КУКЛА
Я стала свидетельницей убийства, и лицо преступника — последнее, что мне довелось увидеть перед тем, как ослепнуть… Теперь он преследует меня, и каждую ночь является в облике чудовищного Ворона, обожающего кровь. Чтобы победить, я должна разгадать все его тайны, но… Чем больше он играет со мной, тем больше мне хочется ему поддаться…
ВОРОН
Всего два правила: не оставлять свидетелей и не поддаваться желаниям. Я нарушил оба. Она видела меня без маски. Мой долг — убить её, но она — моя идеальная Кукла для игр. И каждую ночь я забываю свою клятву, чтобы вернуться к ней. Даже если из-за этого моя жизнь под угрозой, ведь...
Королева не любит, когда вороны играют с едой…
Это история строго для людей старше 18 лет. В истории затрагиваются некоторые триггерные темы (в частности: убийства, насилие, травмы, кровь, эротика и некоторые другие мрачные темы). Пожалуйста, НЕ читайте историю, если вам такое не подходит.
⠀⠀⠀⠀
P.S. Да, эта история происходит в том же мире, где и «Аконит», «Фантом» и «Серпентарий», но сюжетно она не связана ни с одной из них, хотя и даёт некоторые отсылки. Тем не менее это одиночная история.
Обскур (лат. obscurus). Значение слова: тьма, темнота, тёмный. В зависимости от контекста может также подразумевать следующее: сумрачный, призрачный, неясный, запутанный, тайный.
Что делать, когда за тобой гонится маньяк? Существует ли инструкция с последовательностью действий? Если да, то мне она неизвестна. Будучи студенткой-филологом, я перечитала множество литературы и с Древней родины1[1], и с Шарана2[2], но нигде не встречала список эффективных способов побега от убийцы…
Маньяк, будто издеваясь, насвистывает унылую мелодию, давая знать – он рядом. Мои белые кроссовки стучат по асфальту в такт барабанящему под рёбрами сердцу. В боку колет, голова кружится, но я боюсь остановиться, боюсь обернуться. Страх гонит вперёд, ведь за спиной – смерть. На пятки наступает палач, готовый лишить жизни случайную свидетельницу.
Звук свиста кажется далёким, но я не обманываюсь. Даже если убийца отстал, это не спасёт. Судя по его росту, у него широкие шаги, и если он решит догнать свою жертву, то сделает это.
Впереди виднеется крутой склон с лестницей, а ещё сгоревший когда-то дом. Понадобится время, чтобы вызвать помощь, а делать это на открытой местности, где у убийцы будет лучший обзор как минимум глупо, как максимум опасно. Поэтому я несусь к зданию с потемневшими от огня стенами и почти взлетаю на крыльцо.
Проскользнуть через приоткрытую дверь, висящую лишь на верхней петле, не составляет труда. Внутри дома слишком темно, чтобы разобрать путь, но света от нусфона3[1] хватает, чтобы не провалиться в дыру в полу и обойти осколки стекла.
Стекло!
Не раздумывая, я хватаю осколок, края которого тут же впиваются в ладонь. Приходится игнорировать боль, потому что сейчас это моё единственное оружие против преследователя…
Колени трясутся от каждого шага, но ноги несут вглубь комнат, а пальцы скользят по гладкому нусфону. Я стараюсь одновременно смотреть на экран и на хлипкий пол, скрипящий под подошвами. Наконец останавливаюсь у стены и нажимаю на идентификатор для вызова экстренных служб. Оператор отвечает почти сразу и выслушивает сбивчивые мысли про труп, преступника и погоню, а затем уточняет адрес.
«К вам уже выехал полицейский мобиль4[1]», – успокаивает чужой ровный тон.
Внезапно раздаётся грохот. Близко.
Что бахнуло? Возможно, дверь упала от удара…
Как быстро убийца найдёт свою жертву в нескольких комнатах, почерневших от копоти? Я с трудом сглатываю, отключая нусфон, чтобы его свечение не привлекло внимание маньяка.
– Мы играем в прятки, Куколка? – рокочет низкий голос. Он вибрирует, насыщенный магией.
Глаза наполняются слезами, а страх петлёй затягивается на шее, мешая дышать. Я вжимаюсь в стену, пытаясь слиться с тенями и не шевелиться, чтобы стать частью мрачного пейзажа. Мне приходится прислушиваться к звукам за пределами сомнительного убежища, чтобы не упустить приближение опасности…
И тут установившуюся тишину пронзает свист…
Да он издевается! Предки милостивые, ну почему сегодня? Почему именно я оказалась в такой ситуации? Может, меня прокляли? Очень на это похоже…
***
Возможно, все в моей семье прокляты. Папа был поздним ребёнком и единственным. Его родители умерли ещё до моего рождения, а вот мамины…
Дедушка просто исчез однажды. Вечером он читал мне сказку, а утром его уже не было. Что произошло никто так и не понял, но его нашли в лесополосе неподалёку без единого ранения. Инфаркт.
Мне было пять.
Бабушка запомнилась вкуснейшими семлами5[1], которые поедались всегда строго с молоком. Никакого чая или кофе. Это была полная пожилая женщина с добрым лицом, которая умерла после непродолжительной деменции…
Мне было семь.
Папа носил окладистую бороду, которая щекоталась, когда я обнимала его. А ещё он имел отвратительную привычку есть вонючую рыбу и называть это традиционным блюдом. Папа работал перевозчиком грузов на крупногабаритном мобиле. Однажды зимой он просто не справился с управлением на заледеневшей дороге. Фура вылетела на встречную полосу и перевернулась, а папа скончался от травм, не дождавшись помощи…
Мне было тринадцать.
Мама, всегда добрая и ласковая, после потери близких стала бледной и вялой. А её сестра уговорила сходить в больницу, тогда и выяснилось, что мама больна.
Миазма – жуткая болезнь. Магия внутри тела вместо накапливания или высвобождения начинала создавать магические кристаллы. Они прорывали плоть, вредя органам, а итог всегда один… Миазма неизлечима. Можно лишь попытаться замедлить её…
Так мама выиграла три года, но затем и её прах развеяли по ветру…
Мне было шестнадцать.
Все близкие умерли, кроме маминой сестры, тёти Хильде. Она переехала в Нархейм, столицу Северного кантона, но, когда выяснилось, что сестра больна, примчалась обратно в Сахем. Мама работать уже не могла, а деньги были нужны. Так что тётя обеспечивала нас продуктами и лекарствами.
Примерно за год до гибели мамы, Хильде начала жить с нами и оформила опекунство надо мной. Так что я осталась с ней. Мы всегда отлично ладили, но смерть нашего последнего родственника лишь укрепила связь.
После выпускного в школе я решила покорять столицу, в чём Хильде меня поддержала. Мы продали квартиру. Тётя всё равно предпочла вернуться в отчий дом, а мне деньги пригодятся. Так что часть суммы пошла на то, чтобы я обжилась в столице, а часть ушла на накопительный счёт в банк.
Всё было так прекрасно, что плохое со временем начало тускнеть. Я жила в Нархейме, хорошо училась, общалась с одногруппниками, у меня даже появился парень… Впрочем, отношения не продлились и года, а на летних каникулах я уже плакала в плечо Хильде, которая обещала сделать заговор на понос нерадивому бывшему.
В Сахеме остались и две лучшие подруги – Ринда и Сага. Они и тётя были причинами, по которым я продолжала возвращаться в родной городок. Я старалась приезжать каждые каникулы, а иногда даже заглядывала на выходных. Путь был относительно недолгий – всего-то полтора часа6[1] и несколько минут7[2].
Хильде всегда готовила что-нибудь вкусное, и деревянный дом в старом районе Сахема наполнялся потрясающими ароматами. После я ехала к подругам. Они обычно собирались в квартире, где жила Ринда и её парень (тот предпочитал прятаться, пока девушки заседали на кухне).
Этот вечер начинался так же: встреча с подругами и позднее возвращение домой. По плану всё должно было пройти, как всегда: я спокойно замкнула бы дверь изнутри и сообщала бы Хильде, что уже ложусь спать. Но всё пошло совсем не так…
***
После вишнёвого сидра ощущается лёгкое опьянение. Зевнув, я запахиваю кардиган, ёжась от прохладного ветра. К счастью, маршрутку пришлось ждать недолго. Сидя в конце салона, я связываюсь с Хильде, рапортуя, что еду домой.
«Мия, ну почему так поздно? – сетует она. – И я на работе уже, не встречу».
Я фыркаю и напоминаю тёте, что не первый раз возвращаюсь в такой час, но всё всегда было в порядке. Хильде слишком суеверна. Утром к нам на балкон залетел ворон, и она уверена, что это к беде.
«А ещё мне перед сменой удачи пожелали», – добавляет тётя.
Желать удачи врачам и медсёстрам – очередная плохая примета, которой она доверяла.
«И вишнёвый пирог пригорел, – не удерживаюсь от напоминания я. – И что? Это тоже предвестник несчастий?»
«Говори что хочешь, Мия! Но помяни моё слово: вишнёвые пироги просто так не пригорают!» – заявляет Хильде.
Почти сразу после этого она отключается, чтобы сосредоточиться на работе, но напоследок, естественно, требует, чтобы я связалась с ней, как только дойду до дома. И если через четверть часа этого не случится, она начнёт поднимать панику и стучаться во все инстанции города.
Я только хмыкаю. Что может случиться плохого в этом районе? В основном здесь живут пожилые. Из «страшного» – немногочисленные ваканы, люди, которые поклоняются не духам предков, а духам леса. Их мужчин было легко вычислить из толпы – они носили длинные волосы, в которые вплетали ленты, бусины и даже перья. Кажется, именно они и основали Сахем…
Когда кантоны ещё были кнешествами, к ваканам относились откровенно плохо, приписывая им едва ли не все прегрешения. Однако после Войны за независимость и образования Конфедерации, многое поменялось. К ваканам относятся теперь куда терпимее, как и вообще ко всем, кто отличается. К тому же россказни об их кровавых ритуалах пока не подтверждались…
Я избавляюсь от задумчивости лишь в тот момент, когда вижу в окне, как остановка, на которой нужно было выйти, удаляется по мере движения. Морок8[1]! Из-за рассуждений пропустила остановку! Я недовольно цокаю языком и выскакиваю уже на следующей.
Отсюда до дома идти немного дольше, а путь не настолько хорошо мной изучен. Тем не менее ориентироваться несложно. Впереди маячит обглоданный пламенем старый дом, а рядом крутая лестница, по которой даже днём небезопасно ходить… Едва ли кому-то взбредёт в голову прогуливаться здесь в такой час. Ну, кроме девчонки, пропустившей нужную остановку. Я кривлюсь от этой мысли и складываю руки на груди, чтобы согреться.
Даже в джинсах и водолазке под кардиганом, тело мерзнет из-за ветра, несущегося со стороны Великого леса. Прохлада подгоняет меня почти так же эффективно, как зловеще подмигивающий вдали фонарь, сгущающийся сумрак и покачивающиеся от ветра шпили хвойных деревьев.
Спеша оказаться в тепле, я ускоряю шаг, опасливо поглядывая по сторонам. Однако улицы пусты. Старики, обитавшие здесь, склонны выходить ранним утром, чтобы по какому-то мистическому зову заполнять собой маршрутки и очереди поликлиник или государственных учреждений. Ночью они, очевидно, не бродят.
Знакомый поворот не вызывает подозрений, а зря… Едва завернув, я цепенею от ужаса. Света немного, но достаточно, чтобы увидеть всю пугающую картину. Мои глаза широко распахиваются, подмечая всё: золотистый порошок, который высыпался из небольших пакетов, выпавших из какого-то чемодана; мёртвое тело с выпущенными наружу кишками; незнакомец в чёрном, сидящий на коленях перед трупом.
Медный запах крови свербит в носу, оседает в лёгких, но я не обращаю внимания. Всё, на что я способна – смотреть в лицо смерти. Прямо на убийцу.
На нём какой-то чёрный балахон, под капюшоном которого скрывается часть задранной сейчас маски, похожей на большой птичий череп. Острый клюв поднят, как козырёк жутковатой кепки, отбрасывая тень на лицо…
Оно кажется инфернальным, одновременно страшным и прекрасным. Безобразная красота отпечатана на каждой чёрточке: на высоких скулах, на смоляных изогнутых бровях, на прямом носу, на волевом подбородке, на чётко очерченной линии челюсти… Тёмные длинные пряди выбиваются из собранных волос и падают на плечи, оттеняя щёки и придавая облику ещё больше хтонического очарования. Рот незнакомца вымазан кровью, капли которой срываются с губ. Он выглядит диким и опасным хищником из мрачной чащобы, случайно забредшим в человеческую обитель.
Однако больше всего пугают глаза. Алые, они сияют во тьме.
Предки милостивые! Кто он?
– Тебя тут быть не должно, – звучит его чувственный низкий голос, обволакивая хрипотцой, соединяющейся с вибрацией магии. – Моя плюшевая игрушка выпотрошена, она уже не так забавна…
Фраза вынуждает снова опустить взгляд к изувеченному мертвецу. Он и правда странно похож на игрушечного медведя, которому разорвали живот по шву. Вот только вместо синтепона снаружи оказались человеческие органы.
От их вида меня мутит, и тошнота подкатывает к горлу. Её резкий привкус отрезвляет, побуждая сдвинуться с места. Одеревеневшее от шока тело едва подчиняется, но подошвы кроссовок всё же шаркают по асфальту.
– Может, такая куколка, как ты, станет хорошей заменой?
Мужчина плавно поднимается, словно вырастая из земли огромной тенью с широкими плечами. Я медленно отступаю, следя за движениями маньяка. Тот ухмыляется и слизывает кровь со своих полных губ. На его языке что-то на мгновение сверкает, а затем он опускает маску.
– Беги, Куколка. Пока можешь бежать, беги.
Это звучит как добрый совет, но от этих слов внутри всё холодеет. Я резко разворачиваюсь и срываюсь с места. Меня подгоняет ужас и свист убийцы, разносящийся позади.
Наконец я скрываюсь в доме и связываюсь по нусфону с полицией, а затем вжимаюсь в опалённую стену, надеясь остаться незамеченной.
– Мы играем в прятки, Куколка?
Когда слышится ещё и свист, мои колени дрожат. Этот звук сводит с ума. Он проникает под кожу, покалывая и вызывая новую волну паники. Что теперь? Молиться предкам в надежде, что они договорятся с судьбой и отведут опасность? Или попробовать вылезти через окно?
Хрупкие половицы потрескивают от каждого шага маньяка. Аромат крови и леса наполняет воздух, а на стене комнаты рядом замирает тень. Она походит на зловещий образ ворона, готового растерзать острым клювом плоть жертвы.
Похоже, тётя была права…
Свист снова рассыпается звуками в пространстве. Он звучит всё ближе и ближе.
Морок! Глаза щиплет от слёз отчаяния, а подбородок дрожит. Неужели я так погибну? Пальцы сжимают осколок слишком сильно, и края прорезают ладонь, но отпускать нельзя. Располосованные руки – малая плата за шанс выжить.
– Ох! Неужели моя куколка ранена?
Я почти задыхаюсь, меня трясёт так сильно, что приходится стиснуть челюсть, лишь бы не застучали зубы. Кровь тонкими струйками стекает по стеклу к самому острию. Резкий хлопок справа вынуждает среагировать и выставить осколок перед собой. Однако едва моя голова поворачивается в направлении звука, как на периферии зрения появляется движение. Большая рука, затянутая в чёрную перчатку, перехватывает моё запястье. Вороний череп возникает слева, из-под него слышится глухое хмыканье.
– А вот и ты…
Паника накрывает с головой. Я пытаюсь высвободиться, но ничего не выходит…
– Ш-ш-ш, – убийца тянется ко мне. Он подцепляет рыжий локон, заправляя его за ухо. – Твоя кровь пахнет так…
Карминовые глаза будто пульсируют, то становясь тусклее, то разгораясь ярче. Маньяк склоняется, снова поднимая маску. Во мраке лицо его плохо видно, но это не мешает заметить, как окровавленный рот распахивается, и длинный язык скользит между губ. Два металлических шарика пирсинга отражают красное свечение.
Что он делает? Убийца кажется полным психом. Абсолютно ненормальным. Не только потому, что расправился с кем-то, но и потому, что воспринимает людей, как игрушек. Сломалась одна, он находит другую.
Его язык касается осколка.
Мать его!
– О да! Какая же ты вкусная… – стонет маньяк.
Его голос вызывает мурашки.
Даже мысль об этом вызывает тошноту. Она подкатывает к горлу, оставляя мерзкий привкус, а я едва способна дышать. Тело снова застыло в невидимых оковах. Я не шевелюсь даже тогда, когда маньяк вырывает осколок стекла, оставляя глубокие порезы на моей ладони. Он держит её перед своим лицом, а кровь стекает вниз, заливая рукава водолазки и кардигана.
Убийца сглатывает. Облизывается так, будто видит проклятый десерт, от которого текут слюнки, а не струящуюся свежую кровь! Я уже не удивляюсь, когда маньяк припадает к ране, прижимаясь губами к её краям и жадно посасывая. Этот морочий выродок поскуливает от удовольствия, когда сглатывает наполняющую его рот алую жидкость…
Металлический запах такой сильный, что я чувствую его вкус на языке… Если, конечно, не прокусила его. Внутри только ледяной страх, но я изо всех сил стараюсь найти где-то обжигающую злость. Она есть. Должна быть. Её подпитывает раздражение на саму себя, что нет новых попыток высвободиться, а лишь оцепенение.
«Шевелись! Сделай что-то!» – кричу я в мыслях. «Ты сдохнешь, если не сбежишь!» – продолжаются уговоры.
Сейчас.
Пока
Я делаю глубокий вдох и медленно поднимаю ногу. Осторожно, чтобы Ворон не заметил. Впрочем, едва ли он сейчас способен отвлечься от
Резко присев, я с силой вырываю свою руку и несусь прочь так, будто пытаюсь заработать золотую медаль на соревнованиях. Я бегу к окну, в котором нет уже ни стекла, ни даже рамы. Мне удаётся почти вывалиться наружу. Лодыжка ноет после неудачного приземления, но сейчас не до неё. На кону жизнь! Я вскакиваю, игнорируя пульсацию в раненой ладони, а адреналин помогает выбросить всё из головы и бежать.
Можно ли сбежать от смерти? Я не имею ни малейшего представления, но сдаваться не собираюсь. Нужно спастись. Нужно оказаться подальше. И кроссовки снова стучат по асфальту, заставляя радоваться тому, что мне не взбрело в голову напялить каблуки. Я мчусь к лестнице и начинаю спускаться в ужасе от неровности ступенек, их высоты и своего поступка…
«Я ударила его! Что он сделает со мной теперь, если поймает?» – маячит трусливая мысль. Страх густеет в жилах, словно снова пытается остановить.
Раздаётся свист.
Знакомая тягучая унылая мелодия. Она мешает думать, мешает дышать, мешает шевелиться. Свист рассекает воздух как хлыст.
Паника охватывает всего на миг, подвёрнутая нога запинается, и я взвизгиваю, рефлекторно выставляя руки вперёд. Первой хрустит (вроде бы) левая. Я падаю и кубарем качусь вниз, но вместо жизни перед глазами проносятся воображаемые заголовки газет.
«Девушка погибла от рук маньяка» – звучит трагично, жутко и захватывающе. «Девушка погибла, упав с лестницы» – несусветная глупость! Однако иррациональную обиду от нелепости смерти выбивает каждый новый удар о поверхность лестницы. Уши заполняются хрустящими и чавкающими звуками, спину прорезает острая невыносимая боль. Мне хочется кричать, но сил на это нет. Голова налетает на край ступеньки, и сознание отключается.
Испуганная и буквально разбитая, я прихожу в себя, уже лёжа на асфальте. Вокруг мутное тёмное пространство, вдали яростно воет сирена, а передо мной две алых точки – глаза. Лицо Ворона смазано, я едва могу разглядеть его.
– Кукла сломана… – раздаётся каркающий голос, будто это говорит настоящий ворон.
Кажется, он произносит что-то ещё, но боль настолько велика, что я задыхаюсь, снова пропадая в бесконечной темноте…
***
Я не сразу понимаю, где очнулась. Тело едва слушается, и даже когда веки поднимаются, тьма продолжает обнимать со всех сторон. Единственное, что позволяет осознать реальность – больничный запах антисептиков, бинтов и лекарств.
– Мия! Девочка моя! – вскрикивает тётя. А это явно она.
Её тёплые руки касаются щёк, лба, на который приземлится пара влажных капель. Хильде плачет…
– Всё в порядке, – кое-как бормочу я, чтобы успокоить её, хотя и сама не знаю правды.
Всепоглощающая боль уже не терзает меня, но
– Я так испугалась, милая! – восклицает Хильде с надрывом. – Я пыталась связаться, но нусфон взял полицейский… А потом тебя привезли в нашу больницу… Предки милостивые! На тебе живого места не было! Но целители срастили кости, восстановление проходит хорошо.
Я одобрительно мычу. Мне не удаётся во мраке разглядеть тётю, хотя я улавливаю её цветочные духи и чувствую, как она целует меня в лоб и бережно гладит по макушке.
– Сколько я… спала?
– Два дня. Всего два, Мия…
– Сейчас ночь?
– Что? Нет. Почти полдень, – растерянно говорит Хильде.
Я точно знаю, что веки движутся при моргании, и могу поклясться всеми предками, что сейчас мои глаза открыты.
– Хильде… Тётя… – хрипло шепчу я, нащупывая мягкую руку и сжимая её. – Тётя… Я не вижу… Совсем ничего не вижу!
Слёзы наполняют глаза, они скатываются к ушам, а ужас облепляет разум, пуская свой яд по венам.
– Всё хорошо, всё хорошо, моя девочка, – теперь Хильде успокаивает меня, поглаживая моё предплечье. – Это временно, это пройдёт…
Я судорожно всхлипываю, но кое-как киваю, стискивая пальцы тёти. Та повторяет движение перед тем, как отстраниться.
– Подожди меня, ладно? Скоро вернусь, Мия.
Я нервно сглатываю, когда больше не ощущаю знакомого тепла, и стараюсь выровнять дыхание и не реветь. Спаслась от маньяка, спасусь и от слепоты.
Дверь хлопает, впуская насыщенный аромат тётиных духов и мужской голос:
– … побочного эффекта – исключено! Ты же следишь за больными, и лучше меня знаешь это, Хильде.
Вместо ответа тётя представляет:
– Мия, это целитель, доктор Штрауд.
От него пахнет больницей и древесно-ментоловым лосьоном после бритья.
– З-здравствуйте…
– Госпожа Силдж…
– Можно просто Мия, – поправляю я.
– Мия… Пожалуйста, попытайтесь расслабиться, я осмотрю вас с помощью магии, возможно покалывание.
Я терпеливо жду, пока целитель производит какие-то манипуляции. Кожу пощипывает, когда магия проникает внутрь. Штрауд молчит. Он молчит даже тогда, когда убирает руки. Я почти уверена, что в тот момент он и тётя понимающе переглянулись.
– Это точно? – едва слышно произнесла та.
– Вероятно, целители-хирурги были так увлечены её ранами и переломом позвоночника, что не заметили… Мне жаль, Хильде…
– Что? Что такое? – мой голос срывается.
– Потеря зрения вследствие травмы головы. Подобное случается, – продолжает целитель.
– Вылечи её! Магия может вернуть зрение!
– Это было бы возможно раньше, хотя бы двенадцать часов назад, но теперь… Теперь нам нужно проводить лечение традиционными методами и постепенно.
– Я теперь ничего не буду видеть? Совсем? – немного истерично уточняю я.
– В конце концов, если не получится, – Штрауд явно решает игнорировать меня, – всегда можно воссоздать глаза магией…
– Это не лучшее решение! Ты же целитель, Викар, сам знаешь!
– Прости, Хильде, но сейчас это всё, что можно сд…
– Я СЛЕПАЯ? – вскрикиваю я, не выдерживая.
Тишина повисает в палате, но в ней всё равно слышится утвердительный ответ.
Теперь я способна увидеть лишь
Я лежу на больничной койке, скованная слепотой, и чувствую себя беспомощнее младенцев. Даже чтобы сходить в туалет, нужно прибегать к помощи, иначе я просто не найду дорогу или не нащупаю грёбаную кнопку для слива бочка унитаза.
Знаю, что ночь, что надо попытаться хотя бы задремать, но продолжаю кусать губы и всматриваться в черноту. Надежда различить хоть что-то сквозь неё тщетна. Но по крайней мере, я могу представить, как выглядит окружение в отличие от тех, кто слеп с рождения. Однако эта мысль ни капли не утешает, потому что это никак не отменяет того, что теперь всё, что мне доступно – мир абсолютной тьмы. И здесь можно полагаться на обоняние, осязание и слух.
Обоняние.
Я глубоко вдыхаю. Помимо запахов антисептиков, бинтов и хлорки, ощущается аромат цедры, лежащей на тумбочке после последнего мандарина, съеденного на ночь. В воздухе повисло и благоухание парфюма тёти с нотами жасмина и пачули. Раньше я никогда не чувствовала запахи так чётко, но чем больше времени провожу во мраке, тем проще разобраться в том, что улавливает нос.
Осязание.
В спину мне впивается матрас, к коже прижимается стерильное постельное бельё из грубоватой ткани. Хильде сказала, что это бязь. Я никогда раньше не задумывалась о подобных вещах, а теперь невольно вожу пальцами по шероховатой простыне, запоминая ощущения.
Слух.
Даже ночью в больнице хватает звуков: где-то скрипит дверь, мимо проходят торопливые ноги дежурной медсестры, вдали ровно попискивают магические аппараты. В моей палате приоткрыто окно, впуская шёпот ветра и редкое рычание мотоциклов. А ещё Хильде уснула и теперь похрапывает.
Она нянчилась со мной до самого позднего вечера, а после договорилась, что переночует в моей палате. Хорошо, что тётя сделала это. Перспектива остаться в одиночестве в незнакомом месте и без зрения не прельщает меня. Паника до сих пор таится где-то под рёбрами, а ощущение присутствия Хильде помогает хоть немного унять перманентный ужас перед собственной слепотой.
Проклятое слово гудит в голове, рыщет в разуме, откапывая панику. Я пытаюсь сосредоточиться на тёте и осторожно шевелю рукой, чтобы нащупать кисть Хильде. Сжав её, я стараюсь выровнять дыхание. Нужно поспать, ведь следующий день обещает быть насыщенным…
Сегодня сделали все анализы, результаты которых станут известны завтра. А ещё полиция… Детективы приходили, чтобы опросить меня, однако ушли ни с чем. В тот момент я переживала истерику и была больше похожа на вопящую слизь, чем на человека, способного внятно коммуницировать. И судя по всему, им сообщили, что я ослепла, потому они уже не надеялись создать портрет нападавшего.
Доктор Штрауд предупредил, что завтра полицейские вернуться с магом из Службы, чтобы вытянуть лицо преступника из моих воспоминаний. С одной стороны, я рада, что есть способ увидеть маньяка хотя бы в моём сознании, а с другой… Телепатия пугает меня. Однако она и вполовину не так плоха, как пережитое.
Лишь бы ублюдка нашли! Он обязан поплатиться за то, что сотворил!
***
Картинка настолько чёткая, что я не могу не улыбаться. Зрение вернулось! Я бегу по кулуарам родного университета. Лучи Инти9[1] пронизывают окна, свет слишком яркий для той, кто весь день провёл во мраке. Я проношусь по коридору, наполненному студентами в красочных одеждах, и настойчиво двигаюсь к выходу, надеясь увидеть мир, по которому успела соскучиться.
Увидеть газон перед корпусом, увидеть ротонду с голубой крышей, увидеть оскал дракона с университетского герба, увидеть своё отражение в ручье, увидеть башню обсерватории с куполом…
Просто
Я толкаю стеклянную револьверную дверь, чтобы она крутилась быстрее. Однако стоит мне выскочить наружу, как краски гаснут. Всё тухнет, будто кто-то щёлкнул выключателем. Небо почти чёрное, оно выглядит как однотонный холст, на который неизвестный художник забыл нанести точки звёзд.
Холодок пробегает по позвоночнику, во рту пересыхает. Смутное предчувствие опасности зловещим шёпотом наполняет тишину. Сердце бьётся быстрее, ледяные пальцы страха сжимают шею, и дыхание застревает в горле. Я пристально гляжу на знакомый поворот, понимая, что за ним.
Там смерть.
У смерти багряные глаза и маска в виде птичьего черепа. У смерти голос с хрипотцой и кровь на губах. У смерти лицо молодого мужчины. Я не смогла бы его забыть, даже если бы сильно захотела. Ворон врезался в память так хорошо, будто я видела его сотни тысяч раз. Может, потому что он – последний, кого мне довелось
Хочется уйти, проснуться, но вместо этого глупые ноги несут меня вперёд, словно телом управляет незримая рука кукловода, дёргающая за нити. Шаг. Ещё один. В сером мире вспыхивает единственная краска – алая. Цвет крови. Цвет жутких глаз.
Я дёргаюсь, резко выныривая из сна, и нервно сглатываю. Просто кошмар. Всё в порядке. Чтобы успокоиться, я жадно вдыхаю больничные запахи и снова сжимаю руку Хильде… Шипы ужаса впиваются в меня быстрее, чем мозг успевает понять, что не так.
Ладонь слишком широкая, кожа на ней грубее.
Дрожа, я провожу по выступающим плетениям вен, по стёсанным костяшкам и пальцам с короткими ногтями. Мужчина… Кто он?
Прежде чем я успеваю раскрыть рот, палату наполняет…
Знакомый темп унылой мелодии пронзает пространство, вызывает мурашки.
Это он!
Чужое дыхание скользит по коже, а затем шёпот ласкает ухо:
– Соскучилась, Куколка?
Я боюсь пошевелиться, даже не могу заставить себя перестать сжимать ладонь маньяка. Страх вновь парализует, а тело не подчиняется, как бы сильно я ни старалась. Меня словно придавило прессом шока.
– Как хорошо тебя починили, – низкий голос звучит настолько близко, что кожа на шее ощущает каждый звук. – Но глазки…
Чужая рука сгребает мои длинные волосы и тянет их вверх, вынуждая поднять голову. Ворон явно упивается своей властью.
– Глазки как у настоящей куклы, – продолжает маньяк, – они стеклянные.
Я снова опускаюсь на подушку, а болезненное натяжение на макушке прекратилось – отпустил.
– Ты создана для моих игр.
Хочется закричать, позвать на помощь, но если Ворон в чём-то и прав, так это в том, что я грёбаная кукла. Абсолютно безвольная, будто марионетка, которая способна шевелиться лишь тогда, когда позволит кукловод. Возможно, убийца и правда как-то воздействует магией, вынуждая подчиняться.
– Кукла, но плоть и кровь… Всё это человеческое. Идеально!
Ворон наконец вырывает свою руку из-под моей.
– И всё же… Мы ведь не хотим, чтобы наш маленький секрет раскрыли, правда, Куколка?
Его губы почти касаются моих. Я могу поклясться, что маньяк улыбается так, как и положено маньяку – безумно и мерзко. Что он сделает с беззащитной и податливой сейчас жертвой?
Его пальцы впиваются в мою кисть, разворачивая её ладонью вверх. Я с замиранием сердца понимаю, что на запястье, там, где обычно проглядываются синеватые вены, ложится что-то ледяное и острое. Лезвие! В висках пульсирует, живот скручивает, а на коже выступает испарина. Что теперь? Смерть?
Я чувствую каждое неспешное движение стали, которая прорезает кожу, пуская кровь… Однако почти мгновенно холод сменяется жаром. Жаром чужого рта. Ворон стонет, а я абсолютно уверена, что он высасывает кровь из раны…
Грёбаный псих!
Нужно пошевелиться! Нужно закричать! Нужно сделать хоть что-то!
Я дёргаюсь, пытаясь вырвать руку. Это оказывается на удивление просто. Настолько, что моё измученное тело едва не падает, однако кто-то успевает спасти от синяков…
– Предки! Мия, что такое? – раздаётся взволнованный голос тёти. Она бережно подталкивает меня обратно на койку.
– Хильде? – я выворачиваюсь, сажусь и недоверчиво ощупываю её покатые плечи.
– Всё хорошо, Мия. Мы в больнице. Помнишь?
Я порывисто обнимаю тётю. Та тут же начинает успокаивающе поглаживать мою спину, продолжая повторять, что всё в порядке. Я всхлипываю, жадно вдыхая жасминовый аромат духов, въевшихся в одежду Хильде.
– Он был тут… Убийца был тут. Он пил мою кровь!
– Что? – тётя замирает, тело её напрягается.
– Моя рука, там рана!
Хильде выпускает меня из объятий и осторожно исследует многострадальные конечности. Когда её пальцы скользят по запястью, я ожидаю боли, но… Ничего. А позже тётя подтверждает, что мои руки целы и невредимы, на них ни царапины.
– У тебя стресс, дорогая, – тётя поглаживает меня по макушке, – кошмары случаются. Но мы что-нибудь придумаем, хорошо?
Я рассеяно киваю. Прикосновения Ворона казались мне такими же реальными, как и прикосновения Хильде. Возможно, кошмар воспринимался так из-за того, что все чувства сейчас напряжены до предела в безуспешной попытке заменить зрение.
***
Утро проходит как, наверное, и обычное больничное утро. По крайней мере, я его именно так и представляла. Уколы и таблетки, затем пресный завтрак, физиотерапия и лечебная физкультура. Как ни странно, после этого телу становится легче, а боль, которая возникала при малейшем движении, притупляется настолько, что почти незаметна. Хильде уверяет, что завтра я буду как новенькая. Сомневаюсь. Едва ли зрение вернётся волшебным образом…
Однако доктор Штрауд заходит сообщить, что мои анализы весьма неплохи, а шансы на восстановление зрения в ближайший год высоки. Это радует меня, как и болтовня с подругами по тётиному нусфону. Мой сломан, но, к счастью, у Хильде есть идентификаторы Саги и Ринды, да те и сами уже связывались с ней, чтобы узнать моё состояние.
Начало дня кажется на удивление насыщенным, и я рада, что мне не приходится умирать от скуки в ожидании вечера, когда начнутся приёмные часы, а ко мне заглянут подруги. Хильде тем временем ведёт переговоры с администрацией насчёт моей потери зрения. Она настроена чуть более воинственно, чем я…
Меня доставили в критическом состоянии, смерть была близка, как никогда. Кости собирали по частям, а позвоночник удалось восстановить настолько идеально, что спустя три дня я уже могу ходить. Промедли бы полицейские или врачи в приёмном отделении, Хильде бы готовила очередные похороны. Поэтому ругаться с предыдущим целителем я не собираюсь.
Разумеется, это не мешает тёте выбить для меня лечение, которое будет оплачиваться больницей. Судя по тону администратора, он тоже доволен таким решением дела.
В любом случае это не отменяет того, что сейчас я всё ещё незрячая девчонка, а следовательно, не смогу учиться, как раньше… На самом деле, не смогу даже просто существовать без тёти. Потому она пишет за меня заявление для университета с просьбой предоставить мне академический отпуск, а затем зачитывает его вслух, чтобы проверить. Как раз в этот момент раздаётся стук.
Когда дверь приоткрывается, сквозняк поднимает в воздух знакомый древесно-ментоловый аромат. Я слегка поворачиваю голову, хотя смотрю почти наверняка мимо. Могу только представить, как глупо пялюсь в стену…
– Госпожа Силдж, госпожа Варди, – произносит доктор Штрауд. – Полиция прибыла для проведения опроса. Мои рекомендации о покое их мало беспокоят, но если…
– Я готова, – приходится прервать мне. Нет сомнений в том, что целитель будет в первую очередь думать о том, как обеспечить пациентке отдых, но сейчас важнее расследование.
Хильде взбивает мне подушку, чтобы я могла сесть поудобнее, а я терпеливо жду, пока внутрь заходят люди. Слух различает шаги, но сказать точное количество гостей сложно.
– Добрый день, госпожа Силдж.
Каждый слог звучит отчётливо и пугающе. Низкий хриплый мужской голос напоминает о том, другом, который до сих пор болезненно пульсирует в голове одним лишь словом…
Мне нужно успокоиться, ответить на приветствие, но вместо этого, я цепляюсь за одеяло, которым тётя укрыла мои ноги, с такой силой, что, кажется, вот-вот порву его. Неужели теперь меня будут пугать все мужчины? Но почему я не реагировала так на Штрауда? Возможно, потому что его ровный и спокойный голос, звучавший иногда слишком тихо, не вызывал ассоциаций с маньяком.
«Просто похожие голоса», – успокаиваю я саму себя мысленно и повторяю это, твердя о том, что убийца не может быть полицейским, не может прийти в мою палату,
По палате рассыпаются буквы чужих имён, которые ускользают от меня из-за волнения. Зато удалось понять, что опрашивать пришли трое: двое мужчин и одна женщина.
– Наш коллега, маг из Службы, – говорит тот самый полицейский, приветствовавший меня, – заглянет в ваши воспоминания. Не беспокойтесь, он будет искать только моменты, связанные с самим преступлением, ничего лишнего. Вы даёте на это согласие, госпожа Силдж?
– Да, – бормочу я почти сразу. Чем быстрее подробности встречи с маньяком станут известны, а его внешность увидят остальные, тем больше шансов, что преступника найдут.
Маг приближается, говоря сухим ломким голосом что-то успокаивающее. Судя по тому, что его руки, накрывшие мой лоб, кажутся морщинистыми, он стар. Учитывая, что маги стареют позже, он очень стар. Сколько ему? Сотня? Больше?
– Сто три года, – смеётся маг. – А теперь сосредоточьтесь, пожалуйста, на вечере, когда всё произошло.
Я успеваю рассеянно подумать о том, как быстро он проник в моё сознание, а ещё удивляюсь возрасту, но после спешу показать ему то, что он ищет. Воспоминания всё ещё яркие, живые настолько, что у меня кружится голова от подступающего ужаса. Злосчастный поворот, кишки и лицо…
***
Я не понимаю, что произошло. Только что я пыталась через мысли показать маньяка, а теперь уже лежу на койке. Тётя недовольно шипит, на носу у меня что-то холодное, а в ноздрях неприятно свербит, и с каждым вдохом запах крови становится отчётливее.
– … воздействия! – слышится обрывок фразы Хильде.
– Такие эффекты крайне редки, – отвечает маг, – но обскурация памяти встречается при травмах или колдовстве…
– Моя племянница вам не ведьма, чтобы скрывать мысли! – злится тётя.
– О, я ни в чём её не обвиняю, не поймите неправильно, госпожа Варди. Просто перечисляю возможности.
– Так или иначе, – подаёт голос Штрауд, – дальнейшие попытки телепатического воздействия могут привести к тяжёлым последствиям, вплоть до кровоизлияния в мозг.
– Риски высоки, но…
– Вы не будете мучить мою племянницу! – осаживает Хильде.
– Тогда шанс того, что полиция отыщет преступника, мал, – спокойно произносит маг.
– При всём уважении, жизнь и здоровье пациентки мне важнее, чем расследование. – Судя по тому, как недовольно пыхтит тётя, Штрауд не дал ей резко высказаться, взяв на себя роль переговорщика. – А у полиции есть и другие инструменты. Обычный опрос через разговор, например. Да и если вы не будете пытать мою пациентку, есть шанс, что она быстрее восстановит зрение и сможет помочь с портретом нападавшего.
– Это не пытка.
– Вы поняли, о чём я. Полагаю, сотрудники полиции ожидают вашего мнения, так что будьте любезны, сообщите им, что если они не хотят закончить начатое преступником, то им придётся полагаться на улики и слова госпожи Силдж.
Маг молчит, а затем слышатся звуки закрывающейся двери. Вероятно, он ушёл, о чём свидетельствует и тётя:
– Слава предкам, ещё немного и я бы начала душить его морщинистую шею!
– Хильде, – насмешливо начинает Штрауд, – ты ведь медсестра, должна помогать людям.
– О, я бы помогла ему увидеть праотцов! – фыркает тётя и тяжело вздыхает. – Извини, Викар.
– Всё в порядке, ты можешь на меня рассчитывать…
Рассчитывать? Теплота в голосе целителя настолько очевидна, что мне становится неловко. Я негромко стенаю, шевелясь на койке. Штрауд и Хильде спешат ко мне, объясняя, что это всего лишь обморок.
– Кровь пошла носом из-за резкого повышения артериального давления, вызванного телепатическим воздействием, – целитель объясняет одновременно с тем, как давит на насос, заставляя манжету на моей руке надуваться.
Прохладная головка стетоскопа вдавливается в сгиб локтя, а манжета начинает сдуваться. В какой-то момент я ощущаю пульсацию сильнее, а затем Штрауд отстраняется, освобождая меня от оков тонометра.
– В норме.
– Значит, лицо маньяка так и не увидели? – уточняю я, потирая предплечье.
– Нет. Это обскурация, возникшая, скорее всего, из-за травмы физической и психической. Магия внутри тебя концентрируется на воспоминании, а при столкновении с чужеродным воздействием затемняет или смазывает условную картинку в твоей голове. Это своеобразный барьер, преодоление которого может закончиться плачевно. Вплоть до гибели. Поэтому тебе противопоказана телепатия в любых её проявлениях.
– А нусфон?
– Придётся ограничить его использование. Хотя он не затрагивает память, а только мысли в настоящем… Тем не менее я бы предпочёл перестраховаться. Так что используй его как можно реже.
Мечты о покупке новой модели нусфона и болтовне с подругами при скуке теперь несбыточны… А главное – лицо маньяка так и осталось внутри моей головы. Фантазия легко рисует мне его довольное выражение лица и хищную ухмылку. Мерзавец! Ему повезло! Или…
Я делаю несколько кратких вдохов и осторожно касаюсь волос, за которые Ворон в ночном кошмаре поднимал мою голову… Что, если это был не сон? Или не совсем он. Вдруг он как-то проник ко мне в разум, чтобы скрыть своё лицо от других?
– …с ними, – заканчивает Хильде.
Несмотря на то что понятия не имею, о чём она, я всё равно киваю, а затем прислушиваюсь к тому, как Штрауд выходит из палаты. После него возвращаются полицейские.
– Госпожа Силдж, – начинает женщина, – к сожалению, телепатически ничего не удастся прояснить, поэтому мы с коллегой проведём опрос. Вы готовы?
Дождавшись утвердительного ответа, она просит меня рассказать всё с самого начала. Я делаю это, но запинаюсь на самом важном моменте. Моменте, когда я стала свидетельницей убийства. Хильде даёт мне стакан воды.
– Госпожа Силдж, – обращается тот самый детектив, который представлял мага, – постараетесь максимально подробно всё описать, это важно для расследования. Вы ведь хотите поймать вашего красноглазого монстра?
Всё внутри меня холодеет, я кашляю, подавившись, и отдаю тёте стакан дрожащей рукой. Невозможно контролировать свою реакцию на фразу полицейского. Его низкий голос всё ещё напоминает мне Ворона, а красные глаза… Я ещё не говорила про них!
Мне страшно что-то уточнять, потому что в палате лишь Хильде, полицейская и я… Будь тут Штрауд, было бы спокойнее. Хоть и целитель, он всё же маг, к тому же явно близок с тётей, значит, мог бы в случае чего помочь, а сейчас…
– Вы бредили, когда вас нашли, и упоминали красноглазого монстра при патрульных. Те внесли это в отчёт, – полицейский смягчается, похоже, поняв, что меня напугало.
Это успокаивает, однако я всё ещё хочу рассмотреть его, чтобы выяснить, как он выглядит. Зловещее ощущение, что это Ворон, не отпускает…
– Если вам некомфортно, могу выйти, – предлагает детектив.
Какая учтивость! Тем не менее я качаю головой и продолжаю рассказ, описывая то кровавую картину. Несмотря на все свои филологические познания, мне трудно передать образ маньяка в деталях. И если его одежда и маска вопросов не вызывает, то вот черты… Этого явно недостаточно, чтобы понять что-то, потому я перехожу к «особым приметам»:
– У него была смуглая кожа и длинные волосы. Так что, очевидно, меня пытался убить какой-то вакан…
Почему-то образуется неловкая пауза. Она длится некоторое время, пока полицейская снова не спрашивает меня о том, что случилось дальше. Остаток встречи говорит только она.
После прощания с детективами я выдыхаю, расслабляясь. И всё же один вопрос терзает меня до сих пор:
– Как выглядел полицейский?
– Детектив Куана? – нехотя произносит тётя. – Он вакан.
***
Остаток дня я провела в опасениях, мысленно возвращаясь к разговору с полицейскими. Мог ли тот Куана быть Вороном? Конечно, ваканов в Сахеме немало, и маньяк вполне мог быть кем-то ещё, но всё же…
Переживания не отпускают, особенно когда отвлечься почти не на что. К счастью, приходят Ринда и Сага. Забавно, но я никогда раньше не замечала, насколько подруги громкие: какие звонкие у них голоса, как стучат каблуки Ринды и как топает Сага с таким усилием, будто пытается проломить пол. А ещё они
Я улыбаюсь, как идиотка, потому что их присутствие возвращает меня в нормальность без маньяка, без полиции и без слепоты… Тем не менее сложно не заметить, что что-то не так: Сага выделяется не только топотом, но и резкими движениями. Она даже задевает что-то, что падает с глухим стуком.
– Блять, – бурчит подруга. Она никогда не стеснялась в выражениях.
– Всё нормально? – я поворачиваю голову в её сторону.
– Блять! – громче повторяет она. – Ты морочьи жуткая, когда смотришь мимо меня!
– Я
– И когда вернётся зрение?
Я пожимаю плечами, откусывая дольку яблока, которое нарезает Ринда, сидя на краю койки. Слышится движение ножа по мякоти плода.
– Не знаю… Точных сроков нет. Доктор сказал, около года.
– Год? – Сага, кажется, подпрыгивает на стуле, потому что его ножки скребут пол с мерзким звуком. – Так долго? Вот уроды! Сами пропустили, так ещё не спешат что-то делать с этим!
– В приоритете явно был позвоночник, – слабо заступается Ринда, вероятно, ощущая какую-то солидарность с врачами. Она и сама учится на медицинском, так что это не удивительно.
– Вот-вот, – подхватываю я, – Так что благодарите предков, что не кормите меня из ложечки. Ну и ещё мне оплатят всё лечение.
– Какая удача! – язвительно отзывается Сага.
– Ты так ругаешься, будто сама пострадала, – я наугад веду рукой по воздуху и попадаю по её плечу, а затем хлопаю по нему. – Ты всегда была злобной сукой, но сегодня ты будто заразилась бешенством… Воды не боишься?
– Иди ты! Я, между прочим, за тебя переживаю!
– Она начиталась газет, – вступает Ринда. – А я говорила просто подождать новостей от тебя лично или Хильде, но кто меня слушает?
– Прости, мамуля, виновата, – хихикает Сага. – Но только попробуй сказать, что ты тоже не читала этот словесный понос.
– Предки! Нет! Ну то есть… Слушала пересказы парня.
– И что написали? – интересуюсь я.
– Глупости в основном…
– Писали, что ты была пьяная и потому свалилась с лестницы.
Я давлюсь яблоком и наклоняюсь, чтобы откашляться. Вот же ублюдки! Нет, они правы, но лишь отчасти. Я выпила несколько бокалов сидра, но причина моего падения заключается в крутом спуске, высоте порожков и гребаном маньяке за спиной! Сами бы побегали от него, я бы на них посмотрела!
Воображение живо рисует убийцу в его маске-черепе с алыми искрами в глазницах и окровавленным ножом в руках, Ворон гонит к лестнице подлых газетчиков, а я слежу за этим с упаковкой чипсов… Идеально…
– Не переживай, – вступает Ринда, – так писали только в двух газетах, в остальных всё нормально.
– Остальных? – изумлённо восклицаю я, стыдливо выныривая из фантазий, в которых Ворон выступал едва ли не моим защитником. – И сколько газет написали об этом?
– Эээ… Все новостные газеты города…
– Морок! И что ещё меня ждёт? Что там было?
– Нападение в некогда самом тихом районе Сахема, – процитировала Сага с набитым ртом. Засранка доедала моё яблоко. – Потерпевшая ослепла, но жива и уже даёт показания… Ну или что-то в этом роде. Кстати, что полиция?
– Откуда они это взяли? – скривилась я. – Полиция была только сегодня. Опросили… Телепатия не помогла, так что… Не знаю…
– Ну, судя по тому, как газетчики за это ухватились, дело так просто не замнут.
– Я, кстати, решила разузнать, – начинает Сага, – и пошла…
– В архив, – одновременно заканчиваем мы с Риндой.
Наша подруга со школы была помешана на расследованиях, в итоге пошла учиться на юридический. Не удивительно, что она и тут отыскала повод для исследования…
– Всё-то вы знаете! Так вот! Я пошла туда не просто так! В паре газет я заметила упоминание некого старого дела и выяснила, что это не первое жуткое убийство в этом районе при странных обстоятельствах!
– Давай начнём с зим, – вздыхает Ринда, прекрасно зная, как глубоко Сага любит копать и что иногда её находки – просто интересные факты, а не полезные улики. – Когда это случилось?
– Около пятнадцати зим назад…
– Пятнадцать? Нет.
– Почему? Некоторые маньяки и дольше могут действовать. А там была убита женщина и сообщалось о красных глазах!
Сердце начинает стучать быстрее, память подкидывает нужный образ. Болезненно яркий во тьме слепоты.
Ринда первой замечает моё состояние:
– Нет, прекращай, Мия и так натерпелась, незачем выслушивать жуткие подробности другого дела!
– Оу… Да, прости, Мия. – Сага виновато замолкает.
Больше эта тема не поднимается. Я одновременно рада этому и нет. С одной стороны, мне хочется знать всё, а с другой… Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое…
Лес наполнен жуткими скрипами. Здесь, на самой его границе, уже можно заметить духов в телах животных и их белые огоньки глаз, следящих из самой чащи. Тут собрались лишь примитивные. Неспособные пройти сквозь защиту, они всё же чуют жизненную энергию людей и желают получить её вместе с мясом и потрохами, жаждут ощутить вкус крови в пасти. Мне сложно их винить, ведь кому как не мне знать, насколько вкусна чужая жизнь…
«Тебе ничего говорить не нужно», – передаёт мысленно Волк. Он идёт рядом, одетый в такой же балахон, как и я. Мы все носим одинаковые вещи: военные штаны с карманами, тяжёлые ботинки и водолазки. Всё чёрное, кроме светлых масок в виде черепов разных животных или птиц. Если кто-то увидит нас, наверняка решит, что мы грёбаные культисты. Впрочем, это не далеко от истины…
Тень проносится сверху, и я невольно ищу глазами массивную фигуру Филина. Но вторая форма слеплена из тьмы, и ночью заметить её практически невозможно. К тому же движения крыльев беззвучны. Однако я ощущаю лёгкое касание его разума к нашим с Волком. Филин видит внедорожник. Значит, мы почти на месте. Слава Королеве!
«Просто молчи», – снова напоминает Волк. Раздражённый очередным его напоминанием, я выталкиваю его из разума и посылаю ментальный удар. Несильный, но полный недовольства. Белый волчий череп поворачивается, глазницы вспыхивают алым. Я хмыкаю, продолжая путь туда, куда указывает Филин.
Несмотря на то что я самый младший из Черепов, меня злит, что некоторые считают меня птенцом, за которым нужно вечно присматривать. Хотя никто из нас не знает друг друга ни в лицо, ни по имени, я могу дать руку на отсечение, что Волк – папаша семейства с кучей щенков. Иначе его стремление опекать сложно объяснить.
Дверь мобиля хлопает, как только мы с Волком выходим на небольшую поляну, где остановился внедорожник. Снаружи появляются четверо нагов. Полузмеи. Лицо одного из них мне знакомо. Я даже знаю, как он получил свой шрам, прочерченный от уголка рта до виска слева.
– Деманси! – Волк ступает навстречу, протягивая руку в перчатке. Наг пожимает её, криво усмехаясь, от чего шрам становится ещё уродливее.
Трое подчинённых Деманси стоят у мобиля. Молчаливая охрана, которая, впрочем, едва ли сможет помочь, если мы решим напасть. Они это знают. Мы тоже. Но Аспиды работают с нами уже давно, а с тех пор, как их предводителем стал красноглазый, мы начали встречаться больше. Мне не доставляет удовольствия возиться со змеями, но они много платят. Это перекрывает все их минусы.
– Сказал бы, что счастлив увидеться, но ваши черепушки меня не радуют, как и повод для нашего свидания, – ухмыляется Деманси.
Он весьма болтлив, но лучше он, чем другой, синеволосый Фурин. У того, очевидно, какая-то патология, вследствие которой его рот не затыкается, кажется, никогда. Есть ещё несколько нагов, передающих волю Аспида, но их не так много, и они не такие запоминающиеся.
– Да, повод действительно паршивый, – соглашается Волк. – Я думал, вы сотрудничаете с Гильдией. Мы ведь и сами помогали переправлять оружие через Лес. Признаться, нападения от них, я не ждал, так что от нас улизнуло трио. Ворон поймал двоих, но третий ушёл с частью груза.
Деманси бросает быстрый взгляд в мою сторону и снова возвращается к разговору:
– Он наследил. Я видел местную газету…
– Это наша проблема. Ваш клан в безопасности, – отрезает Волк. – Следует разобраться с Гильдией в кантонах.
Деманси не спорит, и они с Волком начинают прогуливаться, бесстрашно идя к Лесу. Однако им бояться нечего. Для духов Иные10[1] несъедобны, как и мы, так что нападения ждать не стоит. Я остаюсь на поляне вместе с внедорожником и тремя нагами. Сверху снова проносится Филин, исчезая за высокими хвойными деревьями. Он хотя бы может размять крылья, а я вынужден ждать возвращения Волка… Что б его! Впрочем, отчасти я чувствую вину, ведь в тот вечер мы были там вместе…
Обычный перевоз груза для Аспидов. Однако маги из Республики передали нам помимо основного груза Золотой пыли ещё её улучшенную версию. В отличие от Конфедерации, на территории Республики Золотая пыль разрешена. Она свободно продаётся всем, кто покажет удостоверение мага. Для них она как энергетик, позволяющий быстрее восстанавливать силы. А вот для немагов она более чем вредна, вызывая сильнейшие галлюцинации. Потому Конфедерация запретила её полностью, однако маги здесь всё ещё желают получить её, а Аспиды делают на этом огромные деньги.
Эта партия была на нас, и всё шло хорошо. Мы даже выбрались из Леса и успели расслабиться, когда десяток колдунов Гильдии напал на нас с грузом. На самом деле они повстанцы и борются с Республиканской властью, кажется, с самого основания государства. На территории Конфедерации члены Гильдии – редкие гости. Разве что иногда договариваются с кем-то о поставках оружия, артефактов или той же Золотой пыли. Частенько колдуны сотрудничали со змеиными кланами и с Черепами. Так с чего бы они вдруг напали?
– …связывались, – удаётся мне уловить завершение фразы Деманси.
Я прикрываю глаза, сосредотачиваясь на звуках.
– И что ответил Аспид?
– Усиленная Золотая пыль принесла бы больше денег здесь, маги Конфедерации щедро платят, а Гильдия не могла предложить цену выше. Так что мы отказали.
– Так почему бы этим мудакам не накопить сумму и не выкупить всё из новой партии? Как они решились перейти дорогу клану и нам? – возмущается Волк.
– Вы, Черепа, не выходите из Леса, а мы иногда пробираемся на территорию за Полозьими горами. И, похоже, в Республике очень скоро начнётся делёжка власти, а это, возможно, последний шанс для Гильдии подготовиться к битве. Вот колдуны и не стали ждать, а попытались силой забрать, что им было нужно.
Я хмыкаю. Гильдия, видно, в себя поверила, раз сочла, что может тягаться с Аспидами, с Черепами и с самими Магистрами11[1].
– В любом случае оставлять это так нельзя, – продолжает Деманси.
– Согласен. Мы поищем скрывшегося беглеца.
Верно, остался один наглец. Я недовольно кривлюсь при мысли о нём. Его товарищей постигла кара, а вот этот ублюдок… Но хотя бы можно с наслаждением вспоминать о том, что другие поплатились. Одного я растерзал в небе, а вниз осыпались шмотки его мяса, на радость падальщикам. Ещё двое умудрились добежать до края города, вот только не учли, что оказались близко к моему логову, где я знал каждую улочку. В одной из них я и подловил второго, вспоров ему брюхо когтями. Когда я выпивал его жизнь, он ещё трепыхался. А вот третий… У меня были все шансы поймать и его, но я выбрал погнаться за Куколкой…
Даже закрывая глаза, я до сих пор вижу личико рыжеволосой девушки, как она бледнеет с каждой секундой, а её графитовые глаза мечутся от предмета к предмету, пока не останавливаются на мне. И я помню, что её сердце забилось быстрее, а она глядела, не моргая…
От воспоминания о ней мой рот наполняется слюной. Я почти ощущаю вкус её крови. Интересно, она
Не знаю, кто первым назвал это так, но теперь это «официальное наименование» среди Черепов. Обскур. Абсолютная истинная тьма, объединяющая нас с Пустотой. Сила, которую дарует Королева, и которую мы должны поддерживать чужими жизнями, если хотим сохранить могущество.
Сейчас обскур высвобождается, обволакивая меня на мгновение. Наверное, со стороны это выглядит жутко, потому что все трое нагов отшатываются, широко распахнув глаза. Я ухмыляюсь под маской, которая вцепилась мне в лицо, пуская связки под кожу. Это приятная боль, которая обещает мне силу… Тем не менее я ощущаю недовольство Волка, который тянется к моему разуму.
«Порядок. Просто устал быть так близко к земле», – быстро отзываюсь я.
«Мы всё равно уходим, так что можешь лететь», – сообщает Волк.
Вслух же он говорит с Деманси, но я не прислушиваюсь, позволяя обскуру, поглотить меня. Я видел, как обращаются другие, и могу представить щупальца тьмы, которые хватают кости и мышцы, перестраивая их, оставляя за собой новую плоть. Совершенную. Боль – небольшая плата за мощь. Маска прирастает ко мне, а руки превращаются в крылья.
Наги нервно поглядывают на Деманси, возвращающегося к внедорожнику, но он спокоен. Он не раз и не два видел подобное, потому никак не реагирует на меня. На чудовище, похожее одновременно на огромного ворона и человека. Я каркаю, пугая непривычных к этому нагов, и наконец отталкиваюсь от земли, взмывая вверх. Делаю круг, разминая ноющие руки-крылья, и замечаю, как внедорожник уезжает, а между деревьев мелькает огромный чёрный волк с алыми глазами. Он движется дальше к Лесу, впереди виднеется фигура Филина, и я лечу за ними. Пришло время вернуться в гробницу Королевы и обменяться новостями с другими Черепами.
Пройти сквозь завесу, ограждающую Конфедерацию от Великого леса, не составляет труда. Как не составит и вернуться через неё. Она предназначена для сдерживания духов, а не людей.
Чувство полёта, тупая боль от обскура при каждом взмахе крыльев, и то, как нещадно хлещет ветер по мне, дарят удовольствие. Возможно, я грёбаный мазохист, который просто любит муки. Это бы объяснило мою тягу проколоть себе всё, что возможно. Я невольно двигаю языком в клюве, ощущая движения пирсинга: два прокола на самом языке и один на уздечке под ним.
Интересно, Куколка испугается, если я засуну этот язык ей в рот?
А если
Карканье вырывается непроизвольно. Так я смеюсь, пока остаюсь во второй форме. И всё же странно, что игрушка вызывает во мне такие эмоции… Нет, мне нравятся игрушки, но… Всё иначе…
Мне нравятся грубые оловянные солдатики. Я обожаю пугать их, когда они бросают вызов, а потом слежу за тем, как быстро они бегут. Тогда можно дать волю силе Ворона. Погоня возбуждает его аппетит, а кислый страх становится идеальной приправой крови. У неё мясистый вкус, который подпитывает обскур внутри. Это приятно. К тому же, с тех пор как я принял дар Королевы, вся еда ощущается и в половину не такой вкусной, как когда-то…
Мне нравятся плюшевые игрушки с искорками внутри. Кровь колдунов насыщенна магией, она похожа на пузырьки в лимонаде, которые пощипывают язык. Люблю это ощущение, но знаю, что не все собратья разделяют это.
Мне нравятся и обычные игрушки. Зайки, котики, рыбки… Я не запоминаю их, как и они меня. Игрушки снимают часть напряжения, а после часто не могут сказать точно, во сне всё происходило или наяву. Я прихожу к ним в человеческом облике и без имени. Всего лишь ещё один вакан со странными предпочтениями, который никогда не вернётся…
С Куколкой же всё иначе. Она выглядит так, будто обещает побыть моей зайкой на вечер, но бросает мне вызов, будто солдатик, а ещё… Её вкус. Она сладкая, как пропитанный сиропом торт. Я ещё не встречал такого, хотя слышал от Сокола и Волка, но тогда не поверил. Уточнять же у них сейчас кажется неправильным. Вдруг они захотят попробовать мою Куклу? Нет уж! Она моя. Только моя. Я первым её нашёл.
Она всегда была так близко. Забавно, я ведь даже знаю её тётю. Милая женщина, с похожим сладковатым запахом, спрятанным под тяжёлыми духами. Но с её племянницей я столкнулся впервые… Если к Мии вернётся зрение, она быстро поймёт, кого встретила в злосчастном проулке… Однако, пока она слепа, это безопасно. Играть с ней сейчас
Кукла идеальна. Она знает про Ворона, видела моё лицо, но не сможет ничего объяснить другим, не сможет раскрыть тайны, а всё, что я захочу с ней сделать, я сделаю. И не раз…
Мысль о том, что я могу возвращаться к ней снова и снова, будоражит меня почти также, как воспоминание о том, что она ни разу не просила пощады… Что ж, значит, она её не получит.
Филин планирует вниз, неспешно спускаясь к земле, я же пикирую, игнорируя осторожность. Перья рассыпаются вокруг, когда обскур возвращается полностью под клетку рёбер, а маска выпускает моё лицо. Я потягиваюсь, разминаясь. Вход в гробницу Королевы – непримечательный холмик среди высоких деревьев. Однако не заметить его сложно, ведь вокруг стоят четырнадцать кольев, на девяти из них покоятся маски-черепа тех, сила кого угасла…
– Как прогулка? – спрашивает звучный голос.
Я не оглядываюсь, зная, кто стоит позади. Барс. Он обходит меня, в его руках два полумёртвых человека – дань Королеве. Сегодня его черёд нести ей пищу.
– Мы расскажем, когда все соберутся, – негромко отвечает Филин. Он пугающе тихий даже для Черепов.
– Ясно… – Барс шествует вперёд. Он высокий, и плечистый, как и все мы. – А что насчёт той девчонки? Как её? Мия? Может, тебе помочь, Ворон? Разделим пищу…
– Иди на хуй! – Я едва сдерживаюсь от порыва воткнуть в его красный глаз что-нибудь острое.
Барс, как и остальные, прекрасно знает, насколько сильно меня выводят из себя их попытки «помочь». Они просто лезут не в своё дело! Тем не менее сейчас меня злит ещё и то, что моя Куколка может достаться кому-то, кроме меня.
Нет, пить её буду я. Только я.
– Не будь таким букой, – почти мурчит Барс, явно довольный вызванным раздражением.
– Ворон разберётся сам, – вступается за меня Филин. Он, пожалуй, единственный, кого мне терпеть легче остальных, но он и не лезет ко мне с советами. – Он младший, но он здесь дольше тебя, Барс.
Тот фыркает, наконец исчезая во тьме гробницы вместе с добычей. Я лишь благодарно касаюсь разума Филина, когда тот скрывается в пасти входа. Вот-вот прибудет и Волк. Нужно спуститься, но мои мысли снова наполняются Мией Силдж. Что она делает сейчас? Спит? Видит меня в кошмарах?
О, я с нетерпением жду момента, когда смогу поиграть с моей сладкой Куколкой…
За почти две декады, прошедшие с той ночи, когда я стала случайной свидетельницей, многое успело измениться. Например, моя стрижка. Теперь волосы примерно до плеч, что сильно облегчает их мытьё и сушку вслепую. Ещё у тёти почти закончился отпуск, во время которого она возилась со мной, как с ребёнком. И всё это, потому что, да, я всё ещё незрячая…
В книгах частенько встречалась фраза, что человек ко всему привыкает. Как ни странно, слова правдивы. По крайней мере, я уже не хочу выть от отчаяния при мысли, что ничего не вижу, а ещё научилась ходить по дому и двору. Правда, выгляжу при этом, как жуткая спакуна12[1], водящая ладонями перед собой в жажде вырвать человеческое сердце в жертву за предсказание. Ну, так утверждает Сага.
Впрочем, и без комментариев подруги, я могу себе представить такую картину. Мне приходится размахивать руками и почти не отрывать ноги от пола, чтобы вовремя нащупать любую преграду. Дома проще, и я уже почти точно знаю, сколько шагов нужно пройти от входа до кухни или от обеденного стола до дивана в зале. Во дворе тяжелее: лужи поджидают в самых неожиданных местах. Однако каждый раз выезжая на обследования, я паникую, если тётя отпускает мою потную ладонь. Незнакомая местность пугает до Морока… Но ещё больше пугают кошмары о Вороне.
С той ночи в больнице он снился мне трижды. Образ его лица пророс в моём разуме, как ядовитое растение, и я удивляюсь тому, что маг не смог телепатией вырвать его. Однако чем больше времени проходит, тем меньше у меня мыслей о маньяке.
К тому же тётя и подруги скинулись на подарок ко дню филолога. Я благодарна, что они нашли повод. Он хоть как-то маскирует истину, заключающуюся в том, что я беспомощная девчонка, которая умирает от скуки из-за своей слепоты, лишённая способности заниматься тем, что всегда любила – читать. Учить алфавит для незрячих я пока не спешу, всё ещё лелея надежду вернуть здоровье. Так что их подарок – магический диктор, – то, что нужно.
Это небольшое устройство, которое способно распознавать текст перед собой и зачитывать его вслух, и оно теперь моё главное развлечение. Правда, пришлось повозиться, чтобы записать отдельные звуки. С этим помогла Ринда. У неё приятный голос, хотя из-за позвякивания магического кристалла и не совсем точных звуков, «карманная Ринда» имеет более странный механический тон.
– Я могу взять больничный, – рассуждает Хильде за ужином. Завтра утром она выходит на работу.
– Успокойся, твоя слепая племянница проживёт без тебя полдня, – бурчу я, запихивая в рот лазанью. Приходится есть ложкой, потому что проклятые вилки искололи все губы, а ложка справляется идеально почти со всеми видами пищи и при этом не пытается меня проткнуть.
– Сага забрала дубликаты ключей, если вдруг я не буду отвечать, свяжись с ней.
Подруга вызвалась стать моей добровольной сиделкой на экстренный случай. В отличие от Ринды, она более свободна в плане учёбы, несмотря на сессию, и более мобильна… Буквально. У неё есть личный мобиль, и ей проще передвигаться по городу.
– Помню. Мы же всё обсудили, – устало вздыхаю я. – Мне не страшна даже лестница, так что расслабься, Хильде.
Это лукавство только отчасти. Лестницы всё ещё вызывают ужас, потому каждый раз, когда тётя отвозит меня в больницу, мы пользуемся лифтом, даже если нужно пройти один этаж. В доме такой опции нет, из-за чего я буквально заново осваивала лестницу. Сначала ползала, как маленькие дети, со ступеньки на ступеньку. Постепенно начинала вставать, упражняясь ежедневно. Сейчас вполне сносно получается ходить там, хоть и цепляясь за перила мёртвой хваткой.
Когда я поднимаюсь в свою комнату, во мне теплится надежда на красочный сон. Однако в ночи является лишь пустота и мама… Этот кошмар ввергает меня в панику даже большую, чем Ворон. Ужас преследует меня с тех пор, как состояние мамы начало ухудшаться, а я ничего не могла сделать, только следила за тем, как постепенно она угасает и сходит с ума от прорастающих в её мозгу кристаллов… И мамино бледное лицо преследует до сих пор вместе с одиночеством и тьмой, из которой соткана слепота…
Заснуть повторно сложно, так что я поднимаюсь раньше обычного, и слышу, как Хильде собирается. Перед самым выходом она заглядывает ко мне, предупреждая об отъезде и о том, что на столе ждёт завтрак. Утром я справляюсь неплохо, проделывая обычные бытовые вещи.
В обед заезжает Сага, жалуясь на зачёты. Она расставляет миски с крем-супом для нас, а затем помогает мне не разлить его на себя, пока я ищу перед собой тарелку. Стыд окрашивает щёки, но подруга не прекращает болтать, делая вид, что всё в порядке.
Ближе к вечеру мы прогуливаемся во дворе, а затем Сага уезжает, оставляя меня дома одну до возвращения Хильде. Тётя же прибывает с шуршащим пакетом и историями о пациентах. А я мысленно хвалю себя за прожитый день. По-моему, всё прошло отлично.
Очередная ночь встречает меня кошмаром в облике красноглазого каркающего ворона, и я опять подскакиваю раньше обычного. К счастью, Хильде тоже не спится, так что мы вместе уминаем омлет и выпиваем кофе. Сегодня она идёт в ночь, но, очевидно, это не так волнительно, ведь в тёмное время суток я, как и все, сплю, потому проблем не ожидается.
Я доедаю ужин, пока тётя переодевается, чтобы позже уехать на смену, и вздрагиваю, когда лязгающий стук разносится в пространстве. Моё тело замирает, почему-то ощущая опасность, прислушиваясь так, словно вот-вот раздастся свит, который въелся в разум вместе с кровавыми глазами. Но ничего подобного не случается, только Хильде спускается со второго этажа, умело обходя скрипучую часть средней ступеньки.
– Кто-то стучал, – говорю я, будто тётя и сама бы не услышала. Звук был достаточно громким, потому что били по металлической калитке.
– Да, надо сменить кристаллик в звонке… Завтра сделаю. Там наш сосед пришёл. Ну, помнишь, напротив жила старушка? Вот это её внук, – успевает сказать Хильде перед тем, как выйти.
Я поднимаюсь и неспешно двигаюсь к приоткрытой двери. Я знаю, что тётя её не захлопнула, иначе раздался бы щелчок и не дул бы сквозняк.
– Да ну что ты! – смеётся Хильде. – Мне несложно. А тебе-то не жалко?
– Такое? – раздаётся низкий голос.
И я холодею изнутри. Проклятый страх лязгает зубами, напоминая о себе. Снова кто-то с похожей на Ворона речью? Впрочем, неудивительно, старушка напротив была из ваканов, очевидно, её внук тоже из них. Может, у всех ваканов похожая манера разговаривать?
– Я не жалею игрушки.
Меня начинает подташнивать, но я пытаюсь дышать глубже, хотя фраза напоминает мне о Вороне слишком явно.
– Я ведь не маленький, у меня теперь другие игры.
Сердце колотится так, будто обещает мне преждевременный инфаркт в ближайшие пару секунд.
– Ах, Эйнар, я иногда забываю, что ты не тот малыш, что приезжал на каникулы, – хмыкает Хильде и, судя по звуку, захлопывает багажник своего мобиля.
– Теперь вы точно будете видеть меня чаще. Нужно привести дом в порядок.
Я медленно отхожу, возвращаясь к столу, потому что всё это чересчур. Либо моё воображение запугивает меня, либо снаружи Ворон… Я опускаюсь на стул и отодвигаю тарелку, дожидаясь возвращения тёти, а когда она заходит обратно, спрашиваю, не вакан ли наш сосед.
– Наполовину. Его мать не из них, – уточняет Хильде, будто мне от такого факта станет легче.
– У него длинные волосы?
– Да, но глаза не красные. И я давно его знаю. Он хороший парень, и даже сейчас вот убирается в доме и нашёл свои старые игрушки, отдал их, а я отвезу в детское отделение.
Я не спорю, хотя её слова не успокаивают меня. В конце концов, если бы маньяки не скрывались, притворяясь обычными людьми, то и проблем с их поимкой бы не возникало. Тем не менее я не собираюсь запугивать ещё и тётю, в доме достаточно одной паникёрши, потому доедаю ужин, мысленно повторяя себе, что наш сосед просто вакан, а не маньяк.
Хильде уезжает на работу, а я перед тем, как подняться к себе, на всякий случай проверяю, заперты ли двери и окна. В моей спальне распахнута только узкая форточка. Тишина угнетает и давит, так что на помощь приходит диктор, который позвякивающим голосом Ринды читает книгу. Мне остаётся лишь перелистывать страницы и зевать.
Не знаю, в какой момент задремала, но просыпаюсь я от лая соседских собак. Диктор даже не позвякивает, отключившись окончательно. Похоже, ещё ночь, ведь утром бы уже вернулась Хильде и снизу слышались бы шаги и возня с кофемашиной.
Собаки постепенно замолкают. Они часто лают на прохожих, даже тех, кого видели тысячи раз. Да что уж там, и мне частенько доставалась порция их оглушающего лая, если я проходила мимо. Эта мысль проносится в голове, не задерживаясь, но тревога хватается за неё и раскручивает.
Итак, псы лают, если кто-то проходит мимо. Кто может ходить по ночам? И почему они затихли? Очевидно, потому, что тот, кого собаки пытались прогнать, где-то скрылся…
Мне хочется стукнуться лбом об стену, чтобы прекратить запугивать саму себя. Сердце бахает в груди громко и быстро. Но двери и окна ведь закрыты, да?
Я стягиваю одеяло, пытаясь дышать глубже, чтобы успокоиться, но тут слышу скрип. Слепота вынудила вслушиваться в звуки дома внимательнее и научила различать даже то, как и какая дверь хлопает. И я точно знаю, что сейчас скрипнуло – средняя ступенька лестницы.
Напуганная часть меня уже вопит внутри, и приходится снова успокаивать её. Всё просто. Возможно, всё же утро. Собаки лаяли из-за людей, спешащих на работу, а ступенька скрипит под ногой тёти, вернувшейся со смены. Но доводы не срабатывают, они разбиваются по одной причине…
Хильде
Несмотря на то что тону в ужасе и задыхаюсь, я перемещаюсь по кровати, трясущимися руками выискивая на тумбочке нусфон. Пальцы натыкаются на всё: на книги, на полупустой стакан воды, на блистер таблеток, на бесполезную для меня лампу, провод которой даже не подключен к магической сети, но нигде нет самого важного. Нусфон будто испарился или…
Я застываю, потому что по коже пробегают мурашки. Моё тело реагирует на опасность, которую ещё не в полной мере осознал ум. Сомнений не остаётся, когда воздух пронзает знакомый свист…
Рука сама хватает лампу и швыряет её в сторону звука. А я спрыгиваю на пол. Шум говорит о том, что лампа упала. Свист прервался. Мне удаётся выскочить из спальни, и всего на миг кажется, что я сошла с ума, и это была галлюцинация или сон. Даже если так, лучше уж прослыть безумной, чем стать прахом на ветру…
У лестницы я торможу и почти вою от отчаяния. Опять спуск. Опять смерть за спиной.
«Ты справишься. Ты в знакомом доме. Ты изучила лестницу!» – уговаривает моя рациональная часть. Я цепляюсь за перила и спускаюсь, сосредоточившись только на своих ногах, а не на свисте, который вновь несётся вдогонку.
Проклятый Ворон играет. Он мог бы поймать меня мгновенно, но вместо этого лениво идёт по пятам. Что ж, это фора, и я воспользуюсь ею.
Когда ступни касаются пола первого этажа, из меня вырывается выдох облегчения. Справилась! Я быстро двигаюсь по стенке к выходу, натыкаюсь пальцами на ключницу, однако она пуста… Чтобы открыть дверь, мне нужен ключ, которого нет! Естественно, этот урод забрал его!
Страх душит меня, но я бегу в зал, спотыкаясь о ковёр. Приглушённый смех рядом даёт понять, что маньяк видит меня, более того, забавляется от неловкости своей жертвы. Я боюсь и ненавижу его одновременно, но не останавливаюсь. Выход есть всегда, даже если он не через дверь, а через окно… А что? Прошлый раз помогло…
– Куколка-Куколка, – цоканье языка раздаётся так близко, будто Ворон стоит прямо за спиной, – ты заперта в вольере с хищником.
Я не комментирую дурацкую метафору и дёргаю за оконную ручку. Ничего… Очевидно, мерзкий убийца просто не позволит мне выбраться так. Он крепко держит створки, а моих сил не хватит, чтобы распахнуть их. Но обещание бороться до конца должно быть выполнено. Я снова убегаю, а Ворон смеётся над моими попытками спастись.
Злость во мне закипает, разгоняя леденящую панику. На кухне я хватаю первый попавшийся нож, а затем отхожу к стене так, чтобы упереться в неё лопатками, и жду.
– Разве можно Куколке играть с острыми вещами? – язвительно интересуется Ворон.
– Я зарежу тебя, если подойдёшь! – Фраза выходит более жалкой, чем я надеялась. Голос дрожит, а моего раздражения не хватает, чтобы быть достаточно храброй и игнорировать ужас, извивающийся внутри.
Ворон молчит. Я не вижу его, но ощущаю запах – сплетённые ароматы леса, стали и дыма. Его шаги – пар над водой. Они абсолютно бесшумны. Распознать, где он находится, я не могу.
– Что я сказал, Куколка? – в воздухе вибрирует низкий баритон.
Ворон легко перехватывает мои запястья, поднимая их одной рукой, а второй вырывает из пальцев нож. Он наклоняется, своим носом упираясь в мой. Его тело настолько близко, что почти вдавливает меня в стену.
– Нельзя играть с острыми предметами. А что, если ты поранишься? – продолжает Ворон. Его длинные волосы скользят по моей щеке, а шёпот щекочет ухо: – Или ты хотела пораниться? Хотела, чтобы я
Я пытаюсь вырваться, но тщетно.
– Мне понравились наши догонялки, Куколка, – говорит Ворон, и теперь его дыхание обдаёт моё лицо. – Будем считать это разминкой, да?
Было бы проще, если бы из его рта вырывалась кариозная вонь, но вместо неё я ощущаю ментол и… кровь. Ну ещё бы!
– И ты сама дала мне в руки оружие, какая умница. Ты будешь послушной девочкой?
К моей шее прислоняется холодное лезвие, и остриё царапает кожу над пульсирующей веной. Из меня вырывается жалобный всхлип, а Ворон стонет в ответ, прижимаясь ко мне тазом. Я застываю, лишь бы не шевелиться лишний раз.
– О, ты издаёшь прелестные звуки, Куколка. Если постараешься, у меня точно встанет… – он буквально озвучивает мои опасения.
То есть, эта сволочь не просто убьёт меня, а предварительно трахнет? Ненавижу его! Настолько сильно, что сдерживать слёзы отчаяния становится проще.
– Что тебе нужно? – пытаюсь я говорить ровно.
Ворон касается моего лба губами, но не целует. Он делает так, чтобы я могла понять – сейчас он улыбается.
– Мне нужна моя Куколка. И её сладкая кровь.
Я сглатываю.
– Ты что, вампир?
Ворон хохочет так, будто услышал самую смешную шутку за год. Но, по крайней мере, убирает нож в сторону.
– Ты думаешь, я холодный засранец с драматичными приторными фразочками из сопливых книжек?
– Думаю, ты просто маньяк, который хочет убить меня.
– Маньяк? Не-ет, Куколка, я кое-что гораздо хуже. Я Ворон…
Я резко выдыхаю, получая подтверждение имени, которым сама нарекла его.
– …чудовище из чащи Великого леса…
Мне легко представить, как разгораются его рдяные глаза, как он скалит зубы и ухмыляется, как на его лице отпечатывается зловещее выражение.
– …и я здесь для того, чтобы поиграть с новой игрушкой так долго, как получится. Ведь пока к тебе не вернётся зрение, ты не сможешь опознать меня. Пока к тебе не вернётся зрение, ты,
Собственное имя, сорвавшееся с губ убийцы, заставляет ладони вспотеть. Оно звучит угрожающе. В висках болезненно пульсирует, а в горле скручивается ком, мешающий воздуху проникать в лёгкие.
– Что насчёт твоего убийства… Я хочу забрать гораздо больше, чем только твою жизнь… – Ворон опять вдавливает нож в мою шею. – А теперь скажи, кто ты.
– Кукла, – едва слышно отвечаю я. Нельзя спорить с сумасшедшими и монстрами. А Ворон и то и другое.
– Не так… Ещё раз.
– Твоя послушная Куколка.
– Вот так, умница, – хвалит он и перебирает пряди моих волос. – Ты подстриглась. Я заметил сразу…
Будто меня волнует, заметил ли маньяк изменения в моей внешности. Ответ – нет! Всё, что меня волнует, что в его руке до сих пор нож.
– Тебе идёт, – заключает он.
Я чувствую, как лезвие распарывает кожу на моей руке, и кровь стекает вниз. Ворон ловит каждую каплю.
– Ты такая вкусная, Куколка. Тобой я делиться не стану ни с кем…
Снова нож. Теперь он царапает щёку. Язык вылизывает её, а я ощущаю шарики пирсинга на нём с каждым движением. Остриё спускается дальше, раня шею, и горячий рот втягивает новую порцию крови.
Мне хочется биться в руках Ворона, мешать, но это всё равно бесполезно. Крики и рыдания я тоже сдерживаю, кусая губу. Он не получит от меня никакой реакции. Никакой, даже самой крошечной.
Запах крови перекликается с её привкусом во рту из-за того, как сильно мои зубы впились в тонкую кожицу. Морок! Я будто помогаю добыть ещё больше того, чего Ворон так жаждет! И он явно замечает это, потому что мой жалкий контроль рушится, когда широкая рука обхватывает подбородок, вынуждая меня запрокинуть голову. Я непроизвольно стону, когда Ворон впивается в мои губы…
Я вздрагиваю и резко выдыхаю, пытаясь понять, что происходит. Только что меня терзал Ворон, а теперь… Первым делом я хватаюсь за свою руку, где он оставил порез, но кожа ровная, без намёка на рану или хотя бы шрам. Снова сон? Такой же натуральный, как в больнице… Обычно мне являлся образ с первой встречи, когда я ещё видела, но эти два раза отличались…
Я сажусь на кровати, потирая виски. Голова болит так, будто её сжимает металлический обруч, который к тому же затягивается. Откинув одеяло, я поднимаюсь и выхожу, медленно спускаясь вниз. На полпути слышу, как жужжит и звякает кофемашина.
– Рано ты, – вместо приветствия говорит Хильде.
– Голова разболелась из-за кошмара, – уныло бормочу я, нащупывая графин с водой.
Тётя роется в верхнем шкафчике и вручает мне блистер с таблетками. У неё частенько случаются мигрени, так что обезболивающих у нас хватает. Я принимаю лекарство и соглашаюсь на чашку кофе. Состояние у меня паршивое, взбодриться не помешает. А потом ещё зайти в душ, в надежде, что вода умеет смывать даже страх… По крайней мере, пот от страха точно смоет.
– Выглядишь ты так, будто не спала, а марафон бежала, – бурчит Хильде. – Что снилось-то?
– Как в больнице. Маньяк, пьющий мою кровь.
– Возможно, реакция на стресс, твои ассоциации и… – тётя тяжело вздыхает. – Но мы могли бы…
– Не нужно, – прерываю я. – Если станет совсем плохо, обещаю, пойду к мозгоправу, а сейчас… Несколько кошмаров после пережитого – не так уж и много. Моя психика неплохо справляется, стоит выдать ей приз огромным лотком мороженого.
Хильде одобряет инициативу. Мы переходим к планам на день. Утром тётя должна выспаться, а после пойдёт по своим «подопечным», местным, которым требуется помощь. Это её личная инициатива помогать им, потому что она знает их уже давно и иногда навещает.
Хильде уходит к себе, а я съедаю приготовленную ею яичницу и иду в душ на первом этаже. На втором есть ванная, но для меня сейчас она неудобная. Перелазить через бортики кажется настоящей пыткой. Первые пару раз я набила себе синяки, а потом чуть не упала, потому с тех пор предпочитаю душ внизу. Тут он застеклён, с прорезиненным бортиком высотой меньше моего мизинца. Переступить через него проще простого. Мои вещи остались на ящичке со всякой мелочью, вроде запасного мыла, туалетной бумаги и прочего.
Я быстро обмываюсь и выхожу. Капли воды холодят до мурашек, так что стоит поспешить и дотянуться до полотенца, висящего на крючке. Однако моя рука нащупывает пустоту… Морок! Видимо, упало.
Для удобства и устойчивости я опускаюсь на колени, на мягкий пушистый коврик, впитывающий всё больше воды. Мои руки слепо шарят по полу, когда вдруг натыкаются на что-то…
Ладони обхватывают тупые носы какой-то обуви и поднимаются, чтобы изучить высокие ботинки со шнуровкой. Размер слишком большой… Пальцы задевают грубую ткань брюк и впиваются в чью-то ногу…
Ужас мгновенно вгрызается в мои внутренности, он усиливается, когда в воздухе дрожит свист. Из-за аромата геля и шампуня хуже ощущается другой – запах леса и земли. Запах Ворона. Но сейчас он становится болезненно отчётливым, наполняя лёгкие ядом.
– Очаровательно, – тяжёлая ладонь ложится на мою макушку, – ты на коленях передо мной. Абсолютно голая…
Я дрожу не столько от прохлады, сколько от паники, вновь ворвавшейся в сознание и разлившейся льдом по жилам. Она заставляет оцепенеть, пока чужие пальцы зарываются в мои мокрые пряди и поглаживают так, будто я любимый питомец.
– Готова к играм, Куколка?
Прозвище заставляет дёрнуться. Это простое движение избавляет от невидимых пут страха. Я отшатываюсь, задевая что-то по пути. Кажется, какие-то чистящие средства, потому что они издают глухой звук пластика, когда падают. Затылок случайно ударяется об дверь, создавая больше шума, а голову пронзает боль.
Маньяк резко хватает меня и легко поднимает. Я задыхаюсь и почти вишу на нём, едва касаясь пола. Ворон впечатывает меня в стену и прижимается теснее.
– Мия? – кричит тётя, похоже, с лестницы. – Всё в порядке?
Влага с моего обнажённого тела пропитывает одежду убийцы, пока он вдавливает свою руку в мои губы, не позволяя издать ни звука. Вместо этого шёпот ласкает моё ухо:
– Если кто-то узнает о наших играх, я убью всех, кто тебе дорог, – а затем Ворон убирает ладонь от моего рта.
– Мия? – зовёт Хильде и, кажется, торопливо спускается вниз.
– Всё нормально! – восклицаю я, кое-как сдерживая рыдания. – Просто задела ногой флаконы. Не беспокойся.
– Точно? – с сомнением уточняет тётя.
– Я не беспомощная! – резко отвечаю я.
Хильде явно решает не вступать в полемику и ретируется. Мне же больше не удаётся унять слёзы, и они стекают по моим щекам. Отчаяние горечью остаётся на языке.
Я стала Куклой. И нечего нельзя с этим сделать.
Мне не удаётся сдержать тихий всхлип, когда маньяк отстраняется. Колени трясутся, словно я вот-вот рухну на пол к ногам проклятого Ворона, но его руки возвращаются… Они скользят по мне змеями. Проводят по животу, сдавливают талию, сминают грудь… Руки всего две, но кажется, будто их сотни… Они словно изучают меня, оценивают товар…
Я стараюсь успокоиться и дышу через рот, когда вдруг понимаю, что Ворон слишком близко. Его язык с пирсингом проходится по моей щеке.
– Послушная Куколка, – бормочет он хриплым голосом и снова слизывает мои слёзы, – ты такая умница. Я позабочусь о том, чтобы никто не заметил наши игры на тебе.
Вот оно что… Он как-то лечит меня? Потому ран и не осталось? Значит… Значит, ночной визит мне не приснился. Это правда… И в больнице, вероятно, тоже… Не зря маг упомянул колдовство. Возможно, тогда Ворон и правда что-то сделал, чтобы сохранить свою тайну.
– А теперь отдыхай, потому что, когда я вернусь, мы продолжим…
Я охаю, когда Ворон стискивает мою задницу, притягивая к себе, и прикусывает кожу на шее. Он уходит, и его тепло больше не согревает меня. Но вместо того, чтобы поскорее взять полотенце и накрыться, я опускаюсь на пол и рыдаю…
***
Я не чувствую безопасности дома. У меня нет возможности осмотреться, а слух и нюх у меня не настолько острый, чтобы безошибочно угадывать точно ли вокруг никого. И перепуганное воображение то и дело подкидывает образы Ворона, бродящего поблизости или вообще сидящего напротив… Он ведь сраный сталкер, который всегда где-то рядом, всегда смотрит…
Пока Хильде отсыпается после смены, я сижу в гостиной на диване, поджав ноги. Она поднимается днём, и мы обедаем. Вести себя как обычно мне не удаётся. Тётя это, конечно, замечает, а я списываю на плохое настроение. В конце концов, и без визитов Ворона, у меня вполне веская причина быть недовольной – слепота.
Клянусь, если кто-то скажет, что мне пора полностью смириться, я истыкаю его глаза вилкой и предложу смириться с этим! Поморщившись от собственных мыслей и вымышленного недовольного критика, я отпиваю ягодный чай. Хильде общается по нусфону с Сагой, потому что мне нельзя. Доктор Штрауд до сих пор не разрешает пользоваться этим устройством без особой надобности…
– Она заедет вечером, завтра у неё два экзамена, – сообщает наконец тётя. Слышится негромкий стук – нусфон положили на столешницу. – Можешь побыть тут, дождаться Сагу. Ну, или мы вместе сходим к моим подопечным.
Я знаю, что погибшая соседка была из таких «подопечных», знаю, что помимо неё есть ещё старик на инвалидной коляске, которого зовут Бо, и какой-то парень Хоук с умственной отсталостью. Хильде иногда рассказывала о них. Очевидно, я теперь в каком-то смысле очередная подопечная… Повезло, что тётя – сама доброта, которая привыкла помогать.
– Нет, пойду с тобой, – настойчиво хмурюсь я.
Перспектива оставаться дома в одиночестве мне сейчас не нравится до скрежета зубов. И при условии, что я действительно буду одна… От того, что Ворон в любой момент может попасть сюда как-то не по себе…
Собравшись, мы с тётей выходим наружу. Я тут же цепляюсь за руку Хильде, а она замедляется. Это позволяет в какой-то мере насладиться прогулкой. Раннее лето выдалось достаточно тёплым, в прогретом воздухе ощущается ароматы цветущих растений и свежескошенной травы. Вероятно, облака не загораживают Инти, потому что чем дольше мы идём, тем явственнее чувствуется жар её лучей.
Куда конкретно ведёт дорога, я не знаю и не могу представить. В детстве меня больше волновал песок во дворе и маленькая лейка, с которой я важно расхаживала по тропинкам сада, поливая цветы вместе с бабушкой. Во взрослом возрасте мне хотелось отдохнуть дома или посидеть с книгой на широких качелях, а затем поболтать с тётей, ну и, конечно, съездить в центр города, чтобы погулять с подругами или посидеть в кафе. Так что мои познания данного района ограничиваются сравнительно небольшими кусками территории от двух ближайших остановок до родного дома.
Когда мы сворачиваем, я окончательно теряюсь в пространстве и стискиваю руку Хильде сильнее. Под подошвами новеньких кроссовок вместо асфальта оказывается более неровная поверхность с мелкими камешками. Каждый шаг сопровождался лёгким шорохом, а иногда хрустом. Наконец мы останавливаемся. Раздаётся скрип старой деревянной калитки, а затем тётя ведёт меня дальше.
Она громко зовёт:
– Бо! Это я!
– О! – почти сразу доносится восклицание, за которым следует хлопок. – Я же говорил, что она попозже заявится!
– И ты был прав, старик, – хмыкает голос поблизости.
От неожиданности мои ноги подкашиваются, и я почти повисаю на Хильде.
– Мия? Ты чего? – удивлённо интересуется она.
Я качаю головой, выпрямляясь. Проклятый низкий баритон! Кому он принадлежит? И почему так похож на тон Ворона?
– Здравствуйте, – звучит приветствие уже совсем рядом.
– Эйнар! А ты тут что делаешь?
Это ведь наш сосед? Вакан? Ну точно… Это его я слышала вчера, когда он говорил про… Про игрушки. По позвоночнику ползут мурашки, а я ёжусь, изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие.
– Ну, я ведь знаю, что вы навещали мою бабулю, как и Бо с Хоуком. А вы вчера были в ночь, вот я и захотел помочь, но зайти к вам не решился, так как не знал, во сколько вы подниметесь, – объясняет тот.
Хильде тает, рассыпаясь в благодарностях. А мне хочется закатить глаза. Этот Эйнар меня раздражает. Тем не менее мы на какое-то время задерживаемся у старика Бо. Тётя долго объясняет ему, как принимать новые таблетки. Мы находимся там столько, что я, сидя на стуле у распахнутого окна, уже ощущаю прохладное дыхание вечера.
– Скоро закат, – напоминает Эйнар, – а нам нужно к Хоуку.
Нам? Я морщусь, но поднимаюсь и жду, когда Хильде подойдёт ко мне. Опасаюсь двигаться дальше самостоятельно, чтобы не задеть какой-нибудь ковёр и не распластаться посреди гостиной. Тётя прощается с Бо, общая заглянуть, как только сможет, тот лишь понимающе бубнит что-то о новых заботах Хильде, мол, ясно, что так долго не забегала. «Новые заботы» – это, разумеется, незрячая племянница… Приходится делать вид, что не разобрала слов, а после наконец, ухватившись за тётю, покинуть дом Бо.
Эйнар идёт рядом с нами. Он рассказывает Хильде что-то про работу, но я слушаю его вполуха, потому что занята своими мыслями. Все они сводятся к проклятому Ворону. Я стараюсь вспомнить его вибрирующий голос и сравнить с произношением Эйнара, потому мне и не важно,
– У Хоука я тоже давно не была… Беспокоюсь вот, всё ли с ним хорошо. У него простенький нусфон, и пару раз я с ним связывалась, чтобы проверить всё ли в норме, но…
– Он мало что скажет, – с пониманием заканчивает Эйнар. – Ничего, теперь я живу рядом с вами и помогу. Можете на меня рассчитывать.
Разумеется, я не телепатка, но всё равно почти слышу мысли Хильде о том, какой Эйнар хороший милый мальчик. Уверена, она бы ещё и посмотрела на меня с укором, мол, а ты его подозреваешь во всяком… Я тяжело вздыхаю, осторожно следуя за тётей.
– Хоук? – Хильде притормаживает и вопит так, что у меня начинает звенеть в ушах. – Хоук? Это я, тётечка!
Я фыркаю от последнего слова. Тем не менее раздаются глухие стуки, а затем хлопок.
– Тётишка! – Звучит так, будто кто-то ведёт по стеклу, извлекая этот противный скрип.
– Хоук! Ты что искупался в грязи? – причитает Хильде. Она отрывается от меня и идёт дальше.
Я же почти задыхаюсь, оставшись без неё в незнакомом месте, и едва не падаю в обморок от ужаса, когда чья-то ладонь ложится мне на поясницу, подталкивая вперёд.
– Спокойнее, Мия, это я, – говорит Эйнар, – расслабься, здесь путь ровный до самой лестницы…
Ещё чуть-чуть и меня вырвет от волнения. Либо всё это совпадение, либо грёбаный Эйнар – Ворон! Иначе какого Морока он говорит то об игрушках, то о лестницах? Однако логичная часть меня всё ещё ищет оправдания и напоминает, что это просто слова, а у большинства домов тут есть крыльцо и ступеньки. К тому же всё в норме, ведь совсем рядом звучит голос Хильде и невнятная речь Хоука.
Я отказываюсь от руки Эйнара и поднимаюсь, держась за перила. Он же идёт позади… Если он пялится на мою задницу, обтянутую джинсами, я выколю ему глаза! Однако любые мысли о мести за взгляд исчезают, когда я захожу под крышу дома…
В нос мне бьёт вонь гнили, и тошнота подкатывает к горлу. Полы скрипят под ногами, а под подошвами чувствуется что-то липкое – возможно, остатки еды или грязи. Следующий шаг даётся с трудом, слышится негромкий хруст…
– Кажется, ты только что убила какого-то таракана, – насмешливо комментирует Эйнар.
– Фу! – не выдерживаю я.
– Мия! Стой там, – кричит Хильде. – Эйнар, помоги-ка мне. Предки милостивые, Хоук! Нельзя таскать в дом мёртвых животных! Они не оживут, даже если ты будешь пытаться кормить их хлопьями!
Я уже жалею, что не осталась дома. Там хотя бы не воняет и не ползают тараканы. Мне уже начинает казаться, что они забираются под мою одежду… Мерзость! К счастью, тётя уводит меня, а основная вонь исчезает вместе с Эйнаром. Вероятно, он вынес тушу. Мне не хочется даже уточнять, но я почти уверена, что в гниющей плоти копошатся личинки…
Я не отвечаю на собственные дурацкие мысли и с благодарностью принимаю работу от Хильде. Приятно, что из-за моей слепоты меня всё же не считают совсем никчёмной. Так что теперь я увлечённо тру столешницы кухонных тумб губкой со средством, пахнущим мыльной сиренью. На мне тётины перчатки, а результат увидеть не удастся, но можно ощутить липкие места, по которым поверхность губки проходит с трудом. Наверное, это жир или масло, или и то и другое.
– Тут всегда так? – уточняю я.
– Нет, если сюда кто-то заходит. Хоук вполне может пожить самостоятельно какое-то время, но всё равно ему необходима помощь… Ума не приложу, почему его не забирают в специализированное место! – сердится Хильде.
До меня доносится плеск воды – то ли тётя отжимает тряпку, продолжая мыть полы, то ли это отголоски из ванной, где Эйнар помогает смыть грязь с головы Хоука.
– Он родился таким. Потом ему поставили диагноз дебильности.
Я прыскаю, но тут же смолкаю:
– Ты серьёзно?
Хильде хмыкает:
– А ты думала? Это одна из степеней умственной отсталости. Дебильность, имбецильность и идиотия.
– Оу… Что ж, буду осторожнее подбирать ругательства, – бормочу я. – Так и что это значит?
– Поражение мозга плода, вследствие чего появилась задержка в развитии. Считается, что у Хоука лёгкая отсталость и он самостоятельный, но…
– Очевидно, это не так.
– Не так. Он добрый мальчик, но многое пережил, – тяжело вздыхает тётя и охает. Я почти уверена, что она разогнулась и трёт спину. – После того как мать убили, Хоук совсем плох стал, так ещё и отец его запил. И в угаре бил мальчонку почём зря… А я… Я ведь его совсем младенцем помню… Мы с его матерью дружили, а с его дядей я…
Хильде резко обрывает слова и шипит:
– Мигрень разыгралась что-то…
– Таблетку?
– Потом приму. Давай закончим с уборкой. Я пока схожу, воду сменю, и ещё раз тут пройдусь…
Я же остаюсь наедине с поверхностью, которая с трудом оттирается. А размышления о том, что рассказала тётя, не отпускают. Разум хватается за слово «убили». Но кто? Мне интересны подробности, так что, когда раздаются шаги, я осторожно уточняю:
– А как погибла мать Хоука?
– О, жуткая история, – заявляет Эйнар.
Тело мгновенно начинает дрожать, а ещё приходится сдерживать своё желание запустить в него грязной губкой. У меня все шансы попасть, если тот заговорит снова…
– Ты только не упоминай красные глаза, – насмешливо просит он.
Я цепенею от ужаса. Догадки о Вороне бомбардируют сознание, и мне хочется сбежать от подозрительного соседа. Но затем я слышу ещё один голос. Мужской, ломкий и трясущийся с неправильным произношением букв:
– Карсные гваза. Карсные гваза. Карсные гваза.
– Ох, блять, ты был тут? – удивился Эйнар. – Нет, Хоук, ничего такого. Ну же, иди сядь на диван. Тебя скоро расчешут.
– Карсные гваза, – повторяет тот настойчиво, но всё же уходит.
– Что это, мать твою, значит? – не выдерживаю я.
– Ты не в курсе? Громкая история была… Его мать убили у него на глазах, как и его дядю. Хоуку было десять зим отроду, и он стал единственным свидетелем. Полицейским он смог сказать лишь про красные глаза, и всё. Его мать была обескровлена, а дядя растерзан, но мальчик всё твердил про чудовище из леса и красные глаза… Бу!
Я дёрнулась, выронив губку, а Эйнар рассмеялся:
– Извини, у тебя было такое перепуганное лицо, не удержался. Но это на самом деле жутко. Каждый раз, когда я приезжал к бабушке на лето, мы с ребятами рассказывали эту историю, собираясь у костра. Эту и ещё ту, когда ослаб щит между нами и оравой духов из Великого леса. Тогда куча людей умерли… В Сахеме много зловещих историй, превращённых в страшилки.
– Я о таких не слышала…
– Скучное же у тебя было детство!
Я морщусь и наконец расслабляюсь, когда тётя выходит на кухню. Закончив все дела, мы прощаемся с Хоуком, а по дороге обсуждаем странного парня.
– Он с нами никогда не играл, но мы хоть и были олухами, даже нам было жалко этого нелепого человечка. Отец бил его нещадно, Хоук вечно ходил в синяках и ссадинах, с кровью из носа или разбитой губой… – рассказывает Эйнар. – Когда Хильде приезжала к родителям, мы его к ней водили лечиться…
– Да, – подхватывает тётя. – Я так ругалась с отцом Хоука, пыталась напомнить ему, что Свана бы не хотела такой участи для сына. От мальчика и так предки отвернулись, а тут ещё и родной отец! Но он не одумался, умер, когда полез пьяным чинить что-то. Зарядом с магических линий бахнуло, считай, изнутри испепелило.
Остальных подробностей мы избежали, потому что нусфон Хильде зажужжал. Оказалось, Сага уже стоит у нашего дома, так что мы укорили шаг. Я с трудом пережила заигрывания подруги с соседом.
– А вы не говорили, что живёте с красавчиком под боком! – возмущается Сага, уже сидя на кухне и доедая пирог.
Тётя смеётся, а я пытаюсь наградить подругу злобным взглядом. Почти уверена, что смотрю всё равно мимо… Когда Хильде отлучается, чтобы полить свои драгоценные цветы в саду, я всё же решаюсь спросить:
– Сага, помнишь, ты рассказывала в больнице ещё про красные глаза и смерть женщины в этом районе?
– А… Ну да.
– Ты помнишь, что именно там произошло?
– В общих чертах. Ночью в дом кто-то ворвался, убил женщину ударом в сердце и выпустил всю кровь из её тела. Вероятно, её брат, который находился дома, пытался остановить нападавшего, но его тоже убили и расчленили тело…
– О предки!
– Ага. Причём расчленили неровно, я видела изображения с мфиза13[1] оттуда, там такие края рваные и…
– Сейчас съеденный мною пирог окажется на тебе! – предупреждаю я.
– Ладно, ладно! Никакой расчленёнки, уяснила.
– Так что дальше? Там… Там был мальчик?
– Да, как ты узнала?
Я признаюсь Саге, что была у него, и коротко пересказываю впечатления от запущенного дома. Она охает и ахает, но продолжает историю:
– Из-за его деб… Мхм… В силу своих особенностей, – исправляется Сага, – он мало что мог сказать. Но утверждал, что видел страшное чудище. Это уже, возможно, его воображение дорисовало всё это, но красные глаза там точно фигурировали.
– Что ещё?
– Ну… Я поискала про красные глаза и выяснила, что в разное время в Сахеме и других городах у границы видели людей в масках-черепах. Ничего конкретного, но… Возможно, это какой-то культ… В любом случае я не копалась дальше, у меня началась сессия, и я забросила поиски.
– А когда ты всё сдашь… Ты не могла бы попробовать копнуть поглубже?
– Подруга, ради тебя, что угодно. Даже если придётся переспать с твоим секси-соседом!
– Извращенка! – смеюсь я. – Он правда секси?
– Высокий, накаченный, с длинными волосами и мужественным лицом… Уф… Мне аж жарко стало.
– Тут просто душно, уйми свои эротические фантазии, – ухмыляюсь я. Но мои губы подрагивают, потому что я всё ещё думаю о том, кем может оказаться Эйнар, и о том, что очень скоро наступит ночь, и наверняка снова явится Ворон…
Ночь сегодня достаточно яркая из-за того, что почти половину неба занимает Каламитас14[1]. Он должен отражать свет Инти, как и Магна15[2], чей серп замер чуть в стороне, однако огромный спутник Шарана живёт своей непостижимой и пугающей жизнью. Сегодня он зловеще-терракотового цвета. Я почти уверен, что сплетники уже перешёптываются, считая, что этот оттенок предвещает скорую гибель нашего мира. Однако, насколько я знаю, подобные разговоры тянутся с Эры богов, а Каламитас всё так же вертится где-то неподалёку, иногда терроризируя своим видом людишек.
Тем не менее багряное свечение, залившее пространство, наверняка спугнуло любителей поздних прогулок. Это раздражает. Потому что именно сегодня мне нужно охотится, а я хотел бы завершить это дело как можно скорее, чтобы вернуться к своей Куколке.
По мне проходит непрошенная дрожь, когда я вспоминаю о ней. Мне понравилась наши небольшие догонялки. Мия оправдала ожидания. Она боролась, сопротивлялась, что делало игру более захватывающей. Конечно, я ждал, что моя Куколка попытается даже в незрячем состоянии улизнуть, чего я не ждал, так это морочьей лампы, которой она швырнула в меня. Это до сих пор веселит. Как и то, что она оказалась достаточно сообразительной, чтобы снова попытаться сбежать от меня через окно. Глупышка. Я не совершаю тех же ошибок.
От воспоминания об одной из таких лицо кривится, будто в рот попал уксус. Меня никто и никогда не бил по яйцам! Это одновременно больно и унизительно. Стыдно, что я потерял контроль, увлёкшись новым для себя вкусом, но больше Куколка не получит шанс вывести меня из строя таким образом.
Несколько раздражённый я взмахиваю крыльями, поднимаясь чуть выше. Пустые улицы злят. Мне нужно притащить подношение для Королевы, а затем отправиться к Мии, а я вместо этого почти половину драгоценной ночи трачу на то, чтобы отыскать хоть кого-то!
Обычно мне нравится летать, но не сегодня. Между полётом и играми с Куколкой, я выберу второе. Мои мысли вновь возвращаются к ней. Она угрожала мне ножом, хотя даже не могла знать, куда бить. Её серые глаза казались бледными и тусклыми, они постоянно смотрели мимо или сквозь меня, но она весьма точно вертела головой, ориентируясь на звуки. А ещё её ноздри раздувались, почти как у животного, пытавшегося напасть на чей-то след.
Под клювом я ухмыляюсь. Куколка не теряла времени даром, теперь она точно знает, как пахнет её Ворон, как он звучит и, как он ощущается. Внизу живота вспыхивает напряжение. Я бы соврал, если бы сказал, что мне не понравилось прижимать Мию к стене, вдавливаясь в её тело. Фантазии о том, как мой язык оказывается внутри её рта, не давали мне покоя, и я осуществил их… Жаль, что это было слишком…
Её тело, непривычное к обскуру, обмякло в моих руках, и осталось лишь зализать её раны и отнести наверх. Обычно сила не вырывается так беспорядочно… Впрочем, обычно я и не думаю о том, как засунуть в девушку что-то кроме своего члена. Я не слишком изобретателен. В основном потому что боюсь, что моё лицо кто-то запомнит и узнает меня однажды. Так что я предпочитаю получать то, что мне нужно, а затем испаряться и никогда не появляться, как типичный мудак. Сейчас же… Мне многое хочется попробовать с Куколкой…
Но я ни хрена не попробую, если сейчас не обнаружу грёбаное подношение для Королевы! Утробный рык сливается с разочарованным граем, когда я машу крыльями усерднее, спеша исследовать другой район города. Он ближе к центру, дальше от хвойных деревьев, подступающих к окраинам. Тут мою тень на фоне Каламитаса заметить проще, но выбора особо нет, ждать до рассвета нельзя. Так что я лечу туда, где находится крупнейший ночной клуб Сахема.
В нём наверняка ловят своих игрушек-котиков и -зайчиков кто-то из Черепов, как я предпочитаю соседние города и их клубы для того, чтобы найти, с кем бы снять напряжение.
Я рассеянно думаю о Волке. Наверняка у него есть жена. Интересно, он трахается с ней дико, подчиняясь обскуру, или нежно и ласково? Если первое, то ему чертовски повезло, что не нужно тратить время на кучу игрушек, с которыми нельзя задержаться даже на лишнюю минуту…
Я фыркаю. Это что зависть к женатику? Попахивает безумием…
Внизу мелькают несколько фигур. Две пьяные девушки в коротких юбках, хихикают, привалившись к стене и стягивая каблуки.
– … пошёл он, знаешь куда? – громко говорит одна из них. – Ты супер, а он гандон!
Их смех усиливается. Ясно. Кто-то из них расстался с парнем, и они стараются развеяться. Я продолжаю путь, отыскиваю ещё парочку целующихся и компанию молодых парней с дорогими мобилями. Никто из них не подходит. Но то, что тут вообще кто-то есть, внушает надежду…
Наконец я натыкаюсь на хрупкую невысокую девушку в балетках, безразмерной кофте и джинсах, к груди она прижимает кипу бумаг, грязные волосы стянуты в хвост, на носу сидят квадратные очки. Учитывая, что сейчас время сессий, я не сомневаюсь в том, что это студентка, обзавёдшаяся конспектами или чем-то подобным для подготовки к экзаменам.
Она одна. И она выглядит, как идеальная жертва, так что я стараюсь незаметно следовать за ней. Какое-то время мы двигаемся дальше по улицам, но чутьё меня не обманывает, так что я вовсе не удивляюсь, когда из тёмного переулка слышу:
– Э-эй! Кис-кис, малышка! Иди к нам!
«К нам» звучит ещё более многообещающе. Я вглядываюсь в темноту, замечая три фигуры. Бинго!
– Мне нужно домой, извините, – бормочет девушка. Ошибка номер раз: вступать в диалог с ублюдками.
– Да брось, мы отлично повеселимся! – один из незнакомцев приобнимает её за плечи.
От несчастной несёт страхом, а от компании мужчин разит жестокостью и остаётся тусклая аура, указывающая на то, что они –
– Я… Я должна подготовиться к экзамену и…
– Просто расслабься и получай удово-о-ольствие, – протягивает третий, выходя из тени.
Девушку толкают к стене и вырывают стопку бумаг, которые белыми прямоугольниками рассыпаются по тёмному асфальту. Короткий визг угасает за рукой одного из них, второй удерживает свою жертву на месте, а третий расстёгивает ширинку…
Мужчины стоят достаточно кучно. Так гораздо удобнее…
Я пикирую вниз и резко раскрываю крылья, тенью проносясь низко над землёй. Вытянутые лапы цепляют одного, и его тело сбивает подельников наземь.
Когти второй формы острые и крупные, они легко проткнули человеческую плоть, и аппетитный мясистый запах крови растекается по воздуху. Мужчина в моей хватке пытается орать из-за боли, однако обскур обволакивает его голову как мешок, мешая видеть происходящее и издавать лишние звуки.
Я взмываю вверх и скидываю добычу на крышу. Двое других уже на ногах. Они озираются вокруг и смотрят наверх.
– Что за Морок? – гудит кто-то из них.
Девушка всё ещё вжимается в стену, всхлипывая и боясь пошевелиться. Оно и к лучшему. В следующий пролёт лапы обхватывают сразу двух мужчин до того, как они успевают понять происходящее. Их головы тоже обматывает обскур, и оба почти беззвучно падают на крышу к своему товарищу.
Безымянная студентка интересна мне так же, как ей конспекты, которые теперь валяются в проулке, тревожимые ветром. Тем не менее я внимательно слежу за тем, как она отмирает и уносится прочь. Более дикая часть меня, подчинённая обскуру, хочет погнаться, но она не подходит на роль подношения, а ещё она не такая сладкая, как Куколка… Так что я лениво провожаю её взглядом, замечая, как она прячется за подъездной дверью, оказавшись в безопасности.
Наконец пришло время приземлиться на крышу. Мой взгляд опускается на подношения, валяющиеся там. Они пытаются побороть давление обскура и встать или стянуть «мешок», но им не удаётся. Итак, их трое, а Королеве понадобится лишь два. Пожалуй, стоит подкрепиться перед тем, как прийти к Мии. Её кровь станет идеальным завершением ужина.
Обскур рассеивается вокруг первого схваченного. Он мотает головой, а затем натыкается взглядом на меня. Я вижу в отражениях его глаз алый круг Каламитаса, на фоне которого стоит огромный хищный монстр с крупным вороньим черепом вместо морды и рубинами глаз. Мне некогда наслаждаться ужасом на лице незнакомца, привыкшего играть роль хищника. Мой клюв врезается в его тело вновь и вновь, а его крики заглушает обскур, застрявший в его глотке.
Горячая кровь наполняет клюв…
***
Половина ночи прошла. Половина ещё впереди… Я надеюсь всё успеть, спускаясь в гробницу Королевы. За собой я тащу два подношения, которые слабо трепыхаются.
Оба волокутся по земляному полу, негромко подвывая. Говорить им я не позволял, но позволял смотреть. Так что они видят… Видят мою маску, сверкающие алым глаза и кровь их товарища, оставшуюся на клюве. Кислый, почти вяжущий страх напитывает человеческую плоть изнутри. Он усиливается с каждым шагом, всё глубже под землю…
Гробница Королевы начинается с узкого коридора, который плавно наклонялся вниз. Его стены покрыты влажным мхом и лишайником, а в холодном воздухе висит затхлый запах, смешанный с металлическим привкусом крови. Впереди виднеется тусклый свет. Это небольшой магический кристалл, который то ли прорастает из недр, то ли давным-давно был вделан глубоко под землю. Он освещает небольшой круглый зал с колоннами из камня, на которых вырезаны узоры.
Кто-то из добычи протяжно мычит, и сдержать усмешку сложно:
– Кис-кис, малыши, идите к нам, – передразниваю я их обращение к той девчонке. – Просто расслабьтесь и получайте удово-о-ольствие.
Обскур и маска искажают мой голос, он кажется вибрирующим и пугает пленников ещё сильнее. Если бы они не обмочились ещё при перелёте, то сделали бы это сейчас, потому что под подошвами моих тяжёлых берцев трескаются кости. Ими усыпан пол. Останки тех, кого поглотила Королева, дробятся без усилий. Иногда мы счищаем мусор, но никто из Черепов не отличается особой любовью к уборке, так что большую часть времени зал выглядит именно так.
Я спешу к массивным воротам. Их поверхность истерзана трещинами, но они всё ещё охраняют покой Королевы. Сейчас они приоткрыты. Очевидно, в зале находится кто-то из Черепов. Наверняка Сокол. Он самый старший из нас и давно не участвует в жребиях для охоты и не выходит на дело с остальными, а просто сторожит Королеву.
Я протискиваюсь в круглый зал, похожий на предыдущий, но значительно больше. Колонны тут массивнее, они держат сводчатый потолок. В его центре вырезан алхимический символ, посередине которого вмонтирован красный кристалл. Свет от него падает прямо на каменный гроб, стоящий на постаменте. Тяжёлая крышка приоткрыта, а внутри лежит Королева…
В усыпальнице царит тишина настолько плотная, что я почти могу потрогать её. Но молчание нарушает Сокол:
– Поздновато, – скрипит он, будто несмазанные дверные петли.
– Каламитас спугнул многих, – фыркаю я, – охотничьи угодья почти опустели.
Сокол без лишних слов берёт добычу. Он легко поднимает крупного мужчину и кладёт его на крышку гроба. Тот, ощутив ослабление, визжит, будто свинья, и его вопли эхом разносятся по залу.
–
В руках его мелькает серебряный ритуальный кинжал, который вскрывает глотку первой жертвы. Медный аромат становится насыщеннее, а кровь стекает по крышке гроба, капая прямо в приоткрытый рот Королевы.
Я приближаюсь к ней, не замечая, второго мужчину, одуревшего от страха. Мне всегда было интересно: когда пробудится Королева? Её тело кажется сероватым и иссохшим, глаза скрыты натянутой на них костяной короной, а черты лица плохо различимы. Всё, что я знаю: она в чёрном платье, на её шее ожерелье с крупным камнем, похожим на рубин, вроде того, что вмонтирован в потолок.
Все Черепа знают, кому обязаны обскуром, все знают, как подпитывать эту силу, и зачем она нужна, но никто из нас не видел Королеву «живой». Легенды передаются из уст в уста. Я почти уверен, что большинство правил выдуманы нашими предшественниками, а не самой Королевой. Изредка она «говорит», но это происходит во снах и в смутных видениях, вроде тех, что она посылает Соколу и редко Волку.
– Ты до сих пор не разобрался со свидетельницей, – недовольно бурчит Сокол, вырубая оставшееся подношение. Его наверняка раздражают всхлипывания.
– Я в процессе.
– В каком? Если кто-то узнает, тебе придётся сбежать, придётся жить в Лесу, и ты начнёшь сходить с ума. Ты видел череп Медведя у входа? Думаешь, он сам умер? Нам пришлось избавиться от собрата, потому что обскур поглотил его целиком вдали от людей…
– Помню, старик. Но она слепая и пока безопасна…
–
– Я отдам себя обскуру, – непримиримо отвечаю я. – Он уничтожит меня, вот и всё.
– Мы и так на гране, у всех нас не меньше дюжины Бездн, почти вдвое больше обычного. Гибель одного из Разведчиков ударит по нам и по Её милости, – клюв Сокола обращается к Королеве. Её губы алые, шея едва заметно двигается, давая знать, что жертва принята. – Если мы потеряем одного из Черепов, будет сложнее, если двух, мы будем на гране, а если трёх… Случится катастрофа.
Я морщусь, но не решаюсь прервать старика, хотя и так знаю, что он скажет. Что он всегда говорит.
– Если печати падут, в мир выйдут мороки… Люди думают, что он один. Но и я, и ты знаем правду. Бездна не одна. Их множество. И мы следим за ними, чтобы сдержать мороков, не дать им вернуться и призвать на Шаран того, кто хочет уничтожить мир. Однажды его уже изгнали, но тогда все объединились и были старые боги, а теперь… Теперь мы – последний рубеж между всем живым на Шаране и существом, которое страшнее всего, что ты можешь себе представить, птенец.
Невольно я ёжусь. Наверное, единственное, что даёт понять, что Королева всё ещё с нами, – это самое первое видение, которое мы получаем вместе с обскуром. Оно одно на всех. Оно наполненно ужасом, страданиями и отчаянием. Шею сдавливает ошейник, а сотни голосов кричат внутри нас, пока мы стоим на коленях. Перед нами это странно жуткое существо, сплетённое не из тьмы и не из света, а из неясной пустоты. Оно кажется таким же непостижимым, как сам космос и всё пространство от Шарана до Древней родины. У этого существа невыносимо синие глаза, взгляд которых вонзается острой мучительной болью.
Мы можем лишь догадываться, что он такое, но знаем точно, что не Каламитас, а именно это существо из ведений принесёт гибель всему миру…
– Значит, я не сдохну. Угомонись, старикашка.
– Скорлупа, – цедит Сокол. – Ты слишком самоуверенный, как и предыдущий Ворон. Не повторяй его историю.
– Было бы проще её не повторять, если бы вы с Волком рассказали о ней прямо, а не таинственно замолкали каждый ёбаный раз.
Сокол ничего не отвечает, но предостерегает вновь:
– Это может плохо закончиться.
– Я просто на время получил постоянный источник крови и разрядки, без лишних телодвижений и поисков. А в остальном… Немного поиграю, и всё…
– Королева не любит, когда с едой играют, – грубо прерывает Сокол. – Если кому-то суждено умереть от наших рук, чтобы скрыть общую тайну, мы сделаем это. Такова цена. Иногда нужно убить даже невиновных ради сохранения порядка. Это жестоко, но и мы не герои. Мы злодеи, которые призваны сдержать куда большее зло. Мы убиваем одного невиновного ради спасения сотен, убиваем сотни, ради спасения тысяч…
– Да-да, я в курсе. И мы не должны выдавать себя… Незачем это повторять в своих патетичных речах, старикашка.
– Ты слушаешь, но не слышишь. Не молодость играет в тебе, а ожесточённость. Ты знаешь, что сломан…
– Я
– Никто из нас не просил. Но сердца всех были разбиты, а психика ослаблена, чтобы тьма пропитала нас, сотворив монстров. Не выбирала и Королева свою участь, но она всё равно верна миссии, а мы самой Королеве. И мы охотимся на грешников, нарушивших баланс, мы отдаём их в уплату долга. Мы не держим при себе игрушек. Если та девчонка только свидетельница – убей её во благо общего дела, а если она подношение – приведи её в гробницу во благо баланса.
– Это приказ? – холодно интересуюсь я, хотя внутри меня разгорается пламя ярости.
– Это мой совет, как старшего.
– Приму к сведению.
Я разворачиваюсь и иду к выходу. Работа сделана, а спорить с гадким старикашкой настроения нет. Мне нужно к моей Куколке…
От мыслей о ней испорченное настроение приподнимается, вместе с моим членом. Очень скоро помимо языка внутри себя Мия почувствует и его, но пока я не тороплюсь. Игры ведь только начинаются…
***
В доме Куколки тишина. Я медленно поднимаюсь по лестнице, обходя скрипучее место, которое выдало меня в прошлый раз слишком рано. Чуткий слух улавливает даже едва заметные шорохи, потому я достаточно отчётливо слышу прерывистое похрапывание Хильде. Она неплохая женщина. На самом деле, мне не хочется убивать её, так что нужно постараться исчезать до того, как она заметит лишнее. Но Мия, разумеется, этого не знает и знать не должна… Пусть считает своего Ворона жутким маньяком…
Я неспешно приоткрываю дверь и прохожу в небольшую спальню. Под ногами –ковролин коричного цвета, который заглушает шаги. Стены из дерева, как и в большей части дома. У окна напротив входа – письменный стол, слева – книжные стеллажи, заполненные сверху донизу. Но самое главное в этом месте то, что оно пропахло Куколкой. Её сладостью.
Мия лежит на двуспальной кровати, плед сбился к ногам. Пижамная майка задралась, оголяя мягкий животик. Она не худощавая, но и не толстая, тем не менее у неё пухлые аппетитные бёдра и круглая задница, по которой мне ужасно хочется шлёпнуть…
Я облизываюсь, стягиваю маску со своего лица и потираю щёки, к которым не так давно крепилась плоть второй формы. Рядом с моей Куколкой потребность в ней растёт. Хочется увидеть, как она трепещет каждый раз, когда я прикасаюсь к ней, как она проходит путь от боли до наслаждения… Но больше всего я жажду, чтобы она принадлежала только мне…
Прицепив маску к поясу, где висит нож, я осторожно сажусь на край кровати. Рядом валяется диктор и раскрытая книга с легендами Кнешеств. Вероятно, Куколка уснула, слушая истории. Может, она не собиралась засыпать, а хотела дождаться прихода своего Ворона? Почему-то мысль о том, что кто-то может ждать меня, порождает в груди неясное тёплое чувство.
И всё же я монстр из леса и вершитель судьбы Мии… Убить её так просто… Но… Правда в том, что я не просто хочу поиграть, я пытаюсь оттянуть этот момент. Момент убийства.
Я убивал и раньше. Это не вызывало во мне никаких чувств, потому что сохранялось понимание о том, для чего я это делаю. Убийство грешников для подношений, или тех, кто нападает, – одно, а вот убийство случайного свидетеля – совсем другое…
Мне необходимо, чтобы Мия ненавидела меня ещё больше. Ещё сильнее. Возможно, так будет проще уничтожить её… Но я всё ещё не хочу. Ищу отговорки и новые игры для оправдания собственной слабости. Моя Куколка сладкая, она даёт мне кровь и могла бы однажды потянуться ко мне и…
Нет!
Как бы меня это ни бесило, Сокол прав. Стоит убить её прямо сейчас, но что если… Если позволить своим рукам блуждать по её изгибам, сжимая и лаская её нежную плоть, если покусывать и целовать её грудь и пухлую попку, если зарыть своё лицо между её ног и заставить кричать, ублажая её языком и пальцами, пока она не начнёт умолять о больше?..
Тёмно-рыжие бровки хмурятся, а губки подрагивают. Кажется, моей милой игрушке что-то снится. Или кто-то… Я поглаживаю её шею и ощущаю ровную пульсацию. Моя ладонь накрывает округлую грудь. Мия вся на ощупь мягкая и нежная настолько, что внутри не исчезает потребность мять её и кусать, слизывая капли сладкой крови. Но я бы предпочёл продлить свою истому… Я никогда такого не испытывал и хочу насладиться всем, что способна предложить Куколка.
Черепам и самой Королеве может такое не нравится, они могут покарать меня, но… Я почему-то уверен, что Мия стоит всех рисков. Даже если я просто это придумываю, и во мне говорит лишь охота продлить сладость на своём языке, но… Но. Проклятое «но»!
Жажда обладать Куколкой кажется болезненной, и я не желаю сопротивляться, как не желаю вытаскивать нож и пронзать её сердце. Поэтому я складываю губы трубочкой и начинаю насвистывать старую колыбельную, которая причиняет мне невероятную боль, которая смешивается и с нежным приятным ощущением внутри. Эта колыбельная напоминает Мию. Она тоже создаёт противоречивые эмоции…
Куколка шевелится, негромко постанывая. Мой член напрягается в штанах от этого звука. Сомнений в том, что после встречи с ней мне снова придётся дрочить, нет. Она словно выкручивает мои чувства на максимум, а я могу лишь слабо сопротивляться, пытаясь отрыть свою жестокость, чтобы взрастить в ней ненависть и так оправдать убийство…
Но не сейчас. Сейчас Мия медленно просыпается, вслушиваясь в свист. Звук явно приводит её в себя, она вскакивает, я мгновенно наваливаюсь сверху и закрываю рот Куколки рукой. Её ноготки царапают моё запястье, вцепившись в него, но она не решается пошевелиться подо мной.
Её слепые тусклые глаза распахнуты и смотрят мимо. Нос её раздувается, давая знать – она чует меня, как маленький зверёк, чует хищника. А всё, о чём я могу думать сейчас, это о её сладости… О её губах…
На вкус моя Куколка непозволительно хороша…
Я просыпаюсь от проклятого свиста, и кожа мгновенно покрывается мурашками. Тело маньяка давит сверху, а его ладонь зажимает мой рот, как утром после душа…
– Ты ведь помнишь, что будет, если попытаешься позвать кого-то?
Я киваю в ответ и сглатываю вязкую слюну. Аромат леса и крови окутывает, вынуждая почти задыхаться от его интенсивности.
– Скажи, – требует Ворон, убирая свою руку. – Что случится?
– Ты убьёшь нас.
– И ты понимаешь, что не сбежишь от меня, не спрячешься? Если ты захочешь скрыться, я найду тебя. Я буду преследовать тебя везде, даже в твоих кошмарах. И поэтому сейчас ты будешь хорошей Куколкой, не так ли?
Снова кивок, и снова требование:
– Говори.
– Да.
– Что «да»? – он звучит напряжённо, будто начинает злиться.
– Я буду твоей послушной Куколкой, – едва слышно произношу я.
– Вот так, умница, – хвалит Ворон. – Ты ведь хочешь поиграть?
Приходится закусить щеку, чтобы не закричать от отчаяния, злости и страха. Вместо проклятий вслух я отвечаю:
– Очень хочу…
– Плохо. Ты должна заставить меня в это поверить, иначе я придумаю, как наказать непослушную Куколку.
Я напрягаюсь, представляя,
Морок!
Опять! Я полная дура, раз не запомнила с прошлой ночи, что
Незажившая толком кожица легко лопается, ранка пульсирует и щиплет, а Ворон громко втягивает воздух и выдыхает его вместе с тихим стоном. Этот ублюдок обожает кровь, а я предоставила его любимое блюдо как по расписанию. Ну что за дура!
– Неплохо… Вот теперь почти верю, Куколка, – хрипит он.
По лицу скользят длинные пряди, щекоча, Ворон явно наклоняется всё ближе, пока кончики наших носов не сталкиваются. Он хмыкает и слизывает капельки выступившей крови. Я издаю тихий неясный звук, пытаясь хоть как-то выразить свой протест. Но проклятого маньяка это мало беспокоит. Он втягивает мою губу в рот и посасывает её. Наконец мучительно медленно Ворон отстраняется, задевая зубами царапину, и бормочет:
– Какая хорошая игрушка… Умница…
Он почти лежит на мне, а его руки исследуют каждый изгиб невесомыми касаниями, которые постепенно становятся всё более настойчивыми. До того, как я успеваю о чём-то подумать, его язык толкается внутрь. Он движется так, будто пытается трахнуть мой рот. Почему-то эта мысль будоражит почти так же сильно, как чужой стон, тонущий внутри моего горла и отзывающийся где-то внизу живота.
О нет!
Нет!
Пытаясь совладать с собой, я цепенею, не отвечая на поцелуй. Ворон фыркает, но отстраняется. Он прижимается ртом к моему декольте так, что кожей я ощущаю его ухмылку и шёпот:
– Мы с тобой ещё даже не начали, Куколка.
А затем всё прекращается. Хлопок окна сменяется тишиной.
Похоже, сегодня Ворону хватило нескольких капель…
***
Утром заезжает Ринда. Сбивчиво и быстро она рассказывает, как проходит сессия. Я жадно её слушаю, потому что это отвлекает меня от мыслей о Вороне. У меня нет контроля над ситуацией, из-за чего каждая минута наполнена мучительной тревогой. Есть слабая надежда на Сагу и информацию, которую она может откопать. Впрочем, едва ли подруга принесёт список того, что делать, когда тебя преследует убийца с маниакальным стремлением «поиграть»…
После отъезда Ринды меня сжирает ужас перед предстоящей ночью, потому на починенный дверной звонок, я реагирую как на оглушительный выстрел. Тело вздрагивает, и я стискиваю диванную подушку, вслушиваясь в спешные шаги Хильде и глухие разговоры издалека. Знакомая манера и тон заставляют меня перепутать визитёра с Эйнаром, но когда он приближается, я понимаю, кто это…
– Госпожа Силдж.
– Детектив Куана? – я выгибаю бровь изо всех сил пытаясь сдержать порыв сбежать и спрятаться где-нибудь под столом.
– Он хотел с тобой поговорить, уточнить кое-что, – вздыхает Хильде, а затем обращается строже, явно к нему: – Клянусь, если ты будешь давить на мою племянницу, на следующий Лоннат16[1] я взову к твоей бабке, чтобы она покарала тебя!
Слышится растерянное хмыканье, а я нервозно еложу по дивану. Почему тётя обращается к нему так фамильярно?
– Уверяю, госпожа Варди, этого не потребуется.
Хильде фыркает совсем близко. Видимо, она встала у дивана.
– Несколько уточнений, госпожа Силдж, если позволите.
Я киваю, нервно покусывая губу, но быстро одёргиваю себя. Вдруг этот Куана – мой Ворон?
– Вы говорили, что на вас напал молодой высокий мужчина с длинными волосами, предположительно вакан, верно?
– Да. К чему переспрашивать?
– Обычное уточнение. Возможно, вы смогли припомнить что-то ещё. Что-то важное.
На языке вертится предложение проверить нашего соседа, но…
– Нет, ничего.
– Что насчёт голоса? Сумеете различить?
Мне ужасно хочется снова укусить себя за губу, поддавшись дурной привычке, но я сдерживаюсь. Почему детектив решил спросить конкретно об этом? Не потому ли, что считает, будто в его собственном голосе угадывается голос Ворона?
Такие рассуждения подкидывают сухих веток в костёр моей разгорающейся подозрительности. Тем не менее мне удаётся довольно спокойно ответить:
– Не уверена. Кажется, у всех ваканов похожая манера говорить.
– Это так, – подтверждает Куана. – Мы непроизвольно немного понижаем тональность и произносим некоторые слова… специфически. Может, вы сумеете вспомнить что-то ещё? Любую зацепку.
Я качаю головой:
– Сожалею, нет.
– Понятно, но ничего. Вы уже умница…
От похвалы у меня трясутся руки. Это так похоже на проклятого Ворона!
– … и отлично постарались. Надеюсь, скоро вы выздоровеете.
Слова Куаны кажутся жутким напоминанием о том, что как только я прозрею, Ворон убьёт меня… От подступающей паники меня начинает подташнивать. К счастью, то ли грозный взгляд Хильде, то ли дела, вынуждают детектива быстро покинуть дом. Его короткий визит поднимает новую волну беспокойств, и я нервно жую печенье, чтобы занять себя хоть чем-то.
– Почему ты сказала про его бабушку? – приходится допытываться мне, когда я понимаю, что тётя не настроена обсуждать нашего гостя.
– Да Куана жил раньше тут, когда маленький был, – вздыхает Хильде, – а я ещё с родителями здесь была, ну и потом тоже приезжала. У нас район такой, что все всех знают. Я не слишком хорошо его помню, да и дружбы особой с его родителями не водила, но ставила уколы его бабуле, когда та болела.
Я не слишком этому удивляюсь… Иногда у меня складывается впечатление, что тётя знает вообще весь Сахем. Даже мама шутила, что у её сестры магический дар разговорить труп, сдружиться с монстром и помнить по именам всех, с кем она встретилась взглядом. Не думаю, что меня сильно поразит, если выяснится, что и мой Ворон знаком с Хильде…
– Но детектив старше меня? – спрашиваю я.
– Да. Не помню, в какой год родился, но точно раньше тебя, он уже бегать умел, когда ты в пелёнках лежала.
– А… В его внешности есть какая-то особенность?
– В Сахеме много ваканов, – медленно начинает Хильде, – в этом районе ещё больше. Но ты не можешь подозревать всех их только потому, что один из них совершил нападение.
– Знаю. Это был просто вопрос. Твоя племянница не сумасшедшая, она не подозревает всех, – иронично заявляю я.
Ложь. Я подозреваю всех. Особенно ваканов. Любых. Если бы Ворон не был ваканом, я бы подозревала просто всех мужчин. И да, это звучит параноидально…
– Ну… Не знаю, он выглядит вполне обычно, не считая полицейской формы и длинных волос… Наверное, другие бусины, вплетённые в пряди и перо.
– Перо? – Сердце тут же начинает стучать быстрее.
– Ничего такого. Некоторые рода ваканов почитают духов, которые по преданиям сселятся в определённых животных. Это вроде их хранители, у Куана – ворон. Он носит воронье перо…
***
День проходит стремительно. Быстрее, чем ожидалось. Новый вечер нервирует так сильно, что даже тётя замечает моё состояние. Приходится солгать, что я лишь переживаю об очередном осмотре и его результатах, а затем скрыться в своей спальне.
Сон, разумеется, не идёт. Тревога настолько сильная, что пульсирует в висках, вызывая боль. Какое-то время я ещё ворочаюсь в кровати, а затем поднимаюсь, чтобы взять диктор, оставленный на письменном столе. Однако стоит подняться, как мой лоб упирается на препятствие, которого быть не должно… Привкус мха и крови заполняют пространство.
– Не спится? – насмешливо интересуется Ворон.
Я понимаю, что упёрлось головой в его широкую грудь и пытаюсь отодвинуться, но крепкие руки уже обнимают меня, прижимая к телу. Пальцы скользят по коже, зарываются в мои волосы, поглаживают затылок. Я чувствую, как Ворон наклоняется, утыкаясь носом мне в макушку.
Теперь слышатся два сердца: одно маленькое, бьющееся быстро, а другое большое, сохраняющее мерный ритм. Это странно, но чем дольше слух улавливает чужой ровный пульс, тем спокойнее становится. Я почти ощущаю разочарование, когда Ворон отстраняется, но больше всё же беспокойство…
Почти уверена, что знаю ответ. Ответ течёт по венам и манит убийцу…
Я сглатываю, понимая, что он только что сел на мою кровать, судя по тому, как скрипнул матрас. Мне хотелось бы знать точно, что происходит, видеть хотя бы в полумраке, различая силуэты, но нет… На несколько секунд опускается тишина, и моя слепота ощущается острее, потому что теперь невозможно ориентироваться на слух. Обоняние залепляет знакомый запах, который будто исходит отовсюду, окружает и топит не хуже торфяных болот.
Изо рта вырывается негромкое оханье, когда запястье стискивает крепкая рука и резко тянет на себя. Я делаю неловкие шаги, спотыкаясь и налетаю грудью на лицо Ворона. Тут же пытаюсь отодвинуться, но он уже держит меня на месте.
Его явно устраивает то, как мои сиськи прижимаются к нему. Извращенец!
Приходится поджать губы, чтобы избавить себя от искушения искусать их, чтобы сохранить самообладание. Кажется, ещё немного и я закричу от ужаса или, что гораздо хуже, начну получать удовольствие…
Ворон оттягивает ворот футболки вниз, оголяя ложбинку между грудей. Почти рефлекторно мои руки цепляются за его широкие плечи. Я впиваюсь в них ногтями, когда чувствую движение языка, и вздрагиваю, когда ощущаю, как Ворон дует туда, где остался влажный след.
Куча вопросов превращаются в комковатую кашицу, когда горячая ладонь спускается вниз, забираясь под футболку и поглаживая живот, а затем замирает…
– Мерзость, – слышится раздражённое шипение и длинные пальцы поддевают резинку моих шорт, – не надевай это больше. Ты поняла, Куколка?
Чем ему не угодил предмет одежды? Доступ к крови шорты не закрывают, только если он не хочет чего-то ещё…
Ворон вызывает ужас и злость. Он заслуживает ненависти не только за убийства и «игры», но и за то, что каждый его приход разрушает меня изнутри. Будто с новым визитом кукловод привязывает всё больше ниток на свою марионетку, и та всё охотнее движется по его воле…
– Ты поняла? – повторяет он настойчиво.
Возможности сопротивляться просто нет, потому приходится выдохнуть:
– Да.
– Хорошая Куколка, – хвалит Ворон и целует костяшки моих пальцев. Жест кажется до комичного неподходящим ни ситуации, ни самому гостю. Но он вряд ли из тех, кто думает даже лишнюю секунду об уместности…
Ворон облизывает моё запястье, и пирсинг на языке щекочет тонкую кожу над венами. Я непроизвольно охаю, когда ощущаю лёгкую боль. Зубы убийцы оказались на удивление острыми и легко расцарапали мою руку, пуская кровь. Её явно слишком мало, но Ворон всё равно причмокивает, смакуя каждую каплю.
Это жутко. Это мерзко. А ещё это странно-маняще. Так можно смотреть в пугающую темноту ночи, вглядываясь в неё и гадая, не выпрыгнет ли кто-то на тебя сейчас. Когда одновременно страшно и интересно, а любопытство подталкивает к опрометчивым шагам…
Ворон наконец отпускает меня и поднимается. Теперь мы стоим вплотную, а я боюсь пошевелиться и отступить от него. Он перебирает пряди моих волос, заправляет их за уши и почти нежно целует меня в лоб.
– Умница. Жаль, не могу остаться подольше… Дела зовут.
Я издаю тихий сдавленный звук, когда Ворон наклоняется, придерживая мой затылок, и опять прокусывает губу. Кажется, это его любимое занятие… Остаётся лишь терпеливо ждать, когда он насытится. Его язык вновь проникает в мой рот, а пирсинг бьётся о мои зубы. Я рвано вдыхаю от странных, но приятных ощущений…
А мне
Но тело явно несогласно с разумом…
– Скоро ты ответишь, – едва слышно произносит Ворон, оборвав поцелуй.
– Мечтай, – фыркаю я, не сдержавшись. Кажется, вот-вот он ударит меня за своенравность, но…
Он смеётся. Приглушённым мягким немного грустным смехом. Желание увидеть лицо Ворона, понять, то он испытывает, почти нестерпимо. Эмоции наверняка бы отразились на мимике… Но есть и другое желание – желание, чтобы Ворон снова так засмеялся, так… тепло…
Нет! Нельзя допускать такие мысли! Иначе я могу начать сочувствовать ему, а он убийца! И пьёт мою кровь!
Однако, когда он уходит, на меня наваливается чувство пустоты и одиночества… Словно… Словно я начинаю скучать по нему…
***
Ничего не изменилось. Я всё ещё ненавижу Ворона. Ночное помешательство было мимолётным, и наутро от него не осталось и следа. Всё, о чём я могу думать, так это о том, что маньяк стал заглядывать слишком часто. Похоже, теперь убийца будет мучить меня еженощно…
Сегодня тётя на дневной смене и после полудня должна приехать Сага. Хочется верить, что она сможет поведать что-то полезное для борьбы с Вороном. Впрочем, для начала было бы неплохо понять, что он, мать его, такое!
Из-за мучительных размышлений вопросы выплёскиваются из меня, едва Сага переступает порог:
– Ты узнала что-то про то, о чём мы говорили? Есть что-то про эти маски-черепа? Про красные глаза? Почему у него вообще были такие глаза? Может, это норма для Иных? Ваканы, вообще, как относятся к смешению крови с Иными?
– И тебе привет, любимая подруга, которая ценит меня не только как информатора на ножках, – иронично отзывается Сага.
– На отпадных ножках!
– Ты их даже не видишь.
– Зато помню. И храню это воспоминание, как самое ценное, – уверяю я, не сдерживая улыбки, и поворачиваю голову за звуками шагов подруги. Меня радует, что она так топочет, потому что Хильде иногда умудряется ходить едва слышно, из-за чего трудно понять, где она находится.
– Пока не поем, – тарелки позвякивают в руках подруги, – ничего говорить не буду! Так и знай, Мия!
Мой желудок поддерживает слова Саги громким урчанием, так что спорить бесполезно. После обеда из рагу, оставленного тётей, наконец начинается диалог. Подруга моет посуду, а я вытираю.
– Ну что… Я покопалась. Хотя сессия у меня не закончилась, – напоминает она, – так что ты мне должна вагон шоколадного мороженого!
– Понятия не имею, как ты ешь эту дрянь, но ладно, – ухмыляюсь я.
– Все нормальные люди любят шоколадное мороженое! Так вот… Я нашла много записей о красных глазах. Это плюс. Минус в том, что они похожи и сильно разбросаны по времени.
– Насколько сильно?
– О-о-очень, – тянет Сага.
– Со времён Кнешеств?
– Бери больше. Первое упоминание я обнаружила в сказаниях об Эре богов. Эра богов, сучка! Это ж обосраться, как давно!
– Полтысячелетия? Не очень давно, – пожимаю плечами я, осторожно кладя ложку в ящик. На самом деле это впечатляет.
Эра богов завершилась пятьсот шестьдесят восемь зим назад, сменившись Эрой людей. Сколько именно длилась предыдущая Эра не совсем ясно. Шаран не шёл эволюционным путём. Этот мир был вором. Он крал для себя растения, животных и, разумеется, людей. Природные телепорты открывались и закрывались, прорывая пространство и время. Больше всего таких телепортов открылось всего в двух мирах: Древней Родине и неизученном месте, откуда являлись духи. Последние до сих пор были бичом Конфедерации. По какой-то причине они массово возникали в Великом Лесе, который находился в опасной близости от нас…
Люди же приходили из разных эпох, большинство, естественно, из ранних, а меньшинство из более продвинутых двадцатых веков. Однако из последних выжило не так уж и много… Всё же приученный к удобствам человек в пустом мире, где приходилось выживать, мало что мог противопоставить своим древним сородичам наперевес с копьём или луком.
Когда люди более или менее обустроились и появились не просто поселения, а целые города, примерно тогда и начался отсчёт эр. А всё, что было раньше, принято считать Эрой мира или Эрой создателя или ещё десятком названий, о которых историки всего Шарана до сих пор не договорились…
Тем не менее Эра богов насчитывает более семисот зим, так что если упоминания тянутся оттуда, то это легко могло произойти и тысячу зим назад…
– Пять сотен зим для тебя немного? – возмущается Сага, уводя меня от раковины. – Ты кто, женщина? Магесса с длинной жизни в полторы сотни зим? Или эльфийка с тремя сотнями годов в запасе?
– Давай вернёмся к красным глазам, – я устраиваюсь на стуле, вслушиваясь в возню подруги, которая делает для нас кофе.
– Кхм… Ладно. В общем, первые упоминания были примерно в четырёхсотых годах Эры богов…
Девятьсот зим назад!
– …именно в наших местах. Есть упоминания про трёх всадников. Будто на них были странные короны, которые скрывали верхнюю часть лица вместе с глазами. И, когда в сражении маска одного разломилась, все увидели сверкающий алый глаз…
– Да, ты глубоко капнула…
– Ага, пришлось поныть своему другу с истфака, так что это больше его заслуга. На самом деле смутное описание на этом заканчивается, потому что это происходило в Первую расовую войну, охватившую практически весь мир. И написано было, что всадники пришли с запада. Подозреваю, подразумевалась Техайга17[1]. В целом всё. Следующие упоминания были… Угадай когда!
– В конце Эры богов?
– Почти. Но это веселее, потому что эти упоминания достались Конфедерации от наших братьев по оружию – от нагов.
– Полузмеев?
– Ага. Кстати, интересный факт, у нагов по два члена.
– Предки милостивые, я даже не спрашивала!
– Это бонусная информация, – смеётся Сага, ставя передо мной кружку и присаживаясь рядом. – Может, мне стоит сгонять на недельку в Восточный кантон? Говорят, их там куча! Я бы не отказалась от такого интригующего опыта.
– Извращенка, – бурчу я, отпивая свой кофе. – Лучше расскажи, что они там говорили о красных глазах.
– О! Точно! У нагов была клановая система, однако после Войны за независимость кланов почти не осталось, кроме двух самых крупных: бывшего правящего клана Полозов и клана воинов, клана Аспидов. Последний нас и интересует. Один из родов их клан в своё время получил «великий дар».
– Что за дар?
– Этого я не знаю. То ли им тоже не известно, то ли они тщательно скрывают эту информацию, но с тех пор и по сей день первенцы одного из их родов получают красные глаза в наследство. Сейчас, насколько я понимаю, этот род слился с родом Завриев, которые и правят кланом Аспидов и…
– Извини, перебью, но не уверена, что то, что мне нужно касается змеев.
– Ты спрашивала про красные глаза! Я искала всё про красные глаза, знаешь ли!
– А на нагах задержалась из-за двух их аргументов пониже пояса?
Сага хохочет в ответ, и я улыбаюсь, делая глоток.
– Ладно, принято! Переходим к кое-чему поинтереснее, к людям в масках-черепах разных животных и с красными глазами.
Я едва не давлюсь кофе, потому что внезапно ощущаю страх. Люди. Их много? Разные животные? Есть не только Ворон. Кто ещё? Смотрят ли они за мной? И что им нужно?
– Было множество частных случаев, где люди в Сахеме и близлежащих городах замечали нечто такое. Из последнего, прорыв завесы на границы Великого леса чуть больше двадцати зим назад… Жутковато, это было в наш год рождения…
Я ёжусь и почти уверена, что Сага делает то же самое.
– Там видели таких людей и ещё… Странных существ с красными глазами. Точно ничего неизвестно… А твоя тётя ничего не говорила об этом?
– С чего бы Хильде говорить о таком? – удивляюсь я.
– Она ведь училась в Сахеме и жила тут. Более того, в архивных записях я нашла её имя. Ты знала, что она была там в тот вечер, когда границу прорвали? И что она исчезла после этого на почти два десятка дней, а позже её нашли?
– Что? – я широко раскрываю глаза больше по привычке, потому что моему изумлению нужен выход, но смотрю точно мимо Саги.
Ни тётя, ни мама, ничего не упоминали об этом. Хильде никогда не была для меня привычной тётушкой, она была скорее очень близкой старшей подругой, которая приходила на помощь и когда я потянула ногу, и когда мне нужно было сделать эпиляцию задницы! Представить теперь, что она могла не упомянуть о чём-то настолько важном – шокирующе, а ещё немного обидно…
– Ну, возможно, ей просто тяжело вспоминать тот опыт, – предполагает Сага, будто отвечая моим мыслям, – и потому не говорит о травмирующих событиях.
Я рассеянно киваю.
– В любом случае не могла не упомянуть это. Вообще, единичные свидетельства в архивах полиции лежат как раз с начала формирования этих архивов. В разное время за этими красноглазыми пытались охотиться и начинали дела, но, как можешь понять, это ни к чему не приводило. Последнее крупное дело было, как раз тогда, когда была убиты Свана Марн и Ролло Ринд. Сестра и брат.
Имя Сваны всплывает в памяти довольно быстро. Её упоминала Хильде, когда рассказывала про Хоука… Очевидно, Свана Марн – его мать.
– Убийство было квалифицировано, как ритуальное, – осторожно произносит Сага. – Есть вероятность, что могли бы убить и мальчика, но, похоже, мать спрятала его в подполе, а он… Наверняка он смотрел на всё это в половую щель, куда позже стекала и кровь его матери…
Моё сердце сжимается жалости к несчастному Хоуку. Бедный мальчик, какой ужас он пережил!
– Свану убили кинжалом, предварительно разрезав её вены на руках. Её брата, Ролло, настигли позже, снаружи дома. Его… Его будто разорвали чьи-то когти.
Меня начинает трясти, и приходится дышать через рот, чтобы успокоиться. Сага, кажется, замечает это, так что на какое-то время замолкает.
– Что-то ещё? – я наконец нахожу в себе силы продолжить диалог.
– Ну… Нет. Не думаю. Лиц убийц никто и никогда не видел. Возможно, Хоук что-то знает, но в силу своих особенностей поведать нам не может, а телепатия с ним не работает…
Я снова киваю, почти уверенная, что мы с ним единственные, кто видел лица маньяков, но оба не способны рассказать подробности. И это роднит нас, одновременно объясняя, почему мы остались живы… А что, если и к Хоуку приходит кто-то, чтобы играть с несчастным парнем? От этой мысли мне становится жутко…
– А ещё, недавно кто-то видел летающего монстра с красными глазами… Я сначала решила, что это глупости, но есть свидетельница, утверждающая, что на неё напали трое мужчин, когда она возвращалась с конспектами от одногруппницы. И что-то с алыми глазами слетело вниз и забрало этих незнакомцев. Позже, на крыше одного из домов обнаружили истерзанный и обескровленный труп мужчины…
Обескровленный. Снова. И Ворон любит пить кровь…
– В общем, самая рабочая версия – это какой-то жуткий культ. Но, к сожалению, ничего точного… Прости… Может, я ещё покопаюсь и отыщу что-то…
– Всё нормально. Ты проделала огромную работу. Спасибо! – Я протягиваю руку, и Сага нежно сжимает.
Пусть это и не приблизило меня к победе над Вороном, но, по крайней мере, я узнала новое, а ещё… Может, мне попробовать разговорить Хоука?
Привычная тьма обступает со всех сторон. Она вязкая и густая, двигаться в ней сложно. Мрак оплетает меня и тянет назад, а впереди маячит чья-то фигура. Когда она оглядывается, внутри всё тяжелеет. Мама. Её лицо обескровлено, оно бледное, каким и было последние пару зим перед её гибелью… Васильковые глаза смотрят прямо на меня, а потрескавшиеся сухие губы что-то шепчут…
– Мама! – кричу я, но звук тонет в жуткой черноте.
Ноги едва подчиняются, мне приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы сдвинуться с места. Мама – единственное светлое пятно. Единственное, что можно разглядеть в нескончаемой темноте, отражающей мою слепоту. Отчаяние усиливается с каждым ударом сердца, оно набатом стучит внутри, предупреждая, что очень скоро меня захлестнёт цунами из паники.
Чем ближе я подхожу, тем прозрачнее становится мама. Она исчезает, растворяясь, оставляя меня одну. Ужас морозом пробегает по позвоночнику, ледяные слёзы раздирают незрячие глаза и режут щёки. Я падаю в пропасть и отчаянно вою.
– Пожалуйста! – кричу я в пустоту, словно кто-то и правда придёт ко мне на помощь. Никто не придёт… Никогда не приходит…
Алые глаза вспыхивают напротив.
Тьма всё ещё скрывает пространство, но красноватого свечения достаточно, чтобы разглядеть огромное существо передо мной. Иссиня-чёрные перья покрывают это нечто, они лоснятся и шевелятся при каждом вдохе монстра. Рубиновые искорки неотрывно смотрят на меня из глазниц большого вороньего черепа.
Как заворожённый мотылёк, я стремлюсь оказаться рядом с источником света. Под ступнями похрустывает что-то. Я не вижу, но знаю – это птичьи кости. Грай мёртвых ворон звенит в ушах, когда моя рука тянется вперёд и легко приподнимает клюв. Слышится чавкающий мерзкий звук, а под маской обнаруживается мужское лицо, в которое впиваются нити голой плоти. Вороний череп будто врос в человека…
Чудовище вздыхает, и ноздри незнакомца раздуваются. Его веки закрыты, и он в целом выглядит спокойным, но…
Это кажется мне странным, зловещим, словно бы кошмарное проклятие очернило душу…
–
– Поцелуй? – повторяю я, растерянно оглядывая пустоту. Но ничего не замечаю. Всё, что возможно увидеть – пернатое существо передо мной.
Тем не менее я решаюсь и осторожно приближаюсь к губам мужчины. Красное свечение в глазницах черепа тухнет, а зажигается уже в распахнувшихся глазах человека.
Я прерывисто вдыхаю, когда на меня обрушивается поток тьмы, и вместе с ней чей-то язык вторгается в мой рот. Ощущение болезненно приятное, оно прокатывается внутри горячей пульсацией. Я не хочу терять это и обхватываю чужую губу, втягивая её и покусывая. Мои движения неловкие, потому что я ужасно давно не целовалась, и теперь будто делаю это впервые, наслаждаясь каждым мгновением.
К счастью, от меня не требуется многое. Я ведома. Ведома тем, кто целует меня так, будто пытается поглотить. Жгучий, страстный поцелуй крадёт дыхание. Мускулистое тело вжимается в моё, и его тепло просачивается сквозь кожу, расползаясь во мне. Внизу живота закручивается возбуждение.
Я приподнимаюсь, отвечая с той же интенсивностью и требовательностью. Пальцы путаются в чьих-то длинных гладких волосах. Язык в моём рту поглаживает и исследует так, будто стремится распробовать каждую частичку моей сущности. Я не могу не стонать, чувствуя трепет от потребности, которую раньше никогда не испытывала.
Я жадничаю, не оставляя даже шанса на новый вдох, и наталкиваюсь на металлические шарики сверху и снизу языка, ласки которого усиливают удовольствие. Увлечённая новыми ощущениями, играю с проколами и…
Забавно… Я помню, как Ворон слизывал кровь в нашу первую встречу… На его языке сверкнул тогда пирсинг…
Воспоминание отчасти приводит в чувство. Мне нужно ещё пару секунд, чтобы осознать произошедшее. Я спала. Точно спала. И мне снился тот кошмар, вот только закончился он не как обычно, а… Вороном? Сейчас я точно могу сказать, чьё лицо оказалось под черепом. Его! Теперь же…
Я не должна была отвечать, не должна была испытывать пусть лёгкое, но возбуждение, не должна была интересоваться его дурацким пирсингом!
Из меня вырывается протестующее мычание, а ладони упираются в мускулистую мужскую грудь, силясь отодвинуть Ворона. Он глухо хмыкает и отстраняется. А я ощущаю, как натягивается ниточка слюны между нашими языками. Слишком эротично, слишком грязно, слишком порочно… Это будоражит меня, настолько, что рассудительная частичка уже кричит, напоминая, что я целовалась не с интригующим парнем, а с грёбаным маньяком!
И теперь мы оба тяжело дышим, словно вынырнули из бушующего океана, едва не утонув. Или так, будто мы только что целовались настолько увлечённо, что сошли бы за девственников, впервые дорвавшихся до интимных ласк.
Мои губы пульсируют, а на нижней снова скапливаются капли крови, которую слизывает Ворон. Я стараюсь не думать об этом или о том, как обе его ладони сжимают мою грудь, а большие пальцы обводят затвердевшие соски сквозь ткань. Потому что, если я подумаю об этом чуть дольше, моё бельё промокнет…
Всё это раздражает меня. И то, что я получаю удовольствие от таких сомнительных заигрываний с убийцей, и то, что он вообще лапает меня, будто свою собственность!
– Говорил ведь, что ответишь… – почти хрипит Ворон.
– Это не считается, – шепчу я, отодвигаясь, от его похотливых рук. – Ты напал на меня, пока я спала!
–
Морок! У меня серьёзные проблемы, потому что его смех кажется мне настолько приятным, что приходится сжать бёдра, чтобы унять нарастающую болезненную пульсацию между ног.
– Ты сама накинулась на меня так, будто я мешок с конфетами. Кажется, Куколка хочет поиграть, но не хочет признаваться.
– Я спала, – остаётся настойчиво повторять мне. Щёки печёт от стыда, потому что слова Ворона вполне могут быть правдивы, учитывая мой кошмар и то, чем он закончился…
Проклятие! Ну почему я и во сне и наяву решила поцеловать монстра? Может, мне и правда нужно к мозгоправу?
Мысли прерывает маньяк, который крепко хватает меня за лодыжки и резко тянет на себя. Я едва успеваю сдержать визг, а страх окатывает меня зимним холодом. Что Ворону нужно? Разве он не добился своего?
– Куколка-Куколка, – неодобрительно цокает тот, практически поднимая меня за щиколотки над кроватью, – ты себя плохо ведёшь…
Паника мешает думать, а всё, на чём удаётся сконцентрироваться – на молчании. Если я закричу от ужаса, то этот псих убьёт тётю! Руки пытаются упереться в матрас, чтобы получить хоть какую-то точку опоры, потому что Ворон держит меня буквально, как грёбаную куклу. А висеть вниз головой – сомнительное удовольствие.
– Что я говорил об этой мерзости?
Маньяк убирает руку с одной из моих лодыжек и оттягивает резинку шорт, а затем отпускает её. Та больно ударяет меня по животу, и сдерживать звуки становится всё сложнее. Ворон освобождает и вторую ногу, а я с облегчением приземляюсь на кровать, пытаясь отдышаться.
Ненавижу этого психопата и его сраные игры!
– Ты должна отвечать, когда я спрашиваю, – шипит он, обхватывая моё лицо и разворачивая к себе. Его пальцы впиваются в мои щёки, причиняя лёгкую боль. – Что я говорил тебе?
– Чтобы… – с трудом выговариваю я, – не надевала… шорты…
– И что ты сделала?
Пру минут назад мы целовались, как сумасшедшие, а теперь он вертит мной, как вещью и допрашивает из-за глупости. Он безумен, а я вляпалась… Тут не помогут молитвы даже десятку колен моих предков.
– Что ты сделала, Куколка? – Его дыхание опаляет мои кровоточащие припухшие губы.
– Надела шорты.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не съязвить. Злость внутри борется со страхом, и последний пока выигрывает…
– Плохая девочка, – Ворон слизывает мою кровь. – А плохих девочек наказывают… И что нам делать? Может, засунуть рукоять моего ножа тебе во влагалище?
«В жопу его себе засунь», – хочется ответить яростной версии меня. Однако запуганная версия вынуждает дрожать и заикаться:
– П-прости…
– Поздновато ты спохватилась, – хмыкает Ворон.
– П-пожалуйста…
– И что же тогда с тобой сделать?
Вариант «отпустить» вертится на языке, но маньяк его явно не примет.
– Отсосёшь мне?
Я втягиваю воздух, пропахший лесом и кровью. Очень хочется верить, что слух меня подвёл, а Ворон произнёс другое. Но логика подсказывает, минет – это не самое жёсткое, что мог предложить мерзкий психопат.
Его лоб прижимается к моему, а он снова смеётся, его пальцы ерошат мне волосы.
– Ты такая забавная, моя сладкая Куколка! Твоё перекошенное личико – просто нечто!
Если бы была одна вещь, о которой я могла попросить предков, я бы попросила огромный булыжник, который приземлился бы прямо на тупую рожу Ворона!
– Но в следующий раз, если ты не послушаешь, я трахну твой рот. Ты поняла?
– Да…
– Не подходит. Прошлый раз ты ответила так же, но урок не усвоен… Думаешь, мне уже стоит засунуть свой член тебе за щеку? Или ты всё же хочешь познакомиться с моими ножами? Один из них – милая игрушка, он поместится в твоей попке, а вот второй… Я разделал им не одну тушу, его лезвие помнит вкус крови, а его рукоять может запомнить вкус твоей вагины.
Ладно, это жутко. И мерзко. И потому я трясусь ещё сильнее, когда уступаю ему:
– Я больше не надену шорты, и я буду очень послушной Куколкой, пожалуйста, прости меня.
– Вот так, умница, – Ворон поглаживает меня по макушке, – ты так мило заталкивала свой язычок в мой рот, что просто невозможно сегодня на тебя злиться.
Я вспыхиваю от смущения. Отголоски похоти ещё остаются где-то глубоко внутри, и меня ужасно раздражает это и то, что мне начинает нравиться ходить по острию лезвия своего кукловода…
***
День идёт в неспешном темпе, а я большую его часть провожу в размышлениях. О Вороне, о других людях в масках черепов и о том, что случилось с Хильде, когда она пропала почти двадцать один год назад… Последнее интригует и пугает одновременно, а ещё внутри меня зарождается почти детская обида из-за того, что тётя ни разу не рассказывала о таком, хотя, очевидно, это весьма значимая часть жизни. Однако я достаточно разумна, чтобы понять, что некоторые вещи человек не хочет вспоминать.
Последнее и вынуждает меня молчать. Но к вечеру, когда Хильде уже начинает собираться на работу, а нервозность из-за скорой встречи с Вороном нарастает, я убеждаю себя, что обязана спросить. Вдруг это как-то поможет мне? Вдруг всё связано?
Тётя проходит совсем рядом, оставляя за собой шлейф свеженанесённого парфюма.
– У меня вопрос… – решаюсь начать я. – Ты только не удивляйся, это важно.
– Ого! – хмыкает она, размешивая сахар в кружке, судя по звуку. – Ну давай.
– В общем, ты помнишь, в год моего рождения завеса на границе пала и…
Слышится звон. Он прерывает мои слова. Я не вижу, что случилось, но подозреваю, что чайная ложка упала на пол.
– Хильде?
– Всё нормально, Мия, – отвечает она. Но её прерывистое дыхание говорит о другом. – Просто, ты застала меня врасплох.
Тётя издаёт смешок, больше для моего ободрения, ситуация её едва ли забавляет. Она молчит, я тоже. И могу лишь догадываться, что происходит: шум воды – Хильде моет ложку, стук дна кружки о столешницу – делает глоток кофе. Тишина начинает напрягать меня, и я ёрзаю на стуле, виновато опустив голову и жуя печенье с шоколадной крошкой. Переспросить не решаюсь, а объяснений уже не жду. Тем не менее тётя подаёт голос:
– Обскурация памяти. У меня обскурация памяти, как и у тебя, Мия, но… Отличие моей в том, что она скрывает всё не только от внешних наблюдателей, но и от меня самой. Что-то случилось, когда я пропала, там был… Ох! – восклицает вдруг Хильде. – Проклятая мигрень… Давай поговорим потом, мне пора на работу.
Угуканье выходит негромким, в отличие от раската грома снаружи. Я же вновь погружаюсь в свои мысли, в том числе о том, что и у моей тёти есть обскурация памяти. Если предположение верно (в чём я не сомневаюсь) со мной это сделал Ворон, а Хильде… Может, с ней тоже это сделал кто-то? Кто-то с красными глазами…
По окнам стучат тяжёлые капли дождя. Тётя спешит на работу, а мне остаётся очередной вечер в ожидании Ворона. Он придёт. Сомнений в этом нет. Он всегда приходит. И пока не пропустил ни одной ночи, с тех пор как заявил, что отныне я его игрушка…
Воображение рисует его лицо, его хищный оскал и ухмылку, а ещё его язык с пирсингом, которым он слизывал кровь и который заснул в мой рот…
Я сижу внизу довольно долго, вслушиваясь в слова диктора, а затем поднимаюсь в спальню, переодеваюсь в пижаму и… Стягиваю шорты. Как Ворон и приказал. Желания лишний раз злить его нет, потому стоит подчиниться его бредовым распоряжениям.
Оставшись в футболке, я заползаю под одеяло и слушаю дождь. Он дирижирует оркестром воды, а она бьёт по крыше, по окнам, по земле, создавая мелодии. Иногда, словно барабан, гремит гром вдали, придавая музыке тревожные ноты.
Время становится зыбким, оно утаскивает прямиком в вязкое ожидание. Внутри нарастает напряжение, оно натягивается скрипичной струной, готовой лопнуть, едва её коснётся смычок. Секунды тянутся вечность, а тревога с каждым мигом проникает всё глубже, нащупывая сердце и сдавливая его.
Вдруг сверху раздаётся грохот. Он походит на гром, но это не он. Кажется, будто кто-то большой и тяжёлый ударился о скользкую мокрую черепицу крыши.
В висках болезненно пульсирует, а мышцы мучительно напрягаются. Я вжимаюсь в подушку, стискивая одеяло, словно оно может защитить меня от невидимого монстра.
Раздаётся щелчок, такой отчётливый в установившейся тишине, что у меня не остаётся сомнений – кто-то открывает балконную дверь. Лёгкий сквозняк проносится по дому, а затем прекращается вместе с хлопком. После раздаются шаги. Тяжёлые, словно тот, кто продвигается по коридору, носит груз из зла и мрака. Доски поскрипывают под весом, и что-то шуршит по полу, словно волочась за незваным гостем. До меня доносятся звуки дыхания – хриплые, прерывистые, будто внутрь забрался зверь, ищущий свежее мясо.
Я слышу всё так отчётливо, словно кто-то выкрутил громкость до максимума. Буйствующая снаружи природа сплетается с шёпотом дома в один жуткий хор. Он поглощает всё вокруг и превращает ночь в невыносимый кошмар…
Шорох открывающейся двери в мою комнату заставляет дрожать. В воздухе повисает запах мокрых перьев, влажной земли, сырого мха и… крови. Он напоминает аромат Ворона, но более дикий, словно принадлежит неумолимой силе самой природы.
Я замираю, не зная, что делать, не зная даже, кто именно очутился в моей спальне. Животное? Чудовище? Отчасти мне хочется, чтобы пришёл Ворон. Опасный, но знакомый, потому что неизвестность сжимает мне глотку, мешая дышать. Зато чужое дыхание опаляет мне лоб, словно нечто склонилось надо мной. И тут матрас прогибается, а реечное дно жалобно скрипит. Кто-то тяжёлый забрался в мою постель.
– Ворон? – едва шевеля губами спрашиваю я, почти с надеждой.
Я не могу сдержать визг, когда прямо над ухом раздаётся жуткое скрежещущее карканье. Меня всю трясёт от ужаса, особенно когда что-то, похожее на кости хрустит, перекликаясь со стуком ливня по окну. Чужой выдох колышет мои волоски у виска, а затем я ощущаю руку. Это не конечность не принадлежит человеку, она покрыта то ли мехом, то ли мелкими мягкими пёрышками, а заканчивается острыми когтями, которые легонько царапают мою кожу на плече.
Что-то тяжёлое опускается мне на грудь. Оно вытянуто, будто… клюв. Я аккуратно исследую это нечто пальцами, понимая, что это большой вороний череп – маска, которую носил маньяк. Однако вместо волос на макушке я обнаруживаю перья и дальше тоже. Существо на мне издаёт довольное урчание, а моя рука замирает.
Память воскрешает слова Ворона, о том, что он чудовище из Великого леса, а ещё мой сон, который завершился поцелуем наяву. Он точно был вещим, через него говорили предки, предупреждая об опасности. А Ворон и правда не просто убийца, он не метафорический монстр, описывающий жестокость человека. О, нет! Он – самое настоящее, буквальное чудовище, принадлежащее зловещей чаще…
Я не сразу понимаю, почему вдруг проснулся. Вообще-то, мне вовсе не нужно много спать, только восполнять силу обскура кровью, но периодически просто необходимо отдохнуть таким образом. Раз в декаду более чем достаточно, и вот день, когда мне наконец посчастливилось не просто уснуть, а начать смотреть приятный сон, что-то помешало…
Пробуждение было резким, так что ещё несколько секунд я просто моргаю, глядя в обшарпанный потолок. Обскур тонким чёрным дымом выходит из-под кожи, ползёт под ней, как множество червей в гниющей плоти. Меня передёргивает, и я сажусь на матрасе, брошенном на пол и заменяющим мне постель.
Ощущение тревоги повисает в воздухе неприятным пыльным запахом затхлости, и на руках и лопатках прорастают тонкие пёрышки из тьмы. Типичная реакция на опасность – вторая форма. Она почти неуязвима, а толстый слой обскура не позволяет ранить так легко…
Но я быстро беру силу под контроль, поняв причину беспокойства. Моё уединённое существование оказалось под угрозой, как и истинное лицо, потому что где-то совсем рядом бродит один из Черепов. Мы неохотно открываемся даже друг перед другом, и мысль, что кто-то может узнать, кто я такой, раздражает. Ещё ничего, если это будет, например, Лось, он достаточно молчалив и не раскроет тайну. Хуже, если это Барс…
И почти наверняка это он. С ним мы сразу не сошлись характерами, вечно спорили, а со временем наша конкуренция только росла. Можно подумать, что это потому, что мы примерно одного возраста, но помимо него есть и другие ровесники: Филин, Тигр и Бык. Ни с одним из них у меня особых проблем нет. А Филин и вовсе, как второй активный Разведчик, – надёжное прикрытие. Бык иногда может быть засранцем, но он успокаивается так же быстро, как и заводится, а главное – умеет признавать ошибки. Тигр, какие бы тупые шутки ни отпускал, всё равно не лезет лишний раз. А Барс… Это Барс. Он бесит так сильно, что хочется его убить… Если бы не общее дело, именно это я бы с ним и сотворил…
Было бы неплохо встретиться с ним сейчас, но он наверняка без маски, да и мне её не напялить в свете Инти. Так что я просто настойчиво тянусь к чужим мыслям:
«Какого хуя ты тут забыл?»
«Полегче, Ворон», – тут же отзывается Барс, подтверждая догадки о личности Черепа на моей территории. «Между прочим, – продолжает этот придурок, – я убираю за тобой! Заканчиваю то, что ты не закончил».
Что я не закончил?
В мыслях всплывает образ Куколки. Горло сжимается и обскур снова трепещет внутри, готовый вырваться. Неужели Соколу надоело терпеть, и он послал другого уничтожить свидетельницу?
«Колдуна упустил ты, а ищу его я», – наконец поясняет Барс.
Я выдыхаю, но тут же фыркаю. Не хватало ещё беспокоиться о какой-то девчонке, об обычной игрушке…
«И не моя вина, что его следы ведут на территорию рядом с тобой и твоей… Как там её? Мия?»
«Как ты правильно заметил, она
Почти уверен, что Барс смеётся, но связь Черепов не позволяет понять точно. В любом случае он ублюдок. Убивать его нельзя, а вот оторвать ноги вполне. Обскур всё равно восстановит конечности, зато Барс помучается…
«Что ж, если решишь поделиться, я рядом, – предупреждает он, почти угрожает. – Всегда рядом. Чтобы приглядеть за своим собратом».
«За собой посмотри, мудила!» – рявкаю я, обрывая связь, и откидываюсь на матрас, раздражённо скрежеща зубами.
Меня злит всё. И Барс с его попытками меня задеть хотя бы словами, и то, что я не могу не думать о Куколке. О
***
Сегодня Лес непривычно молчалив. Только гром раздирает воздух, а тёмные тучи то и дело прорезают вены молний. Я лечу, лавируя между стволами, кора на которых иногда шевелится. Некоторые ветки тянутся навстречу, но быстро отступают, поняв, что здесь не вкусный человек, а чудовище, сотканное из обскура.
Мне нравится Лес. Он мрачный и дремучий, а огромные жуткие деревья иногда стоят так тесно друг к другу, что напоминают стену. Большинство из них я даже не смогу облететь поверху. Их макушки находятся настолько высоко, что царапают небеса. Сейчас это особенно заметно. Тучи плетутся низко, и вершины деревьев тонут в пухлых сурьмяных облаках, изливающих свои слёзы наземь.
Но я знаю все пути по воздуху. Проложил их в памяти уже давным-давно, мальчишкой. Тогда вторая форма была не такой массивной, как и первая. Сейчас из-за размаха крыльев в некоторых местах приходится спускаться и идти на непредназначенных для долгой ходьбы питчах лапах. Я ненавижу это ещё и потому, что становлюсь лёгкой добычей для магов.
Великий лес – территория Республики. Здесь стоят их города-бастионы со стенами и артефактами, откуда то и дело выползают проклятые маги. Их любопытство неуёмно, они жаждут разгадать Шаран, так что такие вылазки и экспедиции для них норма. Впрочем, даже днём, я могу скрыться от них. Сотрудничество с нагами принесло нам не только деньги, но и информацию об их змеиных тайных тропах и укрытиях. Контрабандисты, следующие по этим секретным дорогам, отлично знают, что в любой момент помимо них в убежище может оказаться кто-то из Черепов, так что не слишком удивляются, хотя от многих всё равно разит страхом, если мы пробираемся внутрь во вторых формах.
Однако далеко не всегда мы прячемся. Мне уже дважды приходилось моститься на своих колодцах, как наседке, лишь бы маги не заметили Бездну, находившуюся в опасной близости от одного из их крупнейших бастионов. И если они увидят древнее строение с тяжёлой крышкой, на которой выгравированы причудливые алхимические глифы, старинные руны и эльфийские знаки, начнут ковыряться… У них все шансы взломать печать. А слом даже одной – опасно.
Поэтому мы ночь за ночью исследуем те, что закреплены за нами, чтобы удостовериться, что всё в порядке, а также восстановить заслон, который укрывает колодцы от остальных.
У меня всего дюжина таких, и я обязан проверять все. Если бы Черепа были в полном составе, было бы проще. У меня было бы вполовину меньше Бездн, и не приходилось бы тратить столько энергии на их сокрытие…
Я завершаю дела быстрее, чем рассчитывал, потому решаю на обратном пути заглянуть в Гнездо. Его построил кто-то из прежних Воронов, а другие укрепили. Оно расположено на хищном толстом дереве, а вход скалится своеобразными зубами в виде шипов. Если незваный гость попытается пробраться туда, эта челюсть пережуют его, оставив внутри кости и шкуру, которые после отделки послужат укреплением Гнезда.
Именно из этого оно и создано – из рёбер и крупных костей животных, когда-то служивших сосудами для духов. Дерево, на ветви которого держится Гнездо, распознаёт энергию Ворона, кому бы она ни была передана, потому и меня это существо признаёт. Оно вроде питомца, это дерево, только очень прожорливого. Иногда я ловлю для него дичь или скармливаю слишком резвого мага. Потому листва тут окрашена в рдяный – цвет крови. Пахнет тут соответствующе.
Жутковато, если не знать, что дерево зовут Вафлей. Именно такая кличка выцарапана на коре внутри Гнезда. И это одновременно глупо и забавно. А мне до сих пор трудно поверить, что кто-то из моих предшественников нарёк плотоядное огромное древо Вафлей…
Дождь начинается чуть в стороне, стена ливня обрушивается на землю, а я влетаю в Гнездо. Вафля прячет шипы у входа и благосклонно дрожит секунду. Я хмыкаю, устраиваясь поудобнее, и хохлюсь, распушая перья.
Тяжёлые капли начинают стучать по куполообразной крыше. Всё наполняет чистый озон, а затем петрикор – запах влажной земли, камней и коры. Внутри сохраняется привкус мха, ковром устилающего пол, а ещё шкур, наваленных на ложе в стороне. Довольно уютно, но мне хочется поскорее выбраться, чтобы отправиться к Куколке. Однако дождь заставляет оставаться на месте. Хотя моя вторая форма и создана обскуром, перья всё равно тяжелеют от воды, и усилий для полёта нужно прилагать больше. Выбираться отсюда человеком – мокро и грязно, как и пытаться прыгать на когтистых лапах.
Я решаю подремать, тем более днём мне так и не удалось снова уснуть. А времени ещё много, успеть к Куколке можно…
Куколка…
Я с удовольствием погружаюсь в воспоминания о ней. Не знаю, что на неё нашло, но то с какой страстью она целовала меня… Ни одна игрушка никогда не целовала меня так… Жадно. Куколка будто стремилась попасть прямо мне в вены, добраться до самого сердца… И казалось, она плавится под моими пальцами, а потом… Потом всё исчезло, когда Мия поняла…
Это не должно было меня задеть. И это никогда не задевало. Более того, отчасти я гордился этим положением вершителя судеб, монстра, которого боятся. Но на сей раз это разозлило…
Или опечалило?
Нет, я не грущу! Давно не делаю этого, давно разбит, во мне нет ничего кроме гнева. Да и Куколка – просто игрушка.
Хорошая игрушка. Она не может сказать обо мне никому и не узнает меня, пока слепа. И это всё, а поцелуй… Мне просто нравится вспоминать о нём. Вспоминать о том, как Мия прижимается ко мне сама, и её пальцы путаются в чёрных волосах, как она цепляется за плечи, как стонет… Может, однажды она даже выберет меня, зная, кто я, зная, что я проклят, что я чудовище…
Из клюва вырывается настоящий рык. Что за бред? Какого хрена!
Нет. Нельзя даже думать о таком. Это игра. И однажды ей суждено закончится. Мои когти разорвут Мию, и…
Мне становится жарко. Обскур горит, он разливается внутри, как лава, наполняя каждую частицу. Шёпот вонзается в голову и густеет, нарастает, пока не обращается вороньим граем. Будто все предшественники разом пытаются что-то поведать. Но это не сработает. Никогда не срабатывает.
Я знаю от других, что это начало конца. Так обскур берёт верх, разрушая без остатка, он начинает управлять носителем. Со временем это происходит всё чаще, пока однажды ты совсем не теряешься во мраке.
«Нельзя долго быть вдали от людей, – повторял Сокол, – иначе обскур поглотит тебя». Как бы неприятно ни было, но старик прав… Как и в том, что он однажды обсуждал с Волком. Я был ещё очень мал. Достаточно, чтобы все Черепа видели в моей фигуре ребёнка. «Он слишком юн для обскура. И слишком разбит. Он сломается. Мы должны следить за ним пристальнее» – сказал Сокол.
Они знали, что однажды Ворон заберёт меня и унесёт далеко-далеко во тьму, а им придётся убить то, что останется от их собрата…
Так было с Медведем. Так будет со мной.
Я не хочу признаваться в этом никому, но обскур всё чаще охватывает меня без дозволения. Впервые это случилось три года назад. Повторилось лишь через год. Потом полгода. Сейчас едва минул сезон.
Вафля тревожно содрогается, ощущая опасную силу, и мне приходится сорваться вниз, чтобы не нервировать своего «питомца». Я пикирую, распахивая крылья почти у самой земли, а затем поднимаюсь на потоках пронизывающего ветра. Внутри напряжение искрит не хуже молний, разрезающих воздух. Мышцы напружинены, а кости почти вибрируют. Капли дождя разбиваются о перья, холодная вода остужает жар от обскура.
Нужно спуститься, нужно вернуть первую форму, лишить энергию власти надо мной хотя бы частично, но… Вместо этого я лишь глубже тону во мраке, врезаюсь в дерево, которое воет и царапает меня ветками. Под клювом я чувствую боль от того, как крепко впивается плоть, соединяющая моё лицо с маской.
Грай бьёт по вискам, заглушая собой даже раскаты грома. Я не слышу ничего, кроме карканья ворон. Внизу мне мерещится чья-то фигура. Она так похожа на Куколку…
***
Рыжие волосы вспыхивают на фоне тёмной земли, как огонь в ночи. Испуганные крики и предсмертные вопли меня мало интересуют. Мне нужна
Какой-то дух в облике оленя скачет ей наперерез. Громкое карканье пугает девушку, а духа вынуждает замереть. Сияющие светом глаза провожают мою фигуру. Но он стоит. Умный попался…
По жилам бежит расплавленное вожделение, которое я ощущал всегда, когда видел её. Теперь я уже не могу этому сопротивляться и снижаюсь, лавируя между деревьями. Мой взгляд прикован к убегающей рыжей девушке, а внутри бьётся лишь одна мысль…
***
Я слабо шевелюсь. Голова болит, а тело тяжёлое, разогретое, после погони. А была ли она? Или всё это галлюцинация, вызванная обскуром? Мне сложно даже строить предположения, каждая мысль сейчас мучительна.
Я никогда не напивался, потому что слишком рано стал Вороном, а после уже сложно отравить себя спиртом, но почти уверен, что при похмелье самочувствие такое же, как у меня сейчас…
Какое-то время я просто лежу, не раскрывая век, пытаясь хотя бы немного прийти в себя. В горле першит, во рту пересохло, а каждая частичка ноет от тупой неясной боли. Единственное, что меня радует – сладкий запах, бережно обнимающий со всех сторон. Под ухом бьётся чьё-то спокойное сердце, а голова покоится на чём-то мягком, что вздымается с каждым вдохом…
Я разлепляю глаза, постепенно осознавая, что пробрался к Куколке. Совсем неудивительно… С трудом и неохотой я приподнимаюсь, отрывая голову от упругой груди Куколки. Под черепом лицо саднит, так что приходится стянуть маску и потереть холодными пальцами раны, к которым крепилась плоть черепа. Они медленно стягиваются, неприятно пощипывая.
Плечи всё ещё ноют от перьев, которые пронзают кожу, сливаясь с телом, и сложно не заметить, что вместо обычных рук у меня что-то среднее между когтистыми лапами с обсидиановыми когтями и человеческими конечностями. Я завис где-то между первой и второй формой… Плохо… Ещё хуже то, что за окном алеет рассвет, а в памяти отсутствуют воспоминания об остатке ночи.
Дождь прекратился, тучи ушли в сторону, но мои волосы ещё немного влажные. И судя по всему я забрался к Мии во второй форме. С ней она ещё ни разу не сталкивалась, тем более в моменты, когда её Ворон просто глупое чудовище, которое не умеет рассуждать. Хорошо, что Хильде была на смене, иначе я, поглощённый обскуром, вполне мог бы счесть её угрозой и растерзать…
Моё лицо морщится от новой вспышки боли, и рука сама тянется к стакану на тумбочке Мии. Я залпом выпиваю всю воду, наконец ощущая что-то похожее на облегчение. А взгляд возвращается к Куколке, распластавшейся на кровати.
Она спит, раскинувшись на смятых простынях, как грешница на алтаре. Футболка на ней задралась, обнажая мягкий живот и пупок, у которого застыла тёмная родинка. Такие же родинки были рассыпаны по всему её телу. Мелкие и большие. Мне хотелось коснуться каждой… Её аромат наполнял пространство, таял во рту, как сахарная вата. Вся Куколка казалась десертом, даже её рыжие волосы напоминали мёд, разлитый по подушке.
Я сглатываю, желая получить хоть каплю её крови, а ещё лучше – получить поцелуй. Её маленький язычок, который боролся с моим, задевая пирсинг… От воспоминаний пробуждается и похоть, окончательно смывая собой остатки боли. Теперь меня интересует лишь одна боль – боль в паху.
Я позволяю себе любоваться Куколкой. Её грудью, которая, я точно знаю, идеально ляжет в мои ладони. Её сочные бёдра прямо передо мной, ноги расслаблены, и достаточно лишь немного надавить на колени, чтобы раздвинуть их…
А ещё она не надела шорты. Хорошая девочка. Теперь от неё меня отделяет лишь кусок ткани её трусиков… Поддавшись искушению, я кладу руки на нежную кожу Куколки. Она не шевелится. Неудивительно. Наверняка обскур напитал и её. Конечно, она начинает привыкать, но даже носитель никогда не смог бы привыкнуть к этой силе, утаскивающий разум в пустоту.
А мои тёмные от мелких пёрышек руки вжимаются в бёдра. Достаточно лишь посильнее схватить их, чтобы проткнуть и увидеть, почувствовать приторную кровь. Но я не делаю это, а лишь веду кончиками когтей вверх, оставляя на коже красноватые следы, которые, впрочем, очень быстро сойдут…
Член упирается в ширинку. И будь Куколка и правда обычной игрушкой, я бы взял её, наплевав на всё, но пока продолжаю истязать самого себя…
Мия прерывисто выдыхает, вздрагивая во сне и снова расслабляясь. Я замираю, следя за ней, сам не понимая, чего хочу потребовать у неё…
Я схожу с ума. Буквально. Грай преследует меня чаще, а Куколка манит всё сильнее и кажется знакомой, будто мы виделись… Но не здесь и не сейчас, а где-то в прошлой жизни, где та погоня в лесу была правдой…
Поддавшись очередному безумному порыву, я наклоняюсь к Мии, вминаясь своим телом в её, и утыкаюсь носом в шею. Здесь запах густеет, а кровь пульсирует ближе.
И вряд ли она оценит грехопадение того, кто обязан был сохранять баланс, а не мешкать в том, чтобы уничтожить кого-то, кто мог помешать миссии.
Я должен это сделать рано или поздно, но боюсь признаться даже самому себе, что отчасти боюсь свою Куколку. Боюсь того, какой силой надо мной она может обладать… Поэтому не углубляю игры, поэтому довольствуюсь крохами, потому что знаю – ещё немного и не смогу…
Во сне Мия снова шевелится, она впивается в мою руку, легко вытягивая перо, а затем что-то бормочет. Я отпускаю её, отстраняясь, позволяя ей свободно перевернуться набок, причмокнув.
Она ненавидит меня. А я мучаюсь из-за совершенно никчёмных и глупых мыслей! Будто не Ворон вовсе, а тот мальчишка, в которого насильно утрамбовали обскур, сотворив чудовище. Нечего даже мечтать о том, как могло бы измениться, будь я
И тем не менее мне не удаётся заставить себя сделать, то, что я делал всегда. Побыть мудаком на одну ночь. Может, кончить в неё. В её рот, в её влагалище, а потом просто избавиться от свидетельницы и никогда больше о ней не вспоминать. Ни о том, как она бросила мне вызов, ни о её сладости, к которой у меня вырабатывается привыкание…
Я хмурюсь и встаю, рассеянно бросая взгляд в окно. Инти уже лижет дома светом, поднимаясь из-за горизонта. Пора уходить, пока я окончательно не размяк из-за своего укрепляющегося безумия…
С той ночи, как Ворон забрался чудовищем в дом, проходит почти декада. Всё это время он является снова и снова, не пропуская ни дня. Однако он стал менее болтливым, что отчасти радует, но и пугает тоже. Это похоже на затишье перед бурей, словно Ворон что-то решает, и от этого решения буквально зависит моя жизнь…
А я продолжаю подозревать всех и каждого, даже почтальона-вакана, которого услышала однажды с улицы. Правда, тогда Хильде описала его уже седеющим, а мой Ворон, очевидно, в расцвете сил. Так что я продолжаю думать о ком-то помоложе…
Например, об Эйнаре. Сосед не перестал быть подозрительным и раздражающим. Однажды он даже столкнулся с Риндой, которая заглянула ненадолго. Естественно, этот засранец очаровал и её.
– Поверь, если бы ты его видела, ты бы тоже была околдована его… харизмой! – отвечает Сага, когда я жалуюсь на Эйнара и его способность использовать своё обаяние на максимум.
Ринда шикает на неё, явно недовольная тем, что она так неосторожно высказывается о моей травме. Но лучше уж так, чем игнорировать болезненную тему, словно её не существует.
– Кажется, я впервые рада, что ничего не вижу. Не приходится лицезреть его глупую физиономию!
После того случая мы не обсуждаем соседа. Я же всё чаще думаю не об Эйнаре, а о Хоуке. Необходимо разговорить его, он точно знает больше, чем способен объяснить. Мне лишь нужно подобрать к нему ключ, чтобы добраться до истины. Я не знаю, поможет ли информация, но других вариантов пока не вижу…
Хотя я ведь слепая, я вообще ничего не вижу!
Плановый осмотр у доктора Штрауда и окулиста ничего не даёт. Зрение всё в том же состоянии, а чудо не происходит. Мне выписывают какие-то новые магические пилюли и благополучно отпускают. Как раз вовремя, чтобы я услышала, как Штрауд приглашает Хильде выпить кофе, а она отнекивается.
Когда мы оказываемся в мобиле, я интересуюсь:
– Почему бы не принять предложение Штрауда и не согласится на свидание? Он кажется… Милым.
– Мия! – возмущается тётя. – Викар… Точнее, доктор Штрауд! Он просто друг.
Я качаю головой:
– Серьёзно, тебе стоит развеяться. Ты постоянно работаешь, следишь за мной или ухаживаешь за «подопечными», и явно утомлена.
Хильде бормочет что-то неразборчивое, но всё ещё не предпринимает попыток сближения, хотя я начинаю болеть за «команду Штрауда».
В очередной день, когда тётя возвращается после смены, мы навещаем Хоука. Прошлый раз меня подпустили к нему, более того, я заплела ему очень достойную косу… По крайней мере, так это оценила Хильде. Так что на сей раз полдороги я уговариваю её и прилипчивого Эйнара, оставить мне заботы о шевелюре Хоука. Энтузиазм не вызывает особых подозрений, напротив, тётя счастлива, что я нашла, чем себя занять. Немного стыдно разочаровывать её и признаваться в том, что мне просто нужна информация… Так что я не признаюсь.
У дома Хоука мы как-то резко останавливаемся. Хильде тяжело вздыхает и снова шагает вперёд, а я беспомощно следую за ней, пытаясь понять, что случилось. К счастью, её недовольное бурчание проясняет обстановку:
– Детектив, с чем пожаловали к бедному мальчику?
– И вам здравствуйте, госпожа Варди, – приветствует мужской голос. Вероятно, это Куана. – Эйнар…
– Ноко, – вполне дружелюбно отзывается сосед.
До меня медленно доходит, что они обратились друг к другу неформально, по имени… Впрочем, они ведь оба росли в этом районе, не удивительно, что знают друг друга.
– Добрый вечер, госпожа Силдж, это я, детектив Куана, – на всякий случай уточняет он.
Я поворачиваю голову туда, откуда доносится голос, и киваю. Интересно, что ему тут понадобилось? Неужели тоже решил расспросить Хоука или… проверить, что тот точно ничего никому не скажет?
– Так и что, детектив? – настойчиво спрашивает Хильде. – Что вам понадобилось от несчастного?
– Дело в том, что господин Марн…
– О, умоляю, Ноко! Какой из него «господин»? – возмущается тётя, выпуская мою руку из своей. – Хоук даже твою фамилию не может выговорить. И если ты здесь не потому, что отыскал для мальчика уютное место, где о нём позаботятся, то тебе лучше уйти!
– Господин Марн, – упрямо повторяет Куана, – сообщал о красных глазах, как и ваша племянница, поэтому важно было узнать о б этих красн…
– НЕТ! – истерично восклицает Хильде.
Я вздрагиваю, невольно округляя глаза. Молчание не даёт мне понять, что происходит, но фантазия дорисовывает то, как все уставились сейчас на тётю, а она… Слышится всхлип, за ним ещё один, уже глуше, будто она прикрыла рот рукой.
– Хильде? – я тянусь к ней почти напугано.
За последнее время она не первый раз странно реагирует на некоторые вещи. Я уже не пытаюсь спрашивать её о прошлом, об исчезновении и том, что с ней происходило. Тема была исчерпана, но всё же что-то с тех пор в ней поменялось. Почти неуловимо. Настолько, что проще было списать всё на усталость, но сейчас…
Это
– Извините… – выдавила из себя тётя. – Я… Мне нужно… Побудь здесь, Мия. Присмотрите за ней…
Я чувствую лёгкое касание к плечу, а затем хруст гравия на дороге. Аромат духов тёти уже не ощущается. Она ушла, чтобы, очевидно, успокоиться. Что ж, по крайней мере, я знаю, где нахожусь, и вполне могу двигаться на ощупь. Мои ступни едва отрываются от земли, когда я бреду, ориентируясь на сорняк по краям тропинки к дому. Он щекочет кончики пальцев и не даёт сбиться с пути.
– Помочь? – ехидно спрашивает Эйнар. Он почти хватает меня под локоть, но я вырываюсь и хмуро смотрю в сторону, откуда слышалось его предложение.
– Не беспомощная, сама справлюсь, – запротестовала я.
– Здесь ступеньки, – подсказывает Куана. – Точно не нужна помощь?
– Точно.
Желания лапать возможного Ворона нет. А кто-то из присутствующих наверняка окажется моим ночным кошмаром, пьющим кровь! По крайней мере, затравленный до паранойи мозг считает именно так.
Эйнар подозрителен потому, что активно цепляется, как репейник, словно специально следит и боится лишний раз выпускать из виду свою свидетельницу. А его намёки?
Да и Куана не лучше. Он вполне может манипулировать следствием и людьми. Ведь именно он вывел из себя терпеливую Хильде, словно знал, куда бить, чтобы точно задеть…
Я осторожно поднимаюсь на крыльцо. Позади трещат ступеньки под весом Эйнара, а спереди скрипит дверь, её услужливо распахивает Куана. В воздухе витает намёк на знакомый запах, от которого внутри всё сжимается, – запах леса и крови. Ворон. Кто-то из них, если я не обезумела окончательно и не додумываю…
– Всё хорошо, Мия? – вкрадчиво спрашивает Эйнар.
– Всё нормально, – отзываюсь я и спешу войти внутрь, тут же спотыкаясь о порожек перед дверью.
– Осторожно! – Куана придерживает меня за запястье.
Он крепкий, прямо как…
Я не хочу договаривать даже мысленно, но образ моего ночного гостя всё равно отпечатывается во мраке слепоты. Слышится какой-то грохот.
– Блять, Хоук! – вскрикивает Эйнар.
– Не матерись, а то он будет повторять за тобой, – предостерегает Куана.
– С каких пор ты разбираешься в умственно отсталых, Ноко?
– Карсные гваза! – дребезжит неровный тенор.
Я морщусь. Иногда Хоук почти переходит на писк, звучит более чем мерзко, как вилка, скребущая по тарелке.
– Ага, мы поняли, заткнись, – устало бормочет Эйнар. – Ну, хотя бы выглядишь чистым…
– Подумал, его стоит помыть. Он был в засохшей грязи, когда я пришёл, – комментирует Куана.
Я же чувствую запах мыла, исходящий от Хоука. Этот запах усиливается, так что моя поднятая рука быстро нащупывает его.
– Привет, дружок, – губы сами изгибаются в улыбке.
Если я что-то и поняла про Хоука, то это три вещи: первая – с ним нужно говорить, как с ребёнком и очень дружелюбно, иначе он испугается и устроит истерику; вторая – он любит таскать домой странные вещи, потому что даже ржавый велосипедный руль со звонком для Хоука – сокровище; третье – он ни за что не станет говорить больше пяти разных слов, если совсем не знает человека.
Исходя из этого я теперь и формирую свой подход к нему. Я улыбаюсь (и надеюсь, что мило), а ещё вытаскиваю из кармана колокольчик. Безделушка, которую я всё забываю выкинуть, и которая идеально подходит для подарка Хоуку. Тот почти сразу выхватывает колокольчик и начинает им позвякивать, удаляясь. Эйнар цокает языком, он явно не в восторге от звуков, но мне плевать на его мнение.
– Заплету ему волосы, – предупреждаю я, медленно двигаясь за колокольчиком.
Куана помогает с поисками расчёски и ленты для волос, а там возвращается и тётя. Она просит у всех прощения, а после скрывается на кухне. Куана и Эйнар уходят в дальнюю комнату, «сокровищницу» Хоука, которую он успевает наполнить грязными странными вещами за пару дней…
Я же остаюсь с ним, увлечённо дёргающим колокольчик. У Хоука, как и у большинства ваканов, длинные прямые волосы. Они удивительно мягкие для человека, который бродит по мусоркам и валяется в грязи, пока никто не видит… Расчёска разделяет пряди, а я пытаюсь подобрать слова, чтобы начать беседу с Хоуком.
– Красные глаза… – неуверенно говорю я.
Звон колокольчика прекращается, а стул под Хоуком смещается, издавая противный звук.
– Карсные, – голосок его жалобно дрожит.
– Я тоже их видела, как и ты. Ну, пока могла их видеть… Ты помнишь, что произошло?
Хоук тяжело дышит, колокольчик звякает, явно выпав из рук и ударившись об пол, а затем затихает.
– Ма… ма…
В этот момент мне хочется врезать себе, потому что Хоук жалобно скулит, как щенок, которого пнули. Как можно было спросить о таком? Кончено, помнит, пусть он не самый разумный, но вряд ли он забудет убийство своей матери, произошедшее на его глазах.
– Прости, прости, – шепчу я, бережно гладя его по макушке, – мне жаль, нельзя было напоминать… выпытать такое у тебя – жестоко.
Хоук резко выдыхает и выгибается так, что его макушка ударяется о мои ладони, а затем шевелит головой. Он выпрашивает больше ласки, бедный ребёнок, переживший настоящий кошмар, а после живший со свирепым отцом…
Всё это заставляет меня ещё сильнее злиться на себя. Стоило получше подумать о том, что говорить ему.
– Карсные гваза…
– Они за тобой не придут. Ты не угроза для них… Как и я, пока слепа…
– Карсные гваза подалири…
– Что? – я замираю, напряжённо вслушиваюсь в корявую речь.
– Да-ал…
– Дал? Дар? Что?
Хоук хихикает:
– Карсные гваза забарл и одал. Подалир. Карсные гваза. Карсные гваза. Карсные гваза…
Он покачивается на стуле, пока я доплетаю ему косу. С каждым новым повторением он становится громче.
– Карсные, карсные, кар-р-рсные… Кар-кар…
Хоук опять смеётся.
– Мия, ты говорила с ним о чём-то? – раздаётся холодный низкий голос прямо над ухом. Всего на секунду мне почудилось, что вот-вот когтистые лапы Ворона схватят меня. Казалось, словно последние карканья Хоука могли быть предупреждением…
– Я… Я просто плела ему косу, – лгу я. Во рту пересыхает, а нос щекочет явственный аромат леса, который обычно сопровождал Ворона.
– Моя вина, это ведь я допрашивал его на эту тему, – вмешивается Куана.
Значит, то был Эйнар, а детектив… Морок! Я схожу с ума! Голова кружится, и ориентироваться на чувства сложнее обычного, будто и слух, и обоняние сговорились и теперь путают меня, желая напугать до смерти. Расшатанные нервы и вечное ожидание появления Ворона сыграли злую шутку, вынудив меня на несколько секунд потеряться в панике.
– Мия, – мрачно начинает Эйнар, – не стоит тебе говорить о
Я мотаю головой. Это похоже на напоминание угрозы Ворона. О том, что он убьёт Хильде и каждого, кто мне дорог, если я буду много болтать…
Эйнар хмыкает. Раздаются удаляющиеся шаги – он вышел.
– Кое в чём он прав, – вдруг нарушает молчание Куана. – Я знаю, что вы подослали подругу выяснить подробности о старых делах. Не стоит так поступать, госпожа Силдж. Не стоит сплетничать о подобном ни с подругами, ни с тётей, ни со свидетелем…
И снова шаги.
Они оба. Оба угрожали. Так ведь? Или это лишь моё восприятие?
Я глубоко вдыхаю, нащупывая в воздухе остатки аромата Ворона.
***
Стрекотание снаружи усиливается по мере наступления вечера. Я сижу внизу, в гостиной у распахнутого окна в компании чашки смородинового чая. Несмотря на лёгкий свежий ветерок, я всё ещё ощущаю валерьянку, которую выпила Хильде перед тем, как подняться к себе.
Тётя казалась вымотанной. Она даже говорила как-то необычайно тускло и безжизненно. Последний раз Хильде так же слабо что-то бормотала, когда умерла её сестра, моя мама… Так что состояние её меня тревожит не меньше, чем мысли о Вороне, и о том, кем он мог быть.
Эйнар и Куана оба крутились где-то рядом. Это не могло быть просто так. И оба они помешали расспрашивать Хоука… Ладно, тот и сам уже был близок к истерике, но теоретически, он мог поведать что-нибудь ещё, если бы эти двое не заявились. И он словно предупреждал меня этим мерзким карканьем, что Ворон приближался. А ещё Хоук сказа про дар…
Красные глаза, которые забрали и отдали кому-то другому. Уверена, Хоук знает кому. Он видел его лицо так же ясно, как я, но, как и я, он не способен раскрыть тайну в силу своего здоровья… Нужно снова попытаться поговорить с ним, спросить напрямую, кто Ворон. Хоук наверняка сможет указать на Куана или Эйнара, лица которых знает с детства. Жаль, что я с ними не была знакома, иначе бы сразу могла определить, кому принадлежит лицо Ворона…
Кстати, о нём. Нужно успеть сделать хотя бы базовые вещи перед тем, как он вновь заявится. Я поднимаюсь с тяжёлым вздохом и захлопываю окно, а затем плетусь в душ, чтобы смыть пыль и переживания, налипшие за день. В ванной комнате моя рука сразу же проверяет, на месте ли полотенце. На месте. Вот и хорошо.
Я неспешно раздеваюсь и пробираюсь к крану, чтобы настроить воду и переключить подачу на лейку, закреплённую сверху. Шум потока перекрывает часть звуков, но слух всё равно улавливает, как дверь тихо щёлкает. Кто-то дёргает за щеколду, запираясь вместе со мной внутри. И сомнений в том, кто это может быть нет…
От неожиданности и стыда я цепенею. Во-первых, моё тело обнажено, а во-вторых, за прошедшую декаду я привыкла к тому, что Ворон приходит ко мне в спальню посреди ночи, а не в душ вечером!
– Моя Куколка, – низкий баритон Ворона сейчас кажется мне совсем непохожим на голоса Куаны или Эйнара. Он звучит одновременно интимно и опасно, пронизывает пространство и проникает под рёбра. – Кажется, ты очень хочешь узнать побольше обо мне?
По позвоночнику проходятся прохладные пальцы. Они ведут вниз к копчику и обратно, пока наконец не впиваются в мою шею сзади. Губы Ворона шепчут прямо у моего уха:
– Решила стать охотницей? Расставить силок на птичку? О, как бы марионетка не запуталась в собственных нитях.
Все эти фразы – больше, чем он говорил за последнюю декаду, и то, как легко теперь слова льются из него, пугает, а особенно их смысл.
Я подрагиваю от напряжения, не зная, что будет дальше. Насколько сильно его злят мои попытки выведать о нём больше? Пока его «игры» не заходили дальше поцелуев, что меня полностью устраивало, но и голой он меня пока видел лишь раз… И тоже в душе… С тех пор он не пробирался сюда, а я надеялась, что больше его тут и не услышу. Но вот Ворон здесь, моё тело опять обнажено, а он совершенно точно раздражён моим поведением…
– Так значит, маленькая Куколка решила освежиться? Хм… Думаю, и мне не помешает почистить пёрышки, – насмешливо заявляет он, а затем вцепляется в мои плечи и резко разворачивает.
Я едва сдерживаю визг от неожиданности, а руками стараюсь прикрыть свою грудь и пах.
– Но для начала ты должна меня раздеть, не так ли?
Я чувствую, как печёт щёки от стыда сразу из-за всего: и из-за моего внешнего вида, и из-за просьбы Ворона. Как он это себе представляет? Ничего не видящая девица на ощупь будет пытаться отыскать пуговицы?
Впрочем, чему удивляться? Конечно, маньяк в восторге от идеи «ощупывания». И вряд ли он носит одежду со множеством пуговиц.
– Ну же, поторопись, Куколка! – Ворон обхватывает мои запястья и подносит их к своему поясу: – Водолазка.
Оставшись без своеобразного щита из рук, я ёжусь и горблюсь, будто пытаясь скрыться хоть немного. Это унизительно, и лицо пылает от смущения и гнева.
– Давай, сладкая, я уже видел тебя обнажённой, не стесняйся, – хмыкает Ворон.
Он прав, но стыд от этого не уменьшается, а злость лишь усиливается от напоминания. Грёбаный маньяк врывается ко мне, лапает и смотрит на нагое тело, будто я его собственность! Как же бесит! Но мне просто нужно сыграть. Снова. И ещё столько раз, сколько потребуется, пока он не расслабится, а я не найду способ его раскрыть или…
– Тебе незачем прятать своё тело, Куколка, ты идеальна, – выдыхает Ворон мне в шею.
Я вздрагиваю, чувствуя, как его губы вжимаются в плечо, оставляя горячий поцелуй. Слова пульсируют внутри, и похвала отзывается приятной щекоткой в животе.
Собственная внешность никогда мне особенно не нравилась. Я симпатичная, но точно не красавица. Слишком тонкие волосы, недостаточно худая и не совсем толстая. Без пухлых губ и огромных сияющих глаз, без вздёрнутого носика и без тонких черт. Мне говорили «ты милая», когда я наносила макияж и хотела услышать «ты такая красивая», но «идеальна»… Это слишком даже для фантазий…
Это капкан лести, в который Ворон заманивает меня. Нельзя поддаваться! Он не тот, кто раздаёт комплименты просто так! Он пытается манипулировать!
Я выпрямляюсь и нащупываю наконец край его одежды, стараясь забыть лживые дифирамбы. Тело дрожит от холода и страха, но какая-то тёмная часть трепещет от предвкушения…
Мои пальцы цепляют ткань и тянут её вверх, задевая отчётливо выделяющиеся кубики пресса. Живот Ворона напрягается от случайных касаний. Я же борюсь с собой: мне хочется задержать руку на его торсе подольше, чтобы изучить каждую мышцу, но это слишком опрометчиво.
«Он монстр», – напоминают собственные мысли, пытаясь вернут осознанность. И это правильно, ведь чем быстрее я покончу, тем меньший соблазн у меня будет… Поверить не могу, что думаю о подобном сейчас! Я недовольно хмурюсь и резко задираю водолазку.
Ворон издаёт низкий гортанный стон. Он не громкий, но отчётливый, посылающий электрические разряды в позвоночник и заставляющий застыть.
– Блять, – коротко и невнятно бормочет Ворон. – Поосторожнее, Куколка.
Его голос разбивается об мою обнажённую кожу.
– Ты задела это, – он грубо перехватывает мои руки и прижимает их к своим соскам… Соскам с грёбаным пирсингом!
Что ж, надо было догадаться, что у него проколот не только язык…
Я замираю, чувствуя, что ноги меня уже не держат, но не могу перестать касаться накаченной груди, ощущая движение мышц и то, как пирсинг с острыми кончиками покалывает пальцы, пока Ворон сам заканчивает с водолазкой и откидывает её.
– Нравится? – сипло спрашивает он, и я отдёргиваю ладони, будто от раскалённого металла.
И снова смех. Что б его!
Мантра в моей голове пытается достучаться до рассудка, запретить любые неправильные желания. Я ведь не сошла с ума, просто Ворон пустил корни во мне, он отравил меня своим безумием и манипулирует мной. Всё так, да… По крайней мере, мне хочется в это верить…
– Ремень, Куколка, и ширинка. Разрешаю даже потрогать мой член.
– Я не собираюсь тебя лапать! – всё же не сдерживаюсь я и дёргаю бляшку его ремня.
– Зря. Такой шанс, – насмехается Ворон. – Не думаю, что видел что-то совершеннее тебя…
– У тебя, очевидно, мало опыта в совершенном, – бурчу я. И пока расстёгиваю молнию на ширинке, стараюсь не касаться Ворона, а затем делаю шаг назад. – Всё?
– Что значит «всё», Куколка? А кто расшнурует мои ботинки и стащит штаны? – в голосе его сквозит неприкрытое веселье. – Вставай на колени. Мне нравится, когда ты в такой позе передо мной.
Медленно и осторожно, я опускаюсь и подползаю ближе к Ворону. Почти сразу он властно кладёт ладонь на мою макушку и поглаживает её. Я отстраняюсь, наклоняясь к его ботинкам, и начинаю разбираться с их шнуровкой. К счастью, Ворон сам высвобождает ноги, а мне остаётся лишь
Предки милостивые! Это даже звучит неприятно! Будто это я его домогаюсь, а не наоборот! Тем не менее я берусь за пояс брюк и спускаю их, пока пальцы Ворона путаются в моих волосах. Он поглаживает почти нежно… приятно… И одновременно это злит. Потому что нельзя чувствовать даже каплю положительных эмоций по отношению к такому ублюдку!
Нижнее бельё Ворон не заставляет снимать, но подозреваю, этот выродок слишком высокого мнения о себе и не носит его.
– Поднимайся, – приказывает маньяк.
Я выпрямляюсь и чувствую, как он подталкивает меня в поясницу к душевой. Она достаточно просторная, чтобы в ней поместились двое. Потоки тёплой воды шумят и разбрызгиваются внутри, я чувствую капли, когда вхожу. Слышится шорох задвигаемой дверцы душевой… Ворон тоже тут…
– Ты должна вымыть меня, Куколка, – напоминает он хрипло.
Без лишних споров я стягиваю с крючка свою мочалку, но тут же слышу:
– Нет! Руками! Не люблю жёстких материалов, знаешь ли.
Если бы мне давали деньги каждый раз, когда я считаю Ворона мудаком, я была бы несметно богата. Но вслух ничего не говорю и молча выдавливаю гель для душа себе на ладонь, а затем вспениваю его на груди
Отлично, теперь и мой разум против меня! Я отмахиваюсь от собственных ироничных замечаний и закусываю щёку. Под моими руками грёбаный идеал. Ощущаются крепкие мускулы и натянутая на них тёплая гладкая кожа. Он вакан, значит, смуглый. Возможно, у его тела золотистый отлив и коричневатые соски, в которые вставлены штанги с острыми накрутками по краям…
Теперь мне хочется ударить по своей щеке, чтобы прийти в себя и напомнить, где и с кем я нахожусь. Но воображение упорно рисует передо мной образ высокого и сильного мужчины со зловеще красивым лицом. Он будто демон из старых историй с Древней родины, который призван искушать. Ворон – мой запретный плод, который хочется вкусить, несмотря на все предостережения.
– Ниже, Куколка, – подсказывает он.
Его голос вибрирует от напряжения, а собственное тело предательски откликается, и низ живота сводит сладким спазмом. Морок! Да что со мной не так? Может, у меня просто давно не было парня?
Пальцы проводят по точёному прессу и спускаются ниже, к пупку и к дорожке волос, ведущих вниз прямо к… Я резко отдёргиваю руку, когда натыкаюсь на что-то металлическое. Это что… Пирсинг? На члене?
– Что такое, Куколка?
Он приближается. Пальцы его ног упираются в мои, и я отступаю, пока спиной не натыкаюсь на кафельную стену душевой. Отодвигаться некуда, а чужое дыхание проходится по щеке.
– Ты не ответила, – бормочет Ворон.
А я судорожно хватаю ртом воздух, когда его пальцы выкручивают мой сосок. Это немного больно, но вместе с тем мучительно приятно.
– Всё… Всё в порядке, – мямлю я еле-еле.
– Тогда верни руку обратно… Или ты хочешь, чтобы я принёс свой нож?
Что б его! Моя ладонь ложится обратно и скользит вниз по его прессу. Медленно, потому что хочется отсрочить момент. Но вот пальцы натыкаются на нечто иное – горячее, твёрдое, усеянное крошечными металлическими бусинами пирсинга. Такое ощущение, будто я трогаю раскалённый механизм, скрытый кожей. Интерес вспыхивает вопреки всем доводам разума, и я чувствую, как тело Ворона вздрагивает под изучающими прикосновениями.
– Куколка… – стонет он мне в шею.
Каждое моё движение вызывает новый отклик: сдавленный вдох, тихое поскуливание или толчок бёдер навстречу.
Эта догадка вызывает во мне шквал эмоций и вынуждает усилить ласки, чтобы посмотреть, где находится граница дозволенного. А звуки, которые он издаёт, обволакивают словно патока и пробуждают жажду большего.
Касаться Ворона сейчас, как гладить дикого зверя, который притворяется смирным, зная: один неверный жест – и ты погибнешь от его когтей, захлебнувшись кровью. Но этот риск опьяняет, затягивает в воронку безумств, давая ощущение собственного всевластия, если даже кто-то настолько опасный позволяет трогать себя
Мне становится сладко-тошно от происходящего. Я будто не просто иду на поводу у извращённых развлечений Ворона, но уже сама подыгрываю…
– Теперь я хочу, чтобы ты показала мне, как трогаешь себя. Сделай это сейчас же! – требует он. Тон жёсткий и грубый, он словно стальная проволока, затягивающаяся на моей шее.
Я подчиняюсь, одновременно ненавидя и обожая жар возбуждения, охвативший тело. Мне приходится закусить губу, несмотря ни на что, лишь бы сдержать стон облегчения, рвущийся наружу, когда пальцы находят чувствительную точку. Я знаю, что Ворон следит за представлением, кожей чувствую взгляд его карминовых глаз, и это подстёгивает меня лишь сильнее.
Фантазия подливает масло в огонь, предлагая образ того, что было бы, если бы эти движения повторял язык Ворона. Как бы ощущался его пирсинг?
Ох, нет, я
Но я это делаю и продолжаю получать удовольствие от прикосновений к себе, пока он стоит прямо передо мной, упираясь ладонью в стену рядом, и
– Ну же, будь хорошей Куколкой, я хочу увидеть, как ты кончишь.
– Я не… ты не добьёшься… – выдавливаю я, замедляясь.
Однако его ладонь мгновенно накрывает мою, надавливая сильнее и двигаясь резче. Мне едва удаётся сдерживать рыдания от силы блаженства, которое приносит грёбаный убийца!
Я определённо ошиблась –
Рот распахивается, и из него едва не вылетает протяжный громкий стон – доказательство того, что я поглощена процессом настолько, что забыла об обязанности быть тихой. Однако сам Ворон приходит на помощь, затыкая меня поцелуем.
По моему языку скользят шарики пирсинга, и металл выжигает последние мысли. Голова окончательно пустеет под воздействием похоти и блаженства, которое нарастает внутри. Я тону в Вороне, в диком темпе, который он задал, в том, как его грудь сминает мою, как вода стекает по нашим телам, смешивая наши ароматы…
Внезапно Ворон отстраняется. Его поступок вызывает волну разочарования, а вместе с ней и ужаса от того, что я чувствую подобное. Неужели возбуждение лишило меня разума, и я готова стать марионеткой, послушной и жаждущей получить внимание своего кукловода?
– Вот так, маленькая игрушка, – хриплый голос вызывает приятные мурашки, словно предоставляя последние доказательства моей слабой воли, – покажи мне, как ты доводишь себя до пика.
У меня нет сил сопротивляться, всё, что я хочу, – покончить с этим. Мне почти больно от того, что грубая ласка Ворона прекратилась, когда я так нуждаюсь в оргазме, а потому повинуюсь. Спина упирается в холодную плитку, бёдра раздвигаются, пальцы находят нужный ритм, повторяющий тот грубый, который использовал на мне Ворон. В движениях нет нежности, только порочная жадность, которую оставил
– Тебя когда-нибудь трахали так, что ты забывала всё, Мия? Потому что, клянусь, однажды я сделаю это с тобой… Я научу тебя терять себя до последней буквы твоего имени…
Мне не хочется слушать прерывистый голос, потому что его слова только усиливают приближающуюся эйфорию. Я слышу звуки, которые явственно намекают, что Ворон не просто наблюдает за мной, а удовлетворяет себя. Он любуется своей работой, тем, что заставил меня делать. И его алые глаза наверняка горят огнём, пялясь прямо на
Я впиваюсь зубами в губу, раздирая её до крови, которую так любит Ворон. Внутри всё сжимается и наконец взрывается экстазом. Чтобы справиться с криками, я подаюсь вперёд, упираясь в Ворона, и мстительно прикусываю кожу на его груди. Он сладко всхлипывает и утыкается носом в мою макушку, тяжело дыша, а я ощущаю, как что-то стекает по моему животу…
Мне не нужно зрение, чтобы понять, что он тоже получил свою порцию наслаждения. Нечто чужое, тёплое и липкое стекает по коже. Было бы правильно, если бы я ощутила отвращение и стремилась поскорее смыть с себя своеобразную метку, но нет… Я расслабляюсь и прижимаюсь к его телу. Сильная рука снова упирается в стену, чтобы удержать в вертикальном положении и самого Ворона, и его Куклу.
Чужие пальцы путаются в моих мокрых волосах, заставляя поднять голову, а его рот накрывает мой. Он целует медленнее, нежнее, всасывая капли крови. А я настолько утомлена, что вместо того, чтобы попытаться отбиться, лениво отвечаю на поцелуй, будто подтверждая, что сколько бы я ни сопротивлялась, я уже послушная Куколка. Игрушка для Ворона.
***
Он ушёл быстро, смыв пену и остатки нашей страсти. А я осталась в душе, растерянная и напуганная собственным поведением. Утром мне сложно было понять, кого ненавижу больше – Ворона или себя за то, что поддалась ему. Он же психопат! И чудовище! Как можно было пойти на поводу у его извращённых игр? Ради чего?
Даже за завтраком я не способна перестать концентрироваться на ночном событии и яростно пинаю ножку стула, на котором сижу. Всё это не должно было произойти, но какого-то Морока произошло, а теперь непонятно, что с этим делать. Было бы гораздо проще, если бы даже касания Ворона были мне отвратительны, но…
– Ненавижу! – бурчу я.
– Что? – переспрашивает тётя.
– Да так… Не обращай внимания… Ты как?
– Спала как убитая, – нервно хихикает Хильде. – Сама не знаю, что на меня нашло…
– Магнитные бури? Ретроградный Нугос18[1]? – предположила я. То ли пытаясь найти оправдания тёте, то ли себе и своим поступкам… Я ведь могла сопротивляться Ворону до последнего, а вместо этого…
– Это вряд ли. Но… ты спрашивала о падении щита недавно?
Моё тело напрягается, а пятка больше не колотит по стулу. Боязно спугнуть возможную откровенность.
– И я всё думала и думала о том вечере… Это тяготит меня до сих пор… Наверное, пришло время рассказать хоть кому-то. Если, конечно, ты хочешь услышать.
– Хочу! – восклицаю я.
Хильде добродушно хмыкает, но затем тяжело вздыхает.
– Осень тогда выдалась тёплой… И я помню тот вечер, как будто он происходит сейчас …
***
Я кутаюсь в кофту лишь потому, что, чем ближе мы к Великому лесу, тем холоднее становится ветер.
– Хильде, ты трясёшься от страха? – моя одногруппница усмехается и толкает меня в бок.
– Я просто считаю это плохой идеей, – пожимаю я плечами, оглядывая знакомых и незнакомых студентов, бредущих по траве. Высокие хвойные деревья покачиваются и жутко скрипят. Всё это кажется мне плохим предзнаменованием. Таким же, как сломавшаяся застёжка одной из серёжек, которые мне купили ещё в детстве, и которые я носила всю жизнь… Ну, до этого вечера. Застёжка сломалась прямо перед выходом, а после нам перебежал дорогу чёрный кот…
– Успокойся, Хильде, – беспечно машет рукой моя одногруппница.
Она ещё не знает, что сегодня умрёт… Не знаю этого и я…
Мы всё ближе к Лесу. Оттуда на нас пялятся разгорающиеся огоньки глаз. Духов много. Больше, чем обычно. Они словно тоже празднуют Лоннат и скапливаются у границы. А возможно, просто почуяли толпу людей, обещающих им свежую кровь…
– Кто первый? Кто рискнёт? – кричит заводила. Я не знаю его, он не с нашего факультета.
– Я! – вызывается кто-то.
Мне хочется уйти. Вернуться домой, где родители ложатся спать, где в гости приехала сестра с малюткой Мией и мужем. Там пахнет едой и домом, который я знаю с младенчества. И там нет духов. Только изображения наших предков, оставленные на столе со съестным. Но духи предков не причиняют вреда, они являются нас навестить и полакомиться мирской пищей, вроде запечённой утки с черносливом.
В голову приходит странная мысль: если все предки сейчас насыщаются у столов в домах своих родственников, то кто же убережёт тех, кто вышел из-под защиты стен?
Я ёжусь, когда уже четвёртый парень приближается к границе. Он не решается пройти валун и останавливается у него. После он плюхается на камень и кричит:
– Думаю, это тролль, который не проснулся с закатом! – а затем под смешки товарищей вскакивает и бежит обратно.
Тревога всё усиливается. Вязкая слюна словно горчит, будто тоже пытается о чём-то предупредить… Пятый смельчак несётся вперёд. К Лесу. Он пробегает валун, но не слишком далеко. И разворачивается к остальным:
– Могу поспорить, дальше никто из вас трусишек не зайдёт!
И тут по земле проносится гул. Вся граница вспыхивает, освещая ближайшую округу магическим светом такой яркости, словно тут наступил день.
Всё заканчивается с той же внезапностью, с какой началось.
Я моргаю, пытаясь привыкнуть к мраку после яркого света. Сердце моё холодеет, когда становится заметно, что духи, всё это время лишь наблюдавшие издали, выступили вперёд из-за кустов, из-за деревьев… Более того, некоторые помчались прямо на нас с чудовищной скоростью.
Пятый смельчак даже не успевает оглянуться, когда его насаживает на рога какой-то крупный олень, а затем роняет его назем, вгрызаясь в плоть. Крики и паника охватывают всех. Мы бежим, не разбирая дороги, превратившись в единое целое – в толпу, лишённую рассудка от страха.
Я успеваю заметить, как оленя от трупа отпихивает дух в теле кабана. Этот кабан безвольно падает почти сразу, едва олень успевает отойти, а затем полупрозрачный свет переливается из кабаньей пасти в рот пятого смельчака. Покачиваясь, человек поднимается. Но это уже не он. Он умер ещё в тот момент, как олень прогрыз его сонную артерию. Однако
Все бегут, не разбирая дороги, но мы слишком медленные и слишком напуганные, чтобы понять, что нас загоняют в ловушку… Я отшатываюсь от очередного духа и пытаюсь скрыться от него. Мне всё равно, куда бежать, лишь бы подальше. Однако на полпути я вдруг осознаю, что рядом несутся и другие. Часть духов действовала слаженно и загоняла людей в свои владения – в Лес.
Рыдания раздирают меня, а ужас клокочет в теле, ноги ноют, в боку колет, но я бегу. Бегу всё дальше, пускай и в Лес. Лишь бы выиграть ещё несколько секунд жизни. Один из духов наконец решает напасть: он поваливает меня на землю и раскрывает клыкастую пасть, как вдруг сверху обрушивается тень.
Я не знаю, что это, и вижу лишь вспышку алых глаз во мраке…
***
– В тот день погибло много людей… – бормочет Хильде. – А я не могу вспомнить, что случилось после… Честно говоря, до недавнего времени я даже не помнила этих красных глаз, но… Чем больше ты говорила о них, тем явственнее я вижу их в своём прошлом…
– Но… Ты помнишь, как тебя спасли? – осторожно спрашиваю я.
– Я сама вышла… Или кто-то мне помог… Я не знаю, Мия… Я помню лишь то, что меня спрашивали о том, что случилось, а я говорила, что не помню. Почему-то мне кажется, что я тогда врала. Почему-то мне кажется, что в тот момент я ещё помнила, что произошло в Лесу. И боюсь, это связано с…
Хильде прерывается, а я нащупываю её руку и сжимаю, пытаясь поддержать хотя бы так. Я сбегала только от одного убийцы, а ей пришлось бежать от десятка, если не сотни тех, кто хотел превратить её в пищу…
– С чем связано? – осторожно спрашиваю я, поглаживая тётю по костяшкам пальцев.
Она делает глубокий вдох и выдыхает:
– С моей беременностью.
Я вздрагиваю. Мои брови ползут вверх от шока.
– Она закончилась выкидышем, но… – голос Хильде дрожит, – я знаю, что это как-то связано с тем вечером и с Лесом, хотя тогда прошло уже пять зим… Но я не помню… Не помню даже, кто был отцом ребёнка… Всё это было слишком для меня… Тогда я и уехала в Нархейм, подальше от всего этого и… Проклятие… Опять…
– Что? – я обеспокоенно подаюсь вперёд. – Ты как?
– Это мигрень… Извини… Не знаю, почему ты спросила, но подозреваю, что это из-за красных гл… Морок! Прости, Мия, мне нужно принять обезболивающее.
Я киваю и замираю, обдумывая всё, что узнала. Что-то произошло двадцать зим назад, когда была пробита завеса на границе. И что-то произошло пятнадцать зим назад, когда убили двух людей на глазах мальчика. И что-то произошло со мной теперь… Всё было связано.
Связано с красноглазыми монстрами.
После разговора с Хильде я не знала, что думать. Если всё действительно связано, то как? И почему? А главное – кто такой Ворон?
Я называла его маньяком и убийцей, потому что именно таким и успела увидеть. Но Ворон настоящий монстр, буквальный, в этом сомнений не осталось. А ещё со слов Саги я знаю о том, что он не один такой, есть и другие, носящие маски-черепа. Их видели, но от свидетелей они не избавились, потому что те не разглядели их настоящих лиц.
Красные глаза… Почему у всех красные глаза?
Я сижу за своим столом со стопкой томов по истории Шарана. Ведь, если верить Саге, первые упоминания о красноглазых появились в прошлой Эре. Может, в рассказах о ней будут и ответы…
Мои руки перелистывают страницы, а диктор рвано зачитывает отдельные строчки. Поиски не просто неторопливые, а ужасно медленные, но я упрямо продолжаю перелистывать страницы, рассеянно вслушиваясь в диктор и размышляя.
Что я успела
– Предки! – мученически стону я. – Ну почему так сложно?
Трудно строить предположения, зная так мало. Но одно ясно: Ворон не маньяк. Маньяки убивают без рациональности, а потому что это их разрядка, нет конкретного мотива, как, например, месть или банальное ограбление. Ворон же монстр, но убивает, явно имея мотив. У жертвы, которую видела я, была золотая пыль, меня он собирается убить, потому что я свидетельница… То, что у Ворона есть свои извращения, ясно как день, ведь кровь… А что, если она часть ритуала культа, в котором он состоит?
Но культ зачем-то убил мать Хоука и его дядю… Хоук сказал, что дар передали… А ещё убийство классифицировали, как ритуальное…
– Они передают силу с помощью убийств, – догадываюсь я, ероша волосы. Этот вывод лежал на поверхности, как только раньше не поняла.
Хоук был свидетелем ритуального убийства и видел, как происходит передача силы, и кто стал новым носителем. Но как вытащить из него правду о личности Ворона, если он даже эти крохи едва смог сказать?
А ещё прорыв щита… Как это произошло? Кто это сделал? Была ли какая-то цель? Или это случайность, совпадение?
От всех рассуждений болит голова, мне кажется, что я схожу с ума. Ещё страшнее, что от распутывания этого клубка зависит моя жизнь. Успею я разгадать всё, понять, кто такой Ворон, до того как вернётся зрение, до того как меня убьют?
Перед сном Хильде заглядывает ко мне и желает спокойной ночи, но спокойную ночь ждать не приходится… Не с Вороном…
Я допиваю уже остывший чай, продолжая строить теории. Сон обрушивается на меня так неожиданно, что я погружаюсь в дрёму, уткнувшись лбом прямо в раскрытый том. Но даже грёзы, явившиеся мне, связаны с судорожным поиском новой информации о культе, где каждый участник носит маску-череп, в глазницах которых сияют алые огоньки. Все они превращаются в чудовищ, как мой Ворон, и скалят острые зубы, а я испуганно бегу и бегу, как вдруг меня хватают когтистые лапы, отрывая от земли…
Не сразу я понимаю, что подняли меня не только во сне, но и наяву. Кто-то бережно держит меня, и вряд ли это Хильде…
– Тише, Куколка, спи, – слышится шёпот Ворона.
Я даже не открываю глаза, а разум всё ещё где-то между дремотой и пробуждением. Меня опускают на кровать, стягивают шорты, а затем накрывают пледом. Через некоторое время сквозь сон я чувствую, как кто-то ложится вблизи и обнимает.
Просыпаюсь я гораздо позже, наверное, под утро, потому что ощущаю, как рядом ёрзает Ворон. За ночь мы поменяли позу: мой нос утыкается в его шею, где запах леса становится гуще; ногу я перекинула через его торс, а рука лежит на груди, бездумно теребя пирсинг через ткань водолазки.
– Полегче, Куколка, – голос Ворона звучит ниже обычного, хриплый после сна, он кажется ещё более завораживающим…
Я резко откатываюсь в сторону, тяжело дыша. Вот же Морок!
– Насладилась компанией? – спросил Ворон.
Голова поворачивается на звук, чтобы он точно заметил мои нахмуренные брови, заметил недовольство, вызванное им.
– Что, Куколка, нравлюсь?
–
– Ты сейчас пытаешься убедить меня или себя? – теперь его дыхание опаляет ухо, и я отшатываюсь.
Мне нужно сохранить дистанцию. В том числе на тот случай, если мои мимолётные желания одержат верх, и я как дура упаду в Вороньи лапы. Тело уже реагирует на него: на запах, на касания, на голос и дразнящие интонации в нём. Воспоминания о том, что произошло в душе, подстёгивает вожделение, текущее по венам лавой. Она сожжёт меня. А я и так уже сгораю в алых глазах Ворона, как сгорает насекомое, летящее к костру. И я ненавижу себя за то, что позволяю себе забыть его обещание убить меня.
Его игры приятны, они затягивают в чащу леса, где властвует крылатое чудовище, которое я не могу увидеть, но могу
Все эти мысли жуткие, но почему-то они щекочут нервы, вызывая не только страх, но и возбуждение…
Морок! Ну почему я такая? Почему Ворон имеет контроль надо мной? Почему я подчиняюсь? Почему
Я знаю, почему он преследует меня – потому что я видела. Тогда ещё могла. Но… на дне каждой фразы может быть второе дно. Увидела лицо. А теперь я вижу Ворона. Не глазами, но… Всем. Осязанием, обонянием, слухом, может, даже самой душой… Он не стесняется показать худшие свои проявления.
Но главное…
– Почему ты до сих пор не избавился от меня? – бормочу я. Всё это время мы молчали, а Ворон перебирал мои спутанные волосы, расчёсывая их пальцами.
– В тебе есть что-то, что… – и тихая фраза обрывается, оставшись недосказанной. Продолжение не следует, молчание облепляет со всех сторон.
Не знаю, собирался ли он признаваться в таком или слова сорвались случайно, но мне снова приходится отвесить себе мысленный подзатыльник, потому что чувства берут верх, и я вновь «вижу» за маской моего чудовища что-то человечное. А я не должна пытаться понять его, не должна привязываться…
– Что? – Этот вопрос – безоговорочная капитуляция. Мне не стоит уточнять, показывать интерес к Ворону, но я сдаюсь эмоциям и любопытству. Мне хочется посмотреть на его лицо хотя бы своими руками: обвести пальцами его рот, брови, чтобы узнать, морщится ли он, улыбается ли… – Что же есть во мне?
– Без понятия, – врёт Ворон. Почему-то я точно знаю, что врёт. И знаю, что ухмыляется, но губы его дрожат.
Кажется, эти игры работают в обе стороны. Нити, опутывающие меня с каждым разом всё туже, впиваются и в его кожу… Невольно я вспоминаю, как трогала его и он стонал от моих прикосновений. Внутри нарастает дрожь от того, насколько сильно мне хочется ощутить его под своими ладонями вновь.
– А если поймёшь, что во мне необычного, – я тянусь к нему, опять следуя своим порывам, – убьёшь меня?
Мои руки упираются в широкие плечи, двигаются выше, к мощной шее. Выступающий кадык дёргается, когда Ворон сглатывает. Он резко отстраняется.
Хлопает оконная рама, извещая о том, что полуночный гость покинул меня, оставив без ответа…
***
Хильде ушла на работу, я одна дома. Только я и понимание, что окончательно запуталась во всём. К тому времени, как приезжает Сага, мой мозг в сотый раз прокручивает предрассветный разговор…
Я слышу, как мобиль подруги съезжает на обочину у дома, а его двигатель заглушается, но не могу сосредоточиться ни на чём, кроме тьмы перед моими ослепшими глазами, в которой так отчётливо вырисовываются два мареновых глаза.
Разрушает фантазию только голос. Точнее, голоса. Их два. Я напряжённо вслушиваюсь, пока они не становятся отчётливее, а дверь не распахивается, впуская весёлый выкрик:
– Мия! Я приехала, доставай вкусняшки!
– Орать не обязательно, Сага, – бурчу я, выходя в коридор.
– Уже не ору, – хихикает подруга, приобняв меня, – у тебя гость, а я за едой!
Угукнув ей, интересуюсь:
– Чего тебе, Эйнар?
– Ого! Как ты поняла, что это я? Ты что прозрела? – удивляется сосед.
Возле лица ощущается лёгкое дуновение, давая понять, что Эйнар только что помахал рукой передо мной. С недовольным цоканьем я отступаю, упрямо повторяя:
– Что нужно?
– Ничего такого, – отвечает он откуда-то сбоку.
Он прошёл рядом беззвучно. Это раздражает…
– Занёс вам с тётушкой джем, унаследованное от моей усопшей бабули.
Невольно я ёжусь. Даже слова, которые подобрал Эйнар, кажутся почему-то какими-то липкими и мерзкими, как он сам. Вдруг именно так тело посылает знак о том,
– Ладно, давай, – руки тянутся туда, откуда донеслась последняя фраза соседа. Хочется поскорее спровадить его.
– Вот теперь вижу, что ты не видишь, – засмеялся Эйнар своей дурацкой шуточке. – Сага уже забрала джем.
– Отлично, тогда спасибо и прощай!
– Даже на чай не пригласишь?
Находиться рядом с ним мне не хочется, но и ругаться напрямую – плохая идея, так что остаётся лишь недовольно бухтеть и грозно дышать.
– Нет, потому что собираюсь обсудить с Сагой… девчачьи дела, – нахожу я глупое оправдание.
Эйнар стоит прямо передо мной. Слишком близко. Всё, что я чувствую – его дыхание на моей макушке и лёгкое тепло от его тела. Никаких запахов. Словно кто-то перевёл невидимый тумблер в положение «выкл». Это неестественно. И это опять заставляет меня думать о личности Ворона…
– Тогда не буду напрашиваться, хотя и очень хочется, – негромко говорит Эйнар.
Его голос звучит между нашими телами, почти царапает кожу, желая пробраться внутрь. По позвоночнику пробегает холодок, тревога скручивается болезненным узлом под рёбрами.
– Но у меня для тебя небольшой подарок. Протяни руку, – просит он твёрдо. Почти приказывает. Кажется, вот-вот он добавит заветное слово.
Но ничего. И я молча поднимаю ладонь, ожидая «подарка» и надеясь, что туда не положат чью-нибудь окровавленную конечность. Почти сразу кожу щекочет что-то лёгкое, как…
Я отдёргиваюсь. В горле ком, а на лбу выступает испарина. Это было перо! Точно перо! Фантазия рисует его чёрным, какие имеют вороны, какое лежит у меня в тумбочке…
– Расслабься, Мия, – хмыкает Эйнар, перехватывая моё запястье и вкладывая в него «подарок». – Это то, что тебе поможет.
Когда сосед отпускает, я ощупываю пальцами странный предмет. Перья с деревянными, судя по звукам, бусинами нанизаны на несколько нитей, привязанных к ободу. Пальцы скользят по нему, ощущая тонкие упругие нити, сплетённые в ажурную сетку, как паутина.
– Что это?
– Ловушка для дурных снов, не пропускает их в твою голову и даёт отдохнуть. Амулет ваканов. Кажется, похожие были на Древней родине, но здесь они обрели свою истинную силу.
– Он магический? – не сдерживаю я изумления.
– А… Нет, не совсем. Зависит от твоей веры, – невнятно мямлит Эйнар. Странно. Обычно он отвечает более уверенно… Впрочем, с ним всё всегда странно. – Его вешают над кроватью.
– Что ж… Спасибо.
– Пожалуйста, – шепчет он. Чужие пальцы нежно проводят по моей щеке, прежде чем заправить волосы мне за ухо, а затем… Я ощущаю касание горячих губ к моей щеке!
Растерянность не позволяет пошевелиться и отреагировать, а Эйнар отступает и прощается. Дверь открывается, впуская горячий летний воздух, и закрывается. Какое-то время я ещё стою, пытаясь унять сердцебиение и осознать произошедшее. Сосед, подозреваемый… он… поцеловал меня?
– Мия! Ну ты идёшь там? – ворчит Сага.
Приходится сдвинуться с места. На вопрос подруги о том, что за «штуковина» у меня в руках, я лишь отмахиваюсь. Какое-то время раздаются только стук ложек о дно тарелок, а затем Сага вдруг выпаливает:
– Мне запретили лезть в дело о красноглазых. Ну не прям официально, но… Ко мне пришёл полицейский, тоже вакан и такой: «Не лезьте в это». Было очень впечатляюще!
– Прости, что просила капаться в этом, – тут же начинаю извиняться я.
– Да ну брось, так ведь даже интереснее! Я точно могла бы что-то найти, но теперь этот детектив Куана!.. В общем, он следит за тем, кто просит дела. И я их не увижу. Засранец он! Хоть и симпатичный.
– Ты всё о том же, – усмехаюсь я, но тут же дёргаюсь: – Погоди, ты сказала Куана?
– Ага. Ноко Куана. Ты его знаешь?
– Сага, больше не вмешивайся в это, – прошу я, нервно облизывая губы.
Вот ещё один подозреваемый объявился! Куана. Если он Ворон, ему явно невыгодно, чтобы о культе и его последователях узнавали лишние люди. Что он сделает, если Сага продолжит интересоваться делами? Нет, я не должна подвергать опасности ни её, ни других.
– Обещай мне, что не полезешь никуда!
– Но Мия…
– Клянись на мизинчиках!
Я слышу, как подруга почти хрюкает от изумления и смеётся, но всё же обхватывает мой мизинец своим и выполняет требование. Тем не менее я всё же прошу помочь с финальным – пролистать книги и выделить те, где есть упоминание о красных глазах.
Мы сидим до самого вечера. Из десятка книг Сага откладывает лишь одну. На всё это уходит целый день, и Сага остаётся на ужин, когда возвращается Хильде. Тётя ведёт себя как обычно, будто то, что она смогла поведать мне старую историю, облегчило её душу. Тем не менее перед тем как уйти спать, она всё равно пьёт валерьянку…
Сага уезжает, а я задерживаюсь внизу, листая том, в котором подруга нашла упоминание красных глаз. В книге говорится о всадниках, пришедших с запада, повторяя почти в точности то, что я и так узнала от Саги, однако формулировки более, чем странные… Приходится вернуть диктор к началу, чтобы ещё раз прослушать информацию.
–
«Приняли тела»? И что это должно значить? Ведь книга была не такой уж и старой. А знал ли сам автор, что писал?
–
У меня вырвался тяжёлый вздох, ведь будь я здорова, могла бы увидеть изображение. Диктор же лишь зачитывал текст.
–
Диктор напоследок звякнул кристаллом и выключился. Морок! На самом интересном месте! Чтоб его! Я вскочила, оправляя лёгкую ночнушку, достающую мне до середины бедра, и направилась на кухню. Мне нужно выпить воды и успокоиться, а затем подняться к себе, чтобы зарядить диктор и дождаться Ворона. А вот том лучше так и оставить в гостиной, иначе он точно догадается, что его Куколка не со скуки перебирала книги, когда он пришёл вчера.
Пол холодит ступни, когда я выхожу на кухню и нащупываю стакан и кувшин. Вода булькает, переливаясь в стакан, но несколько капель всё равно падают мимо. А я продолжаю думать Вороне и о книгах. Вряд ли из всего скопления он что-то понял бы, но что, если он знает, в каком конкретно томе с историей Шарана и в каком месте написано про красноглазых существ? Если так, ему не составит труда выяснить, чем именно я так интересуюсь, а после и… Что?
Я делаю глоток воды, бедром упираясь в кухонную тумбу. Что будет, если Ворон узнает, что я не прекращаю попыток расставить «силок на птичку»? Что меня ждёт? Наказание? Смерть?
Мурашки тут же покрывают мою кожу. Знакомая заунывная мелодия, негромкая и спокойная, но вынуждающая моё сердце тут же сбиться с ровного ритма. Проклятый Ворон!
Колени подгибаются, а рука больше не держит стакан. Он вылетает из хватки, и я испуганно жду дребезг бьющегося стекла, но вместо него лишь плеск воды и цоканье языка над ухом, за которым следует негромкий низкий голос:
– Как неаккуратна моя Куколка.
Я не знаю, что делать. Я абсолютно не ожидала встречи с Вороном. Опять… Нужно привыкнуть, что он врывается, когда хочет, и разгуливает по дому, где пожелает, однако это сложно.
Его широкая грудь прижимается к моей спине, когда он наклоняется, чтобы поставить стакан (по крайней мере, судя по движениям и звукам, всё именно так). Я резко отскакиваю, ударяясь задницей прямо об угол обеденного стола, и шиплю от боли, напоминая себе, что должна быть тихой. Тётя наверху, у неё крепкий сон, но если она услышит слишком громкие звуки, явно решит проверить, в чём дело. Чтобы заглушить себя, я впиваюсь зубами в губу, хотя и знаю, чем чреваты капли крови из царапины…
– Куколка, хочешь меня накормить? – дыхание Ворона опаляет меня. Он стоит прямо передо мной и, судя по всему, наклонился так, чтобы наши лица были на одном уровне.
Ворон невидим для меня, тьма вокруг остаётся, как бы широко я ни распахивала глаза. Но невозможно не уловить его запах. Аромат леса с дымными нотами окутывает. Ветивер и древесные смолы смешиваются с медным привкусом крови и едва уловимым горьким грейпфрутом. Ворон явно пользовался парфюмом, но вместе с тем впитывал ветер и мрачную чащу, по которой наверняка бродил. Может, в облике крылатого чудовища с черепом на голове и яркими алыми глазами.
Слышится шумный вдох. Хищник принюхивается к добыче. Ко мне. К крови, выступившей на губе. Язык со знакомыми уже шариками пирсинга слизывает капли солоноватой жидкости. Ворон вжимается в мой рот своим, и его стон вибрирует внутри нас. Этот поцелуй похож на битву, наши языки сражаются, и я проигрываю…
Он обхватывает мою шею рукой, заставляя запрокинуть голову, чтобы ему было удобнее посасывать кровоточащую губу своей Куколки. Ворон стягивает лямки ночнушки, оголяя мою грудь и мягко стискивая её. Пальцы обводят соски и снова впиваются в мягкие округлости.
Разум мечется где-то между эмоциями старыми и новыми: страхом, засевшим с первой встречи, и нарастающим возбуждением. Это неправильно, и я должна перестать отвечать, но никто никогда не целовал меня
Так, будто я имею значения, а другие нет. Так, будто хотят не просто войти в моё тело, а войти в мою душу. Так, будто существую только я во всём мире…
Сложно признать это, но мне нравится внимание Ворона, даже его чудовищная часть. Сколько бы рассудок ни пытался напоминать о том, насколько опасен монстр передо мной, я не слушала. Я словно заблудилась в сплетении нитей и отдалась на милость кукловода, который вёл меня всё дальше в лес…
Ворон отстранился. Это отличный шанс прийти в себя, вспомнить труп и ужас, который Ворон внушал.
– Интересно, только ли твоя кровь такая сладкая? – Ворон шепчет в самое ухо, вызывая мурашки по всему телу. – Я хочу полакомиться тобой…
Последняя фраза может означать что угодно от того, что он буквально откусит от меня кусочек, до того, что он решит вылизать мне ступни. Его безумие делает все варианты вероятными, а неопределённость всегда убивает раньше, чем лезвие ножа. Это помогает мне отвлечься от похоти и взяться за ум.
Ворон толкает меня на обеденный стол:
– Ну же, Куколка, я хочу тебя съесть.
Я дрожу от страха, который волнами поднимается внутри меня. Если говорить честно, то это целое цунами паники. А этот ублюдок наверняка ухмыляется, замечая мою реакцию. Но теперь хотя бы легче не думать о его поцелуях, не сейчас, когда перед тьмой в слепых глазах возрождается картинка из прошлого с выпотрошенными внутренностями мертвеца…
Сопротивляясь, я снова встаю на ноги, но отойти не успеваю. Горячие руки стискивают мою талию, Ворон легко поднимает меня и усаживает на стол.
– Ложись, – приказывает он.
Сейчас, в плену тьмы, боясь издать лишний звук, я повинуюсь своему кукловоду. Опускаюсь на столешницу и стараюсь сохранять спокойное выражение, чтобы не доставлять этому уроду удовольствие лицезреть мою испуганную физиономию. Он играет мной, качает на жутких качелях страха и возбуждения, боли и наслаждения. И я не знаю, чего ждать теперь, но меня определённо не устраивает то, что Ворон разложил меня на столе, как основное блюдо вечера.
– Ни звука, – напоминает он.
Я молчу. Для верности поднимаю руку ко рту, сжимая его. На самом деле не уверена, что выдержу, если он и правда попытается оторвать от меня кусок мяса. Но придётся что-то делать с этим, если я не желаю страданий ещё и для Хильде.
Больше всего мне хочется, чтобы в руках у меня оказалось двуствольное ружьё. Оба патрона я бы потратила на тупую башку Ворона, лишь бы быть уверенной, что он сдох. Ненависть кипит во мне вместе с испугом и стыдом за себя, что всего пару минут назад, я потеряла бдительность.
Пальцы Ворона тем временем забираются под ночнушку, задирая её и цепляя трусики. Он стягивает бельё, оставляя меня абсолютно голой внизу… Морок!
Фразы обретают более точные значения. Невольно я вспоминаю о поцелуе и о том, как его руки сминали мою грудь. Отклик тела был неожиданным, а теперь ещё казался куда более отвратительным, ведь Ворон увидит результат своих ласк.
Он стискивает лодыжки и сгибает мои ноги, расставляя их широко, чтобы пятки упирались в край столешницы. Его волосы щекочут внутренние части бёдер, позволяя осознать, что голова Ворона прямо между ними.
– Ты пахнешь так, что слюнки текут, Куколка, – шепчет он.
Я почти на грани безумия, когда чувствую его голос своей грёбаной промежностью! Но следующее его действие вызывает во мне одновременно испуг и похоть. Его зубы смыкаются на моём бедре. Боль и возбуждение конкурируют между собой, пока Ворон сосёт место укуса.
Между ног невыносимо пульсирует. Я могла бы пережить то, что Ворон взял бы меня силой, но не то, что собственное тело сдаёт меня без боя. Ужасно хочется, чтобы он сделал что-нибудь жуткое, чтобы вновь напомнить мне о том, кем он является. Монстром, который потрошит тела и пробирается в чужие дома!
Я прикусываю кожу на своей руке, пытаясь сосредоточиться на боли, но все мои усилия рушатся, когда язык проводит по клитору. Я задыхаюсь, когда прохладные металлические шарики трутся об меня, усиливая ощущения.
– О да, – выдох Ворона направлен прямо мне между ног, дразня сильнее.
Просто напугай меня! Поцарапай! Порежь! Напомни мне о том, кто ты! Ну же!
Тело изгибается, когда он посасывает именно там, где нужно, словно зная все мои тайны.
Я раздираю свою несчастную губу сильнее, сопротивляясь нахлынувшему удовольствию, и пытаюсь возродить воспоминания о нашей первой встрече. О мраке ночи, об окровавленном убийце с инфернально прекрасным лицом и широкими плечами… Морок! Нет! Это не то, чего я пыталась добиться.
Его пальцы впиваются в мои бёдра так сильно, что наверняка останутся следы – его метки на коже. Но я не думаю об этом, потому что язык с пирсингом методично стирает все мысли. Он играет на моих нервах, словно на струнах. То нежно, то резко, то глубоко…
Ворон причмокивает с таким удовольствием, будто и правда пожирает меня, как подтаявшее мороженое. Противоречивые мысли сбивают с толку, а я окончательно теряю рассудок, кусая собственную руку и приподнимая таз, одновременно сводя ноги и бёдрами зажимая голову Ворона.
С каждым прикосновением мне всё сложнее убеждать себя в ненависти к нему – моё тело настойчиво опровергает это. Оно сдаётся снова, без борьбы, словно и не помнит о сопротивлении. Теперь я понимаю: все те дни, когда Ворон пил мою кровь, он высасывал не просто её, но и мою волю. И теперь пожинает плоды, а я рассыпаюсь под напором его изощрённых ласк, прижимаясь сильнее.
Я знаю, как его пирсинг ощущается между моих ног. Это знание теперь со мной навсегда. Даже если мне удастся выжить, мне не удастся стереть из памяти ни лицо Ворона – последнее, что увидела перед тем, как мир поглотила тьма, – ни проклятый язык, что увлекает меня в вихрь, где нет ничего, кроме
Его стон, низкий и глухой, вибрирует прямо во мне, а железная хватка на бёдрах не оставляет шанса вырваться. Ворон продлевает сладкие муки до невыносимого предела. Вспышка наслаждения настолько восхитительная и несправедлива, что из глаз льются слёзы. Колени дрожат, когда я раздвигаю ноги, освобождая Ворона, но тот не спешит отстраняться.
Как хищник, играющий с добычей, он играет со мной. Его нос скользит по сверхчувствительному участку. Зубы вдруг впиваются измученную плоть, но не слишком сильно: для того, чтобы заставить меня задохнуться, а не вскрикнуть. Ворон оставляет мне ровно столько боли, сколько требуется, чтобы я стала его Куколкой, позабыв, где заканчивается он и начинаюсь я.
Если бы в моей жизни вёлся список самых глупых поступков, то на первом месте явно было бы кончать от языка Ворона. Я чувствую себя полной дурой. Опять отдаться чудовищу без малейшей надежды на что-то, кроме нового оргазма, – верх глупости!
Моё тело всё ещё безвольно лежит на столе, когда слышится негромкие шорохи, а Ворон выпрямляется. Его руки скользят по моим бедрам, а пальцы находят измученную плоть. Я едва сдерживаю всхлип, снова и снова кусая кровоточащую губу. Беспомощность раздражает не меньше того, как каждая частичка меня откликается на касания монстра.
Он же хмыкает и наклоняется, судя по тому, что его тяжёлое дыхание и ширма волос задевают мою кожу. Теперь Ворон пахнет не только кровью, но и
Вкус сводит с ума, и я готова рыдать от ощущений, которые кажутся острее во тьме слепоты. Когда Ворон разрывает поцелуй, моя голова невольно тянется следом, будто умоляя остаться.
– Кажется, язык пришёлся тебе по душе, Куколка, – тихо насмехается он.
Щёки тут же начинают гореть от его издевательской реплики, и вновь проще хвататься за остатки разумности.
– Завтра твоя тётушка уходит в ночную смену, не так ли? Значит, мы с тобой хорошенько развлечёмся.
Я замираю, когда Ворон царапает зубами мою шею.
– Будет громко. Ты будешь кричать и хныкать, когда я поставлю тебя на четвереньки и хорошенько отымею.
Это угроза. Совершенно точно угроза. Но моё тело явно не воспринимает это так, внизу живота начинает закручиваться только утолённое возбуждение. Я настолько шокирована новым предательством от самой себя, что не нахожусь с ответом, позволяя Ворону вдавить мою ладонь в натянутую ширинку его брюк.
– Чувствуешь?
Потеря зрения вынудила осязание стать куда более чутким. Сквозь ткань одежды я могу разглядеть своими касаниями каждую деталь, даже выпуклые шарики пирсинга, вдавленные в горячую твёрдую плоть. Они образуют чёткий узор, чем-то напоминая шрифт для слепых, а за этим узором чётко угадывается напряжённая пульсация.
Ненавижу эту игру в незрячего скульптора, но пальцы сами запоминают каждый фрагмент, знают, как дотронуться, чтобы услышать сдавленный стон. Даже возможность обладать такой властью над Вороном заманчива до боли. Но игры с дикими зверьми опасны, а мой ночной гость именно такой – дикий. Монстр, заглядывающий в людские дома в поисках жертв, в поисках новой игрушки.
– Сейчас только твоя рука, – шепчет Ворон прямо в моё ухо, – а завтра…
Он не договаривает, но я уже поняла. Угроза это или обещание? Почему тело дрожит? От страха или от предвкушения?
Ворон уходит, оставляя разбираться со своим личным безумством, которое он породил во мне. Я же на трясущихся ногах бреду к раковине, а затем яростно тру стол тряпкой в надежде, что это сотрёт из воспоминаний и то, что чудовище сделало со мной.
Куколкой.
***
Наверное, по мне было видно, что что-то не так. Потому что Хильде уточнила, не заболела ли я. Пришлось улыбаться и качать головой, а затем сидеть и размышлять. Снова и снова. Что со мной? Вдруг я и правда теперь больна? Вдруг какая-то древняя зараза осталась на мне, пропитав кожу и душу? И это она заставляет желать продолжения?
Не помогает даже напоминание о том, что Ворон должен меня убить. Что бы ни случилось, он это сделает.
Или нет?
Я запуталась в этих нитях, которыми кукловод обвязал меня, которые впиваются в кожу, но которые при этом давят так, чтобы я наслаждалась ими…
День проходит быстро. Если бы Хильде не засобиралась в смену, заметить начало вечера было бы проблематично. Когда тётя уезжает, я сразу поднимаюсь к себе, надеясь успеть отдохнуть перед приходом Ворона. Вспоминать его обещание даже не хочу, потому что это неизбежно вызовет очередную бурю противоречий внутри.
Я долго ворочаюсь в кровати, пытаясь сбежать в сновидения, лишь бы не думать о Вороне и своих реакциях на его игры. Простыня путается между ног, подушка кажется то слишком жёсткой, то безжизненно плоской. Мысли же кружатся роем, навязчиво жужжа о том же, о чём и весь день. И всё же усталость берёт верх, а разум расплывается в мутном тумане забытья.
В и без того неспокойный сон вдруг вторгается посторонний звук. Скрип ступеньки, словно сломанная клавиша рояля, разлетается в тишине, разбиваясь о стены. Я вздрагиваю, просыпаясь. Наверное, это Ворон, как и впервые наступил на то злосчастное место, однако мой мозг уже начинает закручивать спираль тревоги.
Зачем Ворону наступать туда, он ведь знает, что ступенька скрипит? Разбудить меня заранее? Не в его стиле. Он скорее появился бы рядом бесшумно, как тень, а затем наклонился прямо к уху, чтобы прошептать что-то колкое и насмешливое…
– Какая дверь? – раздаётся негромкий мужской голос. Совершенно чужой. Он не принадлежит Ворону или кому-то из знакомых ваканов.
Внутри что-то обрывается, в висках громко стучит кровь. Я резко вскакиваю, судорожно нащупывая нусфон и роняя по пути стакан и книги на тумбочке. Плевать, лишь бы успеть вызвать помощь!
Дверь стукается о стену, когда кто-то распахивает её. Но до того, как я даже успеваю осознать это, в грудь что-то бьёт. Острая, жгучая боль разливается по венам, как раскалённый металл, знакомая вибрация от магии пронзает всё тело. Она проникает даже в кости, но главное – в голову, заставляя мир рассыпаться, а меня терять равновесие и сознание.
***
Первым приходит не место, не тело, а память о боли перед отключкой. Мысли плывут тяжело, норовя погрузиться в трясину обморока. Мне трудно, но я стараюсь зацепиться за реальность и за это мучительное ощущение вибрации, от которой до сих пор немеют конечности.
Это магия. Меня вырубили магией. Факт оседает в голове, медленно разгоняя шестерёнки. Кто сделал это? Кто пробрался ко мне и зачем? Что, если это другие красноглазые? И им не нужны игры, им нужно
Воображение рисует таинственное дело, представляя его кровавым ритуалом.
Это окончательно возвращает меня в реальность. Я концентрируюсь на том, что мне доступно, не спеша открывать глаза (они всё равно не помогут). Подо мной что-то твёрдое и холодное. Пол? Камень?
Сердце бьётся о клетку рёбер, как пленник о решётку. Ледяные клещи страха впиваются в горло, заставляя его судорожно сжиматься, лёгкие забывают, как дышать. Неизвестность пугает сильнее, чем что бы то ни было. Я не понимаю, где я, кто украл меня и для чего. Всё, что остаётся: знание того, что произошло что-то ужасное, и в любой момент может наступить конец…
Сейчас я не боюсь Ворона. Я в нём нуждаюсь. Хочу быть его Куколкой, если это значит, что он заберёт меня. Его игры привычны и даже заманчивы, а это…
– … артефакт, если мы хотим победить, – слышится финал чьей-то фразы, обрывая размышления.
Голоса в отдалении заставляют меня напрячься, вслушиваясь в речь незнакомцев.
– Думаешь, философский камень существует?
– Почему нет?
– Это легенды и слухи, я бы не относился к такому серьёзно.
– Что ж, повезло, что ячейкой колдунов здесь управляешь не ты, – хохотнул кто-то. – В любом случае девчонка тут, полдела сделано. Посмотрим, придёт ли за ней красноглазый.
– Считаешь, она связана с Черепами?
– Обскур остался на ней и в её доме, так что наверняка. А если и нет, разве плохо? Хоть с девчонкой развлечёмся. Я уже забыл, когда последний раз нормально трахался. Да и в этих ебучих кантонах не менее мерзко, чем у нас в Республике! Мне просто необходимо снять стресс.
Второй не отвечает, а я шокировано выдыхаю. «У нас в Республике» он сказал? Значит, он оттуда? И управление колдунами?.. Колдуны – маги без полученного удостоверения, без подтверждения их сил. Это незаконно во многих государствах, но управлять ими… Ими управляет лишь Гильдия, которая и состоит из колдунов. Эта Гильдия базируется в Республике и борется с местной властью, надеясь свергнуть тех, кто управляет Республикой – Магистров. Ячейки Гильдии существуют и в других странах. Это не тайна, что они занимаются поставкой контрабанды для Гильдии внутри Республики, но… Какого Морока им нужно от меня?
Артефакт… Философский камень… Я с трудом могу вспомнить хоть что-то об этом, поэтому не понимаю, какую связь они видят в красноглазых и этом мифическом творении алхимиков. А ещё… Черепа… Маски в форме черепов. Это про культ, так? И ещё обскур… Это слово знакомо мне из-за термина «обскурация памяти», но оно явно значит что-то другое.
Шаги приближаются, я слышу шаркающую походку, а после и возглас:
– Смотрите-ка, кто проснулся! Не притворяйся, – носок ботинка ударяет меня по бедру, – нам ясно, что ты не спишь, дрянь. Снюхалась с Черепами, да? Как же они тебя подпустили?
– Я не знаю о чём вы, – мой тон звучит жалко. Он кажется хрупким и тихим, будто вот-вот сорвётся на рыдания… Впрочем, без «будто». Пожалуй, я близка к тому, что расплакаться.
– Не знает, как же! – фыркает тот, а зачем говорит что-то на языке Республики. Он только напоминает тот, что используют в кантонах.
Раньше этот язык был обязательным для изучения, когда и Республика, и Конфедерация кантонов были единой Империей. Но прошло уже почти семьдесят зим. Язык Республики знали разве что старики, молодёжь не учила его.
– Я не понимаю тебя, – бурчит второй похититель.
– Блядство! Твой отец должен был позаботиться о том, чтобы ты выучил родной язык!
– Он не был уверен, что я стану колдуном, он хотел ассимилироваться. Я выучу! Но сейчас ведь важнее победить Магистров, – сбивчиво оправдывается второй. Судя по голосу, он моложе.
– Иди охранять вход, дождись, когда придёт наш мейстер. Если ослаб, прими золотой пыли, – распоряжается второй.
– А ты?
– Побуду с девчонкой. Ну? Чего встал?
Второй едва не бежит, оставляя своего друга наедине с пленницей. Я чувствую, как он присаживается рядом на корточки, как его пальцы проходятся по коже… Ужас внутри разрастается, он не такой, как с Вороном. Не мрачный и таинственный, а липкий и мерзкий.
Забавно, ведь раньше ничего, кроме страха, я не испытывала и к Ворону. Однако он открыл нечто новое своими играми. Но он с самого начала давал понять, что любит это.
Я ненавидела Ворона, боялась, но я была бы по-настоящему счастлива, если бы он пришёл сейчас.
Это странно, но что-то внутри меня словно шевелится. Постепенно подавляя вибрацию, колдун, увлечённо стягивавший с меня одежду, теперь замирает:
– И ты, сука, будешь говорить, что не связана с Черепами?
Не знаю, о чём он, но я обретаю способность двигаться, а потому отползаю. Есть жалкая надежда на то, что это поможет. Не поможет… Щёку обжигает удар, я вскрикиваю и беспорядочно машу ногами, надеясь попасть коленом под дых или в пах.
– Заткнись, шлюха! – гремит похититель, впечатывая кулак в мой нос.
Это больно, даже слишком. Настолько, что в голове шумит, а я теряю ориентацию, которая и так без зрения дерьмовая. Это даёт колдуну шанс буквально залезть на меня, вдавливая в жесткий шершавый пол, царапающий мою кожу.
– Хотя бы узнаешь, что такое нормальный член, мразь, – на моё лицо приземляется смачный плевок.
Тошнота подступает к горлу, а слёзы к глазам. Всё это унизительно, отвратительно…
Вдруг колдун вскрикивает и исчезает. Я не знаю, что случилось, но вот он был на мне сверху, а через секунду его нет. Облегчение проносится по телу, не пугают даже хлопки крыльев, напротив, они дарят надежду. Я сажусь на полу, тяжело дрожа и оттирая с лица чужой плевок.
Слышится хлюпанье и бульканье, но гораздо громче крики. Крики моего похитителя. Наверное, это неправильно, однако я получаю удовольствие, схожее со злорадством. Второго колдуна неслышно. Могу лишь предполагать, что мой Ворон сделал с ним. А в том, что это Ворон, я уверена. Нос не сломан, хотя и болит, но он способен уловить в воздухе знакомый запах, который сейчас теряется в густом аромате выпотрошенного тела.
Колдун всё ещё воет, а я слышу за спиной странное цоканье. Так острые когти бьют по полу… Чужое дыхание, пропахшее кровью, опаляет меня, а лопатки щекочет оперение.
– Ворон, – шепчу я, чуть повернувшись и протягивая руку, уже понимая, что обнаружу. Не человеческое тело, а настоящего монстра, который приходил и ко мне. Но сейчас я не боюсь его, даже нащупав острый клюв в чём-то тёплом и немного вязком – в крови.
Я охаю и усмехаюсь, когда неестественно длинный язык с пирсингом проходится по оголённой груди. Странный рокот из чудовища напоминает что-то среднее между урчанием и рыком, но это определённо указывает на удовлетворение.
Мои руки сгребают его перья, сжимая их, чтобы подняться. Я пошатываюсь от того, что крылья Ворона обволакивают меня, прикрывая наготу и согревая. Это вызывает облегчение настолько сильное, что каждая мышца расслабляется.
– Ты опоздал, – ворчу я, позволяя себе упереться в мягкий пух на груди.
Это мой монстр. Мой кошмар. Мой спаситель. Я знаю его, знаю, что он может потребовать, что может взять с меня и как это сделает, но сейчас… Сейчас мне нравится вдыхать его запах и чувствовать себя
– Нам нужно уходить. Домой, – говорю я.
Ворон отстраняется, и в тот же миг пространство взрывается яростными хлопками больших крыльев. Порывы ветра хлещут по коже, и я едва успеваю сделать вдох, когда огромные птичьи когтистые лапы хватают меня. Они впиваются не больно, но достаточно крепко, чтобы вырвать испуганный визг. Земля уходит из-под ног, и я повисаю в пустоте, ощущая, как воздух становится всё холоднее с каждой секундой. Мы поднимаемся выше, туда, где ветер кажется ледяным.
Ворон держит меня поперёк туловища, его когти чудом не протыкают меня и даже не царапают, а я судорожно цепляюсь за птичьи лапы и поджимаю ноги, чтобы хоть немного согреться. Я настолько шокирована происходящим, что даже не могу определить: злюсь ли на такое бесцеремонное обращение, боюсь ли сорваться вниз, или просто пребываю в восторге от полёта.
Однако я понимаю, как Ворон делает разворот, а затем его лапы ослабляют хватку. Это пугает… Он решил скинуть меня вниз? Падение короткое, но такое внезапное, что я верещу. Мой визг обрывается почти сразу, потому что тело приземляется на что-то мягкое. Пальцы впиваются в поверхность подо мной. Она прохладная, пахнет сыростью и хвоей. Это мох?
Снаружи слышится жуткое громкое карканье… Снаружи чего? Куда Ворон принёс меня? Вихри гуляют свободно за пределами этого места, а внутрь проникают лишь редкие порывы.
Откинув растрепавшиеся волосы с лица, я встаю на четвереньки и ползу, осторожно конечностями шаря по мху. Почти сразу мои ладони натыкаются на возвышение, заваленное чем-то пушистым. Кажется, это шкуры. Они сложены так, будто кто-то специально устилал ими этот уголок.
Воздух тут пропитан запахом крови, древесной смолы и металла. Пахнет ровно так, как часто пахнет Ворон…
Рядом раздаётся глухой стук, и пол чуть пошатывается. Чужое низкое и размеренное дыхание наполняет пространство. Чудовище опустилось совсем близко, его крылья шелестят, медленно складываясь.
– Так вот, где ты живёшь, да? – разлепляю я губы.
Теперь ясно. Ворон принёс меня домой. В своё гнездо.
Медленно и осторожно я поднимаюсь, ощупывая неровную стену, затем она переходит в тёплую шероховатую кору. Дерево под пальцами кажется почему-то живым, словно оно дышит. Вероятно, так и есть. Учитывая размеры гнезда, на обычном дереве оно бы не уместилось, а вот на дереве из Великого Леса… Тревога колет изнутри, но страх не поднимается. В конце концов, я не внизу, посреди Леса, кишащего духами, я в гнезде и Ворон всё ещё рядом. Мне чудится взгляд его алых глаз, которые он не сводит с меня, слепо изучающей его дом.
Я даже натыкаюсь на ведро, которое отзывается плеском. Вода? Нос щекочет запах мыла. Забавно, значит, он может тут даже обмыться? Я опускаюсь на корточки, осторожно пробуя холодную воду. Она кажется чистой, так что решаюсь намылить руки и умыться, чтобы окончательно избавиться от плевка… Воспоминание о воплях того колдуна снова радует. Кто бы мог подумать, что моя натура такая злобная?
Ворон шуршит перьями, переставляя птичьи лапы. Он фыркает.
– Что? Это гигиена.
Ворон снова фыркает. Я начинаю сомневаться, что он вообще понимает меня в этом облике. Он не возвращается в человеческое тело и не предпринимает ничего, кроме осторожного наблюдения, будто впервые видит меня. Что, естественно, не так, ведь даже в чудовищном обличии он уже знаком со своей Куколкой…
Слышится звон и плеск, я охаю, плюхаясь на задницу, соображая, что Ворон только что засунул свой клюв в ведро и мотает им в нём. Это… странно. Ладно, всё странно, что происходит со мной в последнее время, а я уже устала удивляться, но поведение Ворона снова напоминает мне поведение скорее животного, чем человека. Монстр издаёт непонятный скрежет. А в разуме рождается предположение: что, если он и правда не способен себя контролировать? Вдруг сейчас он только дикий зверь с минимальным интеллектом? Значит ли это, что, вызвав его раздражение, Куколка будет обречена? Ведь если игрушка будет плохо вести себя с кем-то неконтролируемым, ничто не мешает выкинуть её…
Переживания всё ещё не обрушиваются. Возможно, я слишком утомлена… Зато боли в носу нет. Это радует. Но огорчает, что тело обнажено, а в гнезде нет никакой одежды, судя по всему. Так что я двигаюсь в сторону накиданных шкур, чтобы хоть немного согреться. Ворон, похоже, идёт следом.
– Мне нужно, чтобы ты стал человеком, – вздыхаю я, плюхаясь на шкуры. – Хотя бы выяснить, сколько времени прошло. Знает ли кто-то о моём похищении?
Ворон не отвечает, он прижимает к моей шее острый клюв, холодный и влажный после «купания». Я замираю, ожидая, что вот-вот он проткнёт тонкую кожу, чтобы добраться до крови. Вдруг чудовище решило, что я его десерт, который можно съесть в гнезде? Однако вместо атаки, я получаю ласку. Клюв нежно трётся об меня, скользит по плечу, оставляя мурашки. Я вздрагиваю, но не от страха, а от неожиданности, когда длинный гибкий язык с пирсингом проводит по моей ключице.
И вдруг… Необычный рокот, почти довольное урчание, рассыпается по гнезду. Он зарождается где-то в груди Ворона, низкий, звериный звук. Монстр осторожно ложится рядом, распахивая крыло и окутывая им меня. Мягкие перья щекочут кожу, а язык лижет меня за ухом. Это щекотно, и я хихикаю, ёжась.
Ворон отстраняется и напрягается. Слышится хруст и стон боли под маской, часть переев осыпается, будто крыло становится тоньше, а затем, я чувствую руку. Почти человеческую, только всё ещё с когтями и тонкими мелкими пёрышками, покрывающими кожу. Рука Ворона под крылом ведёт по моему телу, будто изучая, запоминая каждую линию и изгиб. Он снова облизывает меня, его дыхание учащается.
– Ты хоть понимаешь, что происходит? – шепчу я, протягивая ладонь.
Она натыкается на полированную кость маски, которая сейчас больше напоминает настоящий череп, потому что есть и нижняя часть клюва, и она движется, а внутри ощущается плоть нёба… Предки милостивые… Ворон едва ли не заглатывает мою руку, его язык обвивается вокруг, а затем отпускает меня.
– Фу, ты меня обслюнявил! – Я вытираю пальцы о его перья, хотя и не испытываю на самом деле омерзения.
Но Ворон никак не реагирует на мою реплику, он прижимается ко мне, а его рука под крылом стискивает моё бедро. Его урчание становится громче. Лицо горит, когда я понимаю, к чему могут привести исследования чудовища.
– Давай спать, – предлагаю я, в жалкой попытке прекратить всё. – Мы устали, и я хочу отдохнуть.
Я почти не вру, а Ворон замедляется, будто и правда слушает, однако стоит мне смолкнуть, он возвращается всё к тому же занятию. Его клюв тоже прячется под крыло, и язык скользит по моему нагому телу.
– Нет! – рявкаю я.
Ворон прерывает урчание, теперь он рычит. Предки… Вороны вообще не должны издавать такие звуки! Но, очевидно, монстрам всё равно на чьи-то ожидания.
– Нет, – повторяю я твёрдо. – Я хочу спать! Так что нет.
Ворон елозит рядом, издавая неясные звуки, которые, очевидно, выражают его раздражение, однако прекращает. Его клюв ложится мне на плечо, и он успокаивается, снова возвращаясь к убаюкивающему рокоту. Я же такая ослабевшая и сонная, что даже не пытаюсь сопротивляться дремоте.
Ярость течёт по венам, горячая и густая. Фантазия подкидывает картины того, что могут сделать с Мией. Её могут сломать. Сломать особенную игрушку.
Злость помогает концентрироваться и быстрее взмахивать крыльями, чтобы лететь над деревьями в поисках места, куда утащили Мию. Но где-то внутри, под перьями из обскура, под плотью и костями, рассыпаются льдинки страха. Они колючие и неприятные, они заставляют мозг думать о Куколке, чьи черты искажены рыданиями, или, что ещё хуже, представлять пустое выражение лица Мии. А она должна не просто жить, она должна бороться, должна хмуриться, кидаться в меня своими грёбаными лампами, а потом растекаться в удовольствии. Только её Ворону позволено вести Куколку через боли, через ужас и даже через наслаждение… Никто другой не имеет права касаться её, истязать её.
До Куколки моя жизнь была бесстыдно проста: днём я играл свою привычную роль, проводил время наедине с собой и с кучей разнообразной литературы, призванной хоть немного скрасить моё существование. Ночью же, покидая дом в тенях обскура, я чувствовал себя
Она свидетельница, которую нужно убить. Раньше никаких моральных дилемм у меня не возникало, а теперь они вечный фон. Я ненавижу и обожаю свою Куколку. Ненавижу за то, что она раскапывает во мне что-то, чего я не хотел бы увидеть, то, что считаю слабостью. А обожаю за то, что она продолжает смотреть на меня. Не буквально, конечно, но она единственная, кто знает меня настолько хорошо. Знает Ворона человеком и чудовищем. Но чего она не знает, так это моего настоящего имени… Пока что.
Так или иначе, Куколка вошла в мою жизнь незаметно и быстро. Я думал, что контролирую ситуацию, но после того раза, когда потерялся в обскуре и явился к ней, я всерьёз задумался о том, чтобы наконец исполнить изначальный план – избавиться от неё. И не смог… Декаду я просто приходил и уходил, неспособный ни позволить себе продолжить игры, ни уничтожить её…
Я ослаб. И это пугало. Мне запрещено желать не просто игр, а нежности, касаний, близости, которая была недоступна с тех пор, как я стал Вороном…
Мия же слишком любопытно. Она уже пыталась узнать что-то у единственного, кто видел больше, чем она. Это разозлило и повеселило одновременно, заставив качнуться воображаемые весы в сторону игр. И я принял решение остаться с ней, усугубить свою зависимость от Куколки, которой теперь не хотел лишаться.
Её руки словно всё ещё трогали моё тело, как тогда, когда она стягивала с меня одежду. Перед глазами стояло её влажное от воды тело и её пальцы, раскрывавшие плоть для своего Ворона. О, моя Куколка предоставила мне идеальный обзор. Никогда не думал, что мне понравится смотреть на то, как кто-то дрочит… И всё же в тот момент нельзя было не захотеть
Обычно ничего, кроме крови, не доставляло мне удовольствия, но я едва не кончал, когда вылизывал Куколку. Вкусы, притупленные из-за обскура, вспыхивали на языке, заставляя балансировать где-то между кайфом и оргазмом. Куколка пахла вкусно, её кровь была приятной и сладковатой, но её киска…
Необходимо было избавиться от этой фиксации на Мии и забыть её вкус, а лучше сразу же убить, но… Я лишь сильнее хотел её оставить себе, малодушно надеясь, что она никогда не прозреет, а мне никогда не придётся по-настоящему выбирать между миссией и свидетельницей.
Противоречия во мне разрывали изнутри и без того истончившийся барьер, собранный из силы воли. Он сдерживал обскур, он контролировал его, но безумие прогрессировало. Похищение Куколки ударило по моему самолюбию, а главное – подпитало страхи. Страх одиночества, страх непринятия, страх того, что никто и никогда не сможет разглядеть меня настоящего, если Мия Силдж умрёт…
Ужасу вторило карканье старых Воронов, и я снова и снова терялся во тьме, замечая образ незнакомой девушки и выныривая обратно, пока не ощутил нечто странное. Это было похоже на связь Черепов, будто что-то коснулось моего разума, но не как обычно. Я не мог объяснить это, тем более в плену растущего безумия, но знал, что должен лететь туда, особенно когда потянулся обскуром к его источнику, а ощутил лишь панику и слабую надежду.
Чужой ужас добил. Я окончательно растворился во мраке, чуя только ярость, смерть и кровь…
***
Пробуждение вызывает чувство дежавю: опять я застрял между двумя формами, опять лежу на груди Куколки, опять наслаждаюсь её теплом. Я не поднимаю век, давая пару лишних секунд просто прийти в себя и послушать мерный стук сердца Мии, почувствовать её пальцы, запутавшиеся в моих волосах.
Глубокий вдох, и нос наполняет сладкий аромат Куколки, он смешан с… Я упираюсь когтистыми руками по обе стороны от тела Мии, и поднимаюсь, одновременно распахивая глаза.
Гнездо. Это моё Гнездо!
– Пиздец, – вырывается тихое негодование.
Смутные воспоминания событий ночи наполняют голову: вот я пробираюсь к Куколке и замечаю знакомую энергию колдунов, вот лечу по их следу, который теряется за городом, вот схожу с ума от мыслей и силы обскура, а затем… Обрыв. Лишь размытые образы.
Холодный утренний воздух влетает в распахнутую пасть Гнезда, а Вафля слабо шевелится. Он не стремится сожрать Куколку, хотя кровожадное дерево могло попытаться, но почему-то кажется, словно… Они знакомы.
Я хмурюсь, опуская взгляд на Мию, и у меня перехватывает дыхание. Она обнажена, полностью открыта мне. Рука тянется к маске, чтобы стащить её, и ничто не мешало жадно смотреть на Куколку. Плоть, соединяющая лицо с клювом, разрывается и растворяется в пространстве. Маску я кладу рядом, свободно выдыхая и не обращая внимания на лёгкое покалывания, из заживающих под действием обскура ранок.
Мия распростёрлась подо мной на тёмных мехах. Её кожа кажется почти прозрачной, будто пергамент, на котором можно выводить узоры страсти с помощью касаний. Губки слегка приоткрыты, грудь вздымается, словно приглашая, а розовые соски затвердели от ледяного дыхания Великого леса, которое сквозняком гуляет по Гнезду.
Я облизываю губы, опуская взгляд, к мягкому животу Куколки и ещё ниже, к бёдрам, слегка раздвинутым во сне. Завораживающее зрелище, словно она даже бессознательно готова принять меня. Это сводит с ума не хуже обскура, заставляет голову пустеть.
К хрупким ключицам Мии тянуться пропитанные мраком пальцы с обсидиановыми острыми когтями. Мне нравится следить за тем, как они легонько царапают Куколку, проходясь у бьющейся вены на шее, по ключице, между грудей… Я замираю, а после опускаю подушечки пальцев на нежные округлости, поглаживая сосок, и слышу ответный прерывистый вдох.
Мне хочется стонать и скулить, потереться об неё возбуждённым членом, спрятанном в штанах, но я не решаюсь будить Мию. Ведь сейчас она такая беззащитная, открытая полностью…
Ладонь опускается на её живот, а затем соскальзывает по лобку к месту, вкус которого всё ещё оседает на моём языке воспоминанием. Я двигаюсь осторожно, чтобы не ранить когтями, и ощущаю тепло и немного влаги. Тело Куколки словно знает, что принадлежит мне, даже если её разум не осознал этого.
Я наклоняюсь к ней, мои волосы струятся вниз, когда язык проходится по соску Мии. Она вздрагивает, но ещё не просыпается. Я сминаю её бёдра, царапая их, оставляя следы, метки, которые исчезнут нескоро. Мне хочется, чтобы Куколка очнулась от боли, от удовольствия, от осознания, что она не принадлежит себе.
Я прикусываю её плечо, достаточно сильно, чтобы остался красноватый след, но не настолько, чтобы добраться до вкусной крови. Куколка морщится во сне, а я чувствую, как она непроизвольно выгибается навстречу.
Моя рука пробирается между её ног, а когти скрываются вместе с тьмой, возвращая прежнюю форму конечности. Когда подушечка среднего пальца касается Мии, я задерживаюсь, лаская её круговыми движениями, то нежными, то чуть более настойчивыми. Мои губы растягиваются в победной ухмылке, когда я чувствую, насколько мокрой стала Куколка.
Воздух теплеет, её аромат расцветает с каждым движением всё сильнее. Сладкий, с опьяняющей ноткой мускусного возбуждения, которое кружит мне голову. Член болит от жажды оказаться там, где ему положено быть – внутри Мии. Но мне слишком нравится эта игра, чтобы прерывать её.
Чувствуется нарастающая пульсация, мои пальцы легко скользят вдоль её складок, медленно и изучающе, собирая влагу. Куколка становится всё более податливой, открытой для меня.
Её дыхание учащается, и хотя слепые глаза не открываются, я чую притворство. Она уже не спит. Мия могла бы поднять веки, могла бы ударить или хотя бы попытаться. Уж мне ли не знать, насколько бойкой она бывает. Но она не делает этого. Она всё ещё продолжает бороться с влечением, не хочет показывать, что наслаждается нашей игрой, но правда известна нам обоим…
Моя рука покрывается её соками, и я размазываю их по нежной коже, приучая к касаниям Ворона. Я толкаю пальцы глубже, тазом вдавливаясь в Мию, чтобы облегчить собственную похоть. Куколка стонет, а я прижимаюсь ртом к её шее, царапая зубами, и сглатываю капли сладкой крови.
Куколка не сможет убежать от Ворона. Потому что не захочет. Она даже не попытается, потому что почти признала своё поражение. Мия изгибается и кончает с громким стоном, стискивая меха, а затем расслабляется, пытаясь отдышаться. Я же приподнимаюсь на коленях и расстёгиваю ширинку, чтобы получить собственную разрядку, глядя на удовлетворённую Куколку.
Учитывая, что раньше мне было плевать на партнёрш, сейчас ситуация кажется ещё более нетипичной и странной. Мне безумно нравится смотреть на измученную оргазмом Мию, нравится думать о том, что рука, стискивающая член ещё несколько секунд назад, ласкала её, а на пальцах осталось влажное свидетельство её наслаждения. Я кончаю быстро, потому что и так был на грани.
– Морок! – восклицает Мия, когда несколько капель попадают на её ногу.
– Не ной, Куколка, может, в следующий раз моё семя окажется в тебе, – устало хмыкаю я.
– Это мерзко! – заявляет она. Ну вот, «боевой режим». Это даже забавно, хотя раньше больше раздражало…
Я привожу себя в порядок, невольно любуясь тем, как Мия пытается прикрыться куском шкуры, а её рыжие волосы вспыхивают, словно пламя, под лучами рассветной Инти…
– Блять! – рявкаю я, поворачивая голову к выходу. Рассвет!
– Ч-что? – Куколка испуганно поднимает голову.
– Мы потратили всю ночь на разборки из-за этих ебучих колдунов, – причитаю я, хватая маску. – Если не хочешь, чтобы тётя заметила отсутствие племянницы, поднимайся, нужно отнести тебя домой.
– А может, пусть заметит? – фыркает Мия. – Заявит в полицию и…
– И полиция найдёт твой труп, а бедная Хильде умрёт следом, – завершаю я жёстко. Куколка должна помнить, что на кону, даже если я не уверен, что смогу совершить подобное…
Тем не менее угроза срабатывает, заставляя подчиняться. Я стягиваю с себя водолазку и бросаю ту поднявшейся Мии:
– Надень, в Лесу холодно.
Куколка громко пыхтит, явно пытаясь показать негодование, но послушно натягивает мою одежду. Почему-то мне приятно видеть её в своей водолазке, которая висит на ней, частично прикрывая бёдра.
– Мы опять полетим?
– Опять? – спрашиваю я, а затем обрываю себя. Естественно, мы уже летали, я ведь привёл её в Гнездо, иначе кроме, как на моих крыльях, сюда не попасть.
– Ты… Помнишь что-то? Просто… Ты вчера казался…
– Закрой свой очаровательный ротик, Куколка, ты мешаешь сосредоточиться, – грубо отзываюсь я.
Её расспросы ни к чему, да и мне действительно необходимо собраться с силами. Потому что я боюсь. Боюсь, что обскур снова поглотит меня, а вороний череп займёт место на коле рядом с остальными… И Мию некому будет пожалеть…
Я помню эти слова Сокола. И понимаю, что если кто-то узнает, что я не просто «играю с едой», а влюбляюсь в свою жертву, всё станет ещё хуже.
Почему я подумал об этом? «Влюбляюсь»? Я спятил. Обскур окончательно выел мой мозг!
Злость вспыхивает внутри вместе с обскуром, распространяясь по жилам. Кости хрустят, меняя положение, маска начинает прирастать ко мне, а крылья распахиваются за спиной, едва не задевая Куколку.
– Ты уже превратился? И что теперь? – Она топчется на месте, поджимая пальцы на ногах. – Опять в эти твои лапищи лезть?
–
Мия облизывает губы и вытягивает ладони, нащупывая меня. Не без помощи она наконец устраивается сзади, обхватив шею руками, а моё туловище ногами. Даже перья, сотканные из обскура, ощущают оставшуюся влагу…
Я каркаю, просто чтобы хоть как-то выразить неизвестное чувство, вспыхнувшее внутри, и покидаю Гнездо. К моему облегчению, контролировать силу не составляет труда, особенно чувствуя на себе Куколку, судорожно прижимающуюся к моей второй форме. Это впервые, когда я кого-то «катаю». Впрочем, с Мией много чего впервые…
Не удержавшись от искушения, я закладываю вираж, уходя в поворот с креном. Куколка коротко взвизгивает, тут же пряча своё лицо в мягкие перья у шеи, а я каркаю, заменяя смех. Тянет ещё раз провернуть что-то такое, но времени нет, да и для почти полностью голой Мии в Лесу слишком холодно, так что приходится ускориться. К счастью, путь по прямой не занимает много времени, а район почти на границе города позволяет вернуться без лишних свидетелей.
Я мягко планирую на крышу, а с неё спрыгиваю на балкон, уже начиная возвращать свою первую форму. Куколка прикусывает моё плечо, явно, чтобы не издать ни звука. Она уже так делала, когда кончала для меня в душе… И тогда, и сейчас боль от её зубов приносит удовольствие, разжигая голод гораздо более древний, чем сама Королева.
Я встряхиваю крылья, позволяя им рассыпаться и рукой перехватываю Мию, разворачивая её к себе. Теперь она обнимает моё туловище ногами, её слепой взгляд смотрит мне в переносицу, а её промежность прижимается к моей ширинке. Я придерживаю мягкую задницу одной рукой, пока открываю балконную дверь и вхожу в коридор. Мия не спешит слазить с меня, хотя она наверняка почувствовала знакомый запах дома.
– Не хочешь прощаться, Куколка? – ехидно спрашиваю я, останавливаясь у её кровати.
– Пошёл ты! – бурчит она. – У меня мышцы болят и судорога из-за того, что пришлось цепляться за чудовище в полёте, чтобы не разбиться!
– Ты бы не разбилась. Я бы поймал тебя и спас, – шепчу я, опуская взгляд на её губки. Мне нравится ощущать их с кровью или без. Мне нравится толкаться в её рот языком, нравится, когда она отвечает на ласки…
Я хмурюсь, стараясь избавиться от этих мыслей. Мия мне не девушка, она свидетельница, которую я обязан буду устранить!
Но это ведь потом… А сейчас…
Куколка слабо шевелиться, медленно сползая. Она охает, когда я стискиваю талию и накрываю её рот своим. Мне просто нужно это. Ещё немного сладкого вкуса.
Она с мычанием отстраняется, вырываясь из рук, и падает спиной на кровать.
– Не думай, что я забыл, чего меня сегодня лишили, Куколка. Маленькое развлечение с твоей киской в Гнезде не считается. – Ухмылка расцветает на моих губах, хоть Мия её и не видит.
До того, как она сочиняет ответ, я покидаю Куколку, чтобы успеть скрыться до приезда Хильде.
На ходу я вытаскиваю из носовой перегородки колечко, оставляя его в кармане штанов, а затем вытягиваю язык, раскручивая шарик на одной и второй штанге. Днём я не нашу заметные украшения, иначе было бы много вопросов. Иногда приходится всё снимать, даже с сосков.
Передвигаясь через чужие дворы и сады, я наконец оказываюсь в своём доме, не задерживаясь внизу, поднимаюсь выше. Нужно успеть обмыться и привести мысли в порядок. Воспоминания о ночи всё ещё туманны, но я точно знаю, что почуял, когда вошёл в Кукольный дом – магию колдунов. Опять эти мудаки!
Не могу вспомнить точно, но, похоже, я слышал что-то о философском камне из грязного рта кого-то из них. Сложно сосредоточиться на том, что я делал вчера после потери контроля. Точно пил кровь. Кажется, я спикировал на одного из них у входа, а второго выпотрошил. Но когда я мог услышать их разговор? И почему у меня остались ощущения того, каково лежать на твёрдом полу в логове колдунов?
– Сука! – ругаюсь я, пиная табурет и обхватывая голову. Сейчас стоит спросить совет у старших, они наверняка могут знать, что со мной и как помочь, но…
Безумие от обскура неизлечимо, а ещё это привлечёт внимание к Куколке. А на неё и так вышли колдуны.
Нет. Ни к Соколу, ни к Волку я не пойду с покаянием, а вот намекнуть, что Барс дерьмово справляется с порученным ему делом… Я усмехаюсь, наконец начиная успокаиваться. Насалить Барсу всегда приятно, особенно так крупно. Ведь если колдуны говорили о философском камне, то ясно, чего они хотят. Заполучить его. И едва ли они понимают, что на самом деле ищут. А я…
У меня ещё есть время.
Ночь была странной, но более странным стало утро. Я всё никак не могла поверить, что и похищение, и полёт, и сон в Гнезде произошли всего за несколько часов. Более того, никто ничего не подозревал. Хильде вернулась, как всегда, не обнаружив никаких следов вторжения ни колдунов, ни моего чудовища. Разве что несколько вещей с прикроватной тумбочки, упавшие на пол, могли на что-то намекнуть, но и они объяснялись легко. В конце концов, слепые люди не так уж редко что-то роняют, правда?
Никаких ран на моём теле не осталось, зато всё то же неясное ощущение внутри, словно нечто шевелится, течёт вместе с кровью по венам… Я ёжусь в очередной раз. Если не слишком концентрироваться, то можно и не заметить такую особенность, но стоит вспомнить, как оно возвращается. Понятия не имею, что это, но, похоже, оно как-то помогло мне…
Однако история с колдунами меня уже мало беспокоит, гораздо больше я переживаю за глаза, которые с самого утра ведут себя нетипично. В них щиплет так, словно мне засыпали упаковку соли, которую заботливо втёрли в слизистые. Чем больше времени проходит, тем хуже становится.
В попытке отвлечься я возвращаюсь к книгам и диктору. Хильде ничего не знает и спокойно спит после ночной смены, а её непутёвая племянница сидит внизу с новой чашкой кофе и ищет информацию. Беспокоить тётю не хочется, да и всё ещё опасно, может, даже опаснее, чем раньше, учитывая, что помимо красноглазых монстров поблизости, очевидно, бродят и колдуны…
Я снова прокручиваю в голове встречу с Вороном и золотую пыль. Колдуны бы хотели её заполучить, не так ли? Есть вероятность, что убитый был одним из Гильдии. Тогда выходило, что колдуны столкнулись с Черепами, и чудовища привлекли их внимание… Но при чём тут философский камень?
–
Я потёрла глаза, всё ещё расстраиваясь, что не могу увидеть изображение. Это действительно раздражало. Хотя, вероятно, это не так уж и важно, ведь в глазах Ворона никакого символа не было, они просто были красными.
–
Я вскинула брови. Гомункулы? Что-то отдалённое я явно слышала, но никогда не увлекалась магией, только книгами, потому знала очень немного.
–
Диктор заканчивает чтение, информируя о начале нового раздела, я же замираю. Философский камень! Вот и оно! Но… Гомункулы, философские камни – всё это больше похоже на старые сказки, а не на реальность. Нет никаких подтверждений их существования. Однако большей информации из книги я вытащить не могу, текст вещает уже о совсем других событиях. Что ж, стоит посетить библиотеку. Если вся информация находится в мифах, то она найдётся на книжных полках. Осталось лишь понять, как определить, что вымысел, а что правда.
Но если и строить теории, то… Что, если философский камень существует? Будет ли где-то его носитель, условный гомункул? Или камень способен существовать отдельно? Тогда может ли камень давать какую-то энергию культу? И может ли быть мой Ворон не кем-то настоящим, а гомункулом, созданным искусственно?
– Ничего не понимаю, – застонала я, роняя голову на руки.
Сложно даже предполагать что-то, особенно сейчас, когда глаза болят так, будто их протыкают раскалённым металлическим прутом. Из-за этого у меня начинается мигрень. К счастью, Хильде просыпается и замечает моё состояние, так что под её чутким руководством, я выпиваю обезболивающее и через час чувствую себя вполне сносно. По крайней мере, мне не хочет отрезать голову, просто чтобы она перестала болеть. Победа!
Хильде, как всегда, собирается к своим подопечным, а я иду с ней. Сегодня ещё потому, что так за мной проще присматривать. Тётя становится настоящей наседкой, когда меня что-то беспокоит. Сегодня я только за, так что бреду с ней к Бо, где старик угощает нас чаем. Поспевает и Эйнар, который мгновенно портит мне вечер своим присутствием.
– Как спалось? – негромко спрашивает он, пока Хильде говорит с Бо.
Вопрос застаёт врасплох, колени тут же начинают дрожать, чудом пустая кружка не вываливается из пальцев, и я ставлю ту на стол. Что это было? Намёк на моё ночное похищение? Если так, то Ворон не пытается скрыться… Или я просто надумываю?
– Всё хорошо.
– Повесила Ловушку снов, которую я подарил, над кроватью? – уточняет Эйнар.
Его шаги беззвучны, но по тому, что его голос перемещается, понятно, что он обходит меня со спины. По позвоночнику проносятся холодок, а тревога проникает под кожу.
– Нет, – честно отвечаю я. Если наш сосед – Ворон, врать ему бесполезно, он был в моей спальне…
– Ай-ай-ай, – нарочито печально бормочет Эйнар. – Советую повесить, вдруг поможет… В следующий раз…
Воздуха не хватает, я цепенею с распахнутым ртом. Не мог же он так явно намекать? Или мог? Ворон ли он? А если я коснусь его груди, почувствую пирсинг? А если ширинки?.. Морок! О чём я думаю? Но других способов выяснить для меня сейчас не существует.
Размышления крутятся в голове, пока мы идём к Хоуку. Эйнар будто знает, что я захочу снова расспросить беднягу, и не отстаёт ни на секунду. Приходится уйти ни с чем, кроме, разумеется, ещё больших подозрений в сторону навязчивого соседа.
Уже дома Хильде поднимается к себе пораньше, а я остаюсь внизу. Это не попытка дождаться Ворона, он может прийти и под утро, это скорее просто бессонница, вызванная волнением и ещё резью в глазах. Чтобы принять обезболивающее, мне нужно чем-то наполнить желудок, и я нащупываю хлеб, а ещё банку. Пахнет вишнёвым джемом, возможно, именно тем, который принёс Эйнар.
Последние часы он не покидает мыслей. Каждая наша встреча и разговор раз за разом прокручиваются, я пытаюсь выхватить деталь, которая даст мне стопроцентную уверенность, что наш сосед – Ворон. Гарантий нет, только косвенные доказательства, но они есть и на Куану. Честно говоря, я до сих пор отчасти подозреваю вообще всех ваканов. Вариант беспроигрышный, кто-то всё равно окажется преступником, но выборка чересчур обширная. Однако, если бы меня просили сделать ставку, я бы ставила на Эйнара.
Окно распахнуто, и стрекот кузнечиков хорошо слышно даже на кухне, а стоит выйти в гостиную, он становится почти оглушающим. Я оставляю упаковку хлеба на столике вместе с открытой банкой джема, в которую вставила чайную ложку, забираю с кухни таблетки и воду, а затем плюхаюсь на диван. Мой поздний ужин скромный, но достаточно вкусный. Как бы сильно Эйнар ни раздражал, вишнёвый джем я люблю. Сладко-кислый, он приятно обволакивает рот, почти заставляя стонать от насыщенного вкуса. Мои глаза неспособны увидеть его цвет, но и так ясно, что он красный. Цвет венозной крови, которую так любит поглощать Ворон…
Я жду омерзения, но оно не приходит, лишь странное чувство на гране между чем-то жутким и влекущим. Не знаю, с чем сравнить, наверное, со старыми Шаранскими сказками, которые мне когда-то читали…
Я помню истории о блуждающих огоньках, которые обещают получение всего, чего ты жаждешь, если пройдёшь весь путь. Они появляются в глухом тёмном лесу, где деревья смотрят провалами дупел, а их ветви, словно потемневшие от копоти кости, пронзают небо. В это чаще воздух густ от запаха прелой листвы и чего-то сладковато-мёртвого, будто впереди цветёт ядовитый мёд гнили. Именно там вспыхивают дрожащие огни, они не просто висят в воздухе, они дышат, пульсируют, будто живые. Мерцание их зовёт путника, героя сказки, манит вперёд обещаниями тайн и волшебства.
Раньше я не понимала, почему персонажи не бегут прочь, через бурелом, под хруст валежника под ногами, почему поддаются, а не возвращаются сквозь страшный лес в одиночестве обратно в свою скучную, зато спокойную жизнь. Сейчас, кажется, понимаю… Есть в этом что-то… Ты делаешь самую крупную ставку – свою жизнь, идёшь ва-банк, ведь ты и так посреди тёмной чаще, какая разница, в какой её части окажешься? Но вдруг где-то там то, что ты искал много лет? Любовь? Деньги? Слава? Власть? Можно получить всё или ничего, и тогда появляется желание рискнуть…
Такие выводы не радуют, но похожи на правду. Я мрачно усмехаюсь, намазывая хлеб джемом и надеясь, что никуда им не капнула.
– Проголодалась?
– Морок! – Чайная ложка вылетает из моих пальцев и беззвучно падает на ковёр.
– Всего лишь твой Ворон, – хмыкает уже привычный ночной гость. – А ты, значит, захотела чего-то сладкого?
Его голос теперь звучит сбоку и ближе. Нетрудно представить его здесь, возвышающимся надо мной, способного легко убить меня или довести до оргазма… Предки, что лезет мне в голову?
– Понимаю тебя, Куколка, я ведь тоже люблю сладкое. Твою кровь, например, и твою киску…
Знакомый аромат Ворона впивается в меня, пропитывая. Он оседает на коже, въедается в жилы и пронизывает кости.
– Ничего, сейчас ты получишь свой
Догадка мелькает в сознании, и я отодвигаюсь.
– Или предпочитаешь наказание? Ты ведь знаешь, что я могу сделать и то и другое…
Знаю. Морок его дери,
– Встань на колени и… Ты ведь помнишь, что должна быть тихой?
Ворон раздражает. Правда раздражает, но, предки… Его тон, одновременно мрачный и будоражащий, вынуждает захотеть узнать, что приготовил кукловод для своей марионетки. А ещё он монстр, который в любой момент может потерять контроль, так что нужно подчиниться. Последнее – всего лишь попытка оправдать саму себя перед совестью и здравым смыслом, что не признаваться снова и снова в постыдной истине…
Я встаю, аккуратно двигаясь между диваном и столиком. Тьма всё ещё со мной, не давая увидеть ничего за пеленой черноты. Ворон молчит, и я не понимаю, где он, пока он не издаёт странный шум: густой влажный с едва уловимым отзвуком тягучей массы, будто кто-то набирает джем…
– На колени, – тихо, но властно приказывает Ворон. Он не давит этим, скорее помогает сориентироваться.
Теперь ясно, где он – прямо у столика, напротив дивана. Приблизившись, я опускаюсь перед ним. Дыхание сбивается, от напряжения тело подрагивает, но сложно понять, что меня наполняет: страх или страсть.
– Скажи «А», Куколка.
Твою ж… Я сглатываю вязкую слюну перед тем, как распахнуть рот. Едва он открывается, Ворон заталкивает внутрь пальцы, вымазанные джемом. Они входят с хлюпающим звуком, а я негромко, но возмущённо мычу, хватаясь за штанины перед собой, чтобы не упасть от резкого настойчивого движения.
– Соси, ты ведь хотела сладкого.
Я пыхчу, выражая своё раздражение, и пытаюсь отстраниться, но Ворон удерживает меня за волосы.
– Если ты не будешь сосать их, тебе придётся сосать другое.
Приторность и вишнёвая кислинка вызывают слюноотделение, помогая пальцам скользить по языку, когда Ворон делает поступательные движения рукой.
– Или в этом и был твой план? Твои красивые губки хотят обхватить толстый член и втянуть его поглубже, да?
Слышится звяканье бляшки ремня. Это побуждает меня стараться лучше, чтобы избежать большего унижения. Я начинаю сосать пальцы Ворона, слизывая остатки джема так усердно, будто пытаюсь получить приз.
– Ты, как всегда, не успеваешь среагировать вовремя, – комментирует он. Шуршание ткани подсказывает, что Ворон спускает штаны…
Я настороженно замираю, вдыхая мускусный запах чужого возбуждения. Ворон сдавленно стонет, а мне на подбородок что-то капает. Морок! Тело само отскакивает, и пальцы выходят из моего рта с характерным звуком.
– Ох, прости, забыл, что ты просто хотела спокойно поесть сладкого. Всё в порядке, я накормлю тебя, – насмешливо говорит Ворон.
Это обещание ни к чему хорошему не приведёт. Хочется сбежать, но скрыться от чудовища не так просто, особенно когда есть риск наделать лишнего шума и подвергнуть опасности не только себя… И всё же, я отползаю, пока дно банки с джемом негромко стукается о столик.
– К ноге, Мия, иначе ты разозлишь меня, и придётся трахнуть твою задницу своим ножом, а ты ведь не хочешь этого?
Он явно нашёл слабое место: я не фанатка анала и колюще-режущих предметов, даже если во мне окажется только рукоять. Предупреждение действует, приходится вернуться к Ворону. Он тут же сгребает мои волосы в кулак, направляя лицо к своему паху.
– Заставим твой грязный ротик поработать, – хрипло заявляет он. – Отсоси мне, как хорошая девочка, и, может, твоя попка останется в безопасности.
Его угрозы одновременно пугают и раздражают, но между тем, чтобы быть насаженной на его нож, которым он вполне может после разделать меня, и тем, чтобы отсосать ему, я выбираю второе.
Губы приоткрываются, обхватывая член вместе с прохладным металлом пирсинга под слоем грёбаного джема! Морок! Что с ним не так? А главное, что не так со мной, если я вместо того, чтобы попытаться убедить его не совершать подобного, втягиваю его глубже.
Даже от такого лёгкого движения Ворон гортанно стонет. Он делает это морочьи красиво и приглушённо. Память тут же подкидывает ощущения того, как я лежу на столе, а он вылизывает меня… Тогда я изо всех сил пыталась сдержаться. Пришла очередь Ворона.
Я слизываю сладкий джем с его ствола, одновременно стыдясь и наслаждаясь. Мне не должно нравиться задевать пирсинг на члене и искать пределы своего чудовища, но…
Это похоже то ли на проклятие, то ли на болезнь. Но я не могу ничего с собой поделать, мне интересно, на сколько хватит выдержки Ворона. Это глупо, неразумно, однако мне тяжело отказаться от такой идеи, особенно сейчас, когда сладкий джем смешивается с солоноватым привкусом Ворона.
Он двигает бёдрами сильнее, вталкивая больше своей длины внутрь. Я протестующе мычу, но беру всё, всасывая интенсивнее, пока не начинаю давиться.
– Дыши через нос и расслабь челюсть, – советует Ворон, чуть отстраняясь.
Как мило, что он учит, как ему сосать… Невероятно! В каком месте своей жизни я оказалась? Явно в тёмной…
Снова банка джема постукивает о столешницу. Мой рот наполняется слюной, между ног возникает тянущее ощущение, а соски напрягаются. Липкий кончик члена упирается в губы.
– Открывай, – приказывает Ворон.
Я подчиняюсь. Его пальцы зарываются в мои волосы, когда он грубо входит. Зубы задевают пирсинг, и Ворон ахает. Он замирает на мгновение, поглаживая затылок, будто хвалит меня, а затем начинает двигаться.
Он трахает мой рот неглубокими толчками, постепенно наращивая темп. Это унизительно и мерзко, но бельё промокает всё сильнее. Каждый стон Ворона доставляет нескончаемое удовольствие, как и пирсинг на члене, который проходится по моему языку.
Слюна со вкусом вишнёвого джема и чужого возбуждения переполняет мой рот, струйкой вытекая из уголков губ. Я втягиваю щёки и сглатываю. В этот же момент раздаётся поскуливание Ворона.
Предки, помогите! Мне не должно сносить голову из-за такого! Но сносит, и я теряю контроль раньше, а бёдра сжимаются, чтобы унять болезненную потребность.
– Тебе нравится это? – издевается Ворон, тяжело дыша.
В моих слепых глазах скапливаются слёзы от напора.
– Твоя киска сейчас влажная, я чую это… Блять… Ты хочешь, чтобы тебя поимел монстр?
Хочется кричать, но я только мычу. Ворон глухо стонет, явно закрывая себе рот рукой, и наполняет меня так неожиданно, что я едва успеваю сглатывать. Ворон отодвигается, а я почти хныкаю от боли между ног.
Он дёргает меня, поднимая, а после целует. Есть что-то горячее в том, что Ворон ощущает собственное семя на моём языке. Я целую его в ответ, постанывая и двигая бёдрами, когда его пальцы погружаются в мои влажные складки.
– Вот так, умница, – шепчет он, отрываясь от поцелуя, – насадись на пальцы, Куколка.
Я делаю это, подпрыгивая на его руке до исступления. Мой крик проглатывает Ворон, затыкая меня своим ртом. Волна оргазма постепенно сходит, а моё обмякшее тело прижимается к другому, твёрдому и широкому.
Что только что произошло? Я и правда отсосала ему? Причём с удовольствием? Это явно мой конец как личности… Плевать… Я наслаждаюсь тем, как ласково Ворон обводит клитор большим пальцем, указательный и средний всё ещё внутри… Сейчас он просто мужчина, который получил своё наслаждение, такой же ленивый после оргазма, как и я. Но он монстр. И он продолжит свои извращённые игры через секунду. Он захочет мою кровь. Снова… И я уже жду его слов, когда ощущаю спиной, как раздувается его грудная клетка от вдоха перед тем, как он говорит:
– Как насчёт тёплого душа?
Либо я окончательно сбрендила, либо Ворон и правда ведёт себя, как заботливый любовник. Сложно не ждать от него подвоха, тем не менее решаю отвечать ему в тон:
– Звучит заманчиво.
Ворон хмыкает и медленно вытаскивает из меня пальцы:
– Тогда идём, помою тебя.
– Боюсь, ты лишил меня возможности передвигаться, – бурчу я и слышу самый приятный звук – тихий смех Ворона.
– Ты преувеличиваешь,
Моё имя срывается с его губ и дрожит в воздухе, заставляя меня оцепенеть от шока… Он не назвал меня просто Куколкой? Что ж, похоже, после оргазма Ворон ведёт себя мило. Это странно, но я думаю, что, возможно, нужно чаще доводить его до края.
Я в который раз тру глаза и хлюпаю носом, перелистывая книгу для библиотечного диктора с железным голосом. Сейчас глаза не просто болят, а ещё и слезятся.
Хильде перед тем, как уйти на работу, топталась рядом, боясь отойти и предлагая поехать в больницу, но я отказалась. Пришлось для успокоения тёти звонить Саге и просить её приехать пораньше.
Сонная подруга примчалась быстро, но потребовала завтрак. К кофе она собиралась сделать тосты и взяла джем… Наверное, это было странно, когда я завопила и выбила банку из её рук, после смущённо сообщив, что продукт испортился. Почти уверена, что в тот момент Сага смотрела на меня как на умалишённую…
Чуть позже подъехала и Ринда. Я не могла видеть её, но чуяла её беспокойство. Это только сильнее мешало мне перестать сосредотачиваться на ноющих, даже после обезболивающих, глазах. Так что предложила всем отвлечься и съездить в библиотеку, тем более Сага на мобиле. Подруги согласились.
Побродив по залу между стеллажей, мы разбрелись: Ринда даже на каникулах искала учебную литературу, Сага решила подобрать пару горячих романов, а я уговорила девочек перепоручить меня библиотекарше. Та проводила меня в изолированную кабинку с диктором и принесла нужные книги… Про гомункулов и философские камни. На такую тему я опасалась говорить с подругами, ведь они вполне могут влезть в это дело и привлечь внимание клана или колдунов. Сага уже засветилась, лучше не усугублять.
И теперь я сижу в кабинке, перелистывая страницы очередного тома, пытаясь отыскать что-то, что приблизит меня к ответам. Библиотекарша уверила меня, что это самый полный справочник по алхимической мифологии, более того, тут должна быть глава «Философский камень», именно её я и ищу.
Наконец скрежещущий металлом диктор читает название той. Есть! Я достаю платок и вытираю слезящиеся глаза, внимательно слушая.
–
Невольно я ёжусь от упоминания жуткой болезни, когда-то унёсшей жизнь моей мамы. Во рту скапливается пропитанная горечью слюна, которую с трудом удаётся сглотнуть.
–
Всё ещё ничего определённого. Это раздражает. Я словно топчусь на месте!
–
Ещё одно знакомое слово ободряет, но диктор останавливается, давая понять, что дочитал до конца страницы. Я нетерпеливо перелистываю книгу.
–
Термин «обскур», встречающийся всё чаще в моей жизни, лишний раз даёт понять, что я точно на верном пути. Правда, пока неясно, как с этим связан Ворон и культ…
–
Это напоминает то, как Ворон обращался в огромную птицу…
–
Я нервно кусаю губы, морщась от того, что предлагает фантазия – гибель множества людей ради какого-то артефакта, пусть и могущественного. А что, если культ пытается воссоздать философский камень, а колдуны это знают и ждут, когда смогут украсть результат чужой работы? Предположение жуткое, но я уже не знаю, что думать…
А ещё кровь… Теперь красные глаза кажутся закономерностью. Если философские камни создавали из крови тысяч людей, очевидно, что у носителей артефакта они будут красными… Значит ли это, что Ворон и весь культ – гомункулы? Что вообще всё это значит?
Ясно одно – против гомункула я бессильна. И что делать? Проклятая информация не помогла, а только усилила страх и сомнение в том, что я выживу в конце. Остаётся лишь одно – ложь. Мне придётся врать, если я прозрею, придётся скрываться или даже бежать как можно дальше. Других вариантов просто нет.
– Предки, молю, помогите, – шепчу я.
По крайней мере, теперь понятнее, почему Ворон любит кровь. Может, она поддерживает могущество философского камня? В конце концов, он ведь был создан из крови…
– Мия, – зовёт приглушённый голос Ринды снаружи кабинки.
Я захлопываю книгу перед собой и отодвигаю её в сторону. Оборачиваюсь уже в тот момент, когда Ринда открывает дверь, а её рука ложится на мою:
– Ты в порядке?
– Да… Вы уже всё?
– Ага. А ты?
Я киваю, хватаясь за руку подруги. Она помогает подняться и переступить через порог кабинки. Сага ждёт нас на выходе, она, как всегда, беззаботно шутит, и это немного расслабляет меня, правда, ненадолго. Стоит нам выйти из библиотеки, и я замечаю, что что-то изменилось, но не сразу понимаю, что именно. Пока загружаемся в мобиль, пытаюсь осознать, почему чувствую себя так странно, необычно… Несчастные губы уже искусаны до крови, а её солоноватый привкус мгновенно напоминает мне о Вороне.
Вчера он назвал меня по имени, пусть и один раз. Да и после он вёл себя на самом деле мило, помог добраться до душа и даже не стал пялиться на меня, хотя мог бы… Он ушёл, не сказав ни слова, и, кажется, тоже заметив, что случайно назвал Куколку Мией. Его голос, произносящий моё имя, прокручивается в мыслях раз за разом, и приятное ощущение разливается по коже, вызывая мурашки.
Я мотаю головой, пытаясь сосредоточится на том, как Ринда жалуется на парня, который забыл об их годовщине. Она сидит спереди, рядом с Сагой, ведущей мобиль. Я же остаюсь позади, одной рукой придерживая библиотечные книги, которые взяли девочки.
– Опущу-ка козырёк, а то Инти аж в глаза бьёт, – жалуется Ринда.
Мозг почему-то цепляется за фразу, и я медленно начинаю осознавать, что именно
Моя рука поднимается к глазам и прикрывает их. В глотке у меня пересыхает. Я опускаю ладонь, и привычная тьма слепоты
Она не должна светлеть! Слепые глаза видят только мрак, они не могут заметить то, что вокруг стало светлее…
Предки… Неужели зрение возвращается?
– Мия? Всё в норме? – обеспокоенно спрашивает Ринда.
– Да, как обычно, – отзываюсь я, откидываясь на спинку сидения.
Никто не должен узнать о том, что глаза могут прозреть.
Никто.
***
Подруги стараются отвлечь меня, читая романы вслух, и на время получается забыть о дневном открытии, однако наступает вечер… Я точно могу определить, что Хильде зажигает свет на кухне, хотя никаких деталей не вижу. Мы ужинаем, а затем прощаемся с Сагой и Риндой. Хильде упоминает, что завтра необходимо отправиться к Штрауду, чтобы он осмотрел мои глаза. Отговорки не принимаются.
Мысли о завтрашнем визите в больницу пугают. Что если там выяснится, что глаза вновь обретают способность видеть. Это верный путь в могилу, потому что противостоять мифическим существам и артефактам я точно не смогу. Предстоящий визит Ворона пугает не меньше. Вдруг он заметит, что его Куколка вернула утраченное?
Тревога не позволяет заснуть. Я ворочаюсь в кровати так долго, что от усталости начинает болеть голова. Лишь тогда удаётся наконец провалиться в сон, из которого выныриваю очень быстро, кожей почуяв
Знакомое насвистывание проклятой песенки такое тихое и тонкое пронзает пространство. Оно едва слышное, но даёт понять, где находится мой визитёр. Более того, я
Какая ирония, что последним, что я увидела, был Ворон, и первый, кого я смогла опознать сквозь дымку постепенно возвращающегося зрения, тоже был он…
Чтобы успокоиться, приходится дышать глубже, но это лишь подстёгивает панику, потому что аромат леса и крови щекочет нос. Я стараюсь смотреть мимо, чтобы не дать понять, что могу различить фигуру в полумраке.
– Я ненадолго, Куколка. – Ворон неспешно приближается. Его шаги всё также беззвучны. – Много дел этой ночью, а завтра…
Он наклоняется, его глаза сверкают, но я понимаю, что всё ещё не могу разглядеть детали, всё слишком размыто и смазано. Зрение пока угадывает лишь свет.
– Завтра мы повеселимся по-настоящему, обещаю, – шепчет он прямо мне в губы.
Я не нахожу в себе сил сказать хоть что-то, позволяя ему целовать меня и посасывать кровоточащую искусанную губу…
***
Ворон ушёл быстро. А я от облегчения не то просто погрузилась в грёзы, не то потеряла сознание. Теперь же сижу в кабинете Штрауда и стараюсь сделать вид, что не различаю даже очертаний. Я лгу, потому что это всё, что мне остаётся.
Утром я едва не разрыдалась, заметив, что начала не просто различать светло или темно, а могу выделить некоторые цвета. Например, рыжие волосы тёти или алый цвет её мобиля. Пришлось сдержаться, как и сейчас. Меня трясёт от ужаса. Вдруг меня разоблачат? Вдруг скажут, что я иду на поправку? Вдруг Ворон узнает об этом…
– Странно, – в который раз повторяет Штрауд, постукивая автопером по бумаге, а затем что-то чёркая им на листке перед собой. – Я бы сказал, что анализы улучшились, а магическое обследование показывает, что Мия уже практически здорова…
– Но она же всё ещё не видит, – возмущается Хильде. – А глаза болели вчера и слезились. Только сегодня получше стало.
– В любом случае восстановление идёт быстрее прогнозируемого, – заметил Штрауд. – Возможно, вскоре мы увидим резкий скачок, и Мия сможет вновь видеть. А боль связана с восстановлением, оно… было странным…
Опять это слово. Да в моей жизни сейчас всё можно описать этим «странно». Но замечание Штрауда заставляет напрячься. Что он имел в виду? И связано ли это с тем, как быстро я оправилась после удара в нос? Мне так хотелось рассказать про колдунов, про гомункулов и философские камни, про обскур и про Ворона тоже, но нельзя…
Как же мне страшно.
Из больницы мы возвращаемся к обеду. Хильде уходит спать, а я тону в тревоге и в ожидании Ворона. Сегодня ночью я останусь одна, тётя уйдёт в смену, а он… Он может что-то понять. Так что полдня уходит на то, чтобы постараться вспомнить свои полностью слепые дни. Двигала ли я глазами? Наверное… Но не слишком активно, больше головой крутила на звуки… Значит, нужно продолжать так и делать.
– Точно всё хорошо? – в который раз за наступивший вечер уточняет Хильде, задерживаясь на выходе.
– Да, самочувствие отличное, – бормочу я. – Езжай на работу, если что я свяжусь по нусфону, обещаю.
Тётя тяжело вздыхает, но наконец закрывает дверь, а через минуту слышится звякающий звук артефакта-мотора. Её мобиль удаляется под ленивый лай собак.
Какое-то время я вслушиваюсь в сгущающуюся тишину опустевшего дома, а после поднимаюсь к себе. Не знаю, что лучше: дождаться Ворона или попытаться отдохнуть. Хочется включить свет, но слепым он не нужен, а мне нужно продолжать играть незрячую девчонку, так что я лежу на краю своей кровати и смотрю в полумрак комнаты.
Раньше передо мной была бархатная тьма, невыносимо чёрная. Теперь же это походит на грязное стекло, сквозь которое можно видеть замыленные очертания, проступающие под светом всё ещё яркого спутника Шарана. Под этим светом гораздо отчётливее видна тень, проносящаяся мимо окна. Сердце тут же срывается в неровный быстрый ритм, а во рту пересыхает. Сомнений в том, что это Ворон, нет.
Его шагов не слышно, но краем глаза я улавливаю то, как дверной проём темнеет и становятся заметны два тлеющих огонька – глаза. Сложно не выдать себя, особенно теперь, когда Ворон беззвучно продвигается вперёд, но я его
В висках болезненно пульсирует, а в голове надрывается воображаемая сирена, извещающая об опасности. Мысли скачут, возвращаясь раз за разом к одной, пропитанной ужасом.
Протяжный унылый свист повисает в тишине. Это насвистывание когда-то гнало меня вперёд, в неизвестность, лишь бы скрыться от убийцы, а теперь по коже пробегают мурашки не столько от страха, сколько от похоти.
Куколка, – произносит низкий немного вибрирующий голос.
Истома растекается по жилам, усиливая зарождающееся возбуждение. Проклятие! У меня словно начал вырабатываться рефлекс на это обращение и его тон. Всё тело напрягается, ожидая новой игры, которая закончится наслаждением.
Я облизываю губы и сажусь, стараясь дышать глубже, а вместо этого жадно вбираю внутрь аромат Ворона. Он знакомый, одновременно ужасающий и волнующий. Проклятое чудовище, которое почему-то вызывает неоднозначную реакцию!
Почему-то? Нет, я ведь сама позволила это, сама поддалась на игры… Ворон всё ещё оставался угрозой, но при этом стал и чем-то совершенно иным. Чем? Искушение узнать не отпускает, однако теперь это ещё опаснее, чем раньше.
Я пялюсь в стену, пытаясь сделать взгляд пустым и стеклянным,
– Нервничаешь? – В его баритоне угадывается хриплое удовольствие. – Перед главным
Рука хватает меня за подбородок, заставляя запрокинуть голову. Палец Ворона проводит по моей нижней губе.
– Это даже мило, Куколка.
Я сглатываю и молчу, потому что если заговорю, то точно выдам себя.
– Чего ты так боишься? – Его пальцы путаются в моих волосах. – Члена? Ты с ним уже неплохо знакома, не так ли?
Рот наполняется слюной, и кажется, будто она имеет знакомый привкус вишнёвого джема. Проклятие!
– Или боишься, что тебе понравится, и ты не захочешь с него слезать? – насмехается Ворон.
– Ты слишком высокого мнения о своём… инструменте, – не выдерживаю я. Однако теперь перспектива быть раскрытой конкурирует с перспективой быть оттраханной… И Морок меня побери, но последнее не вызывает опасений, совсем наоборот…
В животе зарождается сладкое тянущее чувство, усиливаемое смехом Ворона. Он явно забавляется из-за моих жалких попыток дать отпор, и мне…
– Хочешь поспорить со мной, Куколка? – почти мурчит он. – Давай. Спорим, ты будешь просить меня засунуть член в тебя поглубже?
Рука Ворона скользит по моему телу, задерживается на груди и сжимает её, а после продолжает «путешествие». Его пальцы надавливают на клитор сквозь ткань белья, и я резко выдыхаю.
– Спорим? – Ворон толкает меня на кровать.
Я плюхаюсь на подушки, силясь удержаться от того, чтобы опустить взгляд туда, где горят алые глаза во мраке. Необходимо взяться за ум, хотя бы перестать ждать новых прикосновений, новой игры, но это кажется невыносимым. К тому же, раз уж однажды я всё равно умру от этих рук, почему бы для начала не насладиться ими?
«Ты сошла с ума, Мия» – констатирует внутренний голос. Сложно не согласиться, но с каждой минутой разумности во мне остаётся всё меньше. Особенно когда я ощущаю, как горячее дыхание щекочет губы, а чёрные волосы, шторами прикрывают наши лица от остального мира. И вновь темнота сгущается, но теперь в ней есть свет от красных глаз моего чудовища.
Ворон впивается обжигающим требовательным поцелуем так, будто хочет не просто обладать своей куклой, а поглотить её. Его язык проникает внутрь, встречаясь с моим. Я задыхаюсь и хнычу, но он не отпускает. Пирсинг щекочет нёбо, когда Ворон делает поступательные движения, словно напоминая о том, как ещё недавно трахал мой рот. Наконец он отстраняется, и я жадно глотаю кислород.
Голова кружится, а мысли путаются. Всего один поцелуй лишает почвы под ногами. Нет опасений раскрыть себя, нет ужаса, только желание, наполняющее жилы и болезненно пульсирующее между моих ног. Любопытство познать всё, что может предложить Ворон, оказывается сильнее.
Однако где-то внутри ещё остаётся стыд и попытки вспомнить моральные принципы. Нельзя отдаваться тому, кто собирается тебя убить. Нельзя раздвигать ноги перед монстром.
–
Всё исчезает. Всё, кроме красных огоньков передо мной и дрожащего голоса, произнёсшего имя. Я приподнимаюсь, ловлю губы Ворона своими и прикусываю его нижнюю. Кровь остаётся на кончике моего языка,
Мы переплетаем наши языки. Поцелуй превращается в жадную погоню, в попытке впитать друг друга, проникнуть под кожу и остаться внутри древней неизлечимой болезнью. Руки Ворона гладят моё тело, они накрывают грудь и мнут её, нащупывая затвердевшие соски и играя с ними. Я мычу, чувствуя, как растягиваются его губы в лукавой усмешке. Он опускает ладони, стискивая бёдра и раздвигая их. Его пальцы трут моё промокшее бельё, а затем отводят его в сторону.
– Морок! – вырывается у меня, я жмурюсь, пытаясь сдержаться. Всё ещё сопротивляясь, хотя уже поздно. Давно поздно…
– Тебе нравится это, Куколка? – Ворон почти сипит, от едва сдерживаемого возбуждения. Он дразнит меня скупыми движениями, то и дело задевая чувствительную точку, но не останавливаясь на ней. – Или мне остановиться? Хочешь этого?
– Хочу… – начинаю я, но срываюсь на стон, когда Ворон трёт клитор.
– Хочешь чего? – тихо смеётся он. – Хочешь, чтобы всё прекратилось? Или хочешь кончить на мне? Хочешь почувствовать каково это, когда тебя трахает член с пирсингом? Язык с пирсингом твоя киска уже оценила, да, Куколка?
Он опускается, облизывая мою шею, давая ощутить два шарика над его проколами. Это заставляет меня выгибаться от удовольствия. Воспоминания того, как этот пирсинг стимулирует мой рот и киску, наполняют голову, окончательно откидывая всё остальное. Я трогала член Ворона, сосала его и точно помню, что он усеян металлическими навершиями. И теперь мне интересно
– Пожалуйста, – стону я.
– Блять, – бормочет Ворон. Он убирает руку от моей промежности, вызывая разочарованный всхлип. – Сейчас Куколка…
Я тяжело дышу, опуская глаза туда, где Ворон на фоне светлого прямоугольника окна, стягивает с себя водолазку. К счастью, он не успевает заметить, что мой взгляд направлен прямо на его фигуру. Я закрываю веки и тоже снимаю с себя одежду: майку и бельё.
Раз уж я сумасшедшая и скоро погибну, почему бы не выяснить, как занимается сексом чудовище из лесной чащи?
Слышится звяканье бляшки ремня и шуршание ткани. Ворон снял штаны… Предки… Он возвращается, одобрительно рыкнув перед тем, как нависнуть надо мной и вобрать внутрь сосок. Я охаю и выгибаюсь навстречу, немного царапая его мускулистое плечо. Ворон осыпает мою грудь и живот поцелуями, пока не оказывается прямо между моих ног.
– Кажется, мы с тобой спорили, Куколка. – Его язык проводит по влажным складкам, а пирсинг задевает клитор.
Я вскрикиваю, сжимая руками простыню под собой. Ворон вновь замирает надо мной, лицом к лицу.
– Точно ведь спорили. Ты должна просить меня вставить в тебя член, помнишь?
– Не… нет…
– Не помнишь или не собираешься уступать? Что ж… В любом случае плохие игрушки не получают удовольствия, они получают боль.
Я не успеваю даже среагировать, когда Ворон хватает меня под колени и одним резким движением переворачивает на живот.
– Готова получить наказание, Куколка?
Руки Ворона впиваются в мои бока, заставляя приподняться. Теперь я стою на четвереньках голая и совершенно беззащитная. Волосы падают на лицо, не позволяя разглядеть даже тень на стене.
Позади раздаётся довольное хмыканье. Что бы Ворон ни задумал, ему уже нравится и моя поза, и моя беспомощность перед ним. Я с трудом сглатываю, вновь ощущая поступь ужаса, но сейчас он настолько тесно переплетён с похотью, что даже будь у меня шанс сбежать, я бы не стала. Прямо сейчас я жажду не скрыться от Ворона, а отдаться ему…
Громкий шлепок разбивает секундную тишину. По левой ягодице разливается жгучее тепло боли. Я хватаю кислород ртом, теряясь в противоречивых ощущениях. Это унизительно и просто обязано привести меня в себя, но лишь толкает глубже в сумрак лесной чащи, где ждёт кровожадный монстр.
– Считай, – холодно приказывает Ворон.
От его тона, одновременно опасного и притягательного, по коже рассыпаются мурашки. Внизу живота зреет мучительное возбуждение, которое невозможно остановить, как и потребность подчиниться, лишь бы получить разрядку.
– Один, – шепчу я и тут же взвизгиваю от нового неожиданного удара.
Дышу, стиснув зубы, почти готовая хныкать и просить о большем. Ворон не просто шлёпает, он смещает ладонь, задевает чувствительное место. Боль ровно такая, что посылает по телу электрический разряд боли наслаждения. Это уже настоящая пытка…
– Два.
Зубы впиваются в нижнюю губу, чтобы сдержать позорные стоны удовольствия от того, что грёбаный монстр просто бьёт меня по заднице! Это не должно нравиться, но от лавины эмоций хочется вопить, особенно когда ягодицу обжигает ещё один удар. Я зажмуриваюсь, проглатывая стон.
– Ты должна считать, Куколка, – напоминает Ворон. Его пальцы упираются в клитор и трут его.
– Три! – вскрикиваю я.
– Хорошая игрушка.
Очередной шлепок вызывает протяжный сладострастный вопль. Это глупо и неправильно, но я не способна больше сопротивляться. Даже тело предаёт и против моей воли, выгибается навстречу. Меня потряхивает от вихря чувств внутри: от страха, стыда и страсти.
Страх. Он холодный и острый, как лезвие, которым Ворон царапал меня. Ужас где-то глубоко в животе заставляет внутренности сжиматься от осознания происходящего. Я на четвереньках перед убийцей. Перед монстром, чьё присутствие ощущаю кожей. Перед сумасшедшим культистом, который играет моим телом. И сердце бьётся с такой силой, что кажется, Ворон услышит его стук и поймёт, что зрение Куколки возвращается…
Стыд. Горячий и густой, как смола. Он разливается жаром по щекам. Я ненавижу свою слабость и покорность. Ещё больше ненавижу то, что продолжаю скулить от действий Ворона. Сколько бы я ни повторяла, что всего лишь терплю, всё равно понимаю, что правда совсем в другом –
Страсть. Она пробивается сквозь страх и стыд, а может, даже подпитывается ими. Она дикая и всепоглощающая. Она не теплится, а полыхает внутри, в разуме и даже между ног. Мышцы напряжены, кожа кричит от каждого шлепка, а внутри всё сжимается от сладкого предвкушения.
Я ненавижу это.
Снова и снова. Ещё раз. Шесть раз. Я знаю, потому что считаю, как и требует Ворон. Я почти готова расплакаться, но не от боли, а от методичности каждого удара, возводящего меня на пик желания. Пульсация между бёдер мучительна настолько, что я готова умолять Ворона трахнуть меня.
– Что такое, Куколка? – Он нежно поглаживает мои ягодицы, создавая ошеломляющий контраст ощущений. – Устала? Думаешь, этого наказания достаточно?
Воздух сгущается, становится тяжёлым, как свинец. Я уже плохо соображаю и могу только кусать губы, слизывая с них кровь, и держать в уме проклятую цифру шесть. Моя грудь вжимается в подушку, колени раздвинуты, а задница поднята вверх, открывая Ворону лучший вид. Вопреки всему, фантазия о том, как его горящие кровью глаза любуются моей красной от шлепков задницей, лишь усиливает возбуждение.
– Уже готова быть послушной игрушкой? – Ворон скользит по моему животу и дальше, туда, где я предательски влажная. Его пальцы дразнят, ласкают складки, но избегают самого главного.
Я всхлипываю и бормочу:
– Да…
– Хочешь кончить, моя милая Куколка? Тогда ты должна попросить как следует. Ты ведь помнишь спор? – Теперь Ворон задевает клитор, отдаляясь и возвращаясь снова. – Ну же, попроси, чтобы я дал тебе свой член.
Мои бёдра дёргаются навстречу, а стон дрожит в пространстве.
– Пожалуйста, – кое-как выговариваю я, – трахни меня.
Ворон низко, по-звериному, рычит, его зубы вонзаются в мой загривок, а пальцы наконец стимулируют так, как нужно. Из моего горла вырывается сдавленный хрип удовольствия. Ворон отстраняется, но ненадолго. Его руки впиваются в мои бёдра, притягивая ближе.
Я где-то на гране между обмороком и оргазмом, особенно когда Ворон начинает медленно входить. Это не плавное скольжение, а волна интенсивных, почти болезненных ощущений. Его член ребристый из-за пирсинга, и металлические навершия усиливают стимуляцию.
От блаженства я запрокидываю голову, с губ срывается протяжный стон. Ворон растягивает меня, заполняя до предела. Он продолжает пытку ожиданием, позволяя не только привыкнуть к его размеру, но и прочувствовать каждый шарик пирсинга внутри меня. Это всё ещё унизительно, и всё ещё невероятно возбуждающе.
– Видишь, Куколка, а ты спорила со мной. Но ты идеальная игрушка, да?
Я не отвечаю, потому что, кажется, его член каким-то образом повредил мне речевой аппарат, Морок его подери! Голова окончательно пустеет, когда Ворон начинает двигаться. Нет, не двигаться – вбивать себя в меня.
Рывки его бёдер резкие, властные, каждый выдох сопровождается низким стоном сзади. Я же жалобно всхлипываю от нарастающей эйфории. Металл трётся о самые чувствительные места при каждом толчке. Боль и наслаждение сплетаются в единую ослепительную вспышку. Мои пальцы впиваются в матрас, а тело само движется навстречу, предавая хозяйку снова и снова.
Ворон сжимает одной рукой мою талию, а другой стискивает волосы, оттягивая мою голову назад ещё сильнее.
– Ну же, Куколка, кончи на мой член, – хрипло требует он.
Перед глазами темнеет так, будто я опять теряю зрение, но мне плевать. Слепота лишь усиливает интенсивность ощущений. И его голос – заключительный аккорд в симфонии моего безумия.
Я кричу, утопая в удовольствии, а Ворон не сбавляет темп, продолжая трахать меня через оргазм, продлевая его до исступления. Он снова издаёт гортанный рык, впиваясь в меня сильнее. Его движения становятся резче, беспорядочнее, пока я наконец не чувствую потоки его высвобождения.
Но есть что-то ещё… Нечто внутри шевелится и течёт вместе с кровью по венам. Чем бы оно ни было, сейчас оно лишь усиливает тягучее блаженство.
Ворон тяжело дышит в спину, навалившись на меня. А я лежу под ним разбитая и дрожащая, чётко ощущая напоминание о своём позоре и его власти, разливающемся внутри меня.
Ворон приподнимается и отодвигается, а я переворачиваюсь на спину, пялясь в проступающий среди тьмы потолок. Что б меня! Я дала монстру отыметь себя! Добровольно. Предки, что со мной не так?
– Мия, – негромко зовёт Ворон, – ванная?
Я сглатываю и киваю, стараясь не смотреть в его сторону, хотя всё ещё вижу красный свет его глаз. Он выходит из комнаты, слышится хлопок двери, а затем звук воды. Ворон возвращается и легко поднимает меня, несёт по коридору, а после и укладывает прямо в наполненную ванную…
Вся моя концентрация направлена не на попытку помыться, а на то, как каждая клеточка моего тела расслабляется. Я обмякаю, сонно прикрыв веки и позволяя Ворону приводить меня в порядок. Он молчалив и неожиданно нежен, пока обмывает меня, пока вытирает, пока не возвращает моё уставшее тело на руках в спальню. Это сбивает с толку, как и в прошлый раз.
Ворон кладёт меня на кровать и прикрывает пледом, а затем и сам забирается под него, уже привычно кладя голову на мою грудь. Какое-то время мы молчим. Он, наверное, о чём-то думает, а я просто смертельно устала.
– Погладь меня, – бурчит вдруг Ворон. Это не приказ, как раньше, а просьба.
От удивления я даже опускаю взгляд к нему, но тут же отвожу в сторону. К счастью, у моего лица его макушка, так что он ничего не замечает.
– Что?
– Погладь, – обиженно повторяет он.
Мне не удаётся сдержать смешок, но Ворон не злится из-за реакции. Он возится возле меня, устраиваясь поудобнее. Я же приобнимаю его одной рукой, а другую кладу на его макушку, осторожно начиная водить по ней, спускаясь к затылку и путаясь пальцами в его волосах. Можно отчётливо почувствовать, как каждая мышца в теле Ворона расслабляется, а дыхание становится тихим и ровным, будто простая ласка баюкает его.
– Я скучаю по такому, – едва слышно шепчет он, пряча лицо у меня на груди.
Неожиданно я чувствую укол жалости в сердце…
***
Утром я просыпаюсь одна. Но запах Ворона впитался в меня, не позволяя забыть,
Звук подъезжающего мобиля вынуждает наконец открыть глаза. Меня мгновенно начинает тошнить от ужаса. Я вижу гораздо чётче, чем вчера. В горле образовывается ком, грудь тяжело вздымается, а голова кружится вместе с комнатой. Я вскакиваю, быстро натягиваю одежду и спускаюсь на первый этаж. Опустив голову, выдавливаю приветствие Хильде, вошедшей в дом, и скрываюсь в душе. Щеколда щёлкает, окончательно отрезая меня от остального мира. Нужна передышка…
Я опираюсь на раковину, пытаясь унять дрожь, и поднимаю голову. Передо мной зеркало, а в нём отражение. Немного мутные серые глаза расширены от страха, рот приоткрыт, рыжие волосы встрёпаны, обрамляя чересчур бледное лицо. Зрение явно не вернулось в полной мере, но вблизи всё уже довольно чёткое. Чтобы меня не вырвало прямо сейчас от паники, я умываюсь ледяной водой и сажусь на зарытую крышку унитаза, пытаясь отдышаться.
Никто не должен узнать об этом. Даже любимые тётя и подруги. Я так боюсь разоблачения от Ворона, что исключаю даже возможность просить кого-то о помощи.
Кое-как успокоившись, возвращаюсь на кухню и сажусь на своё место, разглядывая Хильде. Я почти забыла её внешность: немного полноватую фигуру, с покатыми плечами, и рыжие волосы, собранные сейчас в пучок на затылке. Хочется дождаться момента, когда она повернётся, чтобы рассмотреть на миловидном лице веснушки, которых нет у меня. Но нельзя…
– Всё хорошо? – тётя пододвигает тарелку с омлетом и кладёт руку на моё плечо.
– Ага, просто допоздна с книгами засиделась, – вру я, пялясь немигающим взглядом в одну точку.
Хильде качает головой, тем не менее не пытается вытащить больше. Я же перевожу разговор на её работу, а после слушаю, как прошла смена. Мы доедаем завтрак, и тётя поднимается к себе, оставляя непутёвую племянницу внизу. Оно и к лучшему: есть время подумать.
Размышления, естественно, крутятся вокруг Ворона и моего зрения. Оно возвращается стремительно. Слишком стремительно. Почему? Неужели в этом виновен культ? Или колдуны?
Когда они похитили меня, внутри словно что-то изменилось. Я буквально ощущала нечто странное внутри… И ведь именно с этого момента слепота начала проходить, будто по волшебству, как если бы мне помог какой-то сказочный артефакт. Философский камень, например… Но это странно, разве нет? Зачем Ворону лечить меня?
Впрочем, неважно
– Предки, знаю, что не самый лучший потомок, но какой есть, – начинаю я мямлить себе под нос, – так что помогите мне, пожалуйста… Обещаю, я больше не стану делать глупостей… Ну, постараюсь их не делать.
К сожалению, на молитву никто не отвечает. Видимо, духи предков заняты чем-то поважнее…
Всё то время, пока Хильде отсыпается после ночной смены, я пью кофе и пытаюсь понять, насколько хорошо вижу. Меня пугает то, что с каждым часом зрение становится всё лучше. Если бы я была в состоянии шутить, точно пошутила бы про целебный секс с Вороном. Однако сейчас не до сомнительного юмора, мысли занимает осознание того, что чудовище из чащи изменило меня. Мои разум и сердце, мои тело и душу.
Я застреваю в топкой трясине раздумий настолько, что подскакиваю от трели звонка. Выныривая в реальность, наконец замечаю и всё ещё зевающую тётю, которая спускается и выходит к гостью, а через минуту слышится знакомый голос…
– Это не займёт много времени, госпожа Варди, – оправдывается Куана перед Хильде. – Всего лишь пара вопросов госпоже Силдж, и я уйду, обещаю.
Спина выпрямляется, а мышцы напружиниваются, готовясь то ли бить, то ли бежать, но пока лишь помогая неподвижно застыть. Спазм в глотке перекрывает возможность дышать, а в животе опускается леденящее чувство страха. Я боюсь всего, в том числе того, что лицо детектива окажется лицом Ворона, который при свете дня точно поймёт, что Куколка снова видит.
– Мия, это детектив Куана, поговоришь с ним? – Хильде заходит в зал. Её фигура движется на периферии зрения, а за ней высокая мужская тень…
Тётя останавливается рядом с диваном, ласково проводя ладонью по моей голове. Имитируя слепоту, я поворачиваю голову, стараясь удерживать взгляд расфокусированным.
– Да, Хильде, не беспокойся. – Мне стоит больших усилий говорить спокойно и чётко, а не сдавленно.
Тётя с сомнением кривит губы, однако приглашающе взмахивает рукой, позволяя детективу подойти ближе.
Внутри всё сжимается, я всё ещё стараюсь не пялиться в открытую, но когда он останавливается напротив, мне легче разглядеть его. Смуглая кожа, длинные смоляные волосы, заплетённую в косу, тёмные глаза, тяжёлые черты лица, которые, впрочем, не портят его, а придают какой-то грубоватый, но мужественный вид. Он довольно привлекателен, но он точно ниже Ворона и в целом мало похож на него, кроме очевидных отличий ваканов.
Скрыть выдох облегчения не удаётся, но я всё ещё держу себя в руках, уставившись куда-то в район плеч Куаны. Он стоит в тёмно-синей форме с нашивками, в том числе имени. Рассмотреть детали не получается, ведь для этого я должна буду обводить его взглядом, чего делать нельзя, чтобы не выдать себя раньше времени.
– Добрый день, госпожа Силдж, – приветствует Куана. Сейчас мне кажется, что даже его голос другой, он словно чуть ниже и грубее, чем у Ворона. Возможно, так теперь влияют ассоциации с внешностью.
– Добрый. Вы хотели что-то обсудить. Есть новости по убийце?
– И да, и нет. Госпожа Варди, не оставите нас? Обещаю, я не сделаю ничего дурного.
Она недовольно пыхтит, явно собираясь высказать нелестное мнение, но я её останавливаю:
– Всё нормально, Хильде.
Тётя фыркает, и всё же выходит, оставляя нас с детективом наедине. Куана какое-то время просто стоит, а затем неспешно приближается к краю дивана и садится на корточки. Всё это он проделывает бесшумно, так что я продолжаю смотреть всё в ту же точку.
– Я знаю, что вы искали в библиотеке, Мия, – едва слышно говорит он.
Моё тело вздрагивает, а голова опускается, но взгляд всё ещё смотрит поверх макушки Куаны.
– Понимаю, вы хотите получить ответы, но поверьте, в это лучше не влезать. Я хочу помочь, правда хочу. Но, к сожалению, с этими существами ничего нельзя сделать, лишь смириться с их существованием…
Сердце падает от его слов, сил отвечать нет. Но теперь ясно, почему Куана казался подозрительным, он в курсе существования грёбаного культа! И ничего не делает! Просто ничего! Может, подкуплен ими?
– Сидите тихо, Мия, забудьте об этом и… лучше выкиньте таблетки для ваших глаз.
Тошнота снова подкатывает, как утром. Я сжимаю кулаки и закусываю губу, меня трясёт от страха, гнева и тотального бессилия. Куана же поднимается и направляется к выходу, задерживаясь на пару секунд, чтобы бросить на прощание:
– Мне действительно жаль.
Желание кричать и пинать мебель, просто чтобы хоть куда-то деть яростное отчаяние не покидает. Понятия не имею, как Куана связан с культом, но он всегда знал, что никого искать не станет, и мешал лезть в это и Саге, и мне. Теперь я даже не смогу побежать в полицию, чтобы рассказать о Вороне, даже если его увижу.
А я увижу, мы ведь идём к подопечным Хильде, значит, там будет Эйнар…
***
Мы с Хильде выходим позже обычного. Первым делом навещаем Бо. Я впервые вижу его внешность щуплого старика с морщинистым лицом. Дом его заставлен разными старыми вещами, которые наверняка давно можно было выкинуть или заменить, но он явно питает к ним тёплые ностальгически чувства. Бо сообщает, что Эйнар тоже заходил, но был раньше (что не удивительно, учитывая, что мы припозднились). Потому я воспринимаю медленное потягивание чая на кухне Бо, как ещё одну передышку.
Не знаю, чего хочу больше: вернуться домой, чтобы отсрочить встречу с Эйнаром, или, наоборот, подняться прямо сейчас и отыскать соседа, чтобы взглянуть на его лицо. Сделать с ним ничего не получится, но я хотя бы перестану подозревать всех, получив хоть какую-то определённость.
Обилие эмоций заставляет трясти ногой и покачиваться. Нервное напряжение такое сильное, что сколько бы я ни старалась унять быстрое сердце, оно всё равно стучит чаще настолько, что даже в висках ощущается болезненная пульсация. Иногда кажется, ещё немного, и меня вырвет собственными внутренностями.
Когда мы прощаемся с Бо, мои ладони настолько потные, что Хильде предлагает платок и уточняет, как я. Остаётся только врать, что всё прекрасно. Тётя не пытается спорить, но по её лицу видно, что она не верит этим словам…
Когда мы поднимаемся по порожкам крыльца Хоука, я уже готова столкнуться Эйнара. Мне просто нужно встретиться с ним лицом к лицу, проверить теорию и удостовериться в личности Ворона. Однако в доме тихо…
– Эйнар? Ты ещё здесь? – громко спрашивает Хильде, отпуская мою руку.
– Да, я в задних комнатах, тут опять какой-то мусор, – кричит в ответ Эйнар.
Я прерывисто выдыхаю, перед глазами темнеет, а рвотный позыв застревает в глотке. Возможно, я переоценила свои силы и мне нужна очередная передышка, иначе меня ждёт обморок. Ноги едва держат.
– Пойду помогу ему, – предупреждает тётя. – Сама справишься?
– Ага, – с трудом выговариваю я.
Хильде уходит, а мне удаётся наконец сделать глубокий вдох и выдох. Идея присесть кажется отличной, так что я по стеночке иду в гостиную. Там уже стоит Хоук, которого наверняка вывел туда Эйнар, чтобы не мешался. Сам сосед о чём-то беседует с Хильде, его голос звучит приглушённо. Я прислушиваюсь, неспешно опускаясь на диван.
Сам разговор не разобрать, зато станет ясно, когда Эйнар решит подойти, тогда его слова раздадутся рядом, а пока… Пока я тру лоб, поглядывая на Хоука. Он даже не замечает меня, водит пальцами по окну и что-то, заикаясь, повторяет. Его чёрные волосы спутаны, спина ссутулена, отчего он кажется невысоким и жалким. Бедняга…
– Мия, – Хильде заглядывает в гостиную, – я принесла гребень, поможешь, пока мы с Эйнаром приберёмся?
– Конечно, – киваю я, трусливо радуясь тому, что встреча с ним отсрочена.
– Хоук, иди к Мии, она тебя расчешет, – тётя вкладывает мне в руку гребень.
Хоук поворачивается, отзываясь на своё имя, а Хильде кивает ему на меня и спешит к Эйнару.
Я же не могу пошевелиться, ужас парализует. Сгорбленная, будто сломанная спина Хоука, медленно с едва слышным хрустом позвонков разгибается, плечи становятся шире, массивнее, когда расправляются словно крылья хищной птицы. Тёмные угли глаз вспыхивают, превращаясь в карминово-красные.
Хоук делает шаг, ещё один. Его движение смертоносно плавные, как у хищника, потягивающегося после долгого сна. И я знаю, что он за хищник, что он за чудовище…
Трещины в штукатурке, древний комод в углу, сероватый от пыли старый паркет – взгляд цепляется за что угодно, кроме главного. Мрачная массивная тень с двумя тлеющими углями вместо глаз крадучись приближается ко мне.
«Возьми себя в руки!» – мысленно уговариваю я. Воздух застревает в глотке, не спускаясь к лёгким, а глаза покалывает от подступающих слёз, ледяные пальцы страха пробегаются по позвоночнику, вынуждая кожу покрыться мурашками. Если бы я не оцепенела от ужаса, то дрожала бы, как кролик перед удавом.
Мне необходимо пошевелиться, необходимо сделать глоток кислорода, необходимо притворяться, врать. Паника заполняет каждый атом организма. Кажется, я вся состою сейчас из кортизола и адреналина. Трудно подавлять разбушевавшиеся эмоции, но жить всё ещё хочется, так что придётся действовать.
– Хоук? – Мой голос звучит почти естественно.
Я медленно поднимаю руки, как раньше, когда была слепой, и чуть поворачиваю голову, будто пытаюсь прислушаться. Но я не слушаю, а
Не понимаю, как остальные не заподозрили его. Как я не обратила на него внимания! Всё в нём кричит о том, что он создан для того, что быть высшим хищником, создан для охоты и искушения. То, как он движется, как дышит и даже как смотрит…
Мысленная молитва короткая, а я тяжело вздыхаю, делая вид, что устала ждать, а не просто судорожно пытаюсь наполнить лёгкие.
– Ну же, нужно расчесать твои волосы, – подбадриваю я.
Ворон ухмыляется, а затем издаёт слабое мычание, как это иногда делал Хоук. Звук настолько не подходит его образу, что кажется чужим. Хочется оглядеться, чтобы найти настоящего Хоука.
Но настоящий Хоук и есть Ворон.
Он подходит ближе и лениво следит за тем, как мои руки, ощупывают его спортивные штаны и свободную футболку.
– Садись, – говорю я, потянув его за ткань вниз.
Ворон послушно опускается на пол между моих ног, позволяя себя расчесать. Приходится сделать над собой усилие, чтобы не начать трястись, стуча зубами. Прямо передо мной жуткое чудовище, всё это время игравшее роль умственно отсталого паренька. Он смыслит в притворстве больше моего, и нужно постараться, чтобы провести его.
Собравшись с мыслями, я погружаю гребень в его волосы. Теперь понятно, почему они такие шелковистые и мягкие. Потому что он не просто Хоук, валяющийся в грязи, он Ворон, который, очевидно, чистит свои пёрышки. Его обман раздражает, добавляя в и без того опасный яд страха взрывоопасную злость.
Гребень скользит почти без усилий, прочёсывая редкие спутанные пряди. Тихий шелест кажется оглушительно громким в установившейся тишине. Это неестественно… Я знаю это.
– Не больно, Хоук? – спрашиваю я, пытаясь подрожать своей манере разговаривать с ним как с ребёнком.
Он сидит смирно, как обычно сидел Хоук. Его плечи расслаблены, спина немного согнута – поза смирения, но даже в ней угадывается абсолютное владение собой. Он замер не как послушный слабоумный Хоук, а как хитрый и опасный Ворон, готовый сорваться в ту же секунду, как почует угрозу.
Я стараюсь дышать ровно, делать движения уверенными, но руки дрожат, когда придерживают его голову. Потому что раньше было неизвестно, что под шевелюрой скрывается монстр. Но теперь… Теперь каждый мой нерв натянут до предела.
– Ещё немного, – шепчу я, то ли Хоуку, то ли самой себе.
Он снова бурчит что-то бессвязное, чуть поворачивая голову. Знаю, чего он хочет – чтобы я его погладила. Этого просил Хоук, тыкаясь мне макушкой в ладонь; этого требовал и Ворон, лёжа на мне… Предки! Стоило бы догадаться.
Я запускаю пальцы в его волосы. Хоук запрокидывает голову, ластясь. Из-под тёмных ресниц пробивается алый тусклый свет, глаза наблюдают за мной из-под полуприкрытых век. Он смотрит, как лениво дремлющая кошка, придавившая мышь лапой.
– Почти готово, – бормочу я.
Ворон не отвечает. Он медленно проводит языком по губам. Этот простой жест заставляет моё сердце упасть в пятки.
Паника обрушивается с новой силой, придавливая меня к дивану. Ещё немного и всякая разумность покинет меня, а ноги унесут меня прочь… Или нет. Ворон догонит меня, как догонял раньше. Это станет очередной игрой, забавой,
Чем она закончится? Он с лёгкостью может убить меня или…
– Ну что вы тут?
Мне почти хочется плакать от облегчения, когда в зал заглядывает Эйнар.
– Я расчесала его, – отвечаю я, повернув голову, но всё ещё не пялясь на соседа в открытую.
Тем не менее, я могу заметить, что его волосы короче, чем у Ворона, а лицо куда более миловидное, с большими глазами и тонкими губами.
– Вот, принёс тут… Заплети его как-нибудь, – просит Эйнар, беря моё запястье и кладя на ладонь ленту.
Я чуть опускаю голову, пальцами сжимая полоску ткани. И тут же замечаю Ворона. Хоука. У него чёрные расфокусированные глаза, кривая осанка и пузыри изо рта!
Лжец! Какой же он лжец!
– Блять, Хоук, только не закапай пол слюной, я и так его тебе помыл, – Эйнар раздражённо кривится и закатывает глаза.
– Парсти, – мямлит Ворон настолько правдоподобно, что я почти верю ему. Даже его лицо сейчас кажется искажённым.
– Ох, заткнись… Как ты, Мия? – Эйнар вдруг наклоняется, сощурив глаза. – Так и не повесила амулет?
– Повешу обязательно, – слабо улыбаюсь я.
Эйнар выпрямляется, его взгляд почти ощупывает меня. Неприятное чувство, будто по мне ползут тараканы или клопы.
– Что ж, развлекайся, мне нужно идти. Твоя тётя на кухне.
Я киваю, хотя сейчас хочется отбросить все свои сомнения, схватить Эйнара за руку и умолять его остаться, просто чтобы почувствовать хотя бы подобие безопасности. Перспектива оставаться с Вороном наедине пугает.
Эйнар выходит, а Хоук слизывает с губ слюну и поворачивается ко мне. Я мгновенно опускаю взгляд. Несмотря ни на что, не удаётся избавиться от мысли о том, что сейчас на его языке нет пирсинга, а проколы незаметны. Впрочем, это логично. Интересно, он снимает весь пирсинг? Даже
– Давай заплетём тебя, – предлагаю я. Желание поскорее покончить со всем, чтобы скрыться от тяжёлого взгляда и страха, спотыкающегося о похотливые мысли, лишь усиливается.
Ворон разворачивается, снова позволяя мне возиться с его волосами. Пока он сидит спиной ко мне, я успокаиваюсь. Слышится звяканье посуды с кухни, где хозяйничает Хильде. Это напоминает мне ещё одну причину держаться. Ради тёти необходимо играть до конца. Что бы ни сделал Ворон, моя обязанность – продолжать притворяться слепой.
Но что он может сделать? Много чего…
Я уже завязываю ленту на конце кос, когда вижу, как Хоук ловко прокручивает нож в своей руке. Откуда он его взял, Морок его дери? Слюна во рту тут же становится вязкой, и появляется знакомый привкус кислоты из желудка. Тошнота усиливается.
Кончик косы щекочет мои пальцы, ускользая, а сердце пропускает удар. Тело Ворона взрывается нечеловечески быстрым движением, резким и размытым, почти невидимым. Я не успеваю понять, что происходит, лишь чувствую порыв воздуха, а затем…
Сталь прямо перед моим левым глазом.
Острие ножа замирает у моего зрачка, оставляя крошечное расстояние. Если моргнуть, ресницы заденут лезвие. Близость оружия обещает мучительную боль. Малейшая дрожь – холодный металл вопьётся в плоть, хрустнет роговица, и тьма, на сей раз настоящая и последняя, накроет саваном.
Тело реагирует на прямую угрозу. Оно выбирает единственно верный вариант из доступных и застывает. Я превращаюсь в живую статую. Мышцы внутри мучительно напрягаются, помогая не шевелиться.
Ворон держит клинок с убийственной неподвижностью. Он не доводит удар до конца: не вонзает нож мне в мозг, уличив во лжи. Эта пауза – пытка. Она оставляет призрачный шанс. Возможно, чудовище не уверено, что его Куколка прозрела, возможно, оно сомневается, а значит, надежда есть…
Внутри всё кричит о том, чтобы я сдвинулась в сторону, отпрянула от опасности, но ледяная логика подсказывает, что должно сделать. Лгать.
Играть до конца. Играть уже не с Вороном, а играть со смертью.
Медленно, с преувеличенной осторожностью слепой, я приподнимаюсь. Усилием воли заставляю не поддаваться рефлексам, и вместо того, чтобы отклониться назад, подаюсь вперёд, прямо к опасной стали. Я двигаюсь навстречу острию, почти насаживаясь на него своим незащищённым, широко распахнутым глазом.
Эта игра со смертью.
Резким яростным взмахом, Ворон отводит нож от моего лица. Мне едва удаётся сдержать судорожный выдох облегчения, превращая его в сдавленный и растерянный. Ведь всё ещё нужно быть слепой, не понимающей, почему тот, кому я заплетала волосы, так резко отстранился.
– Хоук? – зову я, выставляя руку вперёд.
Он проворачивает нож и хмурится, но всё же стоит, позволяя моей ладони уткнуться в его грудь. Я ощущаю ужасающе ровное биение его сердца, словно он не сделал ничего. Словно не пытался
– Вот ты где! Что случилось? – Я отстраняюсь, но он не отвечает.
– Что вы там? – звучит голос Хильде из коридора.
Я оборачиваюсь, будто бы на звук, но замечаю тётю, на лбу которой выступила испарина. Она улыбается Хоуку за моей спиной, и я невольно кошусь на него. Нож исчез, будто его и не было, Ворон снова горбится, дует губы, а в чёрных глазах полное отсутствие интеллекта. Что б его!
– Ничего, кажется, у Хоука плохое настроение. – У меня получается выдавить из себя улыбку для Хильде.
Она хмыкает, берет Хоука за руку и уводит на кухню, а я… Я иду следом, потому что не хочу оставлять Хильде наедине с ним.
Ворон сидит за столом и ест приготовленное моей тётей рагу. Он делает это неловко и нелепо, глупо пялясь в тарелку. Но когда Хильде отворачивается и моет раковину, Хоук из-под бровей смотрит на меня. А я сижу боком и пытаюсь сосредоточиться на рассказе Хильде про её знакомую с работы. Но вместо этого думаю о том, кем оказался Ворон. Об убийстве его матери и дяди.
Когда Хоук стал чудовищем? Мог ли он сам убить собственную мать? А что насчёт отца? Если тот бил мальчика, мог ли Ворон подстроить его гибель? Вполне… Но ритуальные убийства… Или это был культ?
Когда мы с тётей уходим из проклятого дома, я не оборачиваюсь. Но мне это и не нужно, чтобы кожей почувствовать взгляд алых глаз и хищную ухмылку монстра, который навестит меня очень скоро…
Я стою у окна, провожая взглядом свою Куколку. Пальцы теребят заплетённую ею косу и старую ленточку в ней. Волосы Мии едва заметно развеваются от лёгкого ветерка, в их медной рыжине проскальзывает золото от лучей Инти. Тени становятся длиннее, а горизонт зажигается кровавым светом, напоминая о скором закате и наступлении моего времени – ночи.
Я наблюдаю за тем, как Куколка исчезает за поворотом. Однако в пространстве среди затхлости остаются не только ароматы свежей еды и чистящих средств, но и едкий запах страха Мии. Когда-то он казался таким же интересным, как вся она, когда-то он привлекал так же, как и ужас других людей, а теперь… Теперь он беспокоил.
За то время, что я навещал свою Куколку, её страх пропитался совсем другими эмоциями… Он стал
Оставить всё без внимания было нельзя, так что я проверил. Мой мозг снова и снова прокручивает тот момент, когда лезвие ножа ловит отсвет и замирает в воздухе. Острие смотрит прямо в зрачок левого глаза Куколки. Я контролирую своё тело, рука не дрожит, мне просто нужно наблюдать, чтобы проверить догадку.
Меньше секунды проходит, пока Мия сидит. В широко распахнутых глазах – привычная стеклянная пустота. Она не успевает понять, что произошло. Короткий миг и веко её дёргается, но не закрывается, глаза чуть сдвигаются. Микроскопическое движение, но я вижу всё. Мия фокусируется на острие, её зрачок медленно сужается, но затем расширяется то ли от страха, то ли она пытается расфокусировать взгляд. И всё же, будь она слепой, зрачок так и остался бы неподвижным, безразличным, но не теперь… Рефлекс успевает сработать до того, как Куколка подавляет его. И всё же, её собственный организм, та самая предательская биология, которую не обманешь, выдаёт Мию.
Внутри меня всё сжимается от беспокойства, но любопытство покалывает кожу. Как долго Куколка сможет просто сидеть? Пока сюда не заявится ещё кто-то? «Ты должен её убить», – напоминает внутренний голос. Но я игнорирую его. Убить человека недолго, можно сделать это чуть позже, а пока… Последняя игра?
Глупая отговорка, но наносить удар я не спешу. Мне правда интересно, что теперь будет делать Мия. А она вдруг поднимается, подаваясь вперёд. Тело реагирует быстрее, чем ум, и я отвожу руку в сторону, чтобы Куколка не насадилась на нож. Как легко было бы всё решить прямо тогда, позволив ей убить саму себя, не убирать лезвие, но…
Мне не нужны лишние свидетели, а тем более труп Хильде. Она хорошая женщина. Одна из немногих, кого я помню с детства. Она дружила с моей мамой, заглядывала иногда, пока отец был жив. С тех пор как Хильде снова поселилась в этом районе, её визиты участились. Она старалась присматривать за мной. Сначала это раздражало, а потом я привык и даже был рад видеть искреннее сочувствие на усталом лице Хильде. Мне не хочется разочаровывать её, а ещё не хочется терять Куколку…
Я стискиваю в руке свою косу. Каждый волосок в ней ещё помнит касания Мии. Вот уже пятнадцать зим я живу с силой Ворона, с полной уверенностью в собственном могуществе, но теперь снова превращаюсь в слабовольного придурка.
Обскур шевелится, змеем извиваясь внутри. Сквозь каждую пору на ней жаждет проступить тьма, которая выламывает мне кости и растягивает сухожилия, лишь бы обернуть меня в мантию перьев. Она дарит мне крылья, но и медленно убивает разум.
– Возьми себя в руки, идиот! – Рявканье выходит внушительным. По крайней мере, я иду вглубь дома…
Раз в год сюда наведывались «проверки». Социальные работники не собирались помогать, скорее пытались удостовериться, что Хоук Марн всё ещё жив. После заполнения бумаг и показного сочувствия они благополучно проваливали.
Кроме них в злополучный дом никто старался не ходить. Разве что Хильде, а с недавних пор ещё и Эйнар… Его улыбка сочилась ложью, на пальце у него сидело магическое кольцо, маскировавшее его запах. Он словно скрывался от чего-то или кого-то… И только оставаясь наедине с «отсталым Хоуком», Эйнар не притворялся.
Что он скрывал? Я не знал, но последнее время начал догадываться. Эти догадки усиливались с тех пор, как его «уборка» стала более тщательной. Он рыскал по дому, словно что-то искал. Спускался в подпол, оглядывал въевшиеся пятна старой крови и обрывки полицейских лент.
И моё преимущество в том, что я знаю, что с Эйнаром что-то не так. А вот он думает, что Хоук просто умственно отсталый паренёк и не более. И старый дом остаётся сценой, где мне приходится продолжать играть того, кем я когда-то по-настоящему был. Всё вокруг – декорации для того, чтобы каждый, кто заглянет сюда, поверил, что тут обитает больной человек, плохо приспособленный к жизни.
В дальней комнате, под завалами хлама, таится лестница на чердак – мой настоящий
При свете дня необходимо притворяться Хоуком, а в ночи, – Вороном. Другим Черепам проще. Им нужно скрывать лишь свой обскур, а мне приходится прятать и это, и даже собственную личность. Я никогда ни с кем не общался толком, будучи Хоуком. А Вороном я лишь играю с жертвами или разговариваю с собратьями. Иногда я навещаю другие города, где могу открыть лицо, чтобы получить разрядку, но меня всегда преследует тревога, что кто-то раскроет меня, узнает во мне Хоука и выйдет на Ворона. Так что я никогда нигде не задерживаюсь.
Кроме Кукольного дома.
Туда я возвращаюсь снова и снова, чтобы утолить жажду, унять мучительное одиночество. Однако игры зашли слишком далеко… Я привязался к Мии, хотя не должен был. Я захотел её себе полностью. Телом и душой.
Но я обязан убить её.
Обязан.
Так было всегда. Я знаю. Терять самых близких во имя высшей цели – это нормально, да?
***
Большая часть детства для меня – сплошной туман. В этом тумане иногда вспыхивают не воспоминания, но ощущения. Тёплые прикосновения, ласковый голос, чувство безопасности. Это моя мама. Я не успел познакомиться с ней должным образом, но знаю, что она была самой лучшей и замечательной.
Иначе и быть не могло. Ведь я родился больным. Патология головного мозга, неполное развитие психики и нарушение интеллекта. Проще говоря, умственная отсталость. И всё же мама оставалась рядом, помогала осваиваться в сложном мире. Не могу вспомнить даже намёка на угрозу от неё. Всегда терпеливая, всегда нежная.
И будучи взрослым, мне нравится вспоминать все те фрагменты, которые остались где-то в чертогах разума. Я додумываю их, закрываю глаза и воспроизвожу частично воспоминания, частично фантазии…
Мамину ладонь на моей щеке, запах молока и ванили в её тёмных волосах, шероховатость старого пледа, которым мы укрывались, и мелодию колыбельной, которую она напевала. Не помню слов, только мотив, который иногда насвистываю себе, чтобы расслабиться…
Она была всепоглощающим покоем, который я впитывал, прижимаясь к ней и слушая ритм её сердца, успокаивающий хаотичный мозг. Тогда мама оставалась переводчиком в мире, отказывавшемся говорить со мной на одном языке. Она расшифровывала шум улицы, гримасы людей и их жесты, делая всё понятнее для ребёнка, неспособного распознавать даже что-то простое…
В то время и отец вёл себя со мной лучше. Он криво улыбался и неловко проводил рукой по моим длинным волосам, за которыми тщательно ухаживала мама. Иногда он читал мне, хотя и вечно морщился, но терпел.
После похорон он начал пить. Много и долго. Горевал по жене, бедненький. Я же горевал по матери. Самое жуткое, что останься я больным, умер бы в первые пару зим, потому что больше некому было заботиться о ребёнке.
Отца часто не бывало дома, а когда он возвращался, от него воняло едким кислым потом и дешёвым алкоголем. Стеклянный пьяный взгляд тогда скользил по мне, как по пыли на мебели, которую надо бы стереть, но лень. Если я попадался на глаза чаще, а отцу нечем было опохмелиться, то он срывал злость на мне. Ещё один фактор, который отправил бы меня к прародителям раньше времени, не стань я уже тогда Вороном.
Но будучи ребёнком, я ещё жалел папу, верил, что он не нарочно, а просто страдает, как страдает и его сын… Что ж… Сам виноват, что придумал приятную сказочку, сам виноват, что захотел родительской любви и хоть какого-то тепла. Знаю, что виноват в этом. Мне нельзя любить, нельзя хотеть тепла, потому что я этого никогда не заслуживал и не заслужу. Но тогда…
Тогда мне было одиннадцать, и я думал, что маленький праздник для меня и папы что-то исправит… Я купил кексы в магазине, сам кое-как украсил их и вставил свечку. Хотел поздравить отца с днём рождения… Я сидел на кухне, потому что тогда боялся идти в зал, где чуть больше года назад убили маму. Папа пришёл поздно, но я всё равно дождался, зажёг свечку и вышел…
Я виноват.
Я сам полез к нему, лепеча нестройные поздравления, цепляясь пальцами за его заношенную и пропахшую сигаретным дымом одежду в попытке обнять.
Я виноват.
Отец оттолкнул меня. Не как человека, а как назойливую муху. Отмахнулся. Удар виском о косяк двери не был болезненным. Сначала возник лишь оглушительный звон внутри черепа, а потом тёплая липкая струйка поползла по виску и за ухо. Я упал… И почему-то запомнил, как подошва грязного сапога отца давит выпавший из рук кекс. Второй такой же валялся рядом и пах почти как мама – ванилью.
– Ты виноват! Сам полез! – рявкнул отец, пиная и второй кекс. Носок обуви впечатался мне в живот. – Ты тупой недоумок! Лучше бы убили тебя, а не её!
Да. Я виноват.
Наверное, отец бил меня и дальше. Не знаю. Первый удар явно был смертельным, потому что я отключился и сдох бы, если бы не обскур внутри меня. Он залечил всё, в том числе и синяки, но осталась тупая боль на месте ран… И всё же, отец в какой-то момент явно понял, что натворил. Видимо, он решил, что убил меня.
Когда я очнулся, мне было холодно, картофельный очисток прилип к щеке. Тошнотворный запах гниения заполнял лёгкие. Папаша явно испугался и вывез собственного ребёнка на окраину, где пряталась мусорная яма. И я лежал в отбросах, а моя подсохшая кровь смешалась с соком разлагающихся продуктов и грязью. Я был частью этого. Я был этим. Мусором.
Мной овладела такая злость, какую я не ощущал с момента передачи обскура. Мной двигала месть, жажда чужой крови и боли взамен собственной. До дома я добрался к рассвету. Отец храпел на диване в зале.
Лицо алкоголика, который считал, что убил сына, и очнувшись ото сна, увидел мальчика, вымазанного мусором и кровью, – стоило того. Как же его перекосило! Я не сдержал смех и хохотал до слёз, пока он не влепил мне пощёчину.
Хотелось ответить. Я мог бы, но не стал. Мне нужно было делать вид, что я Хоук, а не Ворон. Хотя в тот момент меня трясло от ненависти к наивному Хоуку, поверившего в любовь. И тогда же пришло понимание того, что нужно сделать – убить отца. Нельзя было делать это ребёнком, ведь тогда меня бы отправили в детский дом, а вылетать оттуда в ночь в обличие монстра не так легко. Риск обнаруженным высок. Пришлось терпеть выходки отца до совершеннолетия, а потом подстроить всё, как нелепую случайность, в которую всем будет легко поверить…
Правда, без него мне стало одиноко. Это странно, но я всё равно скучал по нему. Проклятая сентиментальность Хоука! Впрочем, ничего удивительного, если он вспоминал даже дядю…
Тот был маминым младшим братом. Когда я был маленьким, он часто гостил у нас. Играл с племянником и всегда был очень мил, но ещё тогда Хоук знал, что с ним что-то не так. А однажды дядя показал истинное лицо…
Это был вполне обычный вечер. Отец ушёл на работу, а я был, как и всегда, с мамой. Дядя приехал в гости, но вместо разговоров и веселья, он привёз с собой печаль, а потому просто сидел на крыльце и курил. Мама увела меня в дом и уложила спать, а потом начался кошмар.
Жёсткие пальцы дяди впились в пижаму. Он выволок меня за шкирку, а я отбрыкивался и вопил беззвучно, потому что внезапное ощущение опасности выбило воздух из лёгких. Щуплый мальчишка мало что мог сделать против массивного крепкого мужчины. Дядя притащил меня в зал и бросил рядом с мамой.
Она лежала неестественно прямо, распластавшись на полу. Шея выгнулась, а в широко распахнутых глазах застыли слёзы. Чёрные пульсирующие жгуты тьмы стягивали её тело, под ними были заметны разрезы на запястьях. Из ран сочилась кровь. Она медленно растекалась, образуя уродливое, липкое озеро, в котором будто тонула мама…
– Ролло, ты ведь не такой… – её голос был не громче шелеста листьев, хриплые выдохи, а не слова. Но они прорезали полотно тишины и вывели меня из оцепенения.
Я истерично заорал, дёргаясь в крепкой хватке дяди, вывернулся и начал колотить его по-детски мягкими кулачками. Каждый дар отдавался в моих костяшках тупой болью. Но Ролло даже не вздрогнул, лишь его глаза разгорались красным всё ярче. Моя ярость для него была не более чем комариным жужжанием: надоедливым, но безобидным.
Я тяжело задышал, устав махать конечностями, и с надеждой взглянул на маму. Словно она могла бы всё исправить, как обычно. Будто вот-вот она встанет, и всё закончится. Нет… Конечно, нет… Мой взгляд зацепился за неё.
В последние секунды, сквозь пелену агонии приближающейся гибели, мама смотрела на меня. На дне её зрачков было что-то… Невысказанное предостережение? Разочарование? Надежда? Любовь?..
Но я был виноват.
Я виноват, что не смог помочь.
– Прости, – шепнул Ролло перед тем, как вонзить прямо в сердце мамы кинжал.
Её глаза потухли. Они стали пустыми, плоскими.
Мою душу будто разорвали на части. Я был ребёнком с задержкой в развитии. Я не должен был видеть смерть. Не должен был следить за тем, как умирает самый родной человек. Как его убивает другой близкий человек…
Нет, тот второй не был человеком.
Он был чудовищем из чащи Великого леса. Он был одним из Черепов.
Он был Вороном.
Меня уже никто не держал, и я пополз к маме, воя на одной ноте. Глаза мои застилали слёзы, которые текли не прекращаясь. Когда я дотронулся до мамы, она ещё была тёплой. Не такой, как обычно, но всё же…
Я лёг на неё, вдыхая знакомый аромат ванили, который теперь перебивал медный запах крови. Тишина в комнате стала оглушительной. Уши закладывало от звона этого смертельного молчания. Я тоже смолк, бережно беря мамину безвольную руку и кладя её себе на голову. Её пальцы сползли по волосам, хотя так хотелось почувствовать, как она гладит меня по макушке, как обычно. Но ничего.
– Мама. Мама. Мама. – повторял я снова и снова.
Каким глупым я был! Чего ждал? Чего думал добиться? Я даже не понимал концепцию слова «смерть», но ведь понимал, что маме было больно, что отныне мамы нет.
Дядя схватил меня за волосы и поднял к своим глазам. Они были красными, как мамина кровь…
– Ты должен был увидеть, как все мы, – сказал дядя. – Ты должен был сломаться, чтобы сквозь трещины пробралась сила. Эта жертва во благо. Я всё испортил. Я исправлю.
Я уже не вырывался из его рук. Будто тоже отчасти умер. Ролло бормотал что-то бессвязное, то ли оправдываясь, то ли пытаясь объяснить, то ли к тому времени обскур свёл его с ума…
– Черепа не знают, что я убил его. И не узнают… Они ничего не узнают… Потому что не смогут спросить у меня… Не смогут… Я защищу
Кого «их»? Это до сих пор тайна. Спросить тогда было трудно, ведь к моим губам Ролло уже прижимал собственное располосованное запястье.
– Пей, – приказал он, сверкнув алыми глазами.
Тёплая густая жидкость залила мой рот. Я давился, кашлял, но она всё текла и текла, пачкая подбородок, капая с него.
– Глотай! – рявкнул дядя.
Приходилось дышать через нос, а противная солёно-горькая кровь продолжала наполнять меня. Очень скоро Ролло не пришлось насильно заставлять меня пить. Что-то внутри щёлкнуло. Где-то в глубинах моего недоразвитого мозга вспыхнул первобытный ненасытный голод. Я впился в его руку, зубами раздирая рану, чтобы добраться до крови, потянулся за тем, что не только насыщало, но и делало сильнее.
– Когда-то отец передал мне силу, теперь я передаю тебе… Нужно было подождать, но я не мог… Слишком поздно… Я совершил ошибку… Не повторяй её, – глухо твердил Ролло, его красные глаза потускнели.
Мне было плевать на эти слова. По телу расползался пьянящий огонь, будто в вены мне заливали расплавленный свинец, который доставлял необъяснимо блаженную боль.
– Если ты выдержишь обскур, ты станешь могущественным Вороном, а если нет… Ты выдержишь, Хоук! Ты справишься. Мы с сестрой умираем не зря… – проговорил дядя слабым голосом, надевая на меня костяную воронью маску.
Она не просто опустилась, она вросла в меня, жадно цепляясь за кожу, врезаясь в плоть, ломая и перестраивая челюсть. Мучительное ощущение сменялось волнами чистой ярости. Обскур задевал недавно пережитые эмоции, усиливая их, требуя жертву, требуя забрать недостающий фрагмент – убить предыдущего Ворона, чтобы отнять то, что должно быть моим.
Не бывает двух Воронов. Лишь один.
Дальнейшие события расплывчаты, потеряны во мраке. Могу предположить, что обскур поглотил разум, вынудил меня принять вторую форму. Наверное, пока тело менялось, дядя вышел на улицу, покурить в последний раз. Точно не знаю, конечно, но помню, что он пах дымом, когда мои когти и клюв кромсали его плоть…
После всего хотелось лишь спрятаться куда-нибудь от всего мира, который так жестоко предал несчастного ребёнка. Мой ум всё ещё был слаб, и я забрался в подпол, сворачиваясь на его дне клубочком и поглядывая в щели. Мама лежала прямо там, надо мной. Её кровь вязко капала вниз. Но почему-то меня успокаивало это. Хоть какое-то движение. Какой-то звук от родного человека. И мои веки отяжелели, закрываясь.
Меня нашли полицейские… Мой ещё не до конца излеченный обскуром мозг не мог осознать случившееся, а шок позволял понять лишь одно – мой дядя монстр, и я должен как-то об этом предупредить. Казалось, что все точно поймут, если сказать, на что смотреть – на
***
Дела давно минувших дней. Я помню их смутно не только из-за прошедших зим, но и из-за врождённого недуга. Конечно, с тех пор как дядя передал мне свою силу Ворона, разум окреп, но всё, что было до этого, так и осталось недоступным для памяти.
За юношество я ожесточился. Каждый день наполнился борьбой, а единственным топливом стала ненависть. Вокруг меня выстроилась крепость одиночества, и она была неприступна, пока… Пока внутрь не просочилась Мия, как луч света в заброшенный склеп… Куколка нарушила установленный порядок, не спрашивая разрешения.
Она всё испортила! Всё изменила! Всё…
И это самое страшное. Исправила, значит, сделала меня более живым, жадным до ласки и требующим не просто внимания, а любви… И это самое болезненное.
Я морщусь и плетусь на чердак. Там пусто – отражение моего вечного состояния. Вместо кровати – брошенный на пол матрас со смятым постельным бельём. Одежда для вылазок свалена в кучу на стуле, книги и журналы, которые призваны иногда развлекать меня, толпятся в углу неровными башенками. У стены немытые чашки из-под прогорклого кофе, который я иногда пью, ощущая лишь слабый привкус…Не слишком уютно, зато тут нет никаких свидетельств присутствия Куколки. Разве что…
Рука бездумно теребит косу, которую
Оттягивание неизбежного сделало меня ещё более жадным. Потребность в Мии нельзя утолить одним только сексом. Она нужна мне вся. Постоянно. Я должен слышать, как сбивается её дыхание, как стучит сердце, видеть, как она дрожит от страха и возбуждения, чувствовать её вкус, сладкий и искушающий, как грех.
Думая о Куколке вновь, я сам загоняю себя в ловушку, сам помогаю сплести силок из нитей любимой марионетки. И в глубинах разума разражается буря противоречий, подпитываемая безумием обскура. У меня есть долг – уничтожить свидетельницу, устранить угрозу. Но нечто уже пробралось внутрь и расползлось по венам, словно неизвестная древняя болезнь. Оно стучит в висках, пульсирует за рёбрами и остаётся в голове выжженной фразой…
Она пленница не стен подземелья, а глубин моего желания. Мия необходима, как воздух, как кровь, которая поддерживает обскур. А невозможность избавиться от навязчивой тяги к ней – настоящая пытка.
Я не хочу сидеть в этом старом доме, наполненном призраками прошлого и голосами древних Воронов. Не хочу летать, ловя потоки ветра и раскрывая огромные крылья, хотя полёты всегда были моей отдушиной. Вместо этого я жажду быть рядом с Куколкой, следить за каждым её движением, прижиматься к ней, ждать наказаний от неё и искать нежность. Моё пристрастие к Мии – острое чувство алчности к ней самой, к её теплу, её страхам, её удовольствиям, её жизни…
Я увяз как муха в паутине, сплетённой из противоречий. Мысль об убийстве соседствовала с желанием защитить, а безумное стремление заполучить Куколку – с неизведанным трепетом к Мии. Нужно остановить это. Остановить всё, пока не стало слишком поздно, пока фраза не стала работать и в другую сторону…
Нет! Я обязан убить Мию.
Вонзить нож в её сердце.
Быстро и без лишних мук. Не самая худшая смерть…
Я распахиваю глаза и сажусь, ощущая знакомое давление. Кажется, что кость черепа вот-вот не выдержит и лопнет, а из трещин польётся обскур. В ушах зарождается не звон, а пронзительный грай ворон, призывающих к действию. Безумие отзывается в пульсе и чувствуется яснее, чем раньше.
Оно готово поглотить меня полностью. Оно требует смерти. И я послушно поднимаюсь. Пора сделать то, что необходимо…
Ведь что мне дороже миссия или какая-то Куколка?
Ночь опускается глубокими тенями, и страх рисует во тьме углов чьи-то очертания… Слепой терпеть мрак было проще. Сейчас же взгляд бегает по комнате, прыгая то к двери, то к окну, за которым всё накрыто чернотой. Фонари не горят, а в небе едва проглядывается тусклый свет от одного из спутников Шарана, но слабые лучи путаются в пухлых тучах, не долетая до земли.
Я кутаюсь в одеяло и дрожу, хотя холода нет, есть страх. Кажется, вот-вот сюда ворвётся Ворон, чтобы вывести меня на чистую воду. Паника мешает даже задремать, то и дело проталкивая в сознание один и тот же вопрос…
Я жмурюсь, погружаясь во тьму, а затем распахиваю глаза. Хочу точно знать,
Горькая ирония сдавливает горло: ещё вчера в этой комнате, на этой кровати, мой разум пьянил оргазм, а тело трепетало от наслаждения, а сейчас… Сейчас разум пьянит опасность, а тело трепещет лишь от ужаса. И всё же я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и ложусь на спину, расфокусировав взгляд. Остаётся ждать своей участи и надеяться, что Ворон ничего не понял. Нужно притвориться
Краем глаза замечаю, как раскрывается дверь в мою спальню. Это происходит в гробовой тишине, и от этой почти неестественной беззвучности в ушах нарастает собственный звук – песня нервов, доведённых до предела. Мозг не верит в такое бесшумное вторжение и довершает всё жутковатым скрипом, существующим лишь в моём воображении.
Ворон не обозначается даже скупыми штрихами. Он плотная тень, нарисованная углём и растушёванная так, что невозможно заметить определённую форму. Чудовище из Леса – часть ночи, оно сливается с ней. Оно ходячая дыра в реальности, пятно абсолютного мрака, поглощающее любой случайный лучик света. Всё, что выдаёт его – глаза, похожие на два раскалённых угля.
Ворон словно делает это специально. Его движения тихие, но красные огоньки невозможно не заметить, если ты не слеп… И он явно знает, что я вижу, иначе зачем это представление? Страх отравляет меня, тело тяжелеет и парализованным грузом вминается в матрас. Знакомое оцепенение удерживает на месте.
Перед кроватью, у изножья, замирает размытая крупная тень, и алые глаза пялятся на меня, не моргая. Ворон просто стоит и смотрит. Время замедляется настолько, что словно перестаёт течь вовсе, оно напоминает тягучую липкую смолу.
Я считаю удары своего сердца: один, два… десять… сто. Каждая секунда – отдельная вечность пытки неопределённостью. Проходит ещё минута. Две. Пять.
За пять минут можно проститься с жизнью. За пять минут мозг успевает прокрутить все самые страшные сценарии. За пять минут терпение превращается в шипящую каплю воды на раскалённой сковородке.
Мне нужно пошевелиться. Лежать камнем ведь неестественно. Я наконец нахожу в себе силы изменить положение, делая вид, что всё ещё не зряча, что всё ещё
Всё это длится и длится. Ворон издевается? Если он пришёл избавиться от меня, пусть избавляется! Ожидание раздирает изнутри и убивает не хуже стали.
На периферии зрения я замечаю движение. Ворон наконец отходит от своего места и оказывается за спиной. Спазм сжимает горло, и мне с трудом удаётся сглотнуть. Мои глаза раскрываются шире, дыхание замедляется.
Я чувствую касание на задней стороне шеи. Ворон проводит по ней и пальцами зарывается в волосы.
– Ты видишь меня. – Его шёпот – не вопрос, а утверждение.
– Нет, – кое-как мямлю я.
– Врёшь, – шипит Ворон.
Я ёжусь, когда он сжимает мою голову так, будто может раздавить её одной рукой. И он
Ворон наклоняется к моему уху и произносит едва слышно:
– Ври мне, Мия.
Трудно поверить в то, что уловил слух. Слова проносятся по телу, как электрический разряд. Я вздрагиваю и снова переворачиваюсь на спину. Рука находит лицо Ворона и ложится на его щёку. Он выглядит так, словно испытывает боль, и кто-то мучает его прямо сейчас.
– Ври мне, – повторяет он, почти умоляя.
– Я ничего не вижу, – тихо лгу я, поглаживая его лицо.
Ворон кивает и прикрывает глаза, блаженно потираясь о мою ладонь, а затем наклоняется, прижимаясь губами к моим. И я целую его. Не как жертва и не как свидетельница, а как
Тот факт, что его губы жаждут моих – доказательство безопасности. Оно хрупче хрусталя, но я не хочу об этом думать. Важно то, что Ворон знает правду, но не убьёт свою Куколку. И пока этого достаточно.
Я обхватываю его руками, царапая ногтями кожу, когда притягиваю его ближе. Язык толкается в рот Ворона, скользя по знакомому металлу пирсинга. Чужой стон отзывается во мне глухим эхом. Возбуждение растекается по венам, закручивается внизу живота, распаляя тело. Похоть после страха кажется ярче.
Ворон впивается пальцами в мою шею, перекрывая воздух ровно настолько, чтобы в висках застучало, а мир поплыл в сладком тумане. Я не могу дышать, пока он жадно целует меня, но я бы соврала, если бы сказала, что не наслаждаюсь этим. Даже тем, как его зубы прокусывают мою губу, а он втягивает её вместе с каплями выступившей крови. Боль пронзает и сплетается с удовольствием.
Ворон снова стонет, когда я тоже впиваюсь зубами в его губу и отпускаю её, лишь ощутив медный вкус. Это вкус истины, которую мы не можем скрывать. Он знает правду обо мне, я о нём. И это не останавливает никого из нас. Его и моя кровь растворяются слюне и смешиваются в поцелуе. Это безумие. Но оно стало новой нормальностью. Более того, я зависима от этого.
Куколка зависима от Ворона.
Я сдалась кукловоду окончательно и безраздельно, а он сдался мне…
Оглушительный звук с первого этажа разносится по дому. Я вздрагиваю, отрываясь от поцелуя, и ощущаю, как под моими руками мышцы Ворона напрягаются. Он резко поворачивается к коридору, брови хмурятся.
– Ты кого-то ждала, Куколка?
Я мотаю головой, отодвигаясь.
– Так и думал… – бурчит Ворон и выпрямляется. С пояса он снимает маску и надевает её, молча выходя из комнаты.
Слышится возня в спальне тёти, а через несколько секунд она сама заглядывает ко мне:
– Мия?
– Я здесь. Не знаю, что это было.
– Пойду проверю, – вздыхает Хильде, кутаясь в халат и приглаживая растрёпанные волосы.
– Нет! – Я вскакиваю, хватая тётю за запястье. – Не нужно, пожалуйста…
Ворон кого-то почуял, и этот кто-то вряд ли пришёл на позднее чаепитие. Лучше оставить это моему личному монстру, он точно разберётся с этим в отличие от нас с Хильде.
Но кто ворвался сюда? И зачем? В разуме рождается лишь одно предположение: здесь колдуны, жаждущие полумифический артефакт. Они знали о моей связи с Вороном. Вопрос времени, когда они бы попытались снова напасть.
Шум с первого этажа снова появляется, он усиливается, будто… Будто кто-то сражается с кем-то. Ворон и колдун? Хильде отшатывается от двери, пятится и судорожно заталкивает меня себе за спину, когда мы обе отчётливо слышим топот. Почти сразу после этого в спальню вбегает незнакомец.
– Ты дол…
Договорить он не успевает, его сбивает крылатое чудище, протаскивая вглубь комнаты. Я взвизгиваю, а Хильде каким-то чудом остаётся в уме, потому что хватает меня и тащит за собой вниз. Меня немного тошнит от вида выпотрошенного трупа мужчины, валяющегося у лестницы.
Мы выбегаем наружу, во двор. И я удивляюсь, как быстро она умеет бегать. Тётя сжимает мою руку с такой силой, что наверняка останутся синяки, но я и сама стискиваю её ладонь с той же силой. Мне страшно потерять Хильде, а ей страшно потерять меня.
– Эйнар! Предки милостивые! – задыхаясь восклицает тётя. Прямо у распахнутой калитки стоит наш сосед. – Ты видел, что к нам пробрались? Ты вызвал полицию?
Хильде получает маленькую надежду на спасение, отпускает меня и выступает вперёд. Я всё ещё насторожена, но даже так сложно предугадать следующее действие…
Эйнар вскидывает руку. С его пальцев срываются яркие шары света. Они летят вперёд с невероятной скоростью и врезаются в Хильде. Она вздрагивает, когда огни рассыпаются искрами об её тело, и заваливается на меня. Я едва успеваю подхватить тётю и спасти её от удара ещё и затылком.
Разум отказывается осознавать произошедшее, кажется, что он скрепит как старые дверные петли, пытаясь понять, что Хильде без сознания, а виноват в этом Эйнар. Наш подозрительный сосед.
– Зря ловушку для сна не повесила, всё разрешилось бы быстрее, – со злостью выплёвывает он фразу.
Трясущимися руками я укладываю тётю на траву, понимая, что даже при большом желании не смогла бы сбежать с ней, а так… Она дышит, но без сознания, значит, никто не будет нападать на обезвреженную женщину, так ведь?
Знакомый животный ужас поднимается где-то в животе, он призывает бежать, прятаться, но до того, как мне удаётся сориентироваться, Эйнар уже рядом.
– Я всё гадал, когда он заявляется к тебе. Ночью, но когда? Ловушка бы дала мне сигнал, а ты… Сука!
Эйнар хватает меня за руку и тащит вглубь двора, подальше от окон любопытных соседей, туда, где пышные кроны деревьев могут скрыть его от чужаков.
– Мейстер! – слышится чей-то зов.
Эйнар всего на миг замирает и оборачивается. Он оглядывается, значит, зовут его. Мейстер колдунов. Получается, он у них главный? Он послал похитителей! Знал, что я видела кого-то из красноглазых, как-то понял, что ночью ко мне является гость… Или предположил. Ведь я свидетельница, за которой нужно приглядывать, а может, что-то
– Мейстер! – опять кричит кто-то.
Краем глаза, я замечаю окровавленную фигуру, выбегающую из дома. Ещё один колдун… Сколько их тут?
Вопросы исчезают, когда Эйнар внезапно хватает меня за волосы. Он ставит меня перед собой, а в моё горло упирается остриё лезвия. Я, совершенно растерянная и шокированная, слежу за тем, как с балкона на бегущего колдуна пикирует Ворон. Впервые вижу так ясно его чудовищную сущность, которую раньше лишь осязала.
Он похож на исполинских размеров птицу с чёрными перьями и огромным размахом крыльев. И когда костяная маска с клювом распахивается, из недр монстра доносится утробный звук, похожий одновременно на рёв и сирену опасности. Более того, я не вижу лица Хоука, зато вижу длинный язык со знакомым пирсингом и острые зубы чуть глубже самого клюва. Хищные когти на лапах впиваются в колдуна и разрывают его тело пополам.
Кровь щедро льётся наземь, туда же падает часть кишок… Зрелище, мягко говоря, неприятное, но я тем не менее чувствую себя лучше, зная, что Ворон уничтожил ещё одного врага.
– Я прикончу её. Я успею, – выкрикивает Эйнар, вдавливая кинжал в мою шею.
Мне страшно, но молчать я не собираюсь:
– Плохая идея, он заинтересован в моей смерти. – Сама не уверена лгу и блефую или говорю правду. Всё ещё не верится, что Ворон отказался от моего убийства…
Эйнар фыркает:
– Я тоже так думал, дорогуша. Но тогда зачем ему вливать в тебя обскур и лечить твою слепоту? Ты уже начала видеть?
Сердце бьётся быстрее, внутри что-то шевелится. Я знаю, что это. Это обскур. Обскур Ворона… Морок! Так вот, чем было это странное «нечто»!
– Либо мы разговариваем, либо она сдохнет вместе со мной, – холодно предупреждает Эйнар. По коже стекает струйка крови, а лезвие уже готово перерезать мне глотку.
Ворон издаёт клёкот, а затем делает неловкий шаг на лапах, ещё один. Тени вокруг него сгущаются, превращаются в чёрный туман, а перья с шелестом опадают, испарясь. Когда Ворон останавливается в нескольких шагах, он уже в своей человеческой форме, разве что с крыльями и с чёрными руками, увенчанными обсидиановыми когтями.
Я шокирована этим даже больше, чем предательством Эйнара. Ворон, олицетворение власти, подчиняется условиям? Ради чего? Ради меня? Мысль невероятная. Он не просто не хочет убивать меня, он готов спасать. Снова. Но трудно поверить, что он поступится своим культом, чем бы он ни был в реальности. Другие красноглазые два ли будут в восторге от того, что один из них идёт на уступки ради девчонки…
– Чего ты хочешь? – низкий голос Ворона вибрирует от магии.
– Философский камень. Ты знаешь, где он. Где его прячут твои дружки. Это ведь он даёт вам силу?
– И зачем он тебе?
– С помощью него Гильдия захватит власть в Республике и, кто знает, может, и тебе что-то перепадёт. В столице бывшей Империи много заманчивых даров…
Ворон хмыкает. Видимо, оценил, что ему не только угрожают моим убийством, но и предлагают озолотиться. Я криво ухмыляюсь, замечая сверкнувшие огни глаз.
– Заманчиво, колдун… Что ж… Воля твоя, я отведу тебя к философскому камню. Отпусти Мию.
– Нет уж, сначала артефакт, потом чужая жизнь, – возражает Эйнар.
Ворон цокает языком. Его рука обхватывает клюв маски-черепа. Он медленно стягивает её с лица, сначала показывая губы, а затем и остальные черты. Я чувствую, как замирает Эйнар, и жалею, что стою спиной к нему и не вижу выражение физиономии, когда он узнаёт в лице врага «отсталого» Хоука. Однако это шанс.
Пользуясь шоком Эйнара, я перехватываю его руку и увожу в сторону, а затем вырываюсь и бегу вперёд. Ноги заплетаются, и мой нос почти встречается с землёй, но Ворон вовремя подхватывает меня, ставит на ноги и отпихивает в сторону. Волосы вздымает порыв ветра, и внутри обскур отзывается, тянется к Хоуку, вновь обрётшему форму монстра.
Всё происходит за считаные секунды, слишком быстро. Ворон в облике чудовища нападает на Эйнара, а тот отбивается вспышками магии. В этом я точно не помощница, так что возвращаюсь туда, где осталась лежать тётя, чтобы удостовериться, что она в порядке.
– Хильде? Хильде! – я падаю на колени рядом, тормоша её и хлопая по щекам. – Ну же, Хильде!
Тётя болезненно стонет и приоткрывает глаза. У меня вырывается выдох облегчения.
– Мия… Как ты? Где?.. – Хильда морщится, прикладывая пальцы к виску. – Что происходит?
– Всё потом, – шепчу я, помогая ей подняться.
Вместе мы ковыляем к дому, где тётя грузно плюхается на ступеньку крыльца, чтобы передохнуть. Я вдруг понимаю, что слышу лай собак и замечаю свет в соседних домах. Очевидно, очень скоро сюда приедет полиция… Не знаю, что ощущаю по этому поводу облегчение или тревогу…
– Скоро вернусь, – обещаю я тёте и несусь обратно. От забегов туда-сюда начинает покалывать бок.
По пути мне не составляет труда вырвать кинжал из ослабшей хватки мёртвого колдуна. Труп не слишком похож на человека, он валяется разорванным куском мяса. Это мерзко, но не более, сейчас больший интерес вызывает оружие. Оно испачкано вязкой кровью и скользит в руке, но с кинжалом сейчас лучше, чем без него.
Хильде зовёт меня по имени, кажется, даже пытается подняться, но ей явно мешает головокружение. Я же возвращаясь туда, где Эйнар и Ворон пляшут в жутковатом танце смерти. Не хочу, чтобы моё чудовище видели, не хочу, чтобы Хоука раскрыли, а для этого он должен убраться подальше раньше, чем сюда кто-то заявится.
Не знаю, почему так боюсь за Ворона. Боюсь, что Эйнар всё же что-то сделает с ним, боюсь, что его заметят, боюсь, что больше не увижу своего монстра… Это не должно пугать, ведь это избавление, но…
Я останавливаюсь, пытаясь отдышаться и понять, что происходит. Эйнар выглядит запыхавшимся, перья Ворона блестят от крови, а кое-где тени поднимается с белёсым дымом. Пахнет палёными волосами и плотью… Мне трудно дышать, кислорода вокруг будто стало меньше. Где-то я слышала, что магия может давать такой эффект, разряжая воздух.
Ворон тоже выглядит утомлённым. На клюве осталась кровь убитых врагов, но Эйнар кажется целым. Что ж, он всё же мейстер, наверняка способен оказать большее сопротивление, чем рядовые колдуны.
Карминовые глаза чудовищной птицы находят меня, они глядят прямо в душу. Ворон молчит, но я почти слышу его голос, который называет меня дурой и требует, чтобы глупая Куколка уходила прочь от драки.
В этот момент Эйнар подбирается слишком близко и вонзает кривоватый серебряный кинжал в грудную клетку Ворона. Он издаёт ответный рёв, хлопая крыльями и отбрасывая колдуна. Но тот ловко перекатывается, и занимает устойчивое положение. Между его пальцев натягиваются тонкие поблёскивающие нити, сплетающиеся во что-то. Ещё мгновение и нечто похожее на сеть возникает прямо над Хоуком и падает на него, прорезая крылья и впиваясь в маску.
Магия придавливает Ворона к земле, а руки Эйнара трясутся, на лбу выступает испарина. Он напряжён, пытаясь удержать колдовскую ловушку на мечущимся под ней монстром. Нити начинают лопаться, и из дыр проступает густой туман тьмы. Эйнар на пределе своих сил, а Хоук?
Он наверняка справится… Наверняка… Но это я отвлекла его. Предки милостивые, Ворон смотрел на меня, потому что беспокоился, потому что хотел, чтобы я ушла, оказавшись в безопасности. Он – тот, кто собирался меня убить – спасает меня. Снова.
А я сглупила, вынудив его смотреть на себя, а не на врага. Что ж, совершать разумные действия в пылу чрезвычайной ситуации тяжело, легко только рассуждать, сидя в безопасности, как нужно было поступить. В любом случае я должна всё исправить…
Колдун так близко… Всего в шаге… Он стоит спиной и не замечает меня. Всё на мгновение замирает. Внутри шевелится обскур, и нарастает решимость. Мир сужается до спины Эйнара.
Не думая, не рассчитывая движения, я заношу руку, стискивая кинжал. Лезвие сверкает перед тем, как вонзиться в Эйнара. Оно входит с небольшим сопротивлением, но плоть протыкается с отвратительным хлюпаньем.
Эйнар вскрикивает, в этом звуке тесно сплетается боль и яростное удивление. Колдун вынужден опустить руки, он едва не падает, но пошатываясь, удерживается на ногах и оборачивается.
– Блять! – орёт он. – Ты, сука!..
В его глазах не просто злость, а оскорблённое самомнение мейстера, на которого посмела напасть никчёмная девчонка. Эйнар вытягивает руку в мою сторону, его пальцы напрягаются. Я тут же ощущаю, как глотка сжимается, будто невидимое щупальце оплетает трахею и сдавливает её.
Он душит меня! Душит, пытаясь забрать меня с собой в могилу. Но Ворон уже высвободился…
Всё происходит за долю секунды, но я чётко вижу, как за спиной Эйнара возникает массивная тень с алыми огнями глаз. И острый клюв, описав короткую дугу, с хрустом вонзается в череп колдуна.
Больше ничто не стягивает мне удавкой горло, и я делаю судорожный жадный вдох. Взбешённый монстр снова и снова бьёт уже обмякшее тело. Голова Эйнара напоминает разбитый арбуз, только вместо мякоти виднеются мозги и глазные яблоки… Брызги крови разлетаются в стороны, украшая блестящими каплями траву и оставаясь росчерками на моих ногах.
Ворон кажется сейчас диким, разъярённым хищником. Он утопает в гневе и не слышит ни то, как близко воют сирены, ни выкрики. Ещё немного и в сад вбегут люди…
– Хоук, – зову я, приближаясь к чудовищу.
Но оно не смотрит по сторонам.
– Хоук! – настойчиво повторяю я, решаясь поймать его голову.
С окровавленного клюва капает вязкая кровь, туда же налипли волосы и кусочки мяса. Это мерзко… Но по крайней мере Ворон останавливается. Я не вижу разума в тициановых глазах, однако радует то, что мой монстр хотя бы замирает и не пытается убить меня.
– Всё закончилось, всё хорошо, – шепчу я. Мои пальцы зарываются в мягкое оперение, почёсывая его.
Я замечаю, как веки Ворона прикрываются, но металлический хлопок калитки вынуждает его дёрнуться. Громкое карканье пронзает пространство. Снова резкие неосторожные движения, и вот уже лапы Ворона держат меня, а крылья быстро хлопают, поднимая нас. Мы уносимся вверх с такой скоростью, что я успеваю заметить внизу лишь красно-синие огни на полицейском мобиле…
Моё тело зажато в тисках железной хватки лап Ворона, от которого всё ещё пахнет свежей кровью. В прошлый раз я не видела той жуткой высоты, где летает моё чудовище, теперь же есть возможность рассмотреть огоньки удаляющегося города и пропасть внизу. Вестибулярный аппарат явно не справляется с ощущениями вкупе с визуальной картинкой, и внутри зарождается тошнота.
Порывы ветра хлещут по мне, усиливая мурашки. Тело прикрывает лишь тонкая ночнушка на бретельках, а воздух становится всё холоднее. Земля сменяется морем тёмных крон, и впереди виднеются исполинские деревья, чьи стволы теряются в затянутой дымкой вышине. Ворон летит в Великий лес. Монстр возвращается в чащу. Наверняка он пытается нести нас в Гнездо, но хватит ли у него сил?
Я с трудом могу разглядеть грудь чудовища, откуда торчит рукоять кинжала Эйнара, и мощные крылья, хлопающие всё громче. Они бьют по воздуху с надрывом, а алый свет в глазницах словно постепенно тухнет… Из приоткрытого костяного клюва вырывается рваное хриплое дыхание. Полёт становится всё более неровным.
– Хоук! – пытаюсь позвать я, но ветер срывает имя с губ и уносит его в гнетущую тьму.
Мы влетаем в Лес, и у меня захватывает дыхание от того, как Ворон умудряется лавировать между ветвями. Однако его тянет всё ниже к земле, а крылья теряют ритм пока и вовсе не обмякают, а свет в глазницах не исчезает.
Трудно сдержать визг, когда на скорости несёшься вниз, кувыркаясь в воздухе и панически цепляясь за перья монстра. В те секунды у меня нет сомнений в том, что я погибну, разбившись в лепёшку. Однако, то ли крик, то ли ощущение опасности, приводит Ворона в себя. Почти у самой земли он выворачивается, лапами притягивая к своему туловищу, и смыкает крылья, образуя кокон вокруг меня.
Тело массивной птицы принимает основной удар на себя, а я будто просачиваюсь сквозь мягкие перья глубже. На миг под моими руками оказывается одежда Хоука. Видимо, я и правда каким-то образом упала глубже в оболочку его чудовищного облика. Мы катимся по склону под оглушительный треск, пока наконец не останавливаемся в ложбине, заваленной гниющей листвой.
Я оказываюсь снизу, придавленная тушей Ворона, и глухо ругаюсь:
– Вот же… Морок!
Сердце в груди стучит быстро и громко. Кажется, что весь лес слышит этот звук, чует страх чужака, очутившегося во владениях древних духов. Попытки выбраться из-под Ворона заканчиваются неудачей, пошевелиться просто невозможно. Он лежит на мне тяжёлый и неподвижный, а его окровавленный клюв утыкается в землю рядом с моей щекой. Радует, что он хотя бы продолжает дышать.
От холода стучат зубы, но, по крайней мере, у меня есть своеобразное одело из Ворона, а подо мной подушка из листьев. Но нужно что-то придумать…
Я оглядываюсь, пытаясь различить во тьме хоть что-то. Надо мной ночное небо, на фоне которого выделяются чёрные лапы ветвей. Некоторые из них шевелятся, и что-то подсказывает, что не только от ветра… Это ведь Великий лес с огромными деревьями, многие из которых отравлены магией духов. И даже растения здесь не прочь полакомиться человечиной…
В густом мраке не составляет труда заметить светлые точки. Они выглядят как те самые блуждающие огоньки из сказок, но я знаю, что это. Возня под Вороном вновь не приносит результатов, а паника накрывает с головой. Из-за тяжести тела Хоука мне и так трудно дышать, а теперь ужас и вовсе душит меня.
Огоньки неспешно приближаются, их всё больше. Они словно выплывают из глубин чащи, и света от них достаточно, чтобы различить очертания животных. Эти звери стали сосудами для кровожадных духов.
Вперёд выступает олень с горящими глазами, похожими на два фонаря. Его рога напоминают сухие, мёртвые ветви. Шерсть его плешивая и блёклая. За этим духом в шкуре животного обнаружились и другие, мелкие и крупные. Они обступают молчаливым любопытствующим полукругом. Их морды кажутся застывшими, как у чучел, а взгляд сверкающих глаз лишён выражения.
Один из духов в обличие барсука, вдруг начинает стремительно приближаться…
Я истерично воплю, дёргаясь под Вороном. Мне вовсе не хочется стать закуской, а сомнений в том, что низший дух вот-вот полакомится частью меня, нет. Он наверняка сообщит товарищам, что девчонка беззащитна и её энергию можно поглотить через мясо, разорвав жертву на части.
Барсук стремительно приближается. Он застывает у моего лица и принюхивается перед тем, как распахивается пасть с мелкими зубами…
– ХОУК!!!
Одно резкое движение и тушку барсука протыкает клюв, раскрываясь и раздирая тёмную плоть. Капли крови попадают на меня, и приходится отплёвываться, а ещё сдерживать подступающую тошноту от омерзения. Тем не менее теперь не откусят нос или ухо, а ещё Ворон движется, наконец позволяя пошевелиться.
Я вскакиваю на онемевшие ноги и руками пытаюсь оттереть кровь, пока моё чудовище поднимается. Угольки глаз разгораются ярче, а из его глотки вырывается жуткий звук. Это не рычание, а какой-то низкочастотный рёв, полый и протяжный, похожий на скрежет массивных плит и вой пожарных сирен одновременно. Этот звук проходит сквозь меня, заставляя кости вибрировать.
Духи разбегаются, признавая поражение. Светящиеся точки из глаз растворяются в темноте, пока мы с Вороном не остаёмся одни в звенящей тишине. Он грузно опускается вниз и хохлится. Кажется, что перьев становится больше, он будто уплотняется, как и тьма вокруг него. Глаза цвета киновари смотрят на меня, но Ворон не шевелится, он продолжает тяжело дышать.
– Хоук? – Я осторожно приближаюсь, но он никак не реагирует.
Меня трясёт одновременно от страха и холода. Босые ноги уже ледяные. Не знаю, какая температура тут, но она явно не летняя. Кажется, словно внутри Леса вечная осень, сменяемая зимой и более ничем.
Я вытягиваю руку вперёд, бережно касаясь гладкой маски. Ворон не отворачивается, но и не проявляет интереса. Я кладу вторую ладонь на его вздымающуюся грудь.
– Ты как, милый?
Возможно, немного ласки поможет. По крайней мере, она искренняя. Мне действительно небезразлично состояние Хоука. Однако в его взгляде я не вижу интеллекта… Это пугает… Он словно забыл, кем является, а его разум блуждает где-то очень далеко от реальности.
– Всё хорошо, – бормочу я, поглаживая смоляные перья. Пальцы натыкаются на торчащий кинжал. – Нужно вытащить это из тебя, не так ли?
Чудовище молчит, а я обхватываю руками кинжал, следя за реакцией. Ничего. Остаётся лишь резко дёрнуть, чтобы вытащить. С лезвия капает чёрная вязкая жижа, смешенная с кровью, а Ворон раскрывает клюв, из глубин которого вырывается гневное карканье.
Алые глаза распаляются сильнее, теперь они вперились в меня с яростным выражением… Морок!
– Я пыталась помочь. – Мой голос звучит едва слышно в нарастающем рычании чудовища. – Хоук…
Договорить я не успеваю, Ворон дёргает головой, словно собирается проткнуть меня своим жутким клювом. Кинжал выпадает из рук, а я отшатываюсь. Резкое движение лишь провоцирует монстра – он вскакивает. Крылья медленно раскрываются, а когти на лапах взрывают землю. Ворон приближается, и, похоже, он злится…
– Да что б тебя, Хоук! – рявкаю я. – Приди в себя!
Это было глупо. Очень глупо. Чудище с рыком бросается на меня, а я с визгами уношусь прочь. Сейчас меня мало волнуют духи, прячущиеся в глубинах Леса, или хищные деревья. Куда сильнее пугает топот и рёв за моей спиной.
Темнота поглощает меня, ветер свистит в ушах, я почти не чувствую ступни от холода, но уверена, что они поцарапаны валежником. Ветви жутких деревьев слишком высоко, чтобы хлестать по коже или цеплять ткань ночнушки. Стволы кажутся вылепленными из тьмы, где-то вдали мелькают огоньки-глаза духов, но они не спешат на шум. Чаща кажется лабиринтом ужаса, всеми силами, помогающая хищнику нагнать добычу.
Нога ударяется об камень, скрытый во мраке и листве, из-за чего я с воплем падаю наземь, успевая лишь выставить руки. Ладони стёсаны и начинают гореть от боли, как и колени. С трудом я перекатываюсь на спину, оказываясь на своеобразной подстилке из хвои и листьев, а сверху нависает жуткая тень. Она перекрывает клочок звёздного неба и свет спутника Шарана, показавшихся из-за плотных туч, ушедших в сторону.
Ворон застыл надо мной. Его грудь, покрытая смоляными перьями, тяжело вздымается, красные огоньки в глазницах пылают. От него исходит жар, как от раскалённой печи, чувствуется запах железа и чего-то дикого, звериного или…
Я замираю, ожидая смертельного удара клювом или того, что он разорвёт меня когтями и начнёт пожирать. Жмурюсь, готовясь к боли, но… Её нет. Ворон наклоняется ниже, его острый костяной клюв щёлкает у моего лица, но не касается. Из нутра монстра рождается яростный глубокий рёв. Он гремит в пространстве и вибрирует.
Выразив своё недовольство, Ворон опять хохлится. Он не отодвигается, но и не наваливается. Его тепло приятно согревает, а я глупо хлопаю глазами, следя за ним. Он всё ещё смотрит на меня, но явно не собирается нападать. Ворон переступает с лапы на лапу и рычит. Этот звук напоминает ворчание, в нём слышатся упрёк и раздражение, не более.
Сердце продолжает колотиться, посылая адреналин по венам, но морозный страх испаряется, уступая место тревожному пониманию. Монстр догнал, поймал добычу, но не знает, что с ней делать, потому что его инстинкты спутаны. Но я ведь уже выяснила простую истину…
Эта мысль кажется такой же безумной, как и всё происходящее, но она застревает в голове. Ворон не причинит мне вреда. И он не просто чудище, он Хоук. Его разум всё ещё где-то внутри. Во мне нарастает решимость. Пора прекратить быть только добычей.
Пальцы находят края маски и тянут её вверх. Под ней слышится хлюпанье и хруст, похожий на тот, что возникает, когда ломаешь куриное крыло, чтобы добраться до мяса… Нижняя часть клюва отваливается и глухо бьётся о землю рядом, медленно растворяясь тёмным туманом. Я сглатываю, замечая, кровавое месиво, которое постепенно тает, показывая лицо Хоука. Его веки закрыты, зато в глазницах вороньего черепа до сих пор горят рдяные огоньки, которые опускаются, будто всё ещё
– Хоук? – Сколько раз за эту ночь я сказала его имя? Понятия не имею, но не могу отрицать, что даже в этой ситуации замечаю то, как приятно его произносить… Видимо, моё сумасшествие прогрессирует…
Костяная маска не стягивается, часть плоти всё ещё впивается в кожу Ворона, уходя под неё, а он продолжает оставаться в странном коматозе. И что делать? Как назло, голова занята лишь глупостями, не отгоняемыми даже ледяными ветрами Леса и опасностями чащи. Вспоминается сон и фраза о поцелуе…
– Ты дура, Мия, ты такая дура, – бормочу я, но тянусь к Хоуку.
Это безнадёжная попытка и вера в чудо, но большего в моём арсенале сейчас нет. Его губы под моими неподвижны, как мрамор. Отчаяние сдавливает горло едким комом. Ничего не выходит.
Я отрываюсь, чтобы перевести дух, и в этот момент чувствую, как под моими ладонями на его груди что-то меняется. Перья шелестят и осыпаются, как сухие листья в осеннюю пору. Каждое из них превращается в чёрный туман, едва касается земли. Раздаётся тихий влажный хруст, и из-за толщи обскура проступает тёмная одежда Ворона.
Несмотря ни на что, глаза Хоука остаются закрыты, он продолжает смотреть огоньками в глазницах маски. Крылья за спиной до сих пор остаются, часть мелких перьев усыпают его шею и руки, а пальцы венчают длинные изогнутые когти. Он застыл где-то между своей чудовищной формой и человеческой.
Я сглатываю и снова тянусь к нему, нежно целуя сначала один уголок рта, затем другой, пока наконец не вжимаюсь своими губами в его и снова медленно отстраняюсь. Веки Ворона шевелятся, огни в глазницах меркнут. Они тухнут окончательно, когда Хоук распахивает маренового цвета глаза. Но в них всё ещё нет осознанности, которую ждут от людей, во взгляде застывает что-то древнее, одновременно мудрое и дикое.
Руки Ворона упираются по обе стороны от моей головы, он всё ещё нависает надо мной. Я медленно стягиваю маску, в надежде, что это поможет, но ничего не меняется, даже когда большой вороний череп падает рядом, открывая лицо Хоука.
Он вдруг наклоняется ниже, втягивая воздух, ноздри его хищно раздуваются. Я закусываю губу, чтобы не дёргаться лишний раз, кто знает, как поведёт себя Ворон в таком состоянии. Возможно, следует снова попытаться достучаться до него, позвать по имени, но прежде чем рот успевает распахнуться, когтистая рука сжимает волосы на макушке, вынуждая охнуть и немного откинуть голову назад, подставляя шею. Он не причиняет боли, но в его хватке абсолютный контроль.
Кажется, я знаю, что привлекло его… Зрачки в алых глазах пульсируют в такт моему сердцебиению, Ворон смотрит на вену, бьющуюся на шее его Куколки. Чудовище хочет крови.
– Ладно, давай уже, – бормочу я.
Хоук поднимает взгляд, ослабляя хватку на волосах. Однако я не меняю положения. Ворон не собирается меня убивать, а кровь мою он уже пил. Кто знает, может, она необходима ему для восстановления, а из Леса нас сможет вытащить только он, так что…
Какое-то время Ворон просто пялится на меня. Его горячее дыхание обжигает кожу, и я почти забываю о том, что вокруг холодно. А затем Хоук целует меня. Это похоже на нападение, его губы грубы и требовательны. Язык с металлическими шариками пирсинга вторгается в мой рот. Ворон не просит доступа, он его берёт. И в его стремительных жадных движениях есть что-то знакомое.
Это неправильно. Пару минут назад он был монстром, мы в смертельной опасности и… Я правда стараюсь не терять голову, хотя бы потому что сейчас явно не время для чего-то другого, но тем не менее… Морок! Трудно отрицать, что я зависима от Ворона, что жажду его властности и контроля, когда он берёт меня. Это глупо, всё ещё глупо, но я отвечаю на поцелуй, проходясь руками по его мощным плечам и проводя по шее. Отстранённо я замечаю, что она уже без перьев, вполне обычная…
Хоук впивается в губу, раздирая едва зажившую кожицу. Мой вскрик тонет внутри его рта, на наших языках оседает медный привкус крови. Ворон спускается поцелуями ниже, царапая и слизывая выступающие капли, он постанывает от удовольствия, а его руки скользят вдоль моих боков. Горячая боль вспыхивает на бёдрах, там, где когти оставляют красные росчерки, из которых стекает кровь…
Я шиплю, но не пытаюсь это прекратить, с ужасом понимая, что сильнее возбуждаюсь… Я сошла с ума. Абсолютно точно, но думать об этом сейчас не собираюсь.
Хоук спускается поцелуями по моему телу, он стягивает ночнушку вниз, открывая грудь и прикусывая её. Я выгибаюсь навстречу, путаясь пальцами в его волосах. Пирсинг на его языке дразнит сосок. Можно было бы легко оттолкнуть его, но я наслаждаюсь жестокой лаской.
Ворон движется всё ниже, к меткам, что оставили его когти. Он прижимается ртом к царапине и пьёт кровь с низким довольным ворчанием, напоминающим рык. Хоук проводит языком по ранам, а затем одним резким движением раздвигает мне ноги, его когтистые пальцы впиваются в мои бёдра, когда он зарывается лицом между них.
Я снова вскрикиваю, на сей раз от ощущения пирсинга
Остатки благоразумности требуют остановиться, но тело не слушает. Оно отвечает дрожью, не страха, а чего-то иного, дикого и позабытого. Жар разливается по жилам, согревая после ледяных ветров и усиливая похоть.
Я хочу этого. Хочу, несмотря ни на что. Хочу когтей на своей коже, металлического привкуса в поцелуе. Хочу Хоука именно таким: опасным, непредсказуемым, мрачным.
Я чувствую, какой мокрой становлюсь, как учащается пульс. Ворон же поднимается, возвращаясь к моему рту. Он целует глубже, яростнее, давая мне ощутить не только кровь, но и своё возбуждение. Его сильное горячее тело прижимается к моему, позволяя почувствовать сквозь слой его одежды недвусмысленный намёк на взаимность желаний.
Тишина после поцелуя густая, как расплавленное стекло, и прерывается только нашими жадными вдохами и выдохами. Глаза Ворона пылают диким огнём почти первобытного голода. Мне нравится, как его взгляд скользит по телу, будто ощупывая его в темноте. Влаги между моих ног всё больше, а пульсация невыносимо мучительна. Погоня лишь разожгла огонь, подняв потребность до болезненного предела.
Руки Хоука впиваются в мою талию и внезапно переворачивают меня с грубой, не терпящей возражений силой. Листва подо мной шелестит, а я охаю от неожиданности и судорожно хватаю воздух ртом, когда чувствую, как Ворон давит на тазовые косточки, вынуждая поднять задницу. Понятно, чего он хочет от меня…
Грудь покалывают хвойные ветки, и я привстаю на локти, тут же замечая массивную тень от распахнутых крыльев. А когти, длинные и острые, как бритвы, царапают мои бока, пригвождая меня к месту. Я не смогла бы сбежать, даже если бы захотела.
И в этом вся суть –
Он прижимает ладонь к моей пояснице, заставляя выгнуть спину сильнее, подставляя себя ему. Хоук устраивается позади, его колени раздвигают мои ноги шире. Позор и похоть накатывают волнами, сливаясь в одну неясную противоречивую эмоцию.
Я должна взять себя в руки! Как минимум, потому что на мне ещё остались капли крови Эйнара, босые ноги стали грязными от земли и пыли, а Ворон даже не может осознать себя толком! Я шевелюсь, пытаясь оглянуться, и снова зову в слабой надежде:
– Хоук?
В затылок вжимается ладонь, заставляя опустить голову обратно.
– Не дёргайся, – с рыком приказывает он.
По крайней мере, он заговорил. Пришёл в себя? Но я не могу толком думать, не тогда, когда чувствую, как он трогает меня. Горячие касания контрастируют с холодным воздухом. Когти проходятся вдоль позвоночника, вызывая мурашки.
Ворон прижимается к моим ягодицам так тесно, что я чувствую каждый шов на его ширинке и почти ледяную бляшку ремня. Он склоняется ниже, и его длинные волосы щекочут мою спину, а руки пробираются к резинке белья. Я резко выдыхаю, когда когти поглаживают клитор сквозь ткань. Они не причиняют боли, хотя способны на такое.
В любой момент Хоук может убить, но он раз за разом выбирает сделать… другие вещи… Эти «вещи» привязывают меня к нему, обостряют зависимость. И Ворон – моя самая вредная привычка.
Когти смещаются, легко прорезая ткань белья, которое Хоук быстро отбрасывает в сторону. Я понимаю, что его руки теперь вполне человеческие, когда его палец обводит мой клитор перед тем, как погрузиться в меня. Я стону, упираясь лбом в землю, не в силах сдержать реакцию.
– Блять, Куколка, – шепчет Ворон в самое ухо. – Ты слышишь, насколько мокрая?
В ответ он получает только сдавленное хныканье, которое дрожит между могучих стволов древних жутких деревьев вместе с влажным хлюпаньем, которое возникает под пальцами Хоука. Он продолжает двигать ими, растягивая, находя ту саму точку, что моё тело отзывается судорожным сжатием. Он почти доводит меня до исступления, но прерывается, оставляя меня пустой.
– Хоук… – Слетает с губ шёпот – вызов и мольба в одном дыхании.
– Что такое, Куколка, хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь и сейчас? – насмешливо хмыкает Ворон и прикусывает кожу на моём плече, втягивая выступившую кровь.
Я вскрикиваю от боли, но она лишь усиливает возбуждение. Это действие – подтверждение его прав на всю меня: на каждую вспышку боли, на каждый оргазм и на моё сердце. И предательское тело отвечает ему, сжимаясь в сладкой муке, проливаясь новой волной влаги. Я двигаю бёдрами, потираясь о ширинку Хоука и получая слабое облегчение.
– Ты пачкаешь мне штаны, – заявляет он, оставляя обжигающий шлепок на моей ягодице.
– Морок! – ругаюсь я себе под нос. – Ты невыносимый засранец, ты знаешь?
Ворон низко смеётся, будто напоминает мне, насколько сексуально умеет это делать.
– Хочешь обсудить что-то или мы наконец потрахаемся? – хрипло уточняет Хоук. – Я чудовищно возбуждён, а вид твоей задницы всё усугубляет.
– Ты вообще помнишь, как мы тут оказались?
– Нет, и сейчас мне всё равно, – нетрепливо рычит он.
Позади раздаётся щелчок бляшки ремня, а затем звуки расстёгивающейся ширинки. В следующую секунду Ворон уже крепко держит мою талию, а его твёрдый член упирается в меня. Я кусаю губы, усиливая кровотечение, пока он медленно и неумолимо проталкивается внутрь, вновь позволяя прочувствовать каждый грёбаный шарик пирсинга на его плоти. Всё тонет в нарастающем вихре удовольствия. Хоук овладевает мной целиком, и на миг замирает, давая мне осознать всю эту невыносимую полноту.
Затем он начинает двигаться. Мощные толчки заставляют меня подаваться вперёд. Я слышу только его хриплое дыхание, влажные звуки наших тел и свои собственные прерывистые стоны, которые с каждым его движением становятся всё громче, всё отчаяннее. Одна его рука отпускает бедро и впивается в волосы, резко оттягивая мою голову назад. Я выгибаюсь, открываясь ему ещё больше, и новый, шокирующе глубокий толчок вырывает у меня вопль.
– Ты такая громкая, обожаю это… Ну же, Куколка, покажи, как тебе нравится, когда тебя имеет монстр.
И я кричу, а пирсинг скользит внутрь, задевая что-то, отчего темнеет в глазах. Одна рука Ворона всё так же держит талию, вторая запутывается в волосах, оттягивая голову назад. Он владеет мной полностью. Я становлюсь его игрушкой, его территорией, которую он метит болью и наслаждением. Тело само начинает двигаться ему навстречу, отчаянно пытаясь усилить трение, углубить проникновение.
Губы Хоука прижимаются к моему плечу, а затем его зубы снова впиваются в плоть. Он наконец освобождает волосы и опускает руку мне между ног, увеличивая удовольствие.
– Кончай, Куколка!
Это последняя капля. Мир тонет в ослепляющей темноте. Экстаз падает сокрушительной волной, вырывая из горла немой, разбитый крик. С низким, победным рыком, больше похожим на карканье, Хоук вонзается в меня снова, и я чувствую, как его тепло изливается внутрь. Он не останавливается, продолжая двигаться, продлевая и мой оргазм, и свой, пока у нас не заканчиваются силы.
Он тяжело обрушивается на меня. Мы лежим так, и единственные звуки – наше прерывистое дыхание и стук сердца, который, кажется, сейчас вырвется из груди. Всё возвращается: ночь, холодная тёмная чаща и огоньки вдали. Приходит осознание того, что произошло, чему я позволила произойти.
События проносятся перед глазами сменяясь друг за другом в причудливом калейдоскопе. Слишком много убийств, страха и крови за одну ночь, которая не спешит завершаться. А в итоге… В итоге, я вновь с удовольствием раздвинула ноги перед Вороном, давая ему метить меня зубами, когтями и, мать его, членом! На мне будто выжжено его клеймо, но самая тёмная и дикая часть меня не желает его стирать…
Я охаю, когда Хоук выходит из меня, а затем ложусь в листву, переворачиваясь на спину. Он выглядит вполне обычным человеком, разве что его штаны расстёгнуты и приспущены. Мне стоит больших усилий не пялиться на уже вялый, но всё ещё внушительный член, усеянный круглыми шариками пирсинга.
Ворон подходит к остаткам моих трусиков и вытирает им влагу, а затем застёгивает ширинку. Он поворачивается, и глаза, всё ещё красные, но теперь ясные и полные знакомой мне усмешки, смотрят на меня.
– Никогда не убегай от меня, Куколка, иначе придётся тебя ловить. И нам обоим известно, что в глубине души, ты жаждешь быть пойманной.
Самое ужасное, что он прав. Абсолютно и безоговорочно прав.
Я мотаю головой. Пытаясь прийти в себя окончательно и сконцентрироваться перед тем, как спросить:
– Так ты помнишь, что погнался за мной, скотина?
Ворон фыркает, он подаёт руку, и я цепляюсь за неё, вставая на ноги. Жар похоти и вспышка оргазма прошли, и мне опять становится слишком холодно.
– Не особо, всё как в тумане, – пожимает плечами Хоук, отвечая наконец. Он осторожно отводит рыжие пряди от моего лица, заправляя их за уши.
Я вдруг понимаю, что смотрю прямо в его глаза, а он в мои. Стоит ли отвести взгляд?
– Здравствуй,
В горле у меня образуется ком. Эти слова ещё более интимные, чем действия, что происходили пару минут назад. Моя рука поднимается, а ледяные пальцы скользят по его щеке, отводя сторону тонкие чёрные волоски, упавшие вперёд.
– Привет,
Впервые происходящее кажется
– И что теперь делать? – тихо спрашивает Хоук.
– Думала, ты скажешь… Но для начала, я, между прочим, замерзаю.
Ворон усмехается, отодвигаясь и снимая водолазку. Он протягивает её мне, оставаясь обнажённым по пояс. Я выхватываю её, быстро надевая нагретую одежду, а ещё пытаясь не пялиться на точёный пресс и мелькнувший пирсинг в сосках.
– Думаю, лучше нам полететь в… – Хоук обрывается, он бросается к маске, натягивая её на лицо, а затем заталкивая меня к себе за спину.
– Что такое? – удивляюсь я.
– Тихо!
Я послушно затыкаюсь, хватаясь за ремень Ворона, чтобы он точно никуда не делся, а сама оглядываюсь, снова замечая в темноте белые огоньки глаз духов в телах животных, но… среди них во мраке плывут другие огоньки.
Они красные. Прямо как у Ворона…
Приятная усталость после оргазма и утомление от ран, залеченных обскуром, притупили чутьё, я слишком поздно ощущаю тревогу. Кто-то из Черепов подобрался близко, и у меня нет права его винить. Сейчас ночь, а мы в Великом лесу. Не знаю, кто из собратьев рядом, но он, очевидно,
От Мии пахнет кровью и сексом.
Я едва успеваю водрузить маску на лицо, перед тем как в самой гуще мрака, за стволами древних деревьев, загораются две красные точки. Куколка жмётся ко мне. Её пальцы скользят под ремень и стискивают его, словно она опасается, что я куда-то уйду, а она не успеет за мной. Чёрная водолазка на Мии висит, прикрывая хотя бы туловище и часть ног.
Отчётливо слышится хруст валежника. Череп не таится, он идёт в открытую, предупреждая о своём присутствии, и тянется мыслями, но я не пускаю. Опасаюсь, что сделаю что-то не так и распахну свой разум для чужого влияния…
Если присмотреться, можно заметить чёрное тело, сплетённое из обскура, и светлую маску. Узнать Черепа не составляет проблем. Барс. Что б его!
Он неспешно приближается, вставая с четырёх лап на две. Шерсть осыпается и стелется чёрным туманом под его ногами, пока Барс наконец не останавливается в десятке шагов от меня. Вероятно, он сократил бы расстояние, но слышит моё низкое предупреждающе рычание.
– Развлекаешься, Ворон? – насмешливо спрашивает Барс, чуть склонив голову, будто в попытке заглянуть мне за плечо, туда, где прячется Мия.
– Тебе какая разница?
– Огромная. Ты натворил дел с колдунами. Я почти их поймал, а ты…
– Ты их
– А ты как всегда очень мил. Он такой грубиян, правда, Мия?
Мой рык звучит громче, хочется повалить Барса на землю и вбить ему клюв в мозг через глазницу.
– Это ведь она, я прав? Ты до сих пор не убил её? И… Она видит. И видела твоё лицо…
– Это не твоё дело.
– Это дело всех Черепов. Если любопытные маги сунут нос, если узнают о Королеве… Колдуны уже хотели украсть философский камень. Да, они фанатики, просто поверили, но если хоть кто-то начнёт это изучать… Ты ставишь под угрозу нас всех!
– Я разберусь с этим.
– Как?
– Смерть неизбежна, – пожимаю я плечам, буквально кожей ощущая, как Куколка напрягается.
– Но ты до сих пор играешь с жизнью свидетельницы и… Ты её трахал посреди Леса, мать твою! – Барс недовольно дёргает головой. – Надеюсь, это лишь плотские утехи. Ты ведь не привязался к ней?
Глотка сжимается в нервном спазме, я облизываю губы и радуюсь, что маска прячет мои эмоции. Могу поспорить, лицо побледнело. Потому что это правда – я привязался к Мии Силдж, к своей Куколке.
– Я уже говорил. Я разберусь…
– Она видит! – восклицает Барс настойчиво. – Убей её! Прямо сейчас! Если это не сделаешь ты, это сделаю я!
Мышцы напрягаются, обскур шевелится в жилах, жаждет вырваться наружу, заполнить разум, разорвать того, кто угрожает Мии. Стиснув зубы, я дышу глубже, чтобы успокоиться, и не моргая слежу за Барсом. Пока он не нападает.
– Всё скоро решится. Но, как ты заметил, мудила, мы были заняты. Так что съебись в туман, прикройся тучкой и не надоедай мне.
– Как скажешь, Ворон, – фыркает Барс, – но если завтра после заката она всё ещё будет дышать, решать эту проблему буду уже я, – вкрадчиво повторяет он свои намерения.
На нём костяная маска, но сомнений в том, что он мерзко ухмыляется, нет. Я провожаю его взглядом, пока он заворачивается в обскур и превращается в крупного смоляного барса, а после убегает прочь, теряясь в тенях Великого леса.
– Ты ведь соврал? – тихо спрашивает Мия. – Насчёт… смерти…
– Насчёт смерти нет. Но не твоей, – бурчу я. – Нам нужно поговорить, наверное…
– Наверное? Точно! Ты сбрендившая огромная птица, которая гналась за мной, а потом… Неважно! Но тут я стоять не буду, я скоро стану ледышкой! – возмущается она, кутаясь в водолазку, висящую на её хрупком теле.
– Как скажешь, Куколка, полетим в Гнёздышко…
– А может, домой?
– Туда, где Барс легко тебя найдёт и где валяется куча трупов? Великолепная мысль!
– Предки… А полиция?
– И как ты им всё объяснишь? Сдашь меня? – прямо спрашиваю я.
Мия закатывает глаза и цокает языком:
– Я воткнула в Эйнара кинжал и прибежала к тебе, чтобы предупредить о полиции не для того, чтобы «сдавать».
– Вот как? Тогда для чего? – Я поднимаю маску, чтобы смотреть на неё не глазами черепа, а своими собственными.
– Просто… – Она встречается с моим взглядом и отворачивается. Медные волосы падают ей на лицо, прикрывая его. – Это…
– Куколка… – Мой голос опускается, по коже пробегают мурашки даже от мысли о том, почему она запинается, почему она пыталась спасти меня. Страшно думать об этом, но я не могу не признаться, что втайне всегда надеялся на это – на любовь.
– Я мёрзну! – напоминает она, и её серебряные глаза упрямо смотрят на меня.
Приходится отступить и натянуть маску обратно. После остаётся лишь поддаться обскуру, выпустить его из себя, позволив окутать и преобразить. Мия ошарашенно следит за этим, но не пугается. Я не чую страха, но замечаю любопытство.
– Залазь, – приказываю я гудящим от магии голосом, клювом указывая себе на спину и наклоняясь.
Куколка не спорит, она довольно уверенно забирается на меня и вцепляется в перья на шее. Я неспешно поднимаюсь и распахиваю крылья. Каждое движение при взлёте и во время полёта стараюсь делать плавным. Я чувствую, как ноги Мии стискивают моё туловище, и позволяю им немного провалиться в толщу обскура, чтобы согреть.
Пока мы движемся в сторону Гнезда, я не могу не думать обо всём произошедшем. Если бы не нападение этой ночью на кукольный домик, никто бы не узнал, что моя игрушка прозрела. Она была бы в безопасности, но… Проклятые колдуны и Эйнар в частности! Они мелкие букашки, не значащие ничего, внесли ещё больший хаос в и без того непростую ситуацию.
Я собирался завершить всё, исполнить долг, когда шёл к Куколке, несмотря на призыв обскура… А он просил убить. Но не Мию Силдж, а остальных. Потому что обскуру плевать на разумность и рассудительность, он взывает к самым тёмным и тайным желанием, а моё было примитивным – остаться с Куколкой.
Я устал от одиночества.
Эти слова – слабость, их нельзя произносить ни вслух, ни даже в мыслях, но они отравляют изнутри, как самый изощрённый яд. Я устал разыгрывать для всех представления: для одних умственно отсталого паренька, для других верного стража Бездн. Устал оставаться в старом доме один и вспоминать снова и снова о людях, умерших там. За последнее время только Мия заставила меня почувствовать не Вороном, а Хоуком. Настоящим Хоуком. Настоящим
Я готов был разрыдаться и встать, на колени, уговаривая её гладить меня по голове, когда она сказала простое: «Привет, Хоук». Теперь она знает обо мне столько, сколько никто никогда не знал. И это ощущается… невероятно. Немного сказочно, ведь кто бы мог подумать, что когда-то рядом будет настолько близкий человек…
Человек, которого я должен убить. И которого не убью ни за что.
Маленькая храбрая Куколка. Она вытянула меня из безумия обскура, в которое я угодил из-за Эйнара. Мне кажется, я до сих пор ощущаю наброшенную сверху сеть. Мерзкое чувство ловушки, которое вызвало потерю контроля. Плохо помню, что было дальше, но всё ещё помню вкус его крови. Обскур впитал в себя много крови в этот вечер, даже моей…
Я не в курсе, куда делся кинжал Эйнара, который он всадил в меня, однако ощущение боли до сих пор свежо… Но потом точно были рыжие волосы впереди и мысли о том, что я обязан догнать её… Догнал. Похоть накрыла с головой, мешая здраво рассуждать, даже обскур тянул в сторону дикости, усиливая возбуждение. Если бы не Барс, я бы продолжил своё развлечение, но теперь всё куда сложнее…
Впереди маячит Вафля и знакомая пасть Гнезда. Я опускаюсь на толстую ветку, следуя в открывшийся проход. Сегодня хищное дерево осталось без лакомств, но я обязательно отблагодарю его позже за службу.
– Сюда ты притаскивал меня в прошлый раз? – Мия оглядывается вокруг и движется к ведру с водой, которое я оставляю на тот случай, если придётся ополоснуться.
– Да. И в этот раз ты будешь здесь, пока я не вернусь.
– Куда ты? – Куколка испуганно оборачивается.
– По делам…
– А вдруг не вернёшься? И что тогда? Я же умру тут!
– Если ты будешь в любом другом месте, а я не вернусь, ты всё равно умрёшь.
Она открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает и удручённо кивает.
– Но этого не будет. Я вернусь. А ты будешь жить, – кидаю я на прощание и спешно взлетаю, не дожидаясь новых вопросов.
***
Пока я лечу в сторону склепа, мысли в голове путаются, и мне с трудом удаётся удержать сознание от падения в безумство обскура. Хотя внутри всё сжимается в ледяной ком. И это вовсе не из-за того, что я окунулся в холодное озеро, чтобы смыть запах Куколки. Меня мучают собственные размышления…
Всё было бы гораздо проще, решись я убить Мию Силдж сразу. Но я трусливо откладывал необходимое действие, пока не стало слишком поздно. Теперь же… Черепа. Бездны. Долг, вбитый в плоть и разум так глубоко, что стал частью организма. Я страж, а воля Королевы – единственная истина. Но порядок вещей был нарушен, я верю Куколке больше, чем Королеве. Так быть не должно…
Есть время вернуться к перепутью, чтобы снова выбрать. Выбрать верную дорогу всего из двух: одна – истоптанная и знакомая; вторая – манящая и неизведанная. Первая ведёт в пропасть обязательств, холодных и безликих, где я Ворон, всего лишь орудие. Другая – к теплу. Оно хрупкое, глупое, опасное, и исходит от Куколки. От того, как она кричит моё имя не в ужасе, а в экстазе. От того, как её тело ищет моё во сне.
Тяжкий выбор между долгом и внезапно обретённой привязанностью. И я не знаю, какой путь убьёт меня быстрее.
Но что делать? Выполнить приказ Королевы, если он прозвучит? Предать ту, что дала мне глоток чего-то, что даже не смею назвать? Или… предать клятву и навлечь гнев не только на себя, но и на неё? На весь мир…
Это уже не выбор между миссией и Куколкой. Это выбор остаться Вороном или впервые попытаться стать кем-то ещё. И тот факт, что я вообще об этом думаю, означает, что миссия уже проиграна…
Лапы опускаются у входа в склеп, когти на них взрывают землю. Хотелось бы мне, чтобы тело не потряхивало от напряжения, но что есть… Обскур стекает, оставляя подобие плаща, чтобы прикрыть обнажённый торс.
Перед тем как всё устроить, мне нужно убедиться, что Куколка будет в относительной безопасности. Проверить, знают ли что-то остальные и…
– Ворон, – кивает белёсый рогатый череп вместо приветствия.
– Бык, – я киваю в ответ, следя за тем, как собрат выходит из-за деревьев.
Он крупный, выше меня и шире. Каждое его движение грузное и немного неуклюжее, но обманываться этим великаном не стоит. Он достаточно проворен, чтобы поймать врага и размозжить его голову голыми руками.
– Чего это ты тут застыл, как статуя? – добродушно хмыкает Бык и хлопает меня между лопаток. Очевидно, это дружеское похлопывание, но мне стоит усилий, не покачнуться.
– Задумался, – бурчу я, первым проходя в мрачный коридор под уклоном.
– О чём это? – гудит Бык позади.
Очевидно, он ничего не знает. Однако. Его и не было здесь, нужно выяснить о других. Побежал ли Барс жаловаться или в нём остались крохи уважения ко мне? Хотя скорее это его огромное самомнение сыграло роль, и он считает, что справится со всем сам.
– Думаю не прилепить ли мне на череп оленьи рога для красоты, – бурчу я.
Бык хохочет и снова хлопает меня по спине. Тяжёлая рука почти толкает, но обижаться на бугая не хочется. Всё же он неплохой мужик.
– Что гогочете? – Волк встречает нас в зале перед усыпальницей Королевы.
– Смешно потому что, – беззлобно отвечает Бык. И не поспоришь ведь! – Сокол там?
Волк угукает, провожая взглядом алых глаз собрата. Я успеваю заметить в приоткрытой двери Сокола и Тигра у гробницы Королевы.
– Ты в порядке? – Волк склоняет голову набок, изучая меня. – Выглядишь напряжённым, да и обычно ты не являешься сюда просто так.
– Барс приходил?
– Приходил. Сказал, что колдуны наследили, но ты помог разобраться…
Фраза обжигает, как раскалённый металл. Не знаю, какую игру затеял Барс, но вряд ли играет на моей стороне. И если он прикроет меня сейчас, а потом, например, решит не вмешиваться в мои отношения с Мией, то я стану его рабом. Он будет шантажировать меня, а я буду вынужден подчиняться. Или, что хуже, Барс может выполнить свою угрозу и убить свидетельницу, а затем поведать о том, как удачно он решил проблему. Мерзкий ублюдок, он рад лишний раз задеть меня, дискредитировать.
– Так что же ты хотел обсудить, Ворон? – Алые искры в глазницах волчьего черепа сужаются, словно щурятся, пытаясь разглядеть меня лучше, проникнуть в мой мозг…
Я сглатываю, почти ощущая как собрат тянется ко мне мыслями, и пока он не успел этого сделать, спешу подать голос:
– Многие вспоминают Медведя, который начал жить в Лесу, а в итоге сошёл с ума. Он был последним, кого коснулось безумие?
– Нет. Почему ты спрашиваешь?
Что б меня! Я брякнул то, что меня всегда подмывало спросить, но чего старательно избегал, особенно теперь, когда и сам начинал теряться в обскуре. Чтобы меня не раскрыли, решаю ответить полуправдой:
– Иногда кажется, что старые Вороны пытаются что-то донести, но я не понимаю, что…
– Только не вслушивайся в их грай слишком долго, – советует Волк, – иначе обскур затянет тебя. Но я понимаю, почему старый Ворон говорит с тобой…
Понимает? Надо же! Надеюсь, он не заявит, что мой дядя сошёл с ума перед тем, как передать мне силу. Хотя я бы не удивился.
– Из-за безумия Медведя многие из нас были ранены, а одна из Бездн почти вскрыта… Выброс магии из неё нарушил завесу между Конфедерацией и Великим лесом. Однако последним, кто подвергся влиянию обскура, был Ястреб. Они с прежним Вороном неплохо ладили, и твой предшественник узнал о безумии собрата, но молчал, а после ему пришлось убить того…
Почему-то по коже пробегают мурашки.
– Вы этого не видели? – уточняю я.
– Мы узнали позже, когда Ворон принёс череп собрата и во всём сознался. Он был ранен Ястребом, а мы не нападаем друг на друга просто так, ведь лишь Череп способен легко убить своего собрата. А безумие обскура подтолкнуло Ястреба напасть на того, кого он практически считал другом.
Значит, дядя убил другого Черепа? Из-за безумия того? Или было что-то ещё?
– Однако не сказать об этом остальным – серьёзный проступок, – продолжает Ворон. – Подобное нельзя скрывать ради блага всех Черепов. И мы надеемся, что ты не повторишь ошибку своего предшественника.
– Не повторю, – бормочу я. Теперь понятно, о какой ошибке говорил Сокол. – Скажи-ка, вы наказали прежнего Ворона за проступок?
– Кхм… – Волк отворачивает костяную морду. – Мы не могли ему доверять. Мы даже не могли сказать точно, что и он не затронут безумием. Однако убийство ещё одного Черепа мы допустить не могли…
– Он согласился передать силу, – глухо произношу я.
– Мы не думали, что он выберет для этого ребёнка. – В тон Волка просачивается что-то похожее на сожаление.
Злость, горькая и беспомощная, вскипает во мне, как яд, и обскур обжигает, убеждая выпустить его на волю. Я сжимаю кулаки, пряча растущие чёрные когти. Они впиваются в ладони, прорезая кожу. Ещё немного и кровь начнёт капать на пол зала…
Я ненавижу всех: дядю, Черепов и даже Королеву. Она лежит себе в своём гробу и не вмешивается, даже когда нужно. А Черепа… Если бы они не настояли, передал бы дядя мне силу? Может, и мама была бы жива…
– Мне пора, нужно проверить Бездны, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы и, не прощаясь, почти выбегаю из гробницы, как будто призраки прошлого вот-вот протянут ко мне свои холодные руки.
Внутри бушует обскур, рождённый из гнева. Тени клубятся под кожей, шепчут на языке древнего безумия, призывая выпустить их, разорвать, уничтожить. Я чувствую, как кость маски на лице срастается с плотью, а в висках стучит навязчивый вороний грай. Ещё секунда промедления, и сознание провалится в пучину.
Я спешу улететь прочь, как можно быстрее и дальше, пока не выдал себя вспышкой ярости. Не знаю, сколько мне удаётся удерживаться на гране перед тем, как рассудок покидает меня, теряясь в черноте обскура…
***
Я стою в пролеске, невольно оглядываясь на город, где спит
Всё из-за грёбаного Медведя! Он не просто медленно скатывался в безумие, он начал слушать голос из Бездны. Внимать пленённым малахам – дерьмовая затея. Крылатые твари хитры и умеют влиять на разум, даже будучи запертыми в недрах материка. Когда-то они были созданы Первым, как и большинство видов Иных, но малахи, пожалуй, самые опасные…
Медведь почти сломал печать одной из Бездн, и даже капля энергии оттуда нарушила целостность щита между Лесом и Конфедерацией. Когда это случилось, я оказался ближе всех к границе. Мне нельзя было вмешиваться, только следить, наблюдать за тем, чтобы никто не потревожил моих собратьев, которые проводили ритуал для закрытия Бездны.
Тогда я увидел
Хильде. Я не мог оставить её беде. Но я точно не должен был утаскивать её в Гнездо… Не должен был снимать маску, не должен был бередить рану и старую влюблённость, не должен был любить сильнее, не должен был… Но я это сделал.
А теперь всё ещё хуже. Хильде беременна, а о нашей связи узнал Ястреб. Мы всегда хорошо ладили с ним, мне удалось получить отсрочку. Он благородно дал мне шанс признаться Черепам и убить ту, что видела моё лицо. Чего он не знает, так это того, что только она позволяла мне не упасть в омут безумия вслед, за Медведем.
Клянусь, я слышал голос малаха в ту ночь. И только мелькнувшие рыжие волосы не позволили мне накинуться на своих же. А теперь…
– Ворон! – окликает Ястреб. Он стоит почти вплотную, в алых огнях глаз я ощущаю беспокойство.
– Привет, – хмыкаю я, поворачиваясь. – Рад, что ты всё же пришёл.
– Ты мой друг. И я хочу помочь. Но ты сам знаешь, что нужно сделать. Если ты сам не способен… Я возьму эту ношу на себя.
– Я ведь уже заблокировал её воспоминания.
– Мы оба знаем, что этого недостаточно. Они могут вернуться и…
– Прости. – Мой шёпот сухой и резкий, безумие пульсирует внутри, и я позволяю обскуру вырываться вперёд.
– Ворон…
Мы слишком близко,
Он дёргается, раня меня отросшими когтями в ответ, и хрипит. Я держу достаточно для того, чтобы алые глаза в глазницах потухли, а его собственный обскур не перестал справляться. Черепов сложно убить. Остальным. А самим Черепам нет. Чужой обскур охотно перетекает к другому своему носителю, я дышу им, он бьётся вместе с сердцем внутри и шепчет из Бездны…
Я отшатываюсь, отталкивая обмякшее тело Ястреба. Он падает перед ногами, в грудной клетке пробита дыра, и кровь растекается под ним, пропитывая землю.
Мне жутко из-за того, что я оказался способен убить друга. Значит, способен убить кого угодно. Может, даже Хильде… Ничто не защитит её и нашего ребёнка в её утробе, кроме моей гибели…
Но лишать Черепов ещё одного стража нельзя… Нужно всё устроить. Никто ничего не узнает, а Хоук… Это для его же блага. Может, обскур вылечит его. Да, это во благо… Во благо всех…
***
Я выныриваю из чужого воспоминания, врезавшись в ствол. К счастью, это Вафля. Дерево расположено ко мне, так что тянет ветви не для того, чтобы поглотить, а для того, чтобы удержать от падения.
Вполне очевидно, что я видел воспоминания Ролло, своего дяди. И они… Многое объяснили…
– Ёбаный мудила, – бурчу я, судорожно цепляясь за ветви. Моё тело снова где-то между чудовищной и человеческой формой.
Из глотки вырывается горький смех. Вот ведь ирония судьбы! Ролло был влюблён в Хильде, спас её во время падения завесы, а после их раскрыл Ястреб. История, до боли напоминающая ту, в которой оказался я сам. Вот только силу передать мне некому, а если бы и было… Я не смог решиться убить свидетельницу, что говорить о родных?
– Ненавижу! Ублюдок! – воплю я. Крик тонет в пока ещё тёмной чаще.
Сокол думал, что Ворон скрыл безумие Ястреба, но он скрыл собственное. Скрыл рыжую девчонку, в которую был влюблён. И, что б меня, но я повторяю его ошибку…
Войдя в Гнездо, я устало стягиваю маску. Мой взгляд лениво скользит по привычной обстановке, натыкаясь на Мию, кутающуюся в меха. Её глаза сонно щурятся.
– Говорил же, что вернусь, Куколка, – усмехаюсь я.
– Скоро рассвет, да? – зевает она, садясь. – Поверить не могу, что столько всего случилось за такой короткий промежуток времени…
Я молча киваю, приближаясь. Мия следит за мной немного настороженно, но никакого страха нет.
– Что с тем… В кошачьей маске.
– Ничего. Пока что… – Я останавливаюсь у лежбища своей Куколки, не представляя, как начать самый трудный разговор в моей жизни.
Мне привычнее короткие ругательные реплики, чем попытка объяснить хоть что-то. В голове сплошная каша из перемолотых мыслей. Состояние настолько неестественное, что пугает. Нервозность никуда не исчезла, она здесь, разливается по венам, спутываясь с обскуром, который не даёт расслабиться ни на секунду.
– Сядь. – Мия хлопает по меху рядом с собой.
Я выполняю указание, но сажусь спиной к ней. Мне почти физически больно смотреть на неё, понимая, что сейчас она больше не обычная игрушка. Не знаю, как давно это так, но невозможно больше отрицать: меня тянет к ней, потому что я влюбился в неё. Даже думать об этом страшно. Жутко… Лучше нападение десятка духов, чем это. Любовь – ужасно сложная штука, особенно для меня…
Что я смыслю в ней? Я любил родителей, но мама умерла на моих глазах, а отец предал. Мне осталась лишь миссия – охрана Бездн. Большего у меня никогда не было. До Мии…
– Нам нужно поговорить, Хоук, – негромко говорит она.
Моё имя из её уст вызывает странную смесь чувств. Я не могу разделить их и понять каждую, но это невероятно приятно. А когда её тёплые ладони опускаются на мои обнажённые плечи, я подкатываю глаза от удовольствия. Она мнёт напряжённые мускулы, заставляя их расслабиться.
– Ты не собираешься меня убивать, – начинает Мия, – хотя собирался.
Я не отвечаю, позволяя ей вести наш диалог. Так гораздо проще, особенно когда она продолжает массировать мою спину. Кажется, даже обскур утихает.
– Но нас увидел этот… Барс, да? В общем, это плохо. И что теперь?
– Ты уедешь, – наконец выдыхаю я. – Мы не отходим слишком далеко от Леса, у тебя хороший шанс, пока в курсе о тебе только один из Черепов.
– Черепа? Это ваш культ?
– Культ? – переспрашиваю я, чуть повернувшись. – Ты думаешь, мы сраные культисты?
– Ну, вы похожи. Ладно, тогда кто вы? Стая оборотней?
Я фыркаю.
– Мы стражи, Куколка. Охраняем Бездны. Вы думаете она одна и там сидит Морок, но их много и там сидят те, кто может разрушить мир…
Её руки замирают, когда я произношу это.
– Немного противоречит тому, во что ты верила, да?
– Я не понимаю… Они… Эти… Типа мороки, они… Гомункулы?
– Нет, Куколка. Они порождение зла. Это сложно…
– Ладно, тогда спрошу о другом… Ты Хоук. Ты родился…
– Умственно отсталым.
– С болезнью, – поправляет меня Мия. – У тебя не было этих способностей. Как они появились?
Воздух тяжелеет, пропитываясь молчанием, которое вот-вот лопнет под тяжестью невысказанного. Я поворачиваюсь и вздыхаю, этот звук кажется мне чужим, сломанным и усталым. В серых широко раскрытых глазах плещется тревога и какая-то детская надежда. Это становятся моим приговором. Похоже, пришло время. Время обнажить гниющую изнанку своей души хоть перед кем-то.
И я начинаю говорить. Слова, отравленные годами молчания, вырываются наружу. Я рассказываю всё. О том, как следил за жестокостью дяди и за угасающей жизнью матери, не в силах изменить предначертанное. О тех проклятых кексах, которые с таким наивным упорством нёс отцу, и о его смерти: не трагической случайности, а холодной, безжалостной инсценировке.
Я наблюдаю за Мией. За тем, как в её глазах зарождается ужас, а потом жалость. Слёзы катятся по её щекам, беззвучные и искренние. Наслаждаюсь ли я этим зрелищем? О, да! Я пью её боль как нектар. Это горько-сладкое признание того, что кому-то не всё равно, что моя исковерканная история может кого-то ранить.
Куколка неуверенно, почти робко поднимает руки. Я не уклоняюсь, напротив, подаюсь навстречу, позволяя обвить мою шею дрожащими пальцами. И сам опускаю голову ей на плечо, сжимая Мию в объятиях. Я притягиваю её ближе, зарываюсь лицом в рыжие волосы, вдыхая аромат.
Веки смыкаются, и мне не хочется их открывать и видеть, как за пределами Гнезда брезжит рассвет. Он несёт с собой холодный, безжалостный свет, в котором тают все иллюзии. А я жажду остаться тут, в этом хрупком моменте. Здесь Мия не просто в моих руках, она отчаянно стискивает меня в ответ, и её тихие всхлипы – единственная музыка, что имеет смысл. Она плачет по тому мальчику, которого во мне убили. Она плачет по Хоуку. И в этот миг я почти готов поверить, что его ещё можно воскресить…
Куколка неспешно отстраняется, вытирая слёзы и качая головой:
– Если бы в начале нашего знакомства кто-то сказал, что я буду реветь из-за сочувствия к тебе, я бы не поверила.
Моё хмыканье одновременно весёлое и горестное.
– Начинаю думать, что наша встреча была не просто случайностью, а чем-то вроде… судьбы, – задумчиво произношу я.
– Веришь в такое? – криво усмехается она, поправляя свои волосы.
– Нет, но… Хильде что-нибудь рассказывала тебе про Ролло, моего дядю?
Мия поджимает кубы и качает головой.
– Похоже, они были вместе какое-то время и… Она видела его без маски, а ещё она была береме…
– Ребёнок от Ролло! Ну конечно! Это случилось, когда завеса пала?
– А ты уже кое-что знаешь, да?
– Тётя рассказывала, но она ничего не помнила. У неё случился выкидыш и… кажется, она так и не смогла завести детей после этого… – печально закончила Мия.
– Ну, у неё была ты. Почти дочь, – пытаюсь я приободрить её. Выходит неуклюже.
– А твой дядя… Он такой… Такой…
– Мудила.
– Ага, спасибо.
Мы улыбаемся друг другу, хотя уверен, что она, как и я, чувствует эту горечь от поломанных судеб целых поколений.
– И что теперь? – наконец спрашивает Мия.
Вопрос, которого я боялся… Потому что он окончательно разрушает момент, выбрасывает меня в реальность, где нет места надежде. Здесь только ощущение конца и безысходность.
– Я уже говорил. Ты уедешь.
– А ты?
– Обскур, сила, которая даёт мне могущество, она же сводит меня с ума. По-настоящему. Очень скоро я перестану это контролировать, и тогда… В общем, наши дороги расходятся. Разве ты не рада?
Мия хмурится и закусывает губу.
– Не делай так, Куколка, – шепчу я, опуская взгляд.
Но она лишь сильнее впивается зубами в собственную плоть, пока не выступают красные капли.
– Стала смелее, едва поняв, что я не убью тебя? Но я ведь могу сделать множество других плохих вещей…
Её язычок выскальзывает наружу и слизывает кровь. Я сглатываю, желая ощутить этот пьянящий вкус. Вот же пакостница!
Не в силах сдержаться, протягиваю к ней руку. Не чтобы остановить, а чтобы коснуться. Мои пальцы впиваются в её подбородок, заставляя поднять взгляд.
– Что, не наигралась? – Голос становится низким и гулким, я наклоняюсь так близко, что наши дыхания сливаются в одно. – Куколка полюбила играть с Вороном?
Графитовые глаза, ещё блестящие от слёз, вспыхивают не страхом, а огнём. Тем самым, что сводит меня с ума.
– А что, если я скажу «да»? – с вызовом говорит она.
Удар попадает точно в цель. Мысль о том, что она может быть привязана ко мне, зависима, горячит кровь. Глухой рык вырывается из моей груди, а губы прижимаются к её с привкусом металла. Мой язык с пирсингом грубо вторгается в рот Мии, заставляя её вздрогнуть. А потом я ломаю поцелуй и одним резким, стремительным движением валю её на груду мехов.
Она падает с глухим звуком, медные волосы веером рассыпаются по тёмному меху. Куколка лежит подо мной, тяжело дыша, с распахнутыми глазами, в которых нет и тени раскаяния. Одна лишь дерзкая готовность.
Она лежит на мехах, запрокинув голову. Тонкая ткань ночнушки липнет к её телу, очерчивая изгибы, и я могу видеть, как напрягаются её соски.
– Плохая игрушка, – почти рычу я. Мои пальцы собирают рыжие пряди и тянут за них, вынуждая её приблизится к моему лицу. – Ты ведь знаешь меня лучше других и понимаешь, что я захочу тебя наказать, Куколка.
Я опускаю голову и провожу языком по шее, а после нежно прикусываю её. Мия резко выдыхает, и тонкие пальчики впиваются в мех. Я ощущаю биение её сердца, словно у загнанного зверька, который сам не разберётся, хочет убежать или броситься в пасть хищника.
– Ты вся дрожишь, Куколка.
Она молчит, слизывая кровь и сжимая бёдра. В воздухе повисает аромат её возбуждения, и я точно знаю, что это реакция на мои действия. Обожаю эту власть над ней. Обожаю, как дыхание Мии сбивается, когда мои губы находят впадину у основания её горла. Под кожей учащённо пульсирует кровь, и внутри вспыхивает дикое желание вонзить в это место зубы, пометить, почувствовать солёный жар на своём языке…
Ладони соскальзывают с плеч Куколки вниз вместе с тонкими бретельками, пока я не открываю округлую грудь. Розовые соски напряжены, они почти манят коснуться их. Мой язык играет с вершиной, пирсинг задевает её снова и снова, пока я не слышу желаемую реакцию. Мия хнычет и извивается.
Рука ползёт дальше по её животу. Куколка напрягается, когда пальцы достигают края ночнушки и забираются под неё, к внутренней поверхности бёдер. Мия издаёт тихий, сдавленный звук.
Я медлю, дразня нас обоих, проводя костяшками пальцев по самой чувствительной нежной коже, не касаясь места между её прекрасных ножек. А они непроизвольно подрагивают, пытаясь найти опору. Куколка тяжело дышит, глядя на меня сквозь ресницы.
– У тебя снова красные глаза… Почему они красные? – бормочет она.
– Решила выяснить это сейчас?
Мои губы обхватывают её сосок, посасывая его. Я чувствую, как он становится ещё твёрже у меня на языке, и наслаждаюсь сдавленными стонами Мии. Она выгибается навстречу и вскрикивает, когда зубы царапают её, но не отстраняется.
– Ты не ответил… – грудь Куколки вздымается от частого дыхания. – Я читала про гомункулов… Думала, что ты тоже…
– Я человек. – Мои поцелуи спускаются ниже, а руки задирают ночнушку. – Но обскур связан с гомункулами.
– И с философским камнем. – Мия раздвигает ноги.
– Да, и с ним тоже…
Какое-то время я просто дышу на плоть Куколки, чувствуя, как она трепещет от близости, как сладкий аромат заполняет мои лёгкие. Это запах власти. Запах её полной капитуляции. Мия тает, когда мой язык начинает двигаться по её влажным складочкам, и это лучше любой крови, сильнее любой магии.
– Этот обскур… Эйнар сказал, что ты отдал часть мн… Ах! – она прерывается, когда пирсинг на моём языке трётся о её клитор.
– Думаю, это вполне возможно, – шепчу я прямо в её киску. – Хотя это было неосознанно… Можем ещё поболтать, если ты не настроена на секс.
Я отстраняюсь, но ладонь Куколки тут же давит мне на затылок, вынуждая уткнуться в её промежность. Хмыкнув, я продолжаю начатое, добавляя пальцы, которыми скольжу внутрь. Гнездо наполняется хлюпающими звуками и стонами, только подстёгивая меня. Мой член уже давно напряжён и упирается в ширинку, недвусмысленно намекая на то, что он обязан заменить пальцы. Но я жду, пока всхлипы Мии не переходят в отчаянные мольбы, и всё её тело напрягается на грани. Лишь тогда прерываюсь, поднимаясь над ней.
– Нужно наказать тебя, Куколка. – Звучит напоминание. Голос хриплый от похоти. – И, кажется, тебе нравится, когда я бываю плохим. Ты ищешь этого?
Её глаза расширяются, в них нет страха, лишь вызов и та самая, знакомая до боли одержимость. Она пытается что-то сказать, но я сдавливаю её горло рукой. Не лишаю её кислорода, но сжимая достаточно, чтобы Мия прочувствовала силу.
– Считаешь, это игра? Считаешь, что можешь дразнить Ворона и уйти невредимой?
Она распахивает рот, чтобы делать короткие вдохи. Но я буквально чую, как аромат её возбуждения усиливается, понимая, что Куколка получает извращённое удовольствие, как и я…
– Боишься? – Пальцы сжимаются сильнее, полностью перекрывая поток воздуха на секунду.
Она качает головой, задыхаясь, и её губы растягиваются в вызывающей усмешке, от которой мой член болит сильнее. Я отпускаю горло Мии, и она судорожно вдыхает.
Куколка не успевает опомниться, как её ноги уже оказываются на моих плечах. Звякает бляшка ремня, раздаётся звук раскрывающейся молнии на ширинке, и наконец мой член оказывается прямо напротив влажной киски Мии. Я вхожу в неё одним резким, безжалостным толчком, заставляя тело Куколки выгнуться и вырывая из её горла хриплый, задыхающийся стон.
Она обхватывает меня обжигающе плотно, вдавливая пирсинг в член. Этого уже достаточно, чтобы я завис на краю оргазма, но приходится сдерживаться. Потому что моё удовольствие стоит дешевле, чем её. Мне нужно видеть, как Мия кончает, как ломается подо мной, как разбивается на части так, что каждый её осколок совпадает с моим собственным.
Каждый толчок грубый и безжалостный, вбивающий Куколку в меха, заставляющий всхлипывать и хрипеть. Моя рука ложится на её горло, надавливая на него. Я слежу, за тем, как лицо Мии искажается от нарастающего наслаждения. С каждым новым движением непристойно громкие звуки разливаются по Гнезду.
– Ты будешь моей, – рычу я, наращивая темп, – пока эта земля не обратится в прах. И даже после. Ты слышишь меня, Куколка? Ты никогда не вырвешься. Потому что я не отпущу тебя. Ни в этой жизни, ни в следующей.
Глаза Куколки закатываются, губы распахиваются в беззвучном крике, её тело содрогается, выгибаясь. Внутри неё нарастают сладостные спазмы, сжимающие меня так туго, что темнеет в глазах. Мия пульсирует вокруг моего члена, выжимая из него наслаждение, и контроль рассыпается. Экстаз захватывает меня, я протяжно рычу, изливаясь внутрь неё.
Я опускаюсь, удерживая часть веса на локтях, чтобы не давить на жадно дышащую Куколку, и утыкаюсь лицом в её шею. Растрёпанные рыжие волосы, впитали запах леса, секса и пота. Но меня не покидает ощущение, что эта близость стала чем-то вроде скрепления негласного договора, который вручил моё сердце ей…
***
Когда Инти уже поднимается над горизонтом, я понимаю, что откладывать больше нельзя. Как бы мне ни хотелось остаться рядом с Мией, наслаждаясь единением, пора раздавать долги.
– Какой план? – деловито спрашивает она, уже приведя себя в порядок и снова натянув мою водолазку. Куколка вернулась в меха, укутав ноги, пока я обмывался остатками воды из ведра.
– Отнесу тебя к полицейскому участку на границе города, скажешь, что в состоянии аффекта убежала, куда не помнишь, как вернулась не помнишь. Стресс, всё такое. Наплетёшь что-то…
– А потом?
– Можешь успеть попрощаться с Хильде, а после… Беги. Уезжай. До заката тебя не должно быть ни в Сахеме ни в ближайших городах. Чем дальше ты будешь от Великого леса, тем больше твой шанс на выживание.
– А… Ты?
– Я сознаюсь в безумии. Мою силу передадут кому-то…
– Что? – Мия вскакивает и встаёт прямо предо мной. – Нет!
– Да брось, ты ведь хотела избавиться от преследователя, м? – я усмехаюсь, чтобы скрыть, насколько мне страшно терять себя.
Куколка зло толкает меня в грудь:
– Ты скотина! Ненавижу тебя! – она даёт мне пощёчину. – Ты привязал меня к себе, а теперь… Теперь… Ты сказал, что не отпустишь меня!
Мне кажется, что душа разрывается на куски, а я близок к тому, чтобы разрыдаться от безысходности. Но Мия уже начала плакать за нас двоих, а одной истерики вполне достаточно.
– Ты как-нибудь справишься, Куколка. И кто тебе сказал, что я отпускаю? – Мои руки обхватывают её лицо. – В тебе мой обскур. Я всегда буду с тобой.
Не знаю, верю в это сам или нет, но мне хочется думать, что так и будет. Что я пропитал её плоть и кровь, что въелся в неё обскурам, который будет защищать её, залечивать раны. Хотя наверняка, когда она отдалится от источника, то обскур растворится и больше не будет меткой Ворона внутри неё…
– Ты врёшь. Ты всегда врёшь! – Губы Мии дрожат, а слёзы текут по щекам.
– Тогда и ты соври мне, Куколка. Скажи, что всё будет хорошо, – я нежно целую её в лоб, пальцами зарываясь в рыжие волосы.
– Всё будет хорошо, – голос её дрожит. Но мне достаточно. Достаточно того, что она говорит это вслух, будто это правда.
Я прижимаю к губам кружку, с удовольствием втягивая порцию горячего кофе. Он горчит и кислит, выдавая свою дешевизну, но сейчас кажется лучшим напитком на Шаране. Рука придерживает плед, в который меня любезно завернули в полицейском отделе, на ногах мужские носки и тапочки. Выгляжу я жалко, хотя на мне нет ни синяка, ни царапины. Очевидно, обскур внутри хорошо постарался, залечив всё. Тем не менее если покоситься на узкое зеркало у входа, то отражение выдаст усталость, отпечатанную в измученной внешности. Веки всё ещё припухшие и покрасневшие от слёз, а волосы спутаны.
Невольно я вспоминаю изумлённый взгляд дежурного, который, впрочем, весьма оперативно отвёл странную девицу в кабинет Куаны и его коллег. Тут меня укутали и всучили кружку кофе, пока я сбивающимся голосом рассказывала, как в шоке убежала подальше и больше ничего не помню.
– Наверное, отключилась, плюс состояние аффекта, – пожимает плечами Куана. Похоже, он едва ли верит в эту версию событий, но всё равно продолжает отстаивать именно её.
Все бумаги оформляются без меня, я только мельком просматриваю, что в итоге получилось. Там ни слова о странном красноглазом существе. Мои показания вышли меньше, чем на страницу и большей частью вещают о пробуждении от шума и о побеге с Хильде на улицу. Я подписываю всё, что даёт Куана, и пью уже вторую порцию кофе, пока жду его в опустевшем кабинете.
Однако мысли мои заняты Вороном. Хоуком. Тем, что он пережил. По коже пробегают мурашки, а по спине холодок, когда я думаю о том, как он, будучи мальчиком, смотрел за тем, как его мать убивают… Не удивительно, что он стал таким, да и вообще… Страж Бездны Морока! Точнее, Бездн и Морок не один… Я знала, что в легендах всегда есть часть правды, но было проще думать, что в недрах материка нет могущественного духа, жаждущего уничтожить мир. Теперь же выяснилось, что таких существ несколько… Как бы жутко это ни было, интересует меня всё ещё Ворон.
Он сказал, что сходит с ума из-за своей силы, из-за обскура. А ещё он отдал мне его часть… Сойду ли с ума и я? Или этого недостаточно? Или я уже сошла с ума, влюбившись в чудовище? Проклятие! Всё не так! Я не влюблена! Просто… просто привыкла, привязалась, да и Хоук спас меня пару раз из лап колдунов, вот и всё… а ещё подарил мне незабываемые оргазмы…
– О чём ты думаешь, Мия? – шиплю я самой себе.
Не хочу признаваться, но мне понравилась бы идея остаться с Вороном. Продолжить играть, но уже по новым правилам. Однако Барс видел нас. Смогу ли я сбежать? Успею ли? И что будет с тётей?
Она была с предыдущим Вороном. Вспомнила ли Хильде что-то об этом? И стоит ли вообще говорить ей о таком? Едва ли.
– Вот и всё, – Куана входит в кабинет с папкой, – вы свободны, госпожа Силдж. Могу подвезти вас домой, чтобы вы переоделись и в больницу для осмотра. Ну и, чтобы вы встретились там с тётей.
– Было бы неплохо. – Я допиваю кофе залпом и поднимаюсь, молча следуя за Куаной.
Мы выходим на улицу перед полицейским отделом. Снаружи прохладно, несмотря на Инти, то и дело выглядывающей из-за рваных облаков. В стороне снова набухают тучи, чтобы излиться ливнем. Даже в воздухе висит предчувствие скорой грозы. Бури.
Куана открывает для меня переднюю дверь своего пикапа. Мобиль выглядит старовато, но ухоженно, внутри пахнет ненавязчивыми мужскими духами. Мы трогаемся с места, и в окне виднеются огромные деревья, которые скрываются за самой обычной лесополосой.
– Не знаю, что произошло, но вам лучше уехать, – вдруг подаёт голос Куана.
Я поворачиваюсь к нему, оглядывая смуглую кожу и длинные чёрные волосы. В профиль его нос кажется орлиным, и он ещё меньше походит на моего Ворона.
– Вы прозрели, а это… Может привести к плохим вещам, – продолжает детектив.
– Из-за красноглазых? Что вы о них знаете?
Куана поджимает губы и хмурится. Какое-то время он молчит, будто не собирается продолжать беседу, но затем всё же отвечает:
– Я знаю о них только то, что рассказывают легенды моего народа. Ваканы жили у Леса, а некоторые племена и внутри него, задолго до того, как образовались Кнешества, ставшие основой нынешних Кантонов. Когда сюда только начали стекаться люди с запада и востока, ваканы уже были здесь. Мы знали наших соседей, духов. И мы видели ужасную войну, разразившуюся на всём Шаране.
Куана говорил негромко, но его слова трепетали в спёртом воздухе мобиля, почти звеня вместе с кристаллом мотора, дребезжащим под капотом.
– Остальные зовут её Первой расовой, но ваканы помнят её иначе. Это была война на выживание. Шаран против жуткого существа, создавшего иные расы… Этот материк оно тоже хотело захватить и послало сюда крылатых воинов. Ваканы сражались с ними, как и другие люди. Бок обок с нами шли те, кого крылатые называли предателями. Их было трое…
– Три всадника, – пробормотала я, вспоминая книги, которые изучала.
– Да. У всех них были красные глаза. Один из них отдал себя для создания тюрем крылатых солдат чужой армии, а двое других остались охранять глубокие колодцы, в которые заключили врагов. Так гласят легенды. А потом появились Черепа с такими же красными глазами. Мы, ваканы, назвали их сыновьями красноглазых. Они не нападают просто так, не показывают лиц и лишь иногда требуют крови. Но мы знаем, что они продолжают хранить Порядок. Поэтому ни я, ни любой другой вакан не вмешивается в дела красноглазых. Даже стараемся оберегать их, чтобы никто не смог узнать тайны, ибо это нарушает Порядок и грозит вторым пришествием существа, которое желало уничтожить Шаран.
– Вот почему вы так не хотели, чтобы я лезла в это?
– Именно. И ещё… Если ты правда видела лицо красноглазого… Ты должна умереть.
– Это уже ясно, – тяжело вздыхаю я, следя за извивающейся дорогой и уже знакомым районом.
– Красноглазые не уходят далеко от Великого леса, если ты…
– Да, да, Ворон мне то же самое сказал, – отмахнулась я и тут же напряглась. Вот Морок! Надо ж было ляпнуть! Хорошо ещё по имени не назвала!
Куана изумлённо вскинул брови, но затем снова нахмурился:
– Ничего мне не говори. Не хочу знать. Не должен. И я не смогу помочь ничем, кроме того, что уже сказал.
Необходимости спорить нет, так что я понимающе киваю. Мобиль останавливается у дома с опечатанной калиткой. Однако Куана срывает бумажку, пропуская меня во двор. Трупов тут нет, однако присохшая кровь осталась на траве… В доме ещё хуже: повсюду разбросаны вещи, а кровь въелась в ступеньки, в пол в коридоре и даже в ковёр в моей комнате.
Я стараюсь не смотреть на неё, быстро обмывшись и переодевшись, пока Куана терпеливо сидит на первом этаже. Расчёсываюсь я уже по пути вниз, обходя лужу крови на лестнице.
– Что написали в рапортах про нападение колдунов?
Куана, задумчиво оглядывающий бардак, оглядывается:
– Что ты и Хильде узнали, что ваш сосед – мейстер колдунов, потому они и напали, чтобы вы не болтали.
– А то, что они убиты, как объяснили?
– Существованием ещё одного мейстера, который конкурировал за власть, – пожимает плечами Куана. – Встретились две группировки колдунов, вот и всё. Внутри Гильдии, вдали от их центра в Республике, часто случается делёжка власти.
– Как-то натянуто.
– Главное, свидетели всё подписали, а дальше всё забудется…
– Тётя тоже подписала? – уточняю я, выходя наружу следом за Куана и закрывая двери.
– Ещё ночью. Она и не читала особенно, но просила, чтобы я тебя нашёл… – глухо бурчит он, снова распахивая для меня дверцу мобиля. – Она была шокирована всем, что произошло, и предательством Эйнара тоже…
– А ты? – Я даже не заметила, когда мы перешли на «ты» с Куана, но ощущалось это естественно. – Ты с ним, кажется, неплохо общался.
– Мы были знакомы с детства… Один район… Его мать из Республики, а он сам подавал надежды в магии, пока его не отчислили. Вероятно, за то, что он начал симпатизировать Гильдии. Жаль, что моё хорошее отношение к нему застилало мне глаза, и я не понял раньше, кем Эйнар был.
– Он всегда казался мне мутным, – признаюсь я, запахивая кардиган.
– Наверное, он что-то хотел от красноглазых, а ты свидетельница… как и Хоук. Понятно, почему он начал навещать его. Вот урод!
Я хмыкаю, соглашаясь с оценкой Куана, а ещё размышляя о том, что он прав. Эйнар ходил к Хоуку в попытке разузнать что-то о Черепах, и со мной общался из-за этого. Потому был неприятен: подсознание ведь чуяло, что сосед делает всё ради своей выгоды, вот только разум не мог понять, в чём именно выгода, потому антипатия и оставалась только на уровне ощущений, не более.
До самой больницы мы едем с Куана в тишине. Лишь остановив мобиль у входа, он наконец говорит:
– Так ты решила? Что будешь делать?
– Куплю билет до столицы кантона, а там на запад, – бормочу я. – Умирать не хочется.
– Могу купить тебе билет, оставлю под воротами, чтобы ты после больницы сразу собралась и уехала.
– Было бы здорово, – я выхожу из мобиля, но перед тем, как захлопнуть дверцу, шепчу: – Спасибо.
Куана кивает. Я же стою какое-то время у входа в больницу, переминаясь с ноги на ногу и следя за тем, как удаляется пикап, а затем вхожу внутрь.
Персонал, конечно, знает и Хильде, свою коллегу, и её племянницу. Так что проблем не возникает, и, хотя приёмные часы ещё не начались, меня отводят к тёте. Слава предкам, выглядит она неплохо. После долгих и крепких объятий мы садимся на больничную койку.
– Мне нужно уехать, – выпаливаю я.
– Понимаю, – вздыхает тётя, опуская взгляд. – Держать не буду. Я рада, что ты поправилась и видишь, но… Перед уходом зайди к доктору Штрауду, пусть посмотрит глаза, хорошо?
– Ладно, – немного удивлённо отзываюсь я. Мне казалось, что придётся уговаривать Хильде, что её племяннице не требуется больше опека, и что отъезд необходим, и вообще… Но она так легко согласилась, будто знала… – Ты что-то вспомнила?
– Всё. – Тётя поднимает голову, глаза её наполняют слёзы. Она прикусывает губу, явно чтобы сдержать эмоции. – Когда я увидела… ты знаешь, кого, я начала вспоминать. Мне всю ночь снились красочные сны, пока я не поняла… Это было правдой…
Мы с Хильде переплетаем пальцы, впиваясь друг в друга.
– Это Хоук, да? – одними губами спрашивает тётя.
Я киваю, чувствуя, как по щекам скатываются слёзы. Мы смолкам окончательно, не проронив больше ни слова, молча обнимаясь и какое-то время просто прижимаясь друг к другу, в попытке справиться с нахлынувшими смешанными эмоциями.
Хильде увидела Ворона в его чудовищном обличии, что стало катализатором возвращения воспоминаний. Теперь она знала, куда пропала после падения щита у Леса, знала, кого любила и от кого забеременела, знала, что потеряла…А теперь поняла, что я невольно иду по её следам, падая в болезненные отношения с новым Вороном. С Хоуком…
В дверь стучат. В палату заглядывает Штрауд, заставая меня и тётю совершенно разбитыми.
– Извините, что помешал, – смущённо проговаривает он, оправдываясь: – просто мне сказали, что Мия пришла, и я хотел удостовериться…
– Всё в порядке, Викар, – улыбается Хильде. – Посмотришь, мою племяшку?
– Конечно!
Я поднимаюсь, целуя тётю на прощание в мокрую от слёз щёку, и обещаю ей:
– Свяжусь по нусфону, когда… Ты в курсе.
– Будь осторожна.
На сердце словно лежит камень, всё внутри сопротивляется тому, чтоб покинуть палату. Желание снова расплакаться, свернувшись калачиком рядом с Хильде, не отпускает. Но так нужно…
Я стискиваю зубы, сдерживая рыдания, и выхожу, упрямо пялясь на спину Штрауда, ведущего в свой кабинет. Целитель то и дело обеспокоенно оглядывается, приходится выдавить усмешку, чтобы попытаться ободрить его. Вряд ли он верит показательным эмоциям… Однако не допытывается ни о чём, пока выполняет осмотр. После него Штрауд выносит вердикт: здорова. Восстановление прошло успешно и неожиданно быстро, однако необходимо обследование и у профильного специалиста.
Клятвенно заверив его, что обязательно воспользуюсь его советами и назначениями, я прощаюсь с ним. Однако уже на выходе решаюсь спросить:
– Вам нравится моя тётя?
– Эм… Кхм… Да, мне нравится Хильде. Это плохо?
– Нет, наоборот, – усмехнулась я. – Присмотрите за ней, пожалуйста. Она заслуживает счастья.
– Обещаю, что сделаю всё для того, чтобы твоя тётя была счастлива, – торжественно произносит Штрауд.
И этого мне достаточно, чтобы покинуть больницу.
***
Я нервно кусаю губу, следя за тем, как Инти клонится к горизонту, а тучи сгущаются. Куана выполнил обещанное, и теперь ровно в полночь я покидаю Сахем. Можно ехать на вокзал хоть сейчас и ждать там, но… Мне хочется попрощаться. Я не связываюсь ни Риндой, ни с Сагой, потому что отвечать на их вопросы, которые наверняка возникнут, нет сил. А ещё их нет, чтобы всё отпустить. Поэтому, чувствуя себя дурой, я плетусь к дому Хоука.
Очередная глупость, но меня тянет к Ворону. Хочется увидеть его в последний раз в человеческом обличии, поцеловать в последний раз…
А ведь я ненавидела его, боялась, а теперь что? Теперь почти одержима им, хочу видеть его, слышать, говорить наконец нормально и отдаваться ему без остатка…
Я поднимаюсь на старое крыльцо, которое поскрипывает под моими кроссовками. Мне холодно, потому что я буквально выбежала в майке и джинсах, спеша сюда – в старый дом. Сейчас здесь пахнет лесом и сырыми перьями. Нарушать тишину кажется неправильным, поэтому мои шаги осторожны. Хоук обнаруживается у окна в зале. Его волосы немного мокрые, то ли он попал под дождь где-то то ли был в душе… Наверное, всё же первое, и он летал куда-то даже при сете дня, туда, где плотные тучи уже излились горькими слезами. Воронья маска лежит прямо на полу, словно он откинул её в сторону то ли в порыве гнева, то ли печали…
Я останавливаюсь у его широкой спины. Эмоции бушуют, сливаются так, что невозможно осознать, определённое чувство. Внутри ненависть, любовь, обида, надежда, желание ударить и поцеловать, одновременно всё и ничего.
Руки сами находят его, обвивая торс. Я прижимаюсь к его спине, ощущая, как напрягается каждый мускул под тонкой тканью поношенной футболки. Хоук вздрагивает. Его дыхание становится прерывистым, тяжёлым, будто он только что бежал от собственных демонов и проиграл.
– Мия… – Хриплый голос едва слышен в мертвенной тишине дома.
Ворон резко разворачивается, и его пальцы впиваются в мои бока. Во вспыхнувших алым глазах отражается буря, а зрачок пульсирует, словно от того самого обскура, что рвётся наружу. Хоук стискивает меня, прячет лицо в рыжих волосах, а всё его тело дрожит.
– Не уходи. Пожалуйста… Только не уходи… – он бормочет, и его слова горячими угольками жгут мою кожу. – Ты единственная… единственная, кто…
Он не может договорить. Его ноги подкашиваются, и он падает на колени, прижимаясь лбом к моему животу.
– Не ненавидь меня. Я хотел быть лучше… Я хотел… Я не умею иначе… Прости… Прости меня…
Слёзы льются из моих глаз, горячие и солёные. Они высвобождают шквал эмоций, которые скрывались внутри. Больше всего на свете мне хочется остаться, особенно сейчас, когда Ворон показывает свою уязвимость, открывает израненную душу, отравленную обскуром. Я опускаюсь перед ним, беру лицо Хоука в ладони. Оно искажено гримасой боли, но мареновый цвет глаз сменяется обычным тёмно-карим. Кажется, где-то там таится хрупкая надежда. Надежда на то, что он больше не будет один…
Я прижимаюсь губами ко лбу своего чудовища, в веки, осторожно и неспешно, успокаивая и желая оставить метки в виде поцелуев. Это прирученный монстр. Он принадлежит мне. И отдавать его я не собираюсь, хотя и не знаю, что сделать для того, чтобы не прекращать нашу болезненную нездоровую связь. Она нужна мне, как организму воздух, как небу звёзды, как странице буквы…
– Я даже не понимаю, кто я, – едва слышно выговаривает он, – монстр я или человек… Зло или добро…
– Монстр или человек, разницы нет, Хоук. Зло или добро, кем бы ты ни был, ты мой.
Он судорожно выдыхает, обхватывая меня сильнее. Мы сплетаемся в тесный клубок, наши сердца замедляются, успокаиваясь. Кажется, в целом мире остались только мы: глупая девчонка, приручившая чудовище, и израненный монстр, жаждущий тепла.
Во мне поднимается странное чувство, словно я скучала по Ворону, будто знала его давно и наконец-то встретила. Ещё одна причина, по которой пальцы продолжают цепляться за него. Чего я хотела, придя сюда? Попрощаться? Что я получила? Осознание того, насколько сильно не желаю останавливать эти игры, насколько сильно жажду залезть в пасть чудовища…
Хоук судорожно выдыхает, а затем разжимает руки и разводит их в стороны, выпуская меня из своих уютных объятий.
– Тебе нужно уйти, Куколка. – Его тон обретает сталь, но теперь она ржавая и хрупкая. – Сейчас.
Знаю, так нужно. Так правильно. Необходимо сделать это. Но, предки, как же тяжело!
– Уходи! – Ворон отворачивается, сжимая кулаки. – Уходи, Мия. Пока я ещё в состоянии тебя отпустить.
Он говорит это, глядя в стену, и каждое слово, будто окровавленный осколок его души, который он вонзает и в себя, и в меня. Это не жестокость. Это последняя, отчаянная попытка защиты. Ворон старается защитить Куколку, которую обязан был уничтожить. Какая ирония…
Мне хочется прижаться к его губам, но я знаю, что это ошибка, что если исполнить задуманное, уйти станет ещё сложнее, потому поднимаюсь. Хоук почти не дышит и упорно пялится в сторону. Наверное, он предпочёл бы вскочить и взять меня в охапку, унести в Гнездо и спрятать там, но вынужден прогонять…
– Думаю, мне пора, – шепчу я, выпрямляясь. – Но, должна сказать тебе кое-что, как бы странно это ни было… Ты знаешь, я лю…
– Тихо! – Ворон вдруг резко встаёт и настороженно прислушивается. По крайней мере, выглядит именно так.
Я замираю, покорно закрыв рот, и смотрю по сторонам, понимая, что что-то не так. Обскур внутри тревожно шевелится, словно предупреждает о чём-то. Подозреваю, Хоук испытывает нечто похожее, но сильнее.
– Какого хуя? – рычит он, резко поворачиваясь к коридору. Рдяные глаза злобно сверкают.
Раздаётся хлопок двери.
Ворон не церемонясь хватает меня за запястье и дёргает на себя, задвигая за спину. Я нервно сглатываю, замечая во тьме блеснувшие красным глаза и светлую маску… Барс! Да чтоб его!
– Закат, – говорит он, – а Мия Силдж до сих пор не сдохла.
– Ты не должен приходить сюда, не должен видеть меня без маски, – шипит Хоук.
– Да, но ты сам не почуял меня вовремя. Снова был слишком занят, а? – насмехается Барс.
– Ты нарушаешь правила.
– Моё нарушение ничтожно в сравнении с твоим, Ворон! Но я могу забыть всё, и твоё лицо, и твой проступок. Убей девчонку! Сейчас же! Иначе…
Я отшатываюсь, когда Хоук с гневным рыком кидается на Барса, отталкивая его. Тени густеют, обскур тревожно гудит внутри, и на секунду кажется, что зрение снова потеряно. Но нет. Когда мрак расступается, вместо человеческой фигуры в маске в проходе стоит настоящий крупный чёрный барс с оголённым черепом вместо морды. Нетрудно догадаться, что в чудовищных формах красноглазые сильнее, а превращаются в монстров они с помощью масок. Но вороний череп всё ещё валяется на полу…
Хоук бросается к своей маске, но Барс молниеносно преграждает ему путь. Тяжёлая лапа отшвыривает врага. Ворон отлетает к противоположной стене, чудом удерживаясь на ногах. Взглядом он находит меня, и я впервые вижу в нём страх. Почти животный ужас, панику, вызванную не чем-то, а беспокойством за меня. За мою жизнь. Это безмолвная просьба использовать время правильно и бежать.
Хоук снова нападает. Он движется быстро, и смертоносные когти Барса проходят рядом, оставляя на стене жуткие царапины. Ворон оказывается позади и выхватывает охотничий из-под дивана… Проклятие, он там его хранил? Я не успеваю подумать, потому что Хоук буквально выталкивает меня к выходу. Он возвращается к борьбе с Барсом. А точнее, к его отвлечению. Мой монстр борется с другим. С тем, что явился за его Куколкой.
В голове повторяется одна и та же мысль: Ворон без маски не справится. Да, он отвлечёт чудовище, но какой ценой? Ему нужна сила, и Барс знает это, потому и оттесняет соперника в другой угол, подальше от черепа.
И снова всё это моя вина. Снова я отвлекла Хоука, снова… Ну, конечно, снова я помогу!
Я отворачиваюсь от схватки, которую Ворон безнадёжно проигрывает, и опускаюсь, подбирая костяную маску. Она гладка и холодная, от неё покалывает пальцы, а обскур внутри меня извивается змеёй. Всё, что мне нужно сделать – передать череп, но…
Раздаётся грохот. Хоук падает, а Барс припечатывает его лапой, впиваясь когтями в его грудную клетку. Монстр склоняет свою массивную голову, распахивая клыкастую пасть. Его зубы смыкается на шее Ворона, и слышатся хруст и влажный звук. Чуть ниже челюсти Хоука сочится алая струйка крови, его карминовые глаза тухнут до тёмно-карих и начинают закатываться, а тело медленно обмякает.
– Нет! НЕТ! – мой крик прорезает пространство.
Я срываюсь с места, крепко сжимая вороний череп. Барс явно не видит во мне угрозы и неспешно поворачивает морду как раз в тот момент, когда страх и ярость внутри сплетаются в решимость. Руки, поднятые над головой в замахе, опускают острый клюв вороньего черепа прямо макушку монстра. Кость поддаётся с сухим отвратительным треском.
Барс испускает болезненный рёв, а я вытаскиваю клюв, но лишь для того, чтобы снова вонзить его в туловище огромной кошки. Приходится наносить удар за ударом, не давая даже шанса развернуться и напасть. Адреналин разливается по жилам огнём, в ушах слышится только пульсация, а перед глазами всё размывается. Разум едва ли осознаёт происходящее. Мозг словно вернулся к инстинктам, заставляя организм работать на пределе, выжимая из мускулов даже больше, чем они могли бы дать. Я не целюсь куда-то конкретно, а просто бью, пока мышцы не начинают болеть, а тело с ног до головы не покрывается тёплой вязкой кровью. Чужой кровью.
Это возвращает меня в реальность. Изо рта вырывается тяжёлое дыхание, тело трясёт. Я отодвигаюсь от Барса. Он не шевелится, распластавшись на полу. Трудно понять, сколько ударов клювом нанесено, чёрная шерсть слиплась от крови.
Маска в руках вибрирует. Кажется, одобрительно. Словно это она делала всё, вела к убийству… Хотя стоит ещё выяснить, действительно ли Барс мёртв или серьёзно ранен. Но гораздо важнее проверить Ворона…
Страх за него вспыхивает внезапно, окончательно рассеивая дымку аффекта, мешающего рассуждать.
– Хоук! – Я падаю рядом с ним на колени и судорожно натягиваю на его лицо окровавленную маску. – Это должно сработать… Пожалуйста, сработай…
Маска остаётся на нём, но ничего не происходит. Я нервно оборачиваюсь, подползаю к выроненному ножу и вспарываю себе ладонь. На ней остаётся глубокий красный росчерк, но боль от раны меня не беспокоит. Я просовываю под маску свою кисть, вдавливая её в приоткрытый рот Хоука. Моя кровь смешивается с его, стекая по подбородку к прокушенной шее.
– Ну же, давай… – умоляю я то ли его, то предков, то ли сам обскур.
Губы почти разрезает неровный всхлип облегчения, когда кадык Ворона дёргается. Он сглатывает, а в глазницах черепа вспыхивают огоньки…
Сознание возвращается толчками, словно кто-то пинает мой ум обратно из кромешной мглы. Во рту сладкий вкус крови Куколки. Предположение, что она может быть ранена, окончательно приводит меня в чувство. Однако я ощущаю рядом её тепло и негромкий голос, и сглатываю живительную влагу. Обскур шевелится, концентрируясь у шеи, которую прокусил Барс. Маска на мне усиливает эффект, ускоряя заживление, как и свежая кровь, которая опускается по пищеводу.
– Хоук? – выдыхает Мия, склоняясь надо мной.
Я пытаюсь подняться. С клюва капает, а Куколка вся вымазана алым… Мой взгляд натыкается на Барса, распластавшегося на полу. В нём остались прорубленные клювом дыры. Это жуткая картина – дело рук Мии. Но внутри поднимается гордость за неё.
– Какая у меня храбрая Куколка, – хриплю я. Горло болит, ведь рана ещё не затянулась полностью.
– Предки! – Мия всхлипывает, прижимаясь ко мне, а затем испуганно отшатываясь: – Ты в порядке?
– Почти, – выговариваю я кое-как. – Тебе нужно уходить.
Она кивает и оглядывается на Барса, а затем на меня:
– Ты ведь справишься?
– Придумаю что-то.
Мия выпрямляется. Её пошатывает, кровь Барса капает с её пальцев. За окном стемнело. Остаётся надеяться, что никто не приметит окровавленную девчонку на улицах. Район не многолюдный, но всё же…
По спине проходит холодок, обскур буквально на пределе.
– Блять! – Я вскакиваю, едва не потеряв равновесие.
Мия придерживает меня и шепчет:
– Хоук… Я будто чувствую что-то… странное…
– Уходи! Беги, ну! – мои руки отталкивают её.
Как же всё не вовремя. Как неправильно… Почему всё не может пройти гладко хоть раз в моей долбанной жизни?
– Прочь! – рявкаю я.
Куколка моргает, а затем выполняет простой приказ, выбегая наружу. Это её единственный шанс. Не знаю, заметят ли Мию, но в доме они точно её найдут…
Я приближаюсь к его телу, замечая, что обскур всё ещё внутри него. Куколка хорошо постаралась моей маской, и всё же она не одна из нас, чтобы умертвить его. Я могу это сделать. Как дядя когда-то убил Ястреба,
«Убей», – уговаривает… Обскур ли? Сейчас мне кажется, что кто-то из тех, кого я охраняю в Безднах, въедается в мой мозг. Но это меня не волнует, меня волнует только добыча, которую так легко уничтожить…
–
Я дёргаюсь и оборачиваюсь туда, где когда-то лежала мама, истекая кровью. Её там нет, а голос всего лишь воспоминание. Но оно помогает сосредоточиться на важном. У меня есть долг. У меня есть Куколка.
Помутнение забирает часть драгоценного времени, и я вижу картину, походящую на кошмар. Прямо в мой дом входит огромный чёрный Волк. Вместо морды – гладкая кость, оскал показывает острые зубы, а красные огни пылают в глазницах. Волк опытнее, и в помещении, где я даже не смогу взлететь, ему не составит труда положить меня на лопатки. Раны не позволят защититься, если только не разрешить обскуру бесконтрольно вырываться из себя. Но такой шаг приведёт к безумию…
Из-за размышлений я мешкаю, но всё же пытаюсь увернуться от атаки, однако беспомощно падаю, а в следующий момент Волк уже прижимает лапу к моей груди, вдавливая в пол. Я снова теряю сознание, думая лишь о том, где второй Череп…
***
В висках стучит, тело ломит, но рана на шее затянулась, оставив лишь тупую боль и стянутую рубцом кожу, которая скоро разгладится, но сейчас ужасно чешется. Подо мной ощущается твёрдый камень, сочащийся почти ледяным холодом.
Я приоткрываю глаза, уже поняв, что лежу на полу. Массивные колонны держат сводчатый потолок. В его центре – алхимический символ, а в сердцевине пылает красный кристалл, чей кровавый свет падает прямо на каменный гроб на постаменте. Усыпальница Королевы. Ну ещё бы…
Я пытаюсь пошевелиться, но меня сковывают тяжёлые цепи, впустившими свои когти прямо в плоть, чтобы обскур не мог вырваться. И тогда я вижу её.
Мия. Её поставили на колени у подножия гроба. Вся её одежда пропитана запёкшейся кровью: Барса, моей, её собственной.
Она не связана, потому что, очевидно, Черепа не видят в Куколке серьёзного соперника. Её плечи трясутся от рыданий, которые она пытается подавить. А прямо за ней, положив свои окровавленные руки ей на плечи, стоит Филин. Его перья слипаются от бурых пятен. Видимо, он и тащил её сюда. В углу, у стены, неподвижно лежит Барс. Дыры на его теле затянулись, но он не приходит в себя.
И над всем этим царит Сокол. Он сидит на краю постамента, его старческие пальцы с выцветшими от времени татуировками сложены на коленях. Маска с коротким хищным клювом повёрнута ко мне.
– Очнулся? Пришло время дать ответ.
Я пробую резко подняться, но цепи впиваются глубже, вырывая болезненный стон. Вероятно, будь разум охвачен безумием, тело смогло бы побороть проклятые узы, но обскур затих. Он много трудился в последнее время над моими ранами, теперь у меня даже нет уверенности, что можно обратиться сейчас во вторую форму.
– Отпусти её, – хрипло рычу я. – Она ни в чём не виновата.
– Не виновата? – Сокол медленно качает головой. – Она живое доказательство твоего падения, Ворон. Ты, хранитель Бездн, допустил то, что появилась даже тень угрозы нашего раскрытия. Колдуны охотились за ней, чтобы выйти на тебя. И у них получилось, не так ли?
Я дышу сквозь сжатые зубы, но не отвечаю. Отчасти потому, что знаю, что Сокол прав. Я виноват.
– И ты позволил пролить кровь собрата! Больше того, дал ей часть обскура, связал свою сущность с ней! Не тебе распоряжаться могуществом Королевы! – Сокол спускается с постамента и делает несколько шагов, его тень накрывает меня.
Я пытаюсь поймать взгляд Мии. Она напугана. Бедная Куколка. Моё безумие, погоня за теплом и попытка избавиться от одиночества привели нас сюда. Меня на суд, а её на верную гибель.
– Барс при смерти. Он подозревал тебя, не так ли? – Сокол наклоняется. Мареновый свет из глазниц его черепа почти ослепляет.
– Наверное, – тихо отвечаю я.
– Поэтому ты спрашивал меня, да? – тон Волка ровный, но всё же в нём проскальзывает что-то ещё… – Я думал, ты подозревал Барса в безумии, потому позвал Филина проследить за ним. А он пришёл к тебе, и ты… Точнее, она, да? Что же ты натворил, мальчик?
Вот что это – жалость. Получать её от Мии было приятнее, чем от него. Но Волк всегда был таким, с того дня, как я был птенцом, который случайно обратился Вороном и заплутал в Великом лесу. Именно Волк нашёл меня, он сказал, что нельзя снимать маску, он проводил меня к гробнице… А теперь он, похоже, меня и казнит. Не могу представить, что это сделал бы кто-то другой…
Я невольно обвожу их взглядом. Сегодня Черепа в полном составе: Сокол, Волк, Филин, Тигр, Бык, Лось, раненый Барс и пленённый Ворон. Все здесь, в усыпальнице своей Королевы.
– Ты безумен. Ты предал нас. Предал миссию. – Слова Сокола падают, как удары молота.
Старик говорит не с ненавистью, а с холодной, безжалостной уверенностью судьи, выносящего приговор. И самый страшный удар заключён не в обвинении, а в том, что в глубине души я сам знаю… Я виноват. Всегда был и остаюсь. Потому и пытаюсь исправить хоть что-то:
– Верно, силу Ворона необходимо передать другому, а Мию… Её можно и отпустить, она видела только одно лицо, и если меня не будет…
– Нет! – обрывает Сокол. – Она заплатит свою цену. И ты тоже…
Он медленно поворачивается к Куколке. В его действиях заметна леденящая душу, неспешная уверенность. Он не делает резких движений, ему и не нужно торопиться. Сокол олицетворяет приговор, который нельзя отменить.
– Хоук, – выдыхает Мия.
Это не крик, не просьба о пощаде, просто имя. Моё имя. Она произносит его, как молитву, как последний якорь в уходящей из-под ног реальности.
Старческие, но цепкие пальцы с силой впиваются в рыжие волосы, резко запрокидывая голову. Мия вскрикивает от боли и страха, пытаясь вырваться, но Сокол легко тащит её, как куклу, к каменному гробу.
– Нет! – Я бросаюсь вперёд, натягивая цепи.
Они впиваются в запястья, слышится хруст то ли моих костей, то ли железа, не знаю. Неважно. Каждый рывок приближает к Мии. Ещё. Ещё!
Сокол игнорирует меня. Он прижимает её к приоткрытой крышке саркофага. Его пальцы, похожие на сучья, срывают с плеча Мии окровавленную ткань, обнажая хрупкую ключицу и участок кожи у горла, где отчаянно бьётся жилка.
Её широко распахнутые глаза, полные слёз, ищут мои. В них застыл немой вопрос, мольба и такой вселенский ужас, что от него перехватывает дыхание. Вся моя воля сейчас, каждая частица обскура, каждое воспоминание о ней, всё это концентрируется в одной точке: добраться до Мии. Упасть рядом. Обнять. Заслонить собой. Потому что виноват я, а не она.
Но я не могу. Не могу ничего, как бы не пытался…
В руке Сокола появляется узкий кинжал с клинком, который кажется выточенным из обсидиана. Он поглощает свет, вместо того чтобы отражать его.
Куколка замирает, глаза, полные слёз, расширяются до предела, в них плещется чистейшая паника. Сокол подносит остриё к коже. Движение быстрое, точное, без малейшей дрожи. Сначала появляется лишь тонкая алая черта. Мия секунду смотрит в никуда с удивлённым выражением, словно не понимая. А потом… Потом рана раскрывается тёмным, пульсирующим ручьём, который орошает её ключицы, кожу, волосы… Кровь заливает крышку гроба и стекает прямо в рот Королеве.
Всё внутри меня обрывается. Останавливается. Воцаряется тишина. Я больше не рву цепи, не дышу, а просто смотрю в графитовые глаза.
И Мия смотрит в ответ. На меня.
Я виноват.
Как же сильно я виноват…
– Мия… – Мой шёпот разбивается эхом.
Поздно. Конечно, поздно. А я снова беспомощен, снова виновен…
Глаза её тухнут, оставляя лишь пустоту, стеклянное отражение кровавого света и моего собственного искажённого мукой лица.
Остатки надежды внутри меня гаснут. Есть только тьма и бездонная пустота.
«Убей» – повторяет голос.
Обскур охватывает меня с необычайно быстрой скоростью, я уплотняюсь, становлюсь массивнее, крылья бьют по цепям, кости ломаются и тут же сращиваются несдерживаемым больше потоком обскура.
Убить. Мне нужно убить их всех.
Я не могу вспомнить, как оказалась
Попытка сосредоточиться на прошлом заканчивается неудачей, и я возвращаюсь
Сколько бы раз ни оглядывалась по сторонам, я ничего не вижу. Кажется, будто, глаза вновь ослепли. Однако всё
Но вот где-то сбоку появляется дрожащий красноватый огонёк. Я резко поворачиваюсь, замечая, плотное скопление чего-то похожего на туман. Перед тем как поспешить к источнику света, я вновь осматриваюсь. Ничего. Ни неба. Ни горизонта не видно, только туман и полная темнота за переделами освещённого пространства. Зато заметно, что на мне тапочки и старая пижама, подаренная Хильде. Ткань мягкая и плотная, тёпло-коричневого оттенка, но я точно помню, что была в джинсах и майке…
Ноги тем временем несут меня вперёд, а глаза начинают различать фигуру женщины. Контуры её становятся отчётливее, а свет, напротив, тускнеет. Он превращается в блеск кожи незнакомки. Вся она словно крохотная тусклая звезда, кажущаяся в густом мраке ярче.
– Эй? – окликаю её я, но тьма магическим образом съедает звук.
Незнакомка же не шевелится, застыв, как комар в янтаре. Нет ни малейшего намёка на движение плеч при дыхании. А длинные прямые волосы чёрного цвета напоминают настоящий оникс, потому что не дрожат даже от моего рваного дыхания, когда я наконец приближаюсь.
Ничего не остаётся, кроме как протянуть руку и притронуться к спине женщины. Ощущения такие, как если бы пальцы коснулись окоченевшего трупа. Надежда, что незнакомка отреагирует, тает, однако её тело начинает разворачиваться.
Я отступаю и распахиваю рот, ища оправдания или приветствие, или что-то ещё, но слова застревают в глотке, когда на меня смотрят
Меня что-то дёргает. Стопы теряют опору, и тело стремительно падает куда-то…
Снова падение. Это ощущение охватывает меня, окончательно выбивая воздух из лёгких, но сейчас я даже рада, лишь бы оказаться подальше от этого непонятного существа и жуткой картины.
Уже знакомая тьма успокаивает, облепляя со всех сторон. Незнакомка передо мной наконец двигается. Она удаляется с каждым шагом, унося с собой свет. Я, ещё не оправившись от увиденного, несусь за ней.
– Постой! Что это было?
Хотя вопросы беззвучны, кажется, женщина понимает их. Она останавливается, дожидаясь, когда я нагоню, и снова поворачивается, демонстрируя неестественные глаза. Её тонкая рука тянется ко мне ладонью вверх. Незнакомка слово предлагает пойти с ней, и я соглашаюсь, обхватывая её пальцы своими…
И вновь очередное испытание моего вестибулярного аппарата. Падение начинается так же резко, как и прошлый раз. Страшно приземлиться там же, в кровавой грязи и с тем существом…
Один гомункул создан из тысяч людей…
Снова падение и возвращение туда, где передо мной стоит уже знакомая незнакомка.
– Ты гомунк… – Я не договариваю, удивлённо касаясь пальцами своих губ. Мой голос вернулся. Надо же!
– Гомункул, – подтверждает она. – Меня создали из чужих жизней, создали служить господину. Но Его больше нет… И смысла во мне бы не было, если бы не…
– Не что?
Это похоже на эхо, оно раздаётся вокруг и даже внутри, пока я снова падаю. Дурацкий аттракцион! Если она продолжит швырять меня туда-сюда, меня стошнит своими же внутренностями!
Когда меня вышвыривает из этого места, я уже уверенно стою на ногах, но вот головокружение и тошнота никуда не делись. Так что всего один шаг служит началу нового падения, только не в чужие воспоминания, а просто… От угрозы сломать нос о странную землю внизу, спасает женщина-гомункул.
Её руки кажутся невероятно тонкими, как тростинки, но в них скрывается колоссальная сила. Она с лёгкостью удерживает меня за подмышки, а затем непринуждённо поднимает, заявляя:
– Тебе кажется.
– Что? – Я цепляюсь за её предплечья, боясь, что меня уронят. Что вряд ли. Гомункулу, похоже, ни капли не тяжело.
– Это Безвременье, – говорит она. – Тебя не тошнит. Тебе даже не нужно тут дышать. Ты просто думаешь, что тело настоящее, потому и считаешь необходимым испытывать всё это.
Я открываю рот, чтобы возразить, но… вдруг понимаю, что она права. Предки милостивые! Задержать дыхание на длительный период так легко… Нет никакой жажды сделать вдох. Стоит осознать это, как головокружение исчезает, а рвотные позывы прекращаются.
– Ничего не понимаю…
– Сокол перерезал тебе горло, жизнь уходит из твоего тела с кровью, – терпеливо объясняет гомункул, опуская меня перед собой.
– Я умерла?! – вопль снова заглушается, будто что-то понижает громкость.
– И да, и нет. Сердце остановилось, но мозг ещё какое-то время функционирует. Мы с тобой ровно в том моменте, когда ты можешь вернуться.
– И как? Как мне вернуться?
– Пойти со мной, – она отступает и разворачивается, следуя дальше.
– Л-ладно… И всё? – я нагоняю её, едва не врезавшись в спину.
– Не совсем, – отвечает она, распахивая дверь.
Стоп! Какую ещё дверь?
Куда бы она ни вела, я вхожу следом и оказываюсь… Дома. На кухне, где стоит старая кофеварка, которой по утрам гремит Хильде, здесь и знакомый стол, на котором Хоук однажды меня… В любом случае сейчас тут нет бардака, оставленного нападением колдунов, а на лестнице не виднеется кровь. Всё ровно так, как бывало обычно.
– Это твоё безопасное место и, – объясняет гомункул, вертя головой, – тут миленько.
– Ага, передам Хильде, что интерьер оценён, так что? Как мне вернуться? Что происходит вообще? И… Что ты мне показывала?
– А что ты поняла? – с любопытством уточняет гомункул.
– Мы на экзамене? – фыркаю я, скрещивая руки на груди. Однако ясно, что отвечать придётся. Как бы я ни храбрилась, но она единственный шанс на спасение… – Ты одна из трёх гомункулов, созданных из жертв целого города, и символ в твоих глазах… Это алхимический знак философского камня?
– Всё так, – соглашается она. – Что ещё?
Я поджимаю губы, воспроизводя в мыслях разговоры гомункулов. В моменте растерянность помешала обратить внимание на некоторые вещи.
– Не знаю твоего имени, – бормочу я, – но если один из вас был Сотором, то другие Гардо и Кега. Не знаю, чьё создание мне довелось увидеть, подозреваю, что твоё…
Гомункул не прерывает, она кажется заинтересованной, насколько может быть заинтересовано древнее существо.
– И там был… Точно не знаю, что он такое, – я ёжусь при воспоминании того странного гиганта, – но ты говорила, что вас с остальными «лепил Шуя». Шуя – брат Первого, бога в одной из религий Шарана.
– Первый не бог, – качает головой гомункул. – И никогда им не был. Он демон. Самый страшный из всех. Он лжец и самозванец. Единственные боги, оставленные Творцом Шарана на этой земле, – это Осидестские и Маан-Маан. Они участвовали в той страшной войне. Первого удалось изгнать, но не его учения. Он оставил много последователей, и они проповедовали…
Молчание наполняется тревожной печалью и разочарованием.
– А людям надо во что-то верить, особенно тем, кто приходил из Древней родины. Первый мог напоминать тех, в кого они привыкли верить в прежнем мире, я думаю… Но Первый не бог! – повторяет гомункул с нажимом. – Он завидовал богам, с которым общался Творец. Первый хотел подражать самому Творцу, калечил людей и духов, сшивая их своей чужеродной магией… Из-под его рук вышли многие Иные, но самыми первыми были его братья… Они унаследовали эту тягу к созданию новых существ… Шуя создал гомункулов… Создал меня.
Я опасаюсь прерывать её и слушаю, хотя вся информация не укладывается в голове, всё кажется частичкой гораздо большей картины, увидеть которую пока невозможно.
– Мы перешли на сторону жизни, я и другие гомункулы. И когда Первый был изгнан, все разбрелись… Сотор стал основой для ловушек, в которые угодили элитные воины армии Первого – малахи. А Гардо… Он ушёл на восток. Ему претила жизнь гомункула, она мучила его… Не знаю, что именно с ним произошло, но его сила всё ещё живёт в потомках одного рода нагов… Я помню девочку, Мойру, её сын теперь помогает моим Черепам… А я… Я устала. Давно устала. И уснула… Но я знала, что Бездны нуждаются в охране, потому и создала своих Черепов. Забавно… Наверное, страсть к созданию новых существ передалась и мне…
Гомункул говорила всё отрывистее и тише, пока наконец совсем не смолкла. Я же старалась переработать полученную информацию. Итак, из трёх гомункулов двое каким-то образом «преобразовались». Сила одного ушла на создание Бездн, а второго передалась нагу. Гомункул в первоначальном виде – женщина передо мной.
– Это глупо, но мне стало одиноко без своих братьев, понимаешь? – она подняла взгляд ко мне. Жутковатый вид неестественных глаз впился в меня. – Я не должна была так поступать, да? Нельзя истязать людей сутью самой Пустоты и Смерти – обскуром, из которого когда-то вылепили меня. Но я это сделала. Может, это потому, что последней убитой в Кега была женщина? И её облик приклеился ко мне. Вероятно, и часть её мыслей… И потому мне хотелось… что-то вроде детей?
Почему-то мне казалось, что рассуждения гомункула не нуждались в комментариях. Она будто пыталась выговориться, впервые за… Тысячу зим?
– Но даже мои Черепа не дали мне того, чего я искала. Ничто не даст… Я гомункул. Я изначально Пустота…
Приходится выждать пару минут, пока она уже смотрит не на меня, а сквозь, будто размышляя о чём-то. Только спустя время, когда я понимаю, что продолжения не будет, решаюсь уточнить:
– А философский камень? Просто в книгах…
– Там есть рецепт камня? – почти ужасается гомункул. По крайней мере, её мимика пытается отразить что-то подобное, хотя и получается… неестественно.
– Нет, это считается мифом. Но… Недавно колдуны охотились за этим камнем…
– Да, Сокол говорил… Что ж… Это не только камень, он может быть чем угодно. Жидким, твёрдым, газообразным. И он может быть любым во мне. Он и есть я. Что-то вроде моей души или разума… У меня нет мозга. Как бы забавно это ни звучало, нет сердца, кишок или костей. Только философский камень, моё ядро, удерживающее обскур. Он заменяет мне плоть, и умеет преобразовываться, создавая новое тело…
Я вспоминаю то, какой огромной она была в пошлом, которое показала. Вероятно, это связано с этой особенностью. Гомункул буквально может становиться чем угодно…
– А кровь, зачем она?
– Жизненная сила человека – ценный ресурс, чистая энергия. Её можно выпивать вместе с кровью, это самый простой способ. Люди едят, чтобы восполнить силы, я тоже в каком-то смысле, хотя могу существовать долгое время без этого, но не сейчас, когда мне нужно поддерживать своих созданий.
– Черепов? Но… Они ведь сам потребляют кровь, разве нет?
– Да, но они делают это для своего ядра. Философский камень не их часть, но служит пропуском в Пустоту, откуда черпается обскур. Ты знаешь, как преобразован философский камень для них…
– Черепа, – бормочу я. – Камень может быть чем угодно, даже маской… Но откуда столько камней? Раз для создания одного нужно так много жертв…
– Философский камень один. Это я. Остальное – мои осколки, отданные добровольно. Раздробленный камень требует постоянного насыщения. Этого требуют маски Черепов, и тогда они пьют кровь, этого требуют Бездны, и тогда мы укрепляем их истончающиеся печати. Нам необходимо хранить их целостность, ведь иначе заключённые высвободятся и сделают всё для возвращения Первого. А он не просто устроит хаос, он уничтожит Шаран. Потому что поклялся сделать. Но мы с Черепами можем сдержать это, можем отсрочить конец света. Однако их всё меньше…
Я опускаю голову, позволяя рыжим волосам упасть на лицо. Теперь мне даже немного стыдно за нападение на Барса. С другой стороны, он едва не убил Хоука!
– Отчасти виновата я. Назвалась Королевой, но ушла, – бормочет гомункул. – Просто слишком устала… Так сильно устала… Но нужно продолжать… Ты готова?
– К чему?
– Вернуться.
Я не успеваю ответить, потому что снова ощущаю то самое неконтролируемое падение…
Я прихожу в себя от удара в спину, словно только что действительно рухнула вниз. Подо мной – холодная каменная крышка гроба, на которую меня затащили, чтобы перерезать горло… Рана! Я резко сажусь и ощупываю шею, но никаких следов нет, кроме оставшейся на пальцах крови. Это приносит лёгкое облегчение, хотя расслабляться точно рано.
Алый свет от кристалла, вмонтированного в сводчатый потолок, придаёт помещению ещё более жуткий вид. Мне требуется поднять голову, чтобы взглянуть на символ, вырезанный наверху, и убедиться, что он точно такой же, как и в глазах гомункула – символ философского камня…
Я поворачиваю голову туда, где на периферии зрения замечаю движение. Меньше чем на расстоянии вытянутой руки от меня замерла гомункул, бросавшая меня из воспоминания в воспоминание. Сейчас она выглядит иначе: на ней чёрное старомодное платье с высоким воротом, глаза цвета киновари скрыты знакомой уже костяной короной, и в худощавом теле с мертвенно-бледной кожей заметна спрятанная внутри мощь.
Растерянный взгляд скользит по её фигуре, прежде чем переключиться на что-то более важное. На
Он стоит на коленях, цепи разорваны, а его руки вывернуты, выгнуты неестественно настолько, что острые обломки кости пронзают плоть, выходя наружу. Голова Хоука опущена, лицо зарыто маской и волосами, но видно, как тяжело вздымается его грудь от хриплого дыхания. Тусклые красные огоньки в глазницах дрожат, будто вот-вот потухнут.
– Не ищи его внимания сейчас. Он потерян в обскуре, безумен. – Слова гомункула эхом отскакивают от стен, усиливая зловещую атмосферу.
Я опускаю ноги с гроба и возвращаю себе вертикальное положение. Черепа почти не двигаются, они застыли изваяниями, словно в ожидании приказа, но гомункул не спешит обращаться к ним. Хотя её глаз не видно, меня не покидает ощущение, что смотрит она прямо на меня.
– Его безумие было вопросом времени. Никто не начинает передавать обскур просто так, а ты пропитана им из-за него. – Палец гомункула указывает на Хоука. – Ибо Ворон отдавал тебе ту часть, с которой не справлялся сам. А ты впитывала это и обскур приживался, потому что уже была сломлена. Ты познала горе смертей, не так ли?
Вспоминаются все похороны, все лица умерших… Дедушка, бабушка, папа, мама… Всё верно… Гомункул и сама знает, потому не ждёт подтверждения, завершая мысль:
– Всё это отсрочило неизбежное, но не остановило.
Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь. Тело трясёт от напряжения, а голова начинает кружиться, кислорода не хватает, а вдох напоминает пытку. Мой взгляд пригвождён к Хоуку, который повис безвольной куклой в хватке своих собратьев. Не верится, что мой Ворон может так просто сдаться судьбе…
– Ты ведь обещал, что не отпустишь, – едва слышно бормочу я. – Ты ведь обещал…
– Может, в каком-то смысле так и будет, – отвечает вместо Ворона гомункул, она направляется прямо к нему широким уверенным шагом. – Тебе будет проще принять обскур, если он тебе знаком, а силу нужно кому-то передать…
– Что?
– Ты ведь понимаешь, что не сможешь уйти, едва не убив одного из стражей Бездн? – ровным тоном интересуется гомункул, кивнув в сторону Барса, всё ещё лежащего без сознания. – Это наказание. Для тебя и для Ворона. Но, думаю, он согласен передать тебе свою силу.
Я мотаю головой, в молчаливом отрицании всего: каждой фразы и даже всего происходящего и того, что только может случиться. Так быть не может, просто потому что не может и всё!
– Это, – Хоук поднимает голову наконец, красные огоньки глаз фокусируются, – спасёт Мию?
– Она будет жить. Даю слово, – твёрдо отвечает гомункул. – И иного шанса выжить у неё нет. Что выберешь, Ворон? Отдашь свою жизнь в уплату её?
– Да, – выдыхает он.
– Нет! – кричу я, заставляя всех уставиться на меня. – Так нельзя! Должен же быть выход! Ворон… он… Он может отдавать мне обскур, а ещё… Я ничего никому не расскажу! Наверняка есть какая-то клятва или вроде того!
– Клятва? – гомункул удивлённо склоняет голову набок. – Надо же… Не думала о таком, может стоит её ввести?
– Да! Конечно, стоит! – с энтузиазмом воплю я, хотя больше всего хочется раздражённо узнать, о чём она вообще думала. Убийства свидетелей, конечно, действенный вариант, но можно было бы найти и другой выход. Впрочем, едва ли гомункул его искала…
– Потом и займёмся, но пока, твой единственный шанс выжить – забрать обскур Ворона и стать стражем Бездн.
– Есть же иные способы…
– Нет, – спокойно обрывает гомункул. – Впрочем, спрашивать не стану. Филин, Волк!
Она не уточняет, что именно нужно сделать, но двое Черепов оказываются рядом, удерживая меня на месте. Как бы я ни извивалась, как бы ни пыталась вырваться, всё тщетно.
Гомункул делает ещё один шаг вперёд. Тонкие пальцы с неестественно длинными фалангами поднимаются к лицу Хоука и впиваются в кость вороней маски. Из-под неё раздаётся хруст и неприятное хлюпанье – звуки рвущейся плоти и ломающихся костей. Глухой болезненный стон заставляет меня снова рвануться к Хоуку, но когти Филина и Волка лишь царапают сильнее. Отпускать они не собираются.
Рука гомункула решительно срывает вороний череп вместе с кусками кожи, оголяя челюсть, лишённую щёк, и кровавое месиво, оставшееся от лица Хоука. И из его изуродованного рта вырывается животный вопль, в котором слышится настоящая агония.
Взгляд тухнущих алых глаз находят меня. И в нём нет ни безумия, ни силы Ворона. Там только он. Хоук. Испуганный, израненный мальчик, который нашёл своё единственное пристанище. И потерял его.
Это длится всего секунду, прежде чем глаза Ворона закатываются, оставляя лишь жутковатые белки, заливаемые кровью. Он валится набок, а Черепа отступают, следя за тем, как тело их бывшего собрата трясётся в конвульсиях…
– ХОУК! – Мой крик переходит в визг, смешивающийся с рыданиями и новыми, более яростными попытками выскользнуть.
Стальная хватка ослабевает, позволяя освободиться. Филин и Волк не мешают, они пятятся, предоставив событиям идти своим чередом.
Я бросаюсь к Хоуку, падая рядом с ним на колени и не заботясь о вспышке боли в них. Пальцы путаются в его волосах, обхватывая голову, чтобы заглянуть в окровавленное нечто, искажённое гримасой страдания.
– Хоук, – выдыхаю я. В глазах стоят слёзы, приходится моргать, чтобы они скатывались по щекам и не мешали видеть… Видеть ужас…
Ворон больше не шевелится, его грудная клетка расширяется в последнем судорожном вдохе, а изо рта врывается кровавый пузырь. И всё…
– Нет, нет, нет, нет, – повторяю я, прижимая его к себе. Слёзы скапливаются на подбородке, капая прямо на изуродованное лицо Хоука, словно пытаясь вымыть всю кровь. – Нет… Вернись! Я не отпускала тебя! Ты сам меня привязал! Не делай этого!
Мои слова становятся сбивчивыми, я слепну от потока слёз, обхватывая Хоука и покачиваясь с ним в объятиях. Он ведь мой монстр, он сильный и не должен умирать так… Ворон не должен умирать на моих руках!
– Пожалуйста, Хоук, пожалуйста, не бросай меня. – Губы шепчут в его ухо, словно он ещё может услышать.
Я целую макушку Ворона, его окровавленный лоб, глажу и не могу поверить. Он так долго был рядом, привязывая свою Куколку к себе, а теперь… Ушёл…
И в этот миг абсолютной, всепоглощающей боли, когда сердце разрывается на части, тяжёлая костяная маска выскальзывает из руки гомункула, но не падает. Она, словно живая, медленно и неумолимо опускается на моё лицо. Холодная кость вжимается в кожу, закрывая обзор и заглушая рыдания.
Я вздрагиваю, пытаясь стряхнуть её, но поздно: маска прирастает, запуская что-то под кожу. И изнутри, из самой глубины её отчаяния, поднимается новый, чужой шёпот. Шёпот силы, купленной ценой жизни…
Не знаю, сколько продолжается бой, но чем дольше он идёт, тем сильнее меня затягивает в тени обскура, тем громче в голове настойчивое указание убить всех.
Мои когти впиваются в спину Волка в попытке схватить его и унести вверх к сводчатому потолку, а затем сбросить с высоты. Я рву его плоть из плотного обскура, но мне мешает Филин. Он налетает сбоку, отбрасывая меня в колонну. От неё откалывается кусок, а по поверхности расползается трещина. Крылья едва успевают смягчить падение.
Нужно взлететь, потому что передо мной Лось и Бык, которые вполне способны размозжить вороний череп. В воздухе у меня больше шансов, там один только Филин… Я едва успеваю взмыть, как рога вонзаются в камень. Колонна дрожит, и по помещению прокатывается грохот, но ничего не рушится.
Филин летит на меня, выставив лапы перед собой, но я уворачиваюсь и пикирую на Сокола. Тот хоть и во второй форме, не спешит ввязываться в драку Черепов. Он слишком стар для этого. И всё же он – моя основная цель. Тот, кто перерезал горло Куколке.
Напоминание о её гибели вырывает из меня гневный рёв, но вместо Сокола под когти попадает Тигр, защищающий пожилого товарища. Когти впиваются в шкуру, полосы на которой едва заметны на плотном обскуре. Тигр рычит и извивается, пытаясь не дать мне утянуть себя к потолку.
Волк накидывается со спины. Он наваливается на меня, его вес прижимает к полу, а клыки ищут уязвимую шею. Я бьюсь под ним, зло хлопая крыльями, которые пытаются переломать Бык и Лось, лишив преимущества. Сверху кружит Филин.
– Ты безумен! – гремит голос Сокола.
И он прав. Но сейчас ненависть так сильна, что становится плевать. Да и какой смысл? Да, безумство затягивает всё глубже, но и держаться не за что. Меня всё равно убьют Черепа, а Куколки больше нет… Её убил мерзкий Сокол!
Миссия…
Робкая мысль вспыхивает в голове. Когда-то такая важная. Раньше это имело значение, а теперь…
Что рождает этот шёпот в голове? Обскур? Или один из тех, кого я должен был стеречь?
Обскур почти разрывает меня, выливаясь потоком, усыпальница дрожит, сверху сыпется крошка. Я вырываюсь, оставляя перья и плоть на чужих когтях и клыках. Боль усиливается, но мне всё равно. Обскур залечивает раны почти молниеносно, придавая мышцам стальную твёрдость. Моё тело рассыпается, врастая в воронью плоть, становясь не просто ядром внутри, а настоящей частью.
Я врезаюсь в Филина, и мы падаем, прокатываясь по полу. А потом… Я не понимаю, что происходит, всё такое быстрое и смазанное. Когти, зубы, клюв, удар, царапина… Всё превращается в непрерывную череду кошмара, подсвеченного алым светом. Нет осознания и чувств в реальности, я где-то посередине тьмы, лежу маленьким мальчиком, свернувшись в клубок, и содрогаюсь от боли и слёз.
Мне просто нужен был кто-то рядом. Тепло, забота… И я нашёл Мию, но не уберёг её. Сначала отрицая связь, заменяя её играми, а потом… Всё слишком поздно…
Эмоции медленно тают, как и пространство, лишь вспышки сражения Черепов и снова мрак. Все звуки глухие и далёкие…
Голос спокоен. И я слушаю его приказ…
Однако слух выхватывает из кучи слипшихся фраз всего одно слово:
– …Мию…
Мия? Кто она?
Мия… Куколка… Рыжие волосы, серые глаза…
– …вернуть Мию…
Вернуть? Надежда кажется колоколом, заглушающим чужой голос. И я стараюсь сконцентрироваться на том, что мне пытаются сказать.
– Ворон, если ты ещё не сдался малаху, послушай Королеву, – говорит кто-то знакомый.
Волк. Ну конечно, это он. Голос его звучит тускло и сипло.
– Я могу вернуть Мию, – произносит женщина. – Если хочешь спасти её, мне нужно, чтобы ты перекинулся в первую форму.
Мне стоит больших усилий сосредоточится и заглушить странный голос. Обскур отрывается вместе с кусками мяса и кожи, успевших срастись с ним воедино, и медленно стекает с меня, будто грязь.
– Блять, чтоб тебя! – бурчит Тигр.
Его рука почти оторвана, а маска содрана с лица, превращая его в кусок мяса, затянутый дымкой обскура. Это из-за меня?
Я отшатываюсь и тут же падаю на колени, упираясь ладонями в пол и тяжело дыша сквозь зубы. Нестерпимая боль проносится по каждой части тела, от неё возникает желание вопить, но мои губы плотно сжаты, не позволяя вырваться звуку. Во рту привкус чужой крови, вперемешку с собственной. Впервые за долгое время она кажется тошнотворной, и меня буквально рвёт ею.
Живот режет, горло саднит от кислоты из желудка и потоков крови, вперемешку с чёрной жижей, напоминающей мазут… или на обскур, будь он жидким. Очередной приступ тошноты заканчивается ничем, похоже, всё, что было, растеклось теперь лужей винного оттенка с характерным металлическим запахом.
Голова кружится, но я нахожу в себе силы поднять взгляд к той, что обещала вернуть Мию. К Королеве. Она не лежит молчаливой иссохшей мумией в гробу, она возвышается надо мной. В её худощавой фигуре чувствуется могущество, а лицо наполовину закрывает основание костяной короны, прилегая к глазам. Увидь я её в другой момент, пожалуй, испытал благоговение, но сейчас я только жадно слежу за ней, ожидая, когда она скажет, как вернуть Куколку.
– Хорошо, – проговаривает Королева.
Голос её немного хриплый, грудной и какой-то… величественный? Он заставляет вслушиваться в него, а не в тот другой, что ещё звучит где-то в глубинах то ли моего разума, то ли одной из Бездн…
– Ты хочешь, чтобы Мия жила? – спрашивает Королева.
– Да, – выдыхаю я.
– Даже если она сможет выжить лишь ценой твоей жизни?
– Да, – отвечаю я без раздумий. Да и думать не о чем. Мия для меня куда ценнее.
– Другого и не ждала. Люди… – Королева бормочет что-то ещё, но совершенно беззвучно, она разворачивается к выходу и уверенным шагом направляется к тяжёлым дверям. Их открывают подскочившие Сокол и раненый Волк. Остальные Черепа трепещут, провожая свою госпожу взглядами. Неудивительно, ведь мы впервые видим её такой…
– Ворон, забери Мию, – приказывает Королева, не оглядываясь, – и следуй за мной.
Я вскакиваю, покачиваясь от того, что пространство передо мной поплыло. Пульсация в висках становится болезненной, но игнорировать и её, и боль во всём теле нетрудно, когда есть цель. Куколка! Она всё там же, она не дышит, однако рана на окровавленной шее затянулась.
Остальные не мешают мне, несмотря на то, что мы только что сражалась насмерть. Они поглядывают с осторожностью, но не приближаются, ни когда я подхватываю на руки Мию, ни когда спешу за Королевой. Черепа молча идут позади, образуя целую процессию.
Мы все вырываемся наружу, к холодному воздуху Великого леса. Здесь светло. Жуткий рдяной цвет Каламитаса, раскинувшегося на полнеба зловещим серпом, озаряет вход в гробницу. Я почти с ужасом слежу за тем, как спутник становится полнее, будто цикл, который другие два спутника Шарана проходят за несколько десятков дней, он преодолевает за минуты. Впрочем, третий и самый большой спутник всегда был своенравен, но сейчас я и сам, как и многие обычные люди, вижу в этом предзнаменование. Осталось понять: хорошее оно или плохое?
– Клади её тут, – Королева указывает на место у входа, прямо в центр своеобразного круга из кольев, на котором висят пустые черепа, принадлежащие когда-то другим собратьям.
– Это, – я нервно сглатываю, сжимая тело Куколки в руках, – спасёт Мию?
– Она будет жить. Даю слово, – обещает Королева. – И иного шанса выжить у неё нет. Что выберешь, Ворон? Отдашь свою жизнь в уплату её?
– Да, – повторяю я, опуская Мию на землю и пытаясь сделать это как можно бережнее.
– Тогда начнём с крови.
Я киваю, поглядывая на то, как остальные Черепа выстраиваются полукругом. Их всего шесть, седьмой, Барс, остался в усыпальнице, а восьмой… Восьмой снимает маску.
– Это сработает? – спрашиваю я с надеждой. – Она вернётся, если отдать мою силу ей?
Королева не отвечает, и другие молчат… Я снова один. И буду один до конца, потому что сам виновен в том, что Куколка стала и правда куклой. Безжизненной и пустой. Но кое-что меня беспокоит:
– Она сможет принять обскур? Разве сосуд не должен быть разбит? Разве вливать нужно не в момент слома психики?
– Она сломлена. Проверим, хватит ли этого… – Королева подходит ближе. – Она привычна к твоему обскуру. Он её проводник, это облегчит задачу.
Что ж… Это единственная надежда, и она усиливается, когда я слышу вдох. Медленно, но Мия оживает. По крайней мере, её организм. Из переполненного моей кровью рта, прямо из уголка губ сползает красная капля, и шея Куколки подрагивает, как если бы она сглатывала…
– Достаточно, – Королева отталкивает мою руку.
Я отодвигаюсь, ошеломлённо глядя на неё. Этого мало, не передано и трети обскура Ворона, это неправильно. Кажется, даже остальные Черепа не понимают, что происходит, в алых огнях глаз каждого неприкрытое удивление, которое лишь усиливается, когда Королева раздирает свою ладонь и прикладывает к губам Мии. Та присасывается к новой порции, как младенец к груди матери.
– Пей, дитя. – Королева ласково проводит пальцами по рыжим волосам. – Посмотрим, может, ты станешь моим лучшим творением…
По рту Мии теперь помимо крови размазана чёрная густая жидкость, она кажется смолянистой, но совсем не блестит как полагается влаге.
– Это чистый обскур, – поясняет Королева, заметив общее изумление. – Если она выдержит… Я надеюсь, это многое изменит для нас всех…
Она отходит и почти волоком оттаскивает меня от Куколки, а та… Она ворочается и мучительно стонет. Мне хочется рвануться к ней, утешить, но Волк уже рядом. Он сдавливает моё плечо, не позволяя пошевелиться, а Королева отдаёт новый приказ:
– Стой тут.
Я сжимаю кулаки, но послушно замираю, наблюдая за тем, как вокруг Мии расползается дымка обскура, готовая поглотить её целиком. Королева тем временем неспешно обходит круг, разглядывая каждый череп на коле, а затем наконец вскидывает руку, в которую падает одна из масок.
Меня потряхивает от напряжённого ожидания, но теперь ясно, что моя сила не потребуется. У Куколки будет её собственная.
Королева снова склоняется над Мией и с уверенностью палача, опускающего топор над шеей осужденного, опускает маску. Черепушка мгновенно цепляется в лицо, прорастая сквозь кожу. Обскур сгущается, скрывая ото всех происходящее. Из плотного тумана слышится хруст и болезненное тявканье.
Все ждут, даже Королева останавливается рядом с Филином и, склонив голову, наблюдает. Тьма медленно отступает, точнее, возвращается к владелице – к Мии. Только вместо неё на четырёх лапах стоит крупная лисица с чёрным мехом и рыжими клоками у шеи, костяная челюсть распахнута, язык вывален и из глотки выходит горячий пар.
– Мать твою… – вырывается у Быка.
Лисица резко поворачивает голову, красные глаза вспыхивают, и она рычит, но не нападает, а сбегает, быстро теряясь между стволов деревьев.
Все мы настолько шокированы, насколько возможно. Я даже забываю, как дышать, пытаясь уложить в голове всё случившееся и унять сердцебиение.
– Твоё безумие не излечить полностью, но отныне ты связан с Лисой, Ворон. – Королева поворачивается ко мне. – Если убьют её, умрёшь и ты. Ты сам сделал этот выбор, а теперь… Надень маску и пригляди за Лисой.
С этими словами Королева устало трёт висок, скрытый короной, и, опираясь на Филина, возвращается ко входу, а я… Я счастлив по-настоящему! Потому не медлю, на бегу подхватывая маску и натягивая её. Мне нужно отыскать мою Куколку…
Я просыпаюсь и какое-то время ещё просто лежу, пытаясь вынырнуть из липкого тёмного сна. Подо мной холодная земля, однако тело, хотя и чувствует это, не испытывает особых проблем, оно даже не дрожит. Сухие ветки царапают кожу неглубоко, но неприятно.
Я хмурюсь, постепенно осознавая всё, а затем поднимаю веки, когда воспоминания о смерти Хоука вспыхивают болью в сердце. Дыхание мгновенно сбивается, глаза смотрят через… череп… маска… Тошнота подступает и приходится резко сесть, трясущимися руками стягивая маску. Почти сразу наступает осознание, что
Под пальцами кость с выступающими острыми зубами и провалом носа на морде… Это не череп Ворона… Я оглядываю маску, верчу её в руках. Она мне не знакома, хотя похожа на ту, что носил Волк, но не такая же.
Взгляд соскальзывает, осматривая пальцы, запястья, предплечья… На бледной коже грязь, смешанная с кровью, джинсы порваны кое-где и тоже измазаны, а волосы в беспорядке. Я нервно дёргаюсь в сторону, заметив оленью тушу, валяющуюся рядом. Всё истерзано в мясо, видны следы клыков…
– Ты больше не будешь пытаться меня покалечить? – слышится знакомый низкий голос.
Приходится развернуться, чтобы посмотреть на
– Ты жив? – тихо спрашиваю я, не в силах поверить в это чудо.
– Конечно! – Он легко спрыгивает и распахивает крылья, смягчая падение. – Меня не так просто убить, даже моим болванам-собратьям, а вот ты… Я думал, что потерял тебя.
Подбородок подрагивает, а слёзы скатываются по щекам. Неужели всё закончилось, и мы оба живы? Я вскакиваю, роняя маску, и бегу к Ворону, врезаюсь в него и крепко сжимаю, ощущая, как он обнимает в ответ.
– Мне было так страшно за тебя, – признаётся он шёпотом.
– Я думала, тебя убила гомункул! – всхлипывая, пряча своё лицо на его груди.
– Что?
– Она залечила мою рану.
– Так…
– А потом сказала, что ты должен отдать свою силу… Предки, ты умирал на моих руках. – Трудно остановить рыдания, но я и не пытаюсь. Вместо этого поднимаю заплаканное лицо к Хоуку.
Он выглядит растерянным всего мгновение, а затем мягко смеётся. Как же я люблю этот звук!
– Ничего подобного, Куколка, – улыбается Ворон, – хотя я тоже думал, что мне придётся сделать это… Но получилось по-другому. Очевидно, Королева показала тебе что-то. Заставила поверить в то, что это правда. Потому что ты не смогла бы принять весь обскур, необходимый для перевоплощения, не будь ты сломлена в тот момент.
– Значит… Всё неправда?
– Думаю, часть правды всё же была. Самая лучшая ложь основана на истине, знаешь ли.
Я шмыгаю носом и отодвигаюсь, заметив на футболке Хоука влажные пятна от слёз и наверняка от соплей тоже. Но он, похоже, не придёт этому значению, продолжая:
– И всё же для слома необходима большая боль, например, смерть близкого человека… Если ты думала, что умер я… Оу, это так мило, Куколка! Ты расстроилась из-за моей смерти? – с восторгом спрашивает Ворон.
– Естественно, говнюк! – Я мстительно толкаю его.
– Ох, осторожнее, теперь твой удар тяжелее, – бурчит он, морщась и потирая место ушиба.
Почти уверена, что большей частью, это игра на публику, то есть на меня, потому лишь фыркаю:
– Что ж, может теперь моя очередь тебя отшлёпать!
– Я бы не отказался…
– Извращуга!
Он лишь веселится, и я подхватываю смех. Мы оба чувствуем невероятное облегчение оттого, что самое страшное позади.
***
По дороге Ворон объясняет произошедшее, говорит и о моём новом статусе. Отныне я Лиса, часть Черепов… Жутко ли это? Ещё как! Губы искусаны от нервов, но заживают почти моментально под действием обскура. Он чувствуется внутри гораздо явнее, отчётливо, однако легко контролируется.
Уже светло, но мы всё равно идём обратно к гробнице Королевы, того самого гомункула-женщины. Теперь я знаю, что реальность заканчивалась в момент разрезанной глотки, а начиналась в момент пробуждения у оленей туши. Ворон сказал, что я в облике чёрной лисицы успела убежать недалеко, когда столкнулась с духом в теле животного. Дух оказался любопытным, а я слишком злобной. В тот момент челюсть маски едва не сомкнулась и на Хоуке. Так что он просто взлетел на ветку, а я кружила у дерева, пока не устала и не уснула. Ничего из этого вспомнить не удаётся, как и момент «оживления».
– Это нормально. Первое обращение ты мало что помнишь, – пожимает плечами Ворон. – У всех так, можешь спросить сама остальных. Постепенно начнёшь это контролировать.
В ответ он получает угуканье. На полноценный диалог меня не хватает, я слишком шокирована всем. Зато Хоук кажется довольным. Уверена, он в восторге от идеи, что его Куколка будет рядом… Что ж, я и сама не против. Хотя меня пугает перспектива охраны Бездн…
– Я помогу, – обещает Ворон. – Это нетрудно, проверять печати и сообщать, если рядом почуешь чужаков. Никто не должен найти колодцы.
Сейчас он ведёт себя больше не как чудовище, а как воодушевлённый мальчишка. Но мне всё ещё трудно поверить в новую реальность.
Я нервно облизываю пересохшие губы, спускаясь следом за Хоуком в усыпальницу и проходя зал с раскиданными костями и ещё одним кристаллом в полу… По крайней мере, этот похож на обычный магический. Это немного успокаивает.
Когда мы возвращаемся в усыпальницу с красноватым освещением от совсем другого камня красного света, вмонтированного в центре алхимического символа философского камня, там обнаруживаются все. Все Черепа и сама Королева. Даже Барс уже пришёл в себя. Мне неловко смотреть в его сторону, так что я мнусь с маской в руках, прячась за спиной Ворона.
– Отлично, значит, Черепов стало не меньше, а больше, – гудит какой-то бугай. У него короткие рога на маске, так что, полагаю, это Бык.
Хоук перечислил всех, кто сейчас есть, и даже рассказал, с кем находился в хороших отношениях. Что теперь будет, непонятно, ведь вчера, как выяснилось, он напал на них, впав в безумие из-за моей «смерти».
– Да, хорошие новости, – бормочет Королева. Она звучит устало, будто вот-вот повалится в обморок от недосыпа, хотя не уверена, что подобное доступно гомункулам.
Остальные Черепа молчат. Они настороженно следят за мной и Вороном, не решаясь произнести ни слова. Барс опускает голову, избегая внимания. Он всё ещё выглядит плохо, на теле заметны раны, но уже не такие глубокие, как были.
– Останутся шрамы, – наконец звучит новый голос. Это ещё одна кошачья маска – Тигр. – Шрамы на моей прекрасной внешности! Потрепал же ты меня, ублюдок.
– Пошёл ты, – отвечает Хоук. В тоне его, впрочем, отсутствует злоба. – Думаешь, мне лучше?
– Конечно, ты ведь не носишься со своей красотой, как Тигр, – Бык прыскает.
– Поверь, его морда не заслуживает такой заботы, как моя! – Тигр складывает руки на груди.
Все они видят лицо Ворона и моё, хотя остаются в масках. Но, по крайней мере, Бык и Тигр хотя бы стараются снять напряжение. Я даже рада этому, тем более, Хоук говорил, что ладил с ними. И ещё с Филином и Волком, которые приволокли меня сюда изначально…
– Покажешь личико для сравнения? – хрипло насмехается Барс.
Я вздрагиваю от его голоса, звучавшего так слабо и хрупко. Но он хотя бы пробует… Нужно ли извиниться? Он ведь хотел меня убить! В моменте я думала, что и Ворона тоже, но Хоук объяснил, что перегрызть горло – простейший способ усмирить Черепа. Барс не собирался убивать собрата, а лишь обезвредил. Что не мешало этому засранцу пытаться организовать мою встречу с предками!
– Кое-что Барс сказал верно, – вдруг вступает в разговор Королева. – Мы знаем внешность Ворона и Лисы, это будет справедливо.
Перед тем, как кто-то успеет согласиться или возразить, она стягивает с себя корону, показывая всем красные глаза без зрачков, зато с выжженным в радужке символом. Следом снимает маску Волк, взрослый мужчина с седыми висками. А после один за другим это проделывают и остальные. Не удивительно, что больше половины Черепов – ваканы. Только Волк, Тигр и Барс принадлежат к народу Кантонов. По крайней мере, у них не чёрные волосы и не смуглая кожа, а Тигр и вовсе оказывается миловидным блондином.
– Хорошо, – заключает Королева, – мы учимся чему-то новому. Я тоже. Теперь мы знаем, как ещё можно передавать силу без лишних смертей…
Кулаки почти всех Черепов сжимаются, глаза направлены на меня. Они молчат, но я точно знаю, что все они хотя и не смеют пререкаться, но завидуют мне и жалеют тех, кого потеряли, когда им передавали силу.
– Боюсь, что нам нужно измениться, если мы хотим выжить, – продолжает Королева. – Если хотим уберечь мир. Это вовсе не означает, что наши тайны должны быть раскрыты всем желающим, но это значит, что мы должны стать хитрее и полагаться не только друг на друга. Кроме того, у нас есть свободные Черепа, нам необходимо нарастить силу… У меня предчувствие, что скоро случится что-то плохое…
Последняя фраза заставляет поёжиться. Едва ли у гомункулов подобное случается просто так, может, очень скоро действительно случится нечто плохое. А может, это «скоро» лишь для гомункула, прожившего не одну сотню зим? Будет ли всё в порядке, например, год спустя?
– А пока, думаю, всем пора расходиться, зализывать раны, – Королева отворачивается от остальных и бредёт к своему гробу, – а Ворон позаботится о Лисе…
***
Мы возвращаемся домой. Без Хильде он кажется каким-то неживым и совсем не уютным, тем более всё ещё сохраняется бардак и следы крови. Я не могу поверить, сколько всего случилось за последние дни. Всё перевернулось с ног на голову, даже моё отношение к Ворону. Конечно, отчасти привязанность к нему развилась на протяжении тех мучительных и приятных играх, которые он инициировал. Всё это закрепилось теперь странным образом, преобразившись во вполне определённое чувство, говорить о котором пока не время.
– Мне нужна ванная, – сообщаю я, поднимаясь по лестнице.
Хоук стоит на первом этаже, не пытаясь задержать меня или даже подтвердить, что услышал мои слова. Подозреваю, старается дать пространство для того, чтобы осознать всё.
В моих руках маска в виде лисьего черепа, но мне всё ещё трудно понять, что это значит. Нет, про Бездны и остальных красноглазых более или менее понятно, но, что это всё будет значить для меня. Насколько сильно изменится моя жизнь и я сама? Сложный вопрос. Один из множества среди тех, что крутятся в мыслях. Однако способ узнать лишь один – оглянуться назад через время, а пока нужно хотя бы смыть с себя кровь и грязь.
Я распахиваю дверь ванной комнаты, кладу маску на край раковины и отшатываюсь от зеркала. Серые глаза тускло, но горят красным. Теперь я буду пугать саму себя до тех пор, пока не свыкнусь.
– Надеюсь, эти фары можно потушить. – Бурчание получается крайне недовольным.
Чтобы отвлечься от жуткого зрелища в отражении, приходится наконец стянуть одежду. Больше всего жалко джинсы, но ни они, ни тем более майка восстановлению не подлежат… Как и моя психика!
Я резко проворачиваю вентили, открывая воду, а затем рычажком переключаю её с крана на душевую лейку. Купаться в мутной жиже желания нет, так что для начала лучше избавиться от грязи, и только после отмокать.
Пока я поливаю себя горячей водой, появляется шанс поразмышлять в относительном спокойствии. Сейчас не нужно опасаться ни колдунов, ни о Черепов, ни угроз Ворона.
Мне вдруг вспоминается Эйнар. Мейстер колдунов, желавший заполучить философский камень. Наверняка он был в курсе о легендах ваканов, возможно, не верил, но точно успел проделать примерно ту же работу, что и я в библиотеке. Так узнал про гомункулов, сопоставил одно с другим, а тут, какая удача, несостоявшаяся жертва красноглазых. То ли он считал, что за мной ещё обязательно придут, а он проследит за кем-то из Черепов, то ли у него был иной план, но он считал, что я могу помочь. Я или Хоук…
Ещё один известный случай с красноглазыми. Интересно, пытался ли разговорить его сам Эйнар? Или считал это бесполезным? Вдруг он просто старался найти в старых вещах толику информации о событиях прошлого, потому и помогал с уборкой, считая, что может что-то найти? И при этом не понимал, что Ворон прямо под носом…
Я хмыкаю, взбивая пену шампуня в руках перед тем, как начать мыть волосы, избавляя их от остатков земли и запёкшейся крови. Как ни странно, я не чувствую почти ничего по поводу того, что вонзила в Эйнара кинжал. Всегда ли эта жестокость была во мне? Или, точнее сказать не жестокость, а безразличие. Или мне плевать, когда дело касается защиты близких? Я потеряла многих, потому держусь за каждого, к кому привязываюсь… И за Ворона держусь изо всех сил тоже…
Смыв всю грязь, я выбираюсь из ванной, чтобы сполоснуть её перед тем, как набрать воду и вылить туда ароматную пену. Мне нужно время прийти в себя и понять, как действовать. Большую часть жизни я двигалась туда, куда тянуло. Мне нравилась филология, и я пошла учиться на это направление, едва понимая, куда идти после защиты диплома. Хотелось пожить самостоятельно, отдельно от опекающей Хильде, и я уехала в столицу кантона. Иногда кажется, что это было своеобразным побегом отсюда, где всё напоминало о родителях и их гибелях. Теперь же мне суждено остаться здесь… Ну или где-то вблизи Великого леса, очевидно…
Я погружаюсь в пенную воду. Каждая мышца в моём теле медленно расслабляется, веки закрываются сами по себе, но мозг всё ещё настойчиво обрабатывает информацию. Но в итоге важно другое: что я чувствую? Готова ли стать Лисой, готова ли убивать ради высшей цели, готова ли пить чужую кровь и готова ли быть с Вороном?
Трудно забыть, как мои руки уже вонзали кинжал и клюв в чужую плоть. Я
Стать Лисой. Охранять Бездны. Звучит одновременно жутко и захватывающе, но на мои плечи уже ложится огромная ответственность. Возможно, это что-то из того, к чему ты никогда не будешь готов, но то, что ты должен сделать. Теперь моя обязанность помочь, хотя бы потому, что я тоже заинтересована в том, чтобы Шаран продолжал существовать.
Ворон… Хоук. Я и хотела быть с ним, разве нет? Может, я идиотка и сумасшедшая, но он нужен мне. Мы оба с ним поломаны, хотя он в гораздо большей степени, но нам обоим нужен кто-то рядом. Насколько бы нездорово это ни было, мне кажется, что мы навсегда останемся вместе, как два обломка искалеченных душ, которые идеально подошли друг другу…
«Ты скоро?» – вторгается прямо посреди мыслей голос Ворона.
Я вздрагиваю от неожиданности и распахиваю глаза, пытаясь найти его. Но никого рядом нет…
– Какого?..
«Просто думай. Это как нусфон, только без него», – поясняет Хоук.
«Брысь из моей головы, чудище!» – отправляю я мысленно послание, а затем слышу с первого этажа его смех.
Продолжать лежать в остывающей ванной не хочется, так что приходится выползти, кутаясь в большое полотенце, а затем вернуться в свою комнату. Здесь пусто, а сумка с вещами стоит в углу… Побега не вышло. Я прислушиваюсь к себе, пытаясь поймать эмоцию за хвост, пока не осознаю, что чувствую лишь облегчение. Не пришлось уезжать, и это ощущается как нечто
Натянув на себя пижамные штаны и майку, я спускаюсь вниз, по пути прихватив маску лисы. А пока спускаюсь, замечаю, что лестница чиста, да и бардака больше нет. Полы блестят, будто их только вымыли…
Хоук обнаруживается у кофемашины. Он склоняется над ней, с сосредоточенным выражением на лице.
– Что ты делаешь? – Я кладу свою маску на стол, рядом с вороньей, и подхожу ближе.
– Пытался сделать кофе, но эта морочья приблуда не работает.
Хмыкнув, я легонько бью аппарат по боку. На нём тут же загораются маленькие лампочки, а внутри гудит механизмы и звякает кристалл.
– Так кофе мы, значит, пить можем? – уточняю я.
– Не только его, что угодно пить и есть, просто почти ничего чувствуем, – кивает Ворон, выпрямляясь. – Но что-то с ярко выраженным вкусом почувствовать способны. В том числе кофе… Лимон… Острый перец…
– Сон?
– Нужен минимально. Пока привыкаешь, всё равно будешь спать,как обычно, но постепенно необходимость в этом пропадёт. Ещё вопросы?
– Ты убрался тут?
– Конечно. И сам обмылся. А что, что-то не так?
– Ты убрался…
– Только не говори, что этот факт удивляет тебя больше всего, что произошло ранее, – закатывает Хоук глаза.
– Честно говоря, да, – хихикая, признаюсь я.
Он фыркает.
– Ладно… Что насчёт крови? Как часто она будет нужна и… как добывать?
– Нечасто, – бормочет Ворон. – Я буду водить тебя на охоту.
– Охоту за людьми?
– За
– Ого! Даёшь мне выбор?
– Ты Лиса.
– А не будь я ею?
– Не будь ты ею, а наши обстоятельства были бы нормальными, я бы спросил. Но обстоятельства нормальными не были. А теперь ты Лиса.
Я прикусываю губу, кладя руку на плечо Хоука и заставляя повернуться. Теперь он смотрит на меня, но взгляд соскальзывает к моим губам, а кадык дёргается, как если бы он сглатывал.
– Да, нужно быть Лисой, но разве это помешает мне быть ещё и твоей Куколкой? – игриво спрашиваю я.
Ворон стонет, наклоняясь и захватывая мой рот в поцелуе. Только в этот момент я понимаю, насколько сильно соскучилась, хотя мы и не расставались надолго. И всё же всё равно мало, мало моего личного монстра. Зубы прикусывают нижнюю губу Хоука, и я слизываю его кровь… А после резко отстраняюсь, рефлекторно прижав пальцы к губам.
– Что? – Он обеспокоенно следит за моим вытянутым от изумления лицом.
– Твоя кровь… Сладкая?! Какого… Что это? – я сглатываю, нервно следя за выступающими каплями на губе Ворона.
– Ох, Куколка… – он хищно ухмыляется, выдвигая стул и опускаясь на него, а затем хлопая по своему колену. – Иди ко мне, думаю, тебя нужно угостить…
Словно заворожённая я опускаюсь на него сверху, а он убирает длинные чёрные волосы на одно плечо, наклоняя голову и открывая шею. Хоук сам вспарывает свою кожу когтями, и струйки крови медленно стекают вниз… Я подаюсь вперёд, ловя каплю за каплей, пока со стоном не впиваюсь в ранки.
Хоук издаёт довольный рык, стискивая моё бедро и позволяя наслаждаться им.
– Обычно кровь не сладкая, Куколка, – шепчет он. – Но твоя кровь для меня и правда почти как десерт, очевидно, моя для тебя тоже…
Ворон берёт мою руку, а затем вонзает в запястье зубы. Я морщусь от укола боли, но не останавливаю до тех пор, пока сама не чувствую, как обскур спокойно течёт внутри, наполненный силой. Лишь после этого я отрываюсь от шеи Хоука, а он от моей руки, мы сталкиваемся ртами, смешивая нашу кровь в диком поцелуе.
Теперь мы равны. Теперь мы оба чудовища, и нам обоим это нравится…
– Какая скука-а-а, – тянет Ворон.
– Если ты будешь мешать готовиться к экзаменам, не разрешу декаду ходить сюда, – угрожаю я, опустив конспекты и грозно уставившись на Хоука.
Он растянулся на моей кровати и лениво отпихивает ногой какой-то учебник.
– Ты уже второй час сидишь то за столом, то на кровати, но всё это время с кипой бумаг, – обиженно бухтит Ворон, приподнимаясь на подушке. – Тебе разве не скучно?
– Нет. Знания – это интересно. А ты даже в школу не ходил, так что мог бы что-то пока тоже почитать, чтобы не быть таким глупым!
Это правда. Хоук упустил всё образование, так что как только мы начали разговаривать больше, выяснилось, что он способен разжечь огонь подручными средствами или выследить зверя, но не умеет решать простые примеры с умножением. Большинство знаменитых произведений Шарана и Древней родины Ворон просто не знает. Так что на протяжении года мы, можно сказать, учились друг у друга.
– Я глупый, – хмыкает он, – но мне незачем быть умным, у меня же есть ты!
– Это одновременно раздражает и трогает до глубины души. – Мои губы растягиваются в усмешке.
– Я могу потрогать и по-другому, – игриво начинает Хоук, проводя по моему бедру рукой, но тут же получает шлепок и одёргивает её.
– Хильде дома! – шиплю я на него.
Он оскорблённо переворачивается набок, демонстрируя широкую спину. Мои пальцы почёсывают его между лопаток, добиваясь забавного подёргивания плечом. За год наших необычных отношений с Вороном я успела выяснить не только то, что ему нравится иметь меня во всех доступных позах, но и то, что он отходчивый. Так же быстро, как заводится, он и остывает, тем более, когда обижается не всерьёз.
В приоткрытую дверь комнаты стучат, и внутрь заглядывает Хильде. На её лице макияж, а рыжие волосы собраны в причёску.
– Ну как вы тут?
– Ваша племянница меня обижает, – жалуется Хоук.
Я драматично закатываю глаза, сдерживая ухмылку.
Тётя, конечно, теперь в курсе о нём и обо мне. Она первая, на ком Королева испытала пресловутую клятву, запрещающую рассказывать другим и даже намекать о Черепах. Впрочем, Хильде не знает многого, только в общих чертах, просто чтобы не удивляться двум монстрам, периодически разгуливающим по дому. Да и про Ворона она уже знала, хотя первые полгода каждый раз вздрагивала и изумлённо пялилась на Хоука, стоило ему сказать связанные вещи. Тем не менее она отнеслась к нему тепло. Теплее, чем могла бы, узнай подробности того, как он гонялся за мной… Об этом я, естественно, не рассказываю.
– Мия, ну что ты, в самом деле, – смеётся Хильде. – Так, детишки, я ухожу. Ночевать не ждите. И ведите себя хорошо!
– Передавай Штрауду привет, – хихикаю я.
– Мия! – Хильде грозит мне пальцем и уходит.
Мы с Вороном вместе прислушиваемся к её торопливым шагам, к хлопку двери и даже к звуку отъезжающего мобиля. Со временем я научилась пользоваться своими новыми способностями, включающими в себя и более чуткий слух. Помимо этого, есть ещё и нюх и, конечно, зрение. До сих пор странно видеть себя с алыми глазами, но во тьме Великого леса они здорово выручают. Приятным дополнением стало и то, что духи обходят меня стороной, только изредка кто-то любопытствует, но либо сбегает, либо гибнет под моими когтями или клыками.
– Духам мы ни к чему, – объяснял как-то Ворон. – Использовать нас, как сосуд нельзя, а обскур мешает им забирать энергию. Максимум, если разозлить или заинтересовать, они могут вступить в бой, но обычно это низшие духи. Их можно не бояться. А высшие с нами не ссорятся.
Так что по Лесу я разгуливаю вполне вольготно и уже самостоятельно занимаюсь Безднами, отданными под мою защиту. Иногда приходится сопровождать контрабандистов или помогать им. В основном это наги из Восточного кантона, но иногда и тёмные эльфы. Нужно вести их так, чтобы они не угодили под ветви хищных деревьев, которые хотя и вряд ли бы съели кого-то из Иных, но могли бы доставить неприятности, особенно при перевозке артефактов, магия которых съедобна для растений Леса.
– Главное – не нарваться на магов Республики, – учил Ворон, показывая новые тропы. – По сути, это территория их государства, и они периодически устраивают исследовательские вылазки и защитные миссии, в ходе которых уничтожают обнаруженные порталы и избавляются от духов. Если увидишь их, лучше притворись глупым духом и беги подальше. Не к чему привлекать их внимание…
– Ау! – зовёт Хоук и машет ладонью перед моими глазами.
Я выныриваю из воспоминаний и хмурюсь:
– Ну что?
– Я же вижу, ты не читаешь.
– Может, я повторяю!
– Ага… Только Хильде ведь уже нет дома… Чем займёмся? – Ворон поднимает и опускает брови.
– Изучением…
– Анатомии?
– …конспектов!
– Неужели не хочешь немного поиграть, Куколка?
– Разве нам не нужно проверить Бездны? – я захлопываю конспекты и собираю книги. Уже темнеет, но спустя год сон необходим лишь раз в декаду, так что времени повторить полно.
– А потом?
– Потом… Если догонишь, то подумаю… – обещаю я, подходя к столу, где остались наши маски.
Кажется, с первого дня у нас появилась странная привычка оставлять их рядом. Это даже мило, если не считать того, то эти черепа скрывают. Иногда мне становится жутковато, что от моей жизни зависит жизнь Ворона. По крайней мере, так объяснила Королева. Зато Хоук чувствует себя лучше, его безумие не прогрессирует, хотя иногда он может потеряться в обскуре. Я же на удивление легко справляюсь силой в сравнении с остальными.
Общаюсь я далеко не со всеми, всё ещё старясь избегать Сокола и Барса. Зато с Быком почти подружилась, он довольно устрашающий, но в душе добряк. Тигр не умеет держать язык за зубами, потому не беседовать с ним просто невозможно. Лось самый флегматичный, так что и к новенькой относится абсолютно ровно. Филин мне не нравился долгое время, как и Волк, потому что эти двое волокли в своё время меня в гробницу. Однако оба они оказались довольно спокойными и доброжелательными, а некоторая неловкость в нашем общении хотя бы даёт понять, что они, видимо, сожалеют.
Тем не менее я стараюсь лишний раз не появляться в гробнице без Ворона. Он хотя бы огрызается, но кое-как общался и с Барсом, и с Соколом, в отличие от меня. Оба раздражают, особенно Барс, способ общения которого, кажется, сводится к хамству. По крайней мере, со мной. Хотя ему есть за что ненавидеть Лису, я ведь едва не убила его… Сокол вообще тихий, говорит в основном только с Волком или Филином, игнорируя остальных большую часть времени.
– Ты сегодня какая-то задумчивая, – шепчет Хоук, остановившись позади и наклонившись. Его зубы прикусывают мочку моего уха.
– А ты слишком игривый, – хмыкаю я и выскальзываю из тесного пространства между горячим телом и столом, прихватив лисий череп. – Если хочешь что-то получить, то нужно поскорее покончить с делами.
Ворон согласно рычит, натягивая свою маску. Мы выходим во тьму заднего двора и движемся прочь, пока дома не исчезают. Впереди маячит мрачная громада Великого леса, и лишь тогда мы позволяем обскуру окутать нас, меняя форму. Миг, и в сторону Леса бежит крупная чёрная лиса, а над ней летит огромный ворон…
***
Я обхожу кругом одну из Бездн. Она похожа на дыру в земле, закрытую камнем, исписанным алхимическими символами. Словно древний загадочный колодец, а не настоящая тюрьма.
Совсем рядом слышится шелест опавшей листвы под лёгкими шагами. Я не оборачиваюсь и даже не реагирую, потому что знаю, кого увижу. Из-за ствола дерева выплывает фигура Королевы. Иногда она прогуливается тут, словно по личному парку, редко навещая Бездны.
– Вижу, ты освоилась, Лиса, – произносит гомункул.
Я молча пожимаю плечами, направляя часть обскура на Бездну. Плотный мрак прикрывает её, а через секунду на месте камня, закрывающего вход сухая земля и листва. Даже энергия, которую можно было ощутить на подходе, теперь не чувствуется. Стандартная защита для того, чтобы никто не наткнулся на колодец.
– Как отношения с Вороном?
– Нормально, а почему ты спрашиваешь? – удивлённо вскидываю брови я.
Вместо ответа гомункул приближается и кладёт руку на мой живот, немного ниже пупка, а затем цокает языком:
– Не беременна.
– Что? – ошарашенно переспрашиваю я.
– Ты самое интересное моё создание. Видишь ли, я всегда выбирала мужчин на роль Черепов, потому что опасалась потомства. Какое оно могло быть у носителей обскура? Кто бы родился? Неизвестно, ведь этого никогда не происходило: ни у кого из носителей не появлялось детей после того, как они принимали силу. Тела женщин, с которыми Черепа спят, просто не способны выносить ребёнка с зерном обскура внутри.
Я поджимаю губы, хмурясь, ведь не понаслышке знаю, о чём говорит Королева. Именно из-за этого, очевидно, Хильде не смогла родить ребёнка Ролло и потеряла и его, и здоровье.
– Но что будет, если носителем обскура будет женщина? Она способна выдержать силу и новое зерно внутри себя. Или ещё любопытнее, что если оба родителя будут носителями? Я опасалась того, что может выйти из такой связи, но теперь думаю, что это может стать спасением…
– Хотите сказать, вы ставите опыт по созданию детей с обскуром? – раздражённо уточняю я.
– Моя цель – охранять Бездны, а этот, как ты сказала, «опыт», не противоречит цели…
– А если я не захочу, чтобы мои дети…
– Дадим им свободу выбора. Да и ты не беременна…
Она не говорит этого, но слово само напрашивается. И я морщусь от понимания, что Королева не возвращается в свою спячку не потому, что внезапно стала интересоваться Черепами больше, а потому, что нашла чем себя занять – экспериментом, в центре которого Лиса и Ворон…
– Означает ли это, что я стану бабушкой? – вдруг спрашивает гомункул.
На мгновение я теряю дар речи. Есть в этом вопросе что-то даже трогательное. У гомункула нет органов, она не способна «родить», только видоизменить кого-то через страдания, но… Может, мы с Хоуком всё же не просто подопытные? Спросить я не успеваю, Королева тяжело вздыхает и превращается в чёрный дым, который стремительно удаляется прочь.
Я же иду по знакомым тропам, кусая губы от напряжённых размышлений. А ведь действительно, кем будут мои дети? И какой путь они выберут? А если решат уйти, отпустит ли Королева или использует и их для защиты Бездн?
От груза мыслей избавляет свист. Унылый и до боли знакомый. Я останавливаюсь посреди тропы, приглядываясь ко мраку. Ворон рядом, свист приближается, но вычислить, где именно он находится, нельзя. Впрочем, это и неважно, условия игры всё те же…
Ворон должен схватить Куколку.
Я срываюсь с места, двигаясь уверенно среди деревьев. Скорость бега теперь гораздо выше, чем у человека, особенно во второй форме, но моё тело остаётся в первой. Это своеобразная фора для Хоука, шанс поймать меня быстрее.
Я несусь вперёд, подгоняемая ставшим оглушительным свистом. Не нужно оглядываться, чтобы знать, что прямо позади летит монстр. Ворон нагоняет через секунду, поваливая меня на землю и моментально растворяя перья обскура. Он преображается в человека и поднимает маски: мою и свою. Мы оба тяжело дышим, обмениваясь взглядами красных глаз.
– Один – ноль в мою пользу, Куколка.
Я стону, когда чувствую, как пирсинг на языке Хоука щекочет тонкую кожу на шее.
– А можно хоть раз выиграть мне? – ухмыляюсь я.
– Ты выиграла мою душу, Мия. Оставь своему чудищу хотя бы выигрыш в таких забавах, – хрипло бормочет он.
Я знаю, что это правда. Что Ворон полностью принадлежит мне во всех смыслах, но лучше всего то, что он и сам хочет мне принадлежать… Как и я ему…
– Хоук, – выдыхаю я, обхватывая его лицо ладонями и заставляя отвлечься от поцелуев. – Помнишь, в тот вечер, перед несостоявшимся отъездом, я хотела тебе кое-что сказать?
– Мгм, – отвечает он, снова порываясь опуститься, чтобы заполучить мои губы.
– Я всё ещё не сказала…
– Ты ждала год? – фыркнул он.
– Не решалась… И думала…
– Ну? – нетерпеливо требует Ворон.
– Я люблю тебя.
Хоук давится воздухом, поднимаясь надо мной на руках. Его лицо отражает абсолютный шок перед тем, как смягчиться настолько, что начинает казаться, ещё немного и его глаза заблестят от слёз.
– Мия… Я тоже тебя люблю. Ты мой мир, всё для меня…
Ворон рассыпает поцелуи по моей коже, и я глупо улыбаюсь, впиваясь пальцами в плечи Хоука, который продолжал шептать:
– Люблю…
Древняя родина – обозначение Земли в местном мире.
Шаран – мир, в котором происходит действие.
Нусфон – аппарат для передачи и приёма мысли в виде звука и текста на расстоянии между двумя немагами или между немагом и магом. Передача осуществляется посредством магических сигналов.
Мобиль – аналог машины, двигателем которой выступает магический артефакт.
Семла – пшеничная булочка, приправленная кардамоном. Её верхушку срезают, наполняя взбитыми сливками и джемом, и сверху посыпают сахарной пудрой.
Здесь и далее имеются в виду шаранские часы. 1 шаранский час равен по земному значению 1 часу и 45 минутам.
Здесь и далее имеются в виду шаранские минуты. 1 шаранская минута равна по земному значению 1 минуту и 20 секунд.
Морок – в культуре местной страны, могущественный дух, желающий уничтожить мир. По преданиям ныне заперт в недрах континента, однако может являться в дни истончения барьера между мирами, наводя морок на людей. Его имя используют, как ругательство.
Инти – название звезды, вокруг которой обращается планета. Местное солнце.
Иные – собирательное название всех рас, не являющихся людьми.
Магистры – правители Республики.
Спакуна – провидица. Часто изображается слепой.
Мфиз – техно-магический аппарат, в основе которого лежит артефакт. Мфиз с помощью магического воздействия фиксирует подвижные и неподвижные изображения.
Каламитас (в некоторых культурах Кит) – самый большой из трёх естественных спутников Шарана. Не имеет устойчивого цикла и орбиты, из-за чего считается как-то связанным с магическими кристаллами. Также существует множество поверий у разных народов о том, что однажды Каламитас обрушится на Шаран и уничтожит всё живое.
Магна – один из естественных спутников Шарана с периодом обращения примерно в 19 дней. На небе выглядит чуть больше земной Луны.
Лоннат – праздник середины осени, когда принято почитать своих предков, выставляя их изображения в доме на виду, и чествовать их подношениями. Считается, что в ночь Лонната граница между миром мёртвых и живых истончается.
Техайга – самый крупный материк Шарана. Находится в Западном полушарии.
Нугос – газовая планета, находящаяся в той же звёздной системе, что и Шаран.