— Ты собралась в этом на свадьбу моего отца?! — вздрагиваю от неожиданности, когда слышу за спиной грозный рык.

Медленно оборачиваюсь, хотя уже прекрасно знаю, кто это. Мой будущий сводный братик.

Амир.

Его глаза горят бешеной ярость, когда он рассматривает моё нарядной вечернее платье, которое я специально надеваю на свадьбу матери, чтобы позлить её.

Ненавижу моего будущего отчима, Рустэма, ненавижу вообще всех этих Султанбаевых! Всем же и так понятно, что это всего лишь договорной брак, чтобы сохранить и не дробить бизнес после смерти моего папы.

Только отчего мне кажется, что моя мать слишком нежно смотрит на его бывшего партнёра, дядю Рустэма? Она предательница, и мне осталось совсем немного: как только я выпущусь из школы, я сразу же уеду, хоть к чёрту на кулички, лишь бы не жить с ними со всеми, не видеть все эти рожи!

Ну а сейчас я пока нагло растягиваю губы в сладкой улыбочке:

— Не знала, дорогой братик, что ты разбираешься в моде… Между прочим, очень дорогое платье, мне его специально выписали прямо из Италии, чтобы успеть к свадьбе моей мамы, — я специально делаю ударение на слове «мама», чтобы поставить этого придурка на место. — А что тебе не нравится? Между прочим, платье было во всех журналах и каталогах, весенняя коллекция, — делаю я шаг навстречу и провожу пальцами по оборкам своего нарядного розового платья.

Ну да, немного откровенное, но и мы не в Средневековье живём, слава Богу.

— На твоих видео твои девушки ещё и не такое носят, — добиваю я своего новоиспеченного «братика».

Амир — известный стритрейсер и блогер, который постоянно нарушает законы и попадает в полицию, и уж кому-кому, а точно не ему учить меня примерному поведению: по интернету гуляют фото с его закрытых вечеринок, где на нём вечно висят гроздьями полуголые грудастые девки.

— Я — мужчина, я — другое, — вдруг подходит он ко мне и жестко берет мой подбородок, сжимает, задирает вверх, так, что я не могу отвести взгляда от его чёрных бездонных глаз, в которых сейчас бушует пламя ярости.

Меня обдаёт жаром его тела, его злости, ноги подкашиваются, но я стараюсь не подать и вида, что я боюсь.

И что-то ещё… Я не знаю, что это, но от этого у меня застревает ватный комок в горле и в животе становится пусто и холодно, словно его накачали гелием.

— Ты — теперь часть нашего клана. Часть нашей семьи. Султанбаевых. И ты не будешь выставлять напоказ свои титьки перед всеми гостями, которых мы пригласили. Перед уважаемыми людьми, — растягивая слова с насмешкой произносит он, и я его взгляд скользит по моим губам, на которых увядает наглая усмешка.

Спускается ниже, к шее, ключицам, и ныряет в мою супероткровенное декольте, из которого поднимаются и опускаются мои налитые приподнятые пушапом груди.

— Не знала, что ты разбираешься в моде, братик. По мне так отличное платье. Модное. Тебе не нравится, сама его и снимай, — выплёвываю ему в лицо, и вижу, как его чуть полные губы растягиваются в хищной улыбке…

— Отлично. Раз ты так считаешь. Я же теперь твой брат, и должен защищать твою честь, так? Чтобы ты ненароком не опозорила себя сдуру. Так что и наряды тебе я буду выбирать отныне сам, — и я вся холодею от его слов, когда его свободная рука уже тянется к моему банту за спиной, развязывая его…

Он не шутит. Его пальцы, сильные и уверенные, дергают за шелковый бант моего платья. Слышу, как лопается тонкая ниточка, державшая всю эту конструкцию. Я замираю, не веря происходящему. Это же мой дом! Моя собственная комната!

— Амир, остановись! Придурок! — вырывается у меня хриплый шепот, но он уже тянет за концы развязавшегося пояса.

Платье, это самое дорогое, самое красивое мое платье, вдруг теряет форму и сползает с плеч. Я инстинктивно хватаюсь за ткань, пытаясь удержать ее, но Амир одним резким движением стаскивает розовый шелк вниз. Он падает к моим ногам бесформенной яркой лужей.

И я остаюсь стоять перед ним. В одном лишь кружевном белье — черном, откровенном, которое я надела назло, чтобы чувствовать себя сексуальной и опасной даже под своим вызывающим нарядом. Теперь эта моя маленькая тайна выставлена напоказ. Перед ним.

Воздух в комнате становится густым и горячим. Я чувствую его на своей коже — каждый сантиметр обнаженного тела горит под его взглядом. Стыд сжигает меня изнутри, заливает щеки густым румянцем. Я пытаюсь прикрыться руками, скрестить их на груди, но Амир хватает меня за запястья.

— Зачем ты прячешься? Ты же сама этого хотела — выставить себя напоказ. Как последняя шлюха. Вот и наслаждайся теперь, — его голос низкий, сдавленный.

Но он не смотрит мне в глаза. Его взгляд, тяжелый и медленный, скользит по моей шее, плечам, задерживается на кружевных чашечках лифчика, едва сдерживающих выпрыгивающую из них высокую грудь. Потом опускается ниже, к поясу трусиков, к бедрам, к дрожащим коленям.

И сквозь весь этот жгучий стыд, сквозь унижение, во мне просыпается что-то другое. Что-то темное и запретное. Щемящий холодок в самом низу животика сменяется теплой волной. Мое тело вдруг неожиданно реагирует на его молчаливый осмотр.

Помимо моей воли. Соски наливаются и твердеют под тонкой тканью, я чувствую, как они упираются в тонкое итальянское кружево. Я ненавижу этого козла в эту секунду! Но еще больше я боюсь признаться себе, что мое дыхание сбивается не только от злости и гнева…

Он отпускает мои запястья, и я тут же обнимаю себя, отворачиваюсь, пытаясь скрыть дрожь.

— Доволен? — шиплю я, глядя в пол. — Всё увидел, что хотел?

Амир не отвечает. Я слышу, как он делает шаг назад. Краем глаза вижу, как он сжимает и разжимает кулаки. Его дыхание тоже неровное. Но когда он говорит, голос снова становится насмешливым и холодным.

— Ничего особенного. Обычная девчонка. Много о себе думаешь, — он отворачивается к моему шкафу и резко распахивает дверцу. — Теперь будешь одеваться прилично. Я сегодня твой кутюрье.

Он начинает рыться в моих вещах, с силой перебирая платья. Я вижу, как напряжена его спина, как играют мышцы под тонкой тканью его рубашки. Он швыряет на стул мое любимое черное платье с глубоким вырезом.

— Слишком вульгарно, в таком только на трассе стоять.

Следом летит голубое, обтягивающее.

— Выглядишь в нём как дешевая проститутка.

Красное, короткое.

— Это для сельского клуба, а не для свадьбы отца.

Каждое его слово — удар. Я стою в центре комнаты, полуголая, униженная, и чувствую, как слезы подступают к горлу. Но я не заплачу. Уж точно не перед ним. Перед этим сраным придурком. Я сжимаю зубы и смотрю ему в спину, ненавижу его!

Наконец он останавливается. В его руках — простое белое платье. Длинное, с высоким воротом, с длинными рукавами. Я купила его когда-то по настоянию мамы, но так ни разу не надевала. Оно висело в самом дальнем углу шкафа.

— Вот. Надевай, — он бросает его на меня, не глядя. Платье пахнет саше из шкафа, запахом чего-то чистого и забытого.

Лаванды и весенних хрупких ландышей.

Я молча поднимаю его. Мои пальцы дрожат. Я не хочу это платья. Я хочу надеть что-то дерзкое, яркое, чтобы все увидели, что я не такая, как они. Я не часть их дурацкой семьи, их клана. Но спорить сейчас — значит проиграть окончательно. Я медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, натягиваю платье. Ткань шуршит, скрывая мое тело. Оно оказывается немного великовато, но в нем я чувствую себя… другой. Скрытой. Защищенной. И от этого еще более уязвимой.

Застегиваю молнию сбоку. Подхожу к зеркалу.

И не узнаю себя. Белый цвет делает мою кожу фарфоровой, волосы кажутся темнее, глаза — больше. Я выгляжу хрупкой. Невинной. Девочкой. Словно мне не восемнадцать лет, а всего пятнадцать.

Слышу, как Амир подходит сзади. Он останавливается в шаге от меня, и наши взгляды встречаются в зеркале. Его лицо застыло. В его глазах, всего на секунду, исчезают все насмешки и злость. Я вижу в них что-то другое. Что-то глубокое, потайное. Почти благоговение.

Он смотрит на мое отражение, как на что-то недостижимое и прекрасное. Как на ту самую девочку из своих грез, которую нужно оберегать от всего мира. И от себя самого.

Но мгновение проходит. Он моргает, и его обычная маска испорченного мажора возвращается на место. Он фыркает, отворачивается.

— Ну вот. Теперь более-менее прилично. Не позорь нас на свадьбе.

Он уходит, хлопнув дверью. А я остаюсь стоять перед зеркалом, вся в белом, и чувствую, как по моей спине бегут мурашки. Его взгляд, тот, короткий, настоящий, жжет меня сильнее, чем все его оскорбления. И я понимаю, что игра только начинается. И что я уже не уверена, кто в ней проигрывает.

Но наваждение уходит, и я понимаю, что мне всё это только почудилось.

Проклятый Амир! Теперь мне придётся выглядеть скромницей-монашкой на этой паршивой свадьбе!

Свадьбе, которая не должна была состояться!

Белый зал сияет хрусталем и позолотой. Я стоюа у края танцпола, прижавшись спиной к прохладной колонне, и наблюдаю, как моя мама, сияющая Эмма, кружится в объятиях нового мужа. Рустэм смотрит на нее с таким обожанием, что у меня сводит зубы. Фальшивка. Вся эта история — одна большая, шикарная фальшивка. А я — лишняя актриса в этом спектакле, загнанная в костюм невинной невесты.

Это проклятое платье. Оно висит на мне мешком, скрывая все изгибы, щекочет шею высоким воротником. Я чувствую себя куколкой, завернутой в стерильный бинт. И весь этот образ завершает мой личный тюремщик. Амир. Он стоит напротив, прислонившись к бару, с бокалом виски в руке. Он не сводит с меня глаз. Его взгляд — тяжелый, темный, плотный — я ощущаю буквально физически, как прикосновение. Он наблюдает, как я пытаюсь слиться с толпой, как стараюсь быть невидимкой, и, кажется, читает каждую мою мысль.

Именно это читающее, всевидящее спокойствие и выводит меня из себя. Он думает, что победил? Что заставил меня подчиниться?! Я сжимаю кулаки, и во мне закипает знакомый, горький и сладкий одновременно, бунт. Хорошо. Хочешь контролировать? Увидишь.

Я отталкиваюсь от колонны и делаю шаг навстречу шуму и музыке. На танцполе подергиваются в такт музыке пары, и я ловлю на себе взгляд сына одного из гостей Рустэма — высокого парня с задорной улыбкой. Его зовут Максим. Мы виделись пару раз на светских раутах. Он улыбается мне, и я в ответ растягиваю губы в самой соблазнительной, самой фальшивой улыбке, какую только могу изобразить.

— Танцуешь? — перекрикивает он музыку, приближаясь, и его рука уже тянется ко мне.

Я кладу свою ладонь в его крупную, теплую руку. «Ну а теперь смотри, Амир, смотри», — шепчет во мне ядовитый внутренний голос.

Максим заводит меня в самую гущу танцпола. Музыка громкая, ритмичная, она проникает глубоко внутрь и вышибает из головы все мысли. Я закрываю глаза, отдаюсь движению, позволяю телу извиваться под бит. Я танцую. Танцую так, как будто это мой последний танец. Мое белое платье вздымается вокруг меня, как лепестки какого-то странного цветка, но теперь, в движении, оно уже не кажется мне таким ужасным. Оно подчеркивает хрупкость, которую я хочу разрушить.

Хочу быть сильной. Уверенной. Соблазнительной. Хочу быть настоящей стервой.

Я чувствую спиной, как Максим прижимается ко мне, его руки лежат на моих бедрах, направляя движения. Он говорит что-то на ухо, какой-то комплимент, но я не слышу слов. Я смотрю сквозь шустую толпу прямо на Амира.

Он не двигается. Все так же стоит у бара, но бокал уже пустой. Его поза излучает ледяное спокойствие, но я вижу, как напряжена его шея, как сведены скулы. Его глаза буквально прожигают меня насквозь. В этом взгляде нет уже ни насмешки, ни холодности. Там горит что-то первобытное, дикое, хищное. Этот взгляд говорит мне больше, чем тысячи слов. Он говорит: «Ты не смеешь быть ещё с кем-то. Ты только моя».

И от этого что-то щелкает внутри меня. Не страх, нет. Азарт. Опасное, пьянящее возбуждение. Я хочу разжечь этот огонь в нем еще сильнее. Хочу увидеть, в какой момент он сорвется.

Я поворачиваюсь к Максиму лицом, обвиваю руками его шею и прижимаюсь к нему всем телом. Я закидываю голову назад, смеюсь громко и вызывающе, позволяю ему держать меня за талию так близко, как только возможно. Я ловлю себя на том, что ищу в толпе черные глаза Амира, жажду каждый раз встречаться с ними взглядом, чтобы видеть, как в них бушует та темная, манящая буря.

Он смотрит на меня, и я танцую только для него. Каждое движение, каждый изгиб — это вызов, насмешка, приглашение. Я вижу, как его пальцы сжимают край стойки бара так сильно, что белеют костяшки. Вижу, как он резко отворачивается и выходит из зала, с силой отодвинув кого-то из гостей.

И тут наступает тишина. Музыка словно стихает. Победа? Тогда почему у меня дрожат колени и перехватывает дыхание? Почему по телу разливается жар, не имеющий ничего общего с танцем?

— Спасибо, — бормочу я ничего не понимающему Максиму, с которым только что танцевала и флиртовала. — Мне нужно немного отдохнуть…

Свадьба заканчивается поздно. Я молча еду в машине с мамой и Рустэмом в их новый дом — роскошный особняк на закрытой территории. Амир уехал на своем спортивном «Порше» еще раньше, даже не попрощавшись. Мама что-то щебечет о прекрасном вечере, а Рустэм нежно держит ее за руку. Я смотрю в темное окно на мелькающие огни и чувствую себя опустошенной. И почему-то обманутой.

Мне показывают мою комнату. Она огромная, с собственной ванной и балконом, оформлена в бежево-кремовых тонах. Все дорого, безвкусно и безлико. Как номер в пятизвездочном отеле. Я скучаю по своему старому дому, где мы жили с папой, когда он ещё был жив…

Я принимаю душ, смывая с себя запах праздника, чужих духов и пота. Вода горячая, почти обжигающая, но она не может смыть то ощущение, что осталось на коже — память о взгляде Амира. Я заворачиваюсь в мягкий халат и падаю на огромную кровать.

Темнота за окном кажется непроницаемой. Я лежу без сна, прислушиваюсь к тишине нового дома. Где-то далеко скрипнула дверь. Чьи-то шаги? Или мне показалось? Я закрываю глаза и стараюсь ни о чем не думать.

Сон накатывает внезапно, тяжелый и густой, как сироп.

Мне снится, что я все еще лежу в этой кровати. Но я не одна. Я чувствую чье-то присутствие еще до того, как слышу шаги. Дверь в мою комнату бесшумно открывается. Я хочу закричать, повернуться, но не могу пошевелиться. Сонный паралич.

Я чувствую, как кто-то подходит к кровати. Останавливается рядом. Дыхание ровное, глубокое. Я чувствую исходящее от этого тела тепло. Оно приближается. Я чувствую легкое дуновение на своей щеке, потом на шее. Это мужчина. Он наклоняется ко мне.

Его пальцы, нежные и уверенные одновременно, касаются моего виска, отодвигают прядь волос. Потом ладонь скользит по моей щеке, обжигая кожу. Большой палец проводит по линии скулы, касается уголка губ. Я замираю, сердце колотится где-то в горле. Я должна бояться. Но я не боюсь. Во сне это кажется… правильным. И желанным одновременно.

Его рука опускается ниже, скользит под мою шёлковую пижамку, касается обнаженной кожи ключицы. Пальцы медленно, словно исследуя, проводят по линии плеча, потом вниз, к груди. Я непроизвольно выгибаюсь навстречу прикосновению, и тихий стон застревает у меня в горле.

Он наклоняется еще ниже. Его губы касаются моей шеи. Сначала это легкое, почти невесомое прикосновение. Потом оно становится настойчивее. Я чувствую тепло его дыхания, влажность языка, который проводит по чувствительной коже у основания шея. Я закрываю глаза, тону в этом ощущении. Это сладко. Слишком сладко, чтобы быть правдой.

Его рука ласкает мою грудь через тонкую ткань ночнушки, большой палец находит напряженный сосок и задерживается на нем, вызывая волну жара, которая растекается по всему телу, стреляет в самый низ живота. Мое тело отвечает ему, предает меня, выдает всю ту потаенную страсть, которую я пытаюсь подавить наяву.

— Амир… — вырывается у меня шепот. Я не знаю, откуда я знаю, что это он. Но я знаю. Это он.

И в этот момент я открываю глаза.

Он здесь. Прямо надо мной. Его лицо так близко, что я могу разглядеть тени от длинных ресниц, падающие на скулы, губы, слегка приоткрытые, влажные от моего тела. Его глаза смотрят в мои, и в них — та самая буря, которую я видела на свадьбе. Только теперь он её не сдерживает.

— Ты… — пытаюсь я сказать, но он не дает.

Его губы находят мои. Это не нежный поцелуй. Это захват без объявления войны. Его рот горячий, влажный, настойчивый. Он пьет меня, забирает мое дыхание, мои мысли. Я тону в этом поцелуе, отвечаю ему с той же дикой силой, впиваюсь пальцами в его волосы, чувствую под ладонями жесткие густые пряди.

Его рука оттягивает резинку шёлковых шортиков. Ладонь скользит по моему животу, внутренней стороне бедра. Его прикосновение обжигает голую кожу. Он ласкает меня, его пальцы двигаются все увереннее, ниже, туда, где пульсирует жар, где я уже готова на всё, влажная и горячая. Я кричу ему в рот, мое тело выгибается, требуя большего…

И тут весь мир взрывается светом.

Я резко открываю глаза и сажусь на кровати. Сердце колотится, как сумасшедшее. Губы горят. Все тело пылает. Я одна. По комнате разливается тусклый свет раннего утра сквозь жалюзи. Никого.

Был сон. Всего лишь сон. Жаркий, влажный, невероятно реальный сон.

Я падаю на подушки, закрываю лицо руками. Стыд накатывает волной, жаркой и густой. Боже мой, что со мной? Что это был за сон? Я представила его… его руки на мне… его поцелуй… Я провожу пальцами по губам. Они все еще горят. А внизу живота пульсирует то самое настойчивое, наглое и требовательное желание.

Я не могу уснуть. Лежу и смотрю в потолок, пока за окном не светлеет окончательно. Этот сон чувствуется реальнее, чем вся вчерашняя свадьба.

Утром я долго не решаюсь выйти из комнаты. Но голод и жажда заставляют меня пересилить себя. Я надеваю джинсы и простую футболку, стараясь выглядеть как можно незаметнее.

Спускаюсь на кухню. Она огромная, вся в белом мраморе и хроме. И… он уже здесь.

Амир сидит за барной стойкой, пьет кофе и листает ленту на телефоне. На нем черные спортивные брюки и серая футболка, обтягивающая мощный рельеф груди и плеч. Утреннее солнце золотит его кожу, отражается в черных, еще сонных глазах.

Он поднимает на меня взгляд. Обычный, холодный, отстраненный. Никакой бури. Никакого намека на ту страсть, что пылала в нем во сне.

— Привет, — бросает он небрежно и снова утыкается в свой мобильный.

— Привет, — выдавливаю я и направляюсь к кофемашине.

Мои руки слегка дрожат. Каждый звук, который он издает — глоток кофе, щелчок по экрану — отзывается во мне громким эхом. Я стою к нему спиной, готовлю кофе и чувствую его взгляд на себе. Или мне снова кажется?

Меня уже саму бесит, что мне слишком много всего кажется!

Этот придурок словно забрался мне под кожу, растекся по веном сладким отравленным ядом, прокрался в мои самые потайные мысли, украл мои самый постыдные желания…

Я представляю, как он подходит ко мне сзади, прямо как вчера в моей комнате. Как его руки скользят по моей талии, как губы касаются моего плеча… Как в том сне. Я резко оборачиваюсь.

Но он все так же сидит и пялится в телефон. Совершенно равнодушный.

Я уверена, что я начинаю сходить с ума. Надо это прекращать! В конце концов, у меня была куча парней и до этого придурка, пока у меня не случилось всё, что случилось с моим папой…

А теперь и мне пора бы уже расстаться со своей никому не нужной девственность. Ах да, наверное, она нужна только клану Султанбаевых, и я прыскаю от смеха себе под нос.

Наливаю кофе и собираюсь быстро уйти, но Амир поднимает на меня глаза.

— Мама с Рустэмом уехали на неделю, медовый месяц, — сообщает он деловым тоном. — Так что правила просты: не шуми, не устраивай вечеринок, не приводи сюда никаких ушлепков, иначе всем будет больно, ясно? Я за этим прослежу. Веди себя как порядочная девочка из хорошей семьи.

Мама уехала? И оставила меня наедине с этим козлом? Который решил, что может мне приказывать?!

Слезы злости подступают к глазам, покалывают в носу, но я не покажу этому придурошному стритрейсеру, что мне до боли обидно и больно.

— Ты забыл. Мы не на Кавказе, — чеканю я ему в ответ. — И я никогда не стану тихой восточной женщиной. А ещё ты забыл, что я тебе не сестра. Ты вообще мне никто, — стараюсь выглядеть уверенно, но перед глазами всё ещё стоит вчерашний сон.

Мне все время кажется, что он все видит, все читает по моему раскрасневшемуся лицу.

Разворачиваюсь и выхожу из комнаты.

Мне вдруг резко расхотелось есть.

Проходит несколько дней. Дни тянутся медленно и тоскливо. Мы с Амиром живем на разных этажах, я его практически не вижу. Он целыми днями где-то пропадает, а я брожу по пустому дому, стараясь не думать ни о чем. Но мысли всегда возвращаются к тому сну. И к нему.

Стараюсь отвлечь себя учёбой: скоро экзамены, а потом я навсегда уеду из этого дома, и больше не увижу ни мать, которая предала меня, ни Рустэма с его зарвавшимся сыночком.

В один из таких дней ко мне приезжает в гости Ольга, моя лучшая подруга. С ней еще пара наших одноклассниц из тусовки. Я рада девчонкам, они разгоняют гнетущую атмосферу одиночества. Мы сидим у бассейна, пьем лимонад, я стараюсь вести себя обычно, смеюсь над нашими общими шутками и приколами.

— Боже, Милка, ты живешь как в сказке! — восхищается одна из девочек, глядя на особняк. — И новый брат у тебя тот еще красавчик! Тот самый Амир Султанбаев? Стритрейсер, на которого я подписана?

Я чувствую, как у меня всё холодеет внутри. «Брат». Это слово режет слух.

— Да, он самый, — равнодушно отвечаю я.

— А где он? Познакомь нас! — не унимается подруга.

В этот момент распахивается дверь, и к бассейну выходит он. Амир. В одних плавках, с полотенцем на плече.

Его тело… Оно именно такое, каким я его представляла в своих самых грязных влажных фантазиях. Рельефный пресс, широкие плечи, мощные бицепсы. Капельки пота после тренировки блестят на загорелой смуглой коже. Он лениво направляется к бассейну, абсолютно не обращая на нас внимания.

Как голодный тигр на водопой. Или кот.

Подруги замирают, разинув рты. Мне кажется, что у них сейчас потекут слюнки с их пухлых перламутровых губок.

Ольга вскакивает, поправляет на хожу волосы. Я вижу, как загораются ее глаза. Ольга всегда любила внимание красивых парней. В отличие от меня она уже точно распрощалась со своей девственностью, которая в наше время не в цене.

Амир подходит к краю бассейна, собирается нырять.

— Амир, привет! — звонко кричит ему Ольга.

Он оборачивается. Его взгляд скользит по нам, задерживается на Ольге. И… О, Боже. Он улыбается. Широко, открыто, приветливо. Так он никогда не улыбается мне.

— Привет, — кивает он. — Милана, это твои подруги?

— Да, — коротко отвечаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Приятно познакомиться, — Ольга встает и делает пару шагов к нему. Она сегодня в крошечном бикини, ее стройное тело переливается шоколадным бронзатором для кожи. — Я Ольга.

— Амир, — он протягивает ей руку, и он задерживает её руку в своей. Его взгляд скользит по ее фигуре без тени осуждения, с чисто мужским аппетитом. — Милана никогда не говорила, что у нее такие красивые подруги.

Я смотрю на эту сцену, и не верю своим ушам. Он грубит мне, унижает, контролирует каждый мой шаг. А с Ольгой… Он вежлив, обаятелен, даже флиртует! Вот сволочь!

— Я как раз большая поклонница твоего канала. Твоя фанатка, — продолжает Ольга, кокетливо запрокидывая голову, и её груди аппетитно подпрыгивают в узком лифчике, как два упругих мяча. — Ты просто бог скоростей!

Амир смеется. Звук его смеха, такого естественного и свободного, режет меня по живому.

— Тогда приходи как-нибудь на гонки, покатаю, если хочешь экстрима, — и в его устах это звучит не то что как намек, а как самое настоящее приглашение к сексу!

Ольга вспыхивает от восторга:

— Правда? С огромным удовольствием! — мурлычет она с развратной призывной улыбкой, и мне кажется, она уже готова вся растечься по качельному полу перед этим самовлюбленным придурком.

Они продолжают болтать, абсолютно забыв о моем присутствии. Я сижу и смотрю, как он улыбается ей, как он смотрит на нее. И этот взгляд… Он совсем не такой, как он смотрит на меня. Он легкий, непринужденный. Оценивающий. Так смотрят на симпатичную девушку, когда прикидывают шансы трахнуть её…

Он не борется с искушением, с нескрываемым вожделением рассматривая её. Он просто наслаждается этой игрой.

А на меня он смотрит так, как будто я — его главное наказание.

И глядя на них, на эту идиллическую картинку, я понимаю одну простую и ужасную вещь. Мне не все равно. Мне не все равно, как он смотрит на других. И от этой мысли становится еще больнее.

Я должна избавиться от этого наваждения.

В мире, в конце концов, полно других парней, и тут у меня в голове рождается план…

Я сижу с каменной улыбкой и наблюдаю, как Ольга висит на шее моего сводного, а он снисходительно позволяет ей это. Мне нужно это остановить.

Выжечь моё это странно чувство к нему каленым железом. Мне нужен кто-то другой. Взамен. Любой. Лишь бы не он.

Как только Амир ныряет в бассейн, а подруги, взвизгивая, разбегаются, я хватаю Ольгу за руку и тащу ее в дом.

— Что такое? — удивленно спрашивает она, ее глаза еще блестят от встречи с ним.

— Ты же хочешь пойти на эти гонки? — выпаливаю я, запирая дверь моей комнаты. — Бешеные идиотские гонки Амира и его дружков?

Ольга заинтересованно приподнимает бровь.

— Да. В эту субботу. На закрытой трассе за городом. Приглашали только своих. Но Амир сказал, что я могу приехать.

— Возьми меня с собой, — требую я, и голос мой звучит хрипло, незнакомо.

Ольга смотрит на меня с недоумением, а потом ее взгляд становится понимающим, почти хищным. Она улавливает что-то в моих глазах — боль, злость, отчаяние.

— Милка… Ты же всегда плевалась на этот «тусовочный треш», как ты говорила. А твой братец… Он вроде как против.

— Никакой он мне не братец! — выкрикиваю я, и голос срывается. — И мне плевать, что он там против. Я хочу поехать. Я должна поехать. Мне вообще насрать на него, как ты не понимаешь?! Хочу просто нагадить ему! Почему он считает, что вообще имеет право указывать, как мне жить?!

Ольга медленно обходит меня, оценивающе осматривая, как товар на витрине. Ее взгляд скользит по моей скромной футболке и джинсам.

— Ну… не в этом же виде, детка. Там свои правила. Там все по-взрослому. Ты точно готова?

Я готова. Я готова на все. Я киваю, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Отлично, — лицо Ольги расплывается в сладкой, ядовитой улыбке. — Тогда, сестренка, готовься. В субботу мы устроим ад твоему милому братику. Или… рай? Смотря для кого.

Суббота. Я стою перед зеркалом в своей гардеробной и не узнаю свое отражение. Черное кожаное мини-платье, которое Ольга привезла мне «на пробу», облегает каждую выпуклость, каждую впадину. Оно такое короткое, что при малейшем движении открывает белую кожу бедер.

Вырез такой глубокий, что становится стыдно за буквально выпрыгивающую из него грудь. Чулки с ажурными стрелками, которые я сама натянула дрожащими руками, невероятные черные лаковые ботфорты на шпильке, в которых я едва могу стоять.

Я похожа на куклу.

На продажную латексную куклу.

Но именно этого я и хотела, правда?

— Идеально, — мурлычет Ольга, заталкивая меня в свой раздолбанный кабриолет. — Он с ума сойдет. Ты прямо как самая развратная шлюшка из тусовки.

Я не стала уточнять подруге, кого именно я хочу сегодня свести с ума. Возможно, я имела в виду Джихана, нового соперника Амира, о котором Ольга с восторгом трещит всю дорогу.

Молодой, богатый, дерзкий. И, что самое главное, ненавидящий Амира лютой ненавистью. Идеальный кандидат для исполнения моего плана.

Когда мы подъезжаем к месту, мое сердце колотится где-то в горле. Это заброшенный завод, окруженный высоким забором. Глухой рокот моторов бьет в уши, смешиваясь с криками и музыкой. Воздух густой от запаха бензина, пота и дорогого парфюма.

Мы входим внутрь. И попадаем в ад. Преисподнюю из неона, хромированного металла и полуголых тел. Вокруг толпятся девушки, одетые еще откровеннее, чем я. Они висят на руках у парней с пустыми глазами и бутылками пива, смеются слишком громко, заигрывают с гонщиками, которые прогревают свои монстро-машины.

И вот я вижу его. Амира. Он стоит рядом со своим низким спортивным автомобилем цвета мокрого асфальта. На нем темная куртка, джинсы. Он говорит с кем-то, его лицо сосредоточено, но я вижу напряжение в его скулах.

И я вижу Ольгу. Она уже подошла к нему, скользнула рукой по его плечу, встала на цыпочки и что-то шепчет ему на ухо. Он отстраняется, но не резко, а как-то устало. Его взгляд блуждает по толпе.

И вдруг он останавливается на мне.

Его глаза расширяются. Сначала непонимание, потом шок, а затем… затем в них вспыхивает такой огонь ярости, что мне кажется, будто он сейчас подойдет и прибьёт меня прямо здесь, на месте. Он смотрит на мое платье, на мои ноги в этих дурацких развратных чулках. Он видит весь мой вызывающий, жалкий наряд.

Его пальцы сжимаются в кулаки.

Я чувствую прилив дикой, животной радости. Да! Именно этого я и хотела! Чтобы он увидел. Чтобы его это всё выбесило. Такого же эффекта я ожидала?

В этот момент ко мне подходит он. Джихан. Такой же высокий и статный, как Амир, но с другой, более хищной и насмешливой улыбкой.

— Ольга привела нам самое настоящее сокровище, — его голос скользит по моей коже, как шелк. Он берет мою руку и подносит ее к губам. Его взгляд пьет меня, медленный, оценивающий. — Милана, да? Я слышал о тебе. Ты же вроде как сводная сестра Амира? Но не ожидал, что ты… такая красивая.

Я заставляю себя улыбнуться. Широкая, открытая, порочная улыбка.

Я вижу, как Амир застывает, наблюдая за нами издалека. Ольга обнимает его за талию, прижимается, пытаясь отвлечь, но он даже не смотрит на нее.

— Приятно познакомиться, Джихан, — мурлычу я в ответ, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Я болею за тебя сегодня.

Джихан смеется, его глаза блестят от азарта:

— Ну тогда победа будет за мной. Обязательно.

Он уходит, оборачиваясь на меня, а я продолжаю улыбаться этой идиотской улыбкой.

Мне нужно в туалет. Мне нужно прийти в себя. Я борюсь с желанием убежать, содрать с себя это платье и смыть всю эту грязь.

— Туалет? — спрашиваю я у первой попавшейся девчонки, и она машет рукой в сторону темного прохода между колоннами.

Я иду, спотыкаясь на своих каблуках.

Здесь темно, пахнет пылью и маслом. Я ищу дверь и вдруг слышу приглушенные звуки. Шепот. Стоны. Я замираю.

За углом, в глубокой тени, я вижу две фигуры. Он. Амир. И она. Ольга.

Она стоит на коленях перед ним. Ее руки лежат на его поясе. Его голова запрокинута, глаза закрыты. Ее голова ритмично движется… Я вижу все. Каждый жуткий, отвратительный момент. Я вижу, как его пальцы впиваются в ее волосы. Слышу тихий, влажный звук.

Мир вокруг меня рушится. Земля уходит из-под ног. Я не могу дышать. Сердце не бьется, а просто разрывается на тысячи окровавленных осколков где-то глубоко внутри. Это правда. Все, что я подозревала. Он — бабник. Развратник. Он спокойно позволяет это делать моей лучшей подруге. Прямо здесь.

В грязи.

Я отступаю, спотыкаюсь о какой-то ящик. Амир открывает глаза. Его взгляд сталкивается с моим. В его глазах нет ни стыда, ни смущения. Только шок. И снова та самая ярость. Он делает шаг ко мне, но я уже бегу. Бегу прочь от этого кошмара, давясь слезами, которые подступают комом к горлу.

И теперь я знаю, что должна довести дело до конца.

Я возвращаюсь к трибунам. Лицо горит, в глазах стоит туман. Джихан подходит ко мне с обеспокоенным видом.

— Ты в порядке, Милана? Ты такая бледная.

— Все отлично, — перебиваю я его. Мой голос снова под контролем. Теперь — навсегда. — Просто немного замерзла.

Я позволяю ему обнять меня за талию. Его рука тяжелая, властная. Я прижимаюсь к нему, ищу в его теле тепло, которого нет. Вижу, как Амир выходит к своей машине. На его лице снова равнодушная маска.

Он бросает на нас взгляд, полный такой лютой ненависти, что мне становится физически больно.

Ольга семенит рядом с ним, довольная, как кошка, слизавшая сливки. Она медленно проводит языком по губам, сладострастно, и смотрит на Амира, который садится в машину.

Сигнал к началу. Рев моторов заглушает все мысли. Джихан уходит к своему автомобилю, я кричу ему что-то ободряющее, машу рукой. Я вижу, как Амир смотрит на меня сквозь лобовое стекло. Его взгляд прожигает стекло и кожу.

Старт! Машины срываются с места, оставляя за собой клубы дыма и резины. Они несутся по трассе, две тени, сплетенные в смертельном танце. Я не слежу за гонкой. Я смотрю только на него. На его черную молнию.

Он ведет. Он всегда лидирует. Но я вижу, как его машину немного заносит на вираже. Он смотрит не на дорогу. Он поворачивает голову и смотрит на меня.

Внезапно его машина выходит из поворота слишком резко. Слишком поздно. Потеря контроля на доли секунды. Но на такой скорости это смерть. Раздается оглушительный звук удара, скрежет металла о бетонное ограждение.

Все замирает. Рев моторов стихает. Только тишина, разорванная криками. Его машина, смятая, дымится у обочины.

Нет. Нет-нет-нет-нет-нет.

Это я. Это я своим кокетством, своей ненавистью, своей глупой, детской местью… Я его убила.

Мир превращается в черно-белое пятно. Я не чувствую ног. Не слышу собственного крика. Только вижу это дымящееся железо. И понимаю, что ненавижу его не потому, что он мой сводный брат. А потому, что он — единственный, кто заставляет мое сердце биться так бешено. И теперь его нет.

Нет. Это неправда. Он не мог… Он…

Время останавливается, превращаясь в тягучую, липкую смолу, в которой я тону без возможности вздохнуть. Крики вокруг кажутся приглушенными, доносящимися из-под толстого слоя воды. Я бегу к тому месту, где стоит его машина, и мои ноги в этих дурацких ботфортах становятся ватными, подкашиваются, я падаю на острый гравий, сдирая кожу на коленях, но не чувствую боли. Единственная боль — это разрывающаяся изнутри пустота.

Его вытаскивают из машины. Не его, а его безжизненное тело. Лицо залито кровью, руки безжизненно болтаются. Кто-то кричит, что вызвал скорую. Ольга рыдает где-то рядом, но ее слезы кажутся мне такими фальшивыми, такими дешевыми. А я не могу издать ни звука. Горло сжато тисками, и я просто сижу на земле, смотря, как жизнь уходит из него, и знаю, что это я всадила в него нож.

Санитары укладывают его на носилки. Я не помню, как оказываюсь рядом. Какая-то сила, сильнее меня, поднимает меня и заставляет подойти.

— Я… я с ним. Я его сестра, — хрипло вырывается у меня, и санитар, пожилой мужчина с усталыми глазами, кивает, помогая мне забраться в машину.

Завывание сирены становится саундтреком к моему личному аду. Внутри пахнет антисептиком и смертью. Я сижу на маленьком откидном сиденьице и смотрю на его лицо, скрытое кислородной маской. Его грудь почти не поднимается. Мои пальцы сжимают край сиденья до побеления костяшек.

Слезы текут ручьями, горячие, соленые, они размывают мой тщательно наведенный макияж, капают на мое короткое платье. Я не пытаюсь их сдержать. Перед этим безжизненным телом все мои обиды, вся моя злость кажутся такими мелкими, такими детскими.

— Прости, — шепчу я, наклоняясь к нему так близко, что чувствую запах его крови смешанный с его собственным, теперь таким хрупким, ароматом. — Прости меня, Амир. Пожалуйста, живи. Живи, и я все прощу. И Ольгу прощу, и твои приказы, и твою ненависть. Только живи. Я отдам все, что угодно. Все.

Я говорю это снова и снова, как заклинание. Моя рука тянется к его руке, я осторожно касаюсь его холодных пальцев, сжимаю их, пытаясь передать ему свое тепло, свою жизнь. Я готова на все. Готова забыть всю боль, которую он мне причинил, всю ревность, которая глодала меня изнутри. Вдруг я понимаю, что все его «воспитание», все его запреты — это не желание испортить мне жизнь. Это что-то другое. Что-то дикое, первобытное, что он так же отчаянно пытался скрыть, как и я.

— Ты не имел права так меня запутывать, — бормочу я, прижимаясь щекой к его ладони. — Не имел права заставлять меня ненавидеть тебя и желать тебя одновременно. Очнись. Очнись и скажи мне что-нибудь грубое, как всегда. Прикажи мне вернуться домой. Кричи на меня. Только не молчи. Пожалуйста, не молчи.

Машина резко тормозит у въезда в приемное отделение. Двери распахиваются, и его увозят на каталке в ярко освещенный коридор. Я бегу за ним, но меня останавливает медсестра.

— Вам нужно заполнить документы. Подождите здесь.

Я остаюсь одна в холодном, безжизненном коридоре на пластиковом стуле. На мне это дурацкое кожаное платье, чулки и ботфорты. Я выгляжу как проститутка, приехавшая прямиком с панели. На меня косится вся смена врачей.

Я закрываю лицо руками и снова плачу. Теперь уже от стыда и бессилия.

Проходят часы. Или минуты? Я потеряла счет времени. Ко мне подходит врач, молодой парень с серьезным лицом.

— Султанбаев Амир? С вами?

— Да! Как он? — вскакиваю я, хватая его за халат.

— Все стабильно. Сильное сотрясение мозга, множественные ушибы и порезы. Но жизни ничего не угрожает. Он пришел в себя. Мы оставляем его на ночь для наблюдения.

Слово «жив» отзывается во мне таким мощным облегчением, что ноги снова подкашиваются. Я падаю на стул, и рыдания снова сотрясают мое тело, но теперь это слезы счастья.

Он жив. Он будет жить.

Мне говорят номер палаты. Я жду еще час, пока его переводят из реанимации. Потом, глубоко вздохнув и пытаясь привести себя в хоть какое-то подобие порядка, иду по коридору.

Дверь в палату приоткрыта. Я заглядываю внутрь. Он лежит на койке, бледный, с забинтованной головой и грудью. Глаза закрыты. Я тихо вхожу и сажусь на стул у кровати. Просто смотрю на него. На его темные ресницы, лежащие на щеках, на упрямый изгиб губ, даже сейчас, в беспамятстве, кажущийся надменным.

Вдруг его рука шевелится, и одеяло сползает с его торса. И я замираю. Он лежит совсем голый, без рубашки. Его грудная клетка, мощная и широкая, перетянута бинтами, но я вижу то, что под ними. Рельефный, идеальный пресс, каждый мускул прорисован, как у античного бога. Загорелая кожа, гладкая и упругая, и темная линия волос, уходящая под край белой простыни, туда, где одеяло лишь слегка прикрывает его пах…

Мой взгляд буквально прилипает к этому месту. К этому треугольнику, скрывающему все, что делало его таким невыносимо притягательным и опасным. Я не могу оторвать глаз.

Я представляю, что там, под тканью. Помню его в облегающих джинсах, помню тот влажный звук в темноте…

Жар разливается по моему низу живота, стыдный, неуместный, но такой сильный. Я смотрю, как завороженная, и не замечаю, что он уже открыл глаза.

— Нравится? — его голос хриплый, слабый, но в нем та же старая насмешка.

Я вздрагиваю и поднимаю глаза. Он смотрит на меня. Глаза мутные от лекарств, но в них уже горит знакомый огонек — дерзкий, раздражающий, сводящий с ума. Он заметил. Он видел, как я разглядывала его, как застыла у его постели, словно завороженная.

Этот взгляд, эта усмешка мгновенно возвращают всю мою боль, всю злость. Он жив. И первое, что он делает, — это снова начинает меня унижать.

— Ты… Ты идиот! — выдыхаю я, отступая к двери. Сердце снова бьется как сумасшедшее, но теперь от ярости. — Ты чуть не убился из-за своей глупости!

— Из-за моей? — он медленно приподнимается на локте, и мышцы на животе напрягаются, заставляя мой взгляд снова непроизвольно соскользнуть вниз, туда, где опасно топорщится край больничной простыни, обнажая тёмный мохнатый треугольник плоти… — Или из-за твоего шоу с этим придурком Джиханом? Ты специально это устроила? Чтобы я свернул себе шею, отвлекаясь на вас?

Его слова бьют точно в цель. Да. Именно так все и было.

— Мне плевать на тебя! — кричу я, чувствуя, как слезы снова подступают, но теперь это слезы бессильной злости. — Трахайся дальше со своей Ольгой в грязных углах! А я буду делать что хочу!

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но его голос останавливает меня. Он звучит тише, но от этого еще более ядовито.

— Куда ты собралась, сестренка? Опять к нему? Доделывать начатое?

Этот вопрос, этот презрительный тон «сестренка» становятся последней каплей. Да. Именно так. Я должна это сделать. Сегодня. Прямо сейчас. Я должна убить это чувство к нему раз и навсегда. Доказать ему и себе, что он для меня — никто.

Я не отвечаю. Я выскакиваю из палаты в коридор, дрожащими пальцами достаю телефон. Джихан отвечает практически мгновенно.

— Милана? Как там Амир? А Ты? Ты в порядке?

Его голос звучит сладко-сочувственно, и мне хочется его ударить.

— Забери меня. Сейчас же. Из больницы, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Конечно, красавица. Буду через пять минут.

Дрожь в моих руках не утихает даже тогда, когда я вижу из окна больничного коридора его машину — огромный, наглый внедорожник, который он подгоняет прямо ко входу. Я выбегаю на холодный ночной воздух, и он распахивает передо мной пассажирскую дверь. Его ухмылка шире, чем была на вечеринке.

— Залезай, малышка. Не замерзни в таком наряде.

Я проваливаюсь в кожаное кресло, пахнущее дорогим парфюмом и сигаретами. Машина трогается с места так резко, что меня прижимает к спинке сиденья. Молчание в салоне гнетущее, его рука лежит на рычаге коробки передач, и его пальцы время от времени постукивают по кожаной оплетке. Он краем глаза изучает меня, мое платье, мои ботфорты, мое бледное, должно быть, лицо.

— Переживаешь за братца? — наконец нарушает он тишину, и в его голосе фальшивые нотки участия.

— Он мне не брат, — огрызаюсь я, глядя в темное стекло, в котором отражается его ухмыляющееся лицо.

— А, ну да. Сводный. Это даже пикантнее, — он усмехается. — Видел, как он на тебя смотрит. Не как брат, скажу я тебе.

Его слова попадают прямо в нерв, который ноет во мне с той самой секунды, как я увидела Амира в больничной палате. Я чувствую, как по моей спине пробегают мурашки, но не от страха, а от гнева. От желания доказать, что он ошибается.

— Заткнись, Джихан. Просто отвези меня куда-нибудь.

— Куда-нибудь? — он поворачивается ко мне, и его взгляд становится тяжелым, влажным. Машина замедляет ход где-то на темной улице, под сенью спящих многоэтажек. — Я знаю одно тихое местечко. Там нам никто не помешает. Развеять твою грусть.

Он приближается. От него пахнет алкоголем и чем-то тяжелым, животным. Его пальцы, вдруг оказавшиеся на моем колене, горячие и влажные. Он медленно ведет ими вверх, по коже выше края чулка. Его прикосновение грубое, требовательное, в нем нет и намека на ту нежность, которую я, дура, вероятно, подсознательно искала.

Мое тело напрягается, становится деревянным. Внутри все кричит «нет». Но я сжимаю зубы. Я сама этого хотела. Сама позвонила ему. Это мой выбор. Мой способ убить боль, убить Амира внутри себя. Я должна пройти через это.

— Вези, куда знаешь, — пытаюсь я сказать твердо, но голос срывается.

— Отлично, малышка. Ты же для этого меня вызвала? — его пальцы впиваются в мою кожу, он наклоняется ближе, и его дыхание, горячее и спертое, обжигает мою щеку. — Я видел, как ты на меня смотрела на той вечеринке. Ты вся текла от одного моего взгляда. Не пытайся это отрицать.

Он прав. Тогда, в пьяном угаре ненависти и желания отомстить, его внимание мне льстило. Сейчас же оно кажется пошлым и отвратительным. Но отступать поздно. Он уже заводит мотор, и машина срывается с места. Я закрываю глаза, пытаясь представить, что это не я, что это какая-то другая девушка, которая знает, что делает.

Он привозит меня в унылый трехэтажный дом на окраине, который когда-то, может, и назывался гостиницей. Сейчас это притон с выцветшей вывеской «Гостиница на час». Внутри пахнет сыростью, старыми сигаретами и блудом.

За стойкой дремлет бородатый мужик, который, не глядя, протягивает Джихану ключ.

Комната. Это слишком громкое слово для этого закутка. Узкое пространство, застеленное мятым серым ковром, с пятнами неизвестного происхождения. Диван с протертой обивкой. И кровать. Большая, с низким изголовьем и дешевым бельем, которое даже в полумраке кажется грязным.

Джихан щелкает замком, поворачивается ко мне, и его лицо преображается. С него слетает маска галантного кавалера, обнажая голодного хищника.

— Ну что, красотка… — он приближается, и я отступаю, пока не упираюсь спиной в холодную стену. — Давай, не стесняйся. Покажи, что там у тебя под этим платьицем.

Он не ждет. Его руки хватают меня за бока, он прижимается ко мне всем телом, и я чувствую его возбуждение — твердый, набухший бугорок в штанах, который упирается мне в низ живота. Отвращение подкатывает к горлу комом. Это не то. Это совсем не то.

— Джихан, подожди… — пытаюсь я вырваться, но его сила подавляет. Он с легкостью отрывает меня от стены и бросает на кровать. Пружины жалобно скрипят.

— Ждать? Ты шутишь? Я и так ждал всю дорогу.

Он начинает раздеваться. Не снимает одежду, а срывает ее. Куртка летит на пол. Он расстегивает ремень с громким щелчком, молния на джинсах расходится. Его тело… Оно мощное, спортивное, но лишенное той гибкой грации, что у Амира. Мускулы кажутся накачанными, искусственными. Живот не рельефный пресс, а просто твердая плоскость. И вот он стягивает джинсы прямо вместе с трусами, и это…

Это возникает передо мной. Большое, толстое, уже полностью готовое. Оно смотрит на меня, как живое, угрожающее существо. Меня охватывает первобытный ужас.

— Нет, — вырывается у меня, и я пытаюсь отползти к изголовью. — Я передумала. Отстань от меня.

— Передумала? — он издает короткий, хриплый смех и нависает надо мной, загораживая свет от грязной люстры. Его руки хватают меня за лодыжки и резко тянут к краю кровати. — Слишком поздно, детка. Ты сама пришла. Сама захотела. Ты вся горишь, я чувствую.

Он прижимается к мне, его грубая ладонь находит молнию на моем платье и с силой дергает ее вниз. Тонкая кожа рвется с неприличным звуком. Холодный воздух касается моей кожи, и я понимаю, что сейчас случится то, чего я так боялась и… так желала, но с другим.

А сейчас это случится с абсолютно чужим, грубым мужчиной.

— Джихан, пожалуйста… — я начинаю плакать, слезы катятся по вискам, смешиваясь с помадой. — Ты не понимаешь… Я… я никогда…

— Никогда что? Никогда не трахалась с таким кобелём? — он перебивает меня, его рот находится в сантиметре от моего, его пальцы впиваются в мои бедра, раздвигая их. — Вот и отлично, сегодня как раз и попробуешь.

Его вес придавливает меня, я задыхаюсь. Его член, горячий и пульсирующий, упирается в самую интимную часть меня, через тонкую ткань трусиков. Это не возбуждает. Это парализует ужасом. Мое тело становится деревянным, неподатливым, каждый мускул кричит о сопротивлении.

— Расслабься, дурочка, — он хрипит мне в ухо, его дыхание обжигает. — Будет больно только в первый раз.

Первый раз. Эти слова обрушиваются на меня с новой силой. Нет. Только не так. Только не с ним. Это не должно быть так.

Я изо всех сил упираюсь ладонями в его грудь, пытаюсь оттолкнуть это накачанное, потное тело. Это бесполезно. Он смеется — коротко, цинично.

— Драться будешь? Мне нравится. Давай. Меня это возбуждает, детка.

Одной рукой он легко ловит мои запястья и прижимает их над головой к кровати.

Его колено раздвигает мои ноги шире. Я зажмуриваюсь, готовясь к худшему, к разрыву, к боли…

И в этот миг раздается оглушительный удар. Не звук, а именно удар — по двери. Дерево трещит, щепки летят внутрь комнаты.

Джихан замирает надо мной, его лицо искажается от звериного удивления и ярости.

— Какого хуя?!

Дверь, не выдержав второго удара, срывается с петель и с грохотом падает. В проеме, залитый светом из коридора, стоит он.

Амир.

Он не кричит. Не произносит ни слова. Он просто стоит, и в его позе, в сжатых кулаках, в напряженной челюсти — вся ярость мира. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас горят холодным огнем. Он смотрит на Джихана, придавившего меня к кровати, на мое разорванное платье, на мое заплаканное лицо.

— Султанбаев? — Джихан пытается сохранить наглость, но в его голосе пробивается трещина страха. Он медленно отползает от меня, прикрывая свою наготу.

Амир делает шаг вперед. Всего один. Но Джихан отскакивает к стене, как побитая собака.

— Ты что, не понял, что она тебя не хочет? Вставай. Одевайся. И исчезни, — тишину взрывает голос Амира. Он тихий, низкий, но в нем такая сталь, что Джихан, не говоря ни слова, начинает натягивать джинсы, руки у него дрожат.

Амир не смотрит на него. Его взгляд прикован ко мне. Он подходит к кровати, снимает свою кожаную куртку и накидывает ее на мои плечи. Куртка пахнет им — ветром, дорогим табаком, его кожей. Этот знакомый, мучительный запах заставляет новые слезы хлынуть из моих глаз.

— Тихо, — он говорит мягко, совсем не так, как секунду назад. Его пальцы, теплые и уверенные, касаются моего запястья, все еще зажатого в невидимых тисках страха. — Все кончено. Я здесь.

Он помогает мне сесть, закутывает в куртку плотнее. Я не могу говорить. Я могу только смотреть на него, на его лицо, на котором сейчас нет ни капли насмешки или снисхождения. Только боль. И какая-то дикая, первозданная ярость, которую он с трудом сдерживает.

Джихан, уже одетый, крадучись пробирается к двери.

— Султанбаев, я просто… она сама…

Амир поворачивается к нему. Медленно. И снова не говорит ни слова. Просто смотрит.

Этого взгляда хватает, чтобы Джихан, пробормотав что-то невнятное, пулей вылетел в коридор.

Тишина, которая наступает после его ухода, гудит в ушах. Я сижу на краю оскверненной кровати, дрожа мелкой дрожью, в куртке, которая пахнет спасением.

Амир подходит ко мне, присаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. Его глаза ищут мой взгляд.

— Милана. У тебя что-то болит? Он тебя… Он сделал тебе больно?

Я качаю головой, сжимая края куртки у горла. Нет. Физически — нет. Но внутри все разорвано в клочья.

— Я… я не хотела… — начинаю я, но слова застревают в горле.

— Я знаю, — он перебивает меня, и в его голосе нет осуждения.

Только усталость. Глубокая, беспредельная усталость. — Я все видел. Из окна больницы. Видел, как ты села в его машину.

Я выскочил из палаты и ехал за вами все это время.

Он ехал за нами. Все это время он был рядом. И видел. Видел, как я добровольно пошла на это унижение.

Стыд сжигает меня изнутри жарче, чем любая ярость. Я отворачиваюсь, но он мягко, но неумолимо поворачивает мое лицо к себе.

— Слушай меня, — говорит он, и его пальцы мягко касаются моего подбородка. — Ты совершила глупость. Чудовищную, идиотскую глупость. Но никто не имеет права трогать тебя против твоей воли. Никто. Поняла меня?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Его близость, его касание, его запах — все это теперь не злит, не раздражает. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не развалиться на части.

— Вставай, — он поднимается, протягивая мне руку. — Мы едем домой.

Я кладу свою дрожащую ладонь в его. Его пальцы смыкаются вокруг моих, крепко, надежно. Он поднимает меня на ноги, и я едва не падаю — ноги подкашиваются. Он тут же подхватывает меня, обнимает за плечи, принимая мой вес на себя.

Мы идем по грязному коридору, минуя ошеломленного администратора. Амир не выпускает меня из объятий ни на секунду. Он ведет меня к своей тачке, усаживает на пассажирское кресло, пристегивает ремень, как будто я хрустальная ваза.

Он садится за руль, заводит двигатель. И прежде чем тронуться с места, он поворачивается ко мне. Его лицо в свете приборной панели серьезно и невероятно красиво.

— Это больше никогда не повторится, — говорит он. И в его словах нет угрозы. Есть обещание. Железное и бесповоротное. — Никогда.

И я верю ему. Впервые с того дня, как он вошел в наш дом, я верю каждому его слову.

Дорога домой проходит в абсолютной тишине. Она не пугает, а наоборот, обволакивает, как кокон. Я сижу, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрю на мелькающие огни ночного города. Его куртка все еще на мне, и я утопаю в ней, вдыхая запах, который сейчас ассоциируется не с запретом, а со спасением.

Амир не включает музыку. Он не пытается говорить. Он просто ведет машину, и его сосредоточенность на дороге кажется священнодействием. Я ощущаю каждый поворот руля, каждое легкое движение его ноги на педали. Воздух в салоне наэлектризован до предела. Он тяжелый, густой, им трудно дышать. В нем смешались мой страх, его ярость и что-то еще, огромное и невысказанное, что висит между нами тяжелым, сладким грузом.

Мы подъезжаем к дому. Он гасит двигатель, и наступает оглушительная тишина. Нигде не горит свет — мы совсем одни в этом огромном доме.

— Дай я помогу, — его голос хриплый от напряжения. Он выходит, обходит машину и открывает мою дверь, прежде чем я успеваю потянуться к ручке.

Его рука снова на моей. Он не отпускает ее, пока мы не поднимаемся по ступенькам и не оказываемся внутри. В прихожей пахнет дорогим парфюмом мамы и кофе. Обычная жизнь. Которая сейчас кажется такой же далекой, как и тот ублюдок Джихан.

Амир вешает ключи на крючок. Звук кажется невероятно громким.

— Иди в свою комнату. Прими душ. Попробуй уснуть.

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Мои ноги сами несут меня по лестнице вверх, в мою спальню. Я чувствую его взгляд — тяжелый, горячий — у себя на спине. Я не оборачиваюсь. Боюсь. Боюсь того, что увижу в его глазах.

Или наоборот, боюсь того, чего не увижу?

Захожу в комнату, закрываю дверь за собой. Не запираю. Просто закрываю. И прислоняюсь к ней спиной, пытаясь перевести дух. Только сейчас до меня доходит весь ужас произошедшего. Тело начинает бить крупная, неконтролируемая дрожь.

Я сползаю по двери на пол, обхватываю колени руками и глухо, беззвучно рыдаю. Слезы душат, разрывают грудь изнутри. Я плачу не только из-за Джихана. Я плачу из-за всего. Из-за папы. Из-за мамы, которая нашла утешение в чужом человеке. Из-за этого чужого дома.

И из-за него. Из-за Амира.

Потому что я хочу его. До потери пульса, до боли в груди. И эта мысль сейчас кажется мне такой же грязной и похабной, как прикосновения того урода. Он мой брат. Сводный, черт возьми, но брат! А он… он не хочет меня. Он видел, в какой позорной ситуации я оказалась. Он должен презирать меня.

Должен. Я в этом уверена.

С трудом поднимаюсь, иду в душ. Вода очень горячая, почти обжигающая. Я тру кожу мочалкой, пытаясь смыть с себя ощущение чужих рук, запах дешевого парфюма и табака Джихана. Я хочу оставить только один запах — запах его кожаной куртки, что висит сейчас на спинке стула. Но и это чувство кажется мне предательством.

Закутавшись в банный халат, я выхожу из ванной и гашу свет. Падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Комната погружается во мрак. Мне кажется. я слышу, как где-то в одной из комнате — в его комнате — скрипнула дверь, шаги. Потом тишина.

Он совсем рядом. За тонкой стенкой. Лежит в своей постели. Дышит. Думает.

О чем? О том, какая я дура? Или…

Нет. Прекрати. Прекрати это, Милана.

Я ворочаюсь, пытаюсь найти удобное положение, но его нет. Все тело ноет от напряжения, а внизу живота стоит тот самый, запретный, сладкий и мучительный ком. Я хочу, чтобы он до меня дотронулся.

Чтобы его руки, большие и сильные, коснулись не только моего запястья. Чтобы его жесткие губы прижались к моим. Чтобы его тело раздавило меня сегодня, стало желанным. Вес его тела.

Стыд обжигает мои щеки. Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать эти образы. Но они настойчивые, яркие. Я представляю, как он раздевает меня. Медленно. Как проводит пальцами по моей коже.

Как его рот находит мою грудь…

Я тихо вскрикиваю от собственной наглости и переворачиваюсь на другой бок, с силой дергая одеяло. Нельзя. Это неправильно. Он никогда не посмотрит на меня так. Только как на назойливую сестренку, которую надо воспитывать.

Время тянется мучительно медленно. Часы на тумбочке показывают три ночи. Я все не сплю. Лежу и смотрю в потолок, слушаю тишину дома. И вдруг… слышу.

Снова скрип. Не в его комнате. А в коридоре.

Мое сердце замирает, а потом начинает колотиться с такой силой, что его стук, кажется, слышен по всей комнате. Шаги. Тихие, почти неслышные. Они приближаются к моей двери.

Я замираю, превращаясь в слух. Мне кажется, я слышу, как он дышит по ту сторону дерева. Проходит секунда, другая. Тишина. Может, мне показалось?

И тогда ручка на моей двери медленно, бесшумно поворачивается.

Ледяная волна страха и дикого, запретного ожидания пронзает меня. Я впиваюсь пальцами в простыню, не в силах пошевелиться. Дверь открывается, впуская в комнату узкую полосу света из коридора. В проеме стоит он.

Амир.

Он стоит молча, и я вижу только его силуэт, высокий и мощный, на фоне слабого света.

— Ты не спишь, — говорит он.

Это не вопрос. Это утверждение. Его голос низкий, хриплый от бессонницы или от чего-то еще.

Я не могу ответить. Могу только беззвучно кивнуть в темноте, понимая, что он все равно видит.

Он делает шаг внутрь и так же бесшумно закрывает дверь за собой. Комната снова погружается во мрак, но теперь он здесь. Я чувствую его присутствие каждой клеткой своего тела. Слышу его дыхание.

— Я не могу, — он говорит срывающимся шепотом. — Я не могу лежать там и знать, что ты здесь. Совсем рядом. Я схожу с ума, Милана.

Он делает еще шаг, подходит к самой кровати. Я откидываю одеяло и сажусь, чтобы быть с ним на одном уровне. Глаза уже привыкли к темноте, и я вижу его лицо. Оно напряжено, мука застыла в каждой черте.

— Амир… — мой голос — это просто хриплый выдох.

— Молчи. Не говори ничего. Я боролся. Боролся до последнего. Но после сегодняшнего… Видеть, как он… — он не может договорить, его рука сжимается в кулак. — Я чуть не убил его. А потом… потом я вез тебя домой, и ты сидела вся такая маленькая и разбитая, и я понял. Что не могу больше. Это сводит меня с ума.

Он опускается передо мной на колени, прямо на пол, и его руки охватывают мои босые ноги. Его прикосновение обжигает даже через ткань пижамы.

— Я хочу тебя. Так сильно, что это больно. С самого первого дня. И мне насрать, что мы сводные. Мне насрать на все, Милана.

Его слова падают на меня, как раскаленные угли. Они обжигают, но это та боль, которой я жаждала. Слезы, которые я пыталась сдержать, снова подступают к горлу, но теперь это слезы облегчения.

— Я тоже… — выдавливаю я, и голос мой дрожит. — Я тоже тебя хочу. Все время. Меня пожирает изнутри, когда я вижу, как ты смотришь на других. Мне больно, что ты не хочешь меня.

— Не хочу? — он издает короткий, горький звук, похожий на смех. — Боже правый. Я чуть не взрываюсь от того, как я хочу тебя.

Одна его рука отпускает мою ногу и поднимается к моему лицу. Большой палец проводит по моей мокрой щеке, затем касается уголка губ. Дрожь пробегает по всему моему телу.

— Ты уверена? — его шепот почти неслышен, но в нем столько напряжения, что воздух трещит. — Если мы начнем сейчас… я не смогу остановиться. Я не смогу быть нежным. Я слишком долго ждал.

В ответ я не говорю ничего. Просто наклоняюсь к нему и своими дрожащими губами касаюсь его губ…

Этот легкий, почти невесомый поцелуй становится спичкой, брошенной в бензин. Он издает глухой стон и отвечает мне с такой стремительной, животной страстью, что у меня перехватывает дыхание. Его руки срывают с меня халат, и он оказывается на кровати, прижимая меня к матрасу всем своим весом.

Это то, чего я так боялась и так желала одновременно.

Его поцелуй жгучий, властный. Его язык вторгается в мой рот, с грубой ненасытностью голодного зверя.

Я тону в нем, отвечаю с такой же дикой жаждой, впиваясь пальцами в его волосы, в жесткие пряди на его затылке. Он пахнет ночью, взрослым мужчиной и чем-то неуловимо опасным.

Амир отрывается от моих губ, и его горячий рот опускается на шею, на ключицы. Он оставляет на коже влажные, жгучие следы, и я стону, запрокидывая голову.

— Амир… — бормочу я, уже не помня себя.

— Тише, — он шепчет мне на ухо, и от его горячего дыхания по спине бегут мурашки. — Я буду делать это медленно. Я постараюсь… Ты вся дрожишь.

Но его собственные руки дрожат, когда он стягивает с меня футболку, которую я надела после душа. Его ладони обхватывают мою грудь, и он замирает, глядя на нее почти с благоговением.

— Боже… ты просто идеальная.

Его большой палец проводит по соску, и он тут же напрягается, становясь твердым и чувствительным. Я вскрикиваю от нового, острого ощущения. Он наклоняется и губами обхватывает его, и я чуть не взрываюсь от этого жгучего прикосновения его языка.

Он сосет, покусывает его слегка, и волны жара растекаются от моей груди прямо в низ живота, превращаясь в пульсирующую, влажную пустоту.

Я не знаю, что делать с руками, с ногами. Я просто лежу и позволяю ему делать со мной все, что он хочет.

И он это делает. Его руки скользят по моим бокам, к бедрам, срывают с меня последнюю преграду — штанишки и узкие кружевные трусики. Я остаюсь полностью обнаженной перед ним, под его тяжелым, голодным взглядом. Мне стыдно, но этот стыд только подливает масла в огонь.

— Не прячься, — приказывает он, убирая мою руку, которая инстинктивно потянулась прикрыться. — Я хочу видеть тебя. Всю.

Он опускается между моих ног, и я чувствую его горячее дыхание на самой интимной части себя. Я пытаюсь сомкнуть бедра от стыда и страха, но он мягко, но твердо раздвигает их.

— Доверься мне. Я не сделаю тебе больно.

Его слова растворяются в поцелуе, который он оставляет на внутренней поверхности моего бедра. А потом… потом его язык касается меня там.

Вонзается сладким искушением между моих припухших розовых губок.

Я издаю звук, среднее между стоном и плачем. Это так… так стыдно. Так жарко. Его язык мягкий, настойчивый. Он не просто лижет, он исследует, находит самую чувствительную точку и задерживается на ней, и мир взрывается белым светом. Я впиваюсь пальцами в простыню, дугой изгибаясь на кровати. Никто и никогда не трогал меня там до этого. Я не знала, что это может быть так.

Амир продолжает, и его пальцы присоединяются к языку. Один палец осторожно скользит внутрь, на самой кончик, и я вся резко напрягаюсь от неожиданности.

— Расслабься, малышка, — он шепчет, не прекращая своей работы языком. — Я просто готовлю тебя. Ты такая тугая… Такая тесная…

Он медленно, миллиметр за миллиметром, вводит палец внутрь меня. Появляется легкое чувство растяжения, но боли нет. Только нарастающее, невыносимое давление. Его язык кружит вокруг клитора, и я уже не могу сдерживать стоны. Они рвутся из моей груди громко, бесконтрольно.

— Амир… я не могу… я сейчас…

Он смотрит на меня снизу, его глаза во тьме горят темным огнем.

— Кончай, малышка. Я хочу это почувствовать.

Его слова становятся последней каплей. Мое тело вздрагивает в мощном, волнообразном оргазме, который смывает все — и страх, и стыд, и мысли. Я кричу, закусывая нижнюю губку, чтобы не было слышно, и мое тело бьется в конвульсиях наслаждения под его умелыми губами и языком.

Когда волны наконец отступают, я лежу полностью разбитая, мокрая от пота и собственных липких соков. Он поднимается надо мной, его лицо влажное, его глаза подернуты туманом страсти.

Амир стягивает с себя футболку, и в лунном свете, пробивающемся сквозь шторы, я вижу его торс — рельефный, покрытый темными густыми волосами.

Он так прекрасен, как грешный ангел.

Мой грязный желанный ангел.

Мой сводный нависает надо мной, его твердый, горячий член упирается прямо в мою мокрую киску. Я все еще дрожу от пережитого оргазма. Он смотрит мне в глаза.

— Теперь я хочу быть внутри тебя. Это будет больно. Но только в первый миг. Обещаю. Доверяешь мне?

Я не могу говорить. Я просто обнимаю его за шею и притягиваю к себе, тянусь к его губам. Это мой ответ.

Он целует меня с новой яростью, и я чувствую, как он направляет свой член в меня, как твёрдая тёплая головка упирается в мой вход. Он смотрит мне в глаза.

— Готова, Милана?

Он делает мощный, но контролируемый толчок. Острая, разрывающая боль пронзает меня насквозь. Я кричу ему прямо в рот, и мои ногти впиваются ему в спину. Боль. Настоящая, огненная боль. Но он не двигается, давая мне привыкнуть, покрывая мое лицо поцелуями, шепча что-то ласковое на ухо.

И тут боль начинает отступать, сменяясь новым, незнакомым ощущением… Наполненности. Он внутри меня. Весь.

Теперь мы связаны. Навсегда. мы с ним — одно целок. Он мой первый.

Амир замирает, глядя на меня.

— Все… кончено. Ты моя. Теперь навсегда.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, он начинает двигаться. Медленно. Так медленно, что я чувствую каждый сантиметр его члена внутри себя. Боль утихает, превращаясь в непривычное, но уже сладостное трение. Я стону, обнимая его крепче, и сама начинаю двигать бедрами навстречу ему.

Его дыхание сбивается. Он ускоряет ритм. Его движения становятся более резкими, властными. Он входит в меня все глубже, и я понимаю, что хочу этого. Хочу, чтобы он заполнил меня до предела.

Внезапно он останавливается, почти полностью выходит из меня, и с силой, от которой я вскрикиваю, входит снова. Это уже не нежность. Это животная, первобытная страсть. И я отвечаю ему тем же, поднимая ему навстречу свои бедра, встречая каждый его толчок.

— Милана… — рычит он, и его лицо искажается гримасой наслаждения. — Я не могу долго… ты слишком тугая…

Он снова меняет позу, переворачивает меня на бок и входит сзади. Это еще глубже. Его руки обнимают меня за грудь, он прижимает мою спину к своей груди, и его губы приникают к моей шее. Его толчки становятся хаотичными, резкими. Я чувствую, как внутри него все закручивается в тугой узел.

— Кончаю… — хрипит он, и его тело напрягается в последнем, мощном толчке.

Я чувствую, как его член пульсирует глубоко внутри меня, заполняя теплом. Он издает долгий, сдавленный стон и обрушивается на меня всем весом, продолжая мягко спазмировать внутри моего лона.

Мы лежим так несколько минут, тяжело дыша. Потом он осторожно выходит из меня, и я чувствую легкую, ноющую боль и влажность между ног. Он переворачивает меня к себе, прижимает к груди. Его сердце колотится так же быстро, как мое.

Амир не говорит ничего. Просто держит меня, и его рука медленно гладит мои волосы. А за окном уже начинает светать.

Первые лучи утра робко крадутся по комнате, окрашивая все в бледные, размытые тона. Я лежу, прижавшись щекой к его груди, и слушаю, как под тонкой кожей бьется его сердце. Ровно, мощно. Оно уже не бешено колотится, как несколько минут назад, но все еще быстрее обычного. Как и мое. Мы лежим вполоборота, ноги наши переплелись, его рука лежит на моей пояснице, тяжелая и горячая. Я не хочу двигаться. Хочу, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы рассвет никогда не наступил. Чтобы мир за пределами этой комнаты перестал существовать.

Я чувствую липкость между бедер, легкую ноющую боль и приятную, расслабляющую усталость во всем теле. Я больше не девочка. Я стала женщиной. Его женщиной. Мысль об этом заставляет кровь приливать к щекам, но теперь это не стыд, а гордость. Дикая, запретная, пьянящая.

Амир шевелится подо мной, и его пальцы слегка впиваются в мою кожу.

— Ты в порядке? — его голос хриплый, простуженный страстью и бессонницей.

Я только киваю, уткнувшись носом в его грудь. Не могу говорить. Боюсь, что голос выдаст всю ту бурю, что бушует у меня внутри.

Он приподнимается на локте, заставляя меня откинуться назад, и смотрит на меня. Его глаза — темные, почти черные в утренних сумерках — изучают мое лицо. Он ищет следы сожаления? Слез? Находит только радость и, наверное, тупое обожание, которое я не в силах скрыть.

— Ты… прекрасна, — говорит он тихо, и его большой палец проводит по моей щеке, по линии скулы. — Совершенно прекрасна.

Он наклоняется и целует меня. Это уже не тот яростный, голодный поцелуй, что был ночью. Он медленный, глубокий, почти нежный. В нем есть какая-то новая нота — обладания, близости. Я откликаюсь на него всем телом, прижимаюсь к нему сильнее, чувствуя, как его член, все еще влажный после меня, мягко упирается мне в бедро. И он снова начинает пробуждаться. Я чувствую, как он растет, твердеет от прикосновения ко мне.

Он отрывается от моих губ, и его взгляд становится тяжелым, томным.

— Кажется, кто-то уже проснулся и требует внимания, — он ухмыляется, и в уголках его глаз собираются морщинки.

Мне безумно нравятся эти морщинки.

Я краснею еще сильнее, но на этот раз не отворачиваюсь. Я смотрю на него смело, испытывая внезапный прилив уверенности. Я хочу его. Снова. Хочу все, что только он может мне дать.

— А что… — мой голос звучит неуверенно, я запинаюсь. — А что мне нужно делать?

Его глаза вспыхивают алым огнем. Он перекатывается, нависая надо мной, и его тело снова оказывается между моих ног. Он уже полностью возбужден, его член напряженный и горячий, давит на мою кожу.

— Все, что захочешь, Милана. Абсолютно все. Этот день принадлежит нам.

Он опускает голову и снова принимается ласкать мою грудь. Но теперь его прикосновения другие. Более уверенные, более… обучающие. Он словно показывает мне, что мне нравится. Как легкие покусывания сменяются нежным посасыванием, как пальцы защипывают мой второй сосок, заставляя меня выгибаться и стонать. Я запускаю руки в его волосы, сжимаю их в кулаки, позволяя волнам наслаждения катиться через меня.

— Ты любишь, когда я делаю вот так? — он шепчет, и его язык выписывает круги вокруг ареолы.

— Да… — выдыхаю я. — О да…

— А вот так? — он слегка оттягивает сосок губами.

Мой стон — это ответ. Кажется, я готова кончить просто от этого. Но он останавливается, заставляя меня заскулить от разочарования.

— Не торопись, — улыбается он, его губы блестят от моей кожи. — Мы только начали. Я хочу исследовать тебя всю. Каждый сантиметр.

Его руки скользят вниз, по моим бокам, к бедрам. Он раздвигает мои ноги шире, снова открывая меня его взгляду. Мне все еще немного стыдно, но стыд этот сладкий, возбуждающий. Я вижу, как он смотрит на меня — с голодом, с обожанием. Как будто я самый ценный его трофей.

— Боже, какая ты красивая, — бормочет он, и его палец осторожно проводит по моим влажным, припухшим губкам. — Вся такая розовая, мокрая… течешь от меня.

Он снова опускает голову, но на этот раз его цель — не клитор. Его язык скользит ниже, к самому входу, и он мягко, но настойчиво входит внутрь меня. Я вздрагиваю от нового, непривычного ощущения. Это глубже, чем пальцы. Интимнее. Я чувствую, как мое тело принимает его, сжимается вокруг его языка. Он издает тихий, довольный звук и начинает двигаться, лаская меня изнутри. А его большой палец находит клитор и принимается массировать его с упорной, сладостной точностью.

Мир сужается до этого места, до его рта и пальцев. Я теряю связь с реальностью. Существую только как набор нервных окончаний, как сосуд, наполняемый им до краев. Он доводит меня до края и останавливается, снова и снова, заставляя меня молить о пощаде, которую я на самом деле не хочу.

— Пожалуйста, Амир… — я хриплю, извиваясь под ним. — Я больше не могу…

— Можешь, — он поднимает голову, его подбородок блестит. — Ты у меня крепкая девочка. Кончай. Сейчас.

Он вновь принимается за работу, и на этот раз уже ничего не может меня спасти. Оргазм накатывает, как цунами, смывая разум. Я кричу, вернее, это беззвучный хрип, вырывающийся из пересохшего горла. Мое тело бьется в судорогах, и я чувствую, как изнутри вырываются волны влаги, заливая его подбородок и щеки. Он не останавливается, пока последние отголоски наслаждения не затихают, а я не остаюсь лежать полностью обессиленная, тяжело дыша.

Он поднимается, смахивая тыльной стороной ладони влагу с губ. В его глазах — дикое, первобытное удовлетворение.

— Видишь? Ты способна на такое. Ты просто сумасшедшая, Милана.

Потом его взгляд падает на его твердый, стоящий колом член. Он смотрит на него, потом на меня. И я понимаю, чего он хочет. Чего ждет. Мой рот внезапно пересыхает. Я знаю, что это такое. Видела в фильмах. Читала в книжках. Но я никогда… никогда не делала этого.

Я медленно приподнимаюсь на локтях. Мой сводный брат стоит на коленях передо мной, и его член кажется мне огромным, пугающим и невероятно притягательным. Он толстый, с натянутой кожей, на кончике выступила прозрачная капля. Он пахнет им. Нашим сексом. Его мужской сущностью.

— Я… я не умею, — выдавливаю я.

— Я научу, — его голос мягкий, но в нем слышится сталь. — Никто не ждет от тебя шедевра с первого раза. Просто делай то, что я скажу. И останавливайся, если тебе будет неприятно. Договорились?

Я киваю, глотая комок в горле. Сердце колотится где-то в районе шеи. Он берет мое запястье и подводит мою руку к своему члену. Кожа на ощупь горячая, бархатистая, а сам он — твердый, как камень. Я осторожно провожу пальцами по длине, и он тихо стонет, слегка вздрагивая.

— Вот видишь, — шепчет сводный. — Тебе уже нравится его трогать.

Правда в том, что да. Нравится. Нравится та власть, которую я над ним имею в этот миг. Нравится, как он реагирует на мое прикосновение.

— А теперь губами, — командует он тихо.

Я наклоняюсь, чувствуя, как волосы падают мне на лицо. Я целую кончик, касаясь его губами. Соленый. На вкус он соленый. Капля влаги попадает мне на язык. Это не противно. Это… возбуждающе.

— Шире, — направляет он меня, и его рука легонько лежит на моей голове, не давя, просто присутствуя. — Не бойся. Просто возьми его в рот. Неглубоко.

Я открываю рот шире и медленно принимаю его внутрь. Он упирается в мое нёбо. Он большой. Слишком большой. У меня сразу возникает рвотный позыв, и я отстраняюсь, кашляя.

— Полегче, малышка, полегче, — мой сводный гладит меня по волосам. — Не пытайся взять все сразу. Просто кончик. Работай языком.

Я пытаюсь снова. На этот раз осторожнее. Беру в рот только головку. Она такая тяжелая и горячая у меня на языке. Я осторожно вожу им вокруг, как он делал это со мной. Пробую на вкус. Он издает сдавленный стон, и его пальцы слегка сжимают мои волосы.

— Да… вот так… — он запрокидывает голову. — Теперь попробуй двигаться. Вперед-назад. Медленно.

Я послушно начинаю двигать головой, впуская и выпуская его. Слюна капает у меня с губ, мне кажется, что я выгляжу нелепо, но по тому, как он дышит, я понимаю, что делаю все правильно. Его стоны становятся громче. Его рука на моей голове слегка подталкивает, задавая ритм. Он не грубый, но настойчивый.

— Глубже, — хрипит он. — Попробуй глубже. Расслабь горло.

Я делаю глубокий вдох и, стараясь расслабиться, позволяю ему продвинуться дальше. Он упирается в горло, и снова тот же рефлекс. Но на этот раз я готова. Я заставляю себя расслабиться, и у меня получается. Он скользит глубже, заполняя мой рот. Это странное чувство. Уязвимости. И огромной, пьянящей силы.

Я смотрю на него снизу вверх. Его глаза закрыты, лицо искажено гримасой наслаждения. Амир полностью в моей власти. Мысль сводит с ума. Я ускоряю темп, работаю головой и языком, стараясь доставить ему удовольствие. Хочу, чтобы он забыл все на свете. Хочу быть для него лучшей.

— Милана… я сейчас… — он предупреждает меня, его голос срывается.

Но я не отстраняюсь. Наоборот, я прижимаюсь к нему сильнее. Я хочу этого. Хочу почувствовать его вкус. Хочу, чтобы он кончил мне в рот.

Его тело напрягается, он издает громкий, хриплый крик, и я чувствую, как горячая, соленая жидкость бьет мне в горло. Я немного давлюсь, но сглатываю, не отпуская его. Он кончает долго и мощно, его бедра судорожно подергиваются. Наконец он затихает, и я осторожно отпускаю его, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Амир тяжело дышит, глядя на меня широко раскрытыми глазами. В них смесь шока, благодарности и какой-то животной, первобытной радости.

— Блин, Милана… — он выдыхает. — Ты… это было невероятно.

Он тянется ко мне, и мы падаем на подушки, смеясь и целуясь. Он переворачивает меня на спину и смотрит на меня так, что у меня перехватывает дыхание. В его глазах больше нет ни капли насмешки или снисхождения. Есть уважение. И что-то еще… что-то очень нежное.

— Теперь моя очередь, — шепчет он и снова входит в меня.

На этот раз это не спешка и не боль. Это медленный, глубокий танец. Он входит в меня с такой нежностью, что слезы подступают к моим глазам. Он целует мои веки, шепчет что-то на ухо, ласкает мою грудь. Он заставляет меня чувствовать себя не просто желанной, а любимой. Обожаемой. Его движения мерные, плавные. Он смотрит мне в глаза, и кажется, что мы соединены не только телами, но и чем-то гораздо более глубоким.

Я обнимаю его, обхватываю ногами его бедра, тянусь ему навстречу. В этом нет животной ярости первой ночи. Есть какое-то новое, зреющее чувство. Оно заполняет меня изнутри, согревает сильнее любого оргазма. Я чувствую, как таю. Как все мои защиты, все стены, которые я возводила между нами, рушатся под его ласковыми толчками. Я больше не злюсь на него. Не боюсь его. Я… я его.

Мы приходим к финалу почти одновременно. Тихо, без криков. Просто смотрим друг на друга, и наши тела находят свой ритм, свой пик. Он кончает в меня с тихим стоном, а я чувствую, как мое влагалище сжимается вокруг него в сладких конвульсиях, выжимая из него последние капли. Это не взрыв, а мягкая, разливающаяся по телу волна умиротворения и счастья.

Мы лежим, не двигаясь, слившись воедино. Его дыхание выравнивается. Он не спешит выходить из меня. Просто лежит, прижавшись лбом к моему плечу.

— Милана, — говорит он наконец, и его голос звучит странно отрешенно. — То, что было между нами… это было самое ошеломительное в моей жизни.

Мое сердце замирает от предвкушения. Сейчас. Сейчас он скажет то, что я так хочу услышать. Что я его. Что мы будем вместе.

Он поднимает голову и смотрит на меня. И в его глазах я вижу не любовь, а безнадежную, леденящую душу грусть.

— Но мой отец… — он замолкает, сжимая губы. — Мой отец ни за что не разрешил бы этого. Никогда.

Слова повисают в воздухе, тяжелые, как свинец. Теплота внутри меня мгновенно сменяется ледяным ужасом. Рассвет, который я так ненавидела, окончательно врывается в комнату, окрашивая все в жестокие, безжалостные краски. И я понимаю. Наша ночь закончилась. Начался обычный день. День, в котором мы — брат и сестра.

И ничего больше.

Он говорит «мой отец», и эти два слова разбивают наше хрустальное утро вдребезги. Мир, который только что был розовым и теплым, сжимается до размеров ледяного комка в груди. Я отстраняюсь от него, чувствуя, как кожа на моей спине холодеет там, где только что была его ладонь. Между нами возникает пространство, и его уже ничем не заполнить.

«Никогда», — сказал он. И это слово жжёт сильнее, чем любое прикосновение.

Я не смотрю на него. Поднимаюсь с кровати, и мое тело, еще недавно такое гибкое и послушное в его руках, сейчас движется как деревянная марионетка. Я нахожу свою футболку на полу, натягиваю ее. Ткань пахнет им. Нами. Я ненавижу этот запах и жажду его одновременно.

— Милана, — его голос сзади звучит устало. — Ты понимаешь, к чему я?

Я понимаю. Конечно, понимаю. Я — проблема. Я — тот самый грязный секрет, который нужно спрятать под ковер. Наша ночь была всего лишь ошибкой, красивой и порочной, которую теперь придется забыть. А что я хотела? Что он объявит перед отцом и мамой, что мы теперь пара? Сводные брат и сестра? Да, это звучало бы как больной розыгрыш.

Я стою под душем, включаю обжигающе горячую воду, и она бьет по коже, как тысячи иголок. Я хочу смыть с себя его запах, его следы, но память тела — вещь упрямая. Я все еще чувствую его внутри себя, на языке, на коже. Я закрываю глаза и вижу его лицо в момент наслаждения. Это лицо моего палача и моего спасителя.

Следующие два дня мы живем как незнакомцы под одной крышей. Он избегает меня, я избегаю его. Мама и Рустэм звонят нам по видеосвязи и что-то весело рассказывают о своем свадебном путешествии, а мы с Амиром молчим, отвернувшись друг от друга.

Наши взгляды не встречаются. Но я чувствую его. Каждой клеткой. Когда он проходит мимо, воздух заряжается током, от которого перехватывает дыхание. Он стал для меня наркотиком, с которым надо завязывать, но ломка уже началась.

Сегодня я встречаюсь с подругами. Мне нужно отвлечься, выговориться, но я же не могу рассказать им правду. Придумаю какую-нибудь сказку про парня из другого района. Ольга, моя лучшая подруга, уже ждет меня в кафе.

Я прихожу в кафе чуть позже. Ольга сидит за столиком у окна с Катей и Алисой. Они уже заказали кофе, о чем-то оживленно болтают. Я подхожу сзади, собираясь крикнуть «Привет!», но замираю, услышав собственное имя.

— Нет, ты серьезно? — глаза у Кати круглые от любопытства. — Амир Султанбаев? Сводный Миланы? Ничего себе, подружка, вот тебе свезло! Он и ты?!

Воздух выходит из моих легких вместе со всем звуком. Я стою как вкопанная, не в силах пошевелиться.

— Ну да, — слышу я смущенный, но довольный смех Ольги. — Встретились случайно на презентации этого нового бренда одежды. Он такой… ну ты знаешь, наглый подонок. Пригласил в бар, а потом… в отель. Гранд-Отель, если быть точной. Номер «люкс», само собой.

— И долго это длилось? — шипит Алиса, понижая голос.

— Пару часов, наверное. Он мощный, конечно, не зря байки ходят. Но… предсказуемый. Как все эти мажоры, которые думают, что бабло всё решают. Всё по инструкции: шампанское, джакузи, трах-перетрах, и до свидания. Есть даже фотка, но не нас, а его у этого отеля в ту ночь. Выложили в закрытом телеграм-канале «звёздных сплетен». Типа, Амир Султанбаев снова в деле, ну после той ужасной аварии, помните?

У меня подкашиваются ноги. Я делаю шаг назад, чтобы не упасть. Кровь стучит в висках так, что я почти не слышу их дальнейший смех. Ольга. Моя Ольга. Та самая, которая держала меня за руку на похоронах отца. И Амир… Амир, который несколько дней назад целовал меня так, будто я его единственная. Который стал моим первым. Который смотрел мне в глаза и шептал, что это самое ошеломительное в его жизни. А через пару дней… он уже был с ней. В джакузи. В номере «люкс». Трах-перетрах.

Гордость и страх парализуют меня. Я не могу сделать шаг вперед, не могу обличить их. Не могу посмотреть в глаза Ольге и спросить: «Почему?». Потому что боюсь услышать подтверждение. Боюсь, что это правда. Я просто разворачиваюсь и ухожу. Они меня не замечают.

Весь день я провожу в оцепенении. Телефон разрывается от сообщений Амира. Он что-то пишет про «нам надо поговорить», «это важно». Я отключаю звук. Каждое слово от него теперь кажется ложью. Его нежность, его забота, его ревность — всё это была просто игра? Пока он строил из себя моего строгого воспитателя, запрещал мне красиво одеваться и общаться с парнями, он сам положил глаз и оттрахал мою лучшую подругу?

Вечером я стою перед зеркалом в своей комнате. Я достаю из шкафа то самое короткое розовое платье. То самое, которое он сорвал с меня в тот первый вечер, когда всё началось. Оно облегает каждый изгиб, шелковой паутиной ложится на бедра. Я наношу густые стрелки и ярко-красную помаду. Я выгляжу вызывающе. Я выгляжу так, как он мне всегда запрещал. Я хочу, чтобы он это увидел. Чтобы ему было так же больно, как мне сейчас.

Когда я спускаюсь вниз, он как раз выходит из кабинета отца. Он останавливается, увидев меня. Его глаза медленно скользят по мне, от каблуков до накрашенных губ. В них мелькает знакомая вспышка — голод, гнев, желание. Но сейчас мне на это плевать.

— Ты куда это? — его голос резкий, с металлом.

Он уже снова мой тюремщик.

— На вечеринку, — отвечаю я, не глядя на него, поправляю клатч.

— К каким-то обсосам? Одетая как… — он заглатывает слово, сжимая кулаки.

— Как шлюха? — заканчиваю я за него и поднимаю на него глаза. В моем взгляде — вся накопившаяся боль и ярость. — Расслабься. Я всего лишь следую твоему примеру. Или примерам.

Я поворачиваюсь к выходу. Он резко хватает меня за плечо. Его пальцы жгут кожу через тонкую ткань платья.

— Милана, стой.

Я резко дергаюсь, вырываюсь. Отскакиваю от него, как от прокаженного.

— Не трогай меня! — мой голос звучит резко, почти истерично. В горле стоит ком. — Не смей прикасаться ко мне своими грязными руками.

Он бледнеет. Не от вины, нет. Я вижу в его глазах мгновенное понимание, откуда ветер дует. Он вычисляет источник. Его лицо становится каменным.

— Ты спал с моей лучшей подругой, — вырывается у меня. Это не вопрос. Это обвинение. Приговор.

Он не отрицает сразу. Эта секунда молчания добивает меня окончательно. Потом он резко выдыхает.

— Это ложь. Милана, это чушь собачья. Я никогда…

— Ольга. Гранд-Отель. Пару дней назад. Или позавчера? — перебиваю я его, и голос мой срывается. — Как раз после того, как переспал со мной? Удобно, да? Сначала размялся со мной, а потом пошел к ней… после чистой, невинной девственницы? Чтобы было с чем сравнить?

Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу ярость. Но не на меня. На кого-то другого.

— Это подстава. Это шлюха все не может успокоиться после того, как я ее отбрил. Ходит и распускает сплетни. Ты действительно веришь этому бреду?

— А почему бы и нет? — я смеюсь, и этот смех звучит горько и неубедительно. — Ты же известный бабник. А Ольга… Ольга красивая. Почему бы и нет? Всё сходится.

— Почему ты веришь какой-то твари? — его голос низкий, хриплый. — После всего, что было между нами?

— Как раз после всего, что было между нами, я и не могу тебе верить! — почти кричу я. — Потому что иначе выходит, что я просто очередная дурочка, которую ты поимел!

Я больше не могу этого выносить. Я распахиваю дверь и выхожу на ночную улицу. Воздух прохладен, но мне жарко от злости и унижения. Я слышу, как он кричит мне вслед, но я не оборачиваюсь. Я сажусь в такси, которое заказала заранее, и даю адрес. Тот самый клуб, где тусуются те самые «обсосы».

Вечеринка в самом разгаре. Музыка бьет в виски, тела мелькают в полумраке, пахнет алкоголем и дорогими духами. Ко мне сразу же подкатывает Руслан, тот самый, с пирсингом в брови, который постоянно ко мне подкатывал.

— Милана? Ого, — он свистит, оценивающе оглядывая меня. — Превращение! Амир-то знает, что ты тут такая горячая ходишь?

— Амир мне не указ, — говорю я и беру у него из рук бокал с чем-то розовым. Отпиваю большой глоток. Алкоголь обжигает горло, но я чувствую себя хоть немного сильнее.

Я иду в глубь клуба, чувствуя на себе десятки мужских взглядов. Да, я знаю, что выгляжу на все сто. Я хочу, чтобы на меня смотрели. Хочу, чтобы желали. Хочу заглушить эту боль внутри адреналином и чужим вниманием. Руслан не отстает. Его рука ложится мне на талию. Он наклоняется, крича что-то на ухо поверх музыки. Его дыхание пахнет мятным табаком.

Я вижу себя со стороны: смеюсь слишком громко, прикасаюсь к его руке, пью слишком быстро. Внутри — пустота и лед. А снаружи — пламя, которое я старательно разжигаю.

Руслан наклоняется ко мне, его губы почти касаются моего уха.

— Может, свалим отсюда? Ко мне. Там тихо. И… весело.

Я закрываю глаза. Голова немного кружится от выпитого. Я знаю, что это ошибка. Что я делаю это назло Амиру, и себе назло. Но остановиться уже не могу. Я чувствую, как переступаю какую-то грань.

— Пошли, — шепчу я в ответ.

Мысли плывут, голова гудит. Я смотрю на Руслана, на его влажные от пота губы и похотливый блеск в глазах, и меня накрывает волной тошноты. От выпивки, от его прикосновений, от осознания всей тупости моего поступка.

«Пошли», — только что сказала я. А что дальше? Он будет целовать меня своими липкими губами, совать под платье свои шершавые руки? А я буду лежать под ним и представлять другое лицо?

Нет. Я не могу. Это уже не месть Амиру, это самоуничтожение. Полный бред.

— Знаешь что, я… Мне нужно в туалет, — выдыхаю я, отстраняясь от него. — Освежиться. Подождешь?

Он кивает неохотно, похлопывая меня по заднице. «Жги, детка». От этого прикосновения мурашки бегут по спине, но не от возбуждения, а от омерзения.

Я пробираюсь сквозь толпу, расталкивая танцующие тела. Воздух густой, сладкий и спертый. Мне нужно протереть лицо холодной водой, прийти в себя. Решить, как я отсюда уеду. Просто взять и уйти одной. Выбросить эту дурацкую идею с Русланом в мусорку, где ей и место.

Женская уборная оказывается почти пустой. Я захожу в кабинку, запираюсь и опираюсь лбом о прохладную дверь. Сердце колотится как бешеное. Я достаю телефон. Ни одного сообщения от Амира. Только спам. Глухая стена. Я почти чувствую его ярость сквозь стены клуба. Он отстал от меня. Махнул рукой. И правильно сделал.

Выхожу из кабинки, подхожу к раковине. Ледяная вода обжигает горячие щеки. Я смотрю на свое отражение в зеркале: размазанная тушь, яркая помада, глаза потерянной девочки в теле роковой женщины.

Какой смешной фарс.

В этот момент дверь в туалет открывается, и заходят двое мужчин. Они не смотрятся тут странно — хорошо одеты, в дорогих рубашках, но что-то в их взглядах, в слишком уверенной походке заставляет меня внутренне съежиться. Я отступаю от раковины, намереваясь выйти.

Один из них, постарше, с сединой на висках, блокирует выход. Второй, помоложе, с тяжелой челюстью, остается позади.

— Милана Султанбаева? — голос у старшего бархатный, почти ласковый, но в нем слышится сталь.

У меня перехватывает дыхание. Они знают мое имя.

— Вы кто? — пытаюсь казаться уверенной, но голос дрожит.

— Друзья семьи, — улыбается он. Улыбка недобрая. — Рустэм-ага попросил присмотреть за падчерицей. Волнуется. Говорит, дочка слишком самостоятельно себя ведет.

Ложь. Чувствуется за версту. Рустэм ни за что не стал бы посылать за мной таких типов. Да и откуда они знают, где я?

— Мне не нужна ваша помощь. Я сейчас уезжаю домой, — говорю я, пытаясь пройти к двери.

Но мужчина не отступает.

— Не торопись, красавица. Проводим до машины. Безопаснее будет.

Молодой подходит ко мне совсем близко сзади. Я чувствую его дыхание на своей шее. Паника, острая и слепая, сжимает горло. Я пытаюсь крикнуть, но в туалете никого нет, а грохот музыки снаружи заглушит любой звук.

— Отстаньте! — вырываюсь я.

И в этот момент чувствую резкий укол в шею, чуть ниже линии волос. Быстро, точно. Как укус осы. Только горячее.

Я вскрикиваю от неожиданности и боли. Рука старшего мужчины ловко прижимает меня к себе, не давая упасть. Молодой быстро прячет в карман шприц.

Мир начинает плыть. Ноги подкашиваются. Зрение затуманивается. Я вижу лишь довольное лицо мужчины с сединой, его губы что-то говорят, но я уже не слышу. Только гул в ушах нарастает, как прибой. Темнота накатывает стремительно, безжалостно, смывая все — и боль, и страх, и образ Амира, который внезапно вспыхнул в сознании последним огоньком.

Я прихожу в себя от резкой, пронизывающей боли во всем теле. Голова раскалывается, сухость во рту заставляет кашлять. Открываю глаза. Полутьма. Я лежу на чем-то жестком и холодном, бетонном.

Сначала думаю, что это кошмар. Страшный сон после перепоя. Но запах развеивает все иллюзии. Запах сырости, плесени и чего-то едкого, химического. Реальный и отвратительный.

Я медленно поднимаюсь, опираясь на дрожащие руки. Комната небольшая, без мебели. На стенах облупившаяся краска. Единственное окно высоко под потолком забрано решеткой. Сквозь грязное стекло пробивается тусклый серый свет. Рассвет? Или вечер? Сколько времени прошло?

Память возвращается обрывками. Клуб. Туалет. Двое мужчин. Укол. Паника сжимает желудок спазмом. Меня похитили. По-настоящему.

Я подползаю к двери. Она металлическая, массивная. Без ручки с внутренней стороны. Я бью по ней кулаком, пока не заболят костяшки.

— Эй! Выпустите! Что вам надо? — мой голос звучит хрипло и беспомощно.

Никто не отвечает. Только эхо.

Вдруг слышу тихий плач. Я не одна. Присматриваюсь к углам. В дальнем конце комнаты сидят две девушки. Они прижимаются друг к другу, испуганные, с синяками под глазами. Одной на вид лет восемнадцать, не больше. Моя ровесница. Дрожит мелкой дрожью.

— Где мы? Как вас зовут? — шепчу я, подползая к ним.

Они смотрят на меня с животным страхом.

— Не знаем. Я Карина, — тихо отвечает та, что постарше. — Нас с Лизой взяли несколько дней назад. Говорят… говорят, продадут.

Ледяная волна страха окатывает меня с головой. «Продадут». Это слово звучит так архаично, так чудовищно, что мой мозг отказывается его воспринимать.

— Кто? Кто эти люди?

— Они… они называют себя друзьями семьи Султанбаевых, — Карина смотрит на меня с каким-то странным пониманием.

Кровь стынет в жилах. Султанбаевы. Значит, это не случайное нападение. Это связано с Рустэмом. Со мной.

Дверь со скрежетом открывается. В проеме стоят те двое. Те самые. За ними еще один, коренастый, со шрамом на щеке.

— А, наша падчерица очнулась, — говорит старший, тот самый, с бархатным голосом.

Он подходит ко мне, присаживается на корточки. Его дыхание пахнет дорогим кофе и сигаретами.

— Как самочувствие, Милана? Прости за столь грубые методы. Не хотелось шуметь.

— Отпустите меня, — пытаюсь сказать твердо, но голос предательски вибрирует. — Мой… отец заплатит вам. Рустэм. Назовите сумму.

Он смеется. Злой, неприятный смешок.

— Милая девочка. Рустэм-ага и есть причина нашего небольшого… мероприятия. Он забрал у меня бизнес. Считай, семейный. А теперь я заберу у него кое-что ценное. Тебя. Ты ведь знаешь, какой на тебя будет спрос на восточных рынках? Юная, свеженькая, дочка известного человека… Экзотический товар. В дубаях тебя оторвут у нас с руками.

Меня трясет. Это не просто похищение с целью выкупа. Это что-то гораздо более страшное.

— Он вас найдет! — выкрикиваю я. — Амир… он…

При упоминании имени Амира в глазах Артура вспыхивает ненависть. Он резко хватает меня за подбородок, сжимая так, что больно.

— Этот мажористый щенок? Он уже пытался тебя найти. Прочесал полгорода и на этом успокоился. Думает, ты сбежала с каким-то обоссаным гонщиком. Так что не надейся на своего сводного братца. Он такой же гондон, как и его папаша.

Он отпускает меня с таким презрением, что я откатываюсь к стене. У меня больше не осталось никакой надежды. И больше всего меня жжёт осознание, что я сама во всём виновата, сама потащилась на эту дурацкую вечеринку и подставила себя.

Нас оставляют одних. Часы, а может, дни, сливаются в серую, голодную муку. Нам приносят поесть какую-то бурду и воду. Силы тают.

Так же, как и моя последняя надежда на спасение. Но даже сейчас я цепляюсь за образ Амира. Не того, который предал, а того, который был в ту ночь. В нашу первую с ним ночь. Который смотрел на меня так, будто я единственная во всей вселенной. «Амир бы не позволил», — шепчу я про себя, как мантру. Он бы не позволил со мной так обращаться. Он бы разнес это место к чертовой матери.

Часы превращаются в одну сплошную серую полосу. Я перестаю понимать, день сейчас или ночь. Свет из забранного решеткой окна почти не меняется, всегда одинаково тусклый и беспросветный. Мы с Кариной и Лизой сидим, прижавшись спинами к холодной бетонной стене, пытаясь согреться.

Лиза тихо плачет. Она не произносит ни слова, просто слезы ручьем текут по ее грязным щекам и капают на колени. Она самая хрупкая из нас, и этот ужас ломает ее быстрее всего. Карина пытается ее успокоить, гладит по спине, но у нее у самой в глазах застыл лед отчаяния.

Внезапно дверь с громким скрежетом отворяется. Они пришли. Не с едой. Сразу видно — с другими намерениями. Их трое. Артур, их главарь, стоит в дверях, наблюдая. А двое других — тот самый коренастый со шрамом, Виктор, и второй, молодой и тощий, с хищным блеском в глазах — вваливаются внутрь. Они возбуждены, это видно по их развязным движениям, по громкому дыханию, по тому, как они осматривают нас, будто товар на полке.

От них разит перегаром и потом. Возбуждение делает их лица глупыми и по-звериному оживленными.

— Ну что, девочки, скучали? — сиплым голосом произносит Виктор, его глаза ползают по нашим телам, задерживаясь на оголенных ногах, на вырезе моего платья. Меня от его взгляда прямо-таки физически тошнит.

Он делает несколько шагов в мою сторону. Его взгляд становится пристальным, похотливым. Он опускается на корточки прямо передо мной, так близко, что я чувствую его противное дыхание.

— А вот и наша главная примадонна, — он проводит грязным пальцем по моей щеке. Я отдергиваюсь, прижимаясь к стене. — Что, испугалась? Не бойся, мы с тобой сейчас хорошо проведем время. Проверим товар перед отправкой, так сказать.

Его рука с шершавыми пальцами опускается к моему колену, начинает медленно ползти вверх по внутренней поверхности бедра. У меня перехватывает дыхание от ужаса и омерзения. Я зажмуриваюсь, пытаясь абстрагироваться, но чувствую каждое прикосновение его грубой лапы. Он уже почти добрался до резинки моих трусиков, его пальцы впиваются в мою кожу…

— Виктор, — раздается спокойный, властный голос Артура. Он все так же стоит в дверях, скрестив руки на груди. — Отстань от нее. Слишком дорогой товар. Будет брак — никто не возьмет.

Виктор замирает. На его лице играет смесь разочарования и злобы.

— Да я аккуратно, блядь! — он бросает на своего босса взгляд исподтишка. — Просто руки зачесались. Девчонка-то сочная, спелая.

— Я сказал, отвали, — голос Артура не терпит возражений. — Бери любую из этих двоих шлюх, — он кивает головой в сторону Карины и Лизы. — Развлекайся.

Взгляд Виктора скользит по ним. Останавливается на Лизе. Такая юная, такая беззащитная. Идеальная жертва.

— Эту, — хрипит он, указывая на нее.

Нет. Только не это. У меня внутри все обрывается.

— Нет! — кричит Карина, пытаясь прикрыть Лизу собой. — Оставьте ее!

Виктор с силой отталкивает Карину, она ударяется головой о стену и затихает, оглушенная. Он хватает Лизу за волосы и с силой тянет ее на середину комнаты. Та молча, в ужасе, бьется в его руках, но он сильнее. Его напарник, тощий, с хищной ухмылкой, помогает ему, прижимая Лизу к грязному полу.

— Держи ее крепче, Сань!

То, что происходит дальше, — это самый отвратительный и жестокий спектакль, который я когда-либо видела. Они не просто насилуют ее. Они унижают.

Виктор одним рывком спускает с нее штаны, рвет ее трусики. Лиза издает звук, похожий на предсмертный хрип, когда он грубо входит в нее. Она закатывает глаза, ее тело бьется в конвульсиях, но они держат ее мертвой хваткой. Потом его сменяет второй, Санек. Они делают это по очереди, как дикие животные, смеются как грязные похотливые гиены, и я закрываю уши, чтобы не слышать их пошлые комментарии и похабные шуточки.

Я сижу, вжавшись в стену, и не могу отвести глаз. Я хочу закрыться, но не могу. Это нужно видеть. Нужно помнить. Потому что я следующая. Я понимаю это с ледяной ясностью. Они просто начали с нее.

Звуки… Звуки самые ужасные. Хлюпающие, влажные звуки, прерывистое дыхание мужчин, их похабный смех. И тихий, почти беззвучный стон Лизы. Она уже не кричит. Она просто лежит, уставившись в потолок пустыми, мертвыми глазами.

Когда они заканчивают, они отходят от нее, поправляя одежду. Лиза неподвижна. Она даже не пытается прикрыться. Просто лежит на голом бетоне, маленькая и сломанная.

Тишину нарушает Виктор. Он все еще возбужден, злобно оглядывается.

— Мало, — сипит он. — Одной шлюхи нам мало. Давай главную возьмем, Артур, а? Ну что она, испортится? Мы же ее не помнем, только попробуем.

Артур молча смотрит на него. Я вижу, как в его глазах борются похоть и расчет.

— Я сказал нет. Она уходит нетронутой. Или ты хочешь объясняться с самим боссом?

— Да нахуй твоего босса! — внезапно взрывается Виктор. Видимо, алкоголь и адреналин дают о себе знать. — Я здесь кровь проливаю, а он потом на всем готовом приедет! Я хочу эту сучку! Сейчас! И точка!

Он делает резкий шаг ко мне. Его глаза наливаются кровью. Санек подхватывает его порыв, они уже оба идут ко мне.

Артур пытается их остановить:

— Ты совсем охуел? Я тебе тут приказы даю!

— А я тебе нахуй посылаю! Девку давай!

В этот момент они забывают обо всем. Это уже дикая голодная стая ублюдков, где прав тот, кто сильнее. Их спор перерастает в драку

И в этот момент Виктор, оттолкнув Артура, с диким рыком бросается ко мне. Его грязные, потные руки впиваются в меня, он тащит меня за волосы, пытаясь прижать к полу. Я кричу, бьюсь, царапаю ему лицо, но он сильнее. Он уже пригвоздил меня к полу своим коленом, его лицо с перекошенной от похоти ухмылкой над моим.

— Ничего страшного, тебе понравится, сучка, — его глумливая мерзкая рожа уже склоняется надо мной, и я вижу, как стекает слюна с уголка его грязного раззявленного рта…

Я закрываю глаза, я уже готова к этому.

Почти к смерти. И ничто меня уже не спасет.

Мир сужается до жгучей боли в коже головы, до мерзкого запаха его перегара и пота, до тупого давления колена в живот. Я пытаюсь дышать, но воздух не проходит, в горле стоит комок панического крика. Это все. Больше никто не придет. Это конец.

Но вдруг — оглушительный удар, похожий на взрыв. Не рядом, а где-то снаружи, но такой мощный, что бетон подо мной содрогается. Виктор замирает, его похотливая гримаса сменяется удивлением и мгновенной животной настороженностью. Его руки ослабляют хватку.

Оглушительный грохот. Ещё…

Это не выстрелы. Это что-то тяжелое, металлическое. Словно тараном бьют по воротам гаража. Глухой, сокрушительный гул повторяется, нарастая. Свет мерцает, с потолка сыплется пыль.

— Что это, блядь? — Сиплый голос Артура срывается на фальцет.

Он бросается к зарешеченному оконцу, пытается заглянуть наружу. В этот момент железные двери подвала с оглушительным, утробным скрежетом, от которого закладывает уши, выламываются вовнутрь. Они падают на бетон с лязгом сорванного с петель металла.

В проеме, в клубах поднявшейся пыли, я вижу несколько плотных теней. И впереди них — он.

Амир.

Он не кричит. Он смотрит. Его взгляд, черный и обжигающий, за долю секунды выхватывает из полумрака всю картину: Артура у окна, Санька, застывшего с ремнем в руках, Лизу, неподвижную и раздетую на полу, Карину, плачущую у стены. И меня. Меня под Виктором, с разорванным в клочья платьем.

И в его глазах что-то окончательно гаснет. Остатки какой-то цивилизованности, сдержанности. Остается только чистая, первобытная ярость. Теперь он сам — злобное животное.

Я всё вижу словно в замедленной съёмке.

Следом за Амиром в гараж вваливаются другие мужчины. Я узнаю Рустэма. Его лицо — маска холодной, расчетливой злобы. Он что-то коротко командует своим людям, и те, вооруженные, расходятся, обезвреживая охрану снаружи. Но меня не интересует сейчас Рустэм.

Амир уже движется. Не бежит — стремится, как хищник, уловивший запах крови. Виктор, опомнившись, пытается вскочить, занести на него кулак, но у него нет ни малейшего шанса. Амир не уклоняется. Он встречает его движение своим, резким и точным. Раздается глухой, костяной хруст. Кулак Амира со всей силы врезается в челюсть Виктору. Тот отлетает к стене и оседает.

И мой сводный подбегает к нему, и я уже не могу смотреть дальше на это кровавое месиво, словно он решил превратить его в кашу только за то, что тот осмелился поднять на меня руку. Осмелился пожелать меня.

Сделать мне больно.

Я не помню, как оказываюсь на ногах. Земля уходит из-под них, в висках стучит паническая дробь. Я вижу только его спину, напряженные плечи под тонкой тканью куртки. Он стоит передо мной, закрывая собой, а перед ним — Артур. Тот самый Артур, что секунду назад глумился надо мной.

У Артура в руке внезапно появляется нож. Лезвие короткое, грязное, но от него веет ледяной смертью. Он делает неловкий выпад, глаза его округлены животным страхом. Я замираю, крик застревает в горле комом.

Амир движется не так, как я ожидала. Он не отскакивает. Он идет вперед, навстречу лезвию, его движение — это плавное, почти танцующее отклонение корпуса. Нож проходит в сантиметре от его ребер. И в то же мгновение его рука со всей силы врезается в горло Артура. Тот издает хриплый, задыхающийся звук и хватается за шею, роняя нож. Амир добивает его коротким, жестким ударом в солнечное сплетение, и Артур падает на колени, беззвучно захлебываясь.

Я не могу оторвать глаз от этой картины. Это не киношная драка. Это что-то древнее, ужасающее и… невыносимо притягательное. Во мне борются леденящий ужас и какая-то дикая, запретная гордость. Он защищает меня. По-настоящему.

В подвале царит хаос. Слышны крики, приглушенные удары. Рустэм и его люди быстро и без лишнего шума нейтрализуют оставшихся. Санька, увидев, как падает его товарищ, с визгом бросается к запасному выходу, но один из людей Рустэма перехватывает его, с силой прижимая лицом к стене.

И вдруг наступает тишина. Давящая, густая. Пауза, в которой слышен только мой собственный прерывистый выдох и тяжелое дыхание Амира.

Он медленно поворачивается ко мне. Его лицо залито странным, мертвенным спокойствием. Но глаза… глаза горят. В них я читаю все сразу: ярость, страх, дикое облегчение и что-то еще, от чего у меня перехватывает дыхание. Что-то бездонное и опасное.

Он делает ко мне шаг. Я невольно отступаю, спина упирается в холодный металл столба. Прочь, надо бежать прочь от всего этого ужаса, от него, от этого взгляда… Но ноги не слушаются. Они подкашиваются.

— Милана… — его голос хриплый, сорванный.

Он звучит чужим.

Он протягивает ко мне руку. Не для объятий. Он медленно, давая мне время отпрянуть, касается пальцами моего плеча. Кожа горит от его прикосновения. Я вздрагиваю, и по телу пробегает дрожь — не от страха, а от шока, от адреналина, от этого невыносимого напряжения, что наконец-то нашло выход.

— Ты ранена? — тихо спрашивает он, и его пальцы осторожно скользят по моей руке, проверяя, нет ли порезов, синяков.

Я не могу говорить. Только качаю головой, глотая воздух. Слезы, которых я не чувствовала все это время, теперь подступают к горлу горячим комом. Он видит это. Его взгляд смягчается, и в этой внезапной мягкости — что-то болезненное.

Он снимает свою куртку и накидывает мне на плечи. Ткань пахнет им — дорогим одеколоном, ветром ночных улиц и сейчас еще — пылью и потом. Этот запах оглушает, обволакивает, лишает последних сил. Я тону в нем.

— Все кончено, — говорит он, и его рука тяжело ложится мне на затылок, прижимая мое лицо к своей груди. — Все. Я тебя увезу. Сестренка.

Я закрываю глаза и плачу. Тихо, беззвучно, прижавшись к его груди. Трещу по швам. Рушатся все стены, которые я так отчаянно строила. Ненависть, обида, ревность — все это смывается одной-единственной, простой и страшной истиной: он здесь. Он пришел.

Слышу голос Рустэма где-то рядом, властный и холодный:

— Мы тут разберемся с ними. Амир, забери девочек. Быстро.

Амир не отвечает. Он просто берет меня на руки. Поднимает так легко, словно я не вешу ничего. Я не сопротивляюсь. Обвиваю руками его шею и прячу лицо в его шее. Больше не нужно быть сильной. Не нужно ни о чем думать.

Он несет меня к разбитым дверям, к выходу из этого ада. Я чувствую, как напряжены его мышцы, как сильно бьется его сердце. Оно стучит в унисон с моим.

На пороге я открываю глаза и на секунду вижу то, что осталось позади: связанные, лежащих на полу похитители, люди Рустэма, Карину, которую кто-то закутывает в одеяло, бледное, искаженное ужасом лицо Лизы. И блеск ножа на полу.

Я закрываю глаза снова. Крепче-крепче. Я не хочу это видеть. Я хочу только чувствовать его руки, которые держат меня, и знать, что он не отпустит.

Он выносит меня на ночной воздух. Он холодный, свежий. Я делаю глубокий, жадный вдох, пытаясь очистить легкие от вони подвала. Во дворе стоят несколько черных внедорожников с затемненными стеклами.

Амир подносит меня к одной из машин. Дверь открывается, он усаживает меня на сиденье, его движения удивительно нежные, осторожные.

— Садись, — говорит он, пристегивая меня ремнем. Его пальцы дрожат. Я кладу свою руку на его. Он замирает, смотрит на меня. В полумраке салона его лицо кажется высеченным из мрамора.

— Амир… — вырывается у меня шепот.

Он не отвечает. Он наклоняется и на секунду прижимает свои губы к моему лбу. Быстро, горячо, почти не касаясь. Но этого достаточно, чтобы все во мне сжалось в тугой, болезненный комок ожидания.

Потом он захлопывает дверь, обходит машину и садится за руль. Заводит двигатель. Звук мотора кажется мне самым безопасным звуком на свете.

Мы выезжаем с этой заброшенной территории. Он молчит. Я молчу. В салоне пахнет им, мной, нашим общим страхом.

Я смотрю на его профиль, освещенный тусклым светом приборной панели. Этот гордый, надменный, испорченный мажор. Тот, кто запрещал мне все на свете. Тот, кого я ненавидела. Он только что убил за меня. Или покалечил. Или и то, и другое.

И я больше не могу себя обманывать. Я не хочу убегать от него. Я вся горю от страшного, невыносимого желания прижаться к нему и никогда не отпускать.

Машина плавно катит по ночной дороге, увозя нас от кошмара. Но другой кошмар, сладкий и пугающий, только начинается. И он сидит рядом со мной, сжимая руль так, что костяшки пальцев белеют.

— Съезжай на обочину, — выдыхаю я. Голос мой низкий, хриплый, он звучит незнакомо даже для меня самой.

В нем слышится не просьба, а приказ.

Амир медленно, почти не мигая, поворачивает голову. Он изучает мое лицо, читает в нем то, что я даже не пытаюсь скрыть. Желание. Острое, как лезвие, и густое, как мед.

Он не спорит. Руль плавно уводит машину в тень раскидистого дуба, подальше от редких лучей фар. Скрип гравия под шинами кажется оглушительно громким. И снова тишина. Но теперь она другая. Натянутая, как струна, заряженная тем, что мы обманываем сами себя, думая, что у нас есть силы остановить это безумие.

Он отстегивает ремень безопасности. Металлическая пряжка отскакивает с глухим щелчком. Этот звук — выстрел, который запускает все.

— Что случилось? — его вопрос — лишь формальность.

Хотя он и так знает ответ. Видит его в том, как мои зрачки расширились, как грудь вздымается под тонкой тканью платья.

Я не отвечаю. Я протягиваю руку и касаюсь его щеки. Кожа под моими пальцами горит, шероховатая от щетины. Он замирает, в его глазах вспыхивает дикий, неуправляемый огонь. Его веки прикрываются, он с силой выдыхает, и этот выдох похож на стон.

— Ты знаешь, к чему это приведет, — голос его низкий, хриплый. В нем нет предупреждения. Есть обещание.

— Именно поэтому я этого хочу, — шепчу я, и мои пальцы вплетаются в его волосы, жесткие и шелковистые одновременно. — Перестань думать, Амир. Просто… чувствуй.

Этого достаточно. Словно плотина прорвалась. Он издает сдавленный рык и тянет меня к себе. Уже нет той нежной неловкости нашего первого раза. Теперь его движения уверенны, точны. Он знает, что я его. Знает, что мое тело уже помнит его тело.

Его губы находят мои. Его язык скользит внутрь моего рта, влажный и требовательный, и я отвечаю ему той же страстью, прикусывая его нижнюю губу, заставляя его застонать. Я слишком хорошо помню его вкус его знаком — ментол, кофе и что-то неуловимо мужское, дикое. Я тону в этом запахе, тону в этом поцелуе.

Он отрывается, чтобы перевести дух, его лоб прижат к моему.

— Я чуть не сошел с ума, когда нашел тебя, — он говорит это прямо мне в губы, его дыхание горячее, прерывистое. — Видеть, как они к тебе прикасаются… Я готов был разорвать их голыми руками.

— А сейчас что ты сделаешь? — мой шепот звучит вызывающе, я чувствую, как дрожь пробегает по его телу. — Со мной?

В ответ он снова целует меня, но теперь его поцелуй другой — медленный, сладкий, невероятно чувственный. Его руки срывают с меня его куртку. Его ладони скользят под тонкую ткань моего платья, обжигая кожу. Он проводит большими пальцами по моим ребрам, и я выгибаюсь, тихо стону ему в рот. Каждое прикосновение — это уже не открытие, а напоминание. И от этого оно еще острее.

— Я хочу слышать тебя, — бормочет он, его губы перемещаются к моей шее, оставляя горячие, влажные поцелуи под самой мочкой уха. — Хочу чувствовать, как ты трепещешь. Только для меня.

Его руки опускаются ниже, находят подол моего платья. Он задирает его, и я вздрагиваю от предвкушения. Его ладонь, широкая и горячая, ложится на мою кожу. Он медленно проводит ею вверх, к моему лобку, и останавливается, не дойдя до цели, заставляя все мое тело сжаться в томительном ожидании.

— Скажи, чего ты хочешь, — его губы скользят по ключице, его зубы слегка защемляют кожу. — Скажи мне. Я дам тебе это.

— Ты знаешь, — выдыхаю я, мои пальцы впиваются в его плечи. — Не заставляй меня просить.

Его низкий смешок звучит почти издевательски, но в нем слышится обожание. Его пальцы, уверенные и опытные, находят ту самую чувствительную точку через тонкий слой кружева. Он не просто касается. Он кружит, нажимает, играет с моим телом, зная каждую его реакцию. Он заставляет меня скучать по тому, чего я еще даже не успела получить от него.

— Вот так, — шепчет он мне на ухо, его дыхание горячее. — Ты вся горишь. Вся течешь, Милана…

Он срывает с меня трусики одним резким, точным движением. Платье задралось до пояса, и я полностью открыта ему в полумраке машины. Стыда нет. Есть лишь пьянящее, всепоглощающее желание и знание того, что будет дальше.

— Амир… пожалуйста…

Он опускает руку, и его пальцы, влажные от моей смазки, легко и уверенно скользят по моим губкам, раздвигая, подготавливая. Он не входит в меня сразу. Сначала он заставляет мое тело взорваться от прикосновений снаружи. Его пальцы движутся кругами, то нежно, то настойчиво, доводя до исступления. Я сжимаюсь вокруг него, мое дыхание сбивается, мир сужается до темного салона, до его тяжелого дыхания, до его руки между моих ног.

— Хочу, чтобы ты сейчас кончила, — приказывает он, и его губы касаются моей груди через ткань платья. — Я хочу это видеть.

И я не могу ослушаться. Волны наслаждения накатывают, горячие, всепоглощающие. Я цепляюсь за его плечи, хрипло стону, теряю контроль над телом. Он наблюдает за мной, его глаза горят в полумраке, он с наслаждением ловит каждую мою судорогу, каждый стон.

Когда пик спадает, я безвольно обвисаю на нем, вся мокрая, дрожащая. Он прижимает меня к себе, его рука все еще между моих ног, влажная от моих соков.

— Это только разминка, — говорит он, и его голос низок и опасен.

Он аккуратно укладывает меня на разложенное сиденье. Пространства мало, мы тесно прижаты друг к другу. Он нависает надо мной, отбрасывая тень на мое лицо. Я вижу, как он расстегивает ремень, как спускает молнию на джинсах. Звук шипения молнии кажется самым откровенным звуком в мире.

Он входит в меня не с резкой болью новизны, а с глубоким, наполняющим чувством знакомства. Моё тело сразу же принимает его, легко и влажно, обжигая его изнутри. Он замирает, его тело напряжено, как струна.

— Боже… — он выдыхает мое имя. — Ты… идеальна.

— Продолжай, — требую я, чувствуя, как желание снова нарастает, еще более сильное после недавнего оргазма. — Не останавливайся.

И он начинает двигаться. Сначала медленно, глубоко, давая мне прочувствовать каждый сантиметр своего тела. Но вскоре ритм меняется. Он становится быстрее, жестче. Он входит в меня с какой-то отчаянной силой, будто пытаясь запечатать внутри себя только что пережитый ужас, заменить его собой. Каждый толчок заставляет меня вздрагивать, стонать. Я обнимаю его ногами, притягиваю его глубже, желая, чтобы он растворился во мне.

Его губы снова на моих, его язык повторяет ритм наших тел. Я слышу его хриплые стоны, чувствую, как напрягаются мышцы его спины под моими ладонями. Воздух в салоне становится тяжелым, густым от нашего дыхания, от запаха секса и пота.

— Ты моя, — рычит он прямо мне в шею, его зубы слегка сжимают мою кожу. — Слышишь? Только моя. Что бы ни случилось. Я всегда найду тебя.

Его слова добивают меня окончательно. Слезы снова подступают к глазам, но теперь это слезы облегчения, счастья, безумной, животной радости. Я отвечаю ему тем же, мое тело раскрывается для него полностью, без остатка, отдаваясь во власть его ритма.

Когда мы оба достигаем пика, это похоже на падение с огромной высоты. Я кричу, закусив губу, чувствуя, как его тело судорожно сжимается в последнем рывке. Он издает долгий, глубокий стон и падает на меня, тяжелый, мокрый от пота, полностью мой.

Мы лежим так, сплетенные, не в силах пошевелиться. Наше дыхание постепенно выравнивается. Он не входит из меня, просто лежит, прижимаясь лицом к моей шее. Его сердце колотится о мое.

— Милана, — шепчет он, и в этом слове нет ничего, кроме обладания. И нежности. Настоящей, оголенной.

Я запускаю пальцы в его волосы и слабо тяну его к себе.

— А теперь вези меня домой, — говорю я тихо.

Он поднимает голову и смотрит на меня. Его глаза сияют в темноте. Он улыбается. Это улыбка человека, который нашел то, что искал.

Дом встречает нас ледяным молчанием. Свет люстры в гостиной бьет по глазам — резкий, неумолимый. Мама сидит, бледная, сжимая остывшую кружку. Рустэм стоит у камина, его поза — поза хозяина, вынесшего вердикт.

— Милана, садись, — его голос не оставляет места возражениям. Он смотрит на меня, игнорируя Амира. — Для твоей же безопасности. Уезжаешь в Лондон. Завтра. Рейс в семь тридцать. Я так решил. Вместе с твой мамой.

Мир замирает. Завтра. Слово падает, как камень. Я смотрю на маму — она опускает глаза. Тогда я поворачиваюсь к Амиру. Его лицо — каменная маска. Ни единой эмоции.

— Амир? — шепчу я.

Я жду, что он возразит отцу, ответит. Но он молчит. Его молчание разбивает меня. Я поднимаюсь.

— Хорошо. Я поеду.

Я иду к лестнице, не оборачиваясь. Теперь мне всё равно.

Я не хочу жить так: скрывая от всего мира свои отношения, когда мой сводный будет приходить ко мне только по ночам, как вор.

Я не согласна на такое.

Ночь тянется бесконечно. Я не сплю, смотрю в потолок. Изгнание. Мечта, ставшая наказанием. Всего пару недель назад я о таком только мечтала. Подальше от этой семьи. От этого высокомерного сводного, который теперь стал для меня самым любимым человеком на свете.

И который предал меня…

Перед рассветом прикосновение к плечу заставляет вздрогнуть. Амир склонился над кроватью. В его глазах — дикая решимость.

— Тише, — шепчет он, прикладывая палец к моим губам. — Собирай самое необходимое. Только документы. Уезжаем. Прямо сейчас.

Сердце колотится.

— Куда?

— Просто скажи «да». Если ты любишь меня. Если веришь мне.

— Да.

Его поцелуй быстрый, грубый — печать и клятва. Одеваюсь в темноте, руки дрожат. Рюкзак — паспорт, кошелек. Больше ничего.

Он ведет меня черным ходом в гараж. Его машина ждет, черная и тихая. Мы выезжаем в предрассветную мглу. Город спит.

Километры бегут за окном. Мы едем подальше от нашего дома, от нашего дома, от нашего прошлого. Амир давит на газ, словно от каждой секунды, каждого километра зависит вся наша жизнь. Всё наше будущее.

Ближе к вечеру мы сворачиваем с трассы. Неоновая вывеска «Американские горки» маячит в сумерках. Номер десять. Комната пахнет дезинфекцией и старостью. Затрепанный ковер, огромная кровать. Но нам совершенно плевать на это.

Потому что в этом мире сейчас есть только двое: я и он.

Дверь номера с громким щелчком захлопывается за нами, и мир сужается до этого затхлого пространства. Но в этот момент этот захудалый мотель кажется мне единственным безопасным местом на земле. Амир поворачивается ко мне, его грудь тяжело вздымается после бега, после погони, которой на самом деле не было, но которая ощущалась каждой клеткой. В его глазах — не просто решимость, а что-то дикое, первобытное.

Голод. Голод по моему телу.

По моей душе.

Он не произносит ни слова. Он просто наваливается на меня, прижимает к двери, и его рот находит мой с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Это не поцелуй, это поглощение. Я тону в нем, цепляюсь за его куртку, чувствую, какая бетонная стена холодная через тонкую ткань моей футболки, а его тело — раскаленное. Его язык грубо вторгается в мой рот, и я отвечаю ему с той же яростью, кусаю его губу, слышу его низкий стон. Мои руки запутываются в его волосах, дергают их, и ему, кажется, это нравится — он глубже, жестче вжимается в меня.

— Я тебя ненавижу, — вырывается у меня хриплый шепот меж поцелуями. — Ненавижу за твое молчание. За то, что ты боишься пойти против своего отца. Против семьи.

— Врешь, — его голос обжигающе низок, он давит бедром в самый низ моего животика, и по мне пробегает сладкая судорога. — Ты просто боишься, как сильно хочешь меня.

Его руки скользят под мою футболку, большие ладони охватывают мою талию, и он резко дергает ткань вверх. Я помогаю ему, сдираю ее с себя и отбрасываю в сторону. Его взгляд прожигает мою кожу. Он смотрит на меня так, будто видит впервые — без стыда, без запретов. Его пальцы расстегивают мой бюстгальтер, и он сбрасывает его одним точным движением. Прохладный воздух касается сосков, они напрягаются до боли, а он уже склоняется ко мне, его горячий рот закрывает мою грудь, язык обводит ореол, а зубы слегка зажимают сосок.

Я вскидываю голову и стону, мои пальцы впиваются в его плечи. Он переходит к другой груди, и каждое нервная окончание в моем теле кричит от нахлынувшего наслаждения. Это уже не та робкая, первая близость. Мое тело помнит его, жаждет его, требует большей дерзости, большей боли, смешанной с удовольствием.

— Амир… — это уже не протест, а мольба.

Он отрывается от моей груди, его глаза темные, почти черные от желания. Он срывает с меня джинсы и трусы одним резким движением, и я остаюсь перед ним голой, дрожащей от предвкушения. Он не спеша, смотря мне прямо в глаза, раздевается сам.

Его тело — это рельеф мышц, шрамы, татуировки — история его жизни, которую я еще не знаю, но которую уже хочу чувствовать под своими пальцами.

Он подхватывает меня на руки, я обвиваю его ногами за талию, и он переносит меня к кровати. Пружины скрипят под нашим весом. Он опускает меня на прохладную простыню и нависает надо мной. Я чувствую его твердость у самого входа в мое нутро, в мое влажное жадное лоно, и всё мое тело сжимается в сладком ожидании.

— Скажи, что ты хочешь, — приказывает он, его голос хрипит от желания.

— Хочу тебя. Всего. Сейчас, — выдыхаю я, глядя ему в глаза, больше не скрывая своей жажды.

Он входит в меня не сразу, а медленно, мучительно медленно, растягивая этот момент, заставляя меня чувствовать каждый миллиметр его продвижения. Я впиваюсь ногтями ему в спину, глубже, глубже, пока он не заполнит меня полностью. Мы оба замираем, тяжело дыша. Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу не только похоть, но и что-то еще. Что-то, от чего до боли сжимается сердце.

Потом он начинает двигаться. Это не ласковая нежность нашего первого раза. Это яростный, неистовый ритм, который вышибает из меня весь воздух. Он вгоняет в меня себя с такой силой, что кровать бьется о стену. Я встречаю каждый его толчок, поднимая ему навстречу бедра, подмахиваю, стараясь принять его еще глубже. Звуки наших тел — влажные, громкие, животные — заглушают всё вокруг. Мир состоит только из этого: его запаха, его стона над самым моим ухом, его кожи под моими ладонями.

Амир переворачивает меня на живот, и я чувствую себя его добычей. Он приподнимает меня за бедра, и его пальцы впиваются в мою плоть. Новый угол, новая глубина. Его член находит во мне точки, о которых я и не подозревала.

Подушечкой пальца он находит мой набухший напрягшийся клитор, едка надавливая на него, подразнивая. Я кричу, закусывая губу, когда волны оргазма начинают накатывать на меня, жаркие и неумолимые. Он чувствует мою судорогу, его движения становятся еще более порывистыми, отчаянными. Он наклоняется ко мне, его грудь прижимается к моей спине, его зубы впиваются в мое плечо, оставляя метку. И с его низким, прорывающимся из самой глубины рыком, он изливается в меня, и я чувствую, как его тело обмякает на мне, тяжелое и потное.

Мы лежим так несколько минут, не в силах пошевелиться, пытаясь отдышаться. Потом он осторожно переворачивает меня на бок, прижимает к себе. Его сердце бьется в унисон с моим.

Амир молча встает с кровати, находит свою куртку, что-то ищет в кармане. Возвращается и садится на край кровати. В его пальцах — маленькая черная коробочка.

— Дай руку, — говорит он тихо.

Я протягиваю дрожащую руку. Он открывает коробочку. Внутри — простое, но безумно красивое кольцо с небольшим бриллиантом. Оно сверкает в тусклом свете лампы. Он берет мое левое запястье и надевает кольцо на безымянный палец. Оно сидит идеально.

— Завтра мы с тобой поженимся, — он говорит это без тени сомнения, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд суров. — Я так решил. Но только если ты готова пойти против семьи. Против всех.

Слезы наворачиваются мне на глаза. Я смотрю на кольцо на своем пальце. На этого мужчину, который из моего кошмара превратился в мою единственную страсть и теперь предлагает мне всё.

Я поднимаю на него взгляд, и мои глаза говорят всё, что я чувствую. Страх. Любовь. Решимость.

— Да, — шепчу я, и мое сердце замирает в груди, потому что я только что подписала наш приговор.

Стоять в этом светлом, официальном зале в белом, до боли простом платье — кажется последним безумием. Воздух пахнет официальностью и чужими жизнями. Ладонь Амира горяча и тверда, его пальцы сжимают мои так сильно, что кости ноют, но эта боль — единственное, что удерживает меня от того, чтобы мои колени не подкосились. Он в строгом черном костюме, и от него веет такой дикой, животной силой, что даже сотрудница ЗАГСа, заглядывая в документы, краснеет и избегает его взгляда.

Я слышу каждое слово со своей стороны, свой голос, дрожащий, но четкий: «Я согласна». Слово повисает в воздухе, хрупкое но вечное. Амир поворачивается ко мне, и во взгляде у него — не триумф, а какая-то первобытная, всепоглощающая нежность. Он наклоняется, и его губы уже почти касаются моих, обещая не поцелуй, а клятву.

И в этот миг дверь в зал с грохотом распахивается.

— Остановитесь! Я запрещаю!

Голос Рустэма режет пространство, как нож. Он стоит в проеме, разъяренный, лицо перекошено от гнева. Рядом с ним — моя мама, Эмма, бледная, как полотно, с глазами, полными ужаса. У меня перехватывает дыхание. Амир медленно разворачивается к ним, но его рука не отпускает мою, а лишь прижимает ее к себе еще сильнее.

— Это не твое дело, отец, — голос Амира низок и абсолютно спокоен, но в нем слышится сталь. Он шагает вперед, заслоняя меня собой. — Решение принято.

— Какое решение?! — рычит Рустэм, приближаясь. — Решение испорченного мажора, который решил поиграть в семью с моей падчерицей?! Ты думаешь, я позволю тебе уничтожить ее жизнь, как ты уничтожаешь всё, к чему прикасаешься?

Я чувствую, как по моей спине пробегает ледяная волна. Но прежде чем я успеваю что-то сказать, сзади раздается тихий, но твердый голос моей матери.

— Рустэм, хватит.

Все замирают. Она подходит к нему и кладет руку ему на рукав. Ее глаза уже не испуганные, а печальные и полные какой-то старой, давней боли.

— Вспомни нас. Намного ли мы были старше? Ты был влюблен в меня. А я была девушкой твоего лучшего друга, твоего партнера. И ты молчал. Молчал годами, потому что боялся «правил», боялся осуждения. И мы были несчастны. Несчастны все эти годы, пока наконец не решились. Разве мы хотим для них такой же долгой боли?

Рустэм смотрит на нее, и его гнев будто тает, сменяясь растерянностью, а потом — щемящей грустью. Он смотрит на нее, как будто видит впервые за много лет — не жену своего мертвого друга, а ту девушку, в которую он был влюблен когда-то.

— Эмма… — его голос срывается. — Но это же другое… Он…

— Они любят друг друга, — перебивает она, и ее взгляд встречается с моим. Впервые за долгое время я вижу в ее глазах не упрек, а понимание. И прощение. — Мы потеряли столько времени из-за страха. Пусть наши дети будут счастливее. Пусть у них будет тот хэппи-энд, который мы себе так и не позволили вовремя.

Амир стоит, неподвижный, как скала. Я чувствую напряжение в его руке. Рустэм опускает голову, борясь с самим собой. Тишина в зале становится оглушительной. Он смотрит на нас — на Амира, с его диким, непокорным взглядом, и на меня, в этом нелепом белом платье, с дрожащими руками, но с горящими глазами.

И вдруг его плечи опадают. Весь гнев уходит, сменяясь усталой, бесконечной покорностью. Он медленно кивает.

— Да будет так, — он говорит это не нам, а моей матери, глядя ей в глаза. — Прости меня. За все потерянные годы.

Амир отпускает мою руку, но только для того, чтобы обнять меня за плечи, притянуть к себе. Его тело, еще секунду назад напряженное, как струна, сейчас кажется единственным убежищем. Я чувствую, как бьется его сердце — ровно, мощно, и этот ритм успокаивает мою дрожь.

Он не сводит глаз с отца, но в его взгляде уже нет вызова, только ожидание. Рустэм медленно подходит ближе. Его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас выглядит уставшим и по-человечески растерянным.

— Ты права, Эмма, — он снова обращается к маме, и его голос звучит приглушенно. — Мы всю жизнь играли по правилам, которые сами же и ненавидели. Просто… привыкли. — Он проводит рукой по лицу, как бы стирая с него маскарад длиною в жизнь. Потом поворачивается к нам. — Амир. Милана.

Мое имя на его устах звучит неожиданно мягко. Я невольно прижимаюсь к Амиру, чувствуя, как его пальцы сжимаются на моем плече — не жестко, а скорее, оберегающе.

— Вы оба — упрямые, гордые и… безумно похожие, — продолжает Рустэм, и в уголках его губ появляется что-то похожее на улыбку. — Я потратил кучу сил, пытаясь сделать из тебя, Амир, того, кем ты не являешься. А ты, Милана… ты всегда напоминала мне ее. Ту самую, молодую Эмму. Такую же ранимую и такую же сильную внутри. Может быть, это и есть справедливость свыше.

Он делает паузу, и в его глазах я вижу сложную смесь чувств: горечь упущенного, боль былых ошибок и, как ни странно, облегчение.

— Возможно, мое благословение сейчас ничего не значит, — говорит он тихо. — Вы и так все решили. Но вы его получите. Живите. Будьте счастливы. По-настоящему. И… берегите друг друга. Мир куда жестче, чем кажется из окна родительского дома.

Эмма подходит к нему, и он берет ее руку. В этом жесте — вся их общая боль, все невысказанное и теперь, наконец, отпущенное. Она смотрит на меня, и ее глаза блестят от слез, но это уже не слезы отчаяния.

— Милана… прости меня. За всё. За ту боль, что я тебе причинила, сама того не желая. Я просто… слишком боялась потерять еще что-то важное. А в итоге чуть не потеряла тебя.

Я не могу говорить. Комок в горле мешает произнести хоть слово. Я могу только кивать, чувствуя, как по моим щекам катятся горячие, соленые слезы. Но это слезы освобождения.

Сотрудница ЗАГСа, все это время стоявшая в стороне, смущенно кашляет.

— Итак… мы продолжаем? — спрашивает она, и в ее голосе звучит неподдельное участие.

Амир поворачивается ко мне. Он не вытирает мои слезы, а просто смотрит в мои глаза, и в его взгляде — целая вселенная, которая теперь принадлежит только нам двоим.

— Продолжаем, — говорит он твердо, и его голос греет меня изнутри. Он снова берет мою руку, и его пальцы сплетаются с моими. На этот раз его прикосновение не сковывает, а соединяет. Это больше не хватка. Это обещание.

Церемония проходит быстро, как в легком тумане. Я почти не слышу стандартных фраз. Я только чувствую тепло руки Амира, его плечо, к которому я инстинктивно прижимаюсь, и смотрят на нас двое наших родителей — с облегчением и тихой, зрелой радостью. Шрам на виске Амира, напоминание о том, через что мы прошли, кажется мне теперь не шрамом, а знаком нашей судьбы, нашей общей победы над ложью и страхом.

Когда нам вручают тот самый единственный документ, который теперь навсегда свяжет наши жизни, Амир наклоняется ко мне. Его губы касаются моих в легком, почти невесомом поцелуе. Но в этом мимолетном прикосновении заключена вся глубина наших чувств — страсть, переплавленная в преданность, боль, превратившаяся в исцеление, и бесконечное доверие.

Мы выходим из ЗАГСа на залитую солнцем улицу. Воздух свеж и пронзительно чист. Амир останавливается, поворачивает меня к себе и, не говоря ни слова, просто прижимает к своей груди. Я закрываю глаза, слушая ровный, мощный стук его сердца. Это мой новый дом. Это мое убежище. Это мой муж.

— Всё позади, малышка, — тихо говорит он мне на ухо, и его дыхание щекочет кожу. — Только мы. И больше никто.

Я поднимаю на него глаза и вижу, как в его взгляде снова проскальзывает та самая, знакомая озорная искорка.

— И что теперь, господин Султанбаев? — спрашиваю я, пытаясь играть серьезность, но счастливая улыбка сама расползается по моему лицу.

— Теперь, госпожа Султанбаева, — он целует мою ладонь, и по моей спине бегут мурашки, — мы начинаем нашу жизнь. С чистого листа. На наших условиях.

Он открывает дверь своего автомобиля. Я сажусь на пассажирское сиденье, и он наклоняется, чтобы пристегнуть меня. Его лицо оказывается в сантиметрах от моего, и я чувствую его запах — кожи, дорогого парфюма и чего-то неуловимого, что принадлежит только ему. Наши взгляды снова встречаются, и в воздухе снова трепещет то самое, знакомое и сладкое напряжение. Но теперь в нем нет ни капли запретного. Теперь в нем — лишь предвкушение.

— Домой? — спрашиваю я тихо.

— Домой, — и в этом слове теперь весь мир.

Наш мир.