утром все выясним, но она не дала шанса.

Хотя, может, ее задели мои слова. Однако она же явно не просто так здесь была, а ради денег. Наверняка знает, с кем связалась. Но почему ушла, не получив их? Может, Камран заплатил заранее?

Хрен его знает.

Иду в душ. Струи воды бьют по коже, смывая остатки сна. Мысли возвращаются к ней. К ее упрямому взгляду, к тому, как она отталкивала меня, а потом сама впивалась в губы… Красивая. Слишком красивая и дерзкая для такой аферы Камрана. И не очень-то опытная. Брат знает, что я терпеть не могу шлюх. Вот и нашёл то, что однозначно будет мне по вкусу. Попал в точку.

Выхожу, натянув брюки. В голове полная каша. Вчера так устал, что проснулся после будильника. И, сука, не почувствовал как она ушла.

Иду на кухню, ставлю вариться кофе. Набираю номер брата. Гудки действуют на нервы, но он не отвечает. Этот ублюдок специально игнорирует меня.

— Придурок… — рычу, швыряя телефон на диван.

Возвращаюсь в спальню. Нужно одеться и свалить в компанию. Раз взялся за крупное дело, места для лажи нет. Нужно пахать.

Забираю из тумбы часы. И тут мой взгляд падает на простыню. На белоснежной ткани, прямо в том месте, где девчонка лежала, — пятно. Небольшое, уже подсохшее, но четкое. Ржаво-коричневое.

Я застываю как статуя.

Мозг отказывается складывать картинку. Что это? Это…

До меня доходит не сразу. Сначала просто констатирую факт: пятно. Потом мозг начинает анализировать: ее сопротивление, ее испуг, ее крик… Ее слезы. Сука… Я подумал, что слишком резко начал двигаться, поэтому остановился… Чтобы она привыкла!

— Что, сука, происходит? — слова вырываются хриплым шепотом.

Она была девственницей.

Не просто «неопытной». А невинной. И я… я, бл*дь, взял ее, как какую-то ночную бабу, подброшенную братом для развлечения. Назвал чужим именем. И выгнал на ночь глядя, хоть и не думал, что она уйдёт. Одноразовые не уходят просто так.

Приступ тошноты подкатывает к горлу. Чувствую себя последним мразом. Хуже, чем мразью. Животным.

Снова хватаю телефон. Один раз. Два. В трубке — противные гудки. На третий раз он, наконец, берет.

— Брат! — его голос хриплый. Он только проснулся. — Ну что ты опять донимаешь? Устроил себе ночь с моим подарком и теперь благодарить пришел?

— Камран, — мой голос звучит чужим, сдавленным от ярости и ужаса. — Ты знал?

— Что? О чем ты? Что она дочь Абрамова? Ну, да…

— Ты знал, что она была девственницей? — я ору в трубку. Только потом как удар дубинкой в голове взрываются слова Камрана. — Дочь Абрамова? Какого Абрамова? Ты совсем охренел?

С той стороны наступает тишина.

— Что? — наконец выдавливает Камран. В его голосе слышится неподдельное изумление. — Серьезно? Охренеть… Нет, брат, не знал. Думал, просто симпатичная папина дочка, которая не хочет замуж за того, кого выбрал ей отец. Честно. И она вроде бы не такая уж малолетка. В таком возрасте найти девственницу… Невозможно! Как так? Я ее даже в ЗАГС затащил!

Он игнорирует мое возмущение.

Прикрываю глаза. Изнутри вырывается такая ярость, что я сжимаю телефон до хруста.

— Ты, сука, связался с дочерью Абрамова! Мало того, женился на ней! Какого лешего?!

— Какого черта ты затащил ее в свою кровать, Имран? Прекрати меня винить! Переспал с ней, еще и меня виноватым выставляешь!

— Да откуда я мог знать, что она теперь твоя жена?! Откуда я вообще мог знать, во что ты ввязался? Думал, одноразовая девочка. За деньги здесь! А она… За тебя замуж побежала?!

— Не жена. Это она так считает. Отец ее за другого выдать хотел. Она помощи попросила, со мной сбежала. Я же этого и хотел! Насолить Абрамову решил. Старик палки во все колеса ставит.

— Идиот. А дочь тут причём? Ты хоть с головой дружишь?

— Пусть теперь трижды подумает, прежде чем к нам лезть и под ногами не мешается.

— Все не понимал, что она несет! Не знал, какую ты авантюру закрутил. Алина перепутала нас!

— Естественно. Мы же близнецы. Я свое дело выполнил, Имран. Пользуйся, а потом выброси. Никто тебя не тронет. Слово даю.

— Все так просто? Да что ты несёшь, идиот? Какого хера, мля?!

— Имран, успокойся! — обрывает он. — Ты сейчас серьезно злишься, что переспал с девчонкой? Я не знал! Да и какая разница, в конце-то концов? Подумаешь, целка. Тебе же лучше!

Не могу говорить. Во рту вкус пепла и гари. Просто вешаю трубку и падаю на кровать, закрывая лицо руками.

Настоящий пздц!

И как теперь с такой башкой работать?

Как, мля? У брата ни совести, ни стыда не осталось. Он совсем с катушек полетел.

А я, сука, не успокоюсь, пока не найду ее.

«Номер ее напиши. Немедленно», — отправляю брату.

Через пару минут прилетает ответное сообщение.

«Успокойся, идиот. Это нам только на руку. Абрамов отстанет раз и навсегда», — а потому цифры.

Это ты идиот, Камран. Ты — конченный ублюдок! Иди разбирайся с Абрамовым сам. А девчонку зачем впутал? Нахрена? Сбежала от одного кретина, попала в лапы сразу двух!

Звоню девчонке несколько раз, но она не берет трубку. Что ожидаемо.

Я просто в охуе… Как Камран все это вывернул?

Он звонит мне, когда я выхожу из дома.

— Чего тебе?

— Впервые вижу, чтобы какой-то мужик злился из-за того, что под него подложили целку.

— Ты ей деньги давал? — тычу несколько раз пальцем в кнопку вызова лифта. Мне бомбит.

— Нет, нафига? Че она, из бедной семьи, что ли?

Сжав челюсти до скрипа в зубах, со всей силы ударяю кулаком в стену, отчего на ней появляются трещины в виде паутины.

— Я тебя прикончу. Клянусь, убью. Слышишь?

Алина

Неделя. Семь дней, которые разделили мою жизнь на «до» и «после». Я живу в измерении тишины и ожидания. Каждый звонок с незнакомого номера заставляет сердце бешено колотиться — отец? Имран? Но я не поднимаю трубку. Страх — плохой советчик, но пока он мой единственный защитник.

С Алисой говорю украдкой. Ее голос в последнем разговоре был каким-то сдавленным, натянутым. «Папа может вычислить тебя по номеру, не звони какое-то время», — сказала она. Я почувствовала ложь. Но что я могу сделать? Ворваться в отцовский дом? Это именно то, чего он ждет. Я беспомощна, и это чувство разъедает изнутри хуже любой злости.

А тот единственный звонок Имрана… Короткие гудки, как плевок в душу. Что это было? Проверка, работает ли номер? Минута слабости? Неважно. Я не стала перезванивать. Его молчание красноречивее любых слов. Он получил свое и потерял интерес. Логично. Я сама поставила на себе крест, позволив всему этому случиться.

Смотрю на свое отражение в зеркале. Деловой костюм, купленный вчера, сидит безупречно. Хватит прятаться. Если я сломаюсь, они все победят. Отец, который хотел меня продать. Имран, который… который что? Воспользовался ситуацией? Да. Но я сама открыла дверь. Пора отвечать за последствия. Не нужно винить всех, кроме себя. Я не маленькая девочка. Знала, на что иду. И да, пусть облажалась, но… Жизнь ведь продолжается.

— Ты уверена, что пора? — выходит с Лерой из дома вместе. — Алин, я боюсь за тебя.

— Им нужна была дественница. Не думаю, что отец захочет меня выдать насильно, зная, что я легла под другого.

— В уме все это не укладывается. Боже мой… Будто какой-то дурацкий фильм смотрю.

Усмехаюсь ее словам.

Такси подъезжает на удивление быстро. Попрощавшись с подругой, еду в офис.

Знакомый запах кофе, свежей бумаги и латентного стресса. Когда я вхожу, в воздухе на секунду повисает тишина. Удивленные, любопытные, взгляды коллег вымораживают. Неделя внезапного отпуска без объяснений в нашем отделе — это ЧП.

— Алина! Ты вернулась! — первым приходит в себя Андрей, арт-директор. Его улыбка немного натянута, но я ценю усилие.

Мы с ним особо не ладим. Потому что мне не нравятся его идеи и идиотский характер совать нос в чужие дела.

— Да, немного… приболела, — говорю я ровным, профессиональным тоном, не оставляя места для допросов.

— Рады тебя видеть. Как раз горит проект «Солар». Клиент в ярости, хочет полностью переработать визуал презентации. Готова вникнуть?

— Конечно. Скидывайте все правки и референсы. Через час буду в курсе.

Иду к своей стойке. Мой стол такой же, каким я его оставила. Включаю компьютер. Лена из соседнего отдела приносит мне кофе, зная, что я не могу работать без него. Первый глоток горькой жидкости возвращает ощущение контроля.

Я погружаюсь в работу. Мозг, отравленный неделей эмоционального хаоса, с жадностью хватается за конкретные задачи. «Солар» — новый бренд экологичной энергетики. Клиент хочет динамику, чистоту и инновации. Шаблонные пожелания.

Мой взгляд падает на палитру. Я убираю кислотно-зеленый, оставляя глубокий изумрудный и холодный стальной. Добавляю акцент солнечно-желтого, но не кричащего, а приглушенного, как рассвет. Шрифты… Убираю гротеск, заменяю его на строгий, но элегантный геометрический шрифт. Он говорит о надежности. Иконографии придаю больше воздушности, увеличиваю межбуквенные интервалы. Чистота. Пространство для мысли.

Это как медитация. Каждый клик мыши, каждый выбранный оттенок — это решение. Мое решение. Здесь никто не может мной командовать. Здесь я — специалист. Я создаю.

К вечеру голова гудит от концентрации, но на столе уже лежит три проработанных варианта стиля. Я чувствую усталое, но глубокое удовлетворение.

— Выглядит солидно, — раздается голос рядом.

Поднимаю взгляд. За моей спиной стоит Марк, ведущий продуктовый дизайнер. Он наблюдает за моим монитором интересом.

— Спасибо, — киваю я, откидываясь на спинку кресла. — Клиент хотел уйти от кричащих тонов. Думаю, эта строгость сработает лучше.

— Уверен, — он садится на край моего стола. — Рад, что ты вернулась. Здесь без тебя было… скучно.

Что бы ни случилось в моей личной жизни, здесь, в этой комнате, за этим экраном, я — Алина. Талантливый дизайнер. И никто не может этого отнять.

— Приятно слышать, Марк. Спасибо.

Я всегда чувствовала на себе его взгляды. Всегда. Но он никогда не делал шаг вперед, а я делала вид, что ни о чем не подозреваю. Как и сейчас. Обсуждаем с ним данные проект, а потом он уходит.

Приятное послевкусие от работы и слов Марка постепенно растворяется, уступая место нарастающей дрожи в коленях. Слабость подкатывает комом к горлу, в глазах плавают темные пятна. Я цепляюсь за край стола. Черт. Я ничего не ела с утра, да и вчерашний ужин ограничился парой ложек супа. Организм объявляет забастовку.

Логика, всегда моя главная опора, холодно констатирует: если я упаду в голодный обморок здесь, в офисе, это привлечет куда больше ненужного внимания, чем мое недельное отсутствие. Нужно поесть. Просто как физиологическая необходимость.

Открываю приложение доставки. Пальцы слегка дрожат. Выбираю первое, что попадается на глаза — роллы, горячий суп. Безразлично что, лишь бы наполнить пустоту. Делаю заказ, откидываюсь в кресле и закрываю глаза, пытаясь глубоко дышать. Скорость пульса немного замедляется. Все под контролем. Просто нужно поесть.

С огромным трудом, но заставляю себя проглотить хоть что-то. Аппетита нет совсем.

Время буквально летит, когда есть чем себя занять. Работа закончена. Коллеги потихоньку расходятся. Я собираю вещи, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым грузом. Улица встречает меня прохладным вечерним воздухом. Я достаю телефон, чтобы вызвать такси, но вздрагиваю, потому что в этот момент слышу визг шин. Резкий, разрывающий вечерний покой. Я инстинктивно отскакиваю назад. Сердце замирает, а потом обрушивается вниз, в бездну. Рядом с тротуаром, в считанных сантиметрах от меня, замирает большой черный внедорожник. Я узнаю его мгновенно. Каждой клеткой своего тела, пропитанной страхом.

Это автомобиль моего отца.

Стекло водительской двери опускается. Я застываю, не в силах пошевелиться, ожидая увидеть его лицо, перекошенное яростью. Но вместо этого слышу низкий, незнакомый голос, который бросает лишь одно слово, полное властного приказа:

— Садись.

Это мой бывший жених, которого я оставила у алтаря.

Боже… Этот взгляд. Он меня пугает.

— Я никуда с вами не поеду! — успеваю вякнуть перед тем, как заднее стекло тоже опускается и я вижу лицо своего отца. Он смотрит на меня… с ненавистью.

Откуда они узнали, что я сегодня пришла на работу? Кто сообщил? Или же… За мной следят?

— Еще одно слово… И я придушу тебя собственными руками. Садись в машину! — рявкает папа так, что вздрагиваю. Но, вместо того, чтобы слушаться его, я бегу, куда ноги несут. Не оглядываюсь назад. Страшно.

Я сейчас готова кричать во все горло. Однако знаю, что никто не услышит.

Голова ужасно болит, ноги ноют, но я несусь вперед. Меня слишком быстро догоняют.

— Отпусти, — луплю лысого что есть силы. — Отпусти, я сказала!

Пусть не сразу, но хватка на руке ослабевает. Я не сразу соображаю, почему отец и этот ублюдок устремляют взгляд за мою спину. Повернувшись голову, вижу перед собой… Имрана…

— Ты еще кто такой? — рычит папа.

— Я муж Алины. Отпустите ее, пока я вам кости не переломал. И плевать, что ты ее отец, Абрамов.

Папа, склонив голову набок, смотрит прищуренным взглядом.

— Ты… Ты же Карахан? — проговаривает лысый.

— Тот самый. Отпустил. Немедленно.

Секунда растягивается в вечность. Я замираю, не в силах пошевелиться, наблюдая, как два мира, два моих кошмара, сталкиваются на ночной улице. Воздух трещит от ненависти.

— Какого черта? — рычит отец, лицо которого искажено злобой. Он делает шаг к Имрану, сжимая кулаки.

Имран даже бровью не ведет. Он стоит расслабленно, но в его позе чувствуется пружинящая готовность к удару. Его взгляд холоден, как лед.

— Я сказал. Муж Алины. Отпусти ее. Повторять не стану.

Отец фыркает, но в его глазах мелькает тень неуверенности. Он узнал фамилию.

— Какого хрена? Когда вы успели? — лысый жених, все еще держащий меня за руку, произносит слова с неким ужасом. Его пальцы слегка разжимаются. — Карахан?!

— Тот самый, — Имран бросает на него короткий взгляд, полный такого презрения, что лысый невольно отступает на шаг. — Немедленно.

И тут отец находит в себе злость, чтобы пересилить страх. Он выпрямляется, надувая грудь.

— Какой еще муж?! Какая свадьба?! Ты что, совсем охренел, Карахан? Красть чужих невест?! Это моя дочь! Я решаю, за кого она выйдет!

— Может, действительно ты решил. Но ты благополучно проиграл, — парирует Имран. Его ровный, безразличный тон злит отца еще сильнее. — Теперь она моя. Законно.

— Какой закон?! — отец смеется, но смех у него нервный, истеричный. — Ты думаешь, твои деньги и связи все решают? Я с тобой всю судебную систему пройду! Я тебя уничтожу!

— Попробуй, — Имран пожимает плечами. Вообще никаких эмоций. Мистер спокойствие, честное слово. Он будто обсуждает погоду. — Только сначала проверь, останется ли у тебя бизнес к концу недели. У меня длинные руки, Абрамов.

Лысый, почувствовав, что теряет лицо, решает вступить. Он дергает меня за руку.

— Ты что, на дурочку купился, Карахан? Она тебе вранья наплела, чтобы от меня сбежать! Девка ветреная!

Я чувствую, как лицо горит от стыда и злости. Но прежде чем я что-то говорю, Имран отвечает за меня.

— Мне плевать, что она там плела. Теперь она моя проблема. А не твоя. Убирайся.

Лысый не сдается. Агония делает его глупым.

— Я с ней договоренность имел! Ее отец мне должен!

— Значит, останешься должен, — Имран делает шаг вперед. Его голос теряет последние нотки безразличия и становится тихим, опасным. — В последний раз говорю. Отойди от моей жены.

— Жены? — отец снова вставляет свое слово. — Хватит нести чушь! Где доказательства? Свидетельство покажи, альфонс!

Имран медленно, не сводя с отца взгляда, достает из внутреннего кармана пиджака паспорт. Он небрежно раскрывает его на нужной странице и протягивает вперед.

Я не вижу штампа, но вижу, как лица отца и лысого одновременно становятся восковыми. Отец молча читает что-то, его челюсть отвисает. В его мире бумаги и печати значат все. И эта печать для него — приговор.

— Довольно? — спокойно спрашивает Имран, забирая паспорт. — Или хотите позвонить в ЗАГС и уточнить?

Кажется, все кончено. Напряжение спадает. Я делаю невольный шаг назад, к Имрану, чувствуя, как ноги подкашиваются от пережитого шока.

И это оказывается ошибкой.

Лысый, увидев, что я ухожу, что его «собственность» ускользает навсегда, срывается. Злость, унижение и жадность берут верх над осторожностью.

— Ах ты, шлюха! — он рывком вытягивает руку и с силой толкает меня в плечо.

Я не успеваю среагировать. От неожиданности и силы толчка я падаю, больно приземляясь на асфальт. Острая боль пронзает оба колена, ладони горят от содранной кожи. Из глаз брызжут слезы. Я лежу, униженная, разбитая, не в силах подняться.

И тут происходит что-то страшное.

Тишина. Такая густая, что ее можно потрогать. Я поднимаю голову и вижу Имрана.

Он не кричит. Не рычит. Он смотрит на лысого. И в его глазах — не злость. Не ярость. Это что-то холодное и безжалостное. Карахан наклоняется ко мне, помогает подняться. Смахивает пыль с моего плеча. Этот жест кажется невероятно интимным и грозным одновременно.

Потом он поворачивается к лысому. Его голос — не громче шепота, но он режет слух, как лезвие.

— Ты очень сильно пожалеешь, что родился.

Это не угроза. Это констатация факта.

Я сбежала из клетки отца прямиком в логово хищника. И понятия не имею, что страшнее.

Все происходит как в тумане. Имран крепко держит меня за локоть. Его пальцы как стальные тиски, не оставляющие ни малейшего шанса на сопротивление. Он ведет меня к своему внедорожнику, и я, покорная, иду за ним, чувствуя, как колени горят и подрагивают.

Самое странное — тишина. Абсолютная. Позади не слышно ни криков отца, ни угроз лысого. Я украдкой оглядываюсь. Они оба стоят на том же месте, как вкопанные. Отец смотрит нам вслед взглядом, в котором ярость борется с животным страхом. Лысый просто бледен, как полотно. Имя «Карахан» повисло в воздухе невидимой стеной, которую они не смеют преодолеть. Он не просто богач. Он — сила, перед которой отступают даже такие, как мой отец.

Таких людей, которых боится даже мой папа — совсем мало. Я раньше не слышала эту фамилию. Но слышала другие, которые отец запрещал произносить своим подчиненным. Никогда не видела отца таким слабым. Сейчас мне это даже в радость. Наверное, я плохая дочь, раз так думаю.

Имран открывает пассажирскую дверь. Я автоматом сажусь в знакомый салон, пахнущий кожей и его парфюмом. Дверь захлопывается с глухим щелчком, изолируя меня от прошлой жизни. Он обходит капот, занимает место за рулем. Его силуэт кажется огромным и чужим.

Машина плавно трогается с места. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, наблюдая, как улицы уплывают назад. В голове — каша. Все, во что я заставляла себя верить последние дни, рушится. Это не был спектакль. Не была месть или минутная прихоть. Штамп в паспорте… Он настоящий. Я действительно замужем за этим незнакомцем, чье одно имя заставляет сильных мужчин замирать в ужасе.

«Как так вышло?» — этот вопрос бесконечным эхом отдается в пустоте внутри. Я думала, что управляю ситуацией, что использую его, чтобы сбежать. А оказалось, что это он… купил меня. Законно и окончательно.

Автомобиль замедляется и останавливается. Я поднимаю глаза. То самое здание. Элитная высотка, где начался мой кошмар. Где он назвал меня другим именем.

Острая и стремительная паника сжимает горло. Нет. Я не хочу идти туда.

— Я не поднимусь, — говорю. Поворачиваюсь к нему, встречая его профиль. — У меня есть где жить. Спасибо за помощь… но мне пора.

Мои пальцы находят ручку двери. Я дергаю ее. Щелчок. Но дверь не открывается. Он заблокировал ее с водительской стороны.

Медленно поворачиваю голову. Он уже смотрит на меня. Его взгляд во мраке салона кажется черным, нечитаемым, но невероятно интенсивным.

— Ты никуда не уйдешь, — его голос тих, но в нем нет места для возражений. Он произносит это как данность. Как закон физики. — Моя жена обязана жить со мной.

В этих словах нет злости. Нет желания. Есть лишь железная, неоспоримая уверенность в своем праве. Я с ужасом понимаю, что та ночь, его холодность и мой побег — ничего не изменили. Для него я все так же — его собственность. Купленная и оформленная по всем правилам.

Имран

Алина сидит, прижавшись лбом к стеклу. Она вся — сплошное напряжение и тихий вызов.

«Я не поднимусь».

Словно у нее есть выбор. Словно этот фиктивный брак, в который вписали МЕНЯ, — обсуждению подлежит.

Мысль о том, как все это вышло, снова подступает комом ярости. Мой кровный брат, будь он неладен. Он не просто «подкинул» мне девушку для развлечения. Он провернул это тоньше и грязнее. Получив момент, стащил мой паспорт. Женился на ней от МОЕГО имени. Официально.

Узнал об этом вчера. Когда пошел продлевать визу. Мне вернули паспорт с вопросом: «Поздравляем с браком, Имран Каримович, супруга будет вписываться?» Весь мир на секунду уплыл из-под ног. Проклятый Камран знал, что я не стану разукрашивать эту историю через суд, позоря свое имя. Он поставил меня перед фактом. И подставил под удар в лице этой девушки и ее психующего отца.

Пальцы Алины дергают ручку двери. Наивная. Детский жест протеста. Я блокирую замок. Она поворачивается, и в полумраке я вижу отблеск влаги в ее глазах. Она думает, что я монстр, который ее похитил и теперь требует своего… А на деле она — живое, дышащее доказательство моей собственной глупости и братского предательства. Дорогостоящая проблема, привязанная ко мне законом.

— Ты никуда не уйдешь. Моя жена обязана жить со мной.

Она замирает. Видит не злость, а холодную, выверенную решимость. Для нее это звучит как право собственности. Для меня — как приговор. Я не могу отпустить ее. Во-первых, потому что она теперь, черт побери, моя законная жена, и ее безопасность — моя головная боль. А во-вторых… Если я ее отпущу, ее отец, чтобы сдох, отдаст ее тому ублюдку. Как можно выдать собственную дочь за человека, который ни о чем кроме денег не думает? И, сука, тот кретин женился три раза! Алина — четвёртая. Я не говорю уж о шлюхах, с которыми он проводит время в различных клубах. Абрамов не может не знать… И, несмотря на все это, просто взял и отдал дочь, зная, что рано или поздно он ее выкинет?

С головой, ублюдок, не дружит.

Глушу двигатель.

— Ты думаешь, я тебя силой потащу наверх? — голос звучит ровно, лишь легкая хрипотца выдает напряжение. — Твой побег ничего не изменил, Алина. Только доказал, что ты не думаешь о последствиях. Твой отец нашел тебя сегодня. В следующий раз он может быть не таким... сговорчивым. В следующий раз, Алина, я могу быть вдали и не успеть. Все, что было час назад — xeberler случайность! Такие случайности бывают крайне редко.

Она отводит взгляд. Понимает.

— Я не хочу быть вещью, Имран. Ни для отца, ни для тебя, — бросает обиженно.

— Перестань ей быть, — отрезаю я. В ее словах есть правда, которая жжет. Мы обе игрушки в чужой игре. — Ты не вещь. Ты моя жена. По документам. И у этого статуса есть обязанности. Но есть и защита. Та, которую я могу дать. Но для этого ты должна быть рядом. Не под ногами у своего отца.

Я открываю дверь и выхожу. Оборачиваюсь.

— Решай. Или ты поднимаешься сама, как взрослая женщина, которая готова разбираться со своими проблемами. Или я тебя пронесу через весь холл на плече, и завтра об этом будет знать каждый житель этого здания. Твой выбор.

Захлопываю дверь и иду к подъезду. Каждый шаг отдается гулко. Нужно ее успокоить. А пока что эта девушка — мой единственный козырь и самая большая проблема одновременно.

Слышу, как приоткрывается дверь с ее стороны. Хорошо. Она делает шаг. Первый шаг к тому, чтобы мы наконец-то начали разбираться в этом бардаке вместе. Хоть я в ярости и чувствую себя в ловушке, инстинкт подсказывает: сломать ее — проиграть. Сейчас мне нужен не враг, а... сообщник.

Возможно, мне тоже понадобится ее помощь…

Она идет за мной по коридору, держась на почтительной дистанции. Как пленный солдат на территории врага. Каждый ее шаг отдается в моей голове звонким эхом собственного бессилия. Эта квартира, моя крепость, внезапно становится полем боя, где я и заложник, и тюремщик одновременно.

— Иди в душ. Смой с себя этот день, — говорю я, отводя взгляд к окну. Голос звучит резче, чем хотелось бы. Во рту привкус гнева. На нее. На Камрана. На себя.

Она, не говоря ни слова, скрывается в ванной. Щелчок замка как выстрел. Отлично. Теперь я еще и опасный маньяк, от которого нужно запираться.

Я брожу по гостиной, как тигр в клетке. Проходит пятнадцать минут. Двадцать. В голову лезут идиотские мысли. А вдруг она поскользнулась? Или… ей стало плохо от стресса? Черт. Эта девушка с самого начала вносит в мою жизнь хаос, против которого я бессилен.

Собираюсь уже постучать, когда дверь наконец открывается. Она выходит, закутанная в халат. Волосы мокрыми прядями падают на плечи. Лицо осунувшееся, бледное. Но в глазах все тот же несломленный огонек. Ненависти. Страха. Неважно. Лишь бы не равнодушия.

— Одевайся. Возьми что-нибудь из моего гардероба, — говорю, указывая взглядом на спальню. Вариантов у нее нет, и мы оба это понимаем.

Она стреляет в меня взглядом, который мог бы испепелить. Но молча проходит мимо, оставляя шлейф запаха моего же геля для душа. Это странно… смущает. Через несколько минут она возвращается. Моя простая белая рубашка на ней выглядит как платье. Подол скрывает содранные колени. Она кажется такой хрупкой в этой мужской одежде, что в груди что-то невольно сжимается.

Наблюдаю, как она заходит на кухню и наливает себе воды. Руки слегка дрожат. Она пьет большими глотками. Торопится уйти?

— Садись, — приказываю, когда она, развернувшись, хочет выйти.

Алина смотрит на меня с немым вопросом, но усталость берет верх над упрямством. Она покорно опускается на стул. Я ухожу в ванную и возвращаюсь с аптечкой. Ее глаза распахиваются, когда она видит ее в моих руках.

— Дай я посмотрю, — опускаюсь перед ней на одно колено.

Она инстинктивно отдергивает ногу.

— Не надо. Сама справлюсь.

— Не справишься, — отрезаю я, хватая ее за лодыжку. Кожа под моими пальцами холодная. — Сиди смирно.

Она замирает, затаив дыхание. Поднимаю подол рубашки. И замираю сам. Колени в ссадинах, с проступающими каплями крови. Выглядит болезненно и… беззащитно. Это та самая физическая отметина того беспредела, который творился вокруг нее. Те ублюдки больше не посмеют к ней прикоснуться.

Вскрываю антисептик. Вата. Прикасаюсь к ране. Она резко вдыхает, впиваясь ногтями в мое плечо и сжимая рубашку в кулаках. Ее пальцы белые от напряжения.

— Потерпи, — бормочу я, сосредоточенно очищая ссадины. Это больно. Я знаю. Но необходимо.

Делаю все молча, стараясь быть максимально быстрым и аккуратным. Дую на раны. Каждое ее содрогание отзывается во мне странным, непривычным чувством… вины? Ответственности? Я привык нести ответственность за проекты, за деньги, за бизнес. Но не за хрупкие колени испуганной девушки, которую мой же брат подбросил мне как подарок, от которого я не смогу избавиться.

Накладываю пластырь. Пальцы, привыкшие сжимать руль и подписывать контракты, кажутся неуклюжими и грубыми против ее кожи.

— Готово, — поднимаю взгляд.

Встав, нести аптечку обратно, возвращаюсь и застаю ее на том же месте. Удивительно, но я думал, что убежит в одну из комнат и закроется изнутри.

— Может, закажем что-нибудь? Я голоден?

— Зачем ты все это делаешь? — спрашивает дрогнувшим голосом. — Зачем? Получил свое и отпустил. Окей. Я даже не виню тебя. Но зачем опять привел? От меня же одни проблемы…

— Может потому, что ты моя жена? — усмехаюсь. — На днях поедем к моим родителям. Знакомить вас буду.

Глаза Алины распахиваются от удивления.

Отец хотел невестку? Будет ему. А Камран… Куда бы ни сбежал — рано или поздно вернется. И тогда получит от меня по полной программе.

Имран достает телефон, чтобы заказать еду. Так спокойно. Словно не было ни моего побега, ни его ярости, ни того, как он на коленях обрабатывал мои ссадины. Будто мы — обычная пара. Но это ведь не так. Я не понимаю, что думать и как реагировать. Глядя на этого мужчину не скажешь, что он может таким заботливым. Имран больше смахивает на железобетонную стену, что давит и давит. Именно такое впечатление осталось у меня после нашей встречи.

В моей голове — вихрь. Ураган из вопросов, на которые нет ответов.

Зачем? Этот вопрос бьется в висках навязчивым ритмом. Я для него — проблема. Живое доказательство того, что мой отей может вот так, запросто, вломиться в нашу жизнь и всё перевернуть. Дорогостоящая, нервная, непредсказуемая проблема. Так зачем её оставлять у себя? Выбросил бы и забыл! Нет, он не просто оставил. Он вернулся. Нашёл. Забрал. И теперь говорит о каких-то родителях.

Почему сегодня? Где он был все эти дни? Неделю! Целую неделю тишины, за которую я успела убедить себя, что была для него разовой глупостью. Успела почти смириться. И вот он появляется ровно в тот момент, когда я снова оказываюсь на дне. Будто ждал, когда я окончательно сломаюсь, чтобы снова сыграть роль спасителя. Это так унизительно.

И эта… другая. Та самая «Аля», чьё имя он выдохнул тогда в темноте. Если у него есть она, зачем ему я? Чтобы мучить нас обеих? Чтобы я была официальной женой для показухи, а она — для души? Я не хочу быть декорацией в чужой жизни! Я уже была вещью для отца. Не хочу быть ею и для мужа.

Даже если быть фиктивный женой для него — это мое спасение, я все равно не хочу!

Мысли несутся, сталкиваются, рождая новую волну горькой иронии. Если выбирать из двух зол… Да, Имран, безусловно, меньшее. Лучше уж воевать с собственным отцом из-за мужчины, который, по крайней мере, не вызывает физического отвращения, чем быть проданной тому лысому гиене, который видит в женщине только целку и придаток к кошельку. По крайней мере, с Имраном есть за что бороться. Есть какая-то искра, пусть даже это искра ненависти и взаимного непонимания.

Но родители… Боже. Неужели мне мало одной войны? Теперь будет вторая? Ведь если мой отец — враг Имрана, то, наверняка, и вся его семья в курсе. Они будут смотреть на меня как на дочь того, кто им насолил. Как на шпионку, на недочеловека. Меня ждёт настоящая мясорубка.

Имран заканчивает разговор по телефону и поворачивается ко мне. Его взгляд всё так же нечитаем. В нём нет ответов, только вопросы, которые он, кажется, задаёт сам себе.

И самый главный, самый жгучий из всех моих вопросов вырывается наружу, прежде чем я успеваю его остановить:

— Зачем тебе это? Ведь я для тебя — всего лишь проблема. Зачем тебе лишние хлопоты в виде меня… и твоих родителей? — Мой голос звучит тихо, хрипло, но в тишине кухни он раздаётся как выстрел.

Имран садится на стул напротив. Его взгляд становится пристальным, изучающим. Легкая улыбка трогает его губы, отчего на душе становится еще тревожнее. Я вижу, как его глаза скользят по моему лицу, задерживаясь на губах. Щеки предательски начинают гореть. Я резко отворачиваюсь, пряча смущение.

Этого не может быть. Ему не может нравиться то, что он видит. У него есть другая — та самая «Аля». А все это… вся эта странная забота, это «ты моя жена» — лишь способ насолить моему отцу. Очередной ход в его большой игре.

Не знаю, почему, но в голову на данный момент лезет именно эта дурацкая мысль, хотя сердце твердит, что это не так.

Так не смотрят на девушку, которая совершенно безразлична. Которую видят в роли пешки.

— Ты слишком много думаешь, — его голос возвращает меня в реальность. Он произносит это мягко, почти по-дружески, но в словах слышится легкое раздражение. — И не о том, что нужно.

Я готова возразить, спросить, о чем же, по его мнению, мне нужно думать, когда моя жизнь превратилась в сумасшедший дом. Но он опережает меня:

— Завтра поедем в ЗАГС, — заявляет он тоном, не терпящим возражений. — Надо поставить штамп и в твой паспорт.

Эти слова обрушиваются на меня с новой силой. Штамп. В моем паспорте. Официальное, материальное подтверждение этой безумной связи. До сих пор это было лишь записью где-то в реестре, его словом, в которое я не могла до конца поверить. А теперь у меня будет собственное доказательство. Документ, который будет кричать о том, что я принадлежу ему. Законно. Окончательно.

И самое ужасное, что в глубине души, под всеми этими страхами и сомнениями, я чувствую крошечное, предательское облегчение. Потому что этот штамп — это еще и защита. От отца. От того лысого ублюдка. От всего прошлого.

Но признаться в этом вслух? Ни за что. Я просто смотрю на него, пытаясь скрыть бурю внутри за маской безразличия, и тихо киваю. Кажется, у меня снова не осталось выбора. За последние десять дней моя жизнь превратилась в остросюжетный фильм, который, непонятно когда закончится.

Тяжелое молчание повисает между нами после его слов о ЗАГСе. Имран наблюдает за мной, все с той же невыносимой, изучающей улыбкой. И вдруг его взгляд становится жестче. Он хмурится.

— Где ты была все эти дни? — спрашивает деловым тоном. Словно проводит допрос.

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть безразличной.

— У подруги.

— Окей, — он кивает, как будто только что получил важную информацию. — Завтра и твои вещи оттуда заберём.

Я смотрю на него в полном недоумении. Мои вещи? Зачем? Я же сказала, что не хочу здесь оставаться!

Он читает мой взгляд и отвечает прежде, чем я успеваю что-то сказать. Его тон спокоен. И вообще, ведет себя так, как будто он объясняет очевидные вещи глупому ребенку.

— Рано или поздно на тебя выйдут через неё, Алина. Твой отец не отстанет. И тем самым ты создашь ей головную боль. Ты хочешь, чтобы у твоей подруги из-за тебя возникли проблемы?

По спине пробегает эолодная волна страха. Он прав. Черт, он абсолютно прав. Отец способен на всё. А Лера... она помогла мне, рискуя. Я не могу допустить, чтобы она пострадала из-за моего бегства. Боже мой… Вся моя хрупкая уверенность рушится. Я в отчаянии медленно качаю головой.

Имран удовлетворенно усмехается.

— Ну и славно.

— Господи…

Меня будто током бьет. Лера! Я же не предупредила ее, что меня забрали! Она наверняка уже рвет и мечет, не понимая, что со мной случилось.

От стресса и навлившего на меня напряжения я забыла ей позвонить.

— Мне нужно позвонить Лере. Я ей ничего не сказала. Она не знает, где я.

Я смотрю на него, ожидая возражений, запрета. Но он лишь смотрит на меня с тем же странным выражением лица, в котором читается и понимание, и что-то еще, чего я не могу расшифровать.

Включив телефон, вижу пропущенные не только от сестры, но и от коллег. Боже, неужели все уже в курсе того спектакля? Как же я теперь на работу пойду, а?

Все же надо позвонить подруге. С сестрой потом поговорю. Прохожу в спальню, прикрываю за собой дверь. Пальцы слегка дрожат, когда набираю номер Леры. Взгляд сам скользит по кровати и застревает на ней. Покрывало другое. Совсем новое. Машинально поднимаю его край и вижу: постельное бельё тоже сменили. Глупая, едкая усмешка сама вырывается наружу. Что, мои следы были так противны, что пришлось заменить всё?

— Алло?! Алина, это ты?! — слышу в трубке взволнованный, даже истеричный голос Леры. — Где ты?! Я уже думала в полицию позвонить!

— Тихо, Лер, тише, — понижаю голос до шёпота, инстинктивно оглядываясь на дверь. — Я… у Имрана.

В трубке повисает мёртвая тишина, а потом громкий, недоуменный выдох.

— У… У КОГО?! Повтори, мне послышалось. У того самого Имрана, который…

— Да, — перебиваю я. — У того самого. Отец сегодня чуть не забрал меня у офиса. И снова помог Имран.

— Боже правый… Это просто нереально. Какой-то замкнутый круг. Ты уверена, что тебе там безопасно?

— Пока что да. Более чем. Он даже… — я замолкаю, снова глядя на свежее бельё. — Он даже заботится как-то. Непонятно, конечно, зачем, но это факт. Слушай, я звоню, потому что завтра мы приедем к тебе за моими вещами.

— За вещами? — Лера снова настораживается. — То есть ты… остаёшься у него? Добровольно?

— Это сложно объяснить. Но да. Иначе отец рано или поздно найдёт меня через тебя. Узнает, что я пряталась в твоем доме. Я не хочу, чтобы у тебя из-за меня были проблемы.

— Ладно… — Лера сдаётся. Так отчетливо слышу в ее голосе усталость и тревогу. — А он… Он тебя не обижает? Не шантажирует? Скажи честно.

«Обрабатывает раны и меняет постельное бельё», — с горькой иронией думаю я.

— Нет, Лер. Не обижает. Наоборот. Ухаживает, как ни странно это звучит.

— Фантастика. Ну, ладно. Главное, чтобы с тобой всё было хорошо. Буду ждать завтра. Но за последний два часа я чуть не свихнулась!

— Все замечательно. Не переживай.

Прощаюсь и кладу телефон. Закрываю глаза, пытаясь переварить этот разговор. Проходит несколько секунд. Не успеваю хоть немного расслабиться, кск слышу резкий, настойчивый звонок в дверь, который заставляет меня вздрогнуть и вскочить с кровати. Сердце проваливается куда-то в пятки, в голове молнией сверкает одна-единственная мысль: «Отец. Он пришёл за мной».

Я слышу, как открывается. Слышу голос Имрана. Ничего страшного не происходит. А спустя минуту или две, он зовет меня:

— Алина!

Я снова вздрагиваю. Маленькими, неуверенными шагами выхожу из спальни и направляюсь на кухню. Замираю на пороге.

На столе лежат несколько бумажных пакетов с логотипом ресторана. Еда. Он действительно заказал ужин. Почему-то эта простая, бытовая деталь заставляет меня облегченно выдохнуть. Смотрю на Имрана, и он, кажется, ловит это мимолетное расслабление.

— Опять не о том думаешь, — констатирует он. Взгляд скользит по моему лицу.

Невольно усмехаюсь. Он читает меня как открытую книгу. Это одновременно злит и вызывает странное любопытство.

— О чем же я думаю, по-твоему?

— О том, что пришёл твой отец? — произносит он безразличным тоном. Будто сообщает прогноз погоды, честное слово.

Точное попадание. Чувствую, как остатки крови отливают от лица, подтверждая его правоту.

— Как ты это понял?

— Ты стала слишком бледной, Алина, — пожимает плечами, подходя к столу и начиная распаковывать пакеты. — Расслабься. Ни твой отец, ни кто-либо другой никогда не посмеют ворваться сюда. Запомни это раз и навсегда. Пока ты здесь — ты в полной безопасности.

Говорит с такой непоколебимой уверенностью, что невольно хочется верить. Возможно, в его мире, — мире власти и денег, такие вещи действительно работают. Медленно киваю, все еще ощущая дрожь в коленях, но уже не такую сильную.

— Садись. Ужинать будем. Я голоден как волк.

Достает из шкафа две просторные керамические тарелки. Ставит их на стол и начинает раскладывать еду. Наблюдаю за ним, анализируя каждый жест. Почему он это делает сам? Почему не ждет, что я, как «жена», должна бы обслуживать его? Или просто не доверяет мне на своей кухне?

Не хочу быть просто пассивным наблюдателем, или куклой, которой управляют. Да, я здесь против своей воли. Да, ситуация абсурдна. Но я не прислуга и не гостья, застывшая в нерешительности.

Делаю неуверенными шаг к столу.

— Давай я помогу, — говорю тихо, протягивая руку к контейнеру с салатом.

Он на секунду замирает. Взгляд скользит по моему лицу, оценивая мой порыв. Затем молча отдает контейнер. Наши пальцы соприкасаются. Раскладываю свежий салат с рукколой, грушей и козьим сыром, пока он открывает основное блюдо — стейки с розмарином и запеченные овощи. Запах вкусной еды понемногу разгоняет тревогу, наполняя кухню приятным ароматом.

Садимся. Он ест с аппетитом. Я же лишь ковыряю вилкой в тарелке. Мысли снова набрасываются на меня. Зачем все это? Театр для чего? Чтобы я расслабилась и стала сговорчивее? Аппетит напрочь пропал.

Имран замечает это почти сразу. Откладывает вилку и нож. Его взгляд становится пристальным.

— Ты почти не ешь, — констатирует он. В голосе нет раздражения, но есть твердость.

— Я не очень голодна, — бормочу, отодвигая тарелку.

Имран изучает меня несколько секунд, а затем произносит с какой-то почти отеческой, но оттого не менее властной интонацией:

— Не заставляй меня кормить тебя с ложки, Алина. Ты за неделю осунулась, как после голодовки. Худощавые девушки меня не впечатляют. Ешь. Живо!

Нет никакой злобы. Это приказ, но продиктованный... заботой?

Смотрю на него, на его непроницаемое лицо, и в голове выстраивается цепочка умозаключений. Сопротивляться бесполезно и нерационально. Он добьется своего в любом случае, а я только потрачу силы, которых и так нет. Силы понадобятся для более важных битв. Например, чтобы выяснить, что все это значит. И чтобы выжить.

Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, подношу ко рту вилку с кусочком стейка. Он смотрит на меня, удовлетворенный, и снова возвращается к своей тарелке.

И мы едим. В тишине. Два чужих человека, связанные абсурдным браком, за одним столом. Каждый за своей стеной недоверия и своих расчетов. Но впервые за этот безумный день делаю что-то не из-под палки, а потому, что собственный разум подсказывает: это — единственно верная тактика на данный момент.

Он доедает последний кусок и отодвигает тарелку. Я автоматически встаю и начинаю собирать со стола. Действия привычные — так я всегда делала дома. Нужно занять себя чем-то, чтобы не думать о главном. Чтобы не смотреть на него.

Складываю тарелки, собираю приборы и несу к раковине. Уже протягиваю руку к крану, как слышу его спокойный голос:

— Не надо. Есть посудомойка.

Оборачиваюсь. Он сидит за столом, наблюдает за мной. В его взгляде нет ни одобрения, ни неодобрения — просто констатация факта.

— Но тут всего две тарелки, — неуверенно возражаю я. — Не стоит запускать из-за этого целую машинку.

— Алина, — его голос становится чуть тверже, но не грубым. — Я привел тебя сюда не для того, чтобы ты убиралась или что-то мыла.

Эти слова повисают в воздухе. Они звучат так нереально, так чуждо всему, к чему я привыкла. Отец всегда считал, что женщина должна прислуживать. А этот человек, этот загадочный Имран, с его властностью и холодной расчетливостью, говорит прямо противоположное. От таких слов, от таких неожиданных жестов можно с ума сойти. Несколько таких моментов — и я, как дура, готова влюбиться в него по уши, забыв обо всех страхах и странностях этой ситуации.

Молча, подавляя странное тепло, разлившееся по груди, открываю посудомойку и аккуратно расставляю в ней тарелки и стаканы. Запускаю цикл. Гулкий звук наполняет кухню.

Раздается телефонный звонок. Это мобильный Имрана. Он встает, смотрит на экран.

— Да, — бросает он в трубку и выходит из кухни.

Слышу его отдаленные, деловые реплики из гостиной. Пока он говорит, навожу идеальный порядок на кухне — вытираю стол, расставляю все по местам. Это мой способ привести в порядок не только пространство, но и собственные мысли.

Когда уже не остается ни одной соринки, решаю пройти в спальню. Или в гостиную. Может быть, сесть в кресло, подождать, пока он закончит. Или просто быть рядом, чтобы не чувствовать себя такой одинокой в этой огромной, чужой квартире.

Хочу пройти, но Имран, закончив разговор, выходит.

Мы сталкиваемся.

Не успеваю среагировать. Мой лоб с ударяется о его мощную грудную клетку. От неожиданности и силы толчка теряю равновесие и отшатываюсь назад, однако не падаю.

Его руки молниеносно обвиваются вокруг меня. Крепко, даже грубо, прижимая к себе. Оказываюсь в ловушке его объятий. Мое лицо прижато к его рубашке. Ощущаю тепло его тела через тонкую ткань и запах его парфюма — древесный, пряный, теперь такой знакомый.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться с бешеной скоростью. Не от страха. От чего-то другого. От этой внезапной близости, от силы рук Имрана. От того, как мое тело откликается на его прикосновение.

Поднимаю на него взгляд. Его лицо совсем близко. Те самые губы, что так насмешливо улыбались, сейчас сжаты. А в глазах — не раздражение. Не досада. В них читается что-то острое, внимательное, изучающее. Он смотрит на меня, как будто видит впервые. Его дыхание слегка сбилось. Я чувствую его на своей коже.

Мы замерли. Время остановилось. Гул посудомойки на кухне — единственный звук, нарушающий оглушительную тишину. Его пальцы слегка впиваются в мою спину, не отпуская. А я... я не пытаюсь вырваться.

И когда он, наклонившись, кажется, хочет поцеловать, я выдыхаю ему прямо в губы:

— Не смей.

После того, как я выдыхаю ему прямо в губы: «Не смей», Имран не отшатывается. Он замирает в сантиметре от меня. Уголки его губ медленно ползут вверх, образуя усмешку, в которой нет ни капли веселья. Только вызов.

— А если посмею? — его голос звучит низко, почти ласково, но в глазах — та же сталь, что была и в первый вечер.

Моё сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди и прильнуть к его. Но я не сдамся. Не дам ему почувствовать, как волнуюсь рядом с ним. И как его близость действует на мое тело.

— Делай что хочешь… со своей Алей. А меня оставь в покое.

Словно по волшебству, его усмешка гаснет. А брови резко сходятся, образуя глубокую складку между ними. Он хмурится так… Словно я только что произнесла что-то на непонятном языке, что-то лишенное всякой логики. Мы смотрим друг другу в глаза. В этой тишине гудит всё: наша первая ночь, мой побег, сегодняшняя драка, его забота за ужином. Миллион противоречий, спрессованных в одну точку.

Потом что-то в его взгляде ломается. Не злость, не желание. Что-то вроде усталого раздражения. Его руки, всё ещё обнимающие меня, разжимаются. Он нехотя, против собственной воли, отпускает меня. Спина, только что согретая его ладонями, моментально холодеет.

Он отступает на шаг, прокашливается, прочищая горло. Отводит взгляд к окну, в ночную тьму за стеклом.

— Иди отдыхай, — говорит он ровным, лишенным интонации голосом. — Завтра поедем за твоими вещами. И… ты можешь отправиться на работу, если захочешь.

На работу. Эти два слова обрушиваются на меня новой волной паники, куда более реальной, чем его близость.

— На работу? — мой голос звучит тонко, даже как-то… пискляво. — Нет, нет, я не думаю, что это возможно. Нужно с этим что-то делать… Я… — голос предательски срывается. — Я боюсь.

Признание вырывается само, против моей воли. Я боюсь. Боюсь, что отец снова будет караулить у офиса. Боюсь, что все коллеги уже что-то знают. Боюсь быть уязвимой на привычной, казалось бы, территории. После всего, что случилось, даже мой собственный мир — дизайн-студия, эскизы, кофе с коллегами — кажется минным полем.

Стою перед Имраном, снова ощущая себя не взрослой женщиной, а той самой перепуганной девочкой в свадебном платье. Только теперь у меня нет сил даже на гнев. Только усталость и этот леденящий, животный страх, который парализует все логические доводы.

— Нечего бояться, Алина. Не думаю, что твой отец станет испытывать удачу. А тот ублюдок уж тем более. Буду подставлять палки в каждое их колесо. Поняла меня? Расслабься.

Звонок в дверь снова разрывает тишину. Я вздрагиваю всем телом, инстинктивно отскакивая назад. В глазах снова мелькает тот черный внедорожник и лицо отца, перекошенное яростью.

Теплая, тяжелая ладонь Имрана ложится мне на плечо и сжимает его — не больно, а твердо, якоря на месте.

— Ты будешь дергаться каждый раз, когда ко мне кто-то придет? — его голос звучит прямо у самого уха, спокойно и даже с легкой досадой. — Успокойся, Алина. Ты в безопасности.

Но я не могу. Логика логикой, а инстинкты — сильнее.

— Но… Кто может прийти в такое время? — шепчу я, глядя на него широко раскрытыми глазами.

Имран в ответ лишь пожимает плечами, как бы говоря «не знаю», и твердыми шагами идет к двери. Я замираю, прислушиваясь к каждому звуку. Он наклоняется, смотрит в глазок. И замирает. Плечи, только что такие уверенные, слегка опускаются. Он проводит ладонями по лицу сверху вниз, от лба к подбородку, в жесте глубочайшей усталости и… обреченности? Потом оборачивается ко мне. Его взгляд встречает мой.

— Отец, — произносит он одно-единственное слово.

Словно от пощечины, меня дергает. Отец? Его отец? Сейчас? Ночь! Почти полночь, а он… Я не готова. Совершенно не готова. Взгляд падает на себя: на эту огромную, помятую мужскую одежду, на голые ноги. Я выгляжу как его ночная прихоть. Как случайная девка, а не как… жена. Мысль о том, что тот незнакомый мужчина увидит меня такой, заставляет кровь броситься в лицо от стыда.

Не говоря ни слова, я разворачиваюсь и почти бегу обратно в ванную. Срываю с себя ненавистную рубашку и натягиваю одежду, в которой пришла. Да, у меня ощущение, что мое тело снова в пыли и грязи. Я, наверное, выброшу этот комбин как можно подальше, лишь бы не вспоминать сегодняшний вечер, от которого кровь в венах стынет. Я так сильно не боялась даже в день своей свадьбы…

Стою перед зеркалом, пытаясь пальцами расчесать мокрые, спутанные волосы. Лицо бледное, под глазами уже появились синяки усталости. Я пытаюсь сделать вдох поглубже, но он срывается на полпути. Из гостиной доносятся низкие мужские голоса. Сдержанные. Не кричат. Но в этой сдержанности чувствуется плотная, тяжелая атмосфера.

Я слышу чужой, низкий, властный голос, который произносит с лёгкой, язвительной усмешкой:

— А женская обувь откуда, сын? Решил опять лапшу мне на уши повесить? Где твоя гостья, Имран? Я хочу с ней познакомиться.

Это как пинок. Меня «вычислили» по оставленной у порога обуви. Больше нельзя прятаться. Страх сменяется чем-то другим — острым, дерзким чувством. Если уж мне суждено быть его «женой», то я не буду выглядеть как затравленная мышь. Не стану прятаться. Ведь он хотел отвезти меня в дом своих родных и познакомить с ними. Какая разница сейчас или через пару дней?

Я выхожу из спальни, иду в гостиную, откуда доносятся голоса. Останавливаюсь в проеме.

В центре комнаты, рядом с Имраном, стоит мужчина. Мой первый, стремительный вывод: они очень похожи. Тот же рост, тот же широкий плечевой пояс, та же осанка человека, привыкшего к безоговорочному повиновению. Но если Имран — это холодная и отшлифованная сталь, то его отец — это кованое железо, прошедшее через огонь и удары молота. Его лицо — с более резкими, волевыми чертами. С сединой, благородно пробивающейся в коротко стриженных чёрных волосах. Несмотря на возраст, в нём чувствуется сила, даже опасность. Он красив, но эта красота пугающая, как красота старого горного орла. Одет в идеально сидящий темный костюм. В его позе читается расслабленная, но абсолютная властность.

Оба они оборачиваются ко мне. Взгляд отца Имрана — оценивающий. Он скользит по мне с головы до ног. Медленно, без тени смущения. В его глазах нет ни одобрения, ни осуждения. Есть лишь холодный, безжалостный анализ.

Имран смотрит на меня, и в его взгляде я ловлю что-то сложное: и вызов, и предупреждение, и… может быть, поддержку?

— Добрый вечер.

Губы отца Имрана дергаются, изображая улыбку.

— Вот и загадочная обладательница обуви, — говорит он бархатным глубоким голосом, который звучит почти ласково. — А я уже думал, сын, ты так и будешь кормить меня сказками о том, что еще не нашел женщину мечты.

— Я говорил, что познакомлю, когда придет время, отец, — проговаривает Имран. — Это Алина. Алина, мой отец — Карим Тагирович.

— Приятно познакомиться, Карим Тагирович, — говорю с улыбкой.

— Взаимно, — кивает мужчина. — Ну, что ж… Не буду вам мешать. Но завтра жду у себя дома. Мать будет рада, сын… Никаких «потом», ясно?

— У нас другие планы на завтра, пап. Но послезавтра — окей.

— Ладно.

Разглядев меня еще раз, мужчина, улыбнувшись, проходит мимо. Имран идёт за ним. Я расслабляюсь лишь тогда, когда слышу звук закрывшейся двери.

— Я… снова в душ, — говорю мужу, едва он возвращается.

— Потому спать иди. Рано утром за твоими вещами поедем.

— Хорошо. Спасибо.

— Алина?

— Да? — оборачиваюсь к нему.

— Нет никакой Али.

Просыпаюсь до будильника. В голове — тяжёлый, липкий недосып, но мозг уже работает, прокручивая планы на день. Вещи Алины, ЗАГС, разговор с отцом… Нет, с отцом вижусь послезавтра, сегодня не потянуть. Да и вчерашний убедился, что кто-то в моей жизни да есть. Хотя бы на время отстанет.

Тихо поднимаюсь, на кухне заказываю еду в проверенном ресторане. Кофе, яичницу с трюфелем, свежие круассаны. Пока оформляю заказ, из спальни доносится настойчивая вибрация. Это её телефон.

Замираю на секунду, прислушиваюсь. В комнате тихо — она спит. Интересно, кто ищет ее в такую рань. Ей, надеюсь, нечего скрывать от меня, но мне нужно знать, от кого эта назойливость. Отец? Сестра? Или, что гораздо хуже, Камран?

Бесшумно открываю дверь. Она лежит, свернувшись калачиком, лицо уткнуто в подушку. Выглядит хрупко и беззащитно, и это почему-то злит. Я не хочу, чтобы она была беззащитной. Хочу, чтобы она была сильной.

Телефон лежит на тумбочке. Беру его, но не успеваю заметить имя звонящего. Экран гаснет. Пароль — графический ключ. Пробую провести пальцем по диагонали — неудача. Почти машинально, на чистой интуиции, рисую контур латинской буквы «L» и провожу по экрану. Получается.

Усмехаюсь про себя. Глупое совпадение. У меня такой же пароль.

Открываю список вызовов. Последний пропущенный — от Алисы. Хорошо, это безопасно. Ищу контакты. Нужно убедиться, что у неё есть мой номер на случай чего. Мысли обрываются, когда я нахожу в списке имя.

Имран.

Сердце на мгновение замирает, а потом сжимается в ледяной ком. Это номер Камрана. Он успел не только жениться от моего имени. Он оставил ей свои контакты, подписанные моим именем. Чувство, которое поднимается из глубины, — не просто ярость. Это что-то тёмное, первобытное, желание сломать кости. Сломать его.

— Сукин сын… — шиплю сквозь зубы, с такой силой сжимая корпус телефона, что он вот-вот сломается.

Быстрыми, резкими движениями удаляю этот фальшивый контакт. Сохраняю свой.

Откладываю телефон, гашу звук и кладу обратно на тумбочку. Пусть спит.

Возвращаюсь на кухню, но спокойствие не приходит. В голове, против воли, прокручиваются вчерашние кадры. Как она вышла к отцу. Не в моей одежде, которую я ей дал. А в своём старой, пусть и пыльной. Она переоделась. Не стала выставлять напоказ нашу близость, не использовала её как оружие. Она вышла, сохранив своё достоинство и свой ум. Потому что только полная дура стала бы дразнить такого человека, как мой отец, намеками на интим. Будь на ее месте кто-то другой, легкомысленный, который думает о моих деньгах и статусе, не стесняясь вышел бы в нижнем белье, лишь бы демонстрировать наши «отношения».

То, что сделала Алина — это был правильный ход. И он мне… чертовски понравился.

Кофе закипает. Заливаю его в чашку.

В мозг впивается острая и ядовитая мысль. Камран... Он был с ней тем вечером, когда всё началось. Он привёз её сюда. Что он делал с ней по дороге? Что говорил? Дотрагивался ли? Целовал ли?

Рука сама сжимается в кулак. По стеклянной столешнице от удара пробегает паутина трещин. Боль в костяшках лишь подстёгивает ярость. Это не просто гнев из-за подставы. Это что-то другое. Глупое, иррациональное, подавляющее.

Я, сука, ревную.

Ревную к тому, что могло случиться до меня. Она моя. По документу. По факту. А брат… — трусливая крыса, которую рано или поздно найду. Потому что не стоило так поступать с такой наивной и чистой девчонкой. Она ни в чем не виновата.

Я не хочу, чтобы на неё вообще кто-то смотрел. Чтобы кто-то думал о ней. Чтобы в её телефоне были чужие номера, а в голове — воспоминания не обо мне.

Это бред. Это нарушает все мои принципы контроля и логики. Но это факт.

Делаю глоток обжигающего кофе. Горечь проясняет мысли. Сегодня будет ЗАГС. Будет штамп в ее паспорте. Будет мой единственный номер в её телефоне. Будет её полный переезд сюда. Постепенно я сотру все следы того, что было до меня. Включая назойливую тень моего брата.

А её ум, её внутренняя сталь… Они мне нужны. Не как украшение. Как оружие. И как щит. Для той войны, которая уже не просто идёт, а в которую мы теперь погружены с головой. И первый шаг в нашей общей кампании мы сделаем сегодня утром, когда она проснётся и поймёт, что её мир снова, окончательно и бесповоротно, изменился. По моим правилам.

Вскоре Алина просыпается, идет прямо в ванную. А в домофон звонит курьер. Забираю заказ, раскладываю завтрак на стол.

Когда она приходит на кухню, уже переодетая в свои вещи, я указываю взглядом на её телефон, лежащий на столе.

— Тебе звонила сестра. Несколько раз. — Говорю, наблюдая за её реакцией.

Алина хватает телефон. По ее лицу пробегает тень тревоги. Проверяет экран, видит пропущенные и мгновенно набирает номер, отходя не дальше, чем на пару шагов. Она не пытается скрыться. Это мне нравится.

Прислушиваюсь, делая вид, что погружен в чтение новостей на планшете. Голос Алисы в трубке слышен даже мне — визгливый, истеричный.

— Алина, ты где?! Здесь кошмар! Папа всё разгромил! Узнал… Узнал, за кого ты вышла! Он кричит, что ты предательница, что вышла за его врага! Ты знала?! Знала, что этот Карахан его разорил несколько лет назад?!

Алина бледнеет на глазах. Пальцы, сжимающие телефон, белеют.

— Успокойся, Алиса. Дыши. Я не знала. Ничего не знала, — её голос дрожит, но она пытается взять себя в руки. А потом вовсе зачем-то ставит на громкую связь.

— Он в бешенстве! Говорит, что теперь у тебя нет семьи! Что он от тебя отрекается! Мама плачет, я не знаю, что делать…

— Сиди с мамой. Не выходи из комнаты. Не попадайся ему на глаза. Я… Я разберусь сама со своими проблемами.

— Как разберешься, Алина?! Ты замужем за человеком, который разрушил жизнь нашего отца! Если был шанс, что когда-то папа простит тебя, то теперь этого шанса вовсе нет! Мы что, всю жизнь будем общаться вот так вот? Прячась?

Алина поднимает на меня взгляд. В её глазах — не обвинение. Там смятение, боль и миллион вопросов. Она ищет в моём лице подтверждения или опровержения. Я выдерживаю её взгляд, не отводя глаз. Пусть видит. Пусть знает, с кем имеет дело.

— Я не знала, — повторяет она уже тише, и в этой фразе обращается ко мне. — Позже перезвоню, Алиса. Береги себя.

Она вешает трубку и продолжает смотреть на меня. Воздух на кухне становится густым, наэлектризованным.

— Это правда? — её голос звучит глухо, без прежних ноток вызова. — То, что она сказала? Ты… разорил моего отца? Когда это было?

Ставлю планшет на стол. Откидываюсь на спинку стула, глядя на нее в упор.

— Правда, — говорю без колебаний. — Несколько лет назад. Он попытался подставить меня на тендере, подкупить моих людей. Проиграл. Бизнес, который он построил на вранье и махинациях, рухнул. Я не разрушал его жизнь. Он разрушил её сам. Я лишь убрал с дороги нечестного конкурента.

Она молчит, переваривая информацию. Вижу, как в её голове борются два образа: отец — тиран, который хотел продать ее, и отец — жертва, разоренная ее нынешним мужем.

— Почему ты не сказал раньше? Неужели… был со мной лишь для того, что отомстить ему? Ты поэтому меня сюда привел? — наконец выдавливает она.

— А что бы изменилось? — пожимаю плечами. — Ты всё равно оказалась бы здесь. Разница лишь в том, знала бы ты это или нет. Теперь знаешь. И нет, ни о какой мести речи быть не может. Я давно забыл прошлое, но твой отец пытался насолить неоднократно. Теперь я буду делать то же самое, но это только из-за того, как он с тобой поступил.

Алина отворачивается, смотрит в окно. Хрупкие плечи напряжены.

— Он сказал… что отрекается от меня.

В её голосе — не боль от потери отца, а горечь от очередного предательства. От того, что её снова использовали как разменную монету в чужой войне, даже не спросив. Знала бы она, что я вообще не при делах…

— Его потеря, — говорю я твердо. — Ты выиграла. Получила защиту от человека. Ирония судьбы, да. Но это факт. Теперь твоя семья — здесь. Или ты предпочтешь вернуться к тому, кто готов был продать тебя первому встречному, лишь бы восстановить свои потери? Повторяю, Алина. Ни о какой мести речи быть не может. Если ты здесь, то совсем не для этого. Ты под защитой. Под моей защитой.

Она резко оборачивается, и в её глазах снова вспыхивает огонь. Хорошо. Гнев лучше апатии.

— Я уже всё поняла. Я просто… Нужно время, чтобы это осознать. Всё.

— У тебя есть время, — бросаю, пододвигая к ней чашку кофе. — За завтраком. Потом поедим. И помни: твой отец больше не имеет над тобой власти. Никакой. Ты под моей защитой. Особенно от него.

Она медленно подходит к столу, садится. Берет круассан, но не ест, просто крутит его в пальцах. Она взвешивает. Анализирует. Ищет своё место в новой, еще более сложной реальности.

И я даю ей эту возможность. Потому что умная, расчётливая союзница мне нужна куда больше, чем сломленная жертва. Война с её отцом, оказывается, уже была выиграна. Теперь начинается другая — за её доверие. И первый раунд только что начался.

— Скажи честно, — говорит шепотом. — Пожалуйста… Все равно назад дороги нет. Я просто хочу знать правду, — смотрит такими глазами, что мне хочется прижать ее к себе. — Ты зачем появился в моей жизни, а? Ведь ты… врёшь, да?. Просто хотел отомстить моему папе, и решил это сделать через меня, да?

— Нет, Алина. Ничего подобного нет. И буду повторять это каждый раз. Я знать не знал, чья ты дочь, когда впервые увидел тебя.

— То есть это чистая случайность?

Выдыхаю, не зная, что ответить. Я не вру. Но и говорить про брата не хочется. Она сломается окончательно, посчитав, что все вокруг ее используют. Может потом как-нибудь расскажу.

— Алина, я не знал. А после того, как все узнал, для меня ровным счетом не изменилось ничего. Ясно? Ты моя жена. Точка. Вставай, едем в ЗАГС.

Мы выходим из подъезда. Воздух влажный, пахнет приближающимся дождем. Я закутываюсь в куртку, которую мне дал Имран. Она слишком велика, пахнет им, от чего в груди становится странно тесно.

Он открывает мне дверь внедорожника, и я сажусь.

Имран не спешит заводить двигатель. Вместо этого наклоняется ко мне, протягивая руку к ремню безопасности. Я замираю. Его лицо оказывается в сантиметрах от моего. Вижу каждую ресницу, каждую морщинку у глаз от усталости, чувствую его дыхание. И запах. Его парфюм — не навязчивый, а глубокий, древесный. Он обволакивает меня. Внизу живота предательски взмывают те самые «бабочки», о которых я читала в романах и в которые никогда не верила. Это физическая реакция. Глупая, неконтролируемая. Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть румянец.

Щелчок ремня звучит слишком громко. Но Карахан не отодвигается. Он замер, глядя в боковое зеркало заднего вида. Его взгляд, секунду назад рассеянный, становится острым и сосредоточенным.

— Что-то не так? — срывается у меня шепот.

— Не двигайся, — Он смотрит не на меня, а куда-то в точку позади машины. — За нами наблюдают.

Ледяная волна страха смывает все бабочки разом. Я инстинктивно сжимаюсь, хватаюсь за край сиденья.

— Отец? — выдавливаю из себя. Мне не хочется нового спектакля. Да и стыдно перед Имраном.

— Не знаю. Но явно не дружелюбно. — Наконец он отодвигается, заводит двигатель. Глухой рык мотора заполняет салон. Рука Имрана ложится мне на колено, сжимает его. — Нечего волноваться. Возьми себя в руки. И сиди ровно.

Он плавно выезжает со двора, без резких движений. Я смотрю в боковое зеркало, пытаясь разглядеть, кто за нами. Темная иномарка? Белый фургон? В потоке машин все кажутся подозрительными.

Начинается странная езда. Имран не едет по прямому маршруту к центру. Он ныряет в узкие переулки между старыми домами, где едва разъезжаются две машины. Потом резко выскакивает на широкую магистраль, делает неожиданный поворот на следующем же светофоре. Мы проезжаем через какие-то промзоны, мимо глухих заборов, потом снова втискиваемся в жилые кварталы. Он не суетится, его движения за рулем выверены и спокойны, но в них чувствуется железная концентрация.

Я украдкой смотрю на него. Сильный профиль, напряженная линия скул, темные глаза, бегающие между дорогой и зеркалами. Он весь — воплощение собранной, опасной силы. И он чертовски красив. Не красив, как модель. Красив, как стихия. Как гроза, которая может быть и ужасающей, и завораживающей. Мой тип. Именно такой, о каком я всегда смутно мечтала, но никогда не встречала. Ирония судьбы — такой мужчина появляется в моей жизни, чтобы купить меня по паспорту и втянуть в какую-то темную историю с моим же отцом. И я этому… даже рада. С ним гораздо приятно, чем с родным папой, который хотел продать меня мужику, который ни о чем, кроме как о моей невинности, не думал.

— Ты… хочешь их потерять? — спрашиваю я, когда он в очередной раз лихо протискивается между грузовиком и бордюром, вызывая во мне тихий ужас.

— Уже потерял, — он бросает короткий взгляд в зеркало. В уголке его губ появляется что-то вроде усмешки. — Пару минут назад. Просто проверяю.

Через несколько поворотов он наконец выезжает на знакомую улицу, ведущую к ЗАГСу. Движется теперь спокойно, будто ничего вовсе и не было. Но напряжение в его плечах не спало.

Он паркуется. Глушит двигатель. Поворачивается ко мне.

— Готова? — спрашивает. Взгляд изучающий. Он ищет во мне признаки паники.

Я делаю глубокий вдох. Запах его парфюма все еще витает в салоне. Бабочки не вернулись. Их место заняло что-то другое. Не спокойствие. Острое, тревожное осознание. Я на пороге того, чтобы поставить печать, которая сделает этот безумный побег, эту опасную игру и этого загадочного, пугающего мужчину — моей законной реальностью. И другого выхода, кажется, нет.

— Готова, — мой голос звучит удивительно твердо даже для меня самой.

ЗАГС встречает нас тишиной и запахом типографской краски. Здесь так же скучно и официально, как и в тот первый раз, когда мы расписывались. Только теперь я более собрана, и вместо липкого ужаса перед будущим с лысым женихом — острое, леденящее напряжение от всего, что происходит.

Мы подходим к стойке. Имран кладет наши паспорта и своё свидетельство о браке перед немолодой женщиной со строгой прической. Она берет документы, сверяет данные. Я задерживаю дыхание, словно от этого зависит исход.

— Так, — женщина протягивает свидетельство Имрану и открывает его паспорт на странице с подписью. — Имран Каримович, я вижу, вы уже состоите в браке. Штамп в паспорт супруги сейчас поставим. А вот тут маленький нюанс… — Она прищуривается, проводя пальцем по подписи в свидетельстве, а затем по подписи в паспорте. — Подпись в свидетельстве о браке… Она отличается от образца в вашем паспорте. Существенно. Вы обычно так не расписываетесь?

Воздух вокруг нас загустевает. Я чувствую, как вздрагивает Имран, стоящий рядом. Он не двигается, но всё его тело излучает внезапную, стальную собранность.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него. Вопрос женщины повисает между нами, звеня и колотясь в висках. Отличается. Существенно. Что это значит?

Имран делает едва заметный вдох.

— Да, извините, — говорит он, слегка разводя руками в жесте, который должен выглядеть как смущение. — В тот день… ситуация была крайне нервная. Мы очень спешили, были обстоятельства. Рука, можно сказать, дрожала. Я даже не смотрел, как расписываюсь. Главное было — успеть.

Он говорит это, глядя прямо в глаза женщины. Его взгляд открытый, чуть усталый, как у человека, который вспоминает неприятную суету. Ни тени лжи. Идеальная маска.

Женщина смотрит то на него, то на подписи, явно колеблясь. Протокол есть протокол.

— Обстоятельства обстоятельствами, но подпись должна быть узнаваема, — бормочет она, но уже менее уверенно. — Это важный документ…

— Понимаю, — кивает Имран. Теперь в его голосе появляется теплое, почти заговорщицкое снисхождение. — Но, согласитесь, в день свадьбы все волнуются. Особенно если это не просто штамп, а… спасение. — Он делает небольшую паузу, позволяя этим словам насытить воздух драмой, и очень осторожно, почти невесомо, кладет свою ладонь поверх моей руки, лежащей на стойке.

Женщина смотрит на его руку, накрывающую мою, потом на моё, наверное, всё ещё бледное и растерянное лицо. В её взгляде что-то меняется. Она видит взволнованных молодоженов с какой-то своей, сложной историей. Миф, который Имран создаёт на её глазах, оказывается убедительнее бюрократической придирки. Хотя… А ведь он не врёт.

— Ну что ж… — вздыхает женщина, смягчаясь. — Бывает. Главное, что паспорт ваш, вы — это вы. Сейчас оформим.

Она берет мой паспорт и берет штамп. Я выдыхаю воздух, которого, кажется, не вдыхала целую вечность. Но острый и колючий вопрос уже впился в мозг и не хочет отпускать.

Я смотрю на Имрана. Он уже убрал руку, его лицо снова непроницаемо. Он наблюдает, как женщина ставит печать в мой паспорт. В его глазах нет никаких эмоций.

«Рука дрожала». «Очень спешили». Логично. В тот день всё действительно было сумасшедшим. Он врывался в салон, дрался, вёз меня сломя голову, решал какие-то свои вопросы по телефону… В такой спешке можно было поставить любую закорючку. В это можно поверить.

Но почему тогда у меня внутри всё сжалось в холодный, тяжёлый ком? Почему инстинкт шепчет, что это не просто нервная спешка?

Имран поворачивается ко мне, протягивая мой паспорт. В развороте лежит страница с новым, ещё пахнущим свежей краской штампом. «Состоит в браке с КАРАХАН ИМРАНОМ КАРИМОВИЧЕМ».

— Готово, — говорит он просто.

Я беру паспорт. Бумага кажется невероятно тяжелой. Смотрю на штамп, потом на него. Он выдерживает мой взгляд, не моргнув.

— Правда? — тихо спрашиваю я, уже не знаю, о чём именно. О подписи? О том дне? О всём?

— Правда, — отвечает. — Тот день был сумасшедшим для нас обоих, Алина. Не ищи сложного там, где его нет.

Он берёт меня под локоть, ведёт к выходу. Я иду, не чувствуя ног, сжимая в руке паспорт — теперь уже официальное доказательство того, что я принадлежу ему. И новую, колючую занозу недоверия, которую он загнал мне глубоко под кожу.

Спустя двадцать минут его машина останавливается у знакомого дома. Я узнаю окна Леры на третьем этаже. Это последний островок моей старой, разбитой жизни, куда я приехала за вещами. Чтобы окончательно переехать к мужу, с которым меня связывает штамп в паспорте и море невысказанных вопросов.

Отстегиваю ремень и хочу выйти. Но слышу, как с водительской стороны тоже щёлкает замок. Поворачиваюсь и вижу, как Имран выходит из машины, обходит капот и направляется ко мне. Его лицо непроницаемо.

— Ты… ты пойдёшь со мной? — спрашиваю я, не скрывая удивления.

Он останавливается рядом, его оценивающий и настороженный взгляд скользит по фасаду дома.

— Да. Почему это тебя так напрягает? — он смотрит на меня. — Помешаю?

В его тоне нет агрессии, лишь холодная констатация факта. Но от этого не легче.

— Я просто… Я хотела поговорить с подругой. Наедине. Попрощаться нормально, — объясняю я, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения.

— Не сегодня. Да и… Есть дела поважнее.

Что может быть важнее, чем дать мне две минуты, чтобы объясниться с человеком, который рисковал ради меня?

— Имра-а-ан…

— Алина, — его голос становится тише, но твёрже. — Ты сейчас стоишь на улице. На виду. Каждая лишняя минута здесь — лишний шанс для того, кто мог следить за нами утром, вычислить это место. Ты хочешь подвергать подругу риску?

Его слова бьют точно в цель. Я вспоминаю утреннюю погоню, его манёвры, чтобы оторваться от «хвоста».

— Нет, — тихо выдыхаю я.

— Тогда идём. Быстро собрали — быстро уехали. Разговоры будут потом. Когда всё уляжется.

Карахан не ждёт моего ответа, поворачивается и набирает код домофона, который я озвучивала ему по дороге.

Имран пропускает меня. Захожу в подъезд. Он идёт рядом, его шаги гулко отдаются в кафельной тишине. Его присутствие здесь, в этом узком пространстве, где пахнет котлетами и старым линолеумом, кажется чужеродным и подавляющим.

Мы поднимаемся на третий этаж, останавливаемся перед знакомой дверью. Поднимаю руку, чтобы позвонить, но он делает это раньше меня.

Дверь тут же открывается. На пороге — Лера. Её глаза, полные тревоги и вопросов, сначала встречаются с моими, а затем перескальзывают на огромную, молчаливую фигуру Имрана за моей спиной. Её лицо замирает в маске шока и страха.

— За вещами, — говорит Имран вместо приветствия, и его низкий, властный голос в тесном пространстве коридора звучит особенно громко. — Мы ненадолго.

— Конечно. Проходите.

— Это мой муж, Лер.

— Да я уже поняла. Я… сварю нам кофе, — и идет на кухню, а я в спальню, где спала несколько ночей. Имран опять рядом.

— Сама справлюсь.

— Месяце побыстрее, — он поднимает руку, смотрит на циферблат дорогих часов. — У меня встреча в офисе.

— Так может приедешь за мной позже?

— Нет. Я тебя тут не оставлю. Да и на той встрече будешь присутствовать и ты.

— Я?! Зачем?

— Затем, что постепенно будешь перебираться ко мне. Тебя не оставят в покое, пока ты работаешь в том офисе.

— Но у нас разные сферы!

— Не переживай. Я найду, чем тебя занять.

Едем по набережной. Впереди медленно вырастает из громада из стекла и стали. Это не здание — это целый квартал, переосмысленный как единый организм. Две зеркальные башни, соединённые атриумом в виде гигантского кристалла, отражают свинцовое небо и спешащий город. Над главным входом, вырезанным в монолите тёмного камня, лаконично светится название: «KARAHAN GROUP».

Я работала с премиальными брендами, но мой мир умещался в стенах дизайн-студии. А это — целая вселенная, построенная одним человеком. Человеком, который сейчас ведёт машину с каменным лицом. Будто мы едем не в эпицентр его империи, а на обычную встречу.

Имран проезжает под шлагбаум, охрана отдает честь. Мы ныряем в подземный паркинг, похожий на терминал космопорта: безупречный бетон, направленный свет, ряды дорогих машин.

— Пойдем, — говорит он командным тоном.

Войдя в лифт, он проводит картой. Мы стремительно взмываем вверх, минуя десятки этажей. Сердце отчаянно колотится.

Двери открываются, и я замираю на пороге.

Передо мной — не этаж, а пространство. Высокий, в несколько уровней атриум с панорамным остеклением от пола до потолка. Весь город лежит у ног, как живая карта. Внутри — минимализм, доведённый до совершенства: полированный бетон, чернёный металл, стеклянные перегородки, живые стены из мха и папоротников, смягчающие холод линий. Воздух пахнет свежесваренным кофе и кожей. Взгляды некоторых сотрудников скользят по мне, задерживаясь на долю секунды. Я в брючном костюме, в который переоделась перед тем, как покинуть дом Леры.

Она, конечно, не стала задавать вопросов. Лишь пожелала удачи и попросила обязательно позвонить. Ей понравился мой муж.

Имран идет вперед, не оглядываясь, а я, как загипнотизированная, следую за ним. Он здесь не просто хозяин, а архитектор этой реальности.

Карахан открывает дверь в переговорную. Это стеклянный куб с видом на огромный город. За столом из цельного дуба уже сидят человек восемь.

— Коллеги, — голос Имрана заполняет тишину, не повышая тона. — Это Алина. Моя жена и, начиная с сегодняшнего дня, внешний консультант по дизайну среды для проекта «Вертикаль». Она оценит текущие решения и включится в работу.

Все головы поворачиваются ко мне. Взгляды вроде бы не враждебные, но острые.

В горле пересыхает. Я не ожидала такого расклада. Имран жестом приглашает сесть рядом, ставит передо мной папку.

— Прослушай. Будут вопросы — задавай.

Я открываю папку. Внутри архитектурные визуализации, планы, коллажи интерьеров. Проект «Вертикаль» — это новый флагман, жилой комплекс класса люкс. Пальцы листают страницы. А мозг, отбросив панику, щелчком переключается в рабочий режим.

Архитектор, представившийся как Лев Аркадьевич, начинает презентацию. Он говорит о «доминантности силуэта», «интеграции в исторический контекст района», «умных инженерных системах». Я слушаю, но мой взгляд уже зацепился за планы квартир на верхних этажах. Что-то не так. Не фатально, но… режет глаз профессионала.

Когда Лев Аркадьевич замолкает, Имран смотрит на меня.

— Есть первое впечатление, Алина?

В комнате воцаряется тишина. Все, наверное, ждут, когда жена скажет что-нибудь банальное вроде «очень красиво».

— Визуализации безупречны, — начинаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я безумно волнуюсь! — Но, изучая планировки пентхаусов, я заметила системную ошибку в зонировании.

Лев Аркадьевич приподнимает бровь.

— Ошибку?

— Да. — Я открываю план этажа. — Вот здесь… Вы ставите панорамное остекление на всю южную и западную стену. Но по вашим же инсоляционным схемам, — я тычу пальцем в приложение к плану, — с 12 до 17 часов летом эта зона превратится в парник. Прямое солнце, перегрев. Кондиционирование не справится с такой нагрузкой без дискомфортных сквозняков и чудовищных счетов. Вы теряете главный козырь — комфорт.

Я переворачиваю страницу.

— И здесь… Выход на террасу расположен прямо из спальной зоны. При ветре, дожде — сквозняк и сырость будут идти прямо в кровать.

В комнате становится так тихо, что слышно, как гудит вентиляция. Лицо Льва Аркадьевича каменное. Инженер, сидевший молча, вдруг начирает листать свои бумаги.

— Мы учитывали солнцезащитные конструкции, — сухо парирует архитектор.

— Но они режут вид, ради которого всё и затевалось, — не сдаюсь я. — Решение должно быть в планировке. Сместить зону гостиной, ввести буферную зону — зимний сад, вторую гостиную.

Беру карандаш и на чистом листе быстро, несколькими линиями, набрасываю альтернативную планировку: смещение несущих осей, создание глубокой лоджии-буфера перед спальней, перераспределение зон. Я люблю. это дело. И сейчас рисую жилье, о котором мечтала всю жизнь.

— Вы предлагаете уменьшить жилую площадь, — говорит менеджер, глядя на мой набросок.

— Я предлагаю увеличить качество жизни, которое и продаётся в этом сегменте, — отвечаю я, встречая его взгляд. — Квадратные метры у вас и так гигантские. Лучше отдать 15 из них на «умный» буфер, чем потом разбираться с жалобами на жару и сырость от людей, заплативших десятки миллионов.

Наступает пауза. Имран всё это время молча наблюдал. Теперь он медленно переводит взгляд с моего наброска на Льва Аркадьевича.

— Лев Аркадьевич?

Тот тяжело вздыхает, потирая переносицу.

— Точка… требует изучения. Но не лишена оснований. Инсоляцию по новому плану нужно пересчитать.

— Сделайте, — коротко бросает Имран. — К завтрашнему утру. Остальные — по графикам.

Люди начинают собираться. Взгляды, которые они теперь бросают на меня, изменились. Скепсис сменился настороженным уважением. Они увидели не жену, а специалиста, который сходу увидел то, что пропустила их отлаженная машина.

Мы остаемся вдвоем в огромном помещении. Имран встает и подходит к окну, глядя на раскинувшийся внизу город.

— Ну что, — говорит он, не оборачиваясь. — Готова воевать на моей территории? Или ты всё ещё считаешь себя моей пленницей?

Я смотрю на его спину. В моей груди настоящий вихрь. Гордость от того, что не ударила в грязь лицом. Страх от осознания, в какой водоворот я ввязалась. И странное, щемящее волнение.

Не отвечаю сразу. Подхожу к столу, собираю разбросанные листы в папку.

— Я не знаю, кто я здесь, — признаюсь честно. — Пленница, жена, консультант… Но эта территория… — я обвожу взглядом стеклянные стены, чертежи, вид на весь город, — она мне нравится. Здесь есть пространство. И задачи, которые мне… интересны.

Муж медленно поворачивается. В его глазах нет ни улыбки, ни одобрения. Но есть что-то новое — интерес. Не к женщине, а к ресурсу. К потенциальному союзнику.

— «Интересны» — хорошее слово, — произносит он. — Значит, будешь работать. Полное погружение в «Вертикаль». К пятнице жду от тебя развёрнутую концепцию по всем общественным зонам с учётом сегодняшних замечаний. Не эскизы. Проработанное предложение.

По спине пробегает знакомый холодок азарта, что возникает перед сложным проектом.

— Хорошо. К пятнице.

Выходим из помещения. Пальцы Имрана обвивают мое запястье. Он ведёт меня сквозь открытый офис. Чувствую на себе десятки взглядов — теперь уже не столько осуждающих, сколько полных любопытства. Мне нравится это ощущение. Нравится, что он не прячет меня, а ведет за собой, заявляя, кто я. Нравится его спокойная уверенность. И нравится тот огонь в его глазах, который вспыхнул, когда я выдвинула свою идею.

Мы подходим к массивной двери из темного дерева. Имран прикладывает ладонь к сканеру. Слышится тихий щелчок. Он пропускает меня вперед.

Лифт, паркинг, его машина. Мы выезжаем из подземелья. Имран ведёт машину так же, как управляет своей империей, — без суеты, с полным контролем. Тишина в салоне давит.

— Расскажи мне о проекте, — внезапно говорит он, не отрывая глаз от дороги. — О той буферной зоне, которую ты набросала.

Я смотрю на него, не понимая. Сейчас? Сейчас, когда я не нахожу себе места?

— Имран…

— Говори. Проговаривай мысли вслух. Это поможет не погружаться в то, чего ты пока не можешь изменить.

И я начинаю говорить. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее. О лоджиях, которые должны быть не просто балконами, а продолжением жилого пространства. О перераспределении света, о «дышащих» планировках. Я говорю о доме, в котором хотела бы жить сама. Он слушает, иногда задаёт короткий, уточняющий вопрос. И это странным образом работает. Мой ум, цепляясь за знакомые профессиональные категории, понемногу отползает от края паники.

Звонит телефон Имрана.

— Да. Отменяем. Перенесите на следующую неделю.

Пауза.

— Все. Я сегодня недоступен. Все решения у Захара.

Ещё один звонок.

— Нет. Консорциум может подождать. Отправьте им мои извинения и корзину от «Идеи». Включите в счёт.

Он отменяет встречи одну за другой. Я знаю, насколько это важно. Эти звонки — отзвуки того мира, который вращается вокруг него и его решений. И он без колебаний останавливает этот мир ради того, чтобы быть со мной.

Внимательно смотрю на его профиль, на сосредоточенное, каменное лицо, и чувствую, как в груди, рядом с ледяным комом страха, теплится что-то новое, хрупкое и пугающее.

Через двадцать минут пути телефон Имрана вибрирует снова. Он слушает собеседника, его лицо ничего не выражает.

— Понял. Спасибо.

Он кладет трубку и на секунду поворачивается ко мне.

— Максим на связи с главврачом. У твоей матери подтверждённое сотрясение мозга и трещина теменной кости. Сознание возвращается, но она дезориентирована. Операция пока не требуется, однако за ней установлено круглосуточное наблюдение. Твой отец, — он произносит это слово с лёгким, но различимым презрением, — задержан. Возможно, сестра написала заявление. С ним сейчас разбираются. В палате с ней твоя сестра.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Ужас от диагноза смешивается с диким облегчением: она жива, приходит в себя, этот… А отец… Видеть его не хочу!

— Спасибо, — шепчу я.

— Не за что, — коротко отвечает он. Потом, после паузы, добавляет: — В этой больнице есть хорошее нейрохирургическое отделение. И… хорошие связи. Будут присматривать, не волнуйся. И все будет хорошо.

Это не пустые слова утешения. Это факт, который он установил. Я так хорошо чувствую себя рядом с этим человеком — словами не передать. Так и тянет признаться ему, но… Не могу.

Именно о таком мужчине я всегда мечтала. Однако не доводилось познакомиться. Да, до свадьбы Имран был холодным, даже… порой непонятным. Но сейчас я действительно ни о чем не жалею.

Мы попадаем в бесконечную пробку на Садовом кольце. Нервы снова натягиваются. В тишине он снова начинает говорить. Но уже не о работе.

— Моя мать, — произносит негромко, глядя на красные огни стоп-сигналов впереди, — была похожа на тебя. Не внешне. Упрямством. Умением видеть суть.

Застывает, желая услышать каждое слово. Его мама что, умерла? Почему он говорит о ней в прошедшем времени?

— Она была архитектором. Тоже могла одним взглядом найти изъян в самом идеальном, с точки зрения других, проекте. Все, что я знаю — в основном благодаря ей. Научила, что прочность конструкции важнее ее внешнего блеска. И что любая система, будь то здание или бизнес, должна иметь «буферные зоны». Пространства для маневра, чтобы не треснула при первом же давлении. И сейчас ты, можно сказать, повторяешь ее слова.

Молчу, боясь спугнуть момент откровенности.

— Она рано умерла. Не выдержала таких… нагрузок. Постоянно была в работе, часто нервничала. — голос Имрана на миг становится жёстче. Он откашливается. — Поэтому я знаю, что ты чувствуешь. И знаю, что твоя мать, позволившая тебе сбежать от нелюбимого, — сильная женщина. Таким женщинам нужно просто дать правильную поддержку в нужный момент.

— Соболезную.

Слёзы, которые я с таким трудом сдерживала, наконец катятся по щекам. Но это не слезы беспомощности. Это облегчение, что кто-то понимает. Понимает без слов. И этот кто-то — Имран Карахан.

Я протягиваю руку и касаюсь его руки, лежащей на рычаге коробки передач. Он не отдергивает её. Через секунду его ладонь разворачивается и накрывает мою, сжимая её с такой силой, что кости слегка хрустят. Он дает слово. Обещание, что я не одна.

Когда мы наконец подъезжаем к массивному, мрачному зданию городской клинической больницы, я уже дышу ровнее. Паника не ушла, но её смягчила странная смесь из благодарности и… любопытства к нему. К человеку, который за несколько часов превратился из невольника в супруга, из хозяина — в союзника. А сейчас, в этой машине, становится чем-то гораздо более важным. Опорой.

Он паркуется, выходит, обходит машину и открывает мне дверь.

— Готова? — спрашивает.

Я киваю и выхожу, поправляя пиджак брючного костюма.

— Готова, — говорю. Моя рука сама находит его.

Наши пальцы сплетаются. Мост между двумя людьми, которые только что начали выстраивать свою общую, новую и такую важную конструкцию. Мы идём вперёд, навстречу боли и страху, но… я сейчас точно не одна.

Входим в здание. Тут пахнет антисептиком. Сердце колотится, но уже не так бешено. Имран не подходит к ресепшену. Он идёт настолько уверенно, создается впечатление, будто знает этот маршрут наизусть.

А я ничего не спрашиваю. Просто иду рядом, чувствуя, как взгляды медсестер и санитаров скользят по нам.

Лифт, третий этаж. Длинный коридор с закрытыми дверями. Сразу вижу Алису, которая сидит, сжавшись в комок, на жестком диване у двери в палату 307. Она выглядит такой потерянной и хрупкой, что ком в горле сжимается с новой силой.

— Алиса!

Сестра поднимает голову. Её лицо заплаканное, опухшее. Она вскакивает, и мы бросаемся друг к другу, смыкаясь в крепком, болезненном объятии. Она дрожит, как осиновый лист.

— Как мама? Что говорят? — шепчу я ей в волосы.

— Не знаю, не знаю… Она ненадолго приходила в себя, что-то говорила, но невнятно… Потом снова… — голос сестры срывается.

Я крепко обнимаю её, глажу по спине, но мой взгляд прилип к номеру палаты. За этой дверью находится моя мама. Которая пострадала из-за меня. Совесть мучает, разрывает сердце в клочья. Хочется реветь от бессилия.

Дверь палаты неожиданно открывается. Выходит мужчина в белом халате, с умным усталым лицом и очками на глазах. Его взгляд сразу же находит Имрана. И… на губах врача появляется лёгкая, но такая искренняя улыбка.

— Здравствуй, Имран.

Имран делает шаг вперёд, пожимая протянутую ладонь.

— Рад видеть, Владислав.

Они знакомы. Карахан знаком с нейрохирургом, раз назвал его по имени.

Врач говорит спокойным, профессиональным тоном, но в его глазах читается искренняя озабоченность.

— С пациенткой на данный момент всё хорошо. Угроз жизни нет. Но ударилась сильно. Будем надеяться, что в ближайшее время всё стабилизируется. Паниковать точно не стоит.

Каждое его слово падает в тишину моего сознания, как капля. «Нет угроз». «Не стоит паниковать». Это не общие фразы. Это диагноз от человека, которому доверяет Имран. Воздух снова начинает поступать в легкие.

— Спасибо, — говорит Имран. В его голосе слышна не просто вежливость, но и оттенок благодарности. — Делай всё необходимое. Лишь бы она поднялась на ноги и в ближайшее время выбралась отсюда.

Взгляд Владислава переносится на меня, а потом на Алису. Он оглядывает нас с любопытством.

— Кем тебе приходится пострадавшая?

Вопрос повисает в воздухе. Хочу ответить сама, но… Имран отвечает первым. Быстро, чётко, без тени сомнения. Словно это самая простая и очевидная истина на свете.

— Тёща.

«Тёща.»

Слово раскатывается по тихому коридору, как гром среди ясного неба. Краем глаза замечаю, как взгляд Алисы впивается в меня. Но я не могу оторвать взгляда от профиля Имрана. Он сказал это так… естественно. Как о факте, который не подлежит обсуждению.

Владислав приподнимает брови. Его лицо озаряется искренним, даже немного озорным удивлением.

— О-о-о! Когда это ты успел? Буквально неделю назад планов о женитьбе не было!

Он дружески хлопает Имрана по плечу.

— Все случилось спонтанно, да. Потом обсудим.

— Нужно будет встретиться в спокойной обстановке, познакомиться! — добавляет врач. Его взгляд скользит по мне с новым, оценивающим интересом. — До встречи… И, повторюсь, все будет хорошо. Я обычно не говорю таких слов, но тут уверен.

Кивнув нам, уходит по своим врачебным делам.

Мы остаемся втроем в пустом коридоре. Тут вроде бы очень тихо, но внутри меня настоящий ураган. Столько всего в моей жизни случилось за последние дни, что мозг отказывается анализировать. В голове раздрай.

В груди бушует странная, оглушительная смесь чувств. Испуг — от того, как легко и публично он определил наши отношения. В такой ужасный момент кто-то поздравляет его с женитьбой. Но поверх всего этого, сильнее всего, нарастает волна жгучего, почти невыносимого тепла.

Он сказал «тёща». Он представил меня. Не как случайную попутчицу, не как проблему, которую нужно решить. Он ввёл меня в круг своих личных, доверительных связей. Своему знакомому врачу. Чтобы тот знал, что для него это важно. Чтобы тот относился к моей маме не как к очередной пациентке, а как к чему-то личному.

Это не жест для галочки. А жест собственника. Но не в плохом смысле. Это буквально заявление: «Она моя. Под моей защитой».

Едва врач уходит, Имран снова поворачивается ко мне, и я встречаю его взгляд.

— Всё в порядке?

— Более чем, — тихо отвечаю. — Ты давно знаком с ним?

— Лет десять, — усмехается Карахан. — Если он дал слово, что все будет хорошо, значит, так и будет, Алина.

В этом чудовищном дне, в этом кошмаре, он стал моей самой надежной и неожиданной опорой. И пусть это началось со сделки, пусть я до сих пор ничего не понимаю… но в данный момент, глядя в его спокойные глаза, я действительно чувствую его женой, хотя подобного ощущения не было еще три часа назад.

Я вздрагиваю, когда слышу мужской крик. Повернувшись, вижу, как из лифта выходит папа и его правая рука.

— Какого черта ты сюда приперлась? — Отец обращается ко мне. Только бог знает, как мне сейчас стыдно перед Имраном, который закрывает нас с Алисой собой. — Твоя мать тут из-за тебя. Как не стыдно прибегать, а? Еще и со своим… этим ублюдком!

Отец накатывается на нас, как пьяная волна. Он тычет толстым пальцем в мою сторону. Алиса цепляется за мою спину, замирая от страха.

А вот я не боюсь. Совсем!

Время замедляется. Я вижу, как мышцы на скуле Имрана резко сокращаются. Он не меняет позы, не отступает ни на шаг.

Не повышает голос. Напротив — говорит слишком тихо. Однако в этом тихом, низком бархатном тоне столько угрозы:

— Ублюдок здесь только один, — произносит Имран так чётко, что каждое слово отдается эхом в ушах. Его холодный и прямо взгляд, как стальной клин впивается в отца. — И это ты. Человек, который поднимает руку на женщину. Который смеет являться сюда, где она лежит с трещиной в черепе. Твое право находиться здесь закончилось в тот момент, когда ты её ударил.

Отец фыркает, пытаясь сохранить наглость, но вижу, как дрогнула его нижняя губа. Его «правая рука» делает неуверенный шаг вперёд.

— Ты кто такой, чтобы… — начинает отец.

— Я тот, кто уже связался с участковым следователем и напомнил ему о статье 111 Уголовного кодекса. «Тяжкий вред здоровью», — невозмутимо перебивает Имран. — Твой арест — формальность. Сейчас тебя должны были отпустить под подписку? Заблуждение. Максим уже подал ходатайство об изменении меры пресечения. Учитывая твой… темперамент и повторность инцидента, суд рассмотрит вариант СИЗО. Для твоего же спокойствия.

Отец бледнеет. Он не ожидал такого. Скорее ожидал истерики, слез, униженных просьб с моей стороны, чтобы он прекратил издеваться над мамой.

— Ты… ты ничего не докажешь! — сипит он, но в его голосе уже трещит страх.

— Доказательства собраны. Протокол осмотра места, показания дочери, заключение судмедэксперта, который сейчас оформляет документы, — Имран перечисляет, слегка наклонив голову. — И мое свидетельство как лица, обнаружившего потерпевшую в тяжёлом состоянии и организовавшего помощь. Моё слово имеет вес. И ты только что при свидетелях оскорбил мою жену и угрожал ей. Это уже новый состав. Уходи, Абрамов. Сейчас же. Пока я разрешаю тебе уйти на своих ногах, а не в сопровождении охраны этой больницы, с которой у меня, к слову, долгосрочный контракт.

Давящая, абсолютная тишина. Отец смотрит на него в упор. Я отчетливо вижу, как в его глазах гаснет злость, сменяясь животным, неприкрытым страхом. Он что-то бормочет себе под нос, бросает на меня полный ненависти взгляд и, толкнув своего приятеля, разворачивается и почти бежит обратно к лифту.

Дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу. Всё тело трясёт. Но это не страх. Это шок, адреналин и… невероятное, оглушительное облегчение.

Имран не смотрит на удаляющуюся спину. Он поворачивается ко мне. Его лицо всё ещё серьезно, но взгляд смягчается. Он молча берет мою ледяную, дрожащую руку и тянет меня немного в сторону. К окну, подальше от Алисы, чтобы она не слышала.

— Дыши, — говорит тихо, уже своим обычным тоном. — Всё кончено.

Но он ещё не закончил. Потому что достаёт телефон и одним нажатием набирает номер.

— Владислав, — говорит он в трубку. Его голос снова деловой, но с оттенком просьбы. — Да, он только что был здесь. Уехал. Да, меры приняты. Слушай, я прошу об одолжении. Моя жена. Ей нужно увидеть мать. Хотя бы на две минуты. Чтобы убедиться своими глазами. Договорись с постовой медсестрой, пожалуйста.

Он слушает ответ, кивает.

— Спасибо. Очень.

Он кладет трубку. И вот тогда, глядя на его профиль, на эту сосредоточенность, с которой он только что разрушил угрозу и тут же, не теряя темпа, решил мою самую глубокую, невысказанную потребность — увидеть маму, — я чувствую, как в глазах выступают слёзы. Это не слёзы слабости. Это слёзы от того, что кто-то видит. Видит не только внешнюю панику, но и внутреннюю, тихую агонию. И действует. Беспощадно там, где нужно. И невероятно бережно там, где это важно.

— Зачем? — вырывается у меня шёпотом. — Зачем ты всё это делаешь?

Он смотрит на меня. В его глазах мелькает что-то непрнятное.

— Ты — моя жена. Это достаточная причина. А она, — он кивает в сторону палаты, — часть твоего мира. Значит, и часть моего теперь. Логично.

В его «логично» заключена целая вселенная смыслов, которые мой перегруженный мозг ещё не готов осознать.

Подходит мужчина, которого Имран представляет как Владислава. И называет мое имя. Он с пониманием смотрит на мое заплаканное лицо.

— Пойдём, Алина. Тихо и ненадолго. Она под седативными, но может что-то слышать. Желательно ничего не говорить.

Я киваю, стирая ладонью слёзы и делаю шаг к двери. Имран мягко толкает меня вперёд.

— Иди. Мы тут подождём.

Мама лежит на белой подушке, такая маленькая и беззащитная. На виске — огромный, багрово-синий отек, переходящий в жуткую гематому. На лбу — пластырь. Из-под тонкого одеяла торчит рука, к которой подключена капельница.

Я подхожу к кровати. Ноги подкашиваются. Присаживаюсь на краешек стула. Воздух перехватывает. Все мое взрослое «я», все эти логические построения о вине и ответственности, рушатся в одно мгновение. Передо мной не абстрактная «жертва обстоятельств», а мама. Та, чьи руки пахли ванилью, когда она пекла пироги. Та, что тихо плакала ночами, но утром всегда делала вид, что всё в порядке.

— Мам… — слово застревает в горле комом.

Я осторожно касаюсь её пальцев. Они холодные.

Слёзы текут беззвучно, горячими потоками по щекам. Я не пытаюсь их сдержать. Здесь, в этой тишине, они — единственно возможная речь.

— Прости меня, — шепчу я, сжимая её руку. — Я не хотела этого. Я так боялась стать женой того... А теперь… теперь бояться пришлось тебе. Мне вроде бы хорошо. Выбралась из лап отца, из той клетки, но я не могу нормально жить, зная, что вы с Алисой постоянно в опасности. Мама, прости…

Говорю все, что рвется наружу, не зная, слышит ли она. Говорю о том, что я в безопасности. Что со мной тот, кто… кто оказался стеной. Странно, сложно, но стеной. Что я сильная. Что я буду бороться. За себя. Теперь за неё тоже.

— Ты должна поправиться, — говорю я твёрже. В моем голосе сквозь слёзы пробивается её же, материнская, интонация. — Ты должна увидеть, как у меня всё получится. Как я построю тот самый дом, о котором мы с тобой мечтали. Ты должна… ты просто обязана поправиться.

Медсестра мягко касается моего плеча.

— Всё, милая, пора. Пусть спит.

Встав, наклоняюсь и осторожно целую маму в неповрежденный висок.

— Я люблю тебя, мамуль.

Выхожу из палаты с мокрым от слез лицом, но внутри уже не хаос, а болезненная, ясная решимость. Имран и Алиса смотрят на меня.

— Всё? — тихо спрашивает… муж.

— Всё, — отвечаю. — Можем уехать. Я… я больше не могу здесь находиться. Мне нужно… мне нужно на воздух. И тишины.

Имран лишь кивает.

— Алиса, поедешь с нами? Или останешься? — спрашивает он у моей сестры, включая её в наш круг, в наше «мы».

— Я… я останусь ещё ненадолго, — тихо говорит она. — Потом, наверное, поеду домой.

— Максим организует тебе охрану у палаты и машину домой, когда захочешь, — говорит Имран это как данность. Теперь его забота распространяется и на неё. Это вдвойне приятно. — Но ехать домой не лучшее решение. Звони, если что-то надо будет. Независимо от времени.

— Хорошо. Спасибо.

Взяв меня за руку, Имран идет к лифтам. А я следом за ним, чувствуя лишь тяжесть в груди и легкость от того, что я не одна несу эту тяжесть. Он несёт её часть. Добровольно.

Мы выходим на улицу, в промозглый вечерний воздух. Делаю глубокий, дрожащий вдох. Кошмар дня не закончился. Но он был отгорожен, локализован. Как пожар, который удалось взять под контроль. И главной пожарной стеной стал человек рядом со мной. Мой муж. И этот титул, который утром был пустой формальностью, теперь наполняется для меня пугающей, сложной и бесконечно ценной реальностью.

Едва дверь машины захлопывается, в салоне сразу становится тихо и тепло, отгораживая нас от холодной больничной реальности. Я откидываюсь на подголовник. Усталость, смешанная со взвинченными нервами, накатывает тяжёлой волной. Я смотрю на профиль Имрана. Его руки, уверенно лежащие на руле. Он заводит двигатель, но не трогается с места.

Тишина давит. В неё прорываются мои тихие и надтреснутые от пережитых эмоций слова:

— Я сорвала тебе все планы на сегодня. Прости.

Имран медленно поворачивает голову. Его взгляд находит мои глаза в полумраке салона. Но я не вижу на его лице ни раздражения, ни усталости. Только теплая, глубокая усмешка, которая появляется в уголках его рта. Он не говорит ничего. Его взгляд скользит с моих глаз вниз, к моим губам.

— Из-за меня одни проблемы, как видишь, — я развожу руками, пытаясь шутить, но голос срывается на шепот.

Он не отвечает. Отстегивает ремень безопасности одним плавным движением. Его ладонь неожиданно ложится мне на затылок, мягко направляя мою голову к себе. Я не сопротивляюсь. Не могу. Застываю в ожидании.

Он медленно наклоняется, прижимается к моему рту. Это не поцелуй утешения и не осторожное прикосновение. Это захват. Его твердые, сухие губы движутся против моих с такой жадной, нетерпеливой уверенностью, что у меня перехватывает дыхание. Вся его сдержанность и ледяное спокойствие, которое я видела сегодня, испаряются в одном поцелуе. Остаётся только жар, страсть и какая-то подавляющая потребность. Он как будто хочет стереть все сегодняшние переживания, боль и страх одним жестом.

Я отвечаю. Всё, что копилось во мне бесконечный день — паника, благодарность, страх, странное, трепещущее влечение, — всё это вырывается наружу. Мои руки сами находят его шею, обвивают её, вцепляясь пальцами в волосы у самого затылка. Я отвечаю ему с той же силой и жадностью. Притягиваю его ближе, забыв обо всём: больнице, маме, о том, кто мы такие на самом деле.

Чувствую только его вкус и запах. Тепло его тела, проникающее сквозь мою одежду. И этот поцелуй, который сжигает все мысли, оставляя только сильное, пугающее и невероятно желанное ощущение.

Имран отпускает мои губы всего на секунду, чтобы перевести дыхание. Наши лбы соприкасаются. Его дыхание горячее и неровное, как и моё.

— Ты не проблема, Алина, — говорит он хрипло, его губы вновь скользят по моим, но уже не так яростно, а ласково. — Ты последнее, что я назвал бы проблемой.

— Пожалуйста, — шепчу, зажмуриваясь. — Не говори со мной так. Я же…

— Не влюбляйся, Алина, — перебивает. — Не смей. Слышишь меня?

«Не влюбляйся, Алина. Не смей».

Слова звучат как приказ. Как черта, проведенная на горячем песке, которая вот-вот смоется первым же приливом.

Я отстраняюсь, отворачиваюсь к окну, глядя на мелькающие фонари и размытые отражения ночного города. Всё тело горит. Губы всё ещё пылают от его поцелуя, а в груди ледяная пустота от его запрета.

Он прав. Это опасно. Немыслимо. Безумно. Это не входило в сделку. Но разве что-то с момента нашей странной свадьбы шло по плану? Точнее, с нашей встречи…

Вся дорога до его… до нашей квартиры проходит в молчании. Напряженное, густое молчание между двумя людьми, которые только что переступили через какую-то невидимую грань и теперь не знают, как вести себя дальше. Я чувствую его тяжелый и оценивающий взгляд на себе. А еще чувствую свое желание обернуться и крикнуть: «А если я уже?»

Но я молчу. Мы оба молчим.

Мы входим в другой лифт — стеклянная капсула, взмывающая в небо. Мы стоим рядом, не касаясь друг друга, но пространство между нами буквально трещит нашей энергией. Я вижу наше отражение в темном стекле: он — высокий и замкнутый, а я с взъерошенными от его рук волосами и слишком яркими глазами.

Двери открываются в прихожую. Мы входим. Тишина здесь абсолютная, нарушаемая тихим гулом города под ногами. Делаю шаг внутрь, снимаю туфли.

Руки Имрана слишком резко хватают меня сзади, прежде чем я успеваю что-либо понять. Не грубо, но с такой неотвратимой силой, что из меня вырывается короткий, перехваченный звук. Он прижимает меня спиной к своей груди. Его полные губы находят мою шею. Карахан прерывисто дышит мне в кожу.

— Я сказал не влюбляться, — его голос — низкое, хриплое бормотание прямо в мое ухо, от которого по всему телу пробегает электрическая дрожь. — Но я ничего не говорил про… это.

«Это».

Слово обжигает. Его руки скользят с моих плеч на грудь, сжимая ее через ткань блузки, а другая рука опускается к поясу брюк. Все мои мысли, запреты и логика мгновенно испаряются, сгорая в вспышке чистейшего, животного желания. Я откидываю голову ему на плечо, обнажая шею для его губ и зубов. Слышу собственный стон. Имран сразу утыкается носом в вену, где бешено колотится пульс.

Оборачиваюсь в его объятиях. Теперь мы оказываемся лицом к лицу. В его глазах уже нет ни ледяного контроля, ни бархатной угрозы. Там бушует такая же темная, необузданная буря, что и во мне. Мы не целуемся. Мы смотрим друг на друга, как противники, измеряющие дистанцию перед последней схваткой. Только спустя ничтожные секунды набрасываемся одновременно.

Никакой ласки. Это больше похоже на битву. Борьба за воздух, за кожу и право быть ближе. Его пальцы запутываются в пуговицах моей блузки. Слышится резкий звук рвущейся ткани. Мне все равно. Мои пытаюсь расстегнуть ремень его брюк, яростно стягивая пряжку. Мы спотыкаемся, отбрасывая обувь, скидывая куртки прямо на мраморный пол прихожей.

Имран прижимает меня к стене. Его рот снова находит мои губы. Поцелуй… безумно сладкий.

— Здесь… — я задыхаюсь, когда он срывает с меня остатки блузки. — Не здесь…

Карахан не отвечает, но его руки подхватывают меня под колени и ягодицы. Он несет меня по коридору, не отрывая рта от моей кожи. Мы падаем на огромную кровать.

В темноте все ощущения обостряются до болезненности. Я чувствую каждую выпуклость его мускулов под своими ладонями, каждую неровность шрама на его плече, о котором я не знала. Он срывает с меня последние преграды. Его руки, губы и язык исследуют мое тело с нетерпеливой жадностью, которая сводит с ума. Я выгибаюсь, вцепляясь пальцами в простыни, теряя всякое понятие о стыде. О прошлом и будущем. Есть только настоящее. Этот момент. Этот человек.

— Имран… — его имя срывается с моих губ мольбой. Вызовом и признанием — всем сразу.

Он поднимает голову. В скупом свете, падающем из окна, я вижу его лицо. Оно напряжено, прекрасно и совершенно незнакомо.

— Скажи, что ты этого хочешь, — его голос звучит глухо, как рычание. Он не движется, держа нас обоих на самой острой грани. И он не задает вопрос, он требует: — Скажи.

Я поднимаюсь на локтях, встречаю его взгляд.

— Я хочу. Тебя. Сейчас же… — Мои слова пусть и хриплые, но такие четкие. Я не отвожу глаз от Имрана.

В его глазах вспыхивает темный, всепоглощающий огонь. Он входит в меня одним долгим, неумолимым движением, заполняя все пустоты — не только физические. Я вскрикиваю, однако этот звук растворяется в его рту.

Дальше нет мыслей. Есть только ритм — яростный, неистовый, заданный им, но немедленно подхваченный мной. Мы двигаемся в унисон, как будто всегда знали этот танец. Темнота звенит от наших стонов, скрипа кровати и шлепков кожи о кожу. Он меняет угол и глубину. Его член снова оказывается во мне. Мир взрывается белым светом. Я кричу, кусая его плечо, чтобы заглушить звук, а его имя становится заклинанием на моих губах.

Имран не останавливается. Его движения становятся еще более безжалостными, ведя меня к новому, еще более головокружительному краю. Кажется, мы падаем в бездну, где нет дна.

— Смотри на меня, — приказывает он хрипло. Я с трудом открываю глаза, тону в его темном, горящем взгляде. — Ты здесь. Со мной. Нигде больше. Не думай ни о чем, слышишь?

Знал бы он, что в этот момент для меня не существует ничего, кроме него. Ни больницы, ни страха, ни сделки. Есть только эта разрушительная связь. И только бог знает, что она нам принесет. С последним, отчаянным толчком он издает низкий, сдавленный стон. Погружается в меня до конца. Я снова разлетаюсь на осколки, чувствуя, как его тело содрогается в финальной судороге.

Имран сжимает мои груди, впивается ртом в сосок, хрипит.

Тишина.

Громкая, оглушительная, наполненная звуком нашего тяжелого дыхания. Он лежит на мне, всем своим весом. А я не хочу, чтобы он двигался. Утыкается носом в мою шею, его дыхание обжигает кожу. Я глажу его влажные от пота волосы, целуя в плечо. И, конечно, чувствую, как бешено бьется его сердце — в унисон с моим.

Проходят секунды. Он медленно откатывается на бок, увлекая меня за собой. Теперь мы лежим лицом к лицу, запутанные конечностями. Все еще связанные, не желая разъединяться окончательно. В полумраке я изучаю его черты, которые сейчас кажутся такими уязвимыми. Он проводит большим пальцем по моей мокрой щеке, стирая следы слез.

— Ты прекрасна, Алина. Кто-нибудь тебе это говорил?

— Нет, — издаю хриплый смешок. — Потому что раньше я ни с кем не… спала. Не занималась любовью. Мне казалось, мужчины понимают, когда у женщины случается первый секс.

Имран долго смотрит на меня, а потом его губ касается слабая, едва заметная улыбка. Он притягивает меня ближе. Мягко, нежно целует меня в губы.

— Спать не хочешь, Алина, — говорит он. Теплая ладонь, лежащая на моей талии, тяжелеет.

В этой тишине, на влажной простыне меня накрывает леденящая догадка: я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как будут развиваться наши странные, сшитые из сделки и страсти отношения. Не знаю, когда и как закончится этот брак.

Но я знаю одно: что бы ни случилось, я хочу остаться в его памяти. Не как временная жена по контракту или проблема, которую нужно решить. Я хочу выжечь себя в его сознании так, чтобы даже годы спустя при одном воспоминании об этой ночи по его коже пробегали мурашки, как бегут по моим. Я хочу, чтобы он запомнил меня на всю жизнь.

Стыд? Он где-то далеко, приглушенный адреналином и темной силой моего желания. Я не думаю ни о чем, кроме того, как впечатлить Имрана.

Моя рука, лежавшая у него на груди, медленно скользит вниз, по его животу, преодолевая узкую полосу волос. Мышцы под моими пальцами напрягаются. Моя ладонь находит его член. Мягкий, влажный от нас обоих, но все еще горячий. Я обхватываю его.

Имран замирает. Даже его дыхание, кажется, останавливается. Я прекрасно чувствую, как его взгляд впивается в меня, хотя я не вижу его глаз. Потом, под моим неумелым, исследующим движением — вниз-вверх, его член становится огромным, твердым и тяжелым в моей руке.

Карахан шумно, с усилием сглатывает.

Внутри меня расцветает странная, горькая победа. Человек, который приказывает не влюбляться… Человек, который говорит, что это просто «это»… Такой человек не должен так отзываться на простейшее прикосновение. Его тело не должно предавать его с такой молниеносной искренностью. А оно предает. Значит, он неравнодушен ко мне.

Я не убираю руку. Наоборот. Ускоряю движения, изучая ритм, который заставляет его член пульсировать у меня в ладони, а его бедра — непроизвольно подаваться вперед.

— Не играй, Алина, — цедит сквозь стиснутые зубы. Его голос низкий и хриплый, полный предупреждения, которое мне совершенно не пугает.

Я приподнимаюсь, чтобы коснуться его губ. Мое дыхание смешивается с его.

— А я хочу, — шепчу я и, чтобы подчеркнуть свое неповиновение, очередной раз мягко кусаю его колючий, небритой подбородок.

Это последняя капля.

Из его груди вырывается низкий, приглушенный рык. Всего за мгновение мир переворачивается с ног на голову. Его руки переворачивают меня на живот. Я едва успеваю вдохнуть, как его тяжелое тело прижимает меня к матрасу, а его колени раздвигают мои. Он не тратит времени на ласки. Одно резкое, властное движение его бедер — и его член снова внутри меня. На этот раз — глубже и жестче.

Вскрикиваю от неожиданности и внезапного, обжигающего наполнения. Это уже не битва равных, а наказание за мою дерзость и утверждение его власти в самом примитивном смысле. Его руки сжимают мои бока, а зубы впиваются в мое плечо, оставляя метку. Бедра задают безжалостный, дробящий ритм, от которого содрогается вся кровать.

И я… я принимаю это. Нет, я жажду этого. В этом животном подчинении, потере всякого контроля с его стороны, я нахожу свое странное торжество. Вот он, настоящий. Я отзываюсь на каждый его толчок, подаваясь ему навстречу. Мои пальцы впиваются в простыни, а из груди вырываются сдавленные, хриплые стоны, которые он выбивает из меня своей силой.

— Вот оно что… — он рычит мне в ухо. Голос груб от напряжения. — Вот чего ты хотела?

— Да! — выдыхаю.

Его темп становится бешеным, хаотичным. Он теряет ритм. Не думает и не рассчитывает. Он просто берет.

Имран сплетает наши пальцы над моей головой. Его последний глубокий толчок сопровождается долгим, сдавленным стоном, который он прячет в моих волосах.

Он замирает. Весь вес его тела давит на меня. Мы оба дышим, как загнанные звери. Потом… отстраняется.

Имран больше не обнимает меня, не тянет к себе. Он лежит на спине, забрасывает руку на лоб. Я переворачиваюсь на бок, смотрю на его профиль. Его грудь все еще тяжело вздымается.

Я не говорю ни слова. Мое сообщение доставлено. Эксперимент завершен. Он реагирует на меня слишком остро, ярко, по-звериному.

Через несколько долгих минут он поворачивает голову. Его взгляд во тьме тяжел и нечитаем.

— Ты играешь с огнем, — хрипотца в его голосе мне не нравится. Потому что моя кожа сразу покрывается мурашками.

— Я знаю, — тихо отвечаю.

Мы оба замолкаем. Между ног ноет, горит. Губы тоже… Они хотят целовать. Они хотят касаться лица Имрана.

Боже мой… Что со мной происходит?

— Я в душ.

— Можно… с тобой? — спрашиваю, заранее зная, что он скажет. Но Имран ничего не говорит. Молча встает и подхватывает меня на руки.

— Ненасытная. Завтра ходить не сможешь.

— Ты на руках понесешь, — улыбаюсь, обхватывая губами мочку его уха.

— Ну пиздец… Приплыли.

Сознание медленно возвращается ко мне. Я проваливаюсь сквозь слои глубокого, безмятежного сна — первого по-настоящему спокойного за последние несколько дней. Первое, что я ощущаю, — это тепло. Повсюду. И тяжесть. Тяжелая, мускулистая рука лежит у меня на талии, властно удерживая рядом. Его нога запрокинута поверх моей, заковывая в плен.

Я ещё не открыла глаза, но уже улыбаюсь в подушку, которая пахнет Имраном. А потом чувствую губы. Они касаются моего плеча — нежно, неосязаемо, как дуновение. Поцелуй. Затем еще и еще. Они медленно движутся по моей спине к шее, оставляя за собой след из мурашек.

Тихо стону, прижимаюсь спиной к теплой, твердой груди Карахан.

Его рука на моей талии сдвигается, скользит вверх по ребрам. Широкая ладонь полностью накрывает мою грудь.

— Проснись, — его голос хриплый ото сна, он звучит прямо у моего уха. Это, пожалуй, самый прекрасный звук, который я слышала на рассвете.

Медленно переворачиваюсь на спину, а потом лежим лицом к лицу. Утро заливает спальню мягким, золотистым светом. Сейчас Имран кажется мне другим. Не тем непроницаемым титаном из его офиса и не тем яростным, пожирающим существом из прошлой ночи. Его черты смягчены, в уголках глаз легли морщинки, а взгляд… в его взгляде нет привычной стали.

— Доброе утро, — шепчу я.

Карахан не отвечает словами. Сканирует меня любопытный взглядом, который медленно скользит по моему лицу. Потом опускает голову и целует меня. Нежно. Губы его мягкие, а движение ленивое, как будто у нас впереди целая вечность.

Его рука снова находит мою грудь, и теперь он сжимает ее осторожно, лаская пальцем тугой, отзывчивый сосок. Волна тепла растекается от его прикосновения прямо к низу живота. Я закрываю глаза и выгибаюсь навстречу его ладони.

— Тебе нравится? — спрашивает тихо.

— Да, — выдыхаю я. Это, наверное, единственное слово, на которое я сейчас способна.

Через секунды губы сменяют пальцы. Теплый, влажный рот обхватывает сосок, я вздрагиваю от острого, даже болезненного удовольствия. Он ласкает его языком, то нежно, то с легкой, дразнящей силой. Не могу сдержать тихих стонов. Мои пальцы впиваются в его волосы, не отталкивая, а притягивая ближе.

Боже мой… это прекрасно.

Всегда считала, что меня нельзя ничем удивить. Уж тем более, что мне так сильно захочется какого-то мужчину — тем более.

Не хочется его выпускать из объятий.

Мыслей, как таковых, нет. Есть только каскад чувств.

Боже, он так нежен. Он хочет сделать мне приятно. Это… же гораздо больше, чем просто секс. Ох, этот взгляд… Я утопаю в нем.

Имран двигается выше — теперь его губы снова на моих. Мощное тело нависает надо мной, отсекая утренний свет. Я оказываюсь в его тени. Он коленом раздвигает мои и устраивается между ними. Его твердый, горячий и уже готовый член касается моего лобка. Однако Имран не торопится. Он целует мою шею, мочку уха, ключицу.

— Имран, — шепчу я его имя.

Он поднимает голову и снова смотрит на меня. Его глаза темные, глубокие, и в них я вижу не просто желание. Тот же огонь, что горит прямо сейчас внутри меня.

— Я буду нежным.

Он медленно, с невыносимой, сладкой медлительностью входит в меня. Прошлой ночью это было захватом, штормом. Сейчас это… погружение. Плавное, глубокое, дающее моему телу время принять его, обволакивающее каждым нервом. Я закидываю голову назад. Из губ вырывается долгий, дрожащий выдох.

Он начинает двигаться ленивым бесконечно чувственным ритмом. Каждое движение доведено до конца, каждый толчок заставляет меня чувствовать его полностью. Его ладони лежат по бокам от моей головы, и он не сводит с меня глаз. Это самое интимное, что я когда-либо испытывала. Я обнажена не только телом. Я обнажена еще и душой. Имран видит это. И он не отворачивается.

Мои руки скользят по его спине, чувствуя игру мышц под гладкой кожей. Я притягиваю его ниже, чтобы чувствовать вес его тела и тепло. Он опускается на локти, и теперь мы касаемся друг друга всем, чем можно. Его губы снова находят мои в медленном, сладком поцелуе, который повторяет ритм наших соединенных тел.

Я влюблена. Влюблена по уши. Без памяти, безрассудно. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Хочу, чтобы это утро длилось вечно. Пусть мир сгорит, пусть все сделки рухнут. Сейчас есть только мы.

Темп понемногу ускоряется. Он находит угол, который заставляет меня вздрогнуть и вскрикнуть, и затем намеренно повторяет его снова и снова. Удовольствие нарастает не взрывной волной, а как медленный, неумолимый прилив, заполняющий каждую клеточку моего тела. Я уже не могу думать. Я только чувствую. Чувствую его. Стон у моего уха, пальцы, сплетаю сплетающиеся с моими. И сердце, бьющееся в унисон с моим.

— Алина, — хрипит он. — Смотри на меня.

Я открываю глаза, которые сама не заметила, как закрыла. И тону. Снова тону в этом взгляде, в котором больше нет никаких стен. Прилив накрывает меня с головой. Конвульсии удовольствия прокатываются по мне, выворачивают наизнанку. Я не кричу. Лишь смотрю на него и задыхаюсь.

Его дыхание срывается, лицо искажается в гримасе наслаждения. С последним, долгим толчком он изливается в меня, опуская голову мне на плечо. Его тело тяжелеет, но я обнимаю, прижимаю к себе, не желая отпускать ни на миллиметр.

Мы лежим так, слившись воедино, слушая, как наши сердца успокаиваются. Воздух пахнет нами, сексом и… удовольствием.

— Не смей привыкать к этому.

Я лишь усмехаюсь. Не отвечаю. Просто глажу его волосы. Потому что уже слишком поздно. Я уже привыкла. И уже влюблена. И каким бы безумием это ни было, в лучах этого утра оно кажется единственно возможной правдой в моей жизни.

Имран отрывается от меня. Прохладный воздух мгновенно касается кожи там, где только что было его тепло. Я хочу протестовать, притянуть его обратно, но он уже поднимается с кровати. Даже не прикрывается! Идет к двери спальни — высокий, уверенный, абсолютно голый. Его спина, походка. Боже мой…

Лежу и смотрю, пьянея от этого вида.

У самой двери он оборачивается. Его взгляд скользит по мне, а уголки губ приподнимается, изображая улыбку.

— Примем душ? — спрашивает. — Вместе...

В голове всплывает вчерашняя ночь. Душ. Пена на наших телах. Его руки, скользящие по моей коже. Губы, ловящие струи воды на моей шее. И то, как он прижал меня к холодной кафельной стене… Мозг услужливо выдает всю картинку целиком, со всеми ощущениями.

Щеки моментально вспыхивают предательским румянцем. Горит все мое лицо, даже кончики ушей. Чтобы как-то справиться с этим, я инстинктивно закусываю нижнюю губу. Боже, даже внизу живота моментально скапливается приятная тяжесть. От одного воспоминания!!!

Имран прекрасно видит мой румянец. Взгляд, полный смятения и желания. Он смотрит на меня всего секунду, затем просто пожимает плечами, как будто говорит «ну, как знаешь», и выходит из комнаты, оставляя дверь приоткрытой.

Я остаюсь одна в огромной кровати. Безумная улыбка расползается по моему лицу. Что со мной происходит? Я краснею, как подросток, от намека на интимность! Во мне закипает желание от одного его вида! Я влюблена. Я точно, безнадежно и бесповоротно влюблена в своего мужа. Этот факт пугает до дрожи и одновременно наполняет таким головокружительным счастьем, что хочется кричать.

Лежать невыносимо. Я выбираюсь из-под одеяла. На полу валяется белая рубашка Имрана, сброшенная ночью. Я поднимаю ее, вдыхая его запах. А потом натягиваю на себя. Ткань грубая и дорогая, рукава свисают далеко за кисти и я их закатываю. Нужно собраться с мыслями, принять душ и попытаться выглядеть хотя бы немного адекватно.

Отвлекаюсь на телефонный звонок. На тумбочке со стороны Имрана звонит его мобильный. Обхожу кровать, беру его в руки.

«Мама»

Моя улыбка и тепло в животе мгновенно испаряются, сменяясь уколом непонимания.

Но он… Имран ведь говорил, что его мать рано умерла…

— Кто-то звонит? — раздается его голос.

Поднимаю взгляд на своего мужа. Вопросительно выгибаю бровь.

— Да-а… Твоя мама.

Имран усмехается, явно понимая, почему я растерялась.

— Она моя мачеха, Алина.

Звонок прекращается. На экране появляется уведомление о пропущенном вызове.

— Ты называешь мачеху матерью? Прости, но знаю почему, мне это кажется немного странным. В плане того, что от тебя это… неожиданно.

— Возможно, — Карахан забирает свой телефон. — Она всегда хорошо к нам относилась. Собственных детей у нее не было, хотя очень хотела. Поэтому попросила нас назвать ее матерью. Мы не отказали…

— Понятно, — киваю.

Имран смотрит на экран, хмурится. Я не понимаю почему, но выражение его лица меняется.

— Что-то не так?

— Все нормально, — проговаривает муж. — Приведи себя в порядок. Едем в компанию.

— Ты можешь сказать, что происходит? Ведь явно…

— Есть проблемы, Алина. Собирайся.

— Я готова.

Имран, стоящий у окна, оборачивается. Скользит по мне взглядом и лишь кивает.

— Поехали.

Через несколько минут Карахан заводит двигатель, и мы выезжаем из подземелья в серое утро.

— Имран, — нарушаю молчание. — Расскажи. Что происходит?

Он не отрывает глаз от дороги. Его пальцы расслабленно лежат на руле, но я вижу, как напряглась его челюсть.

— В офисе ждёт внеплановая выездная проверка. Налоговая. Группа уже на пути.

— Это… серьёзно?

— Очень. Особенно если кто-то специально её инициировал. Сейчас, в момент запуска «Вертикали». Кто-то ставит палки в колеса.

Имран слишком спокоен, хоть и говорит страшные вещи. Никогда не сталкивалась с такими… подставами. Он держит штурвал, его спокойствие — броня, которой мне никогда не хватало. Стыд обжигает. Ведь именно моя фамилия принесла яд в его жизнь. Я — якорь, который теперь пытается потопить его «Вертикаль». Я должна не просто быть рядом, обязана стать щитом. Но могу ли? Я лишь жертва, с трудом сбежавшая из-под ножа.

— А у тебя… у вас в компании всё… чисто? — спрашиваю я, ненавидя неуверенность в своем голосе.

Повернувшись ко мне голову, Имран усмехается. Столько гордости в его взгляде!

— Абсолютно. Наши отчёты прозрачнее горного воздуха. Но в данной ситуации это вопрос не столько фактов, сколько процедуры, времени и репутации. Две недели проверки — это замороженные счета, приостановленные работы, паника инвесторов и пятно в прессе.

— И у кого достаточно… «длинных рук», чтобы инициировать такое? И мотивации ударить именно сейчас?

Имран молчит. Он смотрит на дорогу, но я чувствую, как он… взвешивает.

— Лучше давай поменяем тему.

Нет. Я больше не та девочка, которую можно оберегать красивой ложью. Моя семья рухнула, разбилась вдребезги. Сейчас каждый пытается защитить себя от отца, который воюет не только с собственной семьей, но и с Имраном, — а он, между прочим, вытащил меня из того ада… Разумеется, в этой войне я буду стоять рядом с ним, а не прятаться за его спиной. Что бы ни случилось.

— Говори, Имран, — настаиваю. — С кем у тебя был громкий, личный конфликт в последние сутки? Кого ты публично унизил и лишил рычагов влияния?

Я, конечно, догадываюсь. Но хочу от него услышать. Пусть скажет это вслух, чтобы я была уверена, что кроме моего отца у него ни с кем не было конфликтов.

— Я не хотел тебя расстраивать лишний раз. У тебя и так…

— Не надо, — перебиваю. Протягиваю руку и кладу её поверх его, лежащей на рычаге коробки. — Со мной лучше быть откровенным. Я не из хрусталя. И я прекрасно знаю, на что способен мой отец. Я выросла в этом. Подлые, анонимные удары по самому больному — он именно на такое способен.

— Каким бы он ни был, Алина, он твой отец. Поэтому я не могу от тебя что-либо требовать. Сам решу все вопросы, не переживай. И не забивай голову.

— Ах, Имран, — издаю тихий смешок, отворачиваюсь к окну. — Знаешь… Да, он может быть нашим отцом. Возможно, в наших венах течет его кровь, но я бы очень хотела гордиться своим отцом, а не стыдиться. А мне действительно очень стыдно. Он столько раз унижал маму перед гостями, что она днями в себя прийти не могла. Столько раз сватал меня с непонятными типами, что каждый раз хотелось сбежать. И в итоге что-то шло не так. Но в последний раз…

— Не пойму, чего вы молчали. У вас нет других родственников, кто мог бы вас защитить?

— Все боятся отца. Идти против него, то же самое, что стрельнуть себе в ногу, Имран. Не видишь, как пытается тебе гадить? И если бы ты был обычным, то есть… Ну, каким-нибудь простым сотрудником — он давно уничтожил бы тебя, оставив без средств на существование. Тебя бы никуда на работу не взяли. Я в этом уверена. Он и меня столько раз угрожал без всего оставить. В семье я единственное, кто мог хоть слово ему сказать. И при этом он опять же заставил меня надеть то… гребаное свадебное платье.

— Мне кажется тебе пора забыть о той ситуации.

Имран останавливается на светофоре, смотрит на меня.

— Забыть? Ты издеваешься? Хоть понимаешь, что было бы, если бы ты тогда не появился и… не увез меня? Боже, так тошноты представлять себя с тем…

Карахан сразу отводит взгляд, что мне совершенно не нравится. Он снова поджимает губы.

— Как решим проблемы в офисе, поедем в больницу. Я уже разговаривал с врачом твоей матери. Он сказал, что ее состояние стабильное.

— Она пришла в себя? То есть…

— Она порой открывает глаза, но… Особо разговаривать не может. Не знаем, сколько это займёт, но главное, чтобы состояние не становилось тяжелым.

— А Алиса? Она там?

— Да. Думаю, надо ее отдалить от твоего отца. Жильем обеспечить, работой. Не факт, что ваш отец не выдаст ее за какого-нибудь барана, едва поступит удачный шанс.

Резко поворачиваюсь к Имрану. Сердце учащает ритм, а в горле моментально пересыхает. Что он говорит?

— Думаешь…

— Уверен, — перебивает, не успеваю я договорить.

— Она еще совсем… маленькая.

— Совершеннолетняя, Алина. Ему этого достаточно.

Клянусь, слова Имрана как кипяток на голову. Совершеннолетняя. Этого достаточно, чтобы разрушить. Я видела собственную судьбу, запечатанную в гребаном свадебном платье, — тот образ мгновенно наложился на Алису. Моя маленькая, наивная Алиса, которую я всегда считала фоном в отцовском доме. А ведь она не фон, скорее, следующая мишень. Я не справилась защитить себя, как я защищу её?

— Я поговорю с ней. Уже страшно…

— Да, надо будет.

Губы Имрана находят мои не в поцелуе, а в захвате. Он будто хочет вдохнуть в себя весь мой страх, всю неуверенность и переплавить их в нечто иное. Его властный и требовательный язык заполняет все пространство. Я отвечаю с той же жадностью. Мои руки вцепляются в его волосы, притягивая ближе, стирая последние сантиметры между нами.

Его руки не ласкают — они метят. Одна ладонь грубо сжимает мою грудь через тонкую ткань, заставляя меня выгнуться навстречу. Больно и сладко одновременно. Другая скользит по моему боку, бедру. Чувствую, как вся кожа под его пальцами вспыхивает, покрываясь мурашками.

Грохот падающего со стола предмета разрывает этот шумный поцелуй. Я вздрагиваю, пытаясь отпрянуть, но его рука на моей спине удерживает на месте. Имран медленно отрывает губы от моих. В его темных глазах столько раздражения, что становится не по себе. Он смотрит на дверь, а потом что-то бормочет сквозь стиснутые зубы.

— Сиди, — приказывает он хриплым голосом. Прежде чем я успеваю что-либо понять, его сильные руки подхватывают меня и усаживают на край его массивного стола. Чертежи шуршат подо мной. — Не рыпайся, — бросает он через плечо, направляясь к двери.

Имран открывает дверь, смотрит в коридор, а потом захлопывает ее. Спустя секунду слышу щелчок поворачивающегося ключа. Этот звук отсекает нас от всего внешнего мира.

Он поворачивается, прислонившись спиной к двери. Его грудь тяжело вздымается. Весь его вид, вся его энергия сейчас сосредоточены на мне. Маска делового человека исчезла без следа. Остался только мужчина, в глазах которого горит огонь желания и собственности.

Имран отталкивается от двери и идет ко мне. Каждый шаг отдается в моем теле сладким предвкушением. Он останавливается передо мной, в пространстве между моих бедер, которые все еще свисают со стола.

— Теперь никто не помешает, — говорит он тихо, но так, что от этих слов по спине бегут мурашки. Его руки снова поднимаются к моему лицу. Большим пальцем проводит по моей нижней губе. — Расслабься, Алина. Не люблю, когда ты сидишь как бревно.

И он снова целует меня. На этот раз поцелуй более глубокий и настойчивый. В нем появилась методичность, которая сводит с ума.

Он как будто изучает, запоминает, заново открывает. Его руки спускаются с моего лица. Одной он поддерживает мою спину, другой начинает расстегивать пуговицы моей блузки. Мои пальцы лихорадочно работают над его ремнем, пряжкой брюк.

Имран срывает с меня блузку. Его губы, рот, его язык сразу же находят мою обнаженную грудь. Острый, почти болезненный укус сменяется влажным, горячим ласканием. Я стону, запрокидывая голову. Мои пальцы сжимаются на его плечах. Он сбрасывает свою рубашку. Наша горячая кожа соприкасается.

Теплая ладонь Имрана опускается ниже. Она скользит по моему животу, преодолевает пояс брюк. Его пальцы находят меня там, через тонкий слой ткани. Прикосновение уверенное, целенаправленное. Он не спрашивает разрешения. Он действует. Его взгляд прикован к моему лицу, он ловит каждую мою реакцию.

Мои брюки расстегиваются под его напором. Его пальцы, теперь уже без преград, касаются самой сокровенной, самой чувствительной части меня. Первое прикосновение заставляет меня вздрогнуть и вскрикнуть. Это не ласка. Это вторжение. Сначала медленные, изучающие движения, затем становятся более уверенными, находя тот самый ритм и угол, от которого мир начинает плыть. Он продолжает смотреть мне в глаза, и в его взгляде я читаю не только страсть, но и какую-то удовлетворенность. Удовлетворенность от того, что он видит, как я таю под его руками, как теряю контроль. Как все мое существо отзывается только на него.

— Не думай ни о чем. Расслабься, — его низкий и хриплый голос звучит прямо у моего уха, пока его пальцы продолжают свою безжалостную, сводящую с ума работу. — Думай только обо мне, Алина. Все остальное не имеет значения.

И в этот момент, когда волны удовольствия уже начинают смывать все мысли, я понимаю, что он прав. В этом помещении, под его прикосновениями, не существует ни моего отца, ни страха завтрашнего дня. Существует только эта животная связь. И немой диалог тел, в котором он без слов говорит мне все, что, возможно, никогда не скажет вслух.

Все мое тело — один сплошной, напряженный нерв. Его пальцы творят во мне какую-то магию, возводящую к самой острой, сладкой грани, где мысли исчезают, и остаются только ощущения. Я уже почти там. Мускулы внутри судорожно сжимаются в предвкушении, дыхание срывается на прерывистые, хриплые всхлипы. Я вцепляюсь в его плечи, моя голова запрокинута, и я готова рухнуть в эту бездну...

Но… Имран слишком резко убирает руку.

Ощущение такое, будто меня сбросили с самой высокой башни, но не дали упасть — просто оставили висеть в пустоте. Воздух с шумом вырывается из легких в разочарованном, болезненном стоне. Я открываю глаза, которые сама не заметила, как зажмурила. Смотрю на него огромными, влажными, полными немого вопроса и упрека глазами. Зачем?

Имран лишь усмехается. В его взгляде нет жестокости. Вижу торжествующее удовольствие от абсолютной власти. От того, что он контролирует не только ситуацию, но и мое тело, реакцию. Эта усмешка одновременно бесит и возбуждает до дрожи.

— Нетерпеливая, — хрипло бросает он.

Он не торопясь, не сводя с меня глаз, стягивает свои брюки вместе с нижним бельем. Затем стягивает мои и бросает прочь. Его руки снова находят меня. Он подхватывает меня под бедра, опускается в свое массивное кожаное кресло. Мир переворачивается. Теперь я наверху. Я оседлала его бедра, чувствуя под собой жар его голой кожи и твердое, внушительное возбуждение, упирающееся в самую чувствительную точку.

На мгновение я замираю, опершись ладонями о его грудь. Я сверху. Управление в моих руках. Но это иллюзия. Я вижу его взгляд снизу вверх — спокойный, выжидающий и полный уверенности. Он позволил мне эту позицию, но контроль все равно у него. Он ждет, что я сделаю. Ждет, чтобы я сама взяла то, что он только что так жестоко отодвинул.

И я беру. Сдерживая стон, я медленно… очень медленно опускаюсь на него. Он входит в меня одним долгим, неумолимым движением, заполняя до краев. Мы оба замираем, тяжело дыша.

— Двигайся, — приказывает он тихо. Большие ладони лежат на моих бедрах.

Я начинаю. Сначала неуверенно, ища ритм. Потом быстрее, находя тот темп, который сводит с ума нас обоих. Мои руки скользят по его груди, цепляются за мощные плечи. Я откидываю голову назад, мои движения становятся все более отчаянными, дикими. Я не думаю. Я чувствую. Чувствую каждую мышцу в его теле подо мной, каждый его сдавленный стон, когда я опускаюсь особенно глубоко. Чувствую, как нарастает невыносимое напряжение, которое он прервал.

Но теперь он не прерывает. Его руки сжимают мои бедра, помогая, ускоряя, направляя. Его взгляд прикован к моему лицу, и я вижу, как в его обычно каменных глазах пляшут искры того же безумия, что охватило меня.

— Вот так... — рычит он сквозь стиснутые зубы. — Видишь, как это должно быть? Только так.

Я принимаю его в себя, в свою жизнь, со всей его сложностью, властью и этой мучительной игрой. А он... он принимает мою отдачу, утрату контроля, мою жажду, которую я не могу и не хочу больше скрывать.

Волна накрывает меня внезапно, сокрушительно. Конвульсии удовольствия вырывают из груди надрывный, хриплый крик. Я падаю вперед, на него, чувствуя, как в этот же миг его тело напрягается в последнем, мощном толчке. Его руки обвивают меня, прижимают к себе так крепко, что становится больно. Его низкий, сдавленный стон растворяется в моих волосах.

Мы сидим так, слившись, пока наши сердца не начинают биться в унисон, а дыхание не выравнивается. Его губы касаются моего плеча — уже без страсти, а с какой-то усталой нежностью.

Имран первым приходит в движение. Он катится в кресле к столу, достает из ящика упаковку салфеток. Начинает вытирать мою кожу.

Сначала живот, потом бедра. Я сижу неподвижно. Жар отступает, сменяясь прохладой воздуха и щемящей неловкостью. Я не смотрю на него. Смотрю на смятый чертеж на полу. Стесняюсь. Пусть внешне держусь, внутри все переворачивается. Должна научиться. Должна быть для него не просто телом. Обязана стать для него тем, чего он никогда не забудет.

Даю себе обещание, что ночью, оказавшись дома, обязательно буду интересоваться, как доставить удовольствие мужчине, чтобы он запомнил навсегда.

Закончив со мной, Имран вытирает себя. Я встаю на дрожащих ногах, подбираю с пола блузку и брюки, начинаю одеваться. Пальцы плохо слушаются. Каждая пуговица — испытание. Чувствую оценивающий взгляд Имрана.

Едва одеваюсь, вздрагиваю, когда раздается телефонный звонок.

Сердце екает с неприятным предчувствием. Звонок рвет хрупкий кокон.

Подхватываю мобильный. Конечно, вздыхаю, заметив на экране имя сестры. Я же с ней недавно разговаривала. Однозначно что-то случилось.

Принимаю вызов, подношу трубку к уху.

— Алло?

— Лин... Линка! — ее голос прорывается сквозь слезы, искаженный паникой. — Маме... маме стало плохо! Очень плохо! Здесь врачи, они что-то делают, но... она не дышит, я не понимаю! Приезжай! Пожалуйста, приезжай скорее!

Воздух из помещения будто выкачали. Телефон выскальзывает из онемевших пальцев, падает на ковер. Я не слышу больше ни криков сестры, ни рыдания. Смотрю на Имрана, но ничего не вижу. Перед глазами лицо мамы на больничной подушке.

— Мама…

______

Завожу машину, бешусь от того, что опять все идет не по плану. Алина молча пристегивается рядом, лицо белое, глаза пустые. Давлю на газ, выезжаем со стоянки. Сразу лезу за телефоном. Набираю Макса. Он должен быть в больнице и знать все, что там творится. С одной стороны успокаиваю себя, что ничего серьезного нет, раз он не позвонил, но с другой стороны… Меня конкретно трясет, когда я смотрю на Алину и вижу ее состояние.

Никто не должен доводить мою женщину. Никто!

— Макс, — стараюсь говорить безэмоционально, чтобы Лина не накручивала себя сильнее. Она смотрит на меня не моргая. — Что там?

— Тут, — выдыхает напряженно. — Я весь день на точке. Все было тихо. Потом в соседнем крыле шуметь начали. Конфликт, охрану отвлекли. Пришлось отойти, разобраться. Не больше десяти минут.

По спине холодок проходит. Неспроста все это. Ловушка…

— Вернулся сразу же, — продолжает Макс, — а Алиса… Сидит и ревет. Говорит, никто не заходил, только врач. Но я по графику смену медперсонала знаю. Тот врач должен был в другом крыле быть. То есть пришел кто-то другой, не наш…

Втискиваю телефон между ухом и плечом, рулю резко, обгоняю фуру. В висках пиздец как долбит. Алина вздрагивает от моего маневра, но молчит.

— Понял, — бросаю в трубку. Мысли сходятся в одну точку. — Не трудно догадаться, кому это нужно было…

— Логично, — соглашается друг. — Если жена поднимется и даст против него показания — ему конец. Не выкрутится. Значит, надо было добить, чтобы не очнулась. Но, сука, хорошо они все спланировали. А я как последний идиот облажался.

Сжимаю руль так, что кости пальцев хрустят. Бросаю взгляд на Алину. Сидит, в окно уставилась, но вижу, как ее губы дрожат. Сжимает руки в кулаки, чтобы не тряслись. Сильная. Чертовски сильная.

Понимаю ее, как никто другой. Сложно без матери.

— Укрепи охрану. Троих к палате. Никого посторонних. Врачей — только по списку, сверяй по фото. Жду подробностей от тебя, — отдаю распоряжения.

— Уже делаю, — слышу в ответ.

Вешаю трубку. Молчание в салоне давит. Смотрю на Алину краем глаза. На ее сжатый профиль, тень ресниц на щеке. Мне ее жаль.

Не достойна она этого. Не достойна такого отца-твари, который родную жену в могилу готов загнать, чтобы свою шкуру спасти. Она достойна… Ну, я не знаю, чего она достойна. Тихой жизни какой-нибудь. Спокойствия. Чтобы ее защищали, а не ломали через колено.

Но, сука, увы... Родителей не выбирают. Выпал ей в отцы подонок редкий, и вся ее жизнь из-за этого под откос идет. Да, она выжила. Выстояла. Несмотря на то, что долгие годы тут мудак распоряжался ее жизнью. Замуж за кого попало отдавал. Алина не сломалась. Молодец. Черт возьми, молодец.

Дотрагиваюсь до ее руки, лежащей на коленях. Холодная. Она вздрагивает, но не отдергивает.

— Все будет хорошо, — говорю, потому что больше ничего умного в голову не лезет. — Разберемся.

Она кивает, не глядя. А я уже думаю о следующем шаге. О том, как остановить скотину. Раз и навсегда. Я должен решить эту проблему. Потому что если я не защищу Алину, не помогу в нужный момент, то зачем я вообще ей нужен?

— Что там? С мамой все в порядке? Скажи честно, Имран.

— Ничего конкретного не сказали, Алина. Увидим все собственными глазами. Потерпи немного.

Входим в больницу. Лина почти бежит рядом. Держу ее за локоть, чтобы не упала, потому что вижу, как она дрожит. Лифт поднимается мучительно долго. Или это нетерпится наконец оказаться там.

В палате пусто. Кровать заправлена. Что за пиздец творится?. Алина замирает, как столб, смотрит на пустоту широко раскрытыми глазами.

— Где? — только и выдыхает она.

Из-за угла выходит Макс. Лицо каменное. Подходит ко мне, отводя чуть в сторону, но говорит так, чтобы и Алина слышала.

— Перевели. В другую палату, на этаж выше. Под строгий присмотр. Там свое отделение. Наши люди уже там.

— Что случилось? — спрашиваю.

— После того, как тот «врач» ушел, у больной начались судороги, давление упало в ноль. Чудом откачали. Решили не рисковать, переместили в более защищенное место. Это я просил, — Макс бросает взгляд на Алину, которая, кажется, не дышит. — Она жива. Борется.

Алина, услышав последнее слово, поджимает губы. Глаза блестят от слез, но она опять же держится.

— Где она? Ведите меня. Сейчас же!

Макс смотрит на меня, просит разрешения, а я киваю. Идем за ним, поднимаемся по лестнице. Новый этаж, другой коридор. Слишком тихий, почти пустой, с охранниками у двери. Макс говорит что-то своему человеку, тот отступает.

В небольшой комнате у окна сидит Алиса, вся в соплях и слезах. Увидев сестру, она вскакивает и бросается к ней.

— Лина! Мама… Мама… — начинает она захлебываться.

Я, который всегда терпеть не мог женские слезы, сейчас так хорошо понимаю их… Жаль девчонок.

Алина крепко обнимает сестру, замирая на секунду, закрыв глаза. Потом отстраняется, берет сестру за лицо, заставляя смотреть на себя.

— Тихо. Все, тихо. Дыши. Я здесь. Она жива, она борется, — Лина вытирает Алисе щеки большим пальцем. — Что именно сказали врачи? По порядку.

— Сказали… критично, но стабильно. За ней сейчас наблюдают. А тот врач… Лина, я не поняла, он был не похож… — Алиса снова начинает рыдать.

— Все, хватит. Слезами не поможешь, — Алина слегка трясет ее за плечи. — Слушай меня. Мы здесь. Имран здесь. Мама под защитой. Теперь никто к ней не подойдет. Ты поняла? Никто.

Алиса кивает, всхлипывая, и снова припадает к ее плечу. Алина гладит ее по голове, а сама смотрит куда-то поверх нее, в стену. Взгляд у нее стальной, но я прекрасно вижу, как дрожит уголок ее губ. Держится. Из последних сил, но держится.

Стою у двери, даю им несколько минут. Макс рядом молча курит электронную сигарету, выпуская пар в сторону от сестер.

Как по заказу, чувствую движение в конце коридора. Подняв голову, вижу отца девчонок. Идет в нашу сторону тяжелой, самоуверенной походкой. Лицо налито злостью и… каким-то тупым торжеством. Увидев меня, замедляется, но не останавливается. Целится прямо к дочерям.

Отстраняюсь от стены, делаю два шага вперед, перекрывая ему путь к палате.

— Карахан, — бросает он сквозь зубы, пытаясь меня обойти. — Отойди. К своим дочерям иду.

— Не пройдешь, — говорю тихо, но так, чтобы каждое слово было словно гвоздь. Останавливаюсь прямо перед ним, смотрю сверху вниз. Он короче, шире, но я знаю, как с такими работать. — Все. Твои игры закончились.

— Ты мне не указ! — повышает он голос, пытаясь заглянуть за мое плечо. — Алина! Алиса! Идите сюда!

Девушки за спиной не отвечают. Слышу, как Алина шепчет сестре: «Не двигайся».

Поворачиваю голову на пол-оборота, не спуская с него глаз.

— Макс.

— Да, босс.

— Отведи девушек в комнату, к медперсоналу. Закрой дверь.

— Понял.

Девчонки проходят мимо меня, когда я встаю так, чтобы их отец даже не увидел их. Алина уводит сестру, уговаривая, чтобы сестра не поднимала голову и даже не смотрела на отца… В то время, как этот мудак пытается рвануться в сторону. Блокирую его плечом, оттесняя обратно в коридор.

— Ты чего решил, что можешь мне указывать, что делать со своей семьей?! Какого хрена ты не даешь мне поговорить с дочерьми? — шипит он, уже без зрителей.

— Твоя семья? — усмехаюсь без тени веселья. — Ты свою семью в реанимацию отправил. Может, хватит? Или тебе самому туда захотелось?

Он бледнеет, потом краснеет, сжимая руки в кулаки. Я спокоен. Жду его движения. Очень жду. Чтобы было за что с чистой совестью сломать ему хребет прямо здесь.

Но он только плюет на пол.

— Это еще не конец, Карахан. Посмотрим, чья возьмет, — цедит сквозь зубы.

— Разумеется, — киваю я. — Но мой совет — лучше не смотри. Проваливай прочь, пока можешь. Потому что следующая наша встреча будет для тебя последней. И это не угроза. Это обещание. Я тебя уже предупреждал. Как вижу, ты не принял всерьез. И из-за Алисы я повторяю тебе в последний раз: не испытывай свою удачу, ясно?

Он что-то бормочет, бросает ядовитый взгляд в сторону, где скрылись дочери, и, развернувшись, топает к лифту. Смотрю ему в спину.

Разжимаю челюсти и делаю глубокий вдох, как только он исчезает из поля моего зрения. Первый раунд окончен. Но война только начинается.

— Макс, установи слежку за ним. Мне нужно знать каждый его шаг. И… Проверь, чем он сейчас занимается. Уж больно интересно, какие планы у него будут на Алису.

— Ее нельзя отпускать одну, — бормочет друг. Поворачиваюсь к нему, вздергиваю бровь.

— Что такое?

Максим смотрит в сторону, избегает моего взгляда.

— Слишком хрупкая. Боится всего на свете. Если отец решит выдать ее замуж… Она не такая храбрая, как старшая сестра. Наложит на себе руки, я уверен.

А я уверен, что Макс что-то видел, раз делает такие выводы.

— Я ее увезу с собой.

Кивает, хочет что-то сказать, но поджимает губы.

— Наверное, так будет лучше.

— У тебя есть другое предложение? Говори.

— Моя семья живет за городом. Может, ее туда…

— Может быть. Но не сейчас. А ты… Слюни не распускай, окей? Не забывай о жене.

Помещение, куда нас привели, маленькое. Тут пахнет лекарствами. Алиса сидит, сжавшись в комок. По выражению ее лица видно, что она на грани. Еще один толчок, и начнется истерика, которой не будет конца.

— Ты поедешь к нам, — говорю я твердо, пытаясь поймать ее взгляд.

Она мотает головой, сжимая края больничного халата, который накинула на плечи. Дрожит так, будто торчит на морозе.

— Нет, Лина… Вы только поженились. Я не буду вам мешать. Это неудобно…

Неудобно. Словно бывает удобно, когда твой отец — чудовище. Глупая. Добрая, но глупая.

Я усмехаюсь, хоть и в голосе нет насмешки:

— У нас дом размером с полбольницы. Не придумывай. Здесь оставаться нельзя. Ни на минуту. Ты все сама понимаешь, Алиса. Я не хочу, чтобы отец строил на тебя планы. Пусть знает, что ты под нашей защитой.

— Нет, мне правда будет неловко… — ее голос дрожит, она готова уцепиться за этот аргумент как за спасательный круг. — А отец… Нет. Он ничего не сделает. Не посмеет.

— Не посмеет? Ты же понимаешь, о ком мы говорим, Лис?

— Все равно… Что бы он ни делал, Лина, я не могу. Я не хочу мешать вам. Не хочу быть обузой. Хватит уговаривать. Это так неловко…

Дверь открывается после короткого стука, входит Имран. Он заполняет собой пространство, от чего становится чуть спокойнее.

— Почему неловко? — спрашивает он просто, как будто речь идет о чашке чая. — Все нормально. Поживешь, отоспишься. Потом, если захочешь, подберем тебе квартиру. Рядом. Чтобы с сестрой быть близко.

Его спокойствие и мужская, не терпящая возражений логика, действует как команда «вольно». Я чувствую, как напряжение в плечах чуть отпускает. Поддерживаю, стараясь, чтобы в голосе зазвучала хоть капля легкости:

— Все, спор окончен. Пойдем.

Но Алиса смотрит в сторону коридора, где лежит мама. В ее глазах — мука предательства.

— Как… как ее оставить одну?

Имран делает шаг вперед. Говорит не громко, но так, что каждое впечатывается в сознание.

— За ней сейчас наблюдают врачи, которые приехали из разных регионов. Не те, что тут. Теперь только свои. И охрана, тоже своя. На три человека. Ни одна муха без моего разрешения не пролетит. Бояться нечего. Сейчас твоя безопасность — это лучшая помощь матери. Чтобы ей за тебя не тревожиться. Поняла?

Алиса смотрит на Имрана, потом на меня, и наконец кивает. Слабый, едва заметный кивок. Этого достаточно.

Выходим в коридор, идем к лифту. Алиса прижимается ко мне, я обнимаю ее за плечи. Имран идет чуть впереди, его взгляд постоянно сканирует пространство. Мы выходим на улицу, к машине. Свежий воздух должен бы облегчить дыхание, но в груди по-прежнему камень.

Имран уже открывает заднюю дверь для Алисы, как доносится знакомый, ненавистный голос. Ревущий, истеричный, рвущий тишину двора больницы.

— АЛИСА! Ты куда?! Ты поедешь со мной, слышишь?! Сейчас же иди сюда!

Настолько неожиданно, что мы оба вздрагиваем.

Отец стоит в двадцати метрах, лицо багровое от злости. Он специально кричит на всю улицу, привлекая внимание растерянных прохожих. Его тактика — публичный скандал, давление стыдом. Он знает, что Алиса этого боится больше всего.

Сестра замирает, как заяц в свете фар. Ее пальцы впиваются мне в рукав.

Я настолько зла, что готова накинуться на собственного отца с кулаками. Никогда ранее не ощущала себя такой сильной. Конечно, присутствие мужа рядом со мной делает меня самой храброй женщиной на свете. Да, раньше я не перечила отцу. Даже если что-то подобное было, то тянулось оно несколько минут. Потом он ставил меня на место. Сейчас я понимаю, что боялась из-за сестры и матери. Поэтому и молчала. В тот день… Когда я должна была выйти замуж за лысого, внутренний голос шептал, что я себя уничтожаю. Тогда я перестала думать о других. Но временно. Я не могу видеть, как страдает моя мама и сестра.

Имран, стоящий рядом, напрягается, готовый снова стать стеной. Но я опережаю его.

Отпускаю Алису, полностью разворачиваюсь к отцу, смотрю ему прямо в глаза. Мой голос не дрожит, а звучит низко, четко и слышно на весь этот внезапно притихший двор:

— Она никуда с тобой не поедет. Никогда. Вбей себе в голову, что отнюдь ты нам никто.

Я не кричу, скорее объявляю. И вижу, как в его глазах, помимо ярости, на секунду мелькает недоумение. Он не ожидал этого. Не ожидал, что та, которую он всегда считал покорной дочерью, встанет перед ним и скажет такие слова. Неужели думал, что я рано или поздно смягчусь и прощу его? Нет, этого не будет.

Алиса подходит ко мне.

— Я тебя ненавижу всем сердцем и душой, слышишь? Ненавижу! Ты нам все детство испортил. Ты нам жить не давал. До сих пор не даешь. Клянусь, как только мама проснется, потребую, чтобы дала против тебя показания. Я заберу ее и уеду отсюда! Больше никогда не будем от тебя зависеть! Как такой человек, как ты, может быть отцом, а? Даже самый худший враг не поступит так, как ты поступаешь на протяжении долгих лет со своей женой и детьми. Даже когда умрешь… Слышишь? Даже на могилу не приду. Потому что ты не заслуживаешь. Не заслуживаешь ничего хорошего! Не заслуживаешь таких дочерей, как мы. Не заслуживаешь такую жену, как наша мама! Ты… ты просто мразь!

Я в шоке оттого, что говорит Алиса. Потому что никогда она не осмеливалась даже в глаза отцу смотреть. А сейчас, вздернув подбородок, не сводит взгляда. Полностью поддерживаю ее слова.

— Что ты несешь, малолетка сраная? Ты с кем вообще разговариваешь?

Едва отец делает шаг вперед, поднимает руку, чтобы ударить Алису, но Имран преграждает ему путь.

Лицо человека, которого стыдно назвать отцом, искажается от неподдельного шока, а затем наливается такой свирепой яростью, что мне становится физически холодно.

Он хочет врезать пощечину, однако мой муж ловит его запястье в воздухе, сжимая так, что кости отца хрустят. Тот замирает, пытаясь вырваться, но это бесполезно.

— Ты молись, что девчонки сейчас рядом, — чеканить сквозь зубы. — Какой бы ты падлой ни был, ты все-таки их отец. Я не могу рядом с ними тебе что-то сделать. Поэтому молись. Молись, что они здесь. Иначе, будь мы в другом месте, в другое время… я бы тебя собственными руками довел до такого состояния, что ты и на ногах стоять не смог бы. Понял?

Он не повышает тон. Отталкивает отца от себя, тот пошатывается, глотая воздух. Он выкрикивает что-то хриплое и невнятное, поток грязных оскорблений, адресованных всем нам. Но они разбиваются о каменное спокойствие Имрана.

Имран лишь усмехается, качая головой, будто видит не мужчину, а жалкую, шипящую тварь.

— Ты очень сильно пожалеешь, — говорит он уже совсем тихо. Видно, что он действительно держится из за нас с Алисой. — Столько шансов я тебе дал. Чтобы ты просто убрался. Столько возможностей, чтобы ты взялся, наконец, за ум. Но ты не воспользовался. Теперь пеняй на себя.

Карахан поворачивается к отцу спиной, полностью закрывая его собой. Его взгляд находит сначала меня, потом Алису.

— Садитесь в машину.

Алиса, еще дрожащая, но с незнакомым твердым огнем в глазах, пробирается на заднее сиденье. Я сажусь рядом, пристегиваюсь. Захлопывается дверь, затем — водительская. Имран заводит двигатель, и через секунду мы плавно отъезжаем от тротуара, оставляя за спиной окаменевшую от бешенства фигуру отца.

Только когда больница скрывается из виду, я делаю первый полный вдох. В салоне тихо. Я смотрю на профиль Имрана. Он сосредоточен на дороге, одна рука на руле, вторая лежит на рычаге коробки передач.

Никогда. Никогда в нашей жизни не было такого человека. Не было той стены, в которую можно упереться спиной и знать, что она не дрогнет.

Мама всегда была тихой, пыталась усмирить, уговорить, спрятать нас. А мы как послушные собачки делали все, чтобы отец не разозлился и не сорвался на нас и матери.

Глядя на его руку, лежащую на руле, чувствую не просто облегчение, но и гордость.

Сбоку раздается тихий всхлип. Повернувшись, вижу, как она, наконец, сбрасывает напряжение, и слезы текут по ее лицу. Она высказала все. И ее услышали. Ее защитили!

— Тихо, родная. Все закончилось.

— Нет. Ты же знаешь его. Он не успокоится…

— Он боится Имрана… Не посмеет.

— Да, — сестра улыбается, глядя на Карахан. — Он у тебя… невероятный. Я бы тоже очень хотела такого мужа.

Алиса сидит, вжавшись в сиденье. Глаза сухие, но какие-то… стертые. Смотрит на меня и ждет инструкций. Как в детстве, когда мы были маленькими и она верила, что старшая сестра знает ответы на все вопросы.

Нахожу в себе силы улыбнуться.

— Приехали, — говорю тихо. — Выходи.

Она кивает. Пальцы долго возятся с ремнём. Я жду. Не тороплю.

В прихожей горит теплый свет. Снимаю верхнюю одежду, вешаю на крючок. Имран проходит на кухню, а я смотрю на Алису — ее осунувшееся лицо, больничный халат поверх водолазки. И на волосы, которые за сегодня превратились в спутанный комок.

Хочется заплакать. Потому что выглядит она паршиво.

— Слушай меня, — поворачиваюсь к ней, снимаю халат с её плеч. — Иди в ванную. Прими горячий, долгий душ. Смывай этот день полностью. Я положу вещи у двери, ладно?

Она смотрит на меня потерянным, ищущим опору взглядом. Она не хочет соглашаться. Ей хочется быть незаметной, не доставлять хлопот, не занимать чужое пространство. Это у неё с детства. Чем хуже отец себя вел, тем меньше места она пыталась занимать в доме, не показывалась на глаза. Думала, если стать невидимой, не заметят и не ударят.

Но я не отец.

— Лина, может, не надо… — начинает она.

— Алиса. — Я беру её за плечи. Сестра сильно похудела за последнее время. — Душ. Горячий. С пеной. Потом ты придёшь и мы выпьем чай. Это не обсуждается.

— Хорошо, — шепчет она и уходит в сторону гостевой, куда я указываю рукой.

Глядя на закрывшуюся дверь, зло усмехаюсь. До чего же мы докатились… Мама всегда хотела уберечь нас от удара отца, а вот мы ее защитить так и не смогли.

Достаю из гардероба спортивный костюм и новое белье, снова возвращаюсь в гостевую и кладу вещи на кровать.

Постучав, предупреждаю.

Из-за двери слышно «спасибо» — глухое, вперемешку с шумом воды. Прижимаю ладонь к дереву на секунду. Потом, выдохнув, отпускаю.

Нужно приготовить что-нибудь.

Имран на кухне, сидит за большим столом. Свет над столешницей включён, остальная кухня в полумраке. Он откинулся на спинку стула, в одной руке телефон, пальцы другой трут переносицу. Экран подсвечивает его лицо снизу, делая черты резче, скулы острее. Он кому-то печатает. Сосредоточен. Но я вижу неглубокую складку между бровей, которая появляется, когда он думает о чём-то тяжёлом.

Удивительно, как быстро он перестал быть чужим. Еще несколько дней назад я боялась этого дома. И этого человека. Его холодных глаз и коротких фраз. А сейчас смотрю на него и чувствую, как по телу растекается тепло. Как хорошо, что он появился в моей жизни. Иначе… не представляю, что со мной было.

Подхожу сзади. Имран не оборачивается. Хоть и уверена, он в курсе, что я наблюдаю за ним.

Опускаю руки на его плечи. Чувствую под пальцами тёплую ткань рубашки, напряженные мышцы. Медленно провожу ладонями вниз по груди, смыкаю пальцы у него на животе. Прижимаюсь грудью к его спине, опускаю подбородок на плечо.

И касаюсь губами шеи. Туда, где сильно бьётся пульс. Где пахнет парфюмом — древесным, горьковатым, с ноткой табака. Где кожа такая тёплая, что хочется прижаться и не отрываться никогда.

Карахан замирает. Пальцы, печатавшие сообщение, останавливаются. Телефон медленно ложится на стол экраном вниз.

Секунда. Две.

Его ладонь накрывает мои пальцы, сцепленные у него на груди. Не сжимает. Просто кладёт сверху, греет. Большой палец проводит по моим костяшкам несколько раз.

Ни звука.

Я закрываю глаза. Утыкаюсь носом в его плечо. Вздыхаю. Выдыхаю. Еще раз.

Внутри что-то сжимается. Тугой узел, который я затягивала с утра, с первой минуты, как узнала про маму. Я так боялась показать слабость. Боялась, что если дам себе волю хоть на секунду — развалюсь на куски, не смогу собраться. И Алиса увидит. А так же Имран. Не хочу, чтобы он видел во мне слабую малолетку.

— Все будет хорошо, Алина. Слышишь меня?

— Очень хочу в это верить. Мой отец… свихнулся. Мне так стыдно… Так больно! Завидую тем, у кого родители рядом. Тем, у кого они адекватные. Мама всегда пыталась нам помочь, была на нашей стороне. А мы для нее ничего сделать не можем.

— Почему же? Она скоро поднимется на ноги, слышишь? Я же слово дал.

— Спасибо.

Не знаю, сколько мы так стоим. Я, прикрыв глаза, просто дышу. А Имран позволяет, лишь целуя мои ладони.

Нехотя открываю веки, услышав шаги, отстраняюсь. Руки соскальзывают с его груди мужа.

Алиса стоит в дверях кухни.

Она преобразилась. Волосы влажные, закручены в небрежный пучок, несколько прядей выбились и касаются шеи. Лицо чистое, без следов слез и бледности, что была в больнице. Серый спортивный костюм висит на ней свободно, рукава пришлось дважды подвернуть. Она кажется маленькой и невероятно уставшей.

— Спасибо, — говорит тихо. Смотрит на меня, потом быстро переводит взгляд на Имрана — и тут же отводит. — Я… Можно я прилягу немного? Глаза просто закрываются.

— Конечно.

Иду вместе с ней в спальню.

— Ложись. Поспи немного, родная. Имран сказал, что все будет хорошо. Слово дал.

Она садится на край кровати. Смотрит снизу вверх.

— Внутри меня бушуют доверие и страх одновременно. Доверие тебе с твоим мужем, а страх перед тем, что будет завтра.

— Перестань.

— Лина… — мнется. — Ты правда думаешь, что он отстанет? Папа не даст нам жить. Порой я думаю: зачем мне такая жизнь? Для чего мама нас родила, если знала характер отца? Ведь она страдала от него, а сейчас мы все вместе страдаем.

Я молчу дольше, чем следовало бы. Не потому, что не знаю ответа. А потому что не нравится мне эта тема. Возможно, мама думала, что он исправится, но… Тиран есть тиран. Отец никогда не будет нас любить. Мы для него всего лишь разменная монета.

— Думаешь, он отстанет? Только честно…

— Думаю, он попробует еще. Но теперь у него не получится. Потому что нас трое. И мы не сдадимся. Имран… Он не даст нам в обиду.

— Он тебя любит, — улыбается сестра.

Потом ложится, подтягивает колени к груди — поза, в которой она спала в детстве, когда боялась темноты.

Я накрываю её пледом. Поправляю край.

— Отдыхай.

Выхожу, закрыв за собой дверь. Возвращаюсь на кухню. Имран снова что-то печатает, но в этот раз на ноутбуке.

Подхожу к плите, открываю шкафчик. Нужно приготовить что-нибудь...

— Не надо, — слышу за спиной.

— Что? — уточняю, развернувшись к нему.

— Ничего не надо готовить. Я закажу еду. Ты и так устала.

— Мне не сложно, честно.

— Тебе ничего не сложно, — весело усмехается. — Я это уже понял. Но я не хочу, чтобы ты из кожи вон вылезла. Садись, надо подтвердить заказ.

Едва подхожу к Имрану, он берет меня за руку, тянет на себя, усаживая на свои колени. Кажется, он любит, когда я сижу максимально рядом.

Выбирают то, что любит Алиса. Себе… То же самое, что хочет Имран.

— Всё, — шепчу с улыбкой.

— Скоро принесут.

Совсем не вовремя вспоминаю разговор с отцом Имрана. Они хотят нас увидеть в своем доме, поближе познакомиться. Да, если честно, я пока не горю желанием ходить гости, когда моя мама в больнице, но… Имран столько всего для меня делает, что и мне хочется сделать то, что ему понравится.

— Давай поедем к твоим родителям в ближайшее время?

Имран выгибает бровь, а потом, опустив голову, касается кончиком носа моего плеча.

— Ты уверена?

— Угу. Мы каждый раз отменяем. Мне кажется, они хотят меня увидеть. Тем более твой отец.

— Я так и знал, что он тебе что-то наговорил в моем кабинете.

— Нет-нет, ничего такого.

— Знаю я своего отца, Алина. Окей, поедем. Завтра. Закажи себе еще и одежды. Не знаю, туфли, сумки… и для работы и чтобы ежедневно. Хочу, чтобы у тебя все было.

— У меня все есть…

— А еще я хочу, чтобы ты соглашалась на все, что я от тебя попрошу, — он смотрит мне в глаза.

— Хорошо, любимый муж. Как скажешь.

Имран, глядя на меня, сглатывает. Шумно так, тяжело.

Да… он же просил не влюбляться. А я его назвала любимым… Ему… неприятно?

— Прости.

Стоя посреди новой квартиры. смотрю, как Алиса перебирает вещи. Она аккуратно раскладывает их по полкам, поглаживая каждую будто не верит, что всё это теперь её.

Квартира небольшая, но светлая. Двушка на этаж выше нашей. Имран сказал, что так будет правильно — близко, но с личным пространством. Я сначала сомневалась, не рано ли, но он только головой покачал:

«Она уже взрослая. Ей нужно своё место. А то, что рядом — так и безопаснее, и ты спокойна».

А еще, мне казалось, у Имрана просто были завязаны руки. Он не мог обнять меня, когда хотел, не мог целовать. Рядом с моей младшей сестрой это казалось неправильно. Поэтому решил, что и мы и она должны жить отдельно.

Умный. Чертовски умный.

— Лина, ты посмотри на это! — Алиса вытаскивает из пакета очередную коробку. — Это же джинсы, которые я в прошлом году в инстаграме лайкала! Откуда он узнал?

Я усмехаюсь. Имран за эту неделю устроил настоящий шопинг-блицкриг. Сначала я пыталась сопротивляться, говорила, что Алисе хватит самого необходимого. Он посмотрел на меня взглядом, от которого внутри всё переворачивается, и сказал: «Ты купишь себе и ей. Всё, что нужно. И даже того, что не нужно. Я не хочу, чтобы твоя сестра чувствовала себя гостьей, которая боится лишний раз дышать. Она будет нормально жить. Как и ты. Возражения не принимаются».

Я попыталась возразить. Правда. Но он просто сунул мне карту и уехал на встречу. Все покупала я. Искала именно то, что во вкусе сестры.

— Он просто внимательный, — отвечаю я. — Ты ему понравилась. Он хочет, чтобы тебе было комфортно. Ну и ведь не чужая…

Алиса замирает с джинсами в руках.

— Лина… Скажи честно. Это всё не потому, что я обуза? Он не жалеет меня?

Господи, как же это больно слышать. Эта её привычка искать подвох, ждать, что доброта обернётся упрёком. Отец выдрессировал в ней уверенность, что она никому не нужна просто так.

Подхожу, забираю у неё джинсы, кладу на диван. Беру её лицо в ладони.

— Слушай меня внимательно, Лис. Ты не обуза. Ты — моя сестра. А Имран мой муж. Мы — твоя семья. Семья не считает, кто кому сколько должен. Ты бы считала, если бы я к тебе приехала? Если бы у тебя была возможность помочь, ты бы отказалась? Послала бы меня куда подальше?

— Нет, но…

— Никаких «но». — Я слегка сжимаю пальцы, заставляя её смотреть мне в глаза. — Ты заслуживаешь всего этого. И большего. И если ты ещё раз скажешь про обузу, я обижусь. Сильно обижусь, Алиса. Поняла?

Сестра долго смотрит на меня. Потом ее глаза наполняются слезами, но она улыбается.

— Поняла.

Лиса вытирает щёки тыльной стороной ладони и снова тянется к вещам.

— С ума сойти. У меня никогда столько не было. Я даже не знаю, куда это всё складывать.

— Разберёшься, — улыбаюсь я. — Кстати. Ты завтра в офис к Имрану выходишь?

Алиса заметно напрягается, но в глазах вспыхивает интерес.

— Да. Он сказал в девять быть. Лина, я так боюсь! Я никогда не работала секретарём. Вдруг я что-то напутаю? Вдруг он пожалеет, что взял?

Я закатываю глаза. Это уже прогресс — раньше она вообще отказывалась, говорила, что не справится, что лучше дома сидеть. Имрану пришлось лично с ней разговаривать. Он тогда зашёл вечером на кухню, сел напротив и сказал спокойно, без лишних эмоций, что ему нужен человек, которому он доверяет. Который не сольёт информацию конкурентам и не будет строить глазки партнёрам. И что она подходит. Научат ее всему…

Конечно, Алиса растерялась. Все говорила, что не справится, но упрямству Карахан нет предела. Если он чего-то хочет… Обязательно добивается.

После этого Алиса перестала спорить.

— Не пожалеет, — говорю я уверенно. — Ты умная, ответственная, быстро учишься. И потом, ты идёшь не к чужому дяде, а к моему мужу. Если что — я ему голову оторву.

— Ладно, уговорила. Пойду душ приму и лягу пораньше. Завтра в семь вставать.

Она хватает махровый халат и убегает в ванную. Я смотрю ей вслед, чувствуя, как в груди разливается тепло.

Раньше она постоянно была грустной. Ходила по дому как тень, боялась лишний раз слово сказать, на звонки вздрагивала, думала, что отец объявится. А сейчас — смеётся, планирует, выбирает наряды. Живёт.

Выдохнув, смотрю на наручные часы. Почти семь. А мы сегодня вечером должны ехать к родителям Имрана. Давно пора — они зовут и ждут. Но то больница, то переезд Алисы, то работа. Имран терпеливо ждал, никогда не давил. И вот мы наконец решились.

Сегодня откладывать нельзя. Ведь обещали.

— Алиса! — кричу, остановившись у двери ванной. — Я побежала вниз, переодеваться. Вечером к родителям Имрана ехать. Если что — звони!

— Ой, точно! Удачи! Познакомишься наконец. Передавай привет, — слышу в ответ.

— Передам. Вещи разбери, не оставляй на завтра!

— Есть, капитан!

Захожу в нашу квартиру и сразу слышу голос Имрана. Он в кабинете, говорит по телефону.

Прохожу в спальню, открываю шкаф. Что надеть? Его мама... Я видела её пару раз на фотографии, но толком не общалась. Муж как-то рассказывал, что она строгая, но справедливая. Отец Имрана, Тимур, мне уже понравился при встрече в офисе. А вот мама — загадка.

Перебираю вещи. Не слишком вызывающе, но и не скучно. Платье? Слишком официально. Брюки? Слишком по-деловому. Останавливаюсь на тёмно-синем свитере крупной вязки и юбке-миди. Тепло, уютно, но элегантно. Волосы распущу, минимум макияжа.

Пока переодеваюсь, думаю о том, как всё изменилось за эту неделю. Мама стабильна, врачи говорят, есть положительная динамика. Алиса в безопасности. Отец затаился — Макс следит за ним, пока ничего не предпринимает, но это затишье перед бурей. Имран же рядом. Всегда. Я так привыкла к его заботе, что… Даже не знаю, что со мной случится, если его вдруг не станет в моей жизни.

Думать об этом не хочу, но мысль подкрадывается совсем неожиданно.

Выхожу из спальни, на ходу поправляя рукав. Имран уже закончил разговор, стоит в коридоре, прислонившись к стене и что-то читая в телефоне. Услышав шаги, поднимает голову.

Скользит взглядом по волосам, по лицу, опускается ниже, возвращается обратно.

— Так и будешь рассматривать? — не выдерживаю я.

— Буду, — отвечает он просто. — Ты красивая.

Щёки теплеют. Глупо, мы уже столько всего пережили вместе, а он всё ещё умеет смущать меня одним взглядом или словом.

— Поехали, — говорит он, отталкиваясь от стены. — А то мама мне уже три сообщения отправила. Беспокоится, что мы не приедем.

— Но сегодня мы не отменим эту встречу… — улыбаюсь я.

— Не отменим. — Он берёт мою руку, подносит к губам, целует костяшки. — Отец матери столько о тебе рассказывал, что ей уже не терпится с тобой познакомиться.

Машина выезжает из подземного паркинга. Вечерний город встречает нас тысячами огней — фонари, витрины, фары встречных машин. Я сегодня спокойна, никакого волнения или же тревоги.

Имран ведет машину одной рукой, второй переключает передачи.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — начинаю я.

— О чём? — поворачивается ко мне на секунду.

— Об Алисе. Она так переживает из-за завтрашнего дня. Буквально трясется. Вдруг я, говорит, что-то напутаю, не справлюсь. Вдруг ты пожалеешь, что взял её. Боится очень.

Имран усмехается.

— Москва не сразу строилась. Никто с первого дня идеальным секретарем не становится. Научится. Не стоит переживать, Алина.

— Ты правда так думаешь?

— Уверен. — Он бросает на меня очередной быстрый взгляд. — Она умная девочка. Просто забитая. Ей нужно время, чтобы расправить плечи. И немного веры в себя. Слишком много думает, боится за мать. Ну и отца ждет подвоха, что ожидаемо. Ей нужно отвлечься.

Буквально пялюсь на профиль мужа. Чёткая линия челюсти, спокойные глаза, уверенные руки на руле.

Боже, я так благодарна ему… Так сильно, что благодарность, кажется, не помещается в груди. За Алису, которую он вытащил из того кошмара. За маму, которая под охраной и с лучшими врачами. За то, что рядом с ним я перестала бояться. Благодарна за то, что он просто есть в моей жизни.

— Имран, — шепчу я.

— М?

— Спасибо тебе.

Он поворачивается, смотрит вопросительно.

— За всё, — поясняю я. — За Алису. За маму. За то, что ты... такой. Я даже думать боюсь, что было бы, если бы ты не появился тогда. В тот день. Если бы не ворвался в мою жизнь.

Он молчит несколько секунд. Потом его рука отрывается от руля, накрывает мою ладонь, сжимает.

— Я никуда не собираюсь исчезать. Привыкай.

Безумно приятно слышать эти слова. Потому что знаю, что это не пустые слова, а обещание. Он действительно будет рядом. Всегда.

Глядя на проплывающие мимо дома из окна, думаю о том, какой была моя жизнь всего несколько месяцев назад. Бесконечный страх. Давление отца. Ощущение клетки, из которой нет выхода. И тот отчаянный шаг — брак по контракту с чужим, холодным человеком.

Кто же знал, что этот «чужой холодный человек» станет для меня всем?

— Слушай, — вспоминаю я вдруг. — А тебе сегодня ничего не говорили? Ну, про маму?

Имран поворачивается ко мне. И на его лице появляется загадочная улыбка.

— Говорили, — отвечает. — Хотел рассказать, когда вернемся. Но…

— И? — я подаюсь вперёд, впиваясь в него взглядом. — Не тяни!

— С ней всё хорошо. Врачи говорят, где-то через неделю выпишут.

Слова доходят не сразу. Сначала просто звук, потом смысл, и только потом лавина эмоций, которая обрушивается на меня.

— Что? — переспрашиваю, хотя отлично всё расслышала. — Правда? Имран, это правда?!

— Правда, — улыбается. — Всё позади. Она идет на поправку.

Я не знаю, что делать. Хочется смеяться, плакать, кричать, обнимать весь мир. Вместо этого я просто сжимаю его руку так сильно, что, наверное, делаю больно.

— Спасибо, — выдыхаю я. — Господи, спасибо тебе. Если бы не ты... Я даже не представляю. Врачи, охрана, всё это... Я бы не справилась. Я бы просто...

— Алина.

Он останавливает машину на светофоре и поворачивается ко мне. Берёт моё лицо в ладони, смотрит в глаза. В его взгляде столько тепла, что мне кажется, я сейчас растаю.

— Не нужно меня благодарить. Слышишь? — говорит тихо. — Мне приятно, когда ты радуешься. Когда ты счастлива. Это для меня важнее всего. И всё, что я делаю, я делаю для тебя. Потому что ты — моя жена. Потому что я...

Он замолкает на полсекунды.

— Потому что ты моя, — заканчивает он. — А своё я защищаю всегда.

Глаза щиплет. Я моргаю, пытаясь сдержать слёзы, но одна предательски скатывается по щеке. Имран вытирает её большим пальцем.

— Глупая, — шепчет он. — Чего плачешь?

— От счастья, — отвечаю. — Просто от счастья.

Сзади сигналят — загорелся зелёный. Имран усмехается, убирает руки, снова берется за руль.

Мы едем дальше. За окнами проплывают огни города, а я всё ещё чувствую тепло его ладоней на своих щеках.

— Когда маму выпишут... Она ведь не сможет вернуться в тот дом к отцу. Я не позволю.

— Конечно, не сможет, — кивает Имран. — И не должна. Я уже думал об этом.

— Так…

— Пусть живёт с Алисой, — продолжает Имран. — Квартира большая, две комнаты. Им будет хорошо вдвоем. И ты спокойна — и сестра под присмотром, и мама рядом. Никуда ездить не надо, всё в одном здании.

Эта мысль даже не приходила мне в голову, а сейчас… Такой правильный расклад.

— Имран... Ты серьёзно?

— Абсолютно. Да и маме после больницы поддержка нужна. А вместе с Алисой им будет легче. И ты перестанешь разрываться между нами.

Я молчу. Потому что слова кончились. Смотрю на мужа, чувствуя, как любовь заполняет каждую клеточку. Какой же он... Какой же он невероятный.

— Но это ещё не всё, — добавляет серьезным тоном. — Твоя мать должна подать на развод. Чем быстрее, тем лучше. Нельзя жить с тем тираном дальше. Иначе в следующий раз...

Имран замолкает. Не договаривает.

Но я понимаю.

В следующий раз он может не просто избить. В следующий раз добьет. Доведёт до конца то, что пытался сделать в больнице.

— Подаст, — говорю твердо. — Как только встанет на ноги, я сама с ней поговорю. Объясню. Она больше никогда к отцу не вернётся.

— Уверена?

— Абсолютно. У неё теперь есть мы. Есть защита. Есть куда идти. Раньше она терпела, потому что некуда было бежать. А теперь есть.

Выезжаем из центра на более широкую трассу. Город постепенно редеет, уступая место элитным кварталам. Я всё ещё под впечатлением от слов Имрана про маму, Алису и что всё наладится.

Но что-то не так.

Карахан перестал говорить. Он слишком часто смотрит в зеркало заднего вида.

Я замечаю это не сразу. Потом в боковое зеркало. Потом еще раз и еще.

— Что случилось? — спрашиваю, поворачивая к нему голову.

— Ничего, — отвечает ровно. — Всё нормально.

Однако я прекрасно знаю этот тон. Он так говорит, когда не хочет меня пугать. Но я уже научилась читать его. Мельчайшее напряжение в челюсти, чуть прищуренные глаза, пальцы, которые сильнее сжимают руль — и я понимаю, что что-то не так.

— Имран.

Он молчит несколько секунд. Затем бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида.

— Кажется, за нами следят.

— Что? Кто? — напрягаюсь.

— Не знаю, кто. Чёрный джип, уже минут пять тянется за нами. Думал, совпадение, но, кажется, нет, судя по тому, что не обходит.

Я тоже смотрю в боковое зеркало. Действительно вижу массивный темный силуэт. Он держится на приличном расстоянии, но не отстаёт.

— Это… мой отец? Как думаешь?

— Возможно. — Имран сбрасывает скорость, пропуская машину вперед, но джип тоже притормаживает. — Или его люди. Неважно.

Он нажимает на газ. Машина ускоряется, двигатель взревает. Я вжимаюсь в кресло. Дорога впереди становится пустыннее — мы съезжаем в район с частными домами, где меньше машин.

— Держись, — коротко бросает Имран.

Я хватаюсь за ручку над дверью. Смотрю в зеркало — джип тоже ускорился. Он приближается.

— Имран...

— Вижу.

Он пытается уйти в сторону, но поздно.

Удар.

Страшный, грохочущий, железный звук. Меня бросает вперёд, ремень безопасности впивается в грудь, но голова... Голова не зафиксирована. Я ударяюсь виском о стекло. Мир на секунду взрывается белой вспышкой.

Машину крутит. Я слышу визг шин, запах жжёной резины, чувствую, как нас тащит куда-то в сторону. Мы переворачиваемся? Нет. Имран выравнивает. Чудом, каким-то невероятным усилием, он выравнивает автомобиль.

Скрежет. Толчок. Тишина.

Мы остановились.

Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение. В ушах звенит. Голова раскалывается. Провожу рукой по лбу — пальцы становятся мокрыми. Красными.

— Алина!

Голос Имрана пробивается сквозь звон. Он уже расстёгивает ремень, поворачивается ко мне. Глаза дикие.

— Я в порядке, — хриплю. — Кажется.

— Сиди здесь.

Он вылетает из машины. Я смотрю в разбитое боковое стекло и вижу, как джип, который в нас врезался, сдаёт назад, разворачивается и уносится в темноту. Имран успевает разглядеть номер. Достаёт телефон, кому-то звонит.

— Чёрный джип, номер... — диктует он, чеканя каждую цифру. — Проследить. Найти. Мне нужно всё.

Он слушает ответ, кивает, убирает телефон. Открывает дверь с моей стороны.

Карахан тянется ко мне, и я вижу, как дрожит его рука.

Впервые. Впервые я вижу, как у него дрожат руки.

— Покажи, — говорит он глухо.

Я убираю ладонь со лба. Он наклоняется, рассматривая рану. Кровь течёт по виску, капает на сиденье. Наверное, выглядит хуже, чем есть.

— Сильно? — спрашиваю я.

Муж не отвечает. Вместо этого открывает бардачок, достает аптечку. Открывает коробку, достает перекись и вату.

— Сейчас будет щипать, — предупреждает.

Вата касается лба, и я шиплю от резкой боли. Но не отстраняюсь. Имран дует на рану.

Аккуратно обрабатывает ее так, будто это самая важная работа в его жизни.

— Имран, — шепчу. — Со мной всё хорошо.

Он поднимает глаза. В них пламя. Могу поклясться, что, если бы он поймал водителя того джипа — убил бы его.

— Я найду его, — цедит сквозь зубы.

— Ты видел номер… Этого достаточно.

— Он может быть липовый. Но найду причину любом раскладе. Слово да.

Имран заклеивает рану пластырем. Проводит пальцем по краю, проверяя. Потом долго, внимательно, изучающе смотрит на меня.

— Голова кружится?

— Немного.

— В глазах не двоится?

— Нет.

— Зрачки... — Он всматривается в мои глаза, заглядывает в каждый. — Нормальные. В больницу всё равно надо. Сотрясение проверить.

— Имран…

— Алина, это не обсуждается.

— Со мной все в порядке. Честно! Твои родители нас ждут. Благо крови на одежде нет, а это значит, они даже не догадаются, что случилось. Не стоит их тревожить.

— Узнают, потому что машина разбилась. Ладно… Поедем. Но если почувствуешь неладное — сразу говори. Договорились?

— Разумеется.

Предлагаю перейти в мой бесплатный роман

https:// /shrt/oFaC

Имран отстраняется, еще раз осматривает мой лоб, словно пытаясь зафиксировать в памяти каждую царапину. В его глазах всё ещё плещется ярость, но он держит её под контролем. Явно чтобы не паниковать меня.

— Подожди здесь, — говорит он и снова выходит из машины.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Он стоит на пустынной дороге, освещенный фарами, и кому-то звонит. Говорит коротко, отрывисто — я уже знаю его деловой тон, когда вопросы не обсуждаются, а решаются.

Мы выезжаем. Едем молча. Имран задумчиво и ежеминутно бросает в боковые зеркала взгляд. Но тут пусто.

Через несколько минут Имрану звонят. Он останавливается, а через какое-то время к нам подъезжает темный внедорожник. Из него выходят двое мужчин — я узнаю их, видела в больнице. Они кивают Имрану, быстро осматривают повреждения нашей машины, перебрасываются парой фраз.

Имран открывает дверь с моей стороны.

— Идем, — протягивает руку. — Пересаживаемся.

Нога почему-то немного подкашивается, когда я выхожу — то ли от адреналина, то ли от удара. Он тут же подхватывает меня под локоть, прижимает к себе.

— Точно в порядке? — голос низкий, с хрипотцой.

— Точно.

Он не отпускает, ведет ко второй машине. Усаживает на переднее сиденье, сам обходит, садится за руль. Нашу разбитую машину уже забирают — она исчезает в темноте.

— Быстро они, — замечаю я.

— У меня хорошие люди, — пожимает плечами Имран. — Главное, чтобы ты была цела.

Заводит двигатель. Мы снова трогаемся, но теперь в салоне тихо и чисто, пахнет новой кожей и его парфюмом.

Ощущение, будто вообще не было никакой аварии и мне все приснилось. Но лоб саднит, напоминая: не приснилось.

— Имран, — поворачиваюсь к нему. — А твои родители... они не испугаются, когда увидят меня? Ну, с пластырем? Что мне ответить, когда спросят причину?

Он усмехается, коротко глянув на меня.

— Я поэтому и сказал, чтобы потом поехали… Будут вопросы, да. Теперь придумывай, как выкручиваться будешь.

— Так они наверняка заждались! Мы же столько времени отменяем поездку к ним. Мне как-то… стыдно, что ли. Не дай бог подумают, что это я не хочу с ними встречаться. Знакомиться!

— Моя мать — женщина с характером. Она скорее удивится, если ты сразу побежишь вместе со мной к ним. То, что делаем мы — правильно.

Я улыбаюсь. У него талант превращать мои тревоги в пыль.

— Приехали, — говорит Имран.

Вижу высокие, кованые, с каменными столбами по бокам ворота. Они разъезжаются бесшумно, пропуская нас внутрь. Двор неожиданно огромный. Освещенные дорожки, аккуратные кусты, фонтан в центре. И сам дом — двухэтажный, с колоннами и большими окнами, из которых льется теплый желтый свет.

— Ничего себе, — выдыхаю я.

— Нравится? — в голосе Имрана слышна улыбка.

— Я думала, у нас большой дом. А это... это дворец.

Он тихо смеется. Паркуется у входа, глушит мотор. Несколько секунд мы просто сидим в тишине, и я собираюсь с мыслями.

— Волнуешься? — спрашивает.

— Немного.

— Зря. Они тебя уже любят.

Я поворачиваюсь к мужу. Как у него получается быть таким... уверенным? Таким спокойным? Рядом с ним даже мои страхи кажутся мелкими и неважными.

Обстановка смягчается. Я серьезно забываю обо всем, что сегодня произошло.

Выходим из автомобиля. Имран берет меня за руку, и мы идем к двери. Она открывается, не успеваем мы даже постучать.

На пороге стоит женщина.

Высокая, статная, с идеальной осанкой. Темные волосы убраны в элегантный пучок, на лице легкий макияж, который подчеркивает красоту. На ней простое, но дорогое домашнее платье. И глаза — такие же, как у Имрана. Пронзительные, умные, внимательные.

Хоть и она народная мать моему мужу… Если бы я не знала эту простую истину, клянусь, даже не догадалась бы.

— Наконец-то! — голос у нее теплый, несмотря на внешнюю строгость. — А мы уже заждались. Имран, сынок, сколько можно...

Она делает шаг к нам и тут же замирает.

Ее взгляд падает на мой лоб.

— А это что такое? — спрашивает она. В голосе появляются стальные нотки. — Алина, дорогая, что случилось?

За ее спиной появляется отец Имрана, которого я уже видела в офисе. Он выше, чем я запомнила, с сединой на висках и такими же пронзительными глазами. Он тоже смотрит на мой лоб, и в его взгляде отчетливо видно беспокойство.

Карахан чуть сжимает мою руку.

— Мам, пап, это Алина, — говорит он спокойно. — Хотели же познакомиться… Вот.

— Конечно, хотели, — мачеха подходит ближе, берет меня за подбородок, осторожно поворачивая к свету. — Но я спрашиваю: что с головой?

Улыбаюсь, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

— Пустяки, правда. Неудачно повернулась, ударилась о дверцу машины. Сама виновата — не заметила.

Мачеха внимательно смотрит на меня. Очень внимательно. Она сканирует каждую эмоцию на моем лице, каждую микроскопическую деталь.

— О дверцу, значит, — повторяет она.

— Замятие вышло по дороге, — вступает Имран. — Мелочь, уже решили. Алина слегка зацепилась. Хотел в больницу, но жена отказалась…

Мама переводит взгляд на него. Между ними происходит какой-то безмолвный диалог.

— Мы отменяли эту встречу несколько раз. Я подумала, что вы решите, что я не хочу с вами знакомиться, — зачем-то оправдываюсь.

Женщина улыбается, прижимает меня к себе, гладит по спине. А потом отстраняется.

— Хорошо, — кивает она наконец. — Проходите, чего на пороге стоять. Ужин давно на столе, я старалась. И да, я заждалась. Так хотела тебя увидеть. А ты правда оказалась красавицей. Карим рассказывал о тебе.

Она берет меня под руку, оттесняя Имрана.

— Не пали меня, Зарина!

— Да ладно тебе, — машет рукой, глядя на своего мужа, а потом снова устремляет взгляд на меня. — Пойдем, милая.

Мы проходим в холл. Высокие потолки, мраморный пол, лестница на второй этаж. И везде — тепло. Настоящее, домашнее тепло. Не музейный холод, а уют.

— Ты не представляешь, как мы ждали, — продолжает свекровь, ведя меня через холл в гостиную. — Я уже думала, что он специально нас избегает. Говорит, то работа, то больница. А мы тут сидим, гадаем, какая она — наша невестка. Карим описывал тебя, а мне очень хотелось увидеть вживую, а не представлять.

Гостиная оказывается большой и уютной. Мягкие диваны, камин, на стенах — картины. И огромный стол, накрытый на четверых. Салфетки, свечи, хрусталь — но без излишней помпезности.

— Очень приятно, честно. Меня никогда нигде не ждали с таким нетерпением.

— Садись, садись, — она с улыбкой указывает на место рядом с собой. — Ты, наверное, голодная с дороги.

— Спасибо, — сажусь, а Имран располагается напротив. Смотрит на меня насмешливой улыбкой. Ему нравится, что я в центре внимания. Нравится, что его мать меня так приняла.

— Я, кстати, не представилась, — улыбается свекровь. Мне приятно ее так называть. — Меня зовут Зарина. Ты можешь называть меня как хочешь. Даже мамой.

— Зарина, — повторяю я. — Очень приятно познакомиться. У вас прекрасное имя.

— Меня ты уже видела. Правда, тогда ты была... как бы это сказать...

— Взволнована, — подсказываю я.

— Именно. А сейчас ты выглядишь спокойнее. И, осмелюсь заметить, еще красивее.

Щеки теплеют. Я не привыкла к таким комплиментам от старших.

— Карим, не смущай девушку, — Зарина шутливо шлепает его по руке. — Давайте лучше ужинать. Я тут такое приготовила...

Женщина начинает раскладывать еду по тарелкам. Я смотрю и не верю своим глазам — все блюда, которые я люблю. Но я даже Имрану о своих вкусах особо не рассказывала.

Если честно, не ела ничего вкуснее. Даже в самых крутых ресторанах, куда меня водил Имран, не было такой вкуснятины. И да, я никогда не ела столько много!

— Это вы приготовили? Все так вкусно… — честно признаюсь.

— Да, конечно. Имран тебе не говорил? Я шеф-повар в ресторане. Ну, была, сейчас уже на пенсии, но руки все помнят.

— Нет, не знала.

Мы едим, разговариваем, и я постепенно расслабляюсь. Зарина расспрашивает о работе, сестре, даже матери — осторожно и деликатно, с искренним интересом. Карим рассказывает забавные истории про Имрана в детстве. Тот делает вид, что злится, но я вижу — ему приятно.

Даже не знаю, как описать свои чувства. В нашей семье никогда не было таких ужином. Сейчас, разглядывая этих людей, понимаю, что семьей-то назвать сложно. Боялись отца, до глубокой ночи ждали его, чтобы поужинать вместе. А он приезжал, злой, ругался. Мы знали, как едим. Это была пытка, а не семейный ужин, потому что мечтали поскорее оказаться в своей комнате и не слышать крики отца. Я, можно сказать, крайне редко видела его довольным.

А семья Карахан — они-то действительно семья. Именно такая, о какой я мечтала всю жизнь.

— Тут только Камрана не хватает, — говорит Карахан-старший.

Имран откашливается. Берет бокал с водой, выпивает.

— Камран?

— Это мой брат, — разъясняет Имран. — Но сейчас не о нем. Отец, ты говорил, что хочешь обсудить что-то важное. Про нас с Алиной. Мы тебя слушаем.

Мужчина улыбается, подаётся вперёд.

— Да, вот что я думаю… Скажу сразу — возражения не принимаются. Ты прекрасно знаешь, как мы участвовали на свадьбах родственников. Все ждут того же от нас. Поэтому… Да, вы расписались, но… Нужно это отметить. Я хочу отметить этот случай… В нашем ресторане. И чтобы гости были. Ты же понимаешь, о чем я, сын? И Алина, думаю, тоже будет не против выбрать себе свадебное платье, — он подмигивает мне, чем вызывает улыбку.

Да только наше брак… Он не такой, как у всех. И не думаю, что Имран согласится.

— Хорошо, пап. Как скажешь, — заявляет муж, ввергая меня в шок.

Глядя на Имрана, не верю своим ушам.

Он согласился. На настоящую свадьбу, где будут гости. Я надену свадебное платье. Да и вообще, там будет все, чего наш брак по контракту вообще не предполагал.

Муж перехватывает мой взгляд и чуть заметно пожимает плечами — мол, удивляться нечему, и спорить с отцом бесполезно. Я понимаю. В этой семье, кажется, вообще не принято перечить старшим. Но в хорошем смысле — не из страха, а из уважения.

— Вот и отлично! — Карим Мурадович довольно потирает руки. — Зарина, ты слышала? Будет свадьба!

— Слышала, милый, — улыбается свекровь. — Ты же знаешь, я всегда за. Тем более Алина такая красавица — грех не показать ее всей родне.

Мне становится тепло от этих слов. И немного неловко.

— Я даже не знаю, — мнусь я. — Все так спонтанно получилось… Мы как-то не планировали…

— А мы запланируем! — отрезает отец Имрана. — Не волнуйся, девочка, все будет на высшем уровне. Я уже представляю ресторан, живую музыку, гости со всего города... Имран, ты только представь: дядя Рауф опять будет танцевать с тетей Гулей, а дядя Марат — рассказывать свои старые байки про стройку.

— Пап, может, ограничимся близкими? — отвечает муж с улыбкой. — Не будем углубляться.

— Ни за что! — Карим Мурадович махает руками, — Ты у нас женишься первый раз! И судя по тому, как ты на Алину смотришь — последний. Значит, надо отметить так, чтоб внуки потом рассказывали.

— Пап!

Я едва сдерживаю смех. Напряжение последних часов потихоньку отпускает, и я позволяю себе окончательно расслабиться. Обстановка настолько непринужденная, что я готова приезжать сюда каждый день. И общаться с этими людьми, которые уже считают меня своей.

Зарина подливает мне чай и вдруг становится чуть серьезнее.

— Алина, милая, ты не думай, что мы вмешиваемся. Просто... мы с Каримом столько лет мечтали, чтобы наши мальчики наконец остепенились. А они...

— Камран вообще думает только о себе и развлечениях, — перебивает свекор, но без злости, скорее с отеческой усталостью. — Вечеринки, девочки, тачки. Серьезный бизнес ему неинтересен. А Имран, наоборот, с головой ушел в работу. Мы уж думали, так и будет всю жизнь — один работает как проклятый, второй гуляет как в последний раз.

— И тут — ты, — Зарина смотрит на меня с такой теплотой, что у меня сердце сжимается. — Мы когда узнали, что Имран с кем-то живет, даже не поверили сначала. Карим мне звонит с работы и говорит: «Ты не представляешь, наш сын женился». Я чуть чайник не уронила.

— Правда? — удивляюсь.

— Чистая правда, — кивает свекор. — Он вообще никогда никого не приводил в дом. Ни разу. Мы уже начали думать...

— Карим! — Зарина бросает на мужа предупредительный взгляд.

— Что? Я же не говорю ничего плохого. Просто констатирую факт: сын у нас был тот еще бирюк. Работа — дом, дом — работа. И вдруг — бац! — и жена.

Я смотрю на Имрана. Он вроде бы не включается в разговор, но я вижу, что ему особо не интересна эта тема. И хочет, чтобы она скорее закрылась. На секунду поймав мой взгляд, он отводит глаза, делает вид, что очень заинтересован салфеткой.

— Ладно вам, — бормочет.

— Не ладно, — Зарина подмигивает мне. — Мы просто радуемся. Ты же счастлив… Правда, сынок?

— Правда, — тихо отвечает.

У меня сердце заходится от нежности.

— А Камран? — спрашиваю я. — Он тоже приедет на свадьбу?

Имран снова отваливается, едва слышит имя своего брата. Переглядывается со своим отцом. Зарина аккуратно ставит чашку.

— Приедет, — отвечает Карахан-старший. — Куда он денется. Он у нас своеобразный. Несмотря на то, что с Имраном похожи, характер у него совершенно другой.

— Красиво ты сказал, — фыркает Имран. — Своеобразный. Пап, он эгоист, каких свет не видал. И плевать ему на всех, кроме себя.

— Имран, — мягко останавливает его Зарина. — Не при Алине.

— Но свадьба должна быть шикарной, — снова возвращается к любимой теме Карим. — Я хочу, чтобы потом год обсуждали.

— Карим, ты как ребенок, — качает головой Зарина, но по глазам видно — ей эта мысль тоже нравится. — Алина, ты прости его. Он всегда мечтал о большой свадьбе. Нас с ним расписывали тихо, без гостей — времена такие были. Вот он и отрывается на детях.

— Я понимаю, — улыбаюсь. — На самом деле это очень трогательно.

— Трогательно… — довольно усмехается свекор.

Мы говорим о ресторане, гостях, цветах и о музыке. Тимур предлагает нанять певицу, Зарина настаивает на живом оркестре, Имран периодически вставляет «да делайте что хотите» и получает от отца шутливые подзатыльники.

Я слушаю их и чувствую, как внутри разрастается что-то большое и теплое. В моей семье никогда не было таких разговоров. Никто не спорил о моем платье, потому что платье выбирал отец. Никто не предлагал живую музыку, потому что отец считал это лишними тратами. Никто не смотрел на меня с такой любовью, как эти… чужие люди.

А теперь они моя семья.

Имран перехватывает мой взгляд и чуть заметно улыбается. Ему нравится, что я здесь. Нравится, что я вписываюсь. И что его родители меня приняли.

Тишину разрезает звук телефона.

Имран достает его из кармана, смотрит на экран — и я вижу, как меняется его лицо. Собранность. Напряжение. Маска, которая бывает перед бурей.

— Извините, — говорит он, вставая. — Важный звонок.

Выходит из гостиной, и я слышу, как открывается дверь на террасу.

Тимур смотрит ему вслед, потом переводит взгляд на меня.

— Работа, — пожимает плечами Карим Мурадович.

— Возможно, — отвечаю.

Но внутри уже зарождается тревога. Я знаю этот взгляд Имрана. Так он смотрит, когда случается что-то серьезное.

Тимур поднимается.

— Пойду проверю, — бросает он и тоже выходит.

Мы с Зариной остаемся вдвоем.

— Не волнуйся, — Зарина накрывает мою ладонь своей. — У них так всегда. То у одного проблемы, то у другого. Ты привыкнешь.

— Я не волнуюсь, — вру я. — Имран умеет решать вопросы по работе без лишней шумихи.

— Волнуешься, конечно. Я бы на твоем месте тоже волновалась. Но Имран сильный. Он справится с чем угодно.

— Я знаю.

— И потом... — она чуть наклоняется, понижая голос. — Знаешь, в чем его главное отличие от Камрана? Имран отвечает за тех, кого любит. А Камран... Камран пока не умеет. Может, со временем научится, но сейчас — нет. Тебе повезло, что ты встретила именно старшего.

Глядя на Зарину, вижу в ней не просто свекровь, а женщину, которая тоже через многое прошла. Которая понимает и которая на моей стороне.

— Спасибо, — шепчу я.

— За что, милая? — удивляется она.

— За то, что вы такая понятливая.

Зарина тепло улыбается.

— Алина, мы теперь семья. А в семье не благодарят за то, что есть. Просто есть — и всё.

С террасы доносятся приглушенные голоса. Я не слышу слов, только интонации. Имран говорит резко, отрывисто. Его отец спокойнее, но тоже напряжен.

Прислушиваюсь к голосам с террасы — они то стихают, то снова набирают обороты. Слов не разобрать, но интонации... Интонации Имрана режут слух. Резкие, рубленые, злые.

Это продолжается долго. Домработница убирает со стола, а мы садимся на диван.

Зарина гладит мою руку. Этот простой жест реально успокаивает.

— Кофе хочешь? — предлагает она. — Имран может долго разговаривать. У них с отцом такие беседы иногда затягиваются.

— Нет, спасибо. Я, наверное, воды.

Она уходит, возвращается через минуту и протягивает бокал. Я пью мелкими глотками, чувствуя, как холод обжигает горло. Мысли разбегаются. О чём идет речь? Что-то связанное с работой или же, может, с той аварией? Имран, наверное, что-то узнал. Или же вообще какие-то новости с больницы? Может, что-то с мамой?

Господи, я же с ума сойду в догадках, что же там произошло.

Дверь с террасы открывается. Мужчины возвращаются.

Имран входит первым — собранный, поджатый, как пружина. Лицо непроницаемое. За ним Карим Мурадович, который выглядит серьезным, но спокойным. Слишком спокойным. Будто они уже всё обсудили и пришли к какому-то решению.

— Алина, — голос Имрана не оставляет пространства для вопросов. — Мы уезжаем.

Я смотрю на него. Потом на Зарину. Потом на свекра.

— Но... — начинаю я.

— Сейчас, — перебивает тоном, не терпящим возражений.

Даже не знаю, зачем я лопнула это «но», чего тем самым хотела добиться. Прикусив нижнюю губу, выдыхаю.

— Было очень приятно познакомиться, — говорю я Зарине, встав на ноги. Голос вроде бы звучит ровно, хотя внутри странная дрожь. — Спасибо за ужин. За теплый прием.

— Алина, — Зарина тоже поднимается, обнимает крепко. — Ты всегда здесь желанный гость. В любой день. В любое время. Обязательно будем ждать вас еще. Вас тут всегда ждут. Запомни это.

— Запомню, — шепчу в ответ.

Она отстраняется, заглядывает в глаза.

— И не волнуйся. У них так бывает. Явно что-то с бизнесом. Прорвутся.

Я киваю, хотя не понимаю, о чем именно она говорит. Если действительно рабочие проблемы, почему они не могут это озвучить?

Карим Мурадович подходит, пожимает мне руку.

— Алина, я рад, что ты стала частью нашей семьи. Правда. — Он смотрит на Имрана, потом снова на меня. — Береги его. Иногда он забывает, что он не железный.

— Постараюсь, — улыбаюсь.

Мы идем к выходу.

— Пока, — машу я на прощание.

— Звоните! — с улыбкой говорит Зарина. — И обязательно приезжайте!

— Обязательно, — обещаю я.

Дверь закрывается. Мы снова в темноте двора, снова идем к машине. Имран молчит, как и я.

Тишина давит. Заполняет салон, проникает в каждую клеточку. Я, повернув голову, пялюсь на Имрана — он вцепился в руль, смотрит только вперед. Профиль каменный. Челюсть сжата так, что желваки ходят.

— Имран, — тихо начинаю я. — Всё в порядке?

— Все нормально.

— Уверен? Я же вижу, что что-то случилось. Не хочешь поделиться? Я тоже хочу знать…

Он даже не поворачивается.

— Не сейчас, Алина.

Голос глухой, чужой. Да и разговаривать нет желания. А я не тот человек, кто будет давить и настаивать. Не хочет, так не надо. Да и в такие моменты к нему лучше не приближаться.

Я отворачиваюсь к окну. Сглатываю ком в горле.

Обидно? Нет. Не обидно. Я понимаю. Что-то случилось. Что-то серьезное. Ему нужно собраться, переварить, решить. А я буду отвлекать вопросами, на которые он сейчас не готов отвечать.

Всю дорогу молчу. Город проплывает за окном — огни, дома, мосты. Красиво. Но я не вижу красоты. Я только чувствую напряжение, которое висит между нами, как тугая струна.

Может, отец опять создал какие-то проблем? В этот раз настолько серьёзные, что Имран и на меня зол?

Не знаю… Наверное, Карахан не стал бы так со мной поступать, зная, что я не одобряю ни одного поступка своего отца.

Как ему это объяснить еще раз, но так, чтобы он не злился и не огрызался?

Уверена, скажи я хоть слово… Просто рявкнет на меня и прикажете заткнуться.

Не хочу унижаться. И не хочу держать на него обиду.

Всё-таки… Он ничего плохого мне до сегодняшнего дня не сделал.

Паркинг. Лифт. Коридор.

Мы заходим в квартиру. Я наклоняюсь, чтобы снять туфли, и вдруг...

Имран резко подхватывает меня под живот, заставляет подняться. А потом… набрасывается так, что дышать становится нечем.

Слишком неожиданно.

Одним движением разворачивает меня к себе, прижимает к стене, впивается в губы поцелуем.

Я даже вскрикнуть не успеваю.

Это не нежность. Скорее голод. Отчаяние. Страх. Я чувствую всё это в его губах, и руках, которые сжимают мои плечи так, будто я могу исчезнуть. Он целует жадно, глубоко, будто пытается выпить меня всю. Будто я воздух, в котором он нуждается.

Я отвечаю. Не потому не могу иначе. Потому что чувствую, как он хочет меня. Впервые за весь вечер чувствую исходящий от него страх.

Его руки зарываются в мои волосы, пальцы путаются в прядях. Он отрывается от моих губ на секунду, чтобы вдохнуть, и тут же возвращается. Целует щеки, глаза, шею, ключицы.

— Имран, — шепчу я между поцелуями. — Имран, что случилось?

— Ничего, — выдыхает он мне в кожу. — Сейчас ничего.

Имран подхватывает меня под бедра, прижимает к себе. Я обвиваю ногами его талию, чувствуя, как сильно бьется его сердце. Слишком часто, как у загнанного зверя.

— Я испугался, — вдруг говорит он, уткнувшись лицом мне в шею. — Когда увидел тебя в том состоянии… Когда понял, что мог...

Он не договаривает.

Я глажу его по голове, запускаю пальцы в волосы. Имран постепенно расслабляется, его дыхание выравнивается.

— Я здесь, — шепчу. — Жива и здорова. Все в порядке.

— Знаю, — подняв голову, муж смотрит мне в глаза. В них столько всего… непонятного, что я на секунду теряюсь. — Но если бы с тобой что-то случилось...

— Не случилось.

— Я бы не простил себе.

Я прижимаю его голову к своей груди, обнимаю. Странное чувство — этот сильный, несгибаемый мужчина впервые так откровенно показывает свои чувства. И сколько бы он не говорил, чтобы я не влюбилась, на данный момент я прекрасно понимаю, что он тоже неравнодушен ко мне. Да и вообще, жизнь свою без Имрана не представляю. Настолько привязалась к нему, так сильно влюблена, что вряд ли кого-то когда-либо полюблю так сильно.

— Я должен был предотвратить.

— Никто не может предотвратить всё на свете. Ты тоже человек, Имран. Прошу, не забывай это.

Он молчит. Просто стоит, прижавшись ко мне, медленно и глубоко дышит, возвращая себе контроль.

Потом поднимает голову и долго смотрит на меня. Проводит пальцем по пластырю на моем лбу.

— Больно?

— Уже нет.

— Врешь.

— Немного, — признаюсь я.

Имран целует край пластыря, а потом выдыхает. Он впервые такой чувствительный. Или я его впервые таким вижу? Может, муж действительно не такой жесткий, каким кажется?

— Прости, что молчал в машине. Мне нужно было... собраться.

— Я понимаю.

— Ты всегда понимаешь. — звучит не как упрек, а как благодарность. — Слишком хорошо для меня.

— Имран...

— Тсс. — Он прикладывает палец к моим губам. — Не надо слов.

Странный он. Слишком странный. Наверное, я просто не привыкла видеть его таким.

— Ты скажешь, что случилось? Пожалуйста… С мамой все хорошо?

— Конечно. Выпишут ее, я же сказал, и она приедет к Алисе. Они будут рядом с тобой сможешь видеть в любой момент.

Облегченно выдыхаю.

— Тогда что? Почему ты так расстроился? Не пытайся скрывать от меня, Имран. Клянусь, я тогда чувствую себя лишней в твоей жизни.

Подхватив меня под ягодицы, Карахан несет в сторону ванной. Ставит на ноги и принимается раздеть меня.

— Имран!

— Мне нужно будет уехать, Алина. Но я хочу… Принять душ. Вместе с тобой.

— Но ты не сказал… Мой отец, да? Ты поэтому не хочешь говорить?

Муж усмехается, глядя меня по щеке большим пальцем.

— Какая ты понятливая, Алина. Слишком понятливая. И слишком правильная. Порой это очень плохое качество. Прекрати болтать. Я хочу тебя.

Три бесконечных дня ожидания, и вот сегодня мы, наконец, забираем маму домой.

Не могу сдержать улыбку. Сегодня слишком тепло, аж солнце светит, хоть и осенью это немного удивительно. Рядом со мной в салоне автомобиля сидит Алиса. Она сегодня не та затравленная девочка, что плакала в больничном коридоре, а почти прежняя маленькая Алиса, из детства, когда мы не знали, что такое настоящий страх. Она работает, учится. За короткий срок стала более откровенной и самоуверенной. Даже с Имран общается непринужденно. То, что я стесняюсь говорить собственному мужу, Алиса говорит без тормозов. Имран не реагирует, ему наоборот нравится такая Лиса, поэтому я молча наблюдаю за ними.

— Лина, представляешь, — щебечет сестра, — мы теперь будем жить в одном доме! Ну, почти. Я смогу к тебе забегать просто так. Без повода. Утром, вечером...

— Главное, не в три ночи, — усмехается Имран за рулем.

— Ой, а что, у вас там секреты? — Алиса притворно возмущается. — Я вообще-то сестра! Имею право.

— Имеешь, — соглашаюсь. — Но предупреждать всё-таки придется.

Мы смеемся так, будто нет за спиной всего того кошмара. Будто не было аварии, подлых поступков отца…

Три дня Имран был постоянно рядом. Я чувствовала его тревогу каждой клеткой — он боялся за меня. Он нравится мне таким. Показывает то, что испытывает. Больше не скрывает свои чувства. Это придаёт мне сил и уверенности. Знал бы муж, как мне приятно, когда он интересуется мной, заботится и говорит красивые слова.

— А потом, — продолжает Алиса, — мы будем вместе ужинать. Я научусь готовить! Имран, ты будешь моим дегустатором?

— Я подумаю, — серьезно отвечает Карахан. — Но только если Алина будет рядом. На случай отравления.

— Изверг! — Алиса швыряет в него скомканной салфеткой, и мы снова смеемся.

Я ловлю взгляд Имрана в зеркало заднего вида. Он едва заметно улыбается, чем обещает, что всё будет хорошо.

Мы паркуемся у больницы и выходим из машины. Я держу в руках пакет со свежей одеждой для мамы — мягкий домашний костюм, который купила вчера. Хочу, чтобы в новом доме она чувствовала себя комфортно.

Безумно благодарна Имрану за все. Если бы не он… Клянусь, я не могу представить, как бы складывалось моя жизнь. Смогла бы я сбежать с чертовой свадьбы, где должна была стать женой лысого друга своего отца. А если бы не смогла… Если бы меня насильно выдали замуж? Что бы я сейчас делала?

От этих мыслей становится душно. Расстегиваю верхнюю пуговицу блузки, скольжу рукой по шее.

Откуда в голову лезут такие вещи? Я счастлива? Да! Очень! Так зачем думать о том, что меня пугает?

Идем к входу. Имран, держащий меня за руку, сжимает так, что больно становится. И я не сразу понимаю причину. Проследив за его взглядом, вижу отца.

Он стоит в метрах от нас, прислонившись к колонне. Вид самодовольный, наглый и… торжествующий, что ли. Ухмыляется так, что мне хочется стереть эту ухмылку с его лица. Свободная рука сжимается в кулак, ногти до боли впиваются в ладони.

— Кого я вижу... — тянет он, растягивая слова. — Будете провожать маму до дома? Не нужно. Я сам отвезу ее. В наш дом.

Я открываю рот, чтобы ответить и сказать всё, что думаю. Чтобы крикнуть, что он не посмеет, что мама больше никогда не переступит порог этого ада. Клянусь, когда Имран рядом, я ничего не боюсь. Абсолютно!

Но муж перехватывает мой локоть. Едва ощутимо сжимает, и достаточно, чтобы я остановилась.

— Не лезь, — шепчет он одними губами. А потом смотрит на отца. Выгибает бровь. И улыбается.

Так спокойно…

— Идите, — кивает нам. — Я разберусь.

Алиса хватает меня за руку, тянет в здание. Я иду, но каждое движение дается с трудом. Ноги ватные.

— Лина, не оборачивайся, — шепчет Алиса. — Пойдем. Мама ждет.

Мама… Да. Мама ждет.

Но и Имрана оставлять с отцом… небезопасно. Мой папаша любит подставлять. Бить под дых, когда человек расслабляется. А если он позовет своих и те навредят моему мужу? Как с аварией… Ведь это тоже дело рук моего отца. Он даже обо мне, собственной дочери, не подумал, когда строил такой коварный план.

Хотя… О чем это я? А когда отец думал о нас?

Мы поднимаемся на лифте. Идем по коридору. Я открываю дверь палаты и сразу же встречаюсь взглядом с мамой.

Она сидит на кровати, одетая в больничное. Выглядит лучше — щеки порозовели, глаза живые. Увидев нас, улыбается.

— Девочки мои, — тянет она руки.

Я подхожу и обнимаю ее крепко-крепко. Как же я соскучилась по ее запаху…

Алиса прижимается с другой стороны.

— Мамочка, — шепчет Алиса. — Как же мы

ждали этого дня.

— Я тоже, доченька. Я тоже.

Несколько секунд мы стоим втроем, обнявшись. Все годы страха, слезы, ночи, когда мы боялись, что не доживем до утра, на мгновение забываются. Как же нам хорошо сейчас.

— Ну всё, — отстраняюсь. — Давай переодеваться. Я тут принесла тебе...

— Лина, — перебивает мама. — Я хочу поговорить.

— Что-то случилось? Тебе хуже?

— Нет, нет. Мне хорошо. Просто... — она мнется, теребит край больничной рубашки. — Девочки, я так благодарна вам. За заботу, любовь, за то, что вытащили меня. Но...

— Что «но», мама? — Алиса напрягается.

— Ваш отец... он звонил мне. Просил прощения. Говорил, что осознал…

От шока открываю рот и снова закрываю. Что она несет? Отец извинялся? За то, что чуть не убил? Она что, действительно верит, что отец может раскаяться? Что за бред? За столько лет совместной жизни она так и не поняла, как он аферист и тиран?

— Мама, нет. Ты что? Ты серьезно?

— Лина, я не говорю, что согласилась. Я просто... он мой муж. Мы столько лет вместе. Может, он правда изменился?

Не верю своим ушам. Эта женщина, которая провела столько времени в реанимации, которую едва не убили, — она говорит о прощении?

— Мам, — голос Алисы дрожит. — Он чуть тебя не убил. Ты понимаешь? Не избил, не унизил — чуть не убил! Если бы не врачи...

— Я знаю, дочка. Но он обещал...

— Обещал?! — я закипаю. — Мама, он всю жизнь тебе обещал! Всю жизнь! А ты верила. И чем это кончалось? Синяками? Слезами? Тем, что мы с Алиской боялись домой идти?

Мама опускает глаза. Молчит.

— Ты будешь жить с Алисой. В новой квартире. Рядом со мной. Ты никогда больше не увидишь его. Никогда. Понимаешь?

— Лина, ваш отец не одобрит.

Господи… Это последние капли. Слова бьют наотмашь.

— Что?

Распахнув глаза, пялюсь в лицо мамы, на котором застыло выражение виноватой покорности. Все планы, что я строила за последние дни, рушатся.

— Не одобрит? — повторяю я. — Мама. Мамочка. Ты слышишь себя? Кто он такой, чтобы одобрять или не одобрять? Где он был, когда ты лежала в реанимации? Где он был, когда мы тряслись от страха каждую ночь? Да это же он виноват во всем! Из-за него мы не жили столько лет, а существовали. Я только начала дышать полной грудью. Как и Алиса. Хотим для тебя того же!!!

— Лина...

— Нет! — перебив, отступаю на шаг. — Ты знаешь, сколько мы сделали, чтобы вытащить тебя? Знаешь, через что прошли? Алиса на работу устроилась, чтобы быть независимой. Я… Мой муж подключил охрану, врачей. И всё это ради того, чтобы ты сейчас сказала «он не одобрит»? Чтобы вернулась к тому, из-за кого ты лежала тут как мертвая? Да он даже в больнице пытался тебя убить, чтобы ты не дала против него показания! Мы делаем все, чтобы он расплатился за свои поступки, а ты его защищаешь! К чему все это, скажи?!

В глазах мамы появляются слезы. Алиса берет её за руку, а на меня смотрит умоляюще.

— Лина, не кричи на маму. Она только пришла в себя.

— Я не кричу. — Голос садится. — Я просто... не понимаю. Как можно после всего, что он сделал, думать о его одобрении? Как можно, вернувшись с того света, снова бросать себя в ад?

Мама молчит. Слезы так и текут по её щекам.

Прикрыв веки, делаю глубокий вдох. Выдох.

— Мама, — говорю тише. — Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты была в безопасности. Чтобы ты наконец-то жила по-человечески. Но для этого ты должна сама захотеть. Сама. Понимаешь?

— Понимаю, — шепчет она.

— Нет, не понимаешь. Если бы понимала, не говорила бы про его одобрение. Если бы понимала, насколько серьезно ты пострадала из-за него…

Отворачиваюсь к окну. За ним солнце, которое несколько минут назад казалось таким красивым. А теперь оно беспощадно слепит.

— Лина, всё будет хорошо. Мы справимся, — положив руку на мое плечо, слегка сжимает. — Ты же знаешь отца. Он наверняка… Как-то шантажировал маму, — говорит немного тише. — Может, угрожал. Манипулировал. Иначе… Нет объяснения тому, что она говорит.

— Иди, помоги ей переодеться, — прошу сестру. — Я выйду. Подышу.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь спиной к стене. Сердце колотится, в висках стучит так, что голова вот-вот взорвётся.

Как же так? Когда мы уже выиграли эту войну, когда всё почти решено… Мама опять подключает этот дурацкий синдром понятливой жены. Эта привычка терпеть, надеяться, прощать...

Я сползаю по стене вниз. Сажусь прямо на пол.

Вижу Имрана, а следом за ним идет отец. Самовольно ухмыляется.

— Чего это мы раскисли? Я же сказала, что она пойдёт со мной.

Пытаюсь понять одну простую вещь: как можно столько лет жить с женщиной, иметь от нее детей и при этом хотеть ее смерти? Систематически, год за годом уничтожать в ней все живое, а когда она чудом выживает после его же рук — стоять здесь с э

самодовольной ухмылкой и требовать ее обратно?

Таращусь на отца Алины, как на что-то нереальное. Для меня это действительно… что-то уму непостижимое.

Я много чего повидал в жизни. Бизнес — штука жесткая. Люди готовы перегрызть глотку за контракт, деньги и влияние. Но там хотя бы логика есть — каждый за себя, каждый хочет урвать кусок пожирнее. А здесь? Здесь просто зло. Чистое, беспричинное зло. Этот ублюдок не получает от этого выгоды. Он просто кайфует от власти. От того, что может сломать, подчинить и растоптать.

Не понимаю. И, наверное, никогда не пойму.

— Ты меня слышал? — орет он, пытаясь пробить мою невозмутимость. — Жену я заберу. Сегодня. И не лезьте, если жить хотите. Ясно тебе, выскочка?

Пиздец. Так меня еще никто не называл. Но пусть.

Вокруг много людей. Клянусь, хватит одного щелчка пальцами, чтобы убрать его с пути, но… всему свое время.

Пялюсь на багровое лицо кретина, на выпученные глаза и жилы, вздувшиеся на шее. Вот ведь тварь. Нелюдь. Как природа могла создать такое? Или это жизнь делает? Столько лет он остается безнаказанным. Чувствовал себя богом в своем маленьком мире, где женщина боялась пикнуть, а дети прятались по углам. И сейчас, когда этот мир рушится, он не может смириться. Не может понять, что эпоха его власти закончилась.

— Делай что хочешь, — отвечаю спокойно. — Мне все равно.

Он удивлен. Думал, буду спорить, перечить и доказывать обратное? А мне неинтересно. Потому что я знаю то, чего не знает он. Знал бы — не лыбился бы так.

Разворачиваюсь и захожу в больницу.

Иду по коридору, размышляю. Почему люди становятся такими? Где точка невозврата, после которой человек превращается в зверя? У меня самого характер не сахар. Бизнес выковал жесткость, умение давить, продавливать. Идти по головам, если надо. Но там конкуренты, враги, совершенно чужие люди. А здесь — семья. Кровь. Плоть от плоти.

Я рос в другой семье. Да, отец строгий, иногда жесткий, но справедливый. Мать была любящий и заботливой, как и мачеха, которая заняла ее место после смерти. Мы спорили, ругались, но никогда! Никогда не переходили черту. Никто не поднимал руку на женщину. Никто не унижал детей. Никто не считал, что близкие люди — это собственность, которую можно использовать как хочешь.

А тут... Каждый раз удивляюсь, глядя на Алину. Как она вообще выросла нормальной? Как не сломалась, не озлобилась и не стала такой же? Гены, среда, постоянный страх — все против нее было. Однако она осталась светлой, чистой и сильной. Умеет любить, прощать и бороться за тех, кто дорог.

Этот мудак, который идет следом за мной и ухмыляется, думает, что имеет право на нее. На них всех. На женщин, которых он превратил в тени.

Поднимаюсь на нужный этаж. Иду по коридору к палате. Алина сидит на полу, прислонившись к стене. Лицо бледное, глаза пустые, плечи опущены. Рядом никого.

Ее отец что-то гавкает, но Алина, посмотрев на него гневным взглядом, больше никак не реагирует.

— Ты чего здесь? — подхожу, присаживаюсь на корточки.

— Мама... — голос срывается. — Она... она хочет к нему вернуться. Говорит, что отец не одобрит наше решение. Что он звонил, просил прощения... Имран, я не понимаю. Как можно?

— Подожди здесь, — говорю тихо. — Я поговорю с ней.

— Имран...

— Доверься мне. Хорошо?

Алина кивает.

Захожу в палату, кивнула охраннику, чтобы никого не пускали.

Женщина сидит на кровати, уже переодетая в то, что принесла Алина. Алиса рядом, держит ее за руку, но вид у нее растерянный. Увидев меня, сестра Алины дергается, будто хочет что-то сказать, но я киваю ей: выйди.

Она понимает. Встает, выходит, прикрывает за собой дверь.

Сажусь на стул напротив, смотрю на эту женщину. Изможденное лицо, синяки под глазами, руки, которые все еще дрожат. Она прошла через ад. Выжила чудом. И сейчас собирается вернуться туда добровольно.

— Чего вы боитесь? — спрашиваю прямо. Без предисловий и обходных путей.

Она вздрагивает. Паникует.

— Я... я не понимаю, о чем вы.

— Понимаете. — Говорю спокойно. — Вы боитесь его. Привыкли бояться. Боитесь, что без него не справитесь. Боитесь, что он найдет вас, даже если вы уйдете. Боитесь, что дети пострадают из-за вашего решения. Я прав?

Она молчит. Но по ее глазам вижу, что прав. Абсолютно прав.

— А еще, — продолжаю: — Вы просто хотите терпеть дальше, пока однажды он не убьет окончательно.

Она вздрагивает, по щекам текут слезы.

— Я... я не знаю, как жить по-другому. Столько лет…

— Вы будете просыпаться по ночам и думать, что он рядом. Будете вздрагивать от каждого шороха. Но со временем все изменится. Главное, вы и ваши девочки в безопасности. Разве не это самое важное?

Она плачет. Всхлипывает, закрывает лицо руками.

— Я — муж вашей дочери. Я люблю ее. Отвечаю за нее и за тех, кто ей дорог. А вы ей дороги. Очень.

Она поднимает на меня заплаканные глаза.

— Я обещаю вам безопасность. У вас будет квартира, где вас никто не тронет. Охрана, если понадобится. Деньги, чтобы ни в чем не нуждаться. Алиса будет рядом — она теперь работает у меня, и мы позаботимся, чтобы у нее было все. Вы не останетесь одна. Никогда.

— Зачем... — шепчет она сквозь рыдания. — Зачем вы это делаете? Я вам никто.

— Затем, что вы — мать моей жены. Затем, что ваши дочери плакали, сидели здесь днями и ночами, умоляли врачей, чтобы вы выжили. Затем, что они заслуживают спокойной жизни. И вы заслуживаете.

Женщина плачет навзрыд. Плечи трясутся, она пытается сдержаться, но не может. Я молчу. Даю время.

Никогда не любил бабские слезы. Однако сейчас… мне жаль ее.

— Я боюсь, — выдыхает она наконец. — Боюсь, что он не отстанет. Найдет. Что сделает что-то... вам, девочкам...

— Не сделает. — Голос становится жестче. — Я не позволю. Он уже получил предупреждение. Если не поймет — получит следующее. Более убедительное. Есть вещи, которые я не прощаю. Угроза моей семье — первая в списке.

— Я не знаю, смогу ли, — шепчет она. — Я столько лет… Он будет давить, а я поддамся. Мой муж страшный человек. Всегда бьет в самое больное место.

— Сможете. — Я наклоняюсь ближе, заглядываю ей в глаза. — Первый шаг самый трудный. Дальше легче. У вас будет новая жизнь. Не идеальная, но своя. Без боли, страха и этого... этого животного, который называет себя вашим мужем.

Будто ребенка в чем-то убеждаю, честное слово.

Не давлю и не тороплю.

— Я попробую, — говорит она наконец.

— Не попробуете. — Я качаю головой. — Сделаете. Прямо сейчас. Соберетесь и пойдете с нами. Без оглядки. Без «а вдруг». Просто пойдете.

Она смотрит на дверь. Там, в коридоре, ждут ее дочери. Ее девочки, которых она столько лет не могла защитить, но которые теперь защищают ее.

— Хорошо, — выдыхает она. — Я пойду.

Встав, подхожу к двери, открываю ее.

Алина сидит на том же месте, на полу, обхватив колени руками. Увидев меня, вскакивает.

Алиса же в бешенстве. Видимо спорила с отцом.

— Заходи, — киваю. — Мама готова.

Жена смотрит на меня с такой благодарностью, что у меня сердце сжимается. Заходит в палату, а через секунду я слышу счастливые всхлипы, объятия и шепот.

— Она никуда с вами не поедет! — снова орет мужик, наступает на меня. Хочет зайти в палату, но мой человек толкает его в сторону.

Закрываю дверь, чтобы девчонки не паниковали, а женщина опять не стала говорить, что обязана пойти с мужем.

Сил во второй раз уговаривать ее как малого ребенка у меня нет.

— Еще как поедет. Ты не в том положении, чтобы мне командовать. И, если я шел на уступки из-за жены… Не трогал тебя, а лишь предупреждал… С сегодняшнего дня все будет иначе.

— Ты мне угрожаешь? — рычит, взмахивая руками. — Ты кто такой, чтобы мне угрожать.

— Ставлю перед фактом. Потому что ты, сволочь, не понимаешь элементарного: каким бы ты ублюдком не был, твои девочки тебя любят. Не хотят зла. И я очень старался не причинять тебе вред, потому что в итоге страдать опять будут они, — каждое слово выплевываю сквозь стиснутые зубы. — Однако ты перешел все границы. А у меня терпения не осталось. Не нужно полагаться на таких, как ты. Потому что они при первой же возможности толкнут тебя в пропасть. Что и сделали уже. Где твои люди, а? Где они?!

Киваю Максу. Одного короткого движения головы достаточно, чтобы мои люди знали, что делать. Двое подхватывают этого крикуна под руки. Он даже дернуться не успевает, как его уже тащат к выходу.

— Руки убрал! — брызгает слюной, пытаясь вырваться. — Ты хоть понимаешь, на кого руку поднял, щенок?! Я тебя, сука, из-под земли достану! Слышишь?! Достану и уничтожу. Голову оторву. Считаешь себя таким сильным? Черта с два! Я еще покажу тебе!

Пялюсь на это представление и думаю: надо же, сколько в человеке силы, когда дело доходит до крика. А когда надо было за жену вступиться, за детей — бил, показывал, как он крутой. Замуж когда выдавал за кого попало, руки в карманах держал, пока они там тряслись от страха. Интересная закономерность.

— Я свою жену заберу, понял?! — продолжает орать, пока его волокут к дверям. — И дочерей! Они выйдут замуж за того, за кого я скажу! Ты мне не указ, понял?! Ты последний ублюдок, Карахан! Ничтожество! Я тебя...

Дальше не слышу. Двери больницы захлопываются, отсекая поток помоев.

Усмехаюсь. Спокойно, без злости. Скорее с усталым пониманием того, что некоторые люди учатся только тогда, когда уже поздно. Когда рычаги влияния из рук выбиты, когда все козыри на столе, и они видят, что проиграли, но всё равно продолжают тявкать. Потому что по-другому не умеют. Потому что внутри — пустота, которую заполнить нечем, кроме крика и кулаков.

Жду пару минут. Даю ему время убраться подальше, чтобы голос не долетал. Чтобы женщины в палате не слышали этого цирка. Им сейчас спокойствие нужно, а не лишние нервы.

Подхожу к нужной двери. Стучу.

— Заходи, — голос Алины. Вроде бы ровный, но чувствуется в нем напряжение.

Захожу.

Мать уже одета, стоит между дочерями. Алиса держит её за руку, Алина поправляет воротник кофты — это нервный жест, я уже выучил. Я жену как свои пять пальцев знаю. За такой короткий срок…

Все готовы. Только взгляды у всех троих одинаковые: смесь надежды и страха. Боятся, что сейчас что-то пойдет не так. Что «глава семьи» вернется и этот кошмар не закончится никогда.

— Всё, — говорю коротко. — Уезжаем.

Выходим в коридор. Мать Алины замедляется, оглядывается. Смотрит по сторонам, будто ищет кого-то.

Понятно кого. Того, кто тридцать лет был её кошмаром и одновременно единственной реальностью. Без кого она себя не мыслит, даже зная, что он её чуть не убил.

А когда не находит — выдыхает.

Я слышу этот выдох. Облегчение, смешанное с неверием. Как будто она только сейчас поняла, что всё это происходит на самом деле. Что она правда уходит и ее не остановят, не вернут силком, не прикажут молчать и терпеть дальше.

В кабине лифта Алиса прижимается к матери, Алина смотрит перед собой, но я вижу, как почему-то сжимает руки в кулаки.

Выходим на улицу.

Воздух холодный, пахнет мокрым асфальтом. Я специально смотрю по сторонам — проверяю, нет ли где засады. Пусто. Мои люди отработали чисто, увели его подальше, чтобы не мозолил глаза.

И снова женщины оглядываются. Теперь уже все трое. Мать, Алина, Алиса — одинаковым движением поворачивают головы, сканируют пространство.

Их можно понять. Столько лет привычки бояться не выкинешь за один день. Годы оглядки, прислушивания к шагам, угадывания настроения по тону голоса. Это въедается в кровь, кости и подкорку. И не лечится простым переездом.

Но первый шаг сделан.

Они не видят его. Ни во дворе, ни у входа, ни на стоянке. А когда до них доходит, казалось бы, простая вещь, что он не выскочит из-за угла с кулаками, — они выдыхают. Все трое.

Я вижу, как расслабляются плечи у матери. Алиса перестаёт вцепляться в её руку. А Алина поднимает на меня глаза — и в них уже не тот затравленный страх, что был утром.

Подхожу к машине, открываю переднюю дверь.

— Алина, садись спереди.

Она кивает, скользит на сиденье. Открываю заднюю, помогаю матери и Алисе устроиться. Они обе мелко дрожат — то ли от холода, то ли от пережитого. Алиса обнимает мать за плечи, прижимается к ней.

Сажусь за руль, завожу двигатель и трогаюсь с места.

Подъезжаем к дому. Ещё издали замечаю знакомые силуэты — двое моих парней стоят у входа, делают вид, что курят и разговаривают. Но я-то знаю, что они сканируют каждый проезжающий мимо автомобиль и подозрительную тень. Макс организовал всё чётко, как всегда.

Киваю им, проезжая.

Глушу двигатель и поворачиваю назад. Мать Алины стоит на эту обычную многоэтажку, которая сейчас для неё как врата в новую жизнь. Алиса рядом, сжимает её руку, успокаивает.

— Приехали. Выходим. Бояться нечего.

Открываю двери, помогаю выбраться. Женщина озирается, как птица, которая впервые вылетела из клетки и не понимает, куда лететь. Нормальная реакция. Для неё сейчас всё новое и пугающее.

— Вы здесь живёте?

— Да.

На самом деле… Я сам удивлен. Как эти хрупкие люди не сошли с ума в доме того ублюдка?

Поднимаемся в нужный этаж. Алиса достаёт свои ключи, которыми пользуется который день и открывает дверь.

— Заходи, мам, — говорит она мягко. — Теперь это наш дом.

Женщина переступает порог и замирает.

Я захожу следом, встаю чуть поодаль, наблюдаю.

Квартира за эти дни уже приобрела жилой вид. На подоконнике стоит небольшая ваза с цветами — Алиса постаралась. На диване аккуратно сложенный плед, а на столе книга. Уютно и по-домашнему. Не то что больничная палата или тот дом, откуда она уехала.

Мать Алины медленно идёт по комнате, трогает стены, проводит рукой по спинке дивана, заглядывает на кухню. В её глазах такое удивление, будто она попала в другой мир. Не ожидала, что так бывает.

— Как здесь... красиво, — выдыхает она. — Как уютно. Девочки, это правда... Я глазам своим не верю, что приехала именно сюда.

— Все правда, — Алиса подходит, обнимает её за плечи. — Благодаря Имрану. Нам нечего бояться, мам.

— И здесь мы будем жить? Вместе?

— Вместе, — подтверждает Алина. У нее самой глаза на мокром месте. — Ты и Алиса. А я буду часто приходить в гости.

Женщина начинает плакать. Вытирает глаза, поднимает на меня глаза.

— Я и забыла, — шепчет она. — Как это бывает... когда нечего бояться. Спасибо вам большое, — говорит уже мне.

— Не за что.

Выхожу в коридор, решаю оставить их наедине. Достаю телефон, набираю Макса.

— Наши на месте?

— Да, двое у подъезда, двое во дворе, одна машина на выезде. Всё под контролем.

— Хорошо. Пусть не расслабляются. Если кто-то из его людей появится — я сразу должен знать.

— Понял.

В квартире есть всё необходимое. Утром завез продукты, чтобы холодильник не пустовал, и они могли приготовить нормальную еду.

Спрятав телефон в карман, думаю, что нужно поехать в офис. В последнее время слишком много работы навалилось. Раньше такого не наблюдалось. Потому что у меня не было других забот.

И, если честно, никогда не забивал голову чужими проблемами, однако все, что делаю для жены — в кайф. Мне нравится видеть ее счастливой.

Чувствую руки на своем поясе. Алина обнимает со спины, прижимается щекой к спине. Даже не услышал, как подошла — задумался. Или просто с ней иначе работает восприятие. Не знаю.

Едва поворачиваюсь, она встает на носочки, тянется к моим губам. Целует.

— Спасибо, — шепчет в губы. — Спасибо тебе большое. Если мы сейчас счастливы — только благодаря тебе.

— Я тут ни при чем.

Она качает головой, не соглашается. Снова целует.

Вибрация телефона в кармане, как обухом по голове. Совсем не вовремя.

Достав, смотрю на экран.

Отец звонит

Алина видит. Кивает, отпускает меня.

— Я вернусь к ним, — скользнула губами по моим, уходит в гостиную. Я смотрю ей вслед.

— Да, пап, — говорю в трубку.

— Сынок… Я тут с днем свадьбы определился. У вас ровно две недели, слышишь? Организуй все для своей жены, а все остальное я сделаю на высшем уровне.

Отец будто свою свадьбу организовывает, ей богу.

— Рано, пап.

— Не рано! Все прекрасно! И не обижай Алину, понял?

Как же хорошо, когда просыпаешься и первым делом видишь дорогих тебе людей. Жизнь такая штука… Всегда надо верить в хорошее.

Буквально пару месяцев назад я искала, куда сбежать, лишь бы не состоялся брак с тем человеком, которого выбрал отец…

А сегодня… Рядом есть и любящий мужчина, и мама и сестра, без которых мне жить совершенно не хотелось. Как хорошо, что я могу интересоваться ими и не волноваться, что отец может с ними что-то сделать.

Даже не верится, что прошло семь дней с того момента, как мы забрали маму из больницы. Семь дней, а кажется, целая жизнь.

Сижу на маленькой кухне в квартире, где живут мама с Алисой, сжимаю кружку с чаем и чувствую, как организм потихоньку подает сигналы SOS. Голова гудит, глаза слипаются, но внутри приятное тепло, которое бывает, когда все наконец-то налаживается.

Проект, который я веду, требует полного погружения. Имран доверил мне «Вертикаль» — задачу, с которой все когда-то началось. Тогда, в его кабинете, я робела, боялась лишнее слово сказать. А сейчас сама веду команду, спорю с подрядчиками, правлю чертежи, понимая, что это мое. Что я на своем месте. И что я хочу работать именно в этой сфере.

Но цена этого драйва — усталость, которая скапливается под ложечкой и напоминает о себе каждое утро.

Имрану я, конечно, ничего не сказала. Он и так на нервах — бизнес, охрана, постоянный контроль за отцом, который затаился, но явно готовит какой-то новый удар. Мужу не нужны лишние поводы для беспокойства. Тем более такие глупые, как моя недосыпающая физиономия.

Сегодня утром Алиса уехала с ним. С радостью, кстати. За эту неделю она так освоилась в офисе, что я иногда забываю — она же младшая, неопытная, только начинает. Со стороны кажется, будто работает там минимум полгода. Имран хвалит ее — я вижу, что он доволен. Алиса схватывает все на лету, не боится спрашивать, если что-то непонятно, и при этом сохраняет природную деликатность, которую не купишь ни за какие деньги.

А я осталась утром дома. Сказала, что скоро приеду, надо кое-что доделать. На самом деле просто хотела побыть с мамой. Посидеть на этой маленькой кухне, где пахнет свежим хлебом и просто... поговорить.

Мама сидит напротив. Она все еще выглядит уставшей, но это уже не та изможденная болезнью женщина из больничной палаты. Щеки порозовели, взгляд стал яснее, движения увереннее. Она осваивается.

— Ты чего не ешь? — спрашивает она, кивая на мою тарелку. — Я старалась, между прочим.

— Ем, мам, — улыбаюсь и откусываю кусок пирога. — Вкусно очень.

Она смотрит на меня особенным взглядом, каким только матери умеют смотреть на дочерей — изучающе, внимательно, с любовью и тревогой одновременно.

— Алина, — начинает она осторожно. — Ты как вообще? Не устала?

— Нормально, мам. Работы много, но мне нравится.

— Я вижу, что нравится. — делает короткую паузу. — И по тебе вижу, и по тому, как ты о ней рассказываешь. Но я не о работе.

Поднимаю на маму глаза.

— А о чем?

— О вас с Имраном.

Внутри теплеет от этого вопроса. Наверное, потому что раньше мы никогда не говорили о таком. Не с кем было говорить. Мама была слишком занята выживанием, чтобы интересоваться моими чувствами. Да и она всегда брала удар на себя, лишь бы отец не лез к нам.

— А что о нас? — улыбаюсь.

— Я смотрю на тебя, дочка. — Мама откладывает ложку. — Когда ты рядом с ним, у тебя глаза блестят. Я такого света в твоих глазах никогда не видела. Даже когда ты маленькая была и верила в Деда Мороза.

— Мам...

— Что «мам»? Я же мать, я все вижу. — Она улыбается, и от этой улыбки у меня сердце сжимается. Давно не видела ее такой радостной. Да и вообще… улыбка для нее — роскошь слишком редкая. — Я рада за тебя, Алина. Очень рада. Что у тебя есть такой муж. Что ты нашла человека, который тебя ценит, бережет, любит. Это дорогого стоит, поверь мне.

Я молчу. Потому что слова застревают в горле.

— Знаешь, — продолжает мама тише, — я столько лет жила в аду, что перестала верить в хорошее. Думала, что счастье — это для других, никак не для нас. А теперь смотрю на тебя и понимаю: оно есть. Оно реально. Просто надо было дожить. Надеюсь, в вашей жизни никогда не будет бед.

— Мамочка, — тянусь через стол, беру ее за руку. — У тебя тоже все будет хорошо. Ты только дай себе время.

— Я знаю, дочка. — Она сжимает мои пальцы. — Я уже чувствую. Но я не о себе, о вас. Об Алисе.

— А что Алиса?

— Она тоже расцвела на глазах. Работа, новая жизнь, уверенность появилась... — Мама вздыхает. — Я так мечтаю, чтобы и на ее пути встретился такой же хороший мужчина. Как твой Имран. Чтобы ценил, уважал, любил. Чтобы она была счастлива по-настоящему.

— Будет, мам. — заявляю уверенно, ни капли не сомневаясь. — Алиса у нас умница, красавица, да еще и характер теперь показывает. Такую не каждый заслужить сумеет.

— Ты права. — кивает. — Но я все равно надеюсь. Каждую ночь засыпаю и думаю: может, завтра тот день, когда она его встретит.

— Мам, ты прямо как в сериале, — смеюсь.

— А что? В жизни всякое бывает. Вон у тебя как случилось — не верила, а теперь...

Я чувствую такую благодарность, что словами не передать. За этот разговор. За то, что мы сидим вот так, по-человечески, и говорим о простых вещах. О любви, о счастье, о надежде.

Раньше у нас не было таких разговоров. Раньше мы вообще мало говорили — все больше молчали, боясь лишний раз привлечь внимание отца. А теперь...

Теперь можно.

— Ладно, — вздыхаю я, глядя на часы. — Мне пора. Имран, наверное, уже заждался.

— Поезжай, дочка. — Мама встает, обнимает меня. — И передай ему спасибо за все.

— Передам, — обещаю я.

Выхожу из квартиры, спускаюсь на лифте. Сажусь в машину, которую Имран оставил мне сегодня — настоял, чтобы я не ездила на такси. Завожу двигатель, думая о том, как сильно все изменилось.

Сейчас я живу так, как хотела. Как мечтала. У меня есть любимый мужчина, работа и безопасность. А еще родные рядом.

Офис встречает меня привычным гулом и деловой суетой. Я захожу в свой кабинет, бросаю сумку на стул, включаю компьютер. На столе лежит стопка бумаг, требующих моего внимания. Проект не ждет.

Работаю сосредоточенно, но мысли то и дело возвращаются к утру. К маминым словам, ее глазам, когда она говорила об Имране. К тому, как странно и приятно осознавать, что твое счастье — не только твое. Что оно согревает еще кого-то.

Услышав стук в дверь, выдыхаю.

— Да, — отзываюсь, не отрываясь от монитора.

Дверь открывается и в помещение заходит Имран.

Закрывает за собой, прислоняется к косяку, скрещивает руки на груди. Смотрит на меня. В этом взгляде все: и вопрос, и тепло, и легкая насмешка.

— Чего не сказала? — спрашивает без предисловий.

— О чем?

— Что устала. Что сил нет. Что еле доехала до офиса.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он меня опережает.

— Не ври. Я тебя знаю лучше, чем ты думаешь.

Пялюсь на мужчину, который видит меня насквозь. Которому невозможно ничего скрыть. И который, кажется, чувствует мое состояние даже на расстоянии.

— Не хотела тебя беспокоить, — признаюсь тихо. — У тебя своих забот хватает.

— Алина. — Он отталкивается от косяка, подходит ближе. Садится на край стола, заглядывает в глаза. — Ты не забота. Ты моя жена. Если устала — говори. Если плохо — говори. Если просто хочется, чтобы я рядом посидел и помолчал — тоже говори. Поняла?

— Поняла, — шепчу.

— Вот и умница. — Он наклоняется, целует меня в лоб. — По камерам видеонаблюдения видел, как ты зашла. Да и твой секретарь рассказал о твоем состоянии в последние несколько дней. Ничего от меня не скрывай, окей? Я через час зайду, вместе поедем. Дело есть. Договорились?

— Разумеется. А что за дело?

— Свадебное платье выбирать поедем.

Имран уходит, закрыв за собой дверь, и я остаюсь одна с его словами, которые эхом отдаются в голове.

Свадебное платье.

Свадебное. Платье.

Пытаюсь вернуться в работу, смотрю на монитор, но строчки расплываются перед глазами. Сжимаю пальцами край стола, пытаясь переварить услышанное.

Мы уже женаты. Расписаны. У нас есть кольца, штамп в паспорте и куча общих проблем, которые мы решаем плечом к плечу. Какое ещё свадебное платье? Зачем?

А потом вспоминаю слова его отца. Столько дней эта тема не открывалась, Имран ничего не говорил, да и свекр не зацикливайся, хотя мы виделись несколько раз. Я думала, они передумали. Карим Мурадович говорил про свадьбу, гостей и ресторан. Значит, они всё-таки хотят церемонию, всё как положено. Для статуса и семьи.

Глубоко внутри шевелится что-то другое. Что-то, чему я боюсь дать название. Какое-то плохое предчувствие не дает покоя.

Работа не идёт. Я смотрю на чертежи, но вижу только свое отражение в мониторе. Мысли далеко от проекта и сроках. Они об Имране. О том, что он задумал.

Час тянется бесконечно. Я проверяю время каждые пять минут, хотя обычно могу работать часами не отрываясь. Секретарша заглядывает, спрашивает, не нужно ли кофе. Отказываюсь. Кофе сейчас как мёртвому припарка.

Ровно через час дверь открывается.

Имран стоит на пороге. Смотрит на меня насмешливым взглядом. Он знает, что я всё это время думала о нём. Знал, что я буду ждать и нервничать.

— Готова? — спрашивает.

— Имран, — я встаю, подхожу к нему. — Объясни мне. Зачем платье? Мы же уже...

— Уже что? — Он приподнимает бровь.

— Уже расписаны. В браке. Можно же просто... ну, я не знаю... — Я жестикулирую, пытаясь подобрать слова. — Что-то лёгкое надеть. Необязательно же свадебное. Какое-нибудь красивое платье, и всё.

— Алина… Мы выберем для тебя всё самое красивое. Всё самое лучшее. Это не обсуждается.

— Но...

— Никаких «но». — Он берет меня за руку, тянет к выходу. — Поехали.

Возражения не принимаются. Я это уже поняла.

Торговый центр огромный, сверкающий огнями. Мы поднимаемся на эскалаторе. Я не знаю, почему мне эта затея кажется странным. Конечно, я тоже, как и все девушки, хотела бы получить предложение руки и сердца. Мечтала надеть свадебное платье, стоять рядом с любимым человеком и кричать «да» на вопрос, хочу ли я выйти за него замуж.

Но все сложилось не так, как я хотела. Однако я и этому рада. Потому что я — жена надежного мужчины. Который защитит, будет беречь от всех на свете.

И да, я никогда не подумала бы, что встречу такого человека. Сейчас я рада и безумно счастлива.

Наверное, это платье будет… Началом чего-то нового, что мы даже не обсуждали вслух.

Свадебный этаж встречает нас белыми витринами, кружевом, фатой и особенным воздухом, который бывает только в отделах для невест. Здесь всё дышит ожиданием, надеждой, верой в сказку.

Мы заходим в первый салон. Консультантка всплескивает руками, начинает что-то рассказывать о новых коллекциях, фасонах и тканях. Я смотрю на манекены, но ничего не чувствую.

Красиво. Да. Но не моё.

— Не то, — коротко бросает Имран, и мы выходим.

Второй салон. Третий. Четвертый.

Я начинаю уставать от белого великолепия. Пышные юбки, облегающие силуэты, открытые спины, длинные рукава — всё сливается в одно большое кружевное пятно. Консультантки сменяют друг друга, предлагают померить, уговаривают, но я только качаю головой.

Имран молчит. Идёт рядом, держит меня за руку, но не вмешивается. Только иногда смотрит вопросительно, и я пожимаю плечами в ответ.

— Ничего не цепляет, — говорю я после пятого салона. — Может, не сегодня?

— Нет, — отвечает он спокойно. — Все должно быть сегодня. Идём дальше.

Шестой салон. Я уже не надеюсь, просто механически перевожу взгляд с одного манекена на другой. Вроде бы мне не принципиально надевать свадебное платье, но… Глядя на то, что вижу, не тянет их примерять. Красиво, но не моё. Не то. Не то. Не...

Но вдруг замираю.

Оно стоит в самом углу, на манекене, который освещен чуть мягче, чем остальные. Будто специально… ждало именно меня.

Не могу отвести взгляд. Оно пышное, как облако, с тонким кружевом, которое расцветает на корсете и длинных прозрачных рукавах нежными узорами. Юбка спускается к полу, многослойная и воздушная, а светлый оттенок слоновой кости делает ткань сияющей в мягком свете салона. Мне кажется, стоит только прикоснуться и оно зашуршит.

— Это, — говорю тихо. — Я хочу это.

Имран подходит ближе. Смотрит на манекен, потом на меня. В его глазах одобрение.

— Хорошо, — кивает он продавщице. — Это.

В голове проносится тысяча мыслей, когда я смотрю на этот наряд.

Имран подходит, встает за спиной. Я чувствую его руки на своих плечах, тепло, уверенность.

— Хороший выбор, — говорит тихо.

— Правда?

— Правда.

— Вообще-то… Видеть невесту в свадебном платье до свадьбы… Плохая примета.

— Я не верю в приметы, Алина. И ты выброси из головы.

Не узнаю себя, глядя в зеркало.

Это правда я? Женщина в белоснежном платье, с сияющими глазами и легкой улыбкой — я?

Стилист только что закончил. Прическа простая, но именно такой я и хотела — волосы мягко уложены, несколько прядей спадают на плечи, остальные собраны в невесомый пучок, из которого выглядывает фата. Макияж естественный, будто его почти нет, но я вижу, как он подчеркивает глаза, делает их глубже и выразительнее. Я никогда не считала себя красавицей, но сейчас... сейчас я себе нравлюсь.

Платье сидит идеально. Пышное, как облако, с кружевом на корсете и длинных прозрачных рукавах. Кажется, что я парю над землёй.

В комнате тихо. Только слышно, как за окном суетятся люди — готовятся к церемонии, которая начнется совсем скоро. Я сжимаю руки в замок, пытаясь успокоить сердце.

Услышав стук в дверь, вздрагиваю от неожиданности. Я так сильно нервничаю… А Имрана нет, чтобы он успокоил меня. Когда он рядом… Я не боюсь ничего на свете.

— Можно? — раздается голос мамы.

— Да, входите.

Дверь открывается, и она заходит в просторную комнату вместе с Алисой.

Замирают на пороге.

У мамы расширяются глаза, она прижимает ладони к груди. Алиса открывает рот и забывает его закрыть. Несколько секунд они стоят и смотрят на меня, не в силах вымолвить ни слова.

— Господи... — выдыхает наконец мама. — Алина... доченька...

Она подходит ближе, протягивает руку, но не касается — боится, наверное, испортить. Глаза у неё на мокром месте.

— Ты такая красивая, — шепчет. — Такая невероятно красивая. Я даже не думала, что бывает... что можно быть такой...

— Мам, ну ты чего? — улыбаюсь я, хотя у самой горло сжимается. — Не плачь, а то я тоже разревусь.

— Я не плачу, — она быстро промокает глаза уголком платка. — Это просто... от счастья. От гордости. Ты моя дочь, и ты... такая...

Алиса наконец выходит из ступора. Подлетает ко мне, хватает за руки, кружит, насколько позволяет пышная юбка.

— Лина! Лина, ты принцесса! Настоящая принцесса! — щебечет она. — Я никогда в жизни не видела такой красивой невесты! Никогда! Это платье... это просто... оно будто для тебя создано!

— Для меня и создано, — смеюсь я. — Раз мне досталось.

— Да, точно! — Алиса останавливается, заглядывает мне в глаза. — Ты веришь, что это происходит? Что мы здесь? Что ты выходишь замуж — по-настоящему, за человека, которого любишь, и который любит тебя?

— Не верю, — честно признаюсь я. — Иногда просыпаюсь ночью и думаю: а вдруг это сон? Вдруг я сейчас открою глаза и окажусь в той старой жизни?

— Не окажешься, — твёрдо говорит мама. — Никогда больше не окажешься. Ты заслужила это счастье. Всеми слезами, всеми ночами, всем страхом, что мы пережили. Заслужила.

Она осторожно и бережно обнимает меня, будто я хрустальная.

— Я так рада за тебя, дочка, — шепчет мне в волосы. — Так рада, что даже сказать не могу. Словами не описать. Никогда не представляла себе такое…

— Господи, пусть я тоже буду счастлива, как моя сестричка, — сложив руки в умоляющем жесте, Алиса смотрит наверх, обращаясь к богу. — Хочу такого же мужа! Чтобы защищал, любил и оберегал!

— И у тебя все будет, — обещаю я.

— Ладно, — мама первой отстраняется. — Нам пора. Тебе ещё готовиться, а мы будем только мешать.

— Мам, вы не мешаете, — возражаю моментально, но мама выкидывает руку вперед.

— Мешаем, мешаем, — улыбается она. — У невесты перед свадьбой должно быть время тишины. Чтобы собраться с мыслями. Мы пойдём, а ты посиди, подыши. Мы ещё увидимся на церемонии.

Алиса осторожно чмокает меня в щеку, чтобы не стереть макияж.

— Ты самая лучшая сестра на свете, — говорит она. — И самая красивая невеста. Я тебя люблю.

— Я вас обеих люблю, — отвечаю с широкой улыбкой.

Едва они уходят, подхожу к окну. Отсюда видно задний двор, где через час всё начнётся.

Это не просто двор, а настоящая сказка. Белые арки, увитые живыми цветами. Дорожка, усыпанная лепестками роз. Изящные, кованые, с белыми подушками на сиденьях стулья для гостей. Столы ломятся от угощений и это только то, что я вижу отсюда. Карим Мурадович говорил, что еда будет на высшем уровне, но я и представить не могла, что настолько.

Гости уже собираются. Я вижу знакомые лица — родственники Имрана, которых я позавчера видела в этом доме. А еще его партнёры по бизнесу вместе с женами и детьми.

Красиво. Очень красиво все выглядит.

Но где же Имран?

Я вглядываюсь в толпу, ищу его фигуру. Он должен быть здесь. Ведь мой муж никогда не опаздывает, всегда контролирует всё лично. А сейчас...

Нет. Не вижу.

Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать.

Гости все прибывают. Двор заполняется людьми. Кто-то смеётся, кто-то фотографируется, кто-то рассаживается по местам. А Имрана нет.

Я начинаю нервничать. Сжимаю руки в замок, потом разжимаю. Подхожу к зеркалу, поправляю фату, хотя она лежит идеально. Снова смотрю в окно.

Где он? Почему его нет?

Мама говорила, что у невесты должна быть минута тишины. Но это уже не минута, а целая вечность. Внутри меня разрастается тревога.

Может, случилось что-то? Может, отец... Но нет, ведь везде круглосуточно есть охрана. Имран всё заранее проконтролировал. Может, пробки? Но он выехал бы раньше. Может, просто задерживается где-то? Куда он вообще уехал? Не нужно было его отпускать!

Я хватаю телефон. Экран загорается, показывая время — церемония должна начаться через полчаса. Где он?!

Нажимаю на его имя в контактах. Прикладываю трубку к уху.

Несколько длинных гудков действуют на огородные нервы. А потом муж отвечает, но вместо его голоса я слышу в трубке женский:

«…Я профессионал своего дела. Все будет на высшем уровне. Расслабься.»

Что?! Что за ерунда? Что творится?

— Имран, — шепчу я. — Имран?! — говорю громче.

Шелест, неразборчивые слова, а потом короткие гудки. Он отключается.

Имран, целующий блондинку, его рука на её заднице… Картина врезалась в сетчатку, пульсирует в висках, разрывает грудную клетку изнутри.

Не думать. Не думать. Не думать.

Я должна уйти. Сейчас. Пока я не развалилась на куски прямо здесь, в этом платье, которое выбирала с таким трепетом.

Бросаю сумку на кровать. Открываю шкаф. Что брать? Документы, телефон, деньги. Всё остальное не важно.

Запихиваю в сумку паспорт, кошелек, телефон с зарядкой. И все-таки беру пару спортивных костюмов. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю, потому что на меня смотрит чужая женщина в белом платье, с идеальной прической и пустыми глазами.

Снять это чертово недоразумение? Не могу. Сама не справлюсь с застежками и шнуровкой. Со всем этим великолепием, которое вдруг стало клеткой. Да и времени нет. Каждая секунда здесь — как нож в спину.

Лишь скидываю обувь и, достав кроссовки, с горем пополам обуваюсь.

Хватаю сумку. Выхожу в коридор.

Дом пустой — все во дворе, ждут церемонию. Ждут нас. Сказку, которой не будет.

Я стараюсь ступать бесшумно. Платье шуршит, фата тянется за мной, как белый хвост.

Задний проход. Я запомнила его в первый же день, когда Карим Мурадович показывал дом. Через подвал можно выйти во внутренний двор, оттуда на улицу, минуя всех гостей. Никто не увидит и не спросит, куда я собралась. Кроме охранников.

Спускаюсь в подвал. Здесь прохладно. Ноги дрожат, сумка бьет по бедру. Я почти у двери. Ещё несколько шагов и выйду отсюда. Исчезну из этой жизни, как будто меня в ней никогда и не было.

— Алина!

Замираю, услышав голос Алисы.

Обернувшись, вижу сестру. Она стоит на пороге подвала, в красивом платье подружки невесты, с широко распахнутыми глазами. Смотрит то на меня, то на сумку, то на платье.

— Лина, ты куда? — голос дрожит. — Что случилось? Почему ты здесь? Гости уже все собрались... Что у тебя с лицом?

Открываю рот, чтобы ответить, но не могу. Слова застревают в горле, превращаются в колючий ком, который душит. Вместо слов из глаз начинают течь слёзы.

Они текут по щекам, смывая идеальный макияж, который делали несколько часов.

Алиса подлетает ко мне, хватает за плечи.

— Лина! Лина, что случилось?! Ты плачешь?! Господи, почему ты плачешь?! Где Имран? Что он сделал?!

— Он... — голос срывается. Я сглатываю, пытаюсь снова. — Он там. На втором этаже. С какой-то... блондинкой. Она...

Замолкаю. Потому что не могу произнести это вслух. Не могу сказать сестре, что мой жених, моя любовь, моя надежда на счастье — лапал другую женщину за минуты до нашей свадьбы.

Алиса бледнеет. Её лицо меняется — сначала неверие, потом шок, потом ярость.

— Что значит «с блондинкой»? — шипит она. — Алина, ты уверена? Может, ты что-то не так поняла? Может, это какая-то родственница, организатор… И вообще, твоё воображение…

— Я видела, как он целовал её, — перебиваю. — Видела, как его рука... — я не договариваю, прикрываю глаза. — Я сфотографировала. Не знаю зачем. Просто на автомате.

— Лина... — шепчет она. — Линочка…

Она тоже плачет, опускает глаза.

— Не надо, — качаю головой. — Я ухожу. Не могу здесь оставаться. Не могу видеть его. Не могу делать вид, что ничего не случилось. Не могу...

— Куда ты пойдешь? — голос сестры срывается. — В этом платье? Куда? А как же мы?

— Не знаю. — Я вытираю слёзы тыльной стороной ладони. — Куда-нибудь. Главное — подальше отсюда. А вы… Я вам позвоню, как только найду место, где можно остаться. Приезжайте ко мне. Не думаю, что Имран навредит вам. Я ему ничего плохого не делаю, напротив, освобождаю от себя. Пусть живёт как хочет.

Алиса сжимает мои руки. Крепко, до боли.

— Я с тобой.

— Что?

— Я с тобой, — повторяет она твёрдо. — Ты не пойдешь одна. Мы сёстры. Я… не оставлю тебя.

— Нет, Лис. Мама не переживет. Ей нужна поддержка. Я сама справлюсь.

Сестра выдыхает.

— Ты права, — шмыгает носом. — И, да, я тоже видела Имрана с другой, но… Не решилась тебе рассказать.

Я зло усмехаюсь.

— Очень надеюсь, что не оставляю вас в нелепом положении. Ни сил, ни желания разговаривать с ними нет. Не хочу лишних проблем. Карим Мурадович понятливый человек. Он все поймет, если узнает… — снова усмехаюсь. — Мне пора, Лис. Берегите себя и маму. Уезжаете как можно дальше, ладно? Работа, деньги — все можно найти со временем. От отца убегайте. Встретимся еще, ладно?

— Лин, ты уверена? Может…

— Уверена.

Была бы я важна Имрану, не поступил бы со мной так подло. Тем более в день свадьбы. Я ему не нужна. Пусть будет счастлив и раз и навсегда избавится от проблем, которые создает ему моя семья.