— Пелагеюшка! Господи-Боже! Да как же ты так, Пелагеюшка?!

— Не волнуйтесь, Евдокия Ивановна. Всё обошлось. Я подоспел как раз вовремя, ещё бы чуть-чуть…

— Ох, Фёдор Климентович, не знаю, как вас благодарить! Вы такой благородный человек!

— Ну, что вы, это ведь мой долг помочь сударыне в столь скорбную минуту. Константин Аристархович нам всем был весьма дорог…

Разговор продолжался, но я не понимала из него ровным счётом ни одного слова. И глаз открыть не могла. Голова страшно гудела, а тело было каким-то ватным, будто не моё.

Я постаралась припомнить хоть что-то, но мысли путались. Воспоминания приходили обрывочно и тут же ускользали. Напряглась изо всех сил и, наверное, застонала непроизвольно.

— Пелагеюшка, ты слышишь меня? — снова раздался тот же женский голос, ласковый, но совершенно незнакомый.

Или я его всё-таки где-то слышала?..

Пытаясь хоть что-то сообразить, я вызволила из памяти один самый яркий отрывок и уцепилась за него изо всех сил, попробовала удержать и проследить за ним.

Железнодорожная станция. Рельсы. Запах металла…

Всё это было мне привычно и знакомо — сорок лет службы на железной дороге не проходят бесследно. Кажется, мне доложили о неисправности в системе сигнализации. В таких случаях вызывается механик, но ситуация оказалась экстренной. Дорога была каждая секунда.

Я отправилась, не раздумывая. В конце концов, в любой момент можно переключиться на ручное управление, если не сработает автоматическая функция. Мне не составляло труда сделать всё самой. На этом пути я каждый нюанс знала наизусть. Всю жизнь посвятила этому. Доросла от простой дежурной до начальницы станции, но никогда не прозябала на исключительно бумажной работе. Нет, моя стихия гремела тяжёлыми колёсами, неслась вдаль по бесконечной паутине рельс и танцевала в вихре пыли, поднятой промчавшимся поездом.

Поезд…

Да, там был поезд. И приближался он слишком быстро, чтобы я успела отскочить.

А я и не отскочила. Даже не пыталась. Потому что знала, что поезда этого типа развивают скорость до двухсот пятидесяти километров в час. То есть за секунду он пролетит семьдесят метров, за две — сто сорок, за три — …

У меня не было ни одной секунды. Я очнулась, когда была уже поздно. Но, как ни странно, подумать я успела. Обо всём. Обо всей своей жизни, которая готова была оборваться в следующее мгновение. Подумала о том, что всю жизнь была предана работе. Она заменила мне всё — семью, дом, любовь.

Любовь… Когда-то я знала, что это такое. Недолго. И о своей любви тоже успела вспомнить в тот миг. Мужчина, которого я любила всем сердцем, обманул меня. Ему предложили должность в дипломатической миссии заграницей. Он обещал непременно вернуться за мной через год. Но ни через год, ни через два, ни через десять он так больше никогда не объявился, хотя я ждала, писала ему длинные письма, верила, что вот ещё немного…

А потом посмотрела в глаза правде — он женился на другой и давно забыл обо мне. Зачем ему простая девочка из семьи советских инженеров? Он нашёл себе красавицу-иностранку из богатого сословия, с перспективами и статусом в обществе. Он заверял меня, что этот брак «для отвода глаз», чтобы меньше задавали вопросов. Но на самом деле главный вопрос не задала я, сама себе: «Полина, ты действительно думаешь, что у вас что-то получится? Или просто хочешь верить в сказку?».

С тех пор в сказки я больше не верила и целиком посвятила себя работе. Замуж так и не вышла, даже никогда не влюблялась ни в кого. Чур меня чур…

Но вот в эту последнюю секунду вдруг осознала, насколько это было глупо — сорок лет прожить с дырой в сердце, с обидой в душе, с пустотой в глазах. Знать всё о железной дороге, но никогда не узнать даже близко, каково это — быть по-настоящему любимой, обнимать собственных детей и доверять безоглядно мужчине, который никогда не предаст…

— Пелагеюшка! Очнись же!.. — снова позвал женский голос.

А перед моим внутренним взором всё ещё мчался на бешенной скорости поезд. Я запомнила его вот так — на расстоянии, причём в деталях. Белоснежный обтекаемый корпус, минималистичный дизайн, плавные линии…

И вдруг воспоминание резко переменилось: вместо самого современного скоростного состава я увидела какой-то старинный, из совсем другой эпохи — с трубой, из которой валил серый дым, чёрный, железный, гремящий и какой-то неуклюжий. Однако всё такой же смертоносный. Наверное, как раз под таким погибла Анна Каренина…

— Пелагеюшка!.. Господи, что делать-то? За доктором послали?

— Евдокия Ивановна, не думаю, что в том есть необходимость. Сударыня просто лишилась чувств. Но всё могло закончиться гораздо печальнее…

— А я говорила, нечего ей на эту станцию ходить! Что это за занятие для приличной девушки?!

— Нормальное занятие… — пробормотала я, не понимая, кого оправдываю — себя или некую неизвестную мне Пелагеюшку.

— Ну, слава тебе, Боже! — воскликнула женщина. — Очнулась! Очнулась! Фёдор Климентович, принесите воды, пожалуйста! Пелагеюшка, как ты себя чувствуешь?

Я с трудом открыла глаза, уверенная, что увижу поблизости работающий телевизор или радиоприёмник. На худой конец, обнаружу себя в больничной палате, где на соседней койке и лежит та самая Пелагеюшка.

Но первое, что я увидела, — обеспокоенное лицо женщины, склонившейся надо мной. Она смотрела точно на меня и обращалась тоже ко мне:

— Пелагеюшка, ты меня слышишь, милая? Ох, и напугала ты мать! Вот не хватало мне потрясений! Сначала отец твой, а потом и ты чуть богу душу не отдала!

Она залилась горькими слезами. Молодой человек поблизости бросился к ней и протянул стакан воды, который только что налил.

— Евдокия Ивановна, не убивайтесь так, — успокаивал он. — Видите, с Пелагеей всё хорошо. Правда же, Пелагея? — он повернулся ко мне.

А я тем временем лежала и хлопала глазами. Единственное, что у меня получилось произнести:

— А вы кто?..

На мои, казалось бы, безобидные слова странная женщина подняла настоящий вой и залилась градом слёз. Я успела заметь, что оба незнакомца не только говорят, но и одеты как-то странно.

— Пелагея Константиновна, сейчас не время для ваших шуток, — попрекнул, похоже, меня мужчина. Он был среднего роста и весьма неплох собой. Только прикид у него был какой-то слегка попугайский — ну, так мне показалось. — Конечно, я понимаю, что это вполне в вашем духе, но с вами едва не случилась трагедия.

— Лучше бы поблагодарила Фёдора Климетовича за своё спасение! Неблагодарная! — в перерывах между всхлипами огрызнулась женщина. На ней было тёмное пышное платье, которое, полагаю, носили в веке так девятнадцатом.

И тут у меня опять случился приступ ужасной мигрени. Я зажмурилась с силой, пытаясь справиться с болью, пока двое незнакомцев ещё что-то бухтели о своём. Я уже не слушала, а просто мечтала не помереть от такой напасти.

Помереть… Но… Я ведь действительно должна была помереть…

Головная боль усилилась, и это обратило внимание парочки. Они кинулись мне помогать, но я едва отдавала отчёт в том, что они делают и что мне говорят.

Одно за другим в моей черепной коробке вспыхивали обрывки воспоминаний. Сначала всё тот же скоростной поезд, а за ним и другой — старинный. Вокзал, станция — мои родные, знакомые, где я проработала десятки лет. А затем вдруг уже другие места — как будто похожие по смыслу, но абсолютно другие по сути: и станция, и вокзал, и депо, и железнодорожные мастерские, только без компьютеров, электричества, цифровых систем и сигналов, а допотопные, примитивные, какими они были на заре железнодорожной индустрии.

А после стали мелькать лица — моих подчинённых, коллег, знакомых… Разговоры, шутки… И сразу же вереница новых, неизвестных мне, но известных кому-то другому…

— Пелагея, будьте добры, выпейте воды, — разобрала я слова мужчины сквозь пелену болезненного тумана в голове.

Пелагея… Точно. Пелагея Константиновна Васильева — так звали девушку, которой принадлежали все чужеродные картинки из моей памяти. Только почему-то картинки эти становились всё ярче и чётче.

Женщину, так громко убивающуюся горем, звали Евдокия Ивановна Васильевна. Мужчину, который протягивал мне стакан воды, звали Фёдор Климентович Толбузин. Он сын секретаря местной управы — Климента Борисовича Толбузина. Толбузины часто бывали в нашем доме, поскольку мой отец…

СТОП.

В каком смысле «мой»? Мой отец, как и моя мать, давно умерли, царствие им небесное. Евдокия — мама Пелагеи. Её отец — Константин Аристархович Васильев — сегодня трагически погиб во время обхода путей. Тут вроде всё ясно.

Не ясно два момента: кто такая Пелагея? И почему я о ней столько всего знаю?..

— Пелагеюшка, — зарыдала Евдокия Ивановна, — я понимаю родная, какой всё это для тебя удар. Вы так были близки с отцом. Но, прошу, — она заговорила твёрже, — постарайся держать себя в руках в присутствии Фёдора Климентовича, — тут она совсем перестала плакать. — Простите её, Фёдор. Уверена, Пелагея не со зла.

— Конечно, Евдокия Ивановна. Я всем сердцем скорблю вместе с вами и не смею ни в чём упрекать. Вам нужно обеим оправиться от случившегося несчастья.

— Да-да, Пелагеюшка так впечатлительна…

— Подождите, — остановила я их. Фёдор и Евдокия Ивановна уставились на меня. А у меня не прекращалось кружение в голове, а теперь к нему добавился ещё и монотонный звон в ушах.

Но всё это постепенно рассеивалось. Дымка спадала, я видела всё яснее и всё яснее вспоминала. Словно разрозненные части мозаики фрагмент за фрагментом вставали на свои места, укладываясь в целостную картину. Я… начинала осознавать.

— Папенька?.. — выдохнула совершенно не своим голосом.

— Мне очень жаль, Пелагея, — скорбно ответил Фёдор. — Эта новость застала вас врасплох. Возможно, вы даже не успели понять, какая злая участь постигла Константина Аристарховича.

В этом он ошибался. Я успела. Точнее — Пелагея успела осознать, что отца её только что нашли мёртвым, он попал под поезд. Бедная девушка потеряла сознание и упала на рельсы, ударилась головой о металл…

Я дотронулась до своего виска — рана уже не кровоточила, но сильный ушиб всё ещё ощущался. Несмотря на вроде бы незначительное повреждение это падение стоило Пелагее жизни. Она скончалась в считанные секунды…

Но вот теперь Пелагея оказалась жива. Но вместо неё в её теле очутилась я.

Я смотрела на её руки. Я бессмысленно моргала её глазами. Я, которая должна была никогда не очнуться после встречи со скоростным поездом двадцать первого века, теперь очнулась в обличие абсолютно другого человека. И в другой эпохе.

— Боже…

— Пелагея, вам плохо?!

— Фёдор Климентович, она снова лишилась чувств!..

В следующий раз я пришла в себя, когда уже стемнело. Сначала увидела свечу, горевшую на прикроватной тумбочке, а затем уж и Евдокию Ивановну, сидевшую рядом неотлучно. Это вновь подтвердило, что моё странное (как бы это правильно назвать?..) перемещение мне не пригрезилось, а случилось на самом деле, хотя противоречило всем законам логики и здравого смысла.

— Ох, доченька, как же ты меня напугала, — Евдокия Ивановна притронулась рукой к моей голове и пригладила волосы.

Я старалась не показать, что сама сейчас напугана до чёртиков и просто не понимаю, как себя вести. Самое страшное для меня — невозможность найти разумное объяснение произошедшему.

Если все люди теоретически делятся на гуманитариев и технарей, то я, безусловно, всегда относилась ко второму типу. Цифры, схемы и расчёты всегда являлись для меня понятными и предсказуемыми, в отличие от поведения и мотивов людей. Возможно, я попросту перестала доверять другим. Когда сталкиваешься с жестоким предательством близкого человека, автоматически перестаёшь верить остальным.

Боль и обида затмевают всё. И можно хоть тысячу раз повторить себе, что не все на свете — ужасные люди, не все вокруг предатели и злодеи, но побороть это очень тяжело. Потому я выбрала машины вместо людей, свела всё общение к профессиональной сфере и даже не мыслила какими-то эфемерными категориями.

Но сейчас со мной случилось нечто из ряда вон выходящее, полностью иррациональное, невозможное, невероятное. Как инженеру, мне вдвойне нелегко было принять факт продолжения жизни после жизни. Однако факт был, как говорится, налицо: я жива, я дышу, я — теперь не совсем я, а в каком-то смысле совсем новый человек — Пелагея Константиновна Васильева, а на дворе сейчас 1885 год. Я нахожусь в Туле, и мой отец сегодня днём трагически погиб во время несчастного случая.

Он был начальником железнодорожной станции, и мы с ним были очень близки. Я (то есть — Пелагея) грезила о том, что когда-то займу его пост. Может, к тому моменту изменятся времена. Может, у меня получится… Но Константин Аристархович Васильев покинул этот мир слишком рано. Семья осталась без кормильца, а я… осталась вообще без всего, потому как не знала, что мне делать в этом мире, в этой жизни.

— Тебе уже лучше? — поинтересовалась Евдокия Ивановна.

Я села на кровати и постаралась незаметно разглядеть себя. Мама наблюдала за мной, но мне нужно было в который раз убедиться, что не сплю. Пошевелила руками, ногами, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Нет, это не сон.

— Да, мне лучше, — ответила тихо, не глядя на обеспокоенную женщину. Потом решила, что будет уместно задать зеркальный вопрос: — А вы как себя чувствуете, …маменька?

— С божьей помощью, — ответила она и покачала головой. — Теперь нам особо потребуется божья помощь, Пелагея. Ты же понимаешь, в каком положении мы оказались.

— Понимаю… — протянула я, всё ещё разглядывая свою новую ипостась. — Частично станционные хлопоты отца я могу взять на себя…

— Чтобы я об этой станции даже слова больше никогда не слышала, Пелагея! — оборвала меня маман и повысила голос.

— То есть… как? Станцией ведь должен кто-то управлять. А никто не знает эту работу лучше, чем я…

— Забудь! Слышишь?! Забудь! Ты должна немедленно выкинуть всю эту дурь из головы и подумать о том, как поскорее выйти замуж!

— Что?..

— И не смей пререкаться! — не дала она мне и слова вставить. — Ты помнишь, кто тебя спас? Фёдор Толбузин. Вот к нему тебе и стоит приглядеться получше. Полагаю, ты ему весьма приятна.

— Но, мама…

— И, кстати, насколько я поняла, отныне его отец станет начальником станции. Беспокоиться тебе не о чем. Справятся и без тебя. А тебе нужен муж. Фёдор Климентович — прекрасная кандидатура. Так что завтра же отправишься к Толбузиным с благодарностями и постараешься очаровать Фёдора. Нечего тянуть.

Не успев оправиться от первого шока, меня тотчас скосило вторым. Снова стало дурно уже от одной лишь мысли, что меня собирались сватать за Толбузина. Если верить воспоминаниям Пелагеи, данный молодой человек не отличался надёжностью, и о нём давно ходили разные слухи не самого приятного толка.

Он вёл довольно праздный образ жизни и занимался в основном тем, что убивал время за игрой в карты и выпивкой. А ещё был замечен в сомнительных связах с женщинами. В общем, не самая желанная кандидатура в качестве жениха.

— Маменька, как вы можете говорить о каком-то замужестве, как буквально только что не стало нашего отца? — неподдельно возмутилась я.

— Это огромная утрата, Пелагея, — возразила она. — Но теперь мне предстоит устроить твоё будущее. Увы, мне некогда скорбеть. Для того у меня найдётся время, когда ты будешь пристроена по достоинству, — Евдокия Ивановна украдкой смахнула слезу из уголка глаза и выпрямилась. — А сейчас отдыхай, милая. Тебе нужны силы.

Она поцеловала меня в лоб и ушла. Я осталась сидеть в кровати с дико колотящимся сердцем. Пытаясь разобрать ворох мыслей в голове, я не понимала, за что хвататься и как действовать. Всё свалилось на меня одновременно и внезапно.

Одна трагедия, вторая, третья… В один момент я утратила фактически всё и попала в обстоятельства, знакомые мне только по чужим воспоминаниям. Чем больше я сидела и размышляла о случившемся, тем больше память Пелагеи укреплялась во мне. С каждой секундой было всё труднее разделить её чувства, эмоции, впечатления от моих. Хотя, безусловно, мы жили совершенно разными жизнями.

Я осторожно выбралась из-под одеяла и пошла в угол комнаты, где стояло зеркало. Я уже знала, что мне предстоит увидеть, но хотелось взглянуть на свой новый облик не по остаткам прошлого, а нынешнем моменте настоящего.

Передо мной в отражении стояла девушка. Стройная, даже хрупкая, с фарфоровым лицом и длинными пшеничными локонами. Черты её были самыми простыми, но правильными и приятными. Естественная красота молодости. Пелагея не слыла первой красавицей, однако обладала тем, что в моё время называли притягательной дерзостью. Именно её ум и любознательность отличали девушку от других барышень.

Она не питала интереса к дамским развлечениям вроде нарядных платьев, косметики и балов. Вместо этого часто проводила время с отцом и, несмотря на отсутствие технического образования, понимала в станционном порядке больше, чем большинство работников. Константин Аристархович не возбранял интересов дочери, хотя, наверное, всерьёз никогда не помышлял, что его дочь однажды сменит его на посту. Это было бы чем-то из ряда вон выходящим.

Однако Пелагея только и жила этими мечтами. Она не мыслила себя без железных дорог. И это было именно тем, что объединяло нас обеих — я была точно такой же.

Неужели данное обстоятельство и стало причиной того, что мы с ней как бы «слились» в одном теле? Может, у Пелагеи остались незавершённые дела, и отныне мне предстояло решить то, что она не успела?

Сложно сказать, отчего так вдруг вышло и в чём состоял божий замысел, когда случилось подобное. Я пока абсолютно не понимала своей роли, но уже потихоньку принимала действительность: мне выпало какое-то испытание — в новой жизни, в новом обличии и в новом времени. И я должна пройти этот путь, что бы он мне ни сулил. А если надо будет, проложить собственную колею, построить новую ветку дороги под названием жизнь.

Что-то мне подсказывало, Пелагея не горела желанием срочно выходить замуж, тем более — за Фёдора Толбузина. У неё были иные цели. И они совпадали с моими. Причём не только курсом, но и соответствующими умениями. Возможно, с моим появлением тут кое-что изменится. Я-то уж точно не собиралась мириться с ролью безмолвной невесты на выданье. Семья — это прекрасно. Но мне было гораздо важнее чувствовать опору под ногами, а если и выходить за кого-то, то только по любви. Я не привыкла, что мне указывают. Ни в той, ни в этой жизни мириться с ведомым положением я не планировала.

Такие мысли придали мне решимости и успокоили. Если судьба повернулась так, то я восприму это как второй шанс начать всё сначала. Теперь у меня есть новые ресурсы, а главное время — время молодости и перемен, даже если эти перемены стукнутся с жестокими реалиями другой эпохи.

Наконец, я полностью взяла себя в руки и смогла мыслить трезво. В одном Евдокия Ивановна была совершенно права — мне нужны силы, а значит, следует отдохнуть. В конце концов, утро вечера мудренее. Потому отправилась спать.

А проснулась я уже поутру, когда заслышала с улицы какой-то шум. Сразу побежала к окну и выглянула наружу: во двор дома въезжала телега, гружёная чем-то тяжёлым. Несколько человек спрыгнули с повозки и принялись стаскивать закрытый ящик — гроб. Я догадалась, что внутри тело моего отца. Мужчина в дорогом сюртуке с пышной бородой командовал рабочими, направляя в дом. Я узнала этого человека — Иван Фомич Лебедев, купец второй гильдии. Он был поставщиком угля для паровозов и одним из состоятельных туляков.

Я бросилась одеваться, а затем поспешила вниз, чтобы встретить процессию и поддержать маму.

— Здравствуйте, Иван Фомич, — приветствовала я гостя, пока в двери протаскивали гроб с покойным.

Евдокия Ивановна стояла рядом и пыталась держаться с достоинством, но я видела, как слёзы душат её. Она поминутно прикладывала носовой платок к лицу и тихо вздыхала.

— Здравствуйте, сударыни. Примите мои искренние соболезнования. Я взял на себя смелость озаботиться некоторыми приготовлениями. Константин Аристархович был мне близким другом.

— Иван Фомич, вы не представляете, насколько бесценная ваша помощь, — всхлипнула мама. — Одна я уж не знаю, за что браться. Ещё надобно пойти договориться об отпевании, а я совсем разбита.

— Оно и понятно, Евдокия Ивановна. Скорблю вместе с вами всей душой. Я бы взял на себя заботу поговорить со священником, да дела не отпускают. Нужно бы зайти срочно на станцию, новые договора подписать.

— Новые? — уточнила я. — У вас же была договорённость с моим отцом.

Иван Петрович на секунду замялся, а затем улыбнулся снисходительно:

— Так-то оно так, Пелагея. Да вот новое начальство — новые договорённости. Сами понимаете — в нашем деле требуется немалая сноровка, дабы другие не подсидели. Прошу меня извинить, барышни. Сделал, что с мог. Откланиваюсь. А вы крепитесь. Бог терпел и нам велел.

— С богом, Иван Фомич, с богом, — кивнула мама.

— Спасибо, что помогли, — добавила я.

Лебедев снова как-то некстати улыбнулся и вышел прочь из дому. Я глянула ему вслед, пока он не скрылся за дверьми. Затем поспешила вслед за маменькой, которая провожала рабочих со станции в гостиную.

— Вот сюда, — указывала она, всё больше бледнея лицом.

Я подошла и взяла её за руку. Не глядя на меня, Евдокия Ивановна с силой сжала мою ладонь.

— Хороший гроб, — сказала она, наверное, чтобы хоть что-то сказать. — Достойный Константина Аристарховича. Господин Лебедев не поскупился. Нужно, верно, будет отдать ему хотя бы часть уплаты.

— Не думаю, что он сильно разорился, — заметила я, припоминая, что последние годы Иван Фомич почти единственный поставлял уголь, что наверняка приносило ему немалый доход.

— Не стоит забывать о вежливости, Пелагея, — строго наказала мама. — Мы не нищенствуем. По крайней мере, пока. И не можем принимать дары, даже в столь скорбный час. Наша семья обязана сохранить лицо в обществе.

— Конечно, мама, — решила просто согласиться я.

Она отпустила мою руку и подошла к гробу. Провела пальцами по дубовой крышке, которая уже была заколочена. Ничего удивительного — ведь мой отец попал под поезд, и стоило действительно поблагодарить Лебедева за то, что не стал дополнительно травмировать нашу семью зрелищем не для слабонервных.

— Так жаль, что нельзя свидеться хотя бы в последний раз… — всхлипнула мама и, наконец, дала волю слезам.

Она плакала, а я стояла в стороне, не зная, что делать. Какая-то часть меня скорбела — сердце дочери, истово любившей своего отца, всё ещё билось во мне и в ту минуту рвалось на куски. Однако сознание моё, пусть и было мрачным, всё равно бунтовало против бесплотных рыданий. Слезами уже ничем не поможешь, ничего не исправишь и не вернёшь родного человека. Кроме того, меня не покидало чувство, что сейчас я должна не оплакивать ушедшего отца, а сделать так, чтобы дело всей его жизни не пошло под откос.

Я прекрасно знала, что собой представляет Климент Борисович Толбузин. Человеком он был неплохим и даже приятным, однако в железнодорожном деле понимал ровным счётом ноль. Он всю жизнь занимался канцелярской, бумажной волокитой, но не имел ни образования, ни умений в управлении станцией. Как его вообще могли назначить?! На таком посту нужен опытный и сообразительный сотрудник, а Климент Борисович являл собой яркий образец настоящего тугодума.

— Идём пить чай, — вдруг решила мама, внезапно оборвав поток слёз. — Не престало нам морить себя голодом. Константин Аристархович бы такого не одобрил.

Я согласилась, и мы отправились в столовую. Наша служанка Марфа подала чай, хлеб, масло и розочку варенья. Разумеется, ни о каком аппетите речи не шло. Я лишь делала вид, что принимаю пищу, чтобы не расстраивать ещё больше Евдокию Ивановну, а сама тем временем поглядывала на часы.

Уже пробило девять, и работа в конторе при станции началась. Несомненно, в первый же день могут возникнуть сложности из-за отсутствия грамотного начальника. Я должна была пойти туда и хотя бы убедиться, что всё нормально, и катастрофы не предвидится.

— Ты помнишь, о чём мы с тобой говорили накануне? — спросила мама после долгого молчания.

— Что?.. А, да, конечно. Я в скорости зайду к Толбузиным, заодно оповещу о похоронах.

— Всенепременно. И не забудь поблагодарить сердечно Фёдора, особенно отметь его заслугу перед нашей семьёй.

— Мама, уверена, он получил достаточно похвальбы от вас.

— А от тебя не получил, — строго заявила она. — Как только закончится траур, я хочу, чтобы вопрос о бракосочетании стал всем ясен и прозрачен.

Хотелось мне, конечно, ответить не в самом нежном тоне, но я сдержалась. Просто кивнула. К тому же вскоре вернулась Марфа и доложила, что к нам визитёр.

— Кто же? — удивилась мама.

— Фёдор Климентович пожаловали.

— Ох! — просияла мама и глянула на меня уже воодушевлённо. — А вот и он. Я же говорила тебе, что Фёдор имеет на тебя виды. Зови, Марфа! Зови!

— А мы как раз о вас говорили, Фёдор, — немедленно доложила маман, как только Толбузин вошёл в столовую.

Сегодня он ещё пуще вырядился, чем вчера. И одел вовсе не траурный наряд, как, наверное, следовало бы, а выбрал костюм бордово-кирпичного цвета. Фёдор вообще отличался слабостью к разного рода экстравагантным и, полагаю, недешёвым нарядам, однако изысканным вкусом явно не отличался, как и аккуратностью.

Я заметила, что он слегка небрит и растрёпан — вероятно, ночь для него прошла не в блаженном сне и не в страданиях о покойном. Впрочем, с чего бы Фёдору было страдать? Он и к собственному отцу относился без особого трепета.

— Весьма польщён, сударыня, — отозвался Толбузин и бросил взгляд в мою сторону, отчего мне тут же стало неуютно.

Я ведь теперь хорошо помнила, что случилось перед тем, как пришли страшные известия насчёт папеньки, после чего я грохнулась на рельсы.

Фёдор заявился в контору, как делал уже не раз, безо всякой надобности. Меня эти визиты всегда откровенно раздражали. Там, где проходит напряжённый трудовой день, не место для праздно слоняющихся.

Однако вчера Фёдор пожаловал точно с какой-то целью. Мне некогда было расшифровывать его намёки — я сверяла расписание с новыми телеграфными сообщениями, пытаясь точно рассчитать время прибытия составов. Даже небольшая погрешность могла обернуться трагедией. А на станции и так то и дело случались разные проблемы.

Не так давно как раз произошёл подобный случай: два поезда едва не столкнулись на однопутном перегоне из-за ошибки телеграфиста. Если бы не моя бдительность и не предпринятые отцом срочные меры, беды было бы не избежать. Обошлось заминкой в расписании, о чём, естественно, пришлось доложить на другие станции. И так каждый день.

Фёдор с его навязчивыми потугами завести со мной беседу только отвлекал. Наконец, я согласилась выйти вместе с ним и поговорить, а точнее — высказать ему прямо, чтобы прекращал мозолить глаза, как вдруг к нам подбежал с бешенными глазами Илья Кузьмич, станционный смотритель, и сообщил, что отец мой отдал богу душу.

Так что причин к тёплым чувствам по отношению к Толбузину-младшему у меня не имелось. Один его вид навевал не самые приятные ассоциации.

— Фёдор, садитесь, — позвала Евдокия Ивановна. — Выпейте с нами чаю.

— Благодарю, сударыня. Я лишь хотел убедиться, что сегодня Пелагея пребывает в добром здравии.

— О, Пелагеюшка в полном порядке! — бодро сообщила мама и тут же поправилась: — Конечно, если учесть, какую тяжёлую утрату мы все понесли.

— Само собой, — проговорил Толбузин, неотрывно глядя на меня. — Пелагея, надеюсь, вы скоро совсем оправитесь от потери.

— Вашими молитвами, — процедила я.

— А что с упокоением? — снова попытался поддержать разговор Фёдор. — Уже решили, как поступите? Полагаю, отпевание пройдёт в Успенском Соборе.

— В Успенском, — подтвердила маменька. — Непременно в Успенском. Вот только с духом соберусь и тотчас же отправлюсь поговорить с отцом Иоанном.

— Я сама схожу, матушка, — вызвалась я. — Мне как раз хотелось немного пройтись.

— Ах, Пелагеюшка! Конечно! Сходи, непременно сходи. И возьми свечи домой.

— Как скажете.

— Не возражаете, если я составлю вам компанию? — совершенно некстати подрядился Толбузин.

— Прекрасная идея, — подхватила Евдокия Ивановна, не дав мне пресечь эту попытку. — Фёдор, я вам доверяю дочь, — многозначительно подчеркнула она. — Сходите вместе до церкви. Похлопочите о нашем батюшке.

— Сделаю всё, что смогу, — заверил Фёдор.

Мне оставалось только скрипнуть зубами, но долго терпеть его компанию я не собиралась.

Как только мы закончили пить чай и распрощались с маменькой, я немедленно вышла из дома. Толбузин увязался за мной.

— Пелагея, у меня такое ощущение, что вы не рады моей компании, — заметил он, когда мы уже были за воротами и двигались по улице.

— Ощущения вас не обманывают, Фёдор Климентович, — не стала я лукавить.

Он откашлялся:

— Ваша прямота порой граничит с грубостью.

— Ежели вам неприятно моё общество, тогда для чего ищите со мной встречи? — я резко остановилась и вперилась в Толбузина взглядом.

Он стоял напротив, потерянный, но явно не собирающийся сдаваться.

— Я не говорил, что вы мне неприятны. Я лишь намекнул, что желал бы вашей благосклонности.

— Ваши намёки, как и ваши желания, мне не столь интересны, как вам бы того хотелось, Фёдор Климентович.

— Я понимаю, вы сейчас огорчены потерей родителя…

— Огорчена? — перебила я. — Возможно, если бы не ваше вчерашнее появление, я бы пошла вместе с отцом на обход. И сейчас Константин Аристархович был бы жив. Это вы понимаете?

— Помилуйте, сударыня, — усмехнулся Фёдор. — Уж не намекаете ли вы, что я повинен в кончине вашего отца?

— В отличие от вас, я не говорю намёками. А лишь излагаю факты.

— Значит, обвиняете меня? — насторожился Толбузин.

Я отвернулась и пробормотала:

— Нет. Никого я не обвиняю. Но, по правде говоря, ума не приложу, как он мог погибнуть настолько… глупо.

Последнее слово я произнесла почти шёпотом. Потому что вспомнила, как сама погибла в прошлой жизни. И, да, это было глупо. Глупая, нелепая случайность. Она вполне могла произойти и в любом случае выглядела бы чудовищно нелепой. Такое случилось со мной в предыдущем воплощении, случилось и с отцом Пелагеи. Что тут удивительного? Да, страшно. Да, больно. Но это жизнь…

— Пелагея, — Фёдор тронул меня за локоть, и я, вопреки желанию, всё же повернулась к нему.

Толбузин глядел на меня тёмными печальными глазами. Растрёпанные каштановые волосы обрамляли его небритое лицо. От него пахло табаком и духами, от которых кружилась голова. И мне ещё меньше хотелось дышать одним воздухом рядом с этим мужчиной.

— Послушайте, я понимаю вас и соболезную вам.

— Нет, не понимаете, — покачала я головой. — Но ваши соболезнования приняты. И я благодарю вас, что не бросили меня там, на рельсах.

— Ну, разве я мог поступить иначе? — он настойчиво искал скал со мной контакта глазами, но я всё время опускала взгляд.

— Уверена, что не могли, — пробормотала нехотя. — А теперь оставьте меня и идите своей дорогой.

Повернулась и зашагала прочь.

— Пелагея! — раздалось за спиной уже через пару секунд. — Церковь в другой стороне!

— Я знаю, — не оборачиваясь, я двигалась дальше.

Толбузин всё-таки нагнал меня:

— Погодите, так куда же вы идёте?

— На станцию.

— Тогда тем более пойдёмте вместе. Мне как раз туда.

— Зачем? — я остановилась в недоумении.

— Я ведь теперь тоже там служу.

— Что?.. — сорвалось у меня с губ с неприкрытым ужасом.

Фёдор этого, кажется, не заметил:

— Да-да, — иронично подтвердил он. — Мой отец, похоже, решил меня наказать и приставил помощником телеграфиста. Просто можете себе такое приставить?

Я похлопала глазами и покрепче сжала кулаки, чтобы не закипеть от ярости.

— Нет, не могу.

— О, да, я тоже, — усмехнулся Толбузин. — Однако факт остаётся фактом. Климент Борисович распорядился о назначении меня на службу в срочном порядке. Говорит, людей на станции не хватает. А мне всё равно нечем заняться. У стариков свои причуды…

Чувство надвигающейся катастрофы усилилось в разы. Назначить Фёдора Толбузина помощником телеграфиста?! Кто в здравом уме такое придумает?! Потолок его трудовой активности — заигрывания с дамами и кутёж в увеселительных заведениях!

Да, должность была, мягко говоря, не самая сложная. С такой работой справился бы любой человек, знающий основы грамоты и счёта. Но только не Фёдор! Он получил образование, конечно, считать и писать умел. Однако не умел самого главного — РАБОТАТЬ. А помощник телеграфиста работать всё-таки обязан.

Я сама не раз приходила на помощь телеграфистам, когда случались недочёты в расшифровках. Все сообщения необходимо перепроверять. ВНИМАТЕЛЬНО! А как раз в этом пункте у Фёдора имелся серьёзный пробел.

Я уже не шла, а летела на станцию, предчувствуя сердцем, что этот день может вновь закончиться трагедией, если кинуть всё на самотёк.

— Пелагея, я за вами не поспеваю! — умудрился пожаловаться Фёдор, когда я не стала дожидаться его и пустилась практически бегом.

— А вам разве не нужно уже находиться на рабочем месте, Фёдор Климентович? Помощник телеграфиста приступает к делам с восьми утра.

— Да, разумеется. Но я решил сделать небольшой перерыв и навестить вас. Всем нам в первую очередь стоит заботиться о душе, а не о бездушных машинах. Вы так не считаете, сударыня?

Я не нашлась с ответом. С Толбузиным-младшим для меня всё уже было понятно. Но оставалась надежда на хоть зачаточное благоразумие его отца. Климент Борисович всегда хорошо относился ко мне и был приветлив. Уж он-то должен понять всю сложность ситуации и не отмахиваться от моей помощи.

В контору при станции я влетела вихрем. Завидев меня, работники тут же повскакивали с мест и уже приготовились к потоку соболезнований, но мне было не до соблюдения светских приличий. Я двинулась прямиком к кабинету начальника станции. Даже некогда было задуматься, что ещё вчера это помещение принадлежало моему отцу, здесь мы вместе проводили много времени — и это было лучшее время для меня, не сомневаюсь, что для нас обоих. Но если бы стала поддаваться сентиментальным чувствам, на всё прочее меня бы уже не хватило.

— Климент Борисович, позвольте поговорить с вами, — с порога заявила я, как только распахнула дверь.

В этот момент Толбузин-старший сидел за столом и разговаривал с Лебедевым. Я прервала их на том моменте, когда Климент Борисович, кажется, уже не в первый раз повторял:

— Дайте мне время, Иван Фомич. Надобно рассмотреть все заявки по всем формам.

— Да какие заявки, помилуйте! — одновременно с ним возмущался купец. — Вот же, говорю вам — уже всё договорено!

— Мне надо разобраться!..

— Такие дела не терпят отлагательств!..

Он оба резко замолчали и уставились на меня. Через секунду за моей спиной появился Фёдор. Очевидно, он намеревался меня не впустить, но не успел. Вместо повышения навыков в преферансе лучше бы занялся утренними пробежками.

— Это ещё что такое?.. — проронил Климент Борисович в изумлении.

— У меня к вам разговор, — снова подчеркнула я. — И разговор безотлагательный.

— Пелагея Константиновна, мне искренне жаль, что я до сих пор не удосужился принести свои искренние соболезнования в связи с трагической гибелью вашего отца… Прошу, примите их сейчас…

— Больше, чем в соболезнованиях, я нуждаюсь в беседе с вами.

Климент Борисович перевёл взгляд на сына. Тот, кажется, только беспомощно пожал плечами.

— Хорошо. Раз уж такое дело…

— Нет, погодите, — перебил Лебедев. — Мы ведь ещё не закончили.

— Закончим в следующий раз, — решил новый начальник станции. — В данный момент со мной желает говорить сударыня. А вы должны понять, Иван Фомич, что её обстоятельства намного тяжелее ваших.

Купец пожевал губы и нехотя согласился:

— Разумеется, поговорим завтра.

Он поднялся со стула и направился к дверям, осторожно обошёл меня, бросил упрекающий взгляд.

— Слышал, вы вчера повредились от потрясения…

— Ныне я в полном здравии, — заверила я.

— Конечно. Но ежели понадобится какая помощь, знайте, что всегда можете на меня рассчитывать.

— Благодарю вас, Иван Фомич. Мы с маменькой безмерно ценим вашу заботу.

— Чем могу, — наконец подытожил Лебедев, распрощался и покинул кабинет.

Я шагнула к столу начальника. Фёдор уже было двинулся за мной, но его оставил Климент Борисович:

— Обожди, будь добр, снаружи.

— Как скажете, отец, — с явным неудовольствием процедил Толбузин-младший и скрылся за дверью.

— Прошу вас, Пелагея, — Климент Борисович указал на стул, где до этого сидел Иван Фомич.

Я опустилась на сидение, сохраняя спину прямой, а подбородок чуть приподнятым, дабы не выглядеть ни подавленной, ни угнетённой. Я пришла не молить о снисхождении, а твёрдо заявить о своих намерениях и предложить помощь, в которой отчаянно нуждалась эта станция.

— Что же привело вас ко мне? — поинтересовался Толбузин. — Я полагал, ваши визиты сюда были продиктованы исключительно добрыми отношениями между вами и вашим покойным отцом. Но сейчас, когда он покинул нас…

— Мой отец нас покинул. Это вы верно заметили, Климент Борисович, — подтвердила я. — Однако на том жизнь не кончилась, а деятельность станции не прервалась. И я желаю, чтобы этот транспортный узел и впредь работал бесперебойно, как было во времена начальства Константина Аристарховича.

— Ваши пожелания добросердечны и искренни, сударыня. Я в том нисколько не сомневаюсь. И также прошу вас не сомневаться, что с мной стороны будут приложены все усилия, чтобы так и было. Тем не менее, не могу не заметить, что перебои всё же случались. И кое с чем мне также предстоит разобраться в скором времени.

— Это мне известно. Поверьте, я знаю всё об этом месте, так провела здесь последние годы времени больше, чем в отчем доме.

— Я наслышан о ваших… интересах, — осторожно сказать Толбузин. — Весьма необычно для девушки ваших годов.

— Никакой необычности тут нет, — настояла я. — Это не просто станция — это важнейший пункт огромной транспортной артерии, которая со временем превратится в огромную сеть по всей нашей необъятной Родине.

— Возможно, так и будет однажды, — мне показалось, Климент Борисович едва сдержал смешок, но всё же остался серьёзен. — Мне отрадно, что вы так сердечно ратуете за это дело. Признаюсь… хотелось бы видеть столько же истовых стремлений и в некоторых других работниках.

— Возможно, для меня отчасти дело и в том, мой близкий человек отдал жизнь за эту станцию. И я не могу просто так бросить это место.

Лицо Толбузина переменилось: вся напускная строгость полностью слетела с него, оставив выражение сочувствующее и настороженное в равной степени.

— Заверяю, Пелагея Константиновна, в любой момент вы можете заходить, чтобы почтить память нашего всеми любимого Константина Аристарховича. Но прошу вас предупреждать о своём появлении, так как дела могут быть неотложными и требующими особого сосредоточения.

— И я о том же вам толкую, — стала понемногу наседать я. — На станции каждый день полно различных происшествий. И некоторые из них могут быть крайне серьёзны и разрушительны.

— Надеюсь, таковых будет поменьше…

— Не надейтесь, — отрезала я. — Это сложный и неблагодарный труд, требующий полной самоотдачи. А ещё компетентных знаний, коими, прошу заметить, обладают не все сотрудники.

Толбузин выпрямился в кресле и поджал губы:

— Вам не стоит беспокоиться, сударыня. В данный момент всё под контролем.

— Очень сомневаюсь, Климент Борисович. При всём уважении, вы здесь — человек новый, и лишь со временем освоитесь в полной мере.

— Это время наступит уже скоро.

Я отрицательно качнула головой:

— Работа на станции имеет тысячи нюансов. И до той поры, пока вы всё узнаете сами, позвольте находиться рядом и помогать практически.

Брови у начальника взмыли вверх, к седой курчавой шевелюре, а глаза округлились по пять копеек.

— Вы просите принять вас на службу?

— Неофициально, разумеется, — быстро добавила я, понимая, что даже мой отец, при всей своей любви, так и не отважился на подобный шаг. Что уж говорить о чужом человеке, пусть и лояльном к нашей семье? — Я смогу выступать в роли… Ну, скажем, независимого консультанта.

— Консультанта? — почти по слогам переспросил Толбузин, после чего положение его глаз и бровей ещё немного утрировалось. — Как вы себе это представляете, Пелагея Константиновна?

— Как и в прежние времена. Я постоянно бывала на станции и принимала участие в любых вопросах. Я знаю все подноготные этого дела от нюансов работы простых обходчиков, до закупочной части и расходов на содержание.

— Я наслышан о ваших талантах, — сдержанно признался Климент Борисович. — И не скрою, в какой-то мере восхищён подобной увлечённостью…

— Это не просто увлечённость, — с нажимом заметила я. — Это дело моей жизни. Как и жизни моего отца. Это то, что выбирают один раз и навсегда.

Толбузин немного помолчал. Затем аккуратно почесал бороду, вздохнул.

— Пелагея Константиновна, позвольте говорить с вами откровенно?

— Иного разговора у нас с вами и не выйдет.

Он кивнул и продолжил:

— Уверен, вы нисколько не лукавите в искренности ваших чаяний. У вас имеются и личные, и даже крайне личные причины тяготеть к работе станции. Однако… этого недостаточно.

— Чего же мне не достаёт? — пытаясь держать себя в руках и не начать ругаться, я говорила чётко и медленно.

— К примеру, образования.

— Прошу меня простить, но у вашего сына его тоже не имеется.

Толбузин втянул воздух через ноздри — он тоже боролся с собой и старался не закипеть.

— А всё же образование у него есть.

— Ровно такое же, как и у меня, раз уж на то пошло.

— Вы были на домашнем обучении, насколько мне известно.

— Насколько мне известно, — парировала я в свою очередь, — для женщин доступно далеко не всё образование, в отличии от мужчин. Однако то, как именно получено образование — в стенах дома или в учебных аудиториях, не влияет на качество.

— Вот именно! — вспыхнул Климент Борисович. — Вот видите! Вы же сами всё понимаете! Вы — представительница прекрасного пола! Как можно доверить вам мужскую работу?!

Я еле удержалась, чтобы не сорваться и не повысить голос:

— Раньше ведь как-то справлялась, и мой отец мне полностью доверял…

— Ваш отец ныне пребывает с богом! — воскликнул начальник. — Царствие ему Небесное! И прошу, не держите обиды на меня, сударыня! Но то, о чём вы просите, в наименьшем случае… странно.

— В наименьшем? А что же в наибольшем случае? — я вперилась глазами в Толбузина и требовала ответа.

Он долго выдерживал мой взгляд, но затем потупился.

— В наибольшем случае просьба ваша возмутительна, — наконец признался он. — Вы требуете невозможного.

— Не требую, а предлагаю.

Он устало качнул головой:

— Не имею возможности принять ваше предложение. Прошу меня извинить, Пелагея Константиновна. У всего есть предел. И если ваш отец давал вам такие поблажки и следовал вашим прихотям, то я не имею права рисковать честью вверенной мне станции.

— Честью? — переспросила я, не веря своим ушам.

Толбузин поднял на меня затравленный взгляд:

— Пелагея Константиновна, да где же это видано, чтобы девица занималась подобными вещами? Хватает и того, о чём шепчутся за вашей спиной. Ума не приложу, как Константин Аристархович стерпел подобное… Однако я ему не судия. Ещё раз сердечно прошу меня простить. Ваш порыв по-своему благороден. И всё же моё слово окончательное.

— Но вы ведь ничего не теряете, — продолжала уверять я, хоть и понимала, что всё это бесполезно.

Как ни прискорбно в том признаваться, но Константину Аристарховичу действительно приходилось нелегко из-за того, что его дочь рвалась быть полезной в его деле. Наседали на него буквально все: и жена, и все родственники, и многие знакомые, а часто и незнакомые люди. Тула — небольшой город, где все про всех знают.

О «странностях» Пелагеи Васильевой давно судачили. Мой отец выдерживал натиск по двум причинам: ему особо некогда было собирать сплетни и с каждым встречным-поперечным обсуждать единственную дочь. И, кроме того, он любил меня всей душой. Ну, и ещё нуждался в помощнике. Наверное, он был бы рад, родись у него наследник мужского пола. Но получилось, как получилось. Да ещё неизвестно, к каким интересам склонялся бы гипотетический сын. Вон, у Толбузина имеется сынок — и что?

Передать своё горячо любимое дело по наследству хочется любому отцу. А я рвалась к знаниям, и Константин Аристархович понимал, что иного не дано. Любовь к дочери и желание укрепить своё детище оказались сильнее страха пересудов. Но всего этого Клименту Борисовичу было не понять.

Он в который раз покачал головой:

— Не томите меня больше своими фантазиями, Пелагея Константиновна. Я уважаю вас и чту память вашего батюшки. Но от своего решения не отступлю, даже если станете молить на коленях, чего я вам, разумеется, не позволю.

— Я и не собираюсь вставать на колени, — отчеканила я.

— Прекрасно. Сохраним же оба достоинство в столь нелёгкий час. Имеются ли у вас иные просьбы ко мне?

Я подумала и хотела уже уйти, но вдруг решила иначе:

— Да. Мне хотелось бы видеть то место, где вчера закончил свой жизненный путь мой отец. Это вы мне хотя бы разрешите?

— Разумеется. Это можно устроить. Имеете полное право. Позвольте вас сопроводить, дабы не случилось никаких непредвиденностей.

— Буду признательна.

Конечно, я понимала, на что намекал новый начальник. Однако падать в обморок больше не собиралась. Моя нервная система, как ни крути, была много крепче, чем у прошлой Пелагеи. Я росла в ином веке и навидалась всякого за свою профессиональную практику.

Мы вышли из конторы, и я окидывала прощальным взглядом милые моему сердцу виды. Несмотря на трагедию, унёсшую жизнь папеньки, я не переставала любить это место, но понимала, что, возможно, прощаюсь с ним навсегда. По крайней мере, в деятельном смысле.

И всё же у меня остались нерешённые вопросы. В первую очередь: как именно погиб Константин Аристархович? Что же там произошло? И почему в те роковые минуты меня не оказалось рядом? Понятно, что, скорее всего, это была просто случайность, злое стечение обстоятельств. Но хотела убедиться в этом собственными глазами.

Проходя по станции, я бросила взгляд на стоявший у водонапорной колонки поезд. Это был состав серии Ов №147. Машинист только что залил воду в тендер — прицепной вагон позади паровоза. Оттуда инжектор перекачивал воду в котёл под давлением. Сейчас поезд готовился к отправке, машинист делал последние приготовления, кочегар уже загружал уголь в отсек для растопки — в общем, ничего примечательного, обычная рутина.

Я отвернулась, потому что на глаза накатили слёзы. И в этот миг раздался громкий хлопок. Кочегар завопил, что есть мочи. А мы с Климентом Борисовичем замерли на месте.

В первые секунды никто ничего не понял. Паровоз продолжил двигаться, но я видела, как машинист рванул аварийный кран тормоза. А уже одно это свидетельствовало о том, что ситуация близка к критической.

Крики кочегара не прекращались. Можно было бы подумать, что он обжёг руку или в глаз попала искра — такое нередко случается. Но тут мне удалось разобрать, что именно он кричит:

— Воды! Воды нет! Котёл пустой!

Будто в подтверждение его словам из трубы тотчас повалили искры. Встречным потоком воздуха их стало разносить во все стороны, а состав тем временем приближался к деревянному сараю, где хранились запасы угля.

— Давление двенадцать атмосфер! — заорал машинист Пётр Петрович.

И я осознала, что беда, которую так ярко предчувствовала накануне, приближается со скоростью нарастающего давления в котле.

— Что происходит?!.. — растерянно выпалил Климент Борисович.

На станцию из конторы и доков выскочили люди. Как и начальник станции, никто ещё не понимал, чем грозит данное происшествие. А вот я поняла.

— Если не снизить давление, котёл рванёт!

Визжали колёса всё ещё тормозящего поезда. Визжали мысли в моей голове. Искры валили всё гуще. В любой момент они могли заняться на крыше одной из построек. Может, и к счастью, что погода нынче стояла влажная, то и дело начинал накрапывать дождь. Однако он был не в силах остудить кипящий механизм, готовый разорваться на части в любую секунду.

— Отец, что делать-то? — это был Фёдор, прибежавший вместе с остальными.

На нашего местного франта страшно было глядеть. И даже немного смешно — он напоминал петуха, который почуял, что его вот-вот пустят на суп. Жаль, потешаться над ним было некогда.

— Что стоишь?! — запаниковал Климент Борисович. — Гасить надо! Воды! Срочно воды!

— Папенька, но я не знаю, где кран!

Один из рабочих сообразил быстрее этих двоих. Он кинулся к колонке, сорвал шланг, крутанул клапан. Но… не пролилось ни капли. Ну, конечно, ночью ведь температура опустилась ниже нуля — клапан просто замёрз.

— Не идёт! Так его растак!

— Зовите пожарных! — скомандовал Толбузин-старший.

Его сын уже было бросился исполнять поручение, но тут другой рабочий выкрикнул:

— Нету их! В город умчали! Амбар у Давыдова загорелся!

— Да как же так?! — Климент Борисович побледнел, как снег.

— Четырнадцать атмосфер! — снова завопил машинист.

Я поняла, что обязана действовать сама. Счёт шёл буквально на секунды. Даже если бы пожарные находились на посту, тушить бы им пришлось всю станцию целиком, потому что взрыв уничтожил бы всё кругом.

Бросилась, сломя голову, в кабинет отца. Меня никто не остановил, да я и не обращала ни на кого внимания. Мне нужно было добраться до ключа-четырёхгранника. Подходящий как раз находился в столе начальника станции. Незаменимая вещь в нашем деле.

Схватила ключ и опрометью понеслась обратно.

— Дорогу! — растолкала, не жалея сил, рабочих и кинулась к паровозу. — Всем отойти! Не то пар сожжёт!

— Пелагея!.. — выпалили разом оба Толбузина, но я даже не оглянулась.

Не раздумывая, забралась на тендер, приставила ключ, поднатужилась и резким движением повернула против часовой стрелки. Тотчас вырвался пар с таким оглушительным свистом, что у меня заложило уши. Толпа на платформе едва успела отскочить в сторону. Оставалось надеяться, что никого не зацепило.

— К пожарному гидранту у депо! — выкрикнула я рабочим, не теряя времени. — Шланг №3! Он должен работать! Быстро!

Двое мужчин кивнули и побежали в указанном направлении. Они, несомненно, поняли, что опасность ещё не миновала. А мне ещё предстояла работа. Теперь моей задачей было добраться до запасного бака с водой на тендере. Для этого пришлось вскарабкаться на вагон.

Завидев мои действия, Толбузины похватались за голову:

— Пелагея Константиновна, что же вы творите?!

— Ради бога, Пелагея! Вы подвергаете себя опасности!..

Мне некогда было им объяснять, что все мы до сих пор в опасности.

Тут уж и рабочие подоспели со шлангом. Я как раз успела открыть люк.

— Лейте в бак! — приказала без дополнительных вступлений.

Вода из гидранта хлынула под напором, через минуту её уровень достиг нужной отметки. Я закрыла паровой кран, а затем открыла предохранительный клапан. Снова повалило облако пара, но в данный момент это означало, что котёл спасён. Да и все мы спасены.

Я услышала словно через какую-то дымку возглас машиниста:

— Шесть атмосфер!..

— Шесть… — прошептала пересохшими губами и улыбнулась сама себе вялой улыбкой.

После чего наконец-то спустилась на платформу, вся в саже и в поту, и, кажется, весьма близкая к обмороку от такого адреналинового шока. Четырёхгранный ключ сейчас показался раз в двадцать тяжелее, чем есть. Я едва удерживала его, а голова кружилась нещадно.

— Пелагея Константиновна… — услышала я тихое блеяние Климента Борисовича. — Вы… вы в порядке?..

Я даже пока не могла ему ответить — настолько ещё были сильны пережитые эмоции.

— Сударыня, вы спасли машину, — донёсся голос машиниста.

Я оглянулась через плечо — Пётр Петрович выпрыгнул из кабины, подошёл ко мне и снял фуражку. — Вы святая, Пелагея Константиновна.

— Ну, вы явно имели все шансы свидится со святыми ликами на небесах, — проворчал Фёдор. Он в тот момент с достоинством отряхнул сюртук. — Ну, знаете ли… Вы могли бы так и не рисковать.

— Если я так не рисковала, мы бы с вами тут сейчас не разговаривали, Фёдор Климентович, — наконец вымолвила я, даже без всякой агрессии, а просто констатируя факт. Затем вытерла сажу с лица и повернулась вновь к машинисту: — Пётр Петрович, очевидно, кран был треснут ещё вчера. Папенька ведь говорил вам: «Проверяйте резьбу ежечастно». А вы, судя по всему, не проверили.

— Виноват, сударыня. Виноват, — машинист потупился и сжал губы.

— Вам за то положено взыскание, — очнулся Толбузин-старший.

— Отслужу… Всё отслужу по чести… — Пётр Петрович сделался таким виноватым, что мне даже стало его жаль, хотя его вина была тут неоспоримой.

— Ещё как отслужите! — пригрозил ему Климент Борисович. — По всей строгости!

Мы встретились с ним взглядом, и лицо начальника вмиг потеряло все следы агрессии. Теперь он уже выглядел растерянным, будто ему на хвост наступили.

— Не знаю, как и благодарить вас, сударыня… — пробормотал он.

— Знаете, — отрезала я, наконец, совладав с эмоциями и снова взяв себя в руки. — Передумайте своё решение. И того будет вполне достаточно.

— Пелагея Константиновна… — начал Толбузин, но тут же прервался.

А со станции вдруг раздалась новая тревога:

— Климент Борисович! — прибежал запыхавшийся Прошка, который служил у нас посыльным. — Там вас господин спрашивают! Из самого Петербурга! — шепнул он в ухо начальнику, но так громко, что расслышали буквально все.

— Что за господин?.. — нахмурился Толбузин.

— Я, — заявил уже другой голос, чёткий, по-военному поставленный, без всякого надрыва легко достигающий слуха всех присутствующих. — Я тот самый господин, Климент Борисович. Меня зовут Гавриил Вяземский. Я инспектор железнодорожного сообщения, и мне хотелось бы знать прямо сейчас: что тут происходит?

Я во все глаза уставилась на инспектора. Это был мужчина среднего возраста, навскидку — около тридцати, и роста значительно выше среднего. Из всех присутствующих Гавриил Вяземский сильно выделялся, и не только природной рослостью, но и какой-то суровой статью. Он напоминал не столько инспектора, сколько военного командира. О военном прошлом также свидетельствовала его манера речи — спокойная, но властная. Вяземский не повышал голоса, обращался учтиво, тем не менее, даже начальник станции при виде него вытянулся по струнке, а его седая шевелюра ещё больше растопырилась во все стороны, словно щит. Да и глаза у Климента Борисовича разве что на лоб не лезли от удивления и страха.

Хотя назвать Вяземского «страшным» было бы, по меньшей мере, странно. Это был весьма красивый мужчина — гладко выбритый и аккуратно расчёсанный. Я невольно сравнила его лицо с молодым Аленом Делоном — что-то было меж ними общего. Впрочем, я никогда не была падка на мужскую красоту.

Ну, как «никогда»… Мой первый и единственный избранник из прошлой жизни относился к породе непростительно красивых мужчин. Наверное, тогда, по молодости, это сыграло определённую роль в моей скоропостижной и роковой влюблённости. Сейчас я тоже была молода, но только телом. Разум мой оставался холоден к исключительно внешним проявлениям. За красивым фасадом нередко прячется довольно посредственное нутро. За примерами далеко ходить не надо — Фёдор, который тоже таращился на прибывшего инспектора, как раз являлся ярким подтверждением истины «Не всё то золото, что блестит».

И всё же я не могла не отметить ясные голубые глаза Гавриила Вяземского, хотя бы потому что эти глаза сейчас также пристально рассматривали меня. И, думаю, не ошибусь, если скажу, что во взгляде этом смешалось удивление и недоумение. Разумеется, тут же вспомнила, что выгляжу сейчас, как кочегар в платье. Вряд ли кому-то из присутствующих когда-либо доводилось лицезреть подобную картину.

— А что у нас происходит?.. — выронил беспомощно Климент Борисович. — Происходит у нас обычный рабочий день. Станционные хлопоты, и не более того.

— Станционные хлопоты, говорите? — взгляд Вяземского на мгновение переместился на начальника, а затем снова вернулся ко мне. — Насколько могу судить, свои хлопоты вы пережили на хрупкие плечи сударыни?

— Пелагея Константиновна, — представилась я деловым тоном и даже хотела протянуть руку для рукопожатия, но вовремя одумалась, и добавила: — Васильева.

— Васильева? — уточнил инспектор. — А вы часом не приходитесь родственницей усопшему начальнику.

— Прихожусь…

— Да дочка это его, дочка, — быстро вмешался Климент Борисович и шагнул вперёд, отгораживая меня от Вяземского. — И никакие хлопоты я на сударыню не перекладывал. Пелагея Константиновна, так сказать, по собственной инициативе решила себя проявить, но это пустяки, — он глупо хихикнул.

А мне в тот момент захотелось снова использовать ключ в своих руках, но уже для другого, не совсем свойственного ему дела.

— Что же, сударыня тоже работает на станции? — осведомился инспектор.

— Разумеется, нет! — почти выкрикнул Толбузин-старший, прежде чем я успела рот раскрыть. — Пелагея всего лишь пожелала отдать последнюю дань погибшему отцу на месте его безвременной кончины! Других дел у барышни, само собой, тут нет и быть не может!

Кажется, рука моя инстинктивно дрогнула. Лишь здравый рассудок уберёг меня от необдуманного поступка, который мог бы стоит Клименту Борисовичу жизни.

Какой же гад! Вы только посмотрите на него, а?! Да тут бы всё на воздух взлетело, если меня не оказалось поблизости!!! Негодяй! Фирменная сволочь!

— А вы, собственно, по какому вопросу прибыли? — продолжал лебезить Климент Борисович. — Почему меня в известность не поставили? Всё-таки нехорошо, вот так — среди дня…

— Я поставил в известность прошлого начальника станции, — спокойно объяснил Вяземский. — Господин Васильев должен был получить оповещение о проверке в связи с некоторыми неблагоприятными происшествиями последнего времени. Известие о его кончине застигло меня в пути.

— Происшествия? — как бы удивился Толбузин. — Да помилуйте, какие у нас тут происшествия? А какие были, те уже в прошлом. Начальник станции теперь я и держу всё в строжайшем контроле. Можете не беспокоиться, Гавриил?..

— Гавриил Модестович.

— Гавриил Модестович, — подхватил Толбузин, — не извольте сомневаться. Знаю, у моего предшественника случались определённые заминки в работе. Однако отныне станция в надёжных руках, — он расплылся в театральной улыбке, к которой инспектор остался совершенно равнодушен.

— Тем не менее, проверку я провести должен, — заявил Вяземский. Данный транспортный узел находится на особом контроле в министерстве. И мне поручено досконально разузнать, как обстоят дела на месте.

— Что ж, проверяйте, — почти не дрогнув, согласился начальник. — Скрывать нам нечего…

— Вот и отлично. И первым делом мне бы хотелось получить отчёт о начале сегодняшнего рабочего дня, — инспектор критически оглядел стоявший на путях поезд, из трубы которого до сих пор валил подозрительно чёрный дым. Да и запах на платформе стоял не самый приятный. Кроме того, всюду была разлита вода из гидранта. В общем, все признаки того, что утро на станции не задалось.

— А давайте-ка мы первым делом лучше выпьем чаю, — благостным голоском предложил Толбузин. — Вы с дороги и наверняка устали…

— Чай обождёт, — отрезал Гавриил Модестович. — Сначала отчёты.

— Как пожелаете. Тогда пожалуйте в мой кабинет…

— Погодите, — вклинилась я в их диалог. — Климент Борисович, вы намеревались сопроводить меня…

— Пелагея Константиновна, — оборвал Толбузин, — как видите, у меня появились более значимые дела, — он повернулся к сыну: — Фёдор, проводи, пожалуйста, сударыню к месту гибели её отца. А мне предстоит разговор с господином инспектором.

— Но, отец, я ведь не знаю… — начал растерянно Фёдор.

— Сама найду, у обходчиков спрошу, — бросила я гневно и зашагала прочь, злая на весь мир.

У меня разве что пар из ушей не шёл, ещё гуще, чем из паровозной трубы. Такой подлости я от Климента Борисовича никак не ожидала. Отец отзывался о нём, как о человеке мягком, но сообразительном. На деле же вся сообразительность Толбузина-стершего, как выяснилось, сводилась к заискиваниям перед столичным инспектором. Оставалось надеяться, что Вяземский всем тут задаст хорошего жару. А я умываю руки.

В моей помощи не нуждаются? Прекрасно! Ещё один коллапс на станции, и новый начальник взвоет в потолок. Тут уж никаких сомнений. Вопрос только, чем обернётся этот коллапс. Железнодорожное хозяйство — это вам не репу сажать. Тут люди могут погибнуть, как погиб мой отец. И, конечно, мне совершенно не хотелось проснуться однажды утром и узнать, что из-за некомпетентности Толбузина пострадали невинные души.

Но что я могла сделать? Сейчас меня переполняли горечь обиды и гнев за туполобость некоторых личностей. Вот только гневаться я могла сколько угодно, а реально изменить ситуацию не могла. Пока не могла. Для начала нужно было хотя бы остыть, чему весьма способствовала промозглая осенняя погода. Однако я не чувствовала холода — только злость.

И она едва не вспыхнула стократно, когда я заслышала за спиной:

— Пелагея, подождите же!

Господи, дай мне сил! Фёдор! Чтоб ему!..

— Пелагея, вам опасно ходить одной по путям! — этот идиот нагнал меня, когда я уже приближалась к одному из обходчиков.

Его звали Семён Трофимович Кувалдин. Он давно работал на станции, и наверняка был в курсе вчерашнего происшествия во всех подробностях.

— Пелагея!..

— У вас совсем нет работы? — я резко повернулась к Толбузину-младшему. — Неужто телеграф сломался?

— Насколько мне известно, телеграф исправен… — пробормотал Фёдор с абсолютно растерянным лицом.

— Так идите и удостоверьтесь в этом лично.

— Зачем?

— Затем, что вы, если мне не изменяется память, приставлены помощником телеграфиста, — я чуть не повысила голос, хотя, по правде говоря, лучше бы отвесила подзатыльник по этой безмозглой растрёпанной башке.

— Пелагея Константиновна, — вдруг улыбнулся Фёдор, — но я ведь не могу вас бросить…

— Ещё как можете.

— Нет-нет, это исключено, сударыня. Ежели б я вчера не доглядел…

— Вы до скончания времён будете напоминать мне о вашем подвиге? — спросила строго.

Толбузин обидчиво поджал губы:

— Да как можно?.. Я вовсе не считаю за подвиг своё деяние. Лишь забочусь о вас. Вам ведь нельзя нынче волноваться и оставаться одной. Да отец наказал…

— А вы всё делаете по указке отца?

Тут Фёдор уже взаправду обиделся:

— Ну, знаете ли, ваши слова разбивают мне сердце.

— Так сберегите его для будущих сердечных подвигов, — снова развернулась и зашагала к Кувалдину, надеясь, что уж теперь Толбузин оставит меня в покое.

Надеждам этим сбыться было не суждено…

— А всё же оставить вас, Пелагея, я никак не могу, — он вновь увязался за мной, и я решила, что лучшая тактика с навязчивым спутником — игнорирование.

— Здравствуйте, Семён Трофимович, — поприветствовала я обходчика, который спешно спрятал что-то в карман.

Как только он открыл рот и дыхнул на меня, сразу стало понятно — что именно он утаивал:

— Здравия вам, сударыня, — с горечью отозвался Кувалдин. От него несло спиртным за версту. Даже если бы он только что не пригубил горячительного, его густая рыжая борода и усы, кажется, навечно впитали этот гадкий запах. — Ох, горе-то какое, Пелагея Константиновна. Светлая память вашему доброму батюшке. Уж на что человек был толковый, внимательный, добрый.

— И терпеливый, — добавила я, припомнив, что мы с отцом не раз обсуждали, как поступать с такими работниками.

Пьянство на рабочем месте не было редким явлением. Но большинство всё же старались употреблять после смены. Впрочем, сейчас был особый момент — на станции царила скорбная атмосфера. Константина Аристарховича многие любили, и Семён Трофимович, видимо, горевал по-своему.

— И понимающий ведь какой-то… — продолжал лепетать Кувалдин. Он смахнул слезу из уголка глаза. — Пусть ему спится спокойно на том свете…

— Но мы пока мы с вами ещё на этом, мне бы хотелось увидеть то место, где прервалась жизнь Константина Аристарховича.

— Увидеть? — поглядел на меня, как на сумасшедшую, обходчик. — Да помилуйте, сударыня, чего там глядеть?

— Вы знаете, где это? Проводите меня.

— Сударыня… Да ведь смотреть-то не на что.

— Проводи сударыню, — вклинился Фёдор. — Пелагея Константиновна сама решит, на что ей смотреть.

— Ну, как скажете, барин…

Я бросила на Толбузина косой взгляд. Он раздулся от гордости, по всей видимости, вообразив, что совершил ещё один немыслимый подвиг.

— Идёмте ж… — махнул рукой обходчик.

Мы двинулись за ним следом. Идти пришлось немало — метров пятьсот по путям в сторону моста через Упу. Я хорошо знала это место — узкий, извилистый участок однопутки. Слева — крутой откос к реке, поросший уже зачахшими ивняком и крапивой, справа — насыпь из щебня и глины, в некоторых местах чуть помытая паводком. Участок давно нуждался в хорошем ремонте, так что не удивительно, что именно здесь и произошёл несчастный случай.

— Вот тута прямо… — проговорил Кувалдин, указывая на рельсы. Он снял шапку с головы, скомкал в кулаках и отвернулся, чтобы мы не увидели его накативших слёз. — Р-раз — и нет уж нашего Константина Аристарховича…

Моё воображение тотчас нарисовало в красках, как всё случилось. Я слишком хорошо понимала, что пережил мой отец в свои последние мгновения — я сама была на его месте. И это ужаснуло куда сильнее, чем собственная смерть. За себя так не болит, как болит за близких. А во мне ещё осталось немало от той Пелагеи, что была так предана отцу, любила его всей душой. И пускай лично я никогда не встречалась с Константином Аристарховичем, в моей груди ныне билось сердце, томящееся горечью о нём.

Мне стало по-настоящему тяжело и тошно…

— Пелагея, что с вами? Вам опять плохо?! — Фёдор схватил меня по руку, и этот жест вернул меня к действительности — очень уж не хотелось снова очутиться в такой близости с этим типом.

— Нет-нет, я в порядке, — пробормотала, делая глубокий вдох и заставляя нервную систему успокоиться.

— Вот говорил же — не надобно вам ходить одной…

— Всё в порядке, — повторила уже жёстче. — Мне надо осмотреть место происшествия.

Кувалдин покачал головой:

— Да что уж теперь… Усопшего-то не воскресишь…

Не воскресишь. В этом он был прав. Моё собственное воскрешение в расчёт не шло: в моём прошлом мире я умерла — в этом сомнений не возникало. И если с Константином Аристарховичем тоже случилось какое-нибудь перемещение во времени, то над этим я также была не властна. Зато в моих силах оставалось понять, что же стало истинной причиной его гибели здесь.

В моём случае злую шутку сыграла невнимательность, плохая видимость из-за близкого поворота дороги и высокая скорость состава. Но в случае с отцом что-то не клеилось: этот участок железнодорожных путей был относительно прямым, видимость, достаточная, а поезда в нынешней эпохе развивали скорость не больше пятидесяти километров в час. Почему Константин Аристархович не сумел уйти от столкновения? У него было немного места для манёвра и вариантов отхода, но в крайнем случае он мог спрыгнуть на насыпь. Споткнулся и упал?..

— И вот ведь злая доля какая… — продолжал всхлипывать Семён Трофимович. — Одно ж мгновение и… всё…

— Вы видели, как это случилось? — спросила я.

— А как же… Первым же увидел несчастного… Ох, и не добро такое поминать…

— Вы видели, как случился сам момент столкновения?

Он горестно махнул рукой:

— После уж… А до того никто и не видел… Один он пошёл…

— Почему вас не было с ним? — я заглянула обходчику прямо в глаза.

Он шмыгнул носом и отвернулся:

— Да… Я малость… приложился лишнего…

Иначе говоря, Кувалдин находился в пьяном беспамятстве, потому начальнику станции и пришлось выйти на обход самому. И, нет, это нисколько не шокировало. Такое уже случалось.

— Простите меня, сударыня… Боги ради простите…

Семён Трофимович зарыдал, а меня вновь одолела жгучая злость. Стечение обстоятельств. Снова обычное и фатальное стечение обстоятельств. Ничего нового, ничего удивительного — простая и трагичная проза жизни.

— Идёмте, Пелагея, — потянул меня обратно Фёдор. — Негоже вам тут расхаживать. Да и нам тоже…

— Нет, погодите, — я отстранилась от него и стала более пристально осматривать место.

Я понятия не имела, что ищу. Но тревога внутри не давала покоя. Просто брела вдоль рельс, вглядывалась в каждую деталь.

— Пелагея Константиновна, скоро ж поезд прибывает, — предупредил Кувалдин.

— Знаю, — отмахнулась я, потому что действительно знала расписание наизусть.

— Пелагея, я понимаю, как вам нелегко сейчас… — опять забубнил Толбузин.

— Если понимаете, то попробуйте хотя бы немного помолчать.

Он наконец затих, а я продолжила брести и рассматривал шпалы, рельсы, крепления, камни, чахлые сорняки.

— Прибывает… — услышала за спиной голос обходчика. — Сударыня, прибывает!

Я и так это поняла по характерной вибрации рельс, но тут мой взгляд зацепился за одну деталь — болт, который валялся прямо под одной шпал. Подняла его и поднесла к глазам. На металле имелось что-то вроде засечек…

— Текать нам надобно, сударыня! — закричал Семён Трофимович. — И скорейше!

— Пелагея, уходим! — Фёдор схватил меня за руку и потянул прочь.

Я едва не выронила найденную вещь, но инстинктивно сжала кулак, и болт остался у меня в ладони. Мы быстро двинулись к безопасному участку. Вскоре раздался паровозный гудок — машинист увидел нас на путях. Наверняка сам успел перепугаться. Но, к счастью, сегодня обошлось без жертв — мы как раз достигли места, куда сумела соскочить на безопасное расстояние, и через минуту состав промчался мимо, не причинив нам вреда.

Мимо пробегали вагоны, а я тем временем рассматривала металлическую деталь в своих пальцах.

— Пелагея Константиновна! — почти ругался Фёдор. — Вы опять подвергли себя риску! И не только себя! Я тоже мог пострадать!

— Напомню вам, Фёдор Климентович, что я вас с собой сюда не звала, — отрезала я и зашагала по насыпи прочь от Толбузина в сторону станции.

Пока шли, Семён Трофимович снова вызволил из-за пазухи фляжку с горячительным. Видимо, хотел прихлебнуть, но я бросила на него такой недобрый взгляд, что Кувалдин поспешно затолкал выпивку обратно.

— Вы не серчайте, сударыня, — пробормотал он сконфуженно. — За упокой оно ж не грех…

— За упокой будем пить завтра, — строго ответила я. — А вам бы на службе себя поберечь, дабы по вам заупокойную ставить не пришлось.

— Да бог с вами, Пелагея Константиновна, — обходчик боязливо перекрестился. — Никак мне нельзя преставиться. Один же я кормилец в семье. И доча у меня нездоровая, сами знаете…

— Знаю, — я чуть смягчилась. — Как дела у вашей Настасьюшки?

Вопрос был скорее данью приличиям, на самом деле я думала совершенно о другом — все мои мысли вращались вокруг небольшого предмета, зажатого в ладони.

— Да с божьей помощью, сударыня. С божьей помощью. Хворь злая, да надежды-то не теряем.

— Вот и правильно. Уныние — страшный грех.

— Пелагея, — вмешался Толбузин, — позвольте я вас всё же провожу домой к матушке. Вам нужен отдых.

— Я не иду домой.

— В куда же? — недоумевал Фёдор. В этот момент я уже сворачивала к станционным строениям, чтобы снова наведаться к начальнику. — А, понимаю. Вам надобно в церковь?

— До церкви я ещё дойти успею, — заявила я и решительно направилась к кабинетам служащих.

— Пелагея, умоляю! Ну, что на сей раз?! — он попытался вновь меня остановить, но для этого Толбузину бы пришлось вызывать подмогу. С ним одним я справилась в два счёта.

— Не стойте на пути, — отрезала без лишних сантиментов. — На кону, возможно, вопрос жизни и смерти.

— А не достаточно ли нам уже смертей? — возмутился Фёдор.

— Вот именно, что достаточно. И я не желаю допустить новых. Так что дайте мне пройти. Иначе подниму такой шум, что утреннее происшествие покажется вам сущим пустяком.

Сделала шаг вперёд. Толбузин всё ещё стоял на месте, загораживая проход, но я знала, что через секунду он сдастся.

— Не могу понять, Пелагея, — пробормотал он вполголоса, — ваша строптивость раздражает меня или напротив — очаровывает?

— В таком случае постойте здесь и подумайте, а я пока займусь делом, — после этих слов я твёрдо проследовала мимо и без стука отворила дверь кабинета начальника станции.

Климента Борисович уже не был застигнут врасплох моим очередным появлением. Он поглядел на меня из-под кустистых седых бровей скорее с разочарованием.

— Опять вы?

— Не опять, а снова, Климент Борисович, — я направилась прямо к его столу.

В кресле для посетителей в тот момент находился Вяземский. Он просматривал какие-то бумаги, и, конечно, тоже обратил на меня внимание. Но я задержала на нём взгляд недолго — лишь отметила, что в глазах инспектора промелькнул любопытный огонёк.

Оказавшись напротив Толбузина-старшего, я немедленно перешла к сути своего вопроса:

— Вот, поглядите, — продемонстрировала ему найденный болт. — Я обнаружила эту вещь на месте гибели отца.

Климент Борисович прищурился:

— И что же это значит?

— Поглядите внимательней, — настаивала, протягивая ему предмет. — Видите насечки на металле?

Начальник забрал болт и некоторое время вертел его у себя в руках. Он хмурился, причмокивал, разглядывал под разными ракурсами. Затем просто вернул мне со словами:

— Не понимаю, для чего вы мне это показываете.

Лицо моё так и обдало жаром от гнева:

— Да как же это не понимаете?! Болт повреждён! Он лежал на насыпи, под рельсами!

Климент Борисович пожал плечами:

— Обычное дело. Износился да и отпал. Что вас удивляет?

— Меня не удивляет, а возмущает, что вы не понимаете настолько очевидных вещей! — я повысила голос.

— Ну, знаете ли, Пелагея Константиновна! — взорвался в ответ Толбузин. — Кричать на меня я вам не позволю! И железками всякими тыкать мне в лицо тоже!

— Это не простая железка! Это улика!

— Какая улика?!

— Которая доказывает, что смерть моего отца могла быть неслучайной!

— Да вы с ума сошли! — ещё сильнее ерепенился Климент Борисович. — Как вам такое в голову пришло!

— Да очень просто! В отличие от вас, мой отец был опытным железнодорожником! Он бы такое ни за что не пропустил! Потому что болт подпилен!

— Как чушь!

— Нет, не чушь!

— Позвольте?.. — вдруг произнёс спокойный и твёрдый голос, при звуке которого отпала всякая охота орать, к тому же стало немного совестно.

Я покосилась на Гавриила Модестовича — он смотрел на меня и вежливо протягивал руку. Кажется, я даже слегка покраснела со стыда. Однако смятение моё длилось недолго. Я передала инспектору вещественное доказательство и принялась ждать его вердикт.

— Помилуйте, это какой-то абсурд… — ворчал себе под нос Климент Борисович. — Пелагея Константиновна, вы переходите всякие границы…

— Только те, за которыми находится правда, — заметила я. Он фыркнул и отвернулся. А я выжидательно уставилась на инспектора.

Теперь он изучал принесённую мною деталь. И очень хотелось верить, что хоть у кого-то получше со зрением и логикой, чем у нынешнего начальника станции.

— Что скажете? — в нетерпении спросила я.

Вяземский поднял глаза и с минуту изучал моё лицо. Однако по выражению его лица было сложно судить, о чём он думает.

— Это не похоже на естественные повреждения, — наконец заключил Вяземский. — Кроме того, насколько могу судить, деталь совсем новая.

— Вот и я том же толкую, — успела я обрадоваться.

Но радовалась всё же преждевременно.

— И всё же это ничего не доказывает, — спустил меня с небес на землю Гавриил Модестович.

Я глянула на него в недоумении:

— То есть как?..

— Болт мог укатиться с другого участка дороги, мог вывалиться из кармана какого-нибудь рабочего. Да мало ли как ещё он мог попасть на то самое место, — рассудил вслух Вяземский. — Кроме того, если даже всё так, как вы говорите, и деталь в самом деле спилили, каким образом это могло стать причиной гибели вашего многоуважаемого отца?

— Я… я не знаю… — тут я немного растерялась. — Но я не верю, что мой отец из-за банальной невнимательности мог угодить под поезд.

— Одного неверия мало, — серьёзно заявил инспектор. — Вы заметили ещё какие-нибудь улики?

— Нет, я… Я даже не успела толком оглядеться…

— И нечего вам там оглядываться! — вспыхнул Толбузин. — Подумать только! Я ведь решил, что вас беспокоит душевное несчастье! А вы задумали опорочить честь нашей станции! Будто кто-то замыслил преступление! Это же надо! Как вы помыслить о таком могли, Пелагея Константиновна?! Как в вашу юную светлую голову такое пришло?! Да разве кто-то мог желать зла вашему батюшке?! Этому честнейшему достойнейшему человеку?!

— Отец, — неожиданно заглянул в кабинет Фёдор, и тем самым хотя бы прервал эту бессмысленную патетическую тираду, — там насчёт угольных поставок господин пожаловал. Очень надёжный господин, — добавил вполголоса. — Лично ручаюсь за него.

— Не до того мне, Фёдор, — бросил раздражённо Толбузин-старшей. — Проси обождать. И вообще, займись уже делом. Да и!.. — Фёдор уже собирался закрыть дверь, как начальник его остановил: — И Пелагею Константиновну препроводи, пожалуйста, на выход.

Климент Борисович гневно свернул очами, но я его взоров нисколько не боялась. Со спокойным достоинством выдержала его взгляд, а затем коротко поклонилась и шагнула обратно к двери.

— Я это так просто не оставлю, — сообщила напоследок и всё же покинула кабинет начальника.

По дороге от станции я всё-таки зашла в церковь и договорилась об отпевании и панихиде, как обещала матушке. Всё-таки дело было важным и откладывать его не представлялось возможным. Однако я не переставала размышлять о вещах более приземлённых и менее богоугодных.

Нисколько не сомневалась, что найденный вещдок имеет прямое отношение к трагическим событиям. Откуда такая уверенность? Будем считать, что интуиция. Вот только Вяземский был прав — далеко на одной интуиции не уедешь. Если я хочу во всём разобраться и докопаться до истины, придётся ещё потрудиться. Причём трудиться предстояло именно мне — никому другому подобное и в голову не приходило. Для всех остальных вопрос был уже решён — Константин Аристархович погиб в силу несчастливого стечения обстоятельств, оставалось его лишь оплакать честь по чести и схоронить по всем правилам.

О том же пеклась и Евдокия Ивановна. Кроме того, у неё имелся ещё один «незакрытый гештальт».

— Фёдор Климентович, полагаю, крайне поспособствовал в решении заупокойного служения? — тотчас осведомилась она, как только я вернулась домой и сообщила, что все договорённости со священником улажены.

— Разумеется. Крайне поспособствовал, — без зазрения совести соврала я.

— Прекрасно. Всё-таки замечательный он молодой человек, — вздохнула она, растроганная уже вовсе не смертью супруга.

Не знаю, что сейчас меня раздражало больше — её весьма быстрая адаптация после смерти мужа или непрестанные воздыхания о Толбузене-младшем. Но я решила, что это такая форма психологической защиты — матушка «переключилась» на другую задачу, дабы не утонуть в личном горе.

— Конечно, маменька, — процедила я сквозь зубы и уже собиралась подняться в свою комнату, как Евдокия Ивановна остановила меня вопросом:

— А не предложил ли о тебе прогулки? Или визита в гости?

— Мама, — произнесла я, остолбенев, — какие прогулки? Завтра похороны отца.

— Да-да, ты права, Пелагеюшка, права, — спохватилась мама. — Фёдор Климентович чтит приличия. Должно быть, он позовёт тебя на девятый день. Надо будет шепнуть ему, что время скорби отмерено…

Я чуть не закатила глаза от гнева. Евдокия Ивановна, разумеется, могла не знать о тех слухах, что повсеместно сопровождали Фёдора Толбузина. А если и слышала, вполне могла пропустить их мимо ушей, сочтя чепухой. Но меня страшно бесило, что она не замечала иных признаков полной несостоятельности Фёдора как жениха. Да от него же за версту разило непристойным образом жизни! Как бы он ни рядился, а внимательный взгляд и нюх не обманешь!

Однако всё это оставалось безразлично Евдокии Ивановне. Она уже нарисовала себе «идеальный образ жениха», которые не в силах были пошатнуть никакие доводы. Видимо, так и работаю в сознании людей когнитивные искажения. Но о том не стоило рассуждать в присутствии маман, и в виду бесполезности данных разговоров, и в виду того, что она, не дай бог, решила бы, что я тронулась умом.

— Я пойду к себе, маменька, — решила я.

— А как же ужин? — встрепенулась Евдокия Ивановна.

— Прошу, поужинайте без меня. Мне… опять нездоровится.

— Ах, дитя моё! Неужто так тяжко подействовало на тебя потрясение?! Ежели хочешь, побуду с тобой — почитаю и подержу за руку…

— Нет-нет, маменька, не стоит. Я просто пораньше лягу спать. Завтра нужно будет встать пораньше.

— И то верно, — наконец согласилась она. — Отдыхай, мой ангел. Завтра и впрямь трудный день дня нас всех…

Она понурилась, и серая тень печали прошлась по её лицу. Я поняла, что мама в самом деле тяжело переживает. Это я, а вовсе не она, сейчас должна сидеть рядом и держать её за руку, утешать и вести разговоры.

Однако я скорбела по-своему. Мне нужно было как можно скорее отыскать другие улики, пока это ещё возможно. Если хоть что-то сохранилось на месте трагедии, я обязана туда снова пойти и спокойно, методично обследовать место происшествия. А для этого мне необходимо пробраться туда скрытно, никого ни о чём не оповещая. Иначе меня снова остановят, снова примутся мешать. И так уже почти двое суток упущено. И чем больше проходило времени, тем меньше была вероятность что-нибудь застать. Сейчас я могла лишь надеяться на своё упрямство и острый ум, который не раз отмечал мой покойный отец. Настало время применить его в непростом, но крайне важном деле.

Потому, идя по лестнице, я мысленно примерялась к намеченному плану. Покинуть комнату нужно незаметно и также незаметно возвратиться. На такой случай имелся всего один, уже проверенный лаз — через окно. Моя предшественница пару раз его уже опробовала, правда, без казусов не обошлось — Пелагея едва не выдала сама себя, неаккуратно оступившись. Она подвернула ногу на нижнем уступе, который служил важной ступенью перед тем, как очутиться на земле. Тогда она подвернула ногу, но, к счастью, травма оказалась незначительной.

А сбегала она как раз к отцу на станцию, вечерами, когда Евдокия Ивановна особо лютовала. В конце концов Константин Аристархович строго-настрого запретил дочери совершать подобные побеги. Тем не менее, проторенный путь остался. Им я и собиралась воспользоваться.

Спустя примерно час, когда ужин уже завершился, я решилась. Карабкаться оказалось непросто, но моих сил на это хватило. Я вылезла из окна и по карнизу перебралась на следующий, немного ниже. А затем приблизилась к водосточной трубе и уже по ней соскользнула вниз. С собой я прихватила керосиновую лампу. Вместе с ней и направилась к станции.

Идти пришлось окольной дорогой, дабы ни с кем не встретиться. Наконец, я достигла нужной развилки и зашагала прямиком к железнодорожным путям. Означенное место было легко найти. В расписании поездов в это время значился длительный пробел, потому ничто не могло мне помешать. Я приступила к осмотру.

Светила керосинкой, изучала местность миллиметр за миллиметром, буквально каждый камешек насыпи, каждую былинку, песчинку и всякий мусор, валявшийся вокруг. И поиски мои не прошли даром.

Первым я нашла обрывок бумаги. Он прилип к одной шпал, но на вид не выглядел очень старым — бумажка появилась тут недавно. Приглядевшись получше, я различила надписи золотым тиснением: «…стовъ… колокольчикомъ… очищенная».

Это была не просто бумага. Это была этикетка. От водки. Марка — «Шустов». И уже один вид данного изделия давал понять, что эта продукция не для простых станционных рабочих. Водка «Шустов» была дорогостоящей, и пили её только в богатых домах.

Пока я размышляла над тем, каким образом тут очутился обрывок такой этикетки, взгляд зацепился за другой предмет, мелькнувший в свете фонаря. Я быстро подняла его и тут уж совсем крепко задумалась. Находкой оказалась медная пуговица с гербом Московско-Курской железной дороги, диаметром восемнадцать миллиметров. Я совершенно точно знала, откуда такая вещица могла упасть. И в голове мгновенно возникла нехорошая догадка…

Но в ту секунду, как я о том подумала, позади меня возник какой-то сгусток живой энергии — он отделился от темноты и мгновенно очутился рядом со мной. Я не могла не почувствовать его возникновения, но отреагировать уже не успела. В то же миг, как обернулась, моё лицо заковали крепкие мужские руки — я даже вскрикнуть не сумела.

— Тихо! — полушёпотом скомандовал глубокий голос. — Только не кричите, Пелагея Константиновна.

Я в ужасе и испуге уставилась в лицо напротив. Красивое лицо. Но сейчас бы с удовольствием наплевала на всю его статную красоту и зарядила бы оплеуху, хотя бы просто по инерции. Однако я кое-как сдержалась.

— Гавриил Модестович? Какого дьявола?! Прости, Господи!

Вяземский глянул на меня с насмешливым укором и всё-таки выпустил из рук.

— Не пристало вам, сударыня, выражаться подобным образом, — попрекнул он скорее в шутку, потому что по его точёным губам пробежала улыбка.

А вот мне не до смеху было.

— Вы меня напугали.

— А вы меня озадачили. Впрочем, я догадывался, что вы можете сюда явиться.

— Вы что, поджидали меня тут? — возмутилась я, нервно одёргивая платье, всё ещё приходя в себя. Сердце так и подпрыгивало в груди, пока не в состоянии успокоиться после такой внезапной встречи.

— Это не совсем верно, — ответил Вяземским также в полголоса. Он осторожно огляделся по сторонам. — Вас мог здесь застать кто-нибудь другой. И тогда, полагаю, проблем в вашей жизни прибавилось бы.

— Я была уверена, что никто меня не застигнет. И уж тем более вы. Вас здесь точно не должно было оказаться, — возмутилась я.

— Впрочем, как и вас, — он обезоруживающе улыбнулся и покосился на мои руки. Я так крепко сжала кулаки, чтобы не обронить фонарь и найденные улики, что аж пальцы начало ломить. — Вижу, вы что-то отыскали.

— Может, и отыскала. Да только не затем, чтобы вы над этим потешались.

— Да помилуйте, Пелагея Константиновна, разве ж я потешался? — Вяземский выгнул густую тёмную бровь. — Напротив. Я сказал, что находка ваша может быть весьма ценной. Однако к ней следует приложить не только лишь одни ваши домыслы.

— Именно потому я здесь. Чтобы заручиться не только домыслами, — гордо заявила я. — И мне действительно кое-что попалось занятное.

— Продемонстрируете?

Я глянула на инспектора с вызовом и недоверием. По правде сказать, и то, и другое с моей стороны было сильно наигранным. В самом деле я не питала к Гавриилу Модестовичу никакой враждебности. С первых же минут нашего знакомства он показался мне человеком наиболее толковым и лояльно настроенным, чем большинство моего нынешнего окружения. И, если уж совсем начистоту, в его полномочиях было полностью обоснованно прогнать меня отсюда или даже наказать за нахождение здесь в такой час — он ведь всё-таки инспектор. Тем не менее, Вяземский, кажется, не собирался меня ни гнать, ни наказывать. Он смотрел с любопытством и терпеливо ждал, когда я сдамся.

— Для начала мне бы хотелось услышать ваше собственное мнение о сложившейся ситуации, — всё-таки потребовала я прояснить.

— Что ж, — Гавриил Модестович пожал плечами, — моё мнение таково, что на Тульской станции происходят весьма загадочные и нехорошие вещи. Об этом я могу судить доподлинно. Однако о причинах происходящего мне пока ничего не известно. Коварное стечение обстоятельств или планомерные диверсии — сложно судить, находясь тут без малого сутки. Я искренне надеялся, что вы поможете мне во многом разобраться, Пелагея Константиновна. Полагаю, и вам будет не лишней моя помощь.

Выслушав его, я перевела дыхание. Сердце наконец пришло в нормальный ритм, пульс успокоился, а в голове у меня прояснилось. Я медленно разжала пальцы и показала инспектору всё, что успела разыскать.

— Обрывок этикетки и пуговица, — констатировал Вяземский. — Негусто.

— Боюсь, это всё, что может хоть о чём-то свидетельствовать, — рассудила я не без горечи. — Иного не дано.

— И о чём же, по-вашему, это может свидетельствовать? — поинтересовался инспектор.

— Интуиция подсказывает мне, что вместе с моим отцом в самый трагический миг находился рядом ещё кто-то, — объяснила я.

— Интуиция… — повторил Гавриил Модестович. — Снова интуиция…

— Да знаю я! Сейчас вы скажете, что нужны факты! Более весомые доказательства! Но откуда ж их взять?! — я почти сорвалась на крик от негодования и бессилия.

Вяземский аккуратно приструнил меня:

— Тише, Пелагея Константиновна. Не стоит так громко вещать. Нас могут услышать. Но можете не сомневаться, что интуиция ваша для мне — не пустой звук. Впрочем, моя собственная интуиция говорит о том же.

— Правда? — я в растерянности похлопала глазами, почти не веря, что услышала это.

— Чистая правда, — заверил инспектор. — Весь сегодняшний день я посвятил тому, что изучал отчёты о последних месяцах работы станции. И, признаться, многое меня смутило.

— Что именно?

— Вы позволите? — Вяземский выставил локоть, приглашая взять его под руку. — Нам лучше поговорить в другом месте. Возможно, было бы благоразумнее, если бы вы сейчас отправились домой. Что-то мне подсказывает, что ваша овдовевшая родительница не преисполнится восторга, узнав о вашей ночной прогулке.

— Вы даже не знаете мою родительницу, — почти возмутилась я.

— О, поверьте, мне многое довелось узнать всего за один день. Да и никакая мать не обрадуется, если её дочь станет прогуливаться по железнодорожным путям в такое время суток. Так что позвольте, я провожу вас домой. А по дороге поговорим. Согласны, Пелагея Константиновна?

Он посмотрел на меня прямо и без улыбки, но в его взгляде чувствовала мягкость и участие, которого мне так не хватало сейчас. Было бы глупо немедленно доверять малознакомому мужчине, потому я дала себе установку держаться начеку. И всё же согласилась с Вяземским — мне правда пора было возвратиться домой, дабы не накликать на себя беду.

Я взяла его под руку, и вместе побрели вдоль рельс к станции.

Некоторое время шли молча. Уж не знаю, почему молчал инспектор, но лично я помалкивала, потому что ощущала некоторую неловкость. Сложно сказать, какой природы была эта неловкость? Оттого, что кругом ночь, а мы бредём вдвоём под звёздами, будто парочка влюблённых, хотя влюблёнными не являлись? Или потому, что ходить с кем-то под руку, особенно — с едва знакомым мужчиной, не являлось для меня чем-то обыденным? Или же потому, что ощущала себя рядом с Вяземским какой-то ужасно маленькой, хрупкой и… в то же время защищённой?

Последнее — особо странное чувство для меня. В своей жизни (я имею в виду — своей прошлой жизни) я привыкла полагаться исключительно на себя, а мужчинам не доверяла в принципе. Конечно, среди моих коллег-мужчин попадались ответственные квалифицированные работники, которым я легко могла что-то поручить. Вот только мужчинами их я не воспринимала.

А от Гавриила Модестовича ощущалась какая-то огромная, необъяснимая, тягучая и мощная мужская сила, отмахнуться от которой запросто не получалось. Он излучал уверенность и спокойствие в равной степени, чего я ни разу не встречала в других представителях мужского пола.

Это чувство легко могло бы околдовать, но я заставила себя сохранить здравый рассудок. Никакая романтика, уж тем более — надуманная на пустом месте, не могла сбить меня с моей цели.

Вдруг инспектор дёрнул меня куда-то в сторону, чем опять напугал меня. Мы проходили мимо первой рабочей пристройки, и Вяземский вместе со мной юркнул за угол. Я лишь успела понять, что он от кого-то прячется, но не успела разглядеть, от кого.

— Что случилось? — шёпотом спросила я.

Гавриил Модестович приложил палец к губам:

— Тс-с!.. Там кто-то идёт.

Я аккуратно выглянула за угол строения: к путям, ровно к тому месту, где мы находились пару секунд назад, приближалась фигура в бушлате.

— Это обходчик, — догадалась я. И, приглядевшись, уточнила: — Семён Кувалдин, — затем перевела взгляд на инспектора: — О чём вам-то переживать?

— Я переживаю не за себя, Пелагея Константиновна, — проворчал он, покачав головой. — Я пекусь о вашей репутации. Климент Борисович велел вас больше не подпускать к делам станции. Так что просто берегу вас от неприятностей.

— Не допускать? — чуть ли не по слогам прошипела я. — Да как он смеет?!

— Он — начальник, — напомнил инспектор. — И чисто теоретически прав.

— Прав?!

— Пелагея Константиновна, — хмыкнул Вяземский, — разумеется, у меня на данный счёт может быть иное мнение. Однако факты говорят о том, что негоже допускать к работе транспортного узла посторонних лиц. А вы фактически является посторонней.

— Если кто и есть тут посторонний, то это Толбузин! Вместе с его раздолбаем-сынком! — возмущённым шёпотом выпалила я.

На мою гневную вспышку Гавриил Модестович отреагировал тихим смехом, что меня только больше рассердило.

— А что смешного?

— Ровным счётом ничего, — он поджал губы и прекратил смеяться. — Право же, смешного мало. И кое в чём я с вами согласен. Иначе бы не стал вас покрывать. Но мы должны действовать по правилам.

— «Мы»?.. — я прищурилась.

Вяземский сощурился в ответ:

— А разве мы ещё не заключили своего рода негласный альянс с целью раскрытия станционных тайн? — он снова улыбнулся, но уже не насмешливо, а дружески.

— Я с вами пока что никаких альянсов не заключала, — горделиво парировала ему. — На данный момент мне вообще невдомёк, какие разумения вы имеете в текущем положении.

— Идёмте, — не прекращая улыбаться, Гавриил Модестович вновь выставил для меня свой локоть. Как только мы опять двинулись в путь, его улыбка пропала, и инспектор заговорил уже серьёзно: — Меня многое тревожит, Пелагея Константиновна. Последние месяцы на станции случалось немало происшествий туманного и недоброго характера. И не столько меня выбивает из колеи их туманность, сколько частота, с которого они происходили. Собственно, потому и было принято решение о моей командировке сюда. Тень сомнений достигла высшего руководства в министерстве. Здесь совершенно точно происходит нечто подозрительное.

— Саботаж? — предположила я.

— Возможно, — осторожно кивнул инспектор. — Нельзя исключать такой причины. И моё дело — выяснить, так ли это на самом деле.

— Но кто и зачем может саботировать работу станции?

— Это нам и предстоит узнать, — он повернул ко мне голову и глянул сверху-вниз, прямо в глаза. — Могу ли я рассчитывать на вашу помощь и поддержку?

— Разумеется, — без промедления отозвалась я.

— И могу вам всецело доверять?

— Лишь в том случае, если я могу доверять вам, Гавриил Модестович, — ответила со всей строгостью и серьёзностью.

— Справедливо, — согласился Вяземский. — И за себя могу сказать, что со своей стороны сделаю всё, чтобы пролить свет в этом царстве сумрака, — остановился и добавил: — Вы можете довериться мне полностью, Пелагея Константиновна. Взамен от вас рассчитываю получить столь же верного соратника, доверенного и компаньона. Каково ваше решение?

— Моё решение аналогично, — заявила я и протянула руку. Но не так, как дамы протягивают для поцелуя кавалерам, а по-деловому, по-мужски.

Гавриил Модестович уставился на мою ладонь и немного поколебался. Однако затем уверенно и твёрдо пожал. С этого момента я по-настоящему ощутила, что отныне не одинока в своих изысканиях. У меня появился первый и очень ценный союзник, лучше которого было просто не придумать.

— Итак, наш пакт заключён, — подытожил Вяземский.

— Совершенно верно.

— Теперь мне хотелось бы услышать, что ещё подсказали ваши знания и интуиция насчёт тех вещественных доказательств, что вы отыскали.

Мы отошли от станции и свернули на восток в направлении Зареченского посада, пошли вдоль липовой аллеи, проходившей мимо кладбища. Этот маршрут напомним мне о скором будущем, а точнее — об утре, когда должны будут хоронить моего отца. Оттого в душе моей вновь всколыхнулась тоска. Но, если отбросить лирические отступления, такая дорога и впрямь являлась самой безопасной против посторонних глаз.

Я завела разговор неторопливо и рассудительно:

— Начнём с этикетки. Она мне кажется наименее интересной, но вместе с тем более занятной.

— Вот как? — отозвался Вяземский. — И чем же? Если не ошибаюсь, этикетка эта от водки. А ни для кого не секрет, что горячительное в обиходе у простого люда. Так что любой рабочий со станции мог быть владельцем означенной бутылки.

— Вы были невнимательны, — не без гордости заметила я. — Эта этикетка от водки «Шустов», а такие напитки не по карману простым смертным.

Гавриил Модестович задумался. Потом снова попросил показать ему обрывок бумаги.

— Вы правы, Пелагея Константиновна. Всё именно так, — он глянул на меня с высоты своего роста. — Но что это доказывает?

— Если водка принадлежала губителю моего отца, то искать его надо не среди обычных работяг.

— Допустим, — сдержанно кивнул инспектор. — А что насчёт пуговицы?

— А вот с пуговицей у них полное противоречие, — не удержалась я от вздоха. — Эта пуговица с бушлата, какие носят многие на станции.

— Тогда, быть может, это пуговица с бушлата вашего отца? И водка тогда уж могла относиться к нему. Начальник станции может себе позволить некоторые роскошества…

— Мой отец не пил водку, — оборвала я эти рассуждения на полуслове. — Константин Аристархович был человеком редким и непьющим.

— И впрямь редкость, — рассудил Вяземский. — Мне искренне жаль вашего батюшку, — добавил он. — Я не знал его, но, полагаю, ваша горячность в этом деле о многом свидетельствует в его пользу. Увы, не могу его назвать безупречным служащим, но то, что он был предан своему делу, сомнений не возникает.

Я перевела дух и ответила:

— Мой отец больше всего на свете радел за своё дело. И за меня. Я помогала ему во всём. Можете спросить кого угодно на станции. Кого угодно, кроме Климента Борисовича и Фёдора, — добавила сквозь зубы.

Инспектор печально улыбнулся:

— Я уже спрашивал. И, поверьте, моё мнение зиждется не на пустом месте. Однако уверены ли вы, что пуговица не с бушлата Константина Аристарховича?

— Вне всяких сомнений. На бушлате отца пуговицы были серебреными, с именными инициалами «К.В.» — Константин Васильев. У машинистов пуговицы чёрные, роговые. А вот у прочих работников — медные, с гербом.

— Значит, две улики не вяжутся друг с другом… — пробормотал Гавриил Модестович. Может быть, одна из них не имеет отношения к трагическому событию…

— А может быть, — вставила я с нажимом, — злоумышленников было двое или даже больше.

— Такую компанию могли бы заметить, но свидетелей, насколько я знаю, нет.

— Нет, — подтвердила я и снова вздохнула.

— Да и собрать несколько человек лишь ради одной цели — сомнительно, — продолжал инспектор. — Простите, но не думаю, что для насильственных действий в отношении вашего отца понадобилось бы столько сил. Вряд ли он отличался недюжинной мощью.

И тут я тоже ничего не могла возразить: Константин Аристархович был человеком деятельным, подвижным, но далеко не атлетичным. Вяземский был прав: с таким, как мой отец, вполне бы мог управиться всего один человек.

— И вместе с тем, — вслух рассуждал Гавриил Модестович, — все говорят о том, что отец ваш отправился на обход по доброй воле.

— Его выманили! — вспыхнула я. — Как вы ещё не поняли? Тот болт — его специально подпилили, чтобы был предлог!

— Пускай так, — размеренным тоном предположил инспектор. — Злой умысел был предопределён. Константин Аристархович пал жертвой чьих-то злых замыслов. Но в таком случае нужен мотив…

— И это тоже очевидно, — я уже начала сердиться. — Кто-то желал его смерти, чтобы на место начальника встал другой человек.

Гавриил Модестович скосил глаза:

— Уж не намекаете ли вы?..

— Я ни на что не намекаю, — оборвала я его мысль, хотя внутренне негодовала ровно от тех же ужасающих догадок. — Но моего отца сгубили. В том я уверена.

— Положим, та самая пуговица как раз принадлежала бушлату злодея. Кто это мог быть?

Я покачала головой в растерянности:

— Кто угодно… Дежурный, кочегар, стрелочник, обходчик, смазчик…

— Список слишком велик.

— Слишком, — выдохнула я, осознавая всю ту непреодолимую пропасть, что отделяла меня сейчас от разгадки. — Я могу проверить бушлаты, один за другим, рано или поздно…

— А если уже поздно? — перебил Вяземский. — Что, если преступник уже заменил пуговицу?

— И такое может быть… — согласилась я.

Отчаяние уже подбиралось к моей душе. Вся моя спесь вмиг куда-то испарилась. Ещё полчаса назад казалось, что мне в руки попали железобетонные доказательства, но на деле всё это было не более чем мусором на железнодорожных путях.

— Пелагея Константиновна, — позвал меня инспектор, и я обернулась на звук его голоса. Он посмотрел мне в глаза и произнёс: — Рано опускать руки.

Он словно прочёл мои мысли, но мне не хотелось сознаваться в унынии. Не той я была породы, да и он, кажется, тоже.

— И не подумаю, — ответила твёрдо. — Я землю перерою, но докопаюсь до истины.

Он помолчал, а затем спокойно сказал:

— Нисколько не сомневаюсь.

Мы застыли друг напротив друга в тени деревьев. Аллея уже закончилась, мы вышли на улицу, которая вела прямиком к моему дому. Но мне не хотелось домой. Даже с учётом усталости и тщетности поисков, хотелось ещё поговорить с Вяземским, обсудить досконально — а вдруг мы что-то упустили?..

И тут внезапно этот хрупкий момент разрушил оклик:

— Пелагея! Пелагея, это ты?!

— М..мама?.. — не поверила я собственным глазам.

— Господи милостивый! — выпалила она, приближаясь к нам. — Да что ж это такое? Пелагея! Я едва рассудка не лишилась, пока искали тебя!

— Маменька, я думала, вы уже отправились ко сну… — я не знала, куда себя девать — то ли за Вяземским прятаться (благо, его габариты позволяли), то ли бежать без оглядки. Но не сделала ни того, ни другого.

— А я думала, что ты обладаешь хоть каплей совести! — наступала Евдокия Ивановна, почти переходя на крик. — Что же ты делаешь, Пелагея?! Как могла уйти из дома в такой час?!

— Прощу прощения, милостивая государыня, — вмешался Гавриил Модестович, — это моя вина.

Мама застыла на месте с открытым ртом. Кажется, она только сейчас заметила инспектора и постаралась срочно вернуть своему лицу благочестивое выражение.

— Мне крайне понадобилась помощь вашей дочери в одном деликатно деле, — продолжил Вяземский. — По моей просьбе она покинула дом. Увы, я не знал, что произошло это без вашего ведома.

— Какая такая просьба? — уже намного спокойнее и строже вопросила Евдокия Ивановна. — И кто вы, сударь?

— Разрешите представиться: статский советник, инспектор железнодорожного сообщения, князь Гавриил Вяземский.

Глаза у мамы расширились от удивления. Он оглядела мужчину уже совершенно иным взглядом, всё ещё сердитая, но заметно успокоенная, а вместе с тем и озадаченная.

— Простите, князь, я понятия не имела о том, что у вас с Пелагеей могут быть какие-то дела. Да и не знакомы мы с вами.

— Что неудивительно. Я прибыл только утром из столицы по особому поручению министерства.

— Особое поручение? — Евдокия Ивановна скосилась на меня. — И каким же образом особое поручение касается моей дочери?

— Это дело важное и государственное, можно сказать, — ответил Вяземский с предельной убедительностью. — Увы, я не уполномочен объясняться по данному вопросу с каждым интересующимся. Однако могу заверить, что Пелагея Константиновна оказывает мне весьма значительную помощь.

По всему было видно, что Евдокия Ивановна не спешит верить, но тон инспектора не оставлял сомнений. К тому же Вяземский представился князем, что, полагаю, сыграло немаловажную роль

— И всё же час поздний, — сказала мама, стараясь сохранить достоинство и не ударить в грязь лицом. — Меня, как мать, обязаны ставить в известность о том, где и с кем находится Пелагея.

— Вы совершенно правы, — согласился Гавриил Модестович. — Примите мои искренние извинения.

— Вам не за что извиняться, вы же не знали, — растерялась Евдокия Ивановна. — Но впредь прошу предупреждать о подобных… прогулках.

— Всенепременно. А сейчас передаю вам Пелагею в целости и сохранности и ещё раз прошу прощения, — он взял маму за руку и поцеловал. — Доброй вам ночи, Евдокия Ивановна. И вам, Пелагея Константиновна.

— Доброй ночи, князь, — пробормотала мама.

После чего Вяземский быстро ретировался, а мы остались стоять на дорожке, глядя его вслед. Я вскользь отметила, что не называла ему имени мамы. Стало быть, инспектор сам заранее узнал и запомнил.

— Идём же, — дёрнула меня за руку мама. Её спокойствие тут же улетучилось, и подкатила новая вспышка гнева. — Подумать только, Пелагея, как ты могла поступить столь безответственно?

— Мама, но не могла же я вам сказать правду. Вы бы меня не отпустили, — честно призналась я, пока мы шли к дому. — А лгать вам я бы себе не позволила.

— Зато позволила себе сбежать из дома! — возмутилась она. — Через окно! Как какая-то… воровка!

— Ну, вы же слышали инспектора — он всё вам объяснил.

— Я знать не знаю этого инспектора… — пробормотала Евдокия Ивановна и вдруг резко остановилась, повернулась ко мне: — А правда ли, что он — князь?

— Разумеется, — пожала я плечами, хотя уверенности такой у меня быть не могло. Впрочем, с чего бы Гавриилу Модестовичу врать? Тула — небольшой город, тут быстро всё все друг о друге узнают, и придумывать такое — себе же дороже.

— А он женат? — тут же задала следующий вопрос Евдокия Ивановна.

— Мама, — вздохнула я, — ну, откуда мне знать?

— Ты полночи проводишь с этим господином и даже сумела выяснить, женат ли он? — рассердилась Евдокия Ивановна и уставилась на меня, как на предателя Родины. — Знаешь, Пелагея, порой я сомневаюсь, моя ли ты дочь.

Она ещё долго ворчала, качала головой и слала бесконечные вопросы небесам, за что ей такое наказание, затем снова вспомнила о Фёдоре Толбузине и воодушевилась:

— Говаривают, на станции утром неприятность приключилась. А Фёдор Климентович проявил себя храбро, как настоящий герой!

— Кто же такое говаривает? — на всякий случай уточнила я, стараясь не показывать, что готова рвать и метать при этом заявлении.

— Аполлинария Матвеевна сказывала Софье Степановне, а та уже передала Алевтине Петровне…

Дальше всю цепочку сплетни узнавать было не обязательно, потому как первоисточник уже был заведомо предвзятым — Аполлинария Матвеевна приходилась родной сестрой Климента Борисовича, то есть тёткой Фёдору Толбузину. А в этом семействе, как выяснилось, многое может быть сильно искажено.

— Всё-таки замечательный он молодой человек, — вздохнула Евдокия Ивановна с мечтательным выражением. — Завтра же условьтесь промеж делом о дружественной встрече.

— Мама, завтра же похороны, — напомнила я. Хотя какой был в этом смысл?..

— Кому похороны, а кому и дальше жить, Пелагеюшка, — ожидаемо ответила она. — Нам, живым, ещё многое предстоит в жизни, — мама взяла меня за плечи и легонько встряхнула. — А уж тебе, молодой, так и вовсе только о жизни думать надо. Нагореваться ещё успеется. Сейчас моё время горевать, милая, — она тяжело вздохнула. — Я одна за всех отгорюю, но тебе — дорога в будущее. Не забывай об этом.

Я и не забывала. Особенно о том, что живым предстоит ещё многое — тут мама была совершенно права. Вот только подразумевали мы под этим разное.

Бледное солнце пробилось сквозь пелену туч на несколько секунд, а затем его снова заволокло серой дымкой. Опять стал накрапывать дождь, но никто не обратил на это внимания — скорбь поглотила всех присутствующих. Однако я понимала, чувствовала, что где-то здесь, среди этих печальных лиц прячется то, что принадлежит человеку, в самом деле ликующему в глубине души. Этот кто-то желал смерти моему отцу и очень вероятно совершил нечто, чтобы эту смерть приблизить.

Так кто?.. Кто же это?..

— Земля еси и в землю отъидеши... — распевал отец Иоанн, обходя могилу, в которую уже опустили гроб.

А я тем временем не переставала изучать скорбящих — всех, каждого. Ещё в храме на отпевании украдкой следила за пришедшими и пыталась понять, где же мой истинный враг, истинный губитель отца моего, Константина Аристарховича Васильева — человека по-своему выдающегося, но притом тихого, скромного, совершенно неконфликтного.

Неудивительно, что никто не желал верить, будто смерть его была насильственной и некто может быть к тому причастен. Только Вяземский всё же воспринял всерьёз мои подозрения, но, возможно, не только потому что умел мыслить критически, но и потому что судил непредвзято. Остальных же сбивала с толку размеренная и, в общем-то, неприметная судьба покойного. И правда, кому могло понадобиться причинять вред доброму, ответственному человеку?

Для меня ответ был очевиден — тот, кому его доброта и ответственность стояли поперёк горла.

Я глянула на Климента Борисовича, который почти давился слезами, и едва удержалась, чтобы не скривиться. Его чувства казались почти искренними, если бы не одно «но» — именно у Толбузина и его сына имелись главные основания радоваться произошедшему. Тем не менее, Фёдор горевал ещё отчаяние отца — он то и дело всхлипывал, и мне стало противно. Даже если предположить, что это семейство никоим образом непричастно, их печаль рассеется мгновенно, как только завершатся похороны.

Чтобы не выдать своего раздражения, я прошлась по людскому кругу: Иван Фомич Лебедев тихо сморкался в платок, его жена только-только подавила последние рыдания, но они грозили вновь вырваться наружу. Моя мать вела себя удивительно кротко, смиренно, хотя всю прошедшую ночь я слышала, как она бессильно плачет в подушку, думая, что я сплю. Она пролила за эту ночь столько слёз, что на похороны, похоже, уже не осталось.

Потом случайно встретилась глазами в Прошкой, маленьким посыльным со станции, и он быстро отвернулся. Должно быть, ему было просто стыдно, что он так отчаянно плачет, совсем по-детски, но я понимала настоящую причину — Прошка получал свои копейки из рук Константина Аристарховича и был рад каждой из них. Мой отец фактически приютил мальчишку на станции, он был сиротой, беспризорником, но на удивление ответственным и смышлёным. Мальчик, несомненно, привязался к безвременно погибшему начальнику станции, который дал ему кров и средства к существованию.

Здесь присутствовали и многие другие железнодорожные служащие, да почти все пришли проводить в последний земной путь человека, пусть и небольшого, но уважаемого и даже любимого. Многих я знала лично: например, машиниста Акима Карасёва, обходчиков Семёна Трофимовича Кувалдина и Савелия Игнатова, станционного смотрителя Илью Кузьмича Грачёва, братьев-кочегаров Ивана и Демьяна Зайцевых. Невольно пробежалась глазами по их одежде: все пришли в рабочих бушлатах, кроме Игнатова, но, насколько мне удалось разглядеть, с пуговицами у них всё было в порядке.

После этого я остановилась глазами на высокой статной фигуре инспектора. Словно почуяв мой взор, Вяземский поднял глаза и незаметно для других кивнул мне. Да, наш пакт оставался в силе, и, кажется, Гавриил Модестович в тот момент занимался примерно тем же, что и я — вычислял злоумышленника. Но по отсутствию направленности его взгляда понимала — он так же, как и я, понятия не имеет, кого стоит серьёзно подозревать. Мне все казались одинаково безвинными, но вместе с тем не могла отделаться от мысли, что вероятнее всего и тут не обошлось без Толбузиных. Я вперилась в Фёдора и наконец просекла, что он не может взять себя в руки по самой банальной и омерзительной причине — он, похоже, нетрезв. И так как поминок ещё не было, значит, «заправился» где-то ещё до похорон. Вот же скотина…

— Не стоит так явно смотреть на него, — тихо шепнула мне Евдокия Ивановна. — Обожди до завершения литии.

Я скрипнула зубами и ничего не ответила. Моя мать всё истолковывала на свой лад.

Меж тем уже принялись закапывать могилу. Все осеняли себя крестом, произносились вслед за священником последние слова молитвы. Вот и подошёл к концу момент прощания. Я глянула на маму: её лицо на секунду исказилось, но она подавила свой порыв. Я не понимала, восхищает меня её выдержка или раздражает, или и то, и другое вместе.

Знаю, она любила отца. Они не были близки по духу, но жили мирно и ладно — так, как подобает супругам, и я никогда не слышала, чтобы мои родители хоть раз пренебрегли друг другом, оскорбили или повысили голос, даже если были не согласны в каких-то вещах. Оба они радели за чинный семейный уклад, и того же сейчас желала придерживаться Евдокия Ивановна — не превращаться проводы своего супруга в театр страданий, а проводить с почестями и продолжить жить.

Когда всё было кончено, я взяла её под руку, и мы вместе неторопливо побрели в сторону дома. Остальные участники похорон двинулись за нами. В какой-то момент рядом со мной поравнялся Иван Фомич.

— Дождь перестал, — заметил он, глянув на небо. — Стало быть, ушёл наш Константин Аристархович с миром и в блаженстве господнем.

— И то правда, — согласилась Евдокия Ивановна. — Небо-то расчистилось, — она подняла глаза ввысь. — Да упокоит Господь его душу.

— И дарует Царствие небесное, — закончил купец. — А вам, Евдокия Ивановна, скорейше оправиться от потери.

— Я от своей потери уж никогда не оправлюсь. Отныне у меня единственная радость — моя дочь.

Лебедев выразительно глянул на меня:

— Пелагея Константиновна в вас пошла красотой, так что счастие ей непременно дастся.

— Спасибо вам, Иван Фомич, на добром слове. И за хлопоты ваши благодарствие особое. Вы же почтите нас своим присутствием на поминках?

— Всенепременно. Но разве что недолго. Сами понимаете, дела земные не отпускают даже в столь скорбный день.

— Понимаю, Иван Фомич, понимаю.

Мы продолжали шагать к дому. Я осторожно оглянулась, чтобы узнать, идёт ли за нами Вяземский — он шёл вместе с остальными, и наши глаза вновь встретились. Мне почему-то захотелось улыбнуться, но это было бы совсем некстати, так что сдержала улыбку и снова уставилась перед собой, не переставая размышлять над тем, смогу ли когда-нибудь раскрыть тайну смерти своего батюшки.

Никогда не понимала традицию поминок. Нет, сама по себе традиция оправданная — почтить память покойного, подвести, так сказать, итог скорбным событиям, вместе отгоревать день, когда бренное тело было предано земле. Но, как это часто бывает, поминки по моему отцу довольно скоро переросли в довольно тривиальное, пусть и с налётом печали, светское мероприятие.

Это ощущалось по атмосфере — гнетущей и вместе с тем уже формальной, когда разговоры с персоны Константина Аристарховича потихоньку стали перетекать на другие темы. Я видела, что моя отчаянно старается уделить время всем гостям. Но, возможно, от её усилий лучше становилось в первую очередь ей самой.

Я же старалась держаться особняком. Единственный человек, с кем мне сейчас хотелось говорить, оказался в окружении пришедших господ: Вземского обступили со всех сторон, в том числе начальник станции и Лебедев. Они оживлённо беседовали о чём-то, вряд ли о моём отце. Я наблюдала за ними исподтишка и могла лишь догадываться, о чём ведётся речь.

— А что же вы, Пелагея, ничего не едите, не пьёте? — вырвал меня из размышлений голос Фёдора Толбузина.

Я обернулась и встретилась с его осоловелыми глазами, отчего новая волна гнева мгновенно поднялась в душе.

— Пекусь о том, чтобы гостям всего хватило, — ответила холодно, почти сумев скрыть раздражение. — Вы, Фёдор Климентович, закусывали бы активнее.

— Да я ведь почти и не пил, — нагло соврал он и развёл руками. — Да и как же это? Напиваться на поминках — нехорошо.

— Ну, хотя бы повод есть достаточный.

— Повод — он ведь всегда найдётся, — рассудил Толбузин-младший. — Да и я, знаете ли, раз уж на то пошло, предпочитаю иные напитки.

— Это какие же? Разве вы не употребляете водки? — усмехнулась я.

— Оно-то так, да одна другой рознь. К напиткам такого рода нужен особый подход. Не каждая марка изготовляется правильно.

Тут я насторожилась и даже заинтересовалась:

— И какую же вы марку вы предпочитаете?

— Ну, скажем, — Фёдор задумался. — «Пфистеръ» недурна… Или даже «Депре»…

Я отвернулась разочаровано.

Но тут Толбузин выдал:

— Да, и «Шустовъ» тоже вполне сносна… Впрочем, что-то у нас с вами разговор совсем не туда зашёл, Пелагея.

Я хотела возразить, что очень даже туда у нас зашёл разговор, но Фёдор добавил:

— Я ведь об ином хотел с вами говорить. Раз уж подобрался случай, не угодно ли будет вам совершить вместе вечерний променад?

Так и хотелось выпалить: «Вы издеваетесь?!», но я приберегла эмоциональные выпады для менее людной обстановки. Ответила коротко:

— Увы, сейчас я не настроена на прогулки.

— Отчего же? — внезапно появилась Евдокия Ивановна. На её лице расцвела совершенно неуместная улыбка. — Свежий воздух прекрасно способствует исцелению нервической системы. Прошу прощения, что я так беспардонно вмешалась в ваш разговор. Однако, полагаю, вам давно пора пообщаться по душам.

— Мама… — начала я.

Но она перебила:

— И, кстати, я уже предложила Клименту Борисовичу всем семейством пожаловать к нам на чай в будущую среду. Думаю, тогда вы и сможете о многом потолковать, — маман вновь улыбнулась.

Ничего мне так не хотелось в тот момент больше, чем хорошенько отчитать её. Даже с учётом того, что яйцо курицу не учит. Всё-таки душой я была весьма зрелым яйцом и тоже кое-что понимала в таких вещах.

— Премного благодарен за приглашение, сударыня, — обрадовался Фёдор. — Непременно будем, с превеликим удовольствием.

— Вот и славно.

— Вы уже познакомились с нашим инспектором, Евдокия Ивановна? — появился подле нас старший из Толбузиных. — Преприятнейший человек! Позвольте представить — статский советник, князь Гавриил Модестович Вяземский.

Я глянула на инспектора, и он ответил почти виноватым взором, что означало, что ему также неловко от всех этих пересудов. Прежняя компания, которая раньше стояла в стороне, перекочевала к нам. И завязался самый тривиальный светский разговор. При этом мама делала абсолютно правдоподобный вид, будто не встречалась раньше с Вяземским. И ему тоже пришлось отыграть свою роль. Фёдор заметно скис, поскольку теперь всё внимание направилось к Гавриилу Модестовичу.

— Безмерно рада знакомству, князь, — приветствовала Евдокия Ивановна.

Вяземский принял её руку для поцелуя.

— И я также счастлив с вами познакомиться, Евдокия Ивановна. Искренне скорблю вместе с вами над вашей горькой утратой. Примите мои соболезнования.

— Принимаю и сердечно благодарю. Как вам пришлась по вкусу Тула? Должно быть, после столицы наш славный, провинциальный городок показался вам серым и бесприютным?

— Отнюдь, Евдокия Ивановна. Я нахожу ваш город по своему прекрасным и любопытным. В особенности — здешние люди меня очаровали, — на долю секунды он стрельнул глазами в меня, но этого, кажется, никто не заметил.

— Вы необычайно милы, Гавриил Модестович. Если что-то будет вам угодно, всегда можете рассчитывать на поддержку нашей семьи. Хотя после утраты нашего кормильца немногое мне доступно…

— Мы все горячо поддерживаем визит инспектора! — воодушевлённо заявил Климент Борисович. — И надеемся, что ваше пребывание оставит лишь самые приятные впечатления!

— А дабы впечатление было полным, — продолжил Иван Фомич, — немедля зову всех на званый ужин в честь господина Вяземского. Не откажите, сударь, почтить присутствием мой незатейливый купеческий дом.

— Не такой уж и незатейливый, — с улыбкой заметила мама. — Иван Фомич — у нас человек необычайной скромности и щедрости.

— Почту за честь, — ответил Вяземский.

Выслушав все эти тирады, я поспешила отдалиться от светского воркования. Меня возмущало, как быстро от печали все перешли к лести и заигрываниям. Моя душа точно не была к такому готова. Да и тёмные загадки не давали мне покоя.

Немного погодя, когда мероприятие уже мало походило на поминки по усопшему, я очутилась одна на балконе. Хотелось подышать свежим воздухом. В одиночестве. Однако довольствовалась я уединением недолго. Кто-то приблизился ко мне сзади. Я побоялась, что опять Фёдор Толбузин решил испытать мои нервны на прочность.

К счастью, это был другой господин.

— Гавриил Модестович, — выдохнула с облегчением. — Вы всегда подкрадываетесь, как привидение.

— Должность инспектора обязывает соблюдать предельную осторожность и уметь оставаться незаметным в определённые моменты.

— А ещё любезничать со всеми и каждым, — хотела я его немного поддеть.

Но князь нисколько не оскорбился.

— И это тоже, Пелагея Константиновна, — он подошёл ближе и встал рядом со мной у балконного ограждения. — Полагаю, вам крайне неприятны светские курбеты.

— Правильно полагаете, — вздохнула я.

Инспектор посмотрел на меня прямо:

— Такова природа человеческая. В конце концов жизнь воспаряет над смертью.

— И это мудро. Вот только никак не могу смириться с тем, что матушка так активно сватает меня за Фёдора. Она даже изволила пригласить всё его семейство к нам на чай.

— Что же в этом плохого?

— Ничего! — выпали сердито. — Кроме того, что час назад схоронили моего отца, а в его гибели, не исключено что виновны как раз Толбузины.

— Тише, Пелагея Константиновна, — Вяземский обернулся через плечо, проверяя не слышит ли нас кто. — Не стоит заговаривать о том здесь. Даже у стен есть уши. А ваши подозрения пока ни на чём не основаны.

— Считаете, я схожу с ума?

— Нет, я так не считаю. И принимаю вашу точку зрения. Кроме того, разделяю до некоторой степени ваше возмущение.

Я снова ощутила, какое неимоверное облегчение знать, что тебя воспринимают всерьёз. Хоть кто-то.

— Спасибо вам, Гавриил Модестович. Я уже всю голову сломала, размышляя на тем, что мы нашли. И, клянусь вам, чует моё сердце — Толбузины причастны. Потому никаких посиделок с ними я не желаю.

— Напрасно, — возразил инспектор.

Я немного растерялась:

— Как это понять — «напрасно»?

Он покачал головой со сдержанной улыбкой:

— Негоже упускать возможность присмотреться к потенциальному врагу. Рано или поздно злоумышленник, если таковой имеет, обязательно проявит себя. Будьте покойны.

Поразмыслив над этими словами, я согласно кивнула:

— И снова вы правы. Но мне уже начинает казаться, что я готова подозревать всех и каждого. Я в самом деле скоро лишусь рассудка.

— Не лишитесь, — Гавриил Модестович тронул меня за руку, и я обернулась к нему. Жест был лёгким, невесомым, но значимым для меня. — Вы всегда можете поделиться со мной любимыми вашими подозрениями. И я тоже не сижу без дела. Я отслеживаю состояние бушлатов станционных работников.

— И… это что-то дало? — спросила я с надеждой.

Улыбка совсем погасла на его губах.

— Ровным счётом ничего. Но отчаиваться пока рано.

— Если долго мучиться, что-нибудь получится… — пробормотала я невесело.

— Именно так, — князь снова тихо улыбнулся. — Пелагея Константиновна, мы оба должны быть осторожны, не терять бдительности, но и отдаваться на волю отчаянию. Я постоянно нахожусь на станции и могу следить за происходящим изнутри, а вы, — он чуть пригладил мою кожу, а затем совсем убрал руку, — вы можете лучше влиться в общество и разузнать другие, возможно, не менее интересные факты.

— Я постараюсь, — ответила едва слышно.

Мы без слов кивнули друг другу, и искра надежды в моей душе снова воспылала. Да, сдаваться рано.

Утром среды я отправилась в булочную. Хотелось просто прогуляться и развеяться, не думая ни о чём. Потому что напряжение моё только копилось и, кажется, недалеко уже было до настоящей паранойи.

Вот как, например, сейчас, выходя из дома, я заметила краем глаза какое движение — словно чья-то тень на мгновение мелькнула в поле зрения, а затем немедленно растаяла. Я повернулась через плечо — никого.

Да, пожалуй, насчёт лишения рассудка я не зря беспокоилась. Невозможно постоянно тревожиться и сидеть как на иголках. Но бездействие угнетало страшно. Я ровным счётом ничем не занималась, только барахталась в собственных мыслях и грызла себя. Пора было прекращать.

Вышла из дома и направилась вниз по улице. По дороге несколько раз оборачивалась, но замечала лишь случайных прохожих. Однако чувство, что кто-то следует за мной, не отпускало.

Ну, как тут не сойти с ума?..

Добравшись до дверей хлебной лавки, я ещё раз осмотрелась. Затем вошла внутрь и стала дожидаться своей очереди. Передо мной стоял всего один покупатель, и я его узнала — Савелий Игнатов, один из обходчиков. Мне не очень-то хотелось заговаривать с ним, потому отошла на полшага и стала бесцельно рассматривать ассортимент магазинчика.

А продавалось тут много всего разного. В моё прошлое время такой магазин назвали бы супермаркетом, потому что здесь имелся самый широкий ассортимент, а не только хлеб.

— Пряников лимонных полфунта, «театральных» четвертачок, — диктовал заказ Савелий. — Махорочки… ну, побольше. Полукопчёной фунт. И «штоф»… Ага. Два.

— Всё? — поинтересовался лавочник.

— Да селёдки бы ещё. Из залома дай, не из простой-то, деньги есть сегодня.

Вот тут и я уже заинтересовалась. Игнатов в довесок запросил мочёных яблок и сыру. Лавочник, недоверчиво шевеля усами, всё аккуратно складывал в протянутый Савелием мешок. У обходчика так и светились глаза в предвкушении богатой трапезы. А я тем временем уже вовсю следила за ним и хмурилась. Брови мои ещё ближе сдвинулись друг к дружке, когда Игнатов протянул для оплаты целковый.

— Ох! — резко обернулся Савелий, обнимая свои покупки, и тут же наткнулся на меня. — Пелагея Константиновна! Доброго ж вам здоровьичка!

— И тебе не хворать, Савелий. Я смотрю, у тебя праздник какой?

— А как ж! — усмехнулся он бодро. — Сказано ж в святой книжинке: «Се же день, который сотворил Господь: радуемся и веселимся в оный!» Вот и радуюсь, Пелагея Константиновна! Радуюсь!

— А до получки-то ещё прилично дней… — задумчиво протянула я.

— Ну так, — обходчик гордо выпятил грудь, — у простых работяг тоже свой капитал имеется.

— Ты никак в карты выиграл? — спросила вполне добродушно.

— Да помилуйте! Какие ж карты?! Негоже картишками промышлять человеку во Христе! — Игнатов даже перекрестился для убедительности.

— Ну, «штофами» злоупотреблять тоже писанием не велено.

Обходчик немного смутился:

— Да оно ж, за здравие-то, не грешно. Только пользы для. Помаленьку. И… это… Батюшку вашего помяну. Славный был человек. Большой начальник, — Игнатов погрустнел, но затем добавил уже весело: — Пойду ж я! Доброго вам денёчка, Пелагея Константиновна!

— И тебе, Савелий. И тебе, — пробормотала я, однако обходчик меня уже не слышал — на всех парах, развесёлый, он мчался восвояси, дабы скорее отведать и колбасы, и конфет, и «штофом» закусить.

Я глянула ему вслед, а потом направилась к прилавку. Прикупила калач московский сайкой и вышла снова на улицу. Внезапная встреча с Игнатовым никак не шла у меня из головы. Я брела в задумчивости. Сайка, тёплая, только-только из печи, приятно грела руки. Я хрустящую горбушку и съела прямо по дороге. Одновременно размышляла, как у Савелия мог задержаться целый серебряный рубль с прошлой получки.

Зная станционный народ, я понимала, что финансовой грамотностью и склонностью к накопительству мало кто обладал. Хотя именно Савелий был на хорошем счету: пил умеренно, на работу приходил вовремя, серьёзных провинностей за ним не числилось. Может, и правда скопил, чтобы в один прекрасный день порадовать самого себя или даму сердца?..

— Пелагея! Вот так встреча! — оборвал мои мысли знакомый и до омерзения неприятный голос. — Что же это вы? Со мной пройтись отказываетесь, а одна гуляете?

— Здравствуйте, Фёдор, — я даже не пыталась натянуть улыбку. — Не припомню, чтобы у вас сейчас случилось подходящее время для прогулок. Или вам дали отпуск на работе?

Толбузин только отмахнулся, не уловив моего сарказма:

— В конторе штаны просиживать вредно для здоровья.

— Возливаться с самого утра вредно для здоровья, — заметила я, снова почуяв от этого гадкого типа характерный запашок.

Он же бесцеремонно потянулся к моему бумажному кульку, в которую был завёрнут калач, однако я делиться с Толбузиным не собиралась и быстро отвела руку — он не успел ухватить себе ломоть.

— Не поделитесь с ближним хлебом? — усмехнулся Фёдор.

— Мы не настолько близки.

— Пока нет, но я не теряю надежды, — без разрешения он пристроился рядом и зашагал вместе со мной. — Я вот всё никак не дождусь сегодняшнего вечера. Может, имеете особые пожелания, Пелагея? Что вам преподнести в качестве гостинца?

— Своё молчание.

— Ваш юмор сводит меня с ума! — засмеялся он, хотя я вовсе не шутила. — Пелагея, скажите на милость, — Толбузин сделал пару широких шагов и очутился прямо передо мной, загородим мне тем самым проход, — отчего вы как будто избегаете меня? Я ведь к вам с исключительно чистыми помыслами. Да и маменька ваша, насколько могу судить, совершенно не против нашей… дружбы.

— О дружбе со мной следует условится не с моей маменькой, — обошла Фёдора сбоку и продолжила прерванный маршрут.

— А с кем же тогда? — удивился он.

Теперь уже я остановила, посмотрела ему в глаза и ответила без всяких экивоков:

— Со мной.

— А вы не желаете дружить? — Толбузин приподнял одну бровь.

— Отчего бы мне иметь такое желание?

— Ну хотя бы оттого… — протянул Фёдор. — В каком положении вы нынче находитесь.

— А какое у меня положение?

Он кашлянул в кулак.

— Не можете же вы до старости в девках ходить.

— А вот и могу, — я снова двинулась своей дорогой.

Однако Фёдор не отстал. Он так и кружился, словно оса, или, скорее, навозный жук. Жаль, под рукой не было чего-нибудь подходящего — к примеру, мухобойки или дихлофоса, чтобы отвадить его окончательно.

Страшно бесило, что единственным его аргументом в пользу нашей «дружбы» было лишь то, что я обязана поскорее найти себе мужа, просто потому что я — девушка. Всё! Других причин не было! Но почему никому, даже моей матери, в голову не приходило, что выйти замуж — не то же самое, что пройтись до хлебной лавки. Это ведь решение на всю жизнь! И как можно сочетать священными узами абы с кем? Тем более — с Фёдором Толбузиным, который дальше карточного стола и стопки на нём ничего не видит?!

— Только, прошу вас, Пелагея, — снова завёл свою шарманку Толбузин, — не говорите, что вы из этих новомодных «эмансипе». Совершенно дурная мода, — он одёрнул свой франтовской алый бант и усмехнулся.

— Раз уж вам самому так не терпится сочетаться узами брака, то почему бы не присмотреть себе другую невесту, Фёдор?

— Видите ли, — он задумчиво проверил свои ногти, — во мне, можно сказать, проявился охотничий инстинкт.

— Не знала, что вы любитель охоты.

— Не в прямом смысле, разумеется. Я выражаюсь… аллегорически, — Толбузин с трудом выговорил это слово. — Вы составляете для меня огромную загадку, Пелагея. И мне не терпится её разгадать.

— Боюсь, тут вы будете сильно разочарованы, Фёдор.

— Отчего же?

— Загадочности во мне не больше, чем в железнодорожной шпале.

— Фи! Как можно? Сравнить вас с какой-то шпалой!

— Отнюдь, — я покачала головой. — Я столь же пряма и несгибаема.

Он вновь заставил меня остановиться и проговорил с каким-то жаром:

— Гляжу, вы также не чужды аллегорического толкования. Но, знаете ли, даже самый твёрдый металл возможно согнуть. И мне не терпится достичь того момента, когда ваша сталь наконец-то даст трещину.

— Не боитесь поседеть, покуда будете ждать?

— Нисколько. Я терпеливей, чем вы обо мне думаете.

— В таком случае — приятного ожидания.

— Разумеется. Буду ждать сегодняшнего вечера, аки Второго пришествия.

Он пялился мне в лицо, а я, не желая долго рассматривать неприятного мне индивида, увела глаза в сторону. И тогда снова заметила тень: как и по выходу из дома, она появилась и скрылась почти мгновенно. Маленькая и юркая, она спряталась за углом дома. Я бы снова приняла это за галлюцинацию, но пока что верила собственным глазам и инстинктам — кто-то следил за мной.

— Ну, что же, Пелагея? — снова отвлёк меня Толбузин. — Вы позволите проводить вас до дому?

— Не стоит утруждаться, сударь. Я прекрасно дойду сама. А вам, должно быть, ещё стоит подготовиться ко «Второму пришествию».

Он засмеялся:

— Похоже на обещание! Но я всё же провожу.

— Я же сказала — нет надобности.

— Позвольте мне решать, какая надобность есть или нет…

Я уже была готова в самом деле устроить ссору прямо посреди улицы, раз кое-кто не понимает человеческого языка. Однако по той же улице ровно в тот же момент крайне удачно проходил Вяземский. Он очутился рядом, застав нас с Фёдором врасплох. И если последний тут же побелел лицом, увидав инспектора, то у меня едва не расцвета улыбка на лице.

— А вот и вы, Фёдор Климентович, — с наскока заговорил князь. — Кажется, вас на службе с утра не досчитались.

— Я взял выходной по нездоровью, — тотчас нашёлся этот подлец.

— В самом деле? На первый взгляд, вы абсолютно здоровы, — заметил Гавриил Модестович.

— Обманчив внешний облик порой, — пробормотал Толбузин. — Впрочем, я как раз направлялся на станцию. Вы, полагаю, также идёте туда?

— Я только что оттуда. И в данный момент хотел бы поговорить с Пелагеей Константиновной.

— О чём же?

Вяземский смерил его сухим твёрдым взором, и только тогда Фёдор хоть немного вернулся к реальности.

— Впрочем, это не моё дело, — быстро сообразил он. — Разрешите отклонятся.

— Всего доброго.

— И вам, князь. До свидания, Пелагея.

— До свидания, Фёдор, — ответила я с огромным облегчением.

— И до вечера, — подчеркнул он, только после этого наконец ушёл.

— Как же вы вовремя подоспели, — выдохнула я, когда Толбузин уже оказался на достаточно удалении. — Не знаю, как вас и благодарить, Гавриил Модестович.

— Не стоит благодарностей, Пелагея Константиновна. Я действительно пытался разыскать Фёдора и с высокой долей вероятности предположил, что он должен ошиваться где-то близ вашего дома. Так и случилось.

— Здесь ещё кое-кто ошивается, — тихо пробормотала я и постаралась незаметно оглянуться, но так, чтобы Вяземский понял намёк.

Князь уловил нечто подозрительное в моих словах и поведении, однако не торопился с выводами.

— О чём вы говорите, Пелагея Константиновна? — он обернулся, слишком резко и заметно, оттого тень моментально пропала из виду. — Я никого не вижу.

— Потому что не наблюдаете столько, сколько я, — пояснила торопливо и взяла инспектора под локоть. — Идёмте.

— Но ваш дом в другой стороне, — попытался возразить Вяземский.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы вы убедились в серьёзности моих заключений.

— Я в них и не сомневался. Но, позвольте, что сейчас не так?..

— Идёмте, — потянула его за собой уже настойчивее. Князь поддался и послушно зашагал под руку за мной. А я тихо продолжила: — С самого утра кто-то следует за мной по пятам.

— Кто? — Гавриил Модестович снова глянул через плечо.

— Не оборачивайтесь, — одёрнула его. — Иначе спугнёте. Я хочу, чтобы он пошёл за нами.

— Он? — переспросил инспектор. — Так о ком же речь?

— Я не разглядела, — шёпотом ответила я.

— А что ему нужно?

— В том-то и дело, что мне сие неведомо. Но очень бы хотелось знать. Сначала я решила, что это Фёдор увязался.

— А он и увязался, — шутливо заметил инспектор.

Я только скривилась:

— Да, но он как раз и не думает прятаться. А мой преследователь бредёт неотступно, но старается не показываться на глаза. Один раз я его почти засекла, но в тот момент у меня имела иная проблема в лице Толбузина.

— И куда же мы идём теперь? — князь стал серьёзен и больше не улыбался.

— Куда-нибудь, лишь бы выманить негодника.

— Минутку, — Вяземский резко остановился и повернулся ко мне. Он поднёс руку к моему лицу, и я замерла. — У вас тут прядь выбилась.

От неожиданности я даже дар речи потеряла, когда Гавриил Модестович невзначай поправил мне волосы. На несколько секунд я просто решилась дара речи. Инспектор смотрел мне в глаза, в которых я не могла прочесть ни единой эмоции, однако движения его были предельно осторожны, хотя и не совсем однозначны.

— Ч..что вы делаете?.. — проговорила, еле ворочая языком.

— Доверяюсь периферическому зрению.

— Что?

Мягкая улыбка скользнула по губам князя. Он ответил спокойно и тихо:

— Вы совершенно правы. За нами «хвост».

Мне потребовалось с полминуты, чтобы прийти в себя и осознать, о чём он толкует.

— Значит, выдели?

Он коротко кивнул и вновь выставил локоть со словами:

— У меня есть идея, куда его можно заманить.

Мы двинулись по улице чуть быстрее. Я мысленно отругала себя за странные и непростительные реакции на действия Вяземского. Проделай тоже самое Толбузин, и гадать бы не пришлось, а ответ прилетел бы ему мгновенно в виде пощёчины. Однако Гавриил Модестович, полагаю, и в мыслях не имел меня смущать. Это была всего лишь уловка, чтобы незаметно понаблюдать за преследователем и убедиться, что я не брежу.

Мы прошли до конца улицы и свернули в один из переулков. Дорога постепенно сужалась между домами, мы шли к железнодорожным путям, и скоро строения должны были оборваться — я знала этот район, как свои пять пальцев и догадалась наконец, чего добивается Вяземский: он намеревался обхитрить нашего соглядатая и прижать его там, где сложнее всего будет укрыться.

— У вас нет ощущения, что мы с вами попали в какой-то увлекательный роман? — спросила я по дороге, улыбнувшись собственным мыслям.

Гавриил Модестович смерил меня настороженным взглядом:

— У меня есть ощущение, что вы можете оказаться в опасности, и меня это совсем не радует.

— Но в таком случае опасность может грозить и вам.

— По крайней мере, меня пока не преследуют навязчивые ухажёры.

Мне захотелось и рассмеяться, и наругаться. В сущности, ничего смешного не происходило, но, видимо, адреналин, разгоравшийся в крови, придавал мне смелости и бодрости. И я совсем не испытывала страха, хотя Вяземский был прав — наличие таких незримых спутников обычно не сулит ничего хорошего.

— Сюда, — скомандовал инспектор и опять свернул, в уже другой проулок.

На секунду мне представилось, что князь пытается заманить в ловушку не столько преследователя, сколько меня. И мне снова пришлось отчитать себя за неподобающие мысли.

Чтобы отвлечься, попутно спросила:

— Он ещё идёт за нами?

— Кажется, да, — ответил Вяземский. Он сбавил шаг и выбрал ещё одно внезапное направление, после чего вновь затормозил без предупреждения. — Стойте здесь, — шепнул князь. — Не двигайтесь, Пелагея Константиновна.

Я на всякий случай ещё и дышать перестала. Гавриил Модестович прижал меня к стене своим могучим телом, отчего по всей моей коже разбежались мурашки. Мы всё ещё играем в детективов или это уже другая игра?..

Инспектор чуть наклонился, словно бы для поцелуя. Не слишком романтичное место для такого действия, но достаточно укромное, чтобы произошло это без свидетелей. Я успела как-то совершенно позабыть, что свидетель всё-таки есть, и очень вероятно, сейчас видит нас или, по крайней мере, знает, где мы.

Но в следующую секунду Вяземский наклонился ещё немного. Последние сомнения в его намерениях отпали. А я вдруг растерялась и не знала, как себя вести. Была удаль и задор куда-то подевались.

— Гавриил Модестович, вы уверены, что нам стоит?..

— Тихо, — не успела я договорить, как он прижал ладонь к моему лицу.

Я выпучила глаза от неожиданности, уже не понимая, чего ожидать. Но тут инспектор внезапно отнял от меня свои руку и бросился куда-то в сторону.

— А ну, стой! — услышала я почти сразу, как только Вяземский оказался за углом. — Попался!

— А-а-ай! Пустите!

Я бросилась на крик, столь душераздирающий, что не оставалось сомнений, что кому-то требуется помощь. Я даже пока не понимала, кому именно и что сейчас увижу, но уж совершенно точно не рассчитывала застать картину, которая открылась передо мной, стоило только обогнуть стену.

— Пустите! Пустите! — истошно верещал пойманный преследователь.

— Отпущу, если скажешь, чего тебе надобно, — предупредил Вяземский.

— Господь милостивый! Прошка! — воскликнула я и кинулась их разнимать. — Гавриил Модестович, пощадите его! Он же ребёнок!

— Этот ребёнок вас и преследовал, — констатировал инспектор. — Верно я говорю? Ты шёл за барышней с самого утра?

Несчастный Прошка трясся от испуга и не мог двух слов связать, только мямлил что-то и хныкал, умоляя его пощадить.

— Да не со зла же я, сударь! Не со зла!

— Ты или не ты? — строго чеканил князь, не выпуская мальчугана.

— Да оставьте ж его, — решительно вмешалась я и выдрала Прошку из рук Вяземского. — Глядите, на нём же лица нет?

— Может, лица на нём и нет, но намерения какие-то есть, — заключил Гавриил Модестович. Он не спускал глаз с маленького посыльного и до сих пор был наготове, чтобы схватить его и не дать уйти.

Но Прошка бежать и не пытался. Он, видать, такого страху натерпелся, что теперь мог разве что сопли размазывать по лицу.

— Ну, тише-тише, — успокаивала я. — Тебя никто не обидит.

— Так зачем ты за Пелагеей Константиновной следил? — продолжал давить Гавриил Модестович. — Подослал тебя кто?

Несчастный мальчуган замотал головой:

— Никто меня не подсылал, сударь. Никто. Христом-богом клянусь, никто.

— Мы тебе верим, — спокойно объясняла я. — Ты только скажи, чего хотел?

— Ничего… — бедолага снова завертел головой. — Совсем ничего дурного-то не хотел.

— Зачем же прятался? — спросил Вяземский.

— Не прятался я. А хоронился от посторонних.

— Здесь нет посторонних, — сказала я. — Тут все свои. Тебе нечего бояться.

— А я боюсь. Страсть как боюсь, барышня, — промямлил Прошка.

— Чего ты боишься? — уточнил Гавриил Модестович.

— Человека злого, недоброго.

Инспектор нахмурился:

— Что же это за человек?

— Не знаю, не знаю… — Прошка расплакался, и мне опять пришлось его утешать, пока он немного не оклемался. — Знаю только, что человек злой, потому что зло делает.

— Вот как? — спросил инспектор. — Что же конкретно он делает?

— Конкретно — ничего… — проворчал мальчуган, возможно, не поняв смысл слова «конкретно». — А зло в нём есть… большое зло.

— Прошка, — ласково позвала я, — расскажи толком: что случилось? Почему ты за мной шёл?

— Поговорить хотел с вами, барышня, — он хлюпнул носом и отёр грязным рукавом лицо.

— Поговорить? Ну, хорошо, говори.

Мальчик покосился на инспектора, и я поспешила заверить:

— Гавриил Модестович хороший человек. Ему ты можешь доверять.

— Вы ведь столичный инспектор, да? — зачем-то уточнил Прошка. — Вы теперь за станцией следите?

— Строго говоря, веду проверку, — ответил князь. — Следить за станцией должен начальник.

— То-то и оно — начальник… — задумчиво протянул мальчик и почему-то сник.

— Прошка, — снова позвала я, — расскажи, что с тобой случилось.

Он поднял ко мне зарёванные глаза и тихонько проговорил:

— Не со мной, барышня. Да боюсь только, что и со мной может…

— Что с тобой может случиться? — насторожился Вяземский.

Мальчишка глянул на него испуганно, будто Гавриил Модестович опять пытался его скрутить. Однако инспектор стоял спокойно и ждал. Я тоже ждала, ощущая, как в груди сгущается нечто тёмное и тяжёлое.

— Не знаю, — протянул Прошка. — Только боюсь очень, что и меня под поезд толкнут.

— И тебя?.. — спросил по слогам инспектор.

— Прошка, — я схватила маленького посыльного за плечо, — что это значит? Кого толкнули под поезд?

Пульс нервно бился по вискам, во рту мгновенно пересохло. Перед глазами начала темнеть. Я не понимала ещё, отчего такие реакции, почему так живо и тяжело отдаются во всем произнесённые мальчиком слова. Но вскоре всё встало по своим местам, когда Прошка тихо и сосредоточенно ответил:

— Константина Аристарховича. Батюшку вашего, сударыня.

На минуту повисло молчание. Я знала, всегда знала — не умом, но сердцем чуяла, что так и случилось. Однако знать интуитивно и знать по чьему-то свидетельству — большая разница. В тот миг мир для меня раскололся пополам.

— Ты это видел? — осторожно задал вопрос инспектор, отныне боясь спугнуть мальчугана.

Прошка беззвучно кивнул, а затем добавил:

— Видел. Вот как сейчас вас вижу, сударь, так и то видел своими же глазами.

— Это правда?.. — выдохнула я поражённо.

— Клянусь, барышня! Клянусь! — горячо заверил Прошка. — Чем хотите поклянусь!

— Мы тебе верим, — успокоил Гавриил Модестович. — Но почему ты раньше молчал?

— Боялся! — опять всхлипнул мальчик. — Боялся сильно!

— Расскажи, как всё случилось, — торопливо попросила я, и страшась того, что услышу, и безмерно желая сейчас же всё вызнать.

— Да я и опомниться не успел… — медленно заговорил Прошка. — Один миг же, и — всё…

— Кто это был? — задал следующий вопрос инспектор.

— Не разглядел я, — скуксился мальчик и вновь чуть не расплакался. — Не смотрел. Просто увидел. Константина Аристарховича-то сразу узнал, а кто там с ним был, и не понял. Видел только, что поезд едет, а они на путях копошатся. Текать им надо был. Я уж думал кричать, звать, да сам так напужался. А потом как поехал поезд… Я думал, они там… оба…

— Прошка, милый, — я ещё крепче вцепилась в трясущиеся плечи, — вспомни хоть что-то…

— Да не помню я… Не знаю… Страшно мне стало ужасть как… И побежал я на станцию…

— Сразу побежал?

— Не сразу… Опосля только… А как прибежал, так там ужо все знали… Да только под поездом один Константин Аристархович-то и оказались… А другого, того, кто спорил-то с ним, того и не было… Значит, живой он… Значит, и сейчас где-то ходит…

— А как он выглядел?

— Не помню… — мальчик скуксился, и слёзы вновь потекли из его глазёнок. — Спиной он стоял…

— Он в бушлате был? В станционном?

— Ага, — он кивнул. — В бушлате…

— А ещё какие у него приметы были? — спросил Гавриил Модестович.

— Не помню…

— Постарайся, Прошка, — настаивал он. — Борода, может, у него была? Шапка какая-то особая?

— Не помню… Не помню… — мальчик совсем раскис и принялся плакать по новой.

— Может, станы или ботинки заметил? — не отставал инспектор.

— Не помню…

— Гаврил Модестович, — прервала я, — не давите на него. Он так только больше путается.

— Пелагея Константиновна, вы понимаете, что это значит?

— Да, понимаю, Гавриил Модестович, — ответила по возможности ровно и спокойно. — Понимаю, как никто другой. И я сразу говорила, что такое вполне вероятно. Вот только меня никто не слушал.

— Но теперь у нас есть живой свидетель…

— Никакой я не свидетель, сударь! — заголосил Прошка. — Я зря я вам всё рассказал! Зря!..

— Не зря, — поспешила я его успокоить. — Ты правильно сделал, что рассказал. Лучше бы сразу это сделал. Хоть бы на похоронах ко мне подошёл. Я бы всё поняла.

— Хотел я на похоронах вам сказать, — признался мальчик, — да и боялся… И сейчас боюсь…

— Тебе нечего боятся, — заверил инспектор. — Мы не выдадим тебя. Но будет лучше, если ты хоть что-нибудь вспомнишь.

Прошка опять сморщился от поступающих слёз:

— Хоть режьте меня, ничего больше не знаю…

— Не будем мы тебя резать, — терпеливо объясняла я. — И никто не причинит тебе зла, обещаю.

Он глянул на меня жалобно и моляще, и сердце моё защемило от боли.

— Ну, хоть скажи, какого роста был тот человек? — снова спросил Гавриил Модестович. — Хоть это ты помнишь?

Я уже хотела попросить его закончить допрос, как вдруг Прошка сказал:

— Росту, помню, великого был…

— Насколько великого?

Мальчик перестал плакать и внимательно оглядел инспектора:

— Не как вы, сударь. Другого росту, меньшего, но всё равно великого. Выше Константина Аристарховича, Царствие ему небесное…

— Ну, хоть примерно? — ласково попросила я. — Кто примерно такого же роста, как тот человек?

Прошка задумался, а потом сказал:

— Как Фёдор Климентович. Как Толбузин…

Мы ещё раз пообещали Прошке, что сохраним его тайну и никому не выдадим, пока сами не дознаемся, о ком в действительности шла речь. Однако и у меня, и у Вяземского одновременно засела в голове одна мысль, навязчивая и жестокая, не дававшая покоя.

— Если так рассудить, — начал инспектор после долгого молчания, когда мы уже снова выбрались на дорогу, ведущую к моему дому, — получается вполне правдоподобная картина…

— Ох, Гавриил Модестович, вздохнула я, мне и верится, и нет, что… — я осеклась, но князь и так прекрасно знал, чем заканчивалась моя мысль: что Фёдор Толбузин не просто каким-то образом причастен к случившемуся, он и есть — главный виновник, преступник. Убийца…

— Возможно, случилась некоторая ссора, — продолжал рассуждения Вяземский.

— Вот только что им было делить? — возразила я.

— Но ведь Фёдор Климентович работает на станции. Быть может, провинился в чём-то.

— Он приступил к работе на следующий день после происшествия. До этого он бездельничал.

— Тогда, вероятно, он пытался заполучить этот пост, а ваш отец не одобрял?

— И снова нет, — раздражённо выпалила я. — Фёдор никогда не горел желанием участвовать в работе станции. Вы же сами видите, как он отлынивает от своих обязанностей.

— В таком случае в конфликте могла быть замешана третья сторона… — мягко подвёл к новой догадке князь.

Да я и сама уже о том подумала: Фёдор мог действовать не по собственному разумению, а по чьей-то наводке. Самостоятельно он может разве что беспокоиться о том, достаточен ли уровень «беленькой» в его стопке и какая карта ему выпадет на руки за столом.

— Пелагея, вы случайно не замечали, чтобы ваш отец имел какие-то разногласия, скажем, с Климентом Борисовичем?

Я помотала головой:

— Отец Фёдора был другом нашей семьи. Ну, по крайней мере, я так всегда считала, потому что такого мнения придерживался мой отец. Я не припомню, чтобы между ними возникала вражда.

— Не обязательно открытая, — пояснил Гавриил Модестович. — Порой люди поддаются разным слабостям — ревности или зависти. Как думаете, нечто подобное свойственно нынешнему начальнику станции?

Я поёжилась при упоминании о том, что отныне станцией управляет Климент Борисович. Да, я и так это знала, почти успела смириться, однако для меня главным и единственным руководителем этого железнодорожного узла был и остался мой отец. Никто не мог его заменить, уж тем более — Толбузин. Но нужно было смотреть правде в глаза — Вяземский не сказал ничего вопиющего или неожиданного, просто упомянул уже случившийся факт.

Я попыталась сосредоточиться на вопросе:

— Не знаю, что и ответить вам, Гавриил Модестович… Никто не свят, а я не настолько уж хорошо знаю эту семью, чтобы судить о них достоверно.

— Ну, что ж, — инспектор остановился в полусотне метров от моего дома, — в таком случае вам следует особенно приглядеться к ним. У вас ведь на сегодня назначена встреча?

— Да, верно, — без всякого удовольствия констатировала я. — И мне давно уже пора возвратиться домой.

— Полагаю, будет лишним проводить вас до порога. Иначе новой встречи с вашей матушкой мне не избежать, — улыбнулся Вяземский.

— Она вас так напугала? — решила я пошутить.

Князь ответил в том же ироничном тоне:

— Сердобольные родительницы могут лишь восхищать своим усердием и непреклонностью. Однако очень сомневаюсь, что Евдокия Ивановна обрадуется, снова застав вас в моём обществе.

— Боитесь, что и за вас меня сватать начнёт? — ввернула я, и только затем подумала, что шутка могла показаться инспектору грубой.

Тем не менее, Гавриил Модестович не обиделся и не разозлился. Он улыбнулся ещё шире, но с какой-то грустью:

— Нам обоим сейчас следует подумать о делах менее приятных, зато более полезных — не только для нас, но и для общества.

Мои щёки полыхнули румянцем, и я торопливо опустила лицо, чтобы Вяземский этого не заметил:

— Вы совершенно правы. Простите за неуместные шутки. Я лишь пытаюсь не сойти с ума в этой неразберихе.

— Я понимаю, — спокойно произнёс Гавриил Модестович, после чего поцеловал мне руку и попрощался: — Хорошего вам вечера, Пелагея Константиновна. И… удачи.

— Благодарю, — выдохнула уже вслед отдаляющемуся силуэту.

Я ещё долго не могла сойти с места — всё смотрела и смотрела на рослую фигуру инспектора и не хотела двигаться. Словно наваждение, на меня напал какой-то ступор. Я постояла неподвижно ещё с минуту, пока окончательно не убедилось, что Гавриил Модестович ушёл и возвращаться не собирается. А мне в самом деле нужно было поторопиться, чтобы опять не огрести от маменьки.

Впрочем, она так была увлечена подготовкой к вечерним посиделкам с Толбузиными, что совершенно забыла меня отчитать. До шести вечера ещё оставалось время, и я постаралась хоть отчасти включиться в процесс. Однако мысли мои продолжали витать по одним и тем же траекториям: моего отца убили — намеренно или нет, не столь важно, сколько сам факт. Это не было случайностью, совершено настоящее преступление, а преступник, вполне вероятно, совсем скоро переступит порог нашего дома, как переступал уже не раз.

— Ещё чаю? — в третий раз осведомлялась мама, прилежно улыбаясь гостям.

Толбузины прибыли в полном составе — отец, сын и мать. Климент Борисович держался безупречно: вежлив, чинно благожелателен, с той особой старательностью, за которой мне всё время чудилась не столько искренность, сколько опаска. Он улыбался, говорил ровно столько, сколько требовали приличия, и всем видом показывал, что общество наше ему чрезвычайно приятно.

Фёдор Климентович, напротив, никак не мог усидеть спокойно. Он то откидывался на спинку стула, то подавался вперёд, то постукивал пальцами по блюдцу, и при этом не сводил с меня взгляда — настороженного, оценивающего, будто я была задачей, ответ на которую он давно для себя решил, но никак не мог доказать.

— Должно быть… — протянул он наконец, с деланным безразличием, — долго вы сегодня пробеседовали с господином инспектором.

Слова эти были произнесены почти шутливо, но я уловила в них ту особую интонацию, которая не имеет ничего общего с безобидным любопытством. И одновременно почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. О разговоре с Вяземским мне не хотелось распространяться — особенно за этим столом.

— С инспектором? — тотчас подхватила Евдокия Ивановна. — С князем Вяземским?

— С ним самым, — подтвердил Фёдор. — Сегодня утром мы с Пелагеей Константиновной совершенно случайно встретились, но, к сожалению, наша приятная беседа была прервана Гавриилом Модестовичем, которому, как оказалось, не терпелось поговорить с нею наедине. Причем инспектор после того на станции ещё долго не появлялся.

— Удивительно, что вы так хорошо осведомлены о делах на станции, — заметила я не без раздражения.

— Ну, разумеется, — ответил он почти невинно. — Я ведь занимаю, может, и не самый важный, но все же значительный пост. И мой вклад в работу станции имеет немаловажное значение.

— Значительный вклад возможен, — ответила я, — если хоть что-нибудь вкладывать.

Мама тихо ахнула.

— Пелагея, ну что у тебя за грубые шуточки? — строго сказала она и тут же повернулась к Клименту Борисовичу. — Вы уж простите её. Так что же всё-таки хотел от тебя инспектор, Пелагея?

Климент Борисович вмешался с готовностью:

— Да-да, и мне, признаться, чрезвычайно любопытно. Понятия не имею, что могло понадобиться господину инспектору от столь юной барышни.

— Тем для разговора у нас нашлось немало, — ответила я уклончиво.

— И каких же? — с живым интересом осведомился он.

— Самых что ни на есть серьёзных.

— Не сочтите меня суеверной, — вставила мама, — но мне кажется, князь Вяземский излишне… настойчив.

— Работа у него такая, — примирительно сказал Климент Борисович. — Всё вынюхивать да выспрашивать. Хотя, право слово, не понимаю, что у нас можно выведать. У нас же почти ничего не происходит.

— О, нет, — не выдержала я. — У нас происходит куда больше, чем принято замечать.

— Домыслы, Пелагея, — вздохнула мама, — не самая полезная привычка. Однако, уверяю вас, Климент Борисович, у дочери моей немало достоинств. К слову… как вам булочки?

— Благодарю вас, сударыня, — с готовностью отозвался он. — Булочки превосходны. Эти венские бриоши… редкостная удача. И позвольте добавить: в моральных качествах Пелагеи Константиновны я нисколько не сомневаюсь. Девушка она, безусловно, способная — хоть и несколько, хм, чересчур деятельная.

— Ах, вы совершенно правы! — радостно воскликнула мама. — Она вся в отца…

И тут же осеклась.

За столом повисло молчание — плотное, неловкое. Даже чай, казалось, остыл быстрее обычного.

— Мы все глубоко скорбим, — подала голос мать Фёдора, аккуратно складывая салфетку. — Потеря такого человека — тяжёлое испытание.

Климент Борисович медленно кивнул.

— Я вновь приношу вам искренние соболезнования, Евдокия Ивановна. Константин Аристархович был мне, как-никак, другом. Его до сих пор не хватает… всем нам.

Я внимательно следила за его лицом, пытаясь уловить фальшь — слишком правильную интонацию, слишком выверенную скорбь.

— Впрочем, — сказала я неосторожно, — в некотором смысле его кончина обернулась для вас положительным исходом.

— Пелагея! — строго одёрнула меня мама.

— Разве я неправду говорю? — не отступила я. — Климент Борисович заметно улучшил своё положение.

— Прекрати, — почти прошептала мама.

Я замолчала.

— Простите нас, — обратилась она к Толбузиным. — Горе делает язык несдержанным.

— Ну что вы, — мягко сказал Климент Борисович. — Я прекрасно понимаю, как непросто вам сейчас обеим приходится. У меня нет никакого права держать на вас обиду.

— Исцеление после утраты, — вдруг произнёс Фёдор, — возможно лишь исцелением любовью.

Он посмотрел на меня так выразительно, что мне захотелось не исцелить, а испепелить его взглядом.

— Как вы прекрасно говорите, Фёдор, — умилённо сказала мама. — Воистину, слова ваши — прямо бальзам на душу.

— Ну, что вы, Евдокия Ивановна, для вашей дочери мне никаких слов не жалко.

Так и хотелось вставить, что свои драгоценные слова Фёдор вполне может оставить при себе — я не обеднею, а ему ещё пригодятся, чтобы окучивать менее взыскательных девиц, но этот миг снаружи донёсся какой-то протяжный, тревожный звон.

Колокол.

Потом ещё один. И ещё.

— Что это? — разом переполошились все присутствующие.

Я поняла первой:

— Пожар.

— Что?.. — вздрогнула мама.

Я уже бросилась к окну. Над крышами поднимался дым — густой, тёмный.

— Это где-то рядом со станцией, может, даже прямо на станции, — сказала я.

— Не может быть, — вскочил Фёдор Климентович. — Вы, должно быть, ошиблись.

— Посмотрите сами, — ответила я.

— Если это угольные склады… — побледнел Климент Борисович. — Это катастрофа.

Я уже направлялась к дверям.

— Пелагея, куда ты?! — вскрикнула мама.

— На станцию.

— Это я должен бежать, — растерянно сказал Климент Борисович.

— Тогда бежим вместе.

Фёдор Климентович замер.

— А что же мне делать?

Я обернулась и бросила, не размениваясь на любезности:

— Продолжайте пить чай. Он гораздо вкуснее водки.

И мы с Климентом Борисовичем выбежали из дома, оставив за спиной встревоженные голоса, навстречу нарастающему звону колоколов.

Мы выскочили из дома почти бегом. Извозчик подвернулся на счастье сразу. Я только успела выкрикнуть, что нам срочно на станцию, как он хлестнул вожжами. Пролётка подпрыгивала на камнях, Климент Борисович держался за борт, а я смотрела вперёд — туда, где над крышами уже поднималось мутное, рыжее зарево.

Чем ближе мы были, тем тяжелее становился воздух. Угольный дым нельзя спутать ни с чем: он горький, липкий, сразу садится в горле. Ещё задолго, как мы смогли разглядеть эпицентр бедствия, лёгкие у нас заложило от копоти.

У ворот станции нас встретил Вяземский. Сюртук на нём был расстёгнут, лицо закопчено, но взгляд — ясный и собранный.

— Горят склады Лебедева, — объявил он без предисловий. — Южный ряд. Ветер дурной.

Слова его подтвердились сами собой: пламя уже вырывалось из-под навесов, искры летели высоко, осыпая соседние постройки. Уголь горел медленно, но жар стоял такой, что к складам невозможно было подойти близко.

— Господи… — простонал Иван Фомич, появляясь рядом. Лицо у него было серое, глаза бегали. — Там же весь запас… весь!

— Сейчас важнее, чтобы огонь не ушёл дальше, — ответила я, не глядя на него. — Если перекинется на мастерские и контору, станция встанет.

Климент Борисович стоял, растерянно оглядываясь, словно ожидал, что кто-то сейчас подаст ему готовое решение.

— Может быть… дождаться пожарных? — нерешительно произнёс он.

— Они ещё где-то в городе, — резко ответил Вяземский. — А огонь ждать не станет.

Люди уже суетились: тянули бочки к колонке, передавали вёдра цепью, кто-то лез с багром прямо к очагу. Я сразу увидела, что делают не то: льют в середину, где огонь только злее шипит и пожирает воду.

— Не туда! — крикнула я, перекрывая треск. — Лейте по краям, сбивайте жар! Очаг так не взять!

Семён, обходчик, обернулся на мой голос.

— Семён, бери людей и держи восточную сторону! — продолжала я. — Там сараи близко стоят!

Он кивнул коротко и побежал, даже не оглядываясь.

На крыше соседнего строения я заметила Савелия.

— Доски сухие! — крикнул он сверху. — Искры летят!

— Тащите мокрые мешки, старые рогожи, что есть! — крикнула я. — Смачивайте крыши, не давайте искрам зацепиться!

Вяземский мгновенно подхватил мою мысль и повторил приказ уже остальным, властным голосом. Люди засуетились быстрее — когда есть чёткое дело, паника отступает.

Лебедев метался между рабочими, хватал их за рукава.

— Да что же вы делаете! — кричал он. — Там мой уголь, туда лейте!

— Если сейчас не остановим распространение, пострадает не только ваш уголь, но и всё остальное, — сказала я ему жёстко. — И последствия будут намного страшнее.

Климент Борисович стоял в стороне, прижимая платок ко рту. Вид у него был такой, будто он вот-вот грохнется в обморок. Я уже не обращала на него внимания. В голове было только одно: расстояние, ветер, время. Уголь — коварная вещь: не пылает, а тлеет, и именно потому его так трудно усмирить.

— Куземский! — позвала я начальника мастерских. — Между складами и сараями забор! Его надо разобрать!

— Да вы что… — начал он.

— Если будет просвет, огню не за что будет цепляться, — перебила я. — Лучше пожертвовать забором, чем потом всё выгорит подчистую.

Он выругался сквозь зубы, но махнул рукой. Топоры застучали, доски полетели в стороны. Искры взвились выше, но пламя, лишённое подпитки, стало заметно сдавать.

Семён вернулся весь мокрый от пота и чёрный от сажи.

— Восток держим, — хрипло сказал он. — Дальше не идёт.

— Хорошо, — ответила я и тут же закашлялась, вдохнув дым.

Вяземский сунул мне флягу.

— Выпейте хоть глоток, Пелагея Константиновна.

Я отпила, чувствуя, как жжёт горло, и снова огляделась.

— Где Савелий?

— Тут я! — донеслось сверху. — Уже меньше летит!

Прошло, должно быть, около получаса, прежде чем со стороны города донёсся стук колёс и крики — прибыла пожарная команда. Люди в касках, с насосом и тяжёлыми шлангами быстро взяли дело в руки, уже без суеты, но с той уверенностью, которая приходит, когда самое страшное позади.

С их помощью огонь окончательно удалось усмирить. Он ещё дышал жаром, ещё дымился в глубине угольных куч, но больше не рвался наружу и не пытался перекинуться дальше. Под ногами хлюпала тёмная, маслянистая вода, балки почернели, но станция устояла.

Иван Фомич с усталым и удручённым видом сел прямо на какой-то ящик, обхватив голову руками.

— Господи-боже… Там же угля тысяч на тридцать… А ведь ещё не всё уплочено… Как же так… Ох, как же… — ныл он себе под нос, но его горе понять было можно.

Я мысленно посочувствовала ему, но вслух ничего не сказала. Сама стояла, едва держась на ногах, вся в саже, с ноющими руками и тяжёлой головой, и смотрела на склады. Огонь отступил. Но тревога моя никуда не делась.

В этот момент ко мне подошёл Климент Борисович. Он выглядел теперь ещё более постаревшим и сильно напуганным.

— Пелагея Константиновна… вы сегодня… проявили большую… как бы это сказать…

Я посмотрела на него устало.

— Я сделала то, что должна была, — сказала я. — Каждый — насколько смог.

— Я лишь желал выразить вам благодарность…

Не хотелось мне сейчас никаких бесед, даже самых любезных. Я чувствовала себя вымотанной и едва держалась на ногах. Климент Борисович ещё продолжал мямлить, когда к нам подошёл Гавриил Модестович. В его лице также легко читалась усталость, но помимо всего прочего было и другое чувство в его глазах, дать которому определение я не смогла, но успела немного испугаться, потому что взгляд инспектора показался жёстким.

Однако его жёсткость была нацелена не в меня. Подойдя, Вяземский тотчас услышал, о чём ведётся разговор, и обратился к начальнику станции:

— Климент Борисович, в текущем положении ограничиться простой благодарностью Пелагее Константиновне равносильно халатности.

— Халатности? — переспросил Толбузин, не сумев скрыть дрожь в голосе. — Да как же это? Откуда ж тут халатность, сударь? Должно быть, вы имели в виду нечто совсем другое?

— Я имел в виду ровно то, что сказал, — отрезал князь. — И если нечто отдаёт халатностью, то это халатность и есть.

— Но позвольте, Гавриил Модестович, при всём уважении, что я сделал не так? — недоумевал начальник. — Разве не положено благодарить, даже за самую малость?

— В данном случае совершенно очевидно, что речь совсем не о малости, Климент Борисович. Пелагея Константиновна — весьма полезный человек в железнодорожном деле, который не теряется перед трудностями и опасностями. Тем не менее, вы всё ещё не предложили ей должность на станции, это я и называю халатностью.

— Должность? — чуть ли не по слогам произнёс Толбузин. Седые клочки волос у него на голове, кажется, растопорщились в тот момент ещё сильнее, а глаза буквально полезли из орбит.

— Что вас удивляет? — строго осведомился инспектор. — Вы ведь мне и сами говорили, что Пелагея Константиновна до недавнего времени часто бывала на станции.

— Да, верно! — выпалил Климент Борисович почти обрадованно. — Однако должности никакой не занимала! Даже прошлый начальник станции не отважился на подобное…

— Так отважьтесь вы, — прервал его Вяземский.

— Да как это можно? — теперь Толбузин стал белеть лицом. — Пелагея Константиновна ведь… барышня.

— Это не мешает ей тушить пожар и принимать сложные решения.

— Но и её отец, будучи первым человеком на станции, так и не одобрил инициативы принять на службу…

Я уже собралась вмешаться в это бессмысленный и в каком-то смысле унизительный для меня разговор, но тут снова заговор Гавриил Модестович, и его перебивать я не стала.

— У вас есть шанс поступить более дальновидно, чем ваш предшественник, Климент Борисович. То, на что не хватило решимости у прошлого начальника станции, должно хватить у вас. В конце концов, вы же не станете спорить, что вам не достаёт квалифицированного персонала.

— Спорить не стану, но…

— Пожалуйста, закончим этот разговор, — всё-таки вставила я, ощутив ещё большую усталость, чем прежде. — Раз Климент Борисович уже счёл меня бесполезной в данном деле, и передумывать не собирается, то и не о чём рассуждать.

— Помилуйте, никогда я такого не говорил! — взмолился Толбузин. — Бог с вами, Пелагея! Я же ведь только что благодарил вас!

— Отблагодарите не только словами, но и покровительством, — продолжал гнуть свою линию инспектор.

Внезапно к нам подлетел Лебедев. Его первый шок уже отступил, и место отчаянию и рассеянности пришла натуральная злость.

— Климент Борисович, мы немедля должны уладить вопрос с договором уголь! — с наскока предъявил он. — На складе был запас, ещё неполностью оплаченный! А сейчас уголь порченный! Он больше ни на что не годится!

— Но что-то ведь осталось… — ещё больше просел под этим натиском Толбузин. — Не горячитесь, прошу вас…

— Не горячиться?! Да вы же ввек со мной не расплатитесь, да и сами останетесь без угля! А пожар на вашей ответственности!

— Будет произведено расследование, — сказал Вяземский. — В данный момент вопрос может обождать.

— А я ждать не стану! — кипел Иван Фомич. — У меня каждая копейка посчитана! Рубль к рублю! Кто, скажите на милость, ответит за это варварство?!

— Виновные и ответят, — отрезал князь. — Вам следует унять пыл.

— Прошу меня извинить, но вопрос по углю не терпит отлагательств, — остался непреступен Лебедев. — И нам с Климентом Борисовичем следует сию же секунду обговорить все условия. Иначе я буду жаловаться!

— Мы всё уладим! — сдался Толбузин. — Не надобно никаких жалоб! Прошу, пройдёмте в мой кабинет и…

Он уже развернулся, чтобы поскорее уйти вместе с купцом, однако инспектор остановил Климента Борисовича вопросом:

— Так что насчёт Пелагеи?

— Гавриил Модестович… — успела открыть я рот.

И вдруг Толбузин махнул рукой:

— Так тому и быть! Пусть Пелагея Константиновна поступает на службу! Но — под вашу ответственность!

— Эту ответственность я легко могу оставить за собой, — ответил Вяземский.

А я просто ушам своим не поверила, вообще не успела сообразить, что произошло. Климент Борисович бросил на меня последний взгляд, то ли рассерженный, то ли виноватый, после чего скрылся вместе Лебедевым решать другие дела.

Я смотрела им вслед и едва ли осознавала весь смысл случившегося.

— Поздравляю вас, Пелагея Константиновна, — произнёс Вяземский.

Я глянула на него — он улыбался одним уголком рта.

— Я… я не знаю, что сказать, — честно призналась я. — Полагаю, следует вас поблагодарить…

— Это мне и всем прочим следует благодарить вас за вашу настойчивость и преданность, — возразил князь. — Однако теперь на вас ещё больше ответственности, чем прежде.

— О, вряд ли мне дадут высокую должность… — рассудила я, усмехнувшись.

— Это неважно, — Гавриил Модестович встал прямо передо мной и проговорил спокойно, негромко, но вкрадчиво: — Теперь у вас будет возможность постоянно наблюдать за работой станцией. И это может означать лишь одно — вам предстоит двойная работа: не только замечать текущие проблемы, но и отыскивать разгадки прошлых. Нечто подсказывает мне, что и пожар может быть неслучайным. Так что будьте бдительны.

Невзирая на серьёзный тон, инспектор улыбался прозрачной спокойной улыбкой, и я не смогла не улыбнуться в ответ.

— Я всегда сохраняю бдительность. И коль скоро нам предстоит работать вместе, уверена, что теперь станет легче отыскать ответы.

— Нисколько не сомневаюсь, — князь взял мою рук, поднёс к губам и оставил на пальцах невесомый поцелуй, простой и короткий. И мне в тот момент было жаль, что это мгновение не продлилось хоть чуточку дольше.

Уже через пару дней Климент Борисович распорядился выделить мне в станционной конторе рабочий стол. Официально моя должность значилась как письмоводитель, а неофициально — «сиди, не отсвечивай». Тем не менее, мне даже выписали жалование в тридцать рублей в месяц, что по меркам тех же обходчиков, грузчиков и прочих простых работяг считалось почти роскошью. Моя работа заключалась в том, чтобы с восьми утра и до пяти вечера переписывать документы в нескольких экземплярах — телеграммы, рапорты, циркуляры, приказы, в общем, любую текущую документацию, коей имелось множество. Вдобавок за мной закрепилось ведение журналов входящей и исходящей корреспонденции, а также ведомости на расходы. Проще говоря, на меня свалили фактически всю бумажную работу, переделать которую не представлялось возможным, даже работай я по двадцать часов в сутки.

Тем не менее, я не роптала, а напротив — радовалась. Вся эта волокита была мне хорошо знакома, рутина меня никогда не пугала, многочасовые просиживания на стуле — и подавно. Да, мне бы хотелось заниматься чем-то посерьёзнее. Думаю, многие, в том числе сам начальник станции, прекрасно понимала, что я в состоянии выполнять намного более сложные задачи, но уже само моё назначение являлось из ряда вон выходящим. По всей Туле мгновенно расползлись слухи о «станционной барышне» — такую невидаль хотелось многим узреть воочию.

Одно дело, когда дочь начальника то и дело околачивается рядом с отцом — тоже прецедент, но не настолько уж вопиющий, потому что всё происходило неофициально. Но совсем другой коленкор — взять на железнодорожную работу девушку, к такому повороту Тула ещё не была морально готова.

И всё же обязательства мои исполнялись прилежно и в срок, из-за чего мне порой приходилось задерживаться дольше положенного часа. А это в свою очередь вызывало уважение. Ну, ещё и недоумение — особенно у одного индивида.

— Пелагея, вы нынче снова решили посвятить себя письменной деятельности? — в очередной раз подплыл ко мне Фёдор с нахальной улыбочкой.

После того чаепития в наше доме и последующего тушения пожара он как будто бы окончательно уверился в том, что мы пара, и я от него уже никуда не денусь. Самомнению и наглости этого товарища я не уставала поражаться. Вот откуда, скажите на милость, он набрался такого арсенала? Это с рождения выдают на генном уровне или учатся за карточным столом в домах терпимости*?

— Я решила всю свою жизнь посвятить деятельности, Фёдор Климентович, — ответила я. — И не столь важно, письменная она или какая-то ещё. Главное — приносить пользу обществу.

— Ваша польза уже состоит в том, что вы рождены столь прекрасным созданием, — отрепетировано заявил Толбузин-младший.

Я подняла на него взгляд исподлобья. Как бы мне ни хотелось зарядить ему промеж глаз чернильницей, положение обязывало меня оставаться спокойной и разумной.

— Если это комплимент, который вы подслушали где-то на улице, то уверяю, адресован он был точно не мне.

— А я адресую вам.

— Напрасно, — я отложила уже готовый гербовый лист с копией распоряжения и взялась за новый.

— Отчего же? — удивился Фёдор.

— Оттого, что если красота и входит в список моим достоинств, то где-то на самых последних местах.

— Вы к себе слишком суровы, Пелагея. Заверяю, вы могли бы блистать на каком-нибудь светском мероприятии.

— Благодарю. Но сейчас мне приятнее блеснуть в безупречной переписи документов.

— Вы себя губите, — вздохнул он, продолжая виться вокруг моего стола. Ужасно бесило, что его тень то и дело падала на лист, что откровенно мешало работе и сосредоточению. — И кстати о светских мероприятиях… Давеча к нам пожаловала антреприза Медведева. Вы, должно быть слыхали?

— Нет, — ответила коротко, надеясь, что на этом порыв Толбузина иссякнет. Не тут-то было.

— А вот я вам сообщаю. В Дворянском собрании дают «Горе от ума» Шекспира…

— Грибоедова, — на автомате поправила я.

— Да-да, именно. Значится, слышали всё-таки? А уже бывали?

— Нет.

— Зря! Очень зря!..

Господи, дай мне сил…

— А как вы смотрите на то, чтобы завтра же вечером отправиться на пьесу? — не унимался Фёдор.

— Какую? — я только-только вновь сфокусировалась на документе, но слишком рано обрадовалась.

— Ну, так «Горе от ума»! — радостно пояснил Толбузин.

Пришлось опять отвлечься. Я уставилась на него с выражением лица, от которого у нормального человека уже бы сработал инстинкт самосохранения.

— «Горе от ума»? — переспросила я.

— Именно, — закивал Фёдор. — Говорят, недурственное зрелище. Очень остроумно и современно. Можно вдоволь посмеяться.

— Было бы куда интереснее и полезнее, если бы пьеса называлась «Горе от тунеядства». Уверена, кому-то она могла бы пойти на пользу.

После этих слов я снова уткнулась в работу. Толбузин помолчал некоторое время в растерянности.

— Но такой пьесы нет… — растерянно пробормотал он наконец. — Но, если желаете, могу узнать…

Я закатила глаза. А что ещё оставалось?

— Послушайте, Фёдор, — не выдержала я и перешла на самый строгий тон, — я не желаю, чтобы вы узнавали для меня о пьесах, и вообще не желаю идти в театр.

— Почему?

— Потому что работаю. Видите, сколько мне ещё предстоит сделать? — я указала на свой стол, заваленный вдоль и поперёк бумагами всех сортов.

— Но ведь это можно отложить до завтра… Или даже послезавтра…

— Кажется, ваше рабочее время подошло к концу, — заметила я, глянув на часы. — До завтра, Фёдор Климентович.

Он постоял ещё немного, а потом всё-таки ушёл, бросив напоследок невнятное прощание. Обиделся. Ну и фиг с ним. Наконец-то хоть поработать спокойно можно, чем я и занялась с превеликим удовольствием.

Но на самом деле существовала ещё одна причина, почему я не торопилась домой: дело в том, что Евдокия Ивановна ежевечерне, что называется, промывала мне мозги. Если все прочие старались относиться снисходительно к моему назначению, ну или на худой конец просто крутили пальцем у виска, то моя матушка открыто выражала протест. Её совершенно не интересовали разумные доводы, что отныне мы можем не беспокоиться о своём положении, а жить на моё, пусть и скромное, жалование.

— Что же люди скажут о нас, Пелагея?! — выла она, только я успевала переступить порог дома. — Ты об этом подумала?! Одна девица! А там же ведь одни мужчины! Какое горе!

— Мама, ну, в конце концов, мне же не выдали «жёлтый билет»**…

— Не смей! Не смей подобного произносить в этом доме! Господи, какое горе!..

В общем, ничего положительного в текущей ситуации Евдокия Ивановна не видела. Она и раньше проклинала мои интересы делами отца, но тогда Константин Аристархович был ещё жив и мог как-то повлиять. Сейчас же осталась совершенно беззащитной под этими атаками.

Однако, невзирая на все трудности, хлопоты и предрассудки, я знала, что не просто занимаюсь полезным делом (а дело моё и впрямь было полезным, хоть и мелким), я имею возможность физически и легально находиться на станции, следить за происходящим и потихоньку, незаметно для всех искать информацию, которая помогла бы в главной для меня сейчас миссии — разыскать убийцу моего отца.

Когда мы время от времени сталкивались с Прошкой, он каждый раз бросал на меня пугливые вопросительные взгляды, но я ничего не могла ему сообщить, просто хранила его тайну и тщательно наблюдала за всеми обитателями, кто хоть чем-то вызывал подозрения.

Вместе с инспектором мы ещё раз ходили на место происшествия, но уже ничего, конечно, не нашли. Потом повторно проверили бушлаты служащих, но также не выявили подозреваемых. Наши первоначальные зацепки ни к чему не приводили. Про этикетку от водки вообще промолчу — «Шустовъ» никто из рабочих не употреблял, сомневаюсь, что когда-либо пробовал. Да и подпиленный болт не говорил ни о чём, кроме того, что пили его намеренно, но кто и когда оставалось загадкой.

Я не теряла надежды. И в те моменты, когда большая часть служащих расходились по домам, улучала момент, чтобы изучить архивы отца — после него осталось много различной документации, в том числе его личные записи. Константин Аристархович часто делал пометки в собственных журналах. Я незаметно перетащила их к себе и методично изучала, ища подсказки. Вот и сейчас я снова склонилась над очередной записью, выискивая намёки, которые бы привели к распутыванию дела.

— Нашли что-нибудь? — раздался голос рядом, и я вздрогнула.

Так внимательно читала, что совершенно перестала следить, есть ли кто поблизости. Да и нечасто кто-то ко мне подходил, особенно — в такое время.

— Гавриил Модестович, — констатировала я, выдыхая от облегчения, — вы хотя бы сигнал какой подавайте, когда появляетесь.

Инспектор улыбнулся, пододвинул к моему столу стул и сел сбоку. Он тоже некоторое время глядел в заметки покойного начальника. Потом повернулся ко мне.

— Кажется, мы зашли в тупик, — признал он очевидное.

Мне же абсолютно не хотелось этого признавать, но я была вынуждена согласиться:

— Похоже на то. Но я всё же не верю, что некто давно держал зло на моего отца, но никак этого не проявлял, а Константин Аристархович ничего не заметил. Он был человеком добрым и незлобливым, но вместе с тем чутким, неплохо разбирался в людях. Так мне, по крайней мере, казалось…

— Иногда мы склонны приписывать нашим родным людям излишние достоинства, — задумчиво проговорил Вяземский, а затем быстро добавил: — Я не имею в виду, что ваш отец не был достойным человеком. Вовсе нет. Я не знал его, но по многочисленным свидетельствам убедился в его исключительной добропорядочности. Я о другом. Что он мог быть не столь проницателен, как вам казалось. А добросердечие его напротив делало его беззащитным пред чужими недобрыми помыслами.

— Всё может быть, — ответила я.

Мне стало грустно. Я не позволяла себе раскисать, но иногда, в некоторые моменты печаль оказывалась сильнее. И чем больше уверялась в своей беспомощности, тем крепче становилась печаль.

— Позвольте я провожу вас домой, Пелагея? — вдруг предложил инспектор. — Время уже позднее. Вы устали, вам необходимо отдохнуть.

Меня искренне тронула его забота — тот тон, с которым Гавриил Модестович произнёс эти слова. Я понимала, что он говорит искренне, хотя какая-то часть меня ещё продолжала сопротивляться таким жестам. Всё-таки привыкла быть сильной, независимой, самостоятельной, той, что «и коня на скаку, и в горящую избу». Однако взгляд князя, направленный ко мне, почти не оставил шансов на сопротивление.

— А вы разве больше не боитесь гнева моей матушки? — решила я пошутить напоследок.

— Я боюсь за усердием в работе пропустить нечто более важное, — ответил он.

Я не поняла до конца этого ответа, но расспрашивать не стала.

Мы вышли из станционной конторы вместе. Побрели по Киевской улице. Вечер был прохладный, но не холодный. Газовые фонари уже горели, отбрасывая мягкие круги света на мостовую, и наши тени то сливались, то расходились в такт шагам.

— Скажите, Гавриил Модестович, — решилась я задать вопрос, который давно вертелся у меня в голове, — почему вы с таким рвением схватились за это дело? В вас столь сильна тяга к справедливости?

— Не без этого, — улыбнулся Вяземский. — В конце концов, моя должность обязывает наводить порядок. А когда происходит столь вопиющий случай, и вовсе нельзя отступать.

— Но есть и другая причина? — предположила я, хотя не было никаких оснований так считать.

К моему удивлению, князь утвердительно кивнул:

— Есть. И причина в моём собственном прошлом.

Он замолчал, а я закусила губу. Мы никогда ещё не разговаривали с инспектором о его личных делах. Я вдруг поняла, что совершенно не знаю его. Даже он со своей стороны куда больше осведомлён обо мне. Однако снова задавать вопросы было бы слишком навязчиво.

Вяземский заговорил сам после некоторого молчания:

— Мой отец также погиб при сомнительных обстоятельствах. Официально его гибель считается несчастным случаем, как и смерть Константина Аристарховича. Но я лично считаю иначе и, хотя вряд ли когда-нибудь докопаюсь до истины, слишком много времени минуло с тех пор, не могу пустить на самотёк вашу трагедию, пока ещё есть шанс наказать виновного.

— И я вам за это бесконечно благодарна.

— Не стоит меня благодарить, — ответил Гавриил Модестович с грустью. — Увы, сейчас загадки только множатся, а преступник до сих пор безнаказан. И тем временем продолжает творить свои злодеяния. Пожар на складах, несомненно, был подстроен.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, — твёрдо заявил Вяземский. — Сам по себе уголь едва ли способен воспламениться. Нужен внешний источник, причём сильный. Кроме того, очагов возгорания было минимум три — к такому выводу пришли пожарные.

— Стало быть, поджог… — пробормотала я.

— Вне всяких сомнений.

— И вы думаете, что и это как-то связано с убийством моего отца?

Гавриил Модестович окинул меня молчаливым взором, и я прочла ответ в его глазах ещё до того, как он произнёс:

— Это весьма вероятно.

В тот момент мы свернули за угол, к площади у Кремля. До моего дома ещё оставалось прилично идти. Мы пошли довольно мудрёным путём, не прямиком. Но меня порадовало, что так мы с Гавриилом Модестовичем сможем прогуляться подольше.

Вдруг из полумрака появился пожилой разносчик с лотком на ремне. Лоток был заставлен всякой мелочью: цепочками, булавками, медными крестиками. Завидев нас, торговец тотчас пошёл навстречу.

— Гляньте, барышня, — ласково попросил он, — авось приглянется чего. На счастие, на удачу вам будет.

Я хотела было отказаться, но тут увидела крошечный самоварчик — точь-в-точь как те, что делают в наших тульских мастерских, только совсем маленький, чтобы носить на платье. Невольно загляделась и потянулась рукой.

— Чистая работа, — тут же отрекламировал разносчик. — К лицу вам будет, сударыня.

— Нет-нет, я… — начала говорить, убирая руку.

— Сколько просите? — перебил меня инспектор.

— Тридцать копеек, барин, и ни копейки меньше, — гордо заявил торговец.

Гавриил Модестович достал монеты, не торгуясь, и взял брошь. Я хотела было сказать, что не нужно, что это слишком, но он уже подошёл ближе и, чуть наклонившись, осторожно приколол самоварчик к моему шерстяному платку, у самой ключицы. Пальцы его на миг коснулись кожи, и я замерла — сердце стучало так громко, что, казалось, он должен был услышать.

— На память, — прокомментировал Вяземский, и в голосе его послышалось что-то новое, тёплое, чего я раньше не замечала за его обычной сдержанностью.

Я только смогла кивнуть и пробормотать: «Благодарю», чувствуя, как загораются щёки, но не от мороза, а от чего-то совсем другого, пока неназванного. Мы пошли дальше, и я всё время бессознательно касалась броши пальцами. Глупый жест, знаю, но почему-то вдруг стало так тепло в душе, что даже глупости не казались настолько уж глупыми.

Оставшееся время мы провели в основном в молчании. Вяземский проводил меня до самого дома. У калитки я тихо сказала:

— Спасибо вам… за всё.

Он только слегка сжал мою руку на прощание и ответил:

— До завтра, Пелагея Константиновна, — и просто ушёл.

Я вошла в дом, прижала ладонь к броши на груди и долго ещё стояла в темноте, слушая, как стучит сердце.

— Пелагея? — появилась в коридоре Евдокия Ивановна с уже привычным усталым и укоризненным выражением лица.

За прошедшее со смерти отца время матушка сильно сдала. Она старалась держаться по мере возможности, но горечь утраты делала своё дело — мама постарела и как-то осунулась. В такие моменты, когда печать скорби настолько явственно читалась в её лице, мне становилось вдвойне тяжко держать оборону и оставаться непреклонной.

— Опять просиживала в своей конторе допоздна? — скорее не спросила, а заключила она, окидывая меня тяжёлым взглядом.

— Работы много, маменька, — ответила я, стараясь не встречаться с ней глазами. — После… смены начальника на станции немало трудностей. Нужно следить за порядком.

— Не понимаю, — разочаровано проговорила Евдокия Ивановна, — отчего ты решила, что следить нужно непременно тебе? Климент Борисович — человек компетентный и ответственный…

Я не стала комментировать ответственность и компетентность Климента Борисовича. Всё равно мама не прислушалась бы к моему мнению.

— На счастье, что Толбузин теперь заведует станцией, — продолжала она рассуждать вслух. — И как прекрасно, что и сын его так же задействован. Уж теперь-то станция в надёжных руках.

Я скрипнула зубами и не смогла сдержаться:

— Была бы в надёжных, не случилось бы пожара… — проворчала себе под нос.

Однако матушка услышала и тотчас всплеснула руками:

— Ах, этот пожар! Такое несчастье! Бедный-бедный Иван Фомич! Уж как он пострадал! Ну, почему с хорошими людьми приключаются такие ужасающие вещи?!

— Не знаю, маменька, — вздохнула я. — Как говорится, на всё воля Божия…

— И то верно, и то! — горячо поддержала мама. — Да Иван Фомич и не ропщет! Удивительной стойкости человек! Давеча мы у церкви повстречались. Я выразила ему свои самые искренние соболезнования.

— Правильно, маменька. Уверена, Иван Фомич принял их с благодарностью. А сейчас позвольте, я пойду к себе отдыхать.

Я уже собиралась уйти, как Евдокия Ивановна меня окликнула:

— Пелагеюшка, надеюсь, ты не позабыла о званом вечере?

Остановившись на середине лестнице, я обернулась:

— Званом вечере?

— Ах, Боже ты мой! — всплеснула руками мама. — Сплошной ветер у тебя в голове! Ну, конечно! Иван Фомич всех звали к себе на званый ужин! Уже в будущую пятницу. Климент Борисович и Федор тоже приглашены. Как ты могла забыть? Это ведь прекрасная возможность снова сблизиться…

После этих слов мне уже ничего не хотелось слышать. Да, о приглашении Лебедева я всё-таки вспомнила. Ещё на поминках он об этом заикался, но затем действительно как-то вылетело из головы. А уж присутствие обоих Толбузных, коих я лицезрела почти ежедневно в конторе, тем более не вдохновляло. Однако был приглашён туда и другой человек…

Вспомнив об этом, я вновь бессознательно коснулась пальцами броши на платке.

— Пелагея? — вырвала меня из грёз Евдокия Ивановна. — Что это у тебя?

Она подошла ближе и пригляделась к броши.

— Так, безделушка, — быстро отмахнулась я. — Купила за пару копеек у уличного торговца.

— Ох, Пелагея, — мама сердито покачала головой. — Откуда же у тебя столь дурной вкус? Разве ты не понимаешь, как важно девушке в твоём положении выглядеть прилично? Что подумает Фёдор Климентович?

— Мама, — я резко повернулась к ней, сама не ожидав от себя подобной резкости, — а когда уже вы окончательно поймёте, что мне не по сердцу Фёдор Климентович? Он смутьян и бездельник. Он мне противен. Даже видеть его — уже мука для меня. Не говоря уже о том, чтобы идти за него замуж!

— Пелагея… — Евдокия Ивановна отшатнулась от меня в ужасе. — Как ты можешь? — пробормотала она перепугано. — Откуда в тебе столько неблагодарности? Климент Борисович во всём тебе потакает и благодетельствует не меньше отца, нашего покойного Константина Аристарховича, земля ему пухом… Пусть я даже не приветствую его методов, но благосклонность его очевидна. А ты... вот так плюёшь на добрые деяния?..

— Мама… — я смягчилась и хотела было её успокоить, однако Евдокия Ивановна уже расстроилась окончательно.

Она отвернулась, скрывая навернувшие слёзы, и быстро ушла прочь. Я глянула ей вслед, чувствуя одновременно стыд за то, что расстроила родного человека, и злость, что не могу донести до своей матери всю правду о том, почему мне так неприятны Толбузины. Хотя бы потому, что всей правды я пока и не знала.

С тяжёлым сердцем отправилась в свою комнату. Несомненно, Евдокия Ивановна провела эту ночь в не менее тяжких помыслах, но, увы, пока что я не могла помочь ей.

Последующие дни я не могла ни о чём думать, кроме как о том, что непременно обязана явиться на званый ужин и отказать никак не могу, даже если мне этого очень хочется. А мне и хотелось, и не хотелось одновременно…

С одной стороны, это была прекрасная возможность понаблюдать за Толбузинами в относительно неформальной обстановке, что-то, возможно, выведать, быть может, застать какой-то разговор, который хоть немного прольёт свет на правду о смерти моего отца. Но, с другой стороны, я и так следила за ними достаточно и всё же до сих пор ничего не выведала. Кроме того, у Фёдора опять появится прекрасный повод продолжить свои поползновения в мою сторону, чего я категорически не желала.

Однако, с третьей стороны, князь Вяземский тоже будет там… В конце концов, он и был тем лицом, перед которым в первую очередь хотелось блеснуть Лебедеву. Он теперь регулярно появлялся на станции и не упускал случая перекинуться парой слов не только с начальником, но и с инспектором. Командировка Гавриила Модестовича явно затягивалась, никто не знал, сколько ещё господин инспектор пробудет у нас, в Туле. Только я понимала, что Вяземский не уедет до тех пор, пока не будет поставлена окончательная точка в расследовании, за что была ему безмерно благодарна и… чего теперь даже как-то немного побаивалась.

Ведь как только станет известно, кто чинит козни на станции, Гавриил Модестович завершит свой служебный долг и уедет обратно в Петербург. А как только я начинала думать об этом, сердце моё заходилось беспокойно, а на душе появлялась тяжесть…

Неужели я успела так истово привязаться к этому мужчине?.. Я, которая в прежней жизни и помыслить не могла о том, чтобы подпустить к себе особь мужского пола ближе, чем на расстояние вытянутой руки? Почти немыслимо… И, конечно, страшно. Да, это был настоящий страх — страх за то, что рано или поздно эти станционные хлопоты закончатся, и я больше никогда не увижу Гавриила Модестовича. Потому, наверное, и не смела принять окончательное решение отказаться от светского мероприятия. Всегда можно сослаться на дурное самочувствие, занятость или прочие помехи. Однако я этого не делала.

Просто старалась отмахиваться от навязчивых мыслей, предчувствий, сомнений, снова с головой уходила в работу — к тому у меня уже давно выработалась устойчивая привычка. Но мысли накатывали вновь и вновь…

Вот и сейчас я листала записи отца, но едва ли дотошно анализировала прочитанное. Слова пробегали перед глазами, почти не касаясь сознания.

«По состоянию на июль расходы на уголь выросли на треть, в том числе в связи с запуском новых маршрутов…»

Я перевернула страницу, в то время как другой рукой снова прикоснулась к области ключицы слева, которую прикрывал платок. С каждым днём на станции становилось всё холоднее. Уже подступал декабрь. Печи топили исправно, но тепла всё равно иной раз не хватало, особенно когда поднимался сильный ветер. Сегодня погода особенно лютовала. Кое-где в конторе сквозило из щелей. В моём углу обнаружилась приличная дыра. Я ещё вчера попросила Савелия Игнатова проложить паклей брешь, но он до сих пор не появился, хотя обещал.

В этот момент я вновь коснулась тридцатикопеечной броши и… улыбнулась.

Быстро убрала улыбку и опять погрузилась в записи.

«Да что с тобой, Пелагея Константиновна? Никак любовная лихорадка приключилась? Прекрати эти глупости», — строго наказала себе и ещё сильнее заставила себя сосредоточиться.

«Однако следует провести тщательную проверку, поскольку кочегарни…»

— Доброго дня, Пелагея Константиновна, — раздалось рядом.

И мне уже не пришлось прилагать усилий, чтобы не улыбаться. Передо мной появился Фёдор, что, конечно, само по себе не являлось приятным событием.

— Здравствуйте, Фёдор Климентович. Вы сегодня снова решили половину рабочей смены отдохнуть? — ну, не сдержалась я от того, чтобы немного уколоть этого щёголя.

— Не отдыха мне, — заявил он, вздёргивая нос. — Отлучался по личному распоряжению начальника станции. И нынче спешу к нему с докладом.

— Да? Ну, тогда поспешите активнее.

Толбузин смерил меня чуть ли не презрительным взором, но меня это нисколько не проняло. После чего он тут же двинулся к кабинету Климента Борисовича и через секунду скрылся за дверями.

Я покачала головой, выдохнула и в который раз постаралась что-то разобрать из написанного.

— Пелагея Константиновна, — буквально через минуту внезапно объявился Игнатов, — что, совсем замёрзли?

Я подняла голову и натянула улыбку:

— Пока нет, но лучше перестраховаться, покуда сильные морозы не грянули.

— Так-то оно так! — согласился Савелий. — Говорят, декабрь совсем лютовать станет! По всем приметам оно видно!

Он стал протискиваться мимо моего стола, чтобы добраться к углу.

— А ты чего это без бушлата? — вдруг заметила я, обратив внимание, что обходчик одет в простой тулуп.

— Морозливо нынче в бушлате! — отозвался Игнатов. Он присел на корточки и стал присматриваться к стене. — Да и рукав тама порван. Никак не снесу заштопать.

— Так заштопай сам.

— Руки всё не доходят. Заплату бы надо поставить, а абы какую ж нельзя. Сукно доброе надобно.

— Ты можешь обменять бушлат, если сильно износился.

— Так ведь вычтут же ж! — объяснил он и приступил к работе.

Я понаблюдала за ним некоторое время, но затем опять вернулась к записям Константина Аристарховича.

«Качественные отличия наблюдаются… — дальше было какое-то пятно, которое я попыталась стереть пальцем, но быстро поняла, что таким образом быстрее порву страницу. Решила, что лучше не рисковать, и просто продолжила чтение: — …с третьей поставки замечено чадение…»

— Ничего ты путного сделать не можешь! — неожиданно раздался крик со стороны кабинета начальника. — Дурья твоя башка!

Никаких сомнений в том, что кричал Климент Борисович — его голос я узнала. Однако ТАКИХ интонаций от него, пожалуй, ещё никто не слыхивал.

— Ты совсем уж допился!..

Мы с Савелием замерли. У нас обоих глаза вылупились по пять копеек, потому что скандалы на станции обычно не достигали подобного уровня. Всяко случалось, но чтобы так орать...

— Глаза б мои тебя не видели!..

Судя по всему, провинность Фёдора оказалась весьма серьёзной, потому что крик продолжался беспрерывно. Вдобавок что-то бумкнуло о стену — что-то весьма тяжёлое.

— Но, отец! — прорвалось между выкриками Толбузина-старшего блеяние его отпрыска. — Я же сделал, как вы сказали!..

— Вон! Вон отсюдова!..

Что-то вновь грохнуло ещё громче, чем прежде. Почти одновременно из кабинета вылетел Фёдор. На него было страшно смотреть — испуганный, побледневший, он буквально был в истерике.

Быстро закрыв дверь, он повернулся к нам. Крики Климента Борисовича немедленно стихли, да и мы с Савелием не знали, что сказать. Немая сцена продолжалась с минуту. Затем Фёдор резким движением одёрнул сюртук и немедля удалился быстрым шагом.

Я проводила его глазами, всё ещё пребывая в шоке.

— Что ж это такое, сударыня? — проронил Игнатов у меня за спиной.

— Магнитный бури, — наобум ляпнула я.

— Чавось?

— Да так, — я тряхнула головой. — Должно быть, проблемы какие-то.

— Так-то оно так, — пробормотал обходчик и шмыгнул носом. — Ох, и неспокойно у нас что-то ты нынче…

— Твоя правда, Савелий, — тихо согласилась я. — Твоя правда…

Наступил урочный день — пятница. С раннего утра маменька не давала мне продыху и заботилась о моём внешнем виде куда больше, чем я сама.

— Нет, это платье не годится, — бормотала Евдокия Ивановна, отбрасывая в сторону забракованный наряд. — Ты должна выглядеть превосходно.

— Было б перед кем красоваться… — вздыхала я, но не мешала ей.

— Да как же это не перед кем? — возмущалась мама. — Пелагея, прошу тебя брось эти свои глупости. И коль скоро Фёдор пригласит тебя на танец, не вздумай отказывать.

На эту реплику я решила стоически промолчать.

— Кроме того, там ведь будет этот князь… — продолжила рассуждать, а у меня одновременно ёкнуло сердце, однако постаралась не выдать своего волнения. — А ведь он, насколько мне известно, неженат…

— Таких подробностей я не знаю, — ответила я, напуская на себя безразличие.

Евдокия Ивановна укоризненно покачала головой. Не нужно было обладать экстрасенсорными талантами, чтобы понять, о чём она подумала: мол, в голове у тебя, Пелагеюшка, сплошные опилки, другая бы девица на твоём месте уже бы скакала до потолка от мысли, что ей предстоит званый ужин в компании двух потенциальных женихов. Однако мама тоже решила придержать язык за зубами. Только кинула мне наконец выбранное платье с безапелляционным указанием надеть именно его.

Впрочем, я была не против, что выбор в данном случае сделали за меня — он меня вполне устраивал. Это было платье из плотного тёмного-вишнёвого шёлка, достаточно строгое, а не фривольное, — всё-таки траур по отцу продолжался. Но при этом достаточно нарядное и благородное. Мне это пришлось по душе.

За мной заехали ровно в тот час, который был назначен, — в шесть вечера. Экипаж Толбузиных я узнала издали: чёрный, добротный, без излишеств, но с претензией на солидность. Лошади вычищены, кучер сидит прямо, словно его самого пригласили на званый ужин, а не везти туда других. Климент Борисович не любил мелочей, которые могли бы быть истолкованы как неуважение, — особенно теперь, когда он занимал свой пост.

— Пелагея Константиновна, — с подчеркнутой вежливостью произнёс он, подавая мне руку. — Рад, что вы согласились составить нам компанию.

Я ответила тем же тоном и с тем же выражением лица, какое за последние месяцы научилась надевать почти автоматически: сдержанным, ровным, без излишней теплоты. Внутри же отметила, что Климент Борисович сегодня особенно аккуратен — и в словах, и в движениях. Значит, вечер для него важен.

В экипаже уже сидели его жена и Фёдор. Последний, заметив меня, оживился заметно больше, чем позволяла простая вежливость. Он приподнялся, поспешно освободил место рядом с собой и улыбнулся — широко, почти победно. Однако я предпочла сесть напротив. Его улыбка дрогнула, но он быстро взял себя в руки.

— Вы сегодня… — начал Фёдор и замялся, явно подыскивая слово. — Очень к лицу вам это платье, Пелагея.

— Благодарю, — ответила я и отвернулась к окну.

Жена Климента Борисовича, сидевшая рядом с мужем, одарила меня долгим, оценивающим взглядом — из тех, что не имеют ничего общего с искренним интересом. Я знала этот взгляд. Он означал: «Сколько хлопот, и всё напрасно».

Ехали мы молча. Колёса глухо постукивали по мостовой, фонари уже зажгли, и город, привычно шумный днём, к вечеру словно втягивал голову в плечи. Я смотрела на знакомые улицы и ловила себя на странном ощущении: чем дальше мы удалялись от станции, тем меньше мне хотелось оказаться в доме купца Лебедева.

Дом, впрочем, оказался именно таким, каким я его и представляла. Двухэтажный, каменный, с широким крыльцом и резными перилами, он словно говорил каждому входящему: «Здесь живёт человек, которому есть что показать». В окнах горел яркий свет, изнутри доносился гул голосов, и я поняла, что мы прибыли не первыми.

— Князь уже здесь, — негромко заметил Климент Борисович, выходя из экипажа и кивком указывая на стоявшую у крыльца коляску с гербом.

Эта новость прошла по мне холодком. Я не видела Вяземского с позавчера — у него были другие дела, и встреча за столом, в окружении людей, каждый из которых имел свой интерес, казалась мне куда более опасной, чем разговор наедине.

Нас встретил сам хозяин. Иван Фомич Лебедев был, как всегда, безупречен: тёмный сюртук, безукоризненно повязанный галстук, улыбка, от которой трудно было отделаться.

— Ах, какие гости! — воскликнул он, словно мы явились не по приглашению, а стали приятным сюрпризом. — Прошу, прошу, дом наш сегодня открыт для добрых людей!

Жена его, полная, ухоженная дама с живыми глазами, тут же взяла на себя хлопоты по размещению гостей, а рядом с ней появилась их дочь.

И тут я наконец поняла, зачем на самом деле был устроен этот вечер. Не только в честь князя, но и… с явной претензией на более тесное сближение.

Девушка была хороша — не броской, но той спокойной красотой, которую легко представить рядом с достойным мужем. Она держалась чуть скованно, но в глазах её мелькало нетерпение. Звали дочь Лебедева Варвара. Её усадили так, чтобы она неизбежно оказывалась в поле зрения и князя, и Фёдора. Меня же посадили поодаль — вежливо, уважительно, но так, чтобы я не мешала главному действу.

Когда появился князь, разговоры стихли. Гавриил Модестович вошёл без спешки, оглядел присутствующих быстрым, цепким взглядом и кивком ответил на приветствия. Он был одет просто и строго, и на фоне купеческой роскоши это производило странное впечатление — словно в комнату вошёл человек, которому не нужно ничего доказывать.

Его взгляд задержался на мне ровно на одно мгновение — но этого хватило, чтобы я ощутила себя так, будто меня вновь осматривают не как гостью, а как часть сложного механизма.

За столом заговорили о пустяках. О погоде. О грядущем Рождестве. О том, как развивается нынче торговля и какое важное место в этом занимает железнодорожное сообщение. Лебедев ловко направлял разговор, избегая острых тем, но стоило князю задать вопрос о поставках угля, как хозяин дома оживился заметно сильнее.

— Мы стараемся держать марку, ваше сиятельство, — говорил он, слегка наклоняясь вперёд. — Качество — прежде всего. Я всегда говорю: железная дорога — дело государственное, тут нельзя спустя рукава.

— Безусловно, — ответил Вяземский спокойно. — Именно поэтому в скорости будет произведена отдельная проверка запасов.

Он сказал это без нажима, но в комнате на миг стало тише. Я заметила, как Климент Борисович напрягся, а Фёдор перестал улыбаться.

— Проверки — дело нужное, — поспешил вставить Лебедев. — Порядок — прежде всего. А нам скрывать нечего.

— Вне всяких сомнений! — живо подхватил Климент Борисович. — Инспекция — есть инспекция. Мы только рады содействовать!

— Я рад это слышать, — кивнул князь и, словно между прочим, добавил: — Впрочем, всегда полезно, когда на месте есть люди, которые действительно понимают, как всё должно работать.

Я почувствовала, как несколько взглядов одновременно обратились ко мне.

— Вы, кажется, уже довольно освоились в новой должности, Пелагея Константиновна, — продолжил он, глядя прямо на меня.

Я отложила вилку.

— Я выросла на станции, — ответила ровно. — Мне не в тягость выполнять любую работу, связанную с делом моего отца.

— Ну, формально говоря, — вставил Фёдор Климентович, — дело вашего отца уже передано в другие руки. Так что…

— Но мы все, несомненно, чтим его вклад! — перебил Климент Борисович. — А также счастливы вашим добросовестным потугам.

Мне захотелось воткнуть ему вилку в глаз за это его небрежное «потуги», но тут вдруг заговорила Варвара:

— А мне вот отчего-то кажется, что железная дорогая — это такая сложная область. Не всякий мужчина справится… Кроме самых благородных и сильных мужчин, — она выразительно похлопала глазами в сторону инспектора.

Гавриил Модестович, кажется, не заметил её щенячьего взора, зато вновь включился Толбузин-старший:

— Ваша правда, Варвара Ивановна! У нас трудятся только самые преданные и достойные мужи!

— И, к счастью, также ещё одна достойная сотрудница, — добавил Вяземский, — которая ни в чём не уступает остальным, а некоторых даже превосходит.

— Никто и не сомневается в том, что Пелагея Константиновна переняла многое из талантов своего покойного родителя. Светлая память Константину Аристарховичу, упокой Господь его душу. Однако нынче мы собрались не скорбеть, а радоваться жизни, которая нам дана по воле Божией. Выпьем же за это!

Мы просидели за столом не так уж долго, но мне показалось, будто время растянулось и стало вязким, как плохо сваренный кисель. Разговоры текли вяло, кто-то смеялся слишком громко, кто-то, напротив, говорил медленно и невнятно, и всё это почему-то раздражало. Я отвечала, когда ко мне обращались, кивала, улыбалась — делала всё как полагается, но мыслями была далеко не здесь.

Инспектор сидел напротив, через стол, чуть в стороне. Он почти не говорил, лишь изредка вставлял короткие реплики — точные и сухие. Я ловила себя на том, что слишком часто смотрю в его сторону, и тут же злилась на себя за это. А вот он ни разу не посмотрел на меня — по крайней мере, так, чтобы я это заметила.

Когда хозяин поднялся и объявил, что музыканты готовы и можно перейти к танцам, у меня внутри что-то дрогнуло — глупо и совершенно неуместно. Танцы? Сейчас? Здесь?.. Серьёзно?.. Да кому тут танцевать?!

Впрочем, воображение тут же услужливо подкинуло одну весьма соблазнительную картинку. И я на мгновение замечатлась, что сейчас Гавриил Модестович поднимется с места, встанет во весь свой титанический рост, подойдёт ко мне…

Он остался сидеть.

Зато Фёдор Климентович оказался рядом почти сразу, словно караулил.

— Пелагея Константиновна, — произнёс он с той самой улыбкой, от которой у меня всегда начинало сводить скулы. — Разрешите пригласить вас на танец?

Я машинально посмотрела в сторону Вяземского — и тут же отвела взгляд. Глупо. Совершенно глупо.

— Если вы настаиваете, — сказала я после короткой паузы.

Толбузин-младший просиял так, будто только что выиграл за карточным столом целый куш.

Музыка была неторопливая, вполне подходящая для того, чтобы разговаривать, и Фёдор, разумеется, этим воспользовался. Он держал меня уверенно, слишком уверенно, будто давно решил, что имеет на это право.

— Вы сегодня какая-то особенно задумчивая, — заметил он. — Неужто нервничаете в светском обществе? Ах, Пелагея, вам бы почаще выходить в свет…

— Я не нервничаю, — ответила я. — Мне просто больше интересно наблюдать, чем разговаривать.

— За кем же? — тут же оживился Фёдор.

Я позволила себе улыбнуться — ровно настолько, чтобы это выглядело безобидно.

— За происходящим на станции, — сказала я. — У нас там в последнее время… неспокойно.

— Ах, работа, работа, — вздохнул Фёдор. — Вам бы, Пелагея Константиновна, поменьше о ней думать. Это вам не к лицу.

— А вы сами, Фёдор Климентович, часто ли думаете о работе?

Он усмехнулся.

— Вынужден признать, не так часто, как следовало бы.

— Вот и я о том же, — заметила я. — Кстати… — я сделала паузу, подбирая тон, — Вот и вчера, помнится, у вас с Климентом Борисовичем случились… некоторые разногласия.

Фёдор пожал плечами так небрежно, будто речь шла о пустяке.

— Ах, это. Не стоит вашего внимания. Мелочи.

— Мелочи? — переспросила я. — А выглядело довольно… напряжённо.

— Вам показалось, — отмахнулся он. — Знаете, мужчины иногда спорят из-за сущих глупостей. Вам, право слово, не стоит из-за этого переживать.

«Значит, говорить он не намерен», — отметила я про себя.

— Лучше поговорим о приятном, — продолжил Фёдор с воодушевлением, — позвольте поделиться радостью. Я всё-таки выхлопотал билеты в театр.

Я напряглась.

— Фёдор Климентович…

— Знаю-знаю, — перебил он. — Вы говорили, что не любите театр. Но, право, стоит попробовать дать шанс сему благороднейшему из зрелищ. Компания будет самая достойная. Разумеется, я имею в виду себя.

— Кто бы сомневался. Фёдор, давайте ещё раз объясню вам… Я не уверена, что…

— Почему же вы столь неприступны? — возмутился Толбузин-младший. — С вами, признаться, нелегко.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, как вдруг краем глаза заметила движение у противоположной стены.

К инспектору Вязинскому подошла Варвара. Молодая, нарядная, с тем особым выражением лица, которое не оставляет сомнений в намерениях. Она что-то сказала ему, он поднялся… и через мгновение они уже стояли в танцевальной паре.

Мне стало жарко. Совершенно некстати.

Музыка, казалось, вдруг зазвучала громче, а Фёдор внезапно оказался ещё ближе.

Я сделала глубокий вдох.

— А знаете что, Фёдор, — произнесла я, сама удивляясь собственной решимости, — раз вы так настаиваете… пойдёмте.

Фёдор даже сбился с шага.

— Правда?

— Почему бы и нет, — пожала я плечами. — Не вижу в этом ничего дурного.

— Вы… вы меня удивляете, — признался он с довольной улыбкой. — Я всё пытаюсь вас разгадать, Пелагея. Вы такая… загадочная.

— Да бросьте, — ответила я. — Во мне загадок не больше, чем на нашей станции.

— На станции? — рассмеялся он. — Какие же там загадки?

— Возможно, — сказала я невинно, — если бы вы чаще бывали на службе, вам было бы заметнее.

Фёдор нахмурился.

— Вы опять о работе. Всё вы о ней.

Музыка смолкла. Танец закончился. Я уже прикидывала, как бы поскорее вернуться домой и будет ли вежливо покинуть мероприятие раньше остальных, однако Фёдор не спешил отпускать мою руку.

— Может, ещё один танец? — предложил он.

Я собралась отказаться — и именно в этот момент рядом раздался спокойный, уверенный голос:

— Позвольте, сударь, позаимствовать у вас даму.

Я обернулась.

Вяземский.

Фёдор обидчиво сжал губы.

— Пелагея Константиновна уже согласилась танцевать со мной, — заявил он холодно.

Я выпрямилась.

— Нет, Фёдор Климентович, — сказала я отчётливо. — Не соглашалась.

И, не дав ему опомниться, вложила руку в ладонь инспектора.

Мы сделали первый шаг под новую мелодию — и только тогда я позволила себе наконец выдохнуть.

Вяземский закружил меня в той непревзойдённой манере, которая свойственна лишь людям аристократического происхождения. Это чувствовалось во всём — в том, как он удерживал мою руку, с какой уверенностью и в то же время мягким спокойствием обнимал за талию. Я тотчас ощутила себя в нужном месте, в нужное время и… с нужным человеком.

— Вы снова подоспели вовремя, Гавриил Модестович, — не удержалась я от признания. — Мне уже думалось, до конца вечера не будет проходу от Фёдора.

— Сожалею лишь о том, что раньше не сумел подойти к вам, — ответил инспектор.

Наверное, во мне ещё говорила обида, потому я произнесла:

— Ну, вы же были слишком заняты Варварой… Впрочем, это ведь не грешно. Такой девушкой легко увлечься.

— Думаете, я ею увлечён? — приподнял одну бровь Гавриил Модестович.

— Почему нет? — как бы равнодушно бросила я, хотя внутри у меня хлестали гневные молнии. — Она хороша…

— Мне доводилось нередко знакомиться с привлекательными барышнями.

— Не сомневаюсь. И всё же вы до сих пор холосты.

Он сделал короткое движение головой, чуть склонив к плечу.

— Вы и об этом осведомлены, Пелагея Константиновна?

Я поняла, что сболтнула лишнего и не должна была делать подобного замечания. Но слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Нужно было как-то выкручиваться.

— Не забывайте, что у нас тут не Петербург. Тула — городок маленький и провинциальный, все всё друг о друге знают, и такие вещи — подавно.

— Однако это не мешает кое-кому сохранять секретность и действовать тайно, — заметил Вяземский.

Я поняла, к чему он клонит, и посерьёзнела. Прежний игривый флёр как ветром сдуло. Стало вдвойне неловко за мою внезапную ветреность. И как меня угораздило болтать о каких-то пустяках, когда главное дело так и оставалось решённым? Я ведь взрослая женщина. Если уж на то пошло, в каком-то смысле я была даже старше Гавриила Модестовича, однако вела себя подчас как девчонка.

— Вы правы, князь. И я не перестаю думать об этом ни на минуту.

— Правда? — инспектор мягко улыбнулся. — А я думал, что сегодня вы всё же решили дать себе волю отдохнуть. И даже уступили танец Фёдору.

Тут я слегка напряглась. Он… на что-то намекал?

— Если вы решили, что я проявила симпатию к Толбузину, то глубоко ошибаетесь. Я всегда помню, с кем имею дело, и пока не сняла с него никаких подозрений. Кстати, давеча на станции случился скандал — Фёдор Климентович и Климент Борисович поссорились.

— В самом деле? — заинтересовался Вяземский. — Что же стало причиной раздора?

— Это я и пыталась выяснить. Увы, тщетно. Фёдор отмахнулся от вопроса и не стал распространяться на сию тему. Однако я отчётливо слышала, как он выкрикнул отцу: «Я сделал, как вы сказали!», а Климент Борисович, очевидно, остался недоволен исполнением.

— И что это значит, по-вашему?

Я призадумалась и постаралась для начала сформулировать в своей голове то, что и там давно там крутилось, — просто не решалась раньше произнести это вслух.

— Что, если Толбузин-младший действовал по указанию своего родителя? Скажем, это он подпилил тот самый болт, а затем увёл моего отца к месту гибели…

— Чем в таком случае остался недоволен Климент Борисович?

Теперь мы оба разговаривали вполголоса, и чтобы лучше слышать друг друга, максимально приблизили лица, насколько позволяла разница в росте. Это случилось интуитивно, я и сама не заметила, что фактически шепчу князю в губы.

— Как вы не понимаете? Убийство могло не входить в планы нынешнего начальника станции. Возможно, он рассчитывал на несчастный случай, но не со смертельным исходом. Или даже планировал, что произойдёт некая поломка. Физически Константин Аристархович не пострадает, однако с должности его сместят…

— Чтобы пост занял Климент Борисович, — закончил мою мысль инспектор.

— Именно.

— А теперь он страшится, что правда вскроется?

— Конечно, — я почти улыбнулась, хотя приятного было мало. — Он ведь переживает не только за себя, но и за сына, который оказался втянуть в переделку.

— Но чего ему опасаться? — продолжил рассуждать Вяземский. — Формально никакого следствия не ведётся. Всё давно решено, об уликах он ничего не знает…

— Климент Борисович, может, и не гений, но и не дурак. Он может подозревать, что некто продолжает следствие…

— Тем не менее, не вижу поводов для паники…

Внезапно наш разговор оборвался, когда раздался возглас Фёдора:

— Охо! «Шустовъ»! Прекрасный выбор!

Мы с Вяземским синхронно оглянулись. Все собравшиеся уже сидели за столом. Судя по всему, Толбузин-младший так и не соизволил позвать на танец дочку Лебедева, а решил, что ему самое время продолжить банкет.

— Рад, что угодил, — широко улыбнулся Иван Фомич и принялся наполнять стопки.

— Лучше не придумаешь! — похвалил Фёдор и резво схватил предназначенную ему порцию. — Уж поверьте, господа, я знаю толк в питие! «Шустовъ» — идеальный вариант. Ваше здоровье!

— Вы это видели? — шепнула я Гавриилу Модестовичу.

— Более чем, — пробормотал он в ответ.

Мы встретились взглядами и замерли, позабыв про музыку.

— Фёдор пригласил меня в театр, — сообщила я просто как факт.

Однако Вяземский внезапно напрягся:

— В театр? И вы согласились?

— Разумеется, — без задней мысли ответила я. И тут заметила в лице Гавриила Модестовича нечто, напоминающее недовольство. — Что не так?

— Помнится, вы сами говорили, что данный молодой человек вам неприятен.

— Вы что, ревнуете? — ляпнула, не подумав. И запоздало поняла, что опять выразилась слишком грубо. Пришлось оправдываться: — Послушайте, Гавриил Модестович, я согласилась только ради пользы.

— В самом деле?

— Естественно. Неужели вы подумали иначе?

— Ну, знаете ли, ничто нельзя совсем исключать…

— Гавриил Модестович, — оборвала я и заглянула глубоко в его глаза, — оказавшись наедине с Фёдором, я надеюсь на большую откровенность с его стороны. В действительности он не слишком умеет держать язык за зубами. Уверена, у меня получится его разболтать и вывести на чистую воду.

— Надеюсь, вы понимаете, Пелагея Константиновна, что идёте на открытый риск?

— О чём вы?..

— Если Фёдор действительно повинен и в какой-то момент проболтается вам, вы окажетесь в огромной опасности. Этого нельзя допустить.

Непрошенная улыбка заиграла на моих губах:

— Мне приятно, что вы так печётесь об мне, ваша светлость…

— А разве я могу иначе? — спросил князь без тени лукавства или заигрывания, и у меня в тот момент дрогнуло сердце.

— Что же вы предлагаете, Гавриил Модестович? Упустить такой момент нельзя…

— И не должно, — заключил он и добавил: — Я пойду вместе с вами.

— Вижу, сегодня вы в приподнятом настроении, Пелагея? — промурлыкал Фёдор, в который раз проходя мимо моего стола, как бы невзначай, без всякой надобности.

Он заметил мелькнувшую на моём лице улыбку, которая, впрочем, была адресована совсем не ему, да и вообще — не имела к Толбузину-младшему никакого отношения.

Ох, знал бы он, чем в самом деле были заняты мои мысли, может, это отвадило бы его окончательно от моей персоны…

Однако знать этого Фёдор, конечно же, не мог. Потому извивался ужом и при всякой удобной (и неудобной) возможности донимал меня своим вниманием. Не было никакого сомнения в том, что он убеждён в нашем общем будущем, по крайней мере, на этот вечер. А вечером сегодня мы как раз должны были идти в театр.

Я ждала этого момента, но вовсе не по той причине, какую надумал себе Фёдор. Он ещё не знал, что его ждёт сюрприз, вряд ли приятный… А вот я — знала. И предвкушала всем сердцем. Не для того, чтобы досадить Фёдору, нет. А чтобы… Что?..

Провести ещё немного времени рядом с Вяземским?.. А не слишком ли это глупые и наивные мысли? Мы не останемся наедине, Фёдор продолжит околачиваться рядом и, конечно, не добавить приятного настроения. Да и смысл этого похода состоял отнюдь не в романтике, а в том, чтобы вывести Толбузина на чистую воду. И почему я постоянно забывала об этом?

В конце концов, мне предстояло не увеселительное мероприятие, а настоящая работа шпиона, необходимая, чтобы выведать, что на душе у Фёдора. Хотя я и так уже предполагала, что, и совсем не замечала за ним каких-то угрызений совести или страха. Он вёл себя совершенно обычно, ничем не выказывая наличия «тёмных тайн». Неужели всё напрасно? И этот поход станет очередным тупиком в следствии? Я не получу никакого удовольствия ни от театра, ни от общения с Толбузиным… Ну, хотя бы Гавриил Модестович будет рядом…

«Чёрт возьми, Пелагея! Хватит уже этих бесплотных фантазий! Разве ты не понимаешь, что инспектор озадачен не любовными интригами, а куда более серьёзными вещами?! О которых ты, между прочим, частенько забываешь!» — разгневанно прорезался во мне внутренний голос, опуская с небес на землю.

Тут же захотелось поспорить с ним и заткнуть, покуда всё приподнятое настроение не улетучилось.

«Но ведь князь проявлял ко мне знаки внимания! Всегда был вежлив со мной и учтив!» — запротестовала я, опровергая собственные же мысли.

«И что?! Уж не путаешь ли ты вежливость и учтивость с романтическими порывами? Очнись! Это банальная ловушка! Ты выдаёшь желаемое за действительное!»

«А вот и нет! Вяземский заботится обо мне! Он подарил мне брошку!..»

«Ха! Брошку он ей подарил! За тридцать копеек! Не смеши! Ещё скажи, что танцевать с тобой стал не из приличия, а потому что ты ему по нраву! Ты себя в зеркало видела? С той же Варварой тебе не сравниться! Взрослая женщина, а обманываешься как школьница! Если бы Вяземский хоть какие-то виды на тебя имел, не Фёдор, а ОН пригласил бы тебя в театр! И без всяких там шпионских штучек!»

Улыбка облезла с моего лица, а взгляд мгновенно потух. Аргумент был жёстким, но правдивым, а правда не всегда приятна. Порой она причиняет боль. И всё же умение смотреть фактам в лицо отличает благоразумного человека от бездумного мечтателя. Я всегда относила себя к первой категории и не собиралась снова попадаться на те же грабли, как когда-то, в моей первой юности.

— Пелагея, что с вами? — осведомился Фёдор, так и не дождавшись моего ответа. — Вы словно помрачнели…

— Просто вспомнила, что не успела переписать завтрашнее расписание, — быстро нашла оправдание и резко встала, чтобы найти нужную папку и приступить к делу.

— Ах, оставьте. Это ещё успеется… — попытался остановить меня Толбузин. — Право, мы не можем опоздать в театр. Об этом же вы не забыли?

— Не забыла. Но и расписание ждать не может. Прошу меня извинить, Фёдор Климентович, мне нужно сосредоточиться на работе.

Я демонстративно уткнулась в раскрытые листы, схватилась за перо и сделала вид, что уже приступила к созданию копии, хотя перед глазами продолжали стоять совершенно иные картины: как мы кружимся в танце с Гавриилом Модестовичем, как идём мимо Кремля, а навстречу нам выходит торговец безделушками…

— Что ж, оставлю вас. До скорой встречи, Пелагея, — наконец сдался Фёдор.

И как только он ушёл, я немедля отложила перо и уткнулась локтями в стол. Уронила голову на раскрытые ладони, опустила веки и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Затем открыла глаза и всё ещё мутным взором прошлась по раскиданным на столешнице документам. Царящий хаос стал как-то особенно раздражать и вместо переписи расписания я принялась убираться — складывать всё по стопкам и ящикам.

Конечно, я понимала, что времени в обрез, что должна уйти со станции вовремя, что не могу исключить это мероприятие, но и работать сейчас эффективно не получалось. Нужно было просто занять руки и успокоиться.

Что же такое со мной?..

Я схватила одну папку, вторую, третью. Случайно зацепила рукавом тетрадь, лежавшую на краю. Она упала, я поспешила поднять. Это оказалась та самая тетрадка — с записями моего отца. Некоторое время я любовно перелистывала страницы, ничего не ища, просто размышляя о том, что тайна его гибели может навсегда так и остаться неведомой. И это причинило мне дополнительную боль.

Наконец долистала до той страницы, на которой недавно закончила чтение. Там говорилось что-то о поставках угля. Запись была сделана ещё летом. Константин Аристархович ещё был жив и не подозревал, что уже осенью его жизнь трагически оборвётся. Он беспокоился о том, чтобы снабдить станцию всем необходимым, совершенно не заботясь о себе и своей безопасности.

«Ах, Константин Аристархович, — подумалось мне, — вы так много радели о нуждах работы, что не заметили, как рядом с вами кто-то плетёт козни…»

Взгляд остановился на последней прочтённой мною строчке:

«…с третьей поставки замечено чадение…»

Я решила прочесть дальше:

«Требуется срочная инспекция сырья», а затем большими буквами и подчёркнуто: «НАЙТИ НОВОГО ПОСТАВЩИКА».

После работы мне было необходимо добраться домой и переодеться в другое платье. Маменька убила бы меня собственными руками, если бы вознамерилась идти на такое грандиозное мероприятие в том же наряде, в котором была на службе. Да я и сама понимала, куда направляюсь, и не стала бы пренебрегать подобными вещами. В конце концов, там ведь будет Вяземский…

«Опять ты за своё, Пелагея? Ну, сколько можно?!» — отчитала сама себя и ускорила шаг.

Фёдор должен был заехать за мной к семи вечера. У меня имелось достаточно времени на все приготовления, а также на обдумывания.

Я вспомнила, что в начале осени отец подписал бумаги на поставку угля с ещё тремя новыми поставщиками. Этот вопрос мы с ним не обсуждали — он остался полностью в ведении Константина Аристарховича. Никаких особых трудностей или конфликтов сей факт не вызвал. Отец старался, как бы выразились в моём прошлом-будущем времени, оптимизировать все процессы. Так что наверняка его решение было совершенно обоснованным и разумным.

Сейчас же всеми поставками вновь ведомствовал исключительно Лебедев. Я взяла на заметку этот факт и прикинула в уме, получится ли как-то снять его монополию? Всё-таки иметь несколько поставщиков значительно надёжнее. Только для этого придётся поговорить с Климентом Борисовичем, а он вряд ли станет меня слушать. Но ведь можно же как-то повлиять?..

Впрочем, сейчас данный вопрос не был столь актуален. Лучше заняться непосредственным прихорашиванием — свидание как-никак…

Фёдор пожаловал, когда я уже надевала шляпку и готовилась встретить его на улице. Но он не преминул воспользоваться случаем вновь покрасоваться перед Евдокией Ивановной. Матушка совершенно не скрывала того факта, что счастлива лицезреть Толбузина-младшего в нашем доме. А он и рад был стараться.

— Ах, Фёдор, — игриво сокрушалась она, — ежели б не спешка, непременно предложила бы вам чай.

— Премного благодарю, Евдокия Ивановна. Но никак нельзя опоздать, — сладко пел он, поистине наслаждаясь вниманием моей родительницы. — Мы с Пелагеей Константиновной непременно изопьём чаю в буфете в антракт. А то и чего-нибудь покрепче, — он засмеялся.

Евдокия Ивановна с готовностью поддержала его весёлое настроение. Я же, сколько бы ни хотела избежать встречи с Фёдором, обязана была показаться ему на глаза.

— Я готова, сударь, — объявила, спускаясь по лестнице. — Идёмте же.

— Конечно-конечно, Пелагея. Извозчик уже ждёт. Прошу.

Фёдор открыл передо мною дверь. Мы вышли в морозный вечер. Толбузин галантно выставил свой локоть, пришлось и здесь проявить благоразумие согласиться принять его жест. Очутившись за воротами, Фёдор уже вознамерился снова блеснуть своими, как ему казалось, превосходными манерами, но вдруг замер, глядя куда-то мимо меня.

— В чём дело? — осведомилась я, когда поняла, что Толбузин в какой-то растерянности.

— Извозчик… — пробормотал он.

— Что с ним? — я обернулась и оглядела улочку.

— Его нет… Чтоб его… Представить только… Пёс паршивый… Я же велел обождать, а он уехал!

Действительно, никакой повозки в обозримом пространстве не наблюдалось. Видимо, кто-то перехватил экипаж, и извозчик, недолго думая, уехал в другом направлении. Что ж, такое вполне могло случиться. Но Фёдор занервничал так, словно произошла непоправимая катастрофа.

— Увижу ещё раз — уши ему надеру! Негодяй! Как земля-то таких носит?! Чтоб ему пусто было!..

— Ну, не горячитесь, Фёдор, — осадила я его. — Всего лишь требуется найти другой экипаж. А то и вовсе можем пешком пройтись…

Последнее я ляпнула, конечно, зря. Фёдор же мог реально согласиться на пешую прогулку. Тогда бы мои мучения стали ещё более невыносимыми.

К счастью, он оказался другого мнения:

— Ну, что вы, Пелагея? Как можно вас дополнительно терзать после целого трудового дня? — пафосно заявил Толбузин. — В конце концов имею же я право угодить даме сердца. Обождите минуту. Сейчас найду нам другой транспорт.

Мне захотелось закатить глаза от того, как откровенно пыжился этот мужчина. Так он попросту пытался произвести на меня впечатление! Вот же кретин! Хотя чем больше он был занят поимкой нового экипажа, тем больше у меня было времени побыть без его внимания.

Как назло, никто не останавливался — все проезжающие повозки уже везли пассажиров. Не могу сказать, что меня это сильно огорчало. Я даже испытала некоторое злорадство вперемешку с раздражением, пока наблюдала за безуспешными попытками Фёдора.

В конце концов рядом с ним остановился экипаж. И к своему изумлению я увидела в окне никого иного как Гавриила Модестовича!..

— О, добрый вечер, Фёдор, — донёсся до меня разговор.

— Добрый вечер, князь, — сухо отозвался Толбузин. — Вижу, и эта карета занята. Так что не стану вас задерживать.

— Отчего же? Здесь ещё есть место для вас.

— Я не один. И нам скорее всего не по пути. Всего доброго, Гавриил Модестович.

— А куда же вы направляетесь?

— В театр, сударь. В театр, — раздражённо проскрежетал зубами Фёдор. — Ах, вон ещё один экипаж приближается. Попробую перехватить…

— Так ведь и я направляюсь в театр.

— Вы? — Толбузин резко остановился, а лицо у него вытянулось.

В этот момент к месту событий подошла я, уже подозревая, что проезжал инспектор мимо моего дома вряд ли случайно.

— Добрый вечер, инспектор.

— А, Пелагея Константиновна, — поприветствовал меня Вяземский. — Какая приятная встреча. А вы тоже в театр?

— Пелагея Константиновна со мной, — отрезал Фёдор и немного придвинулся, словно пытаясь отгородить меня от стоящей кареты. — И нам требуется незамедлительно найти экипаж. Так что вынуждены проститься, Гавриил Модестович.

— К чему вам искать экипаж, если мы все прекрасно разместимся вдвоём. Тем более, что место назначения у нас едино.

— И вы также намерены посетить театр? — изобразила я удивлённые глаза. — Какое совпадение! Нам несказанно повезло, Фёдор! Не правда ли?

Полагаю, он всей душой желал ответить: «Неправда», но был вынужден в итоге кивнуть:

— В самом деле. Везение потрясающее.

— Тогда прошу в мою карету, — широким жестом пригласил нас Вяземский и распахнул дверь. — Располагайтесь.

Господи, только бы не расхохотаться! Почему-то мне казалось, князь тоже едва сдерживает улыбку, хотя внешне держался он безупречно. Я даже позавидовала актёрским навыкам инспектора — вот уж кому, оказывается, сам бог велел в театре играть. Меня же так и подмывало залиться смехом.

Ну, в самом же деле — просто умора! Надо было видеть нашего напыщенного франта, у которого едва не дёргался глаз от бешенства. А самое забавное: надо же было такому случиться — столько лет жизни (пусть и прошлой) не было у меня ни единого кавалера, а тут сразу двое!

Впрочем… Никто из них, по большому счёту, моим кавалером не был. Одного я сама старательно отшивала. Второй и вовсе являлся скорее партнёром в нашем расследовании, и не более того. Пора уже это уяснить раз и навсегда, чтобы больше не витать в облаках.

Я вдруг перехватила взгляд Гавриила Модестовича, короткий и молчаливый. Но даже такого взгляда хватило, чтобы сердце моё снова зашлось беспокойно.

— Скоро будем на месте, — как бы в продолжение разговора сказал Вяземский, хотя все до этого многозначительно молчали. — У нас ещё будет достаточно времени, чтобы скажем прогуляться…

— Погода нынче не шепчет, князь, — тут же пресёк Фёдор. — Вон и снег повалил. Не в моих правилах заставлять мою даму мёрзнуть.

Он так убедительно выделил слово «мою», что меня аж передёрнуло. Но в остальном Фёдор, как ни странно, был прав — поднималась метель, и ветер поднялся приличный. Озябнуть в такую погоду проще простого.

— Что ж, согласен с вами, Фёдор Климентович, — легко отозвался инспектор. — Простуды Пелагее Константиновне ни к чему. Куда же мы без неё на станции? — он едва заметно улыбнулся, а Талбузин невольно скривил губы, якобы в улыбке, но получилась скорее гримаса. — Да и нам с вами также не следует мёрзнуть, — продолжал рассуждать Гавриил Модестович. — Однако мы можем зайти, скажем, к «Тарасову». Говаривают, у него самый широкий выбор закусок под исключительный ассортимент горячительного. Даже «ШустовЪ» подают, — заметил он, как бы растягивая последние слова.

— Не думаю, что следует думать о возлияниях, — уже чуть менее уверенно проговорил Фёдор, — перед визитом в театр…

— Что вы! — как бы пошёл на попятную Вяземский. — Никаких возлияний — и в мыслях не имел! Разве что пропустим стопку-другую, за встречу, за приятную компанию, за здоровье Пелагеи Константиновны.

— Ну, за здоровье Пелагеи Константиновны, разумеется, выпить не грех, — деловым тоном ответил Толбузин. Потом, словно очнувшись, глянул на меня: — Пелагея, только с вашего позволения. Если вы против…

— Ничуть! — быстро вставила я. — По-моему, прекрасная мысль. Гавриил Модестович, я принимаю ваше предложение…

— Мы, — перебил Фёдор. — Мы принимаем ваше предложение! И всё же… — он призадумался и вытащил из нагрудного кармана часы на цепочке. — Знаете ли, время поджимает. Не хотелось бы опоздать.

— Харчевня Тарасова совсем рядом, — заверил инспектор. — Буквально для шага.

— Удивительно, Гавриил Модестович, — хмыкнул Толбузин, — как быстро вы освоились в нашем городе. Глядите, кабы не остались у нас насовсем!

Он засмеялся. Вяземский в ответ ли слегка улыбнулся:

— Не вижу ничего дурного, чтобы перебраться в Тулу. Мне нравится этот город.

— Бросьте! Что здесь может быть по нраву?! Скукотища же смертная, ей-богу!

— В самом деле? А я вот нисколько не скучаю, — сказал князь и снова мельком глянул на меня.

— Моя бы воля, господин инспектор, — не слушая его, разглагольствовал Фёдор, — я бы и носу сюда не казал. Другое дело — Петербург!

— Бывали?

— Да куда там! — махнул он рукой. — Но столичная жизнь — одно название чего стоит! Каждый день веселье! Или скажете, не так, князь?

— Веселиться можно везде, где душа просит, — мягко произнёс Вяземский. — А вот и наша остановка. Пора и нам повеселиться.

Он крикнул кучеру, чтобы остановился рядом с заведением «У Тарасова». Это место можно было бы назвать недорогим рестораном, но всё же публика тут собиралась не самая обеспеченная. Сюда приходил самый разный люд, так что по-своему стратегически было верно пригласить Толбузина именно сюда. Да и высокосветских заведений в Туле имелось не так чтобы много. Туда мог бы пожаловать князь Вяземский, но не Толбузин, да и мне в такие места вход был заказан.

Я невольно вновь ощутила укол в сердце, осознав, что не только мои внешние данные, но и мой социальный статус сильно воспрепятствуют даже малейшей перспективе отношений с Гавриилом Модестовичем. Нечего было и думать о чём-то, не входящим в профессиональные хлопоты.

— Прошу, — князь в первую очередь открыл двери передо мной. Следом прошёл Толбузин.

Я заметила, как у Фёдора жадно загорелись глаза. Кажется, он уже позабыл, куда и зачем мы направлялись.

— Раз приглашение было моим, — немедленно заявил Гавриил Модестович, как только мы расселись за столом, — стало быть, я и угощаю. Так что ни в чём себе не отказывайте.

— Вот это разговор! — ещё больше оживился Фёдор. — Человек! Нам «Шустовъ»! И побыстрее!

— Одну минуту, — резко подскочил половой, почуяв жирный заказ. — Три стопочки изволите-с?

— Да неси всю бутылку! Чего мелочиться?!

Мы незаметно переглянулись с князем. Фёдор этого даже не заметил, поглощённый предвкушением скорого возлияния. Боже, он действительно злоупотребляет. И за эдакого-то пьяницу меня активно сватает собственная мать?! Впрочем, сейчас пристрастия Фёдора играли нам только на руку.

Половой принял заказ и мгновенно удалился. Гавриил Модестович заказал себе кофе, а я — лимонный шербет. Пока ждали еду и напитки, Фёдор так воодушевился, что сам невзначай бросил:

— А всё-таки задушевный у нас вечерок намечается! Так сказать, и отметим интеллектуальное просвещение, и заодно потопим в рюмке прошлые обиды!

— Обиды, говорите? — осторожно уточнила я, снимая перчатки. — На кого же вы обиду держите, Фёдор? Уж не на меня ли?

— Да как можно на вас сердиться, Пелагея? — развёл руками Толбузин. — Вы — сударыня почётная, пускай и со своими… сложностями.

— В таком случае, что же вы имели в виду? — спросил Вяземский.

— Ай, да неважно! — отмахнулся Фёдор. — А вот и дары нам уже несут! Не будем же терять понапрасну время! Нам же ещё наслаждаться театральным зрелищем.

Половой поставил целую бутылку «Шустовъ» на стол, присовокупив к ней три стопки. Я, разумеется, и не думала притрагиваться к выпивке. Так что свою стопку немедленно отставила. Гавриил Модестович же наполнил две рюмки, одну из которых пододвинул к Фёдору. Вторую оставил у себя, но даже не притронулся к ней, когда Толбузин уже осушил первую.

— Хорошо пошла! — объявил он, грохая рюмкой о стол. — Ну, как говорится, между первой и второй…

Вторую он налил уже себе сам.

— За напрасные ожидания! — прозвучал тост.

Можно было лишь поражаться тому, с какой скоростью Толбузин уничтожал пойло. У него в этом имелась почти профессиональная сноровка.

— Снова вы говорите загадками, Фёдор, — протянула я и улыбнулась ему. —Вы сегодня удивляете: то ли празднуете, то ли горюете… Не пойму…

— Ничего от вас не утаишь, Пелагея Константиновка, — пьяно улыбнулся Фёдор и икнул. — Потому вы мне так и глянетесь. И всё же в вас загадок не меньше… А что до меня… — он подлил третью стопку. — Так можно выразиться, я пирую на тризне!

Он рассмеялся, из чего стало понятно, что язык у Толбузина уже достаточно развязался.

— Как же такая тризна, Фёдор Климентович? — спросил инспектор.

— По моим напрасным надеждам, — с горечью усмехнулся сама себе Фёдор и уставился остекленевшими глазами на Гавриила Модестовича. — По иллюзии, что я хоть что-то значу для собственного родителя. Оказывается, значу ровно столько, сколько стоит пустая бутылка. Выпил — и выбросил.

Стало ясно, что он явно на взводе, и горечь в его словах была неподдельной. Вяземский вновь обменялся со мной быстрым взглядом.

— Не может быть, чтобы Климент Борисович вас не ценил, — сказал князь. — Он же вас на службу устроил.

— Устроил! — Фёдор фыркнул и снова потянулся к графину. — Чтобы я у него на глазах киснул, бумажки перекладывал и… и исполнял его деликатные поручения! А потом, когда эти поручения исполнены, оказывается, что сделано-то всё не так!

Интересно. Очень интересно.

— Какие же поручения могут быть у помощника телеграфиста, кроме передачи сообщений? — спросила я, делая вид, что просто поддерживаю беседу.

Фёдор мрачно усмехнулся, его взгляд стал мутным и сосредоточенным.

— Ах, Пелагея Константиновна, вы и представить не можете! Вот, например, не далее как на той неделе… Призывает меня отец. Говорит: «Съезди-ка, Фёдор, в Никольское, к старосте Петру Васильевичу. Передай ему посылочку. Скажи, что от меня. И главное — ни слова посторонним, особенно касаемо содержимого и суммы». Ну, я человек подневольный, поехал. Передал всё старосте, слова отцовский тоже. Тот даже расписку какую-то дал, я её отцу привёз.

Он следующую стопку и слегка поморщился.

— И что же? — мягко подтолкнул его Гавриил.

— А через два дня отец меня как громом поразил! Вызвал, кричит, топает ногами! «Что ты там наговорил, болван?! О каких суммах ляпнул?! Теперь у старосты ко мне претензии, что я, видите ли, меньше оговоренного прислал! Весь договор под угрозой!» — Фёдор тряхнул головой, будто до сих пор не мог поверить. — А я-то что? Я слово в слово передал то, что велели! Ничего от себя не прибавил и не убавил! Получается, сам отец старосту обманул, а вину на меня свалил! Или староста врёт… Неважно! Главное — я крайний! Вечно я крайний!

Он говорил с обидой пьяного ребёнка, но для нас это пролило некоторый свет в туманной картине отношений Толбузиных. Климент Борисович явно вёл какие-то тёмные, личные финансовые дела на стороне, используя сына как слепого курьера. И, похоже, в этих делах было немало грязи и недоговорённостей. Ссора была свежая, болезненная. Полагаю, что именно та, свидетельницей которой я стала. Увы, никаких связей со станцией или смертью моего отца она не имела. Но это, тем не менее, означало, что у Толбузиных имелся целый пласт конфликтов, о котором никто не подозревал.

— Должно быть, просто недоразумение, — сказала я, стараясь звучать сочувственно. — Климент Борисович, наверное, просто был взволнован.

— Взволнован? — Фёдор горько рассмеялся. — Он был в бешенстве! Кричал, что я всё испортил, что из-за таких, как я, он «весь этот хлипкий дом карт» потеряет!

Какие ещё карты? О чём он?

— Я же лишь старался ему угодить! – голос Фёдора дрогнул, в нём послышались слёзы. — А он… он видит во мне только обузу.

Он опустил голову на руки. История с деревней и старостой была, казалось бы, бытовой склокой. Но фразы о «хлипком доме карт» заставляли насторожиться. О чём шла речь?

Гавриил Модестович посмотрел на меня и кивнул в сторону двери. Информация, хоть и не та, которую мы ждали, была получена. Фёдор тонул в жалости к себе и вряд ли мог сказать что-то ещё внятное. Пора было уходить — в театр.

— Что ж, — сказал Вяземский подымаясь, — уверен, проблемы отцов и детей неизбежны, но лишь на первый взгляд фатальны. Скоро всё забудется, Фёдор Климентович, и вы непременно помиритесь с Климентом Борисовичем.

— Вы полагаете? — глянул на него Фёдор с искренней надеждой.

— Нисколько не сомневаюсь. Нам же самое время отправляться. Как раз успеем к первому звонку.

— Да-да, вы правы. Только водку недопили…

— Ничего, возьмите с собой. Всё уплочено.

Я встала и двинулась к дверям, не дожидаясь, пока Толбузин разберётся со своим драгоценным подарком. Гавриил Модестович открыл передо мной дверь, мы вышли на воздух и остановились у порога, когда подоспеет Фёдор.

— Что думаете, Пелагея Константиновна? — вполголоса спросил князь. — Кажется, понятнее не стало.

— Зато стало занятнее, — ответила, потуже закутываясь в шаль.

И тут моё внимание привлёк бегущий по улице силуэт. Он так торопился, что чуть не сшиб проходившего мимо господина. Я мгновенно узнала Прошку — нашего станционного посыльного. Конечно, он отличался известной проворностью, но, чтобы так лететь, у него, должно быть, имелись серьёзные основания.

— Прошка! — крикнула я.

Мальчик застыл и обернулся.

— Прошка, куда ты так несёшься?

— Беда! – закричал он в ответ. – Беда на мосту! Поезд… сошёл с рельсов! Висит над самой Упой!

Ледяной ужас, острый и безошибочный, пронзил меня насквозь. Всё внутри оборвалось.

— Гавриил Модестович! — в испуге обернулась к инспектору.

— Извозчика! Немедленно к мосту! — не колеблясь, решил он.

— Куда же вы?! Пелагея Константиновна! Гавриил Модестович?!

Я обернулась на крик позади. Повозка уже мчала нас прочь из центра, а Фёдор только-только выбежал из заведения с бутылкой наперевес. Он успел лишь разглядеть, как мы с Вяземским сбегаем в неизвестном направлении, и на лице его отразился настоящий ужас. Таким несчастным я Толбузина-младшего ещё ни разу не видела. Наверное, он готов был расплакаться. А у меня он вообще вывалился из головы. Всё, о чём я могла думать, так это об очередной катастрофе. И на сей раз, кажется, не менее страшной, чем гибель моего отца, потому что сейчас в опасности оказались десятки людей.

— Фёдор, мы едем на Упу! — крикнула я.

Скорее в собственное оправдание — вряд ли Толбузин хоть слово различил. Кучер гнал с такой скоростью, что встречный ветер разбивал все звуки.

Я едва услышала Прошку, когда он наспех стал объяснять ситуацию:

— Поезд прямо на путях стоит! А снизу-то — зажора! Льдищей по самые рельсы! — почти рыдал мальчик. — Мальчишки мне попалися — на Упу ходили! Они-то и завидели! А я в город бежать! У меня ж ноги самые быстрые! Помощи надо! Там же дети малые!

— Дети?! — встрепенулась я. — Какие дети?!

— Не ведомо, барышня! А дети как будто кричат! Водица уже захлёстывает! Да студёная такая, аж жуть!

У меня самой сердце мгновенно похолодело. Дети… Ну, конечно… Вчера же в расписании видела собственными глазами — поезд до Калуги! Как раз в это время должен был прибывать в Тулу. А прицепной вагон там отвели для детей-сирот из Моршанска. Бедняжки направлялись в новый приют…

— Почему поезд остановился на мосту? — потребовал ответа Гавриил Модестович. — Где машинист?

Прошка от его напора весь вжался в тулуп.

— Откуда ж мне знать, барин? Я ж ничего… Только помощь покликать…

— Прошка, — перебила я, — ты говоришь, там зажора образовалась?

— Ага! — неистово закивал мальчик. — Тому и вода хлещет!

— Что это значит? — инспектор повернулся ко мне.

— Это значит, плотина изо льда выросла. Льдины зацепились за опоры моста…

Меня обдало новой волной холода. Если всё так, может произойти самое страшное: опоры не выдержат веса льда, и тогда…

— Скорее же! Скорее!!! — крикнула я извозчику.

— Насколько мне известно, Упа — довольно спокойная река… — стал рассуждать Гавриил Модестович.

— Спокойная, покуда не случится затор, — остановила я его рассуждения. — Если нагромождение сильное, уровень воды поднимается, а мост расположен невысоко над водой.

— Тогда нужно срочно убрать поезд с путей. Почему машинист остановился?

— Видимо, на то были причины. Скоро всё узнаем…

«…если не будет слишком поздно», — договорила уже про себя, но не осмелилась произнести вслух. Вместо этого стала усердно молиться, чтобы не случилось худшего, но внутреннее чутьё подсказывало, что как раз к худшему и стоит готовиться.

Ближе к окраине извозчик уже не смог проехать. Дальше можно было двигаться только на санях, поскольку в округе намело беспросветно. Нам повезло наткнуться на крестьянина, который также спешил к месту катастрофы. Туда уже стекались люди из ближайшей деревни.

Тем временем темнота сгущалась, а метель усиливалась. Ветер и мокрый снег беспощадно хлестали по лицу. С каждой секундой, с каждой минутой температура воздуха падала всё ниже, видимость была почти нулевая — настолько, что я даже поезд не сразу смогла различить в темноте. Опознала силуэт лишь благодаря веренице зажжённых огней — местные жители срочно эвакуировали тех, кто ехал в передних вагонах, ближе всего к тягачу. К ним проще всего было подобраться.

А вот последний вагон — тот самый, прицепной — находился непосредственно на мосту. И когда удалось понять, в каком он положении, душа окончательно провалилась в пятки: его уже отцепили от основного состава и оставили стоять особняком, он уже сильно накренился, почти сорвавшись с путей. Нагромождение льда выросло настолько, что упиралась в стенки вагона. И тогда я тоже различила крики — детские, надрывные, умоляющие.

Мы добрались на санях по берегу к столпотворению людей. Среди них были и пассажиры второго и третьего классов, и местные энтузиасты, и обслуживающий персонал поезда. Среди них я заметила машиниста — он о чём-то спорил с деревенскими мужиками.

— Да что ж ты, негодяй, на мосту тормозить стал? — первым делом потребовал от него ответа Вяземский. — Ещё и вагон бросил! Ответишь по всей форме!

— А что мне делать было? Чего прикажете, барин?! — взмолился машинист. — Дал по тормозам, как неладное заметил! Там же на путях — рельсы разъехались! Мы бы все тут богу душу отдали! А вагон этот, проклятый, нас бы всех утянул! Так хоть какой-то шанс!

— Какой шанс?! — закричала я, понимая, что шансов фактически никаких. — На мост не подобраться! А там дети! Их сейчас в реку смоет!

— У меня инструкции, сударыня!

— Да провалитесь вы, со своими инструкциями! — проскрежетала я зубами, отчаянно пытаясь придумать, что можно предпринять в этой ситуации.

Счёт шёл буквально на минуты. В любой момент могли либо не выдержать опоры, либо сам вагон под тяжестью находящихся внутри людей рухнет в ледяную воду, а там уж смерть не заставит себя долго ждать.

Я попыталась быстро оценить ситуацию: добраться до вагона можно было лишь двумя способами — по железнодорожным путям или по реке. Второе было крайне опасным предприятием. Так что не удивительно, что никто не стремился пока лезть в реку. Оставалось неясным, почему вагон не эвакуируют со стороны железнодорожного полотна.

— Немедленно отправляйте людей к застрявшему вагону! — словно прочитав мои мысли, распорядился Гавриил Модестович. — Нужно срочно вытащить детей!

— Пробовали мы, барин! — отозвался знакомый голос. Я обернулась и увидела Савелия Игнатова. Запыханный, в расстёгнутом бушлате он только что примчал к общему скоплению с фонарём в руках. — Двери заклинило!

— Так ломайте! Рубите топорами!

— Рубить-то дело нехитрое, — бросил машинист. — Только шаткое там всё. Один неловкий ход, и…

Он недоговорил, но и так понятно было, что произойдёт в случае неаккуратного вскрытия — вагон и так висел над ледяной пропастью, держась на честном слове.

— И всё равно надо попытаться, — настаивал инспектор. — Пока мы тут разглагольствуем, время уходит — дети замерзают.

— Нужно закрепить вагон, — выдала я единственное, что мне пришло в голову.

— Да чем крепить, сударыня? — побелел Савелий. — Что ж такую громадину выдержит?

— Может, и ничего не выдержит, — выпалила я в сердцах. — Но хотя бы сможет ненадолго удержать вагон, пока мы не вытащим детей. Сколько их там?

— Да кто ж знает, — пожал плечами машинист. — Кто их считал, этих сиротинок?

— Там должны быть воспитатели или кто-то из сопровождающих, — рассудил Вяземский. — Нужно подобраться ближе и понять, как обстоят дела. Немедля собирайте сани, потащим вручную. Готовьте тросы, верёвки — всё, что есть. Идём немедля.

— А я попробую добраться с реки.

— Что? — Гавриил Модестович резко обернулся на мои слова. Я сама не успела осознать, когда заявила это. Однако таково было моё решение — его я уже приняла. — Пелагея Константиновна, не вздумайте! Вы останетесь тут и поможете детям, как только доставят первых спасённых.

— Вы что, тоже решили, что я лишь для запасных ролей гожусь?! — взорвалась я на него. — И не подумываю отсиживаться в тылу, пока там реальная угроза!

— Но идти по реке — самоубийство! Неужто не понимаете?!

— Я понимаю, что это может быть единственным выходом, если вагон не удержится.

— Вот именно, Пелагея! — рявкнул Гавриил Модестович, впервые обратившись ко мне без отчества. Инспектор схватил меня за плечи и встряхнул. — Если такое произойдёт, вы и сами можете погибнуть!

— Мне не привыкать, — ответила без тени бахвальства, просто как уже свершившийся факт. — Я любой ценой попробую спасти несчастных и использую любые шансы для этого.

Аккуратно отстранив его руки от себя, я посмотрела князю прямо в глаза. Не знаю, что он прочёл в моём взоре, но уверена, глаза мои в тот момент были полны решимости, пусть и безрассудной. В его же глазах я увидела страх. Однако знала, что страху сейчас не место и не время. Испугаюсь как-нибудь потом. В данный момент любые страхи лишь отъедают время, но не дают результата.

— Почему вы такая упёртая, Пелагея? — спросил инспектор с горьким смешком.

— Не была бы я такой упёртой, не стала бы той, кто я есть.

Взгляд Гавриила Модестовича переместился ниже моего лица, к левому плечу. Я догадалась, куда он смотрит — на дешёвую брошку, подарок, что был мне дороже любых мехов и драгоценностей. Князь больше не стал возражать. Его губы тронула едва заметная улыбка.

— Не желаю отпускать вас одну, — проговорил он вполголоса так, чтобы слова расслышала только я. — Тем более, когда опасность настолько реальна.

— Я отправлюсь не одна. И мы не разлучимся — мы примемся за одно дело, каждый со своей стороны. Вы тоже очутитесь в опасности, Гавриил Модестович. Но я не сомневаюсь, что общими усилиями сможем ей воспрепятствовать. И да поможет нам бог.

— Да поможет нам бог, — ответил инспектор и отступил на полшага. Затем обратился уже громче ко всем остальным: — Соберите всех, кто в силах тащить сани. Лошадей не брать. Найдите тёплую одежду, сколько сможете. Сойдёт всё — одеяла, тулупы, валенки, шапки. Внутри дети, и им уже холодно и страшно. Мы не знаем, сколько их, но обязаны помочь всем.

— Мне тоже понадобятся сани, — распорядилась я. — И непременно большие куски ткани. Возможно, придётся ловить малышей, прыгающих с высоты.

— Но сани не пройдут! — закричал Савелий. — Там, под самым мостом — полынья! Лёд весь в трещинах! Да и всюду провалиться на раз-два можно!

— Значит, нужна лодка и хотя бы один человек, кто хорошо знает реку.

— Не проберётесь вы, барышня… — буркнул машинист. — Только погубите себя…

— Идите за инспектором, — твёрдо заявила я. — Ваша задача — не дать упасть вагону и попытаться открыть двери. Я же пойду прямиком под мост и попробую вызволить детей из окна. Там ведь есть окно.

— Есть, но совсем небольшое…

— Дети пролезут, — решил инспектор. — В остальном будем действовать по обстоятельствам. За работу.

Мы ещё встретились с Вяземским глазами. Возможно, он хотел, чтобы я передумала, отказалась от своей идеи. Но мы оба знали, что этого не произойдёт. Никто из нас не отступится, каким бы жестоким не выглядело предстоящее испытание.

— Савелий, ты пойдёшь со мной, — сказала я и прибавила: — Если не боишься.

— Ради вас, сударыня, ничего не испугаюсь, — ответил Игнатов и выпрямил спину. — Зазорно бояться, когда такая барышня сама себя не щадит. За вами пойду, Пелагея Константиновна, хоть на край света.

— Прекрасно. Тогда найди рыбаков, багры, лёгкую лодку и сани. Всё, что нужно. И поскорее.

— Будет сделано! — с этими словами обходчик без раздумий полетел исполнять веленное.

В глухой тьме заметались фонари и еле различимые силуэты людей, спешащих разыскать всё необходимое и организовать как можно больше добровольцев. Невозможно было заставить кого-то идти на такой риск насильно. Однако местные жители почти единодушно проявили желание участвовать в спасательной операции.

Под начало Гавриила Модестовича встали около десятка местных мужиков и весь управляющий персонал поезда. Они вооружились двумя санями, на которые были накиданы верёвки и тёплые вещи. Последними делились даже пассажиры первого класса, кто не успел ещё уехать подальше от места событий. Мне также были выделены лёгкие салазки, на которых обычно перевозят дрова. Такая конструкция была самой безопасной для моего маршрута, если вообще уместно говорить о безопасности в текущем моменте. Нашлась и лёгкая лодка, которую можно перетащить вручную на обледенелых участках. Ко мне примкнули двое опытных рыбаков из местных, вооружённые баграми, двое крестьян и Савелий, как обещал. Все мужчины — я одна женщина среди них, но никаких возражений по этому поводу не последовало.

Да и некогда было возражать. Со стороны моста то и дело доносились жалобные детские крики и ещё более устрашающий скрип, свидетельствовавший о том, что вагон становится всё менее стабильным.

Мела пурга. Упа безжалостно поднимала свои воды. Лёд трещал и ломался. И всё это — в кромешной тьме, заполненной удушливым страхом.

Я солгу, если скажу, что совсем не боялась. Страх был необъятный. Но страшнее всего мне было не за себя, не за свою жизнь, а за маленькие жизни тех, кто сейчас стенал в замороженном вагоне, не понимая, есть ли у них хоть какой-то шанс пережить эту ночь.

Как только всё было подготовлено, мы с инспектором выдвинулись к цели — каждый в своём направлении. Вяземский повёл людей прямиком к вагону, по путям, которые уже прилично замело снегом. А я вместе с пятью своими помощниками начала спускаться к реке. Мы не простились с Гавриилом Модестовичем. Не успели, да и нужны ли были подобные жесты? Хотя мы оба знали, что подвергаем себя очень высокой опасности. Ещё неизвестно, что уготовит нам ветер, мороз, ненадёжная конструкция моста, стылый лёд и огромный деревянный ящик, который мог оказаться гробом для десятков невинных душ.

Я не оборачивалась. Держала в уме лишь то, что должна помочь детям. Но где-то в самой глубине сердца билось жестокое тревожное чувство за того, к кому стремилась моя душа.

Да поможет нам бог…

— Здесь снегу по колено! Потопните, барышня! — крикнул один из рыбаков, его звали Матвеем. Они с напарником, Демьяном, тащили лодку. — Обходом идти надобно!

— Нет! — обрубила я. — Идём напрямик! Чем прямее — те лучше! Я справлюсь!

Он покачал головой, но послушался. И через пару минут мы все очутились в холодной снежной каше. Но я не чувствовала холода. Ничего не чувствовала, кроме желания добраться поскорее.

Рыбаки первыми очутились у кромки воды. У самого берега лёд был надёжным, но они всё равно выверяли каждый шаг. Мы выбрались из сугробов и ступили на скользкую поверхность. К тому моменту усталость в теле уже подобралась к опасной отметке, хотя мы не прошли и половины пути. А ведь предстоит не просто дойти, а несколько раз одолеть один и тот же маршрут, вытаскивая детей по нескольку человек.

— Обходим! Обходим! — крикнул Демьян, пощупав багром ближайший метр напрямик. — Подтопило! Не удержит!

Он взял левее. И я собственными ногами ощутила, как качается подо мной ледяная толща. Я словно стояла на матрасе, заполненном жидкостью, только очень большом матрасе и холодном. Наверное, лишь тогда осознала до конца всю реальную опасность этой затеи. Впрочем, меня это не остановило.

— Идём шаг в шаг! — скомандовал Матвей. — Не сходить с пути!

Все ступали друг за другом вереницей. Расстояние, на самом деле, было плёвым — практически рукой подать. Вот только ни о какой лёгкости сейчас не могло идти и речи. Любой движение, один неловкий шажок — и можно запросто попрощаться с жизнью.

Я подняла глаза к мосту. Заметила, как слева затрепетали огни — Вяземский и его команда уже приступили к активным действиям. Самого Гавриила Модестовича различить было нетрудно из-за его громадного роста. Он руководил процессом и сам тянул трос. Им предстояло первым делом укрепить вагон на месте, а уж затем вскрывать.

— Дальше тока вплавь! — крикнул Демьян. — Лодка троих потянет, не больше.

— Я поплыву с вами, Демьян, — распорядилась я. — И ты, Савелий, отправишься со мной.

— Как скажете, сударыня, — с покорностью отозвался Игнатов.

— Вы и вы, — я обратилась к крестьянским мужикам, что держали сани, — Оставайтесь тут. Вы перехватите спасённых из лодки. Матвей, а вы проводите их до берега. Все всё поняли?

— Да, барышня, — закивали в ответ головы.

— Хорошо, — выдохнула я и внутренне перекрестилась. — Значит, плывём до самого затора у моста. А дальше взберёмся по ледяной горке к вагону.

— Как же это вы полезете, сударыня? — спросил Савелий.

— Не я. Мне такое не одолеть. А вот ты сможешь. Ты молодой и проворный. Ты справишься. Потому я и позвала тебя, Савелий Михайлович. Ну, как, не струсишь?

— Обижаете, сударыня, — улыбнулся обходчик. — Знамо дело, лазать нам не впервой.

— Вот и отлично.

Мы сели в лодку вдвоём. До мостовой опоры, затянутой льдом, плыть было метров пять, не больше. Всюду в воде плавали куски льда. Их нужно было аккуратно убирать с пути. Я вызвалась орудовать багром с одного края борта, Савелий с другого. Демьян налегал на вёсла. И хотя добирались мы от силы минут десять, за это время я успела представить себя в роли Харона, плывущего по реке Стикс…

И тут же осекла себя. Нет, Стикс — река мёртвых. Упа никого не похоронит. По крайней мере, сегодня. По крайней мере, я приложу все усилия, чтобы так и сложилось…

— Прибыли! — объявил Савелий, утыкаясь веслом в ледяную корку. — Сейчас проверю, держит ли!

Он выпрыгнул из лодки на своеобразный островок, который образовался прямо посреди реки вокруг опоры моста. Пространство было крошечным, к тому же его со всех сторон размывала вода, вдобавок поверхность ужасно скользкая. Но Игнатов как-то устоял и сообщил убедительно:

— Добро! Можно ступать!

В этот же самый момент донёсся уже другой голос — сверху:

— Есть первый! Накидывай второй!

Гавриил Модестович — это он кричал. И слова его значили, что закрепили первый трос. Какая-никакая страховка появилась, а это значило, что нам самый раз приступать к активным действиям.

Я тоже вышла из лодки. Демьян остался внутри. Не знаю, кому из нас повезло больше, но я едва не навернулась при первом же шаге. Меня подхватил за локоть Игнатов.

— Не ушиблись, Пелагея Константиновна?

— Не обо мне заботься, Савелий. Лучше поспешим к детям. Осталось всего ничего.

— Я мигом, сударыня, — пообещал он. — За раз верёвку протяну, а там уж дело легко пойдёт.

— Ну, с богом, Савелий.

— С богом, — кивнул обходчик и двинулся к последнему препятствию.

Савелий обул поверх валенок металлические кошки с шипами, которые выделили ему рыбаки. На наше счастье, первые прибывшие к месту трагедии во многом позаботились о том, чтобы взять максимум необходимого для текущих условий. И всё же не было никакой гарантии, что план сработает. Никто из нас не сталкивался с подобной ситуацией, не был профессионалом-спасателем и не мог предсказать, в какой момент вмешаются иные обстоятельства, независящие от нас.

Я не переставала внутренне молиться за Савелия, который сейчас, возможно, больше других рисковал жизнью: он взбирался вверх по грудам льда, не имея ни специальных навыков, ни подготовки, на чистом энтузиазме. Но получалось у него великолепно — такой ловкости и прыти я от него не ожидала. В считанные минуты Игнатов достиг верхней точки, под самым мостом. Оставалось подтянуться и…

— Осторожно!.. — выпалила я, мгновенно похолодев.

Вагон скрипнул, накренился. Раздались душераздирающие вопли изнутри. Савелий в последнюю секунду успел ухватиться за перекладину мостового ограждения. Он чудом не упал, повис на одной руке. Это длилось какой-то миг, но мне показалось вечностью.

— Порядок! — обходчик встал на обе ноги прямо под вагоном. — Сейчас закреплю трос!

— Слава богу… — выдохнула я.

Игнатов прижался к стенке вагона и попытался закинуть крюк с прикреплённым тросом на крышу, перед самым узким окошком. Раз, другой — не выходило. Но с третьего раза крюк вроде бы зацепился. Савелий подёргал его для проверки.

— Держит! — оповестил он и полез уже по верёвке.

Я следила за каждым его движением, насколько позволяла темнота. Сердце в груди отчаянно билось. Я считала секунды и молила бога, чтобы всё получилось.

— Третий есть! — послышался чей-то голос сверху.

Это значило, что команда Вяземского сумела закрепить три верёвки.

— Ломай! — отдал команду Гавриил Модестович.

Самого инспектора я не увидела, только его внушительный баритон прогремел в ночи, но даже это было для меня облегчением.

Раздался удар, потом ещё один — Савелий вскрывал окно.

— Не боитесь! Не боитесь, детишки! — крикнул обходчик в образовавшийся пролом. — Ну, тише! Тише! По одному только! По одному!

Я не видела, что там происходят, но, судя по звукам, в вагоне началась волна паники, смешанной с радостью близкого спасения. Одновременно зазвучали топоры, которые открывали проход сбоку.

Всё получится… Ещё немного…

— Савелий, доставай сначала малышей! Самых маленьких, слышишь?! — прокричала я. — Пусть старшие помогают!

— Есть, сударыня!

Из выломанного окна показалась первая фигурка — девочка лет четырёх. Игнатов ловко подхватил её под мышки, стал обвязывать верёвкой. Самый девочке было не спуститься вниз. Обходчик справился как профессиональный альпинист, и вот уже малышка начала спуск: Савелий держал с одного конца сверху, я принимала внизу.

— Вот так! Молодец! Умница! — я подхватила ребёнка и крепко-крепко обняла. От страха она даже не шевелилась почти. — Сейчас прокатимся в лодке, хорошо? Дядя Демьян тебя довезёт. Ничего не бойся.

Девочка кивнула. Я быстро развязала верёвку и отпустила, Савелий стал её смалывать обратно. Рядом с ним уже находился следующий малыш. Пока он проделывал те же манипуляции, я поспешила передать девочку Демьяну и тут же вернулась, чтобы ухватить нового малыша, это был мальчик примерно того же возраста. Через пару минут он уже сидел рядом с девочкой и лодочником.

— Ещё двоих сможете увезти? — спросила я Демьяна. — Они лёгкие.

— Двоих, не больше, барышня, — ответил он.

Я побежала за третьим, потом за четвёртым.

— Осторожно! Осторожно! — заслышались крики сверху. — Не все сразу! Я пойду в вагон и сам проконтролирую!

Гавриил Модестович… Очевидно, они вскрыли дверь и теперь усаживали первых сироток на сани, чтобы увезти подальше от опасности, но паника внутри вагона мешала сделать всё аккуратно, и инспектор взял на себя ответственность за соблюдение порядка.

— Савелий, сколько их там ещё?! — прокричала я, пока дожидалась следующего ребёнка.

— Десятков три! Не меньше!

Три десятка… Господи…

Первая ходка с четырьмя детьми уже уплыла к месту, где ждали на подхвате крестьянские мужики. Я собирала на островке ещё четверых. Сейчас по верёвке самостоятельно спускался мальчик более старшего возраста. Я помогла ему встать на ноги и не поскользнуться, и сама едва устояла на ногах.

Меж тем ледяной островок наш трещал под весом стольких людей. В любой момент он мог расколоться.

— Пелагея! — позвал кто-то сверху.

Я задрала голову и увидела Вяземского, высунувшегося из окна.

— Пелагея, уходите! Мы тут закончим сами! Всех отвезём на санях!

— Хорошо! — я едва удержала слёзы. — Ещё одного только!

Он кивнул и исчез в глубине вагона.

Четвёртый малыш оказался на островке. Вернулся Демьян, я быстро объяснила ему ситуацию, что надо довезти детей и вернуться за мной и Савелием. Рыбак отчалил.

— Савелий, спускайся!

— Слушаюсь! — отозвался обходчик и сам схватился за верёвку.

Пока детей всё ещё вытаскивали через пролом сбоку, наша спасательная миссия подходила к концу.

Слава богу…

Через минуту Савелий очутился передо мной.

— Ну, что, сударыня? Годно я управился? — расплылся в довольной улыбке Игнатов.

— Ещё как. Выше всяких похвал, — искренне ответила я.

И вдруг мой взгляд упал на бушлат обходчика.

На нём не хватало пуговицы. Одной пуговицы. Всего одной…

— А вон и Демьян уже ворочается! — обрадовался Игнатов.

Сердце моё пропустило несколько ударов. Я больше не могла никуда смотреть, кроме как на верхнюю одежду Игнатова.

— Ой, ей!.. — он внезапно покачнулся.

Я вовремя схватила его за рукав бушлата. Лёд под нашими ногами разъезжался в стороны.

— Демьян! — заорал Савелий.

Мы вдвоём вжались в ледяную глыбу, которая всё ещё надёжно облепляла опору моста. К нашим ногам брызнула вода.

— Демьян! — заголосила и я изо всех сил. — Скорее!!!

Рыбак принялся грести с удвоенной силой. Эти секунды, боюсь, мне не забыть никогда: ледяная нога хлестала, заливая обувь, одежду, ноги уже не держались.

— Демьян!!! — завопили мы с обходчиком в унисон.

Лодка причалила, и мы чуть ли не в последний момент рухнули в неё плашмя. Ветхое судно едва не перевернулось, но как-то удержалось на поверхности.

— Греби! Греби! — взвыл Савелий и стал меня поднимать. — Ну?! Живы, Пелагея Константиновна?! Не убились?!

Я подняла к него глаза. Холод пробрал до костей, я почти не чувствовала собственных ног. Платье намокло до колен, но мы плыли… плыли в лодке. Мы были спасены.

— Всё… хорошо… — с трудом проговорила я. Зубы стучали, а пульс колотился бешено. Тем не менее, сознание моё тотчас сфокусировалось на другом. — У тебя… п..пуговица… потерялась…

— Чегось? — не понял Савелий.

— П..пугавица… на бушлате… Наверное, оторвалась, пока лазал…

— А-а, пуговица! — усмехнулся он. — Так уже ж давно! Всё никак не пришью новую! Забываю! С месяц как посеял, чёрт его знает, где…

С месяц…

Я не хотела верить в такие случайности. Да и не могла. Потому что месяц — ровно тот срок, когда мы с Вяземским тщетно искали хоть какие-то зацепки после гибели моего отца.

— Вон и берег ужо! — сообщил Игнатов, не обращая внимания на моё побелевшее лицо.

Мы выбрались снова на лёд, а оттуда пошли проторенной тропой к берегу. Ладно… Пуговица могла пока подождать… Как минимум, это стоило обсудить с Гавриилом Модестовичем.

Первым же делом я бросилась его разыскивать среди толпы людей.

— Где инспектор? — спросила у первого же попавшегося крестьянина.

— Да в вагоне он ещё! — мужик махнул в сторону. —Вон, последних на сани грузит!

Я не успела обернуться, когда раздался жуткий треск. Что-то ломалось и крошилось с безумным звуком.

Мостовая опора… Она не выдержала…

Вагон накренился — это последнее, что я успела завидеть, когда оглянулась через плечо. Будто в замедленной съемке гигантский деревянный ящик полетел прямо в реку.

— Гавриил! Нет!!! — вырвалось у меня.

Но едва ли этот крик мог остановить тонны скрежещущего металла и рассыпающегося в щепки дерева.

Я смотрела на картину тотального ужаса. И не могла оторвать взор. Видела собственными глазами, как разрывает ограждение на мосту, словно тонкие волоски, как подгибается опора, как крошится лёд, как падает плашмя, мгновенно превращаясь в бесформенную груду, прицепной вагон. Снежная рябь залепляла глаза, но я всё глядела и глядела. Не кричала, не плакала. Слёзы замёрзли в глазах. Как и моя душа.

— Гавриил… — произнесла одними губами.

Где-то в фоновом режиме проносились другие голоса и звуки: кажется, очевидцы сего страшного зрелища выражали собственные эмоции, а спустя несколько минут прибыли и сани с последними спасёнными детьми. Вот только Гавриила Модестовича Вяземского там, конечно, не было.

— Господи, спаси и сохрани… — Савелий, стоявший рядом, стянул шапку и перекрестился, глядя туда же, куда и я.

Его примеру последовали и некоторые другие мужики. Я озиралась по сторонам, и мне хотелось закричать, схватить кого-нибудь за шкирку и заорать в лицо: «Не смейте! Не смейте! Не бывать такому!!!». Увы, очевидное отринуть было невозможно. Все видели, как это случилось. Все поняли, что у оставшихся внутри вагона шансов не было никаких.

Гавриил…

Колени мои подкосились. Лишь усилием воли я заставила себя стоять. Если упаду, сама уже не встану.

— Глядите! — раздалось где-то рядом.

Звонкий голосок Прошки прозвучал словно колокольчик на праздновании Пасхи — в этом голосе звенела жизнь… и надежда.

— Глядите! Глядите! — подхватили тотчас остальные.

Я не понимала, что они говорят и о чём, но уставилась туда, куда указывал палец маленького станционного посыльного. И как только заметила какую-то едва заметную тень в потёмках, ноги мои бросились бегом сами собой, обрели собственную волю и наполнились такой силой и прытью, какой я ни за что не потребовала от них.

А теперь бежала стремглав. Нет, даже не бежала… Летела! Не чувствуя усталости, топкого снега, промозглого льда, что уже покрыл коркой ткань платья. Лёгкие жгло от бешенного ритма дыхания, а слёзы всё-таки сорвались с ресниц.

— Гавриил!!!

Я примчала и без раздумий бросилась на шею инспектору. Он мгновенно заключил меня в объятья. Мы обнялись так крепко, что теперь я едва могла дышать, потому что не верила, не верила в такое счастье, в такое невозможное спасение.

— Гавриил…

— Пелагея…

— Вы… Вы…

— Я в порядке, в порядке…

— Вы… Вы… Вы могли погибнуть… — я зарыдала от радости и горя, от стольких чувств, что вспороли мою душу и вызволили самоё секретное, потаённое, может, даже постыдное, но вместе с тем святое.

— Я жив, Пелагея. Жив… Сумел выпрыгнуть в последний момент.

— Вы могли погибнуть! — упрямо воскликнула я, окончательно перестав сдерживать слёзы.

— Неужто вы так напугались?.. — в его голосе прозвучало что-то ироничное.

А я так рассердилась, что захотелось ударить Вяземского, да покрепче.

— А вы как будто не напугались!

Наши взгляды встретились. Гавриил Модестович улыбался.

— Напугался. Очень, — сказал он, не отрывая взгляда. — Но не за себя. Я боялся за детей…

— Дети целы… Всех успели увезти…

— Я знаю. Но ещё больше я боялся никогда больше не увидеть вас, Пелагея.

— Замолчите, — я схватила его за ворот пальто встряхнула.

— Но я должен вам сказать. Должен был ещё раньше…

— Замолчите же!

Я притянула Гавриила Модестовича к себе и, не отдавая отчёта в том, что делаю, подалась ему навстречу. Через секунду губы инспектора сковали мои губы. Лишь тогда в сердце наконец наступил покой, а остатки паники испарились, гонимые счастьем.

Мы целовались среди ревущей пурги, прямо на раскуроченных железнодорожных путях, на холоде и ветре. Но нам было всё равно. Потому что этот поцелуй был необходим нам как воздух.

И всё же вернуться в реальность пришлось. Я отступила первой, осознав, что нас могут увидеть. К нам уже бежали люди. Возможно, кто-то успел заметить, что случилось между мной и князем. В любом случае я постаралась сохранить хоть какое-то лицо. Отстранилась от Гавриила Модестовича и хотела отойти, но он задержал мою руку.

В тот момент из темноты выступили качающиеся фонари, а за ними стали различимы взволнованные лица. Первым я различила лицо начальника станции.

— Что тут случилось?! — выпалил Климент Борисович, поседевший, кажется, вторично. — Господин инспектор! Пелагея Константиновна! Почему вы?!.. Почему не доложили мне?!..

Позади Толбузина-старшего находился его еле держащийся на ногах сынок. Возможно, Фёдор так вымотался, когда разыскивал отца и вместе с ними мчал к месту трагедии. А может, причина его состояния крылась в той драгоценной бутыли, которую Фёдор прихватил из ресторана. Сейчас это уже не имело никакого значения.

— Я требую объяснений! — неистовствовал Климент Борисович. — По какому праву вы самовольничали без моего ведома?!

Я хотела ответить, но Гавриил Модестович вдруг оттеснил меня и вышел вперёд, отгораживая от Толбузиных:

— Если вам угодно начать разбирательство — пожалуйста, — ледяным тоном отчеканил князь. — Любые вопросы вы можете решить со мной, Климент Борисович. Однако знайте, что я также намерен послать рапорт в Петербург с подробным отчётом о происшествии, а также с моими личными отметками о доблести и исключительной профессиональной инициативе Пелагеи Константиновны Васильевой. Не забуду упомянуть о том, что ваша некомпетентность, Климент Борисович, вероятно, возымела последствия и в текущей катастрофе. Свои выводы я сделаю позже, но будьте покойны, снисходительности от меня вам не сыскать.

— Да как вы смеете?! — взвился начальник. — Вы ведь сами укрыли от меня такое кошмарное событие, а ещё смеете в чём-то обвинять?!

— В мои полномочия не входит оповещение вас о моих действиях. Не забывайте, что я провожу проверку и докладываюсь только непосредственному начальству.

— Да, но Пелагея… — растерялся Толбузин. — Пелагея Константиновна не имела никакого права вмешиваться!

— Ежели бы Пелагея Константиновна не вмешалась, сорок несчастных сирот и две воспитательницы могли бы попрощаться с жизнью. Однако все они спасены. И вместо того, чтобы устраивать здесь скандал, лучше озаботьтесь о том, чтобы всех детей и взрослых разместили по домам и снабдили всем необходимым.

— Да и ремонт на путях необходимо организовать немедленно, — вставила я. — Надеюсь, прежде чем пускаться в обвинения, вы озаботились о том, чтобы все текущие по расписанию составы направить на обходной путь, Климент Борисович?

— Я… — произнёс начальник и запнулся. — Я уже отдал такой приказ. Разумеется, — тут он дёрнул сына за рукав: — Чего стоишь?! Мигом лети на станцию, пусть телеграфируют по всем каналам!

— Хорошо-хорошо, — закивал Фёдор. Его растерянное лицо тут же скрылось во тьме.

Климент Борисович снова повернулся к нам. Он постарался выровнять осанку и заговорил значительно мягче:

— Возможно, моя резкость была чрезмерной, Гавриил Модестович. Вижу, вам пришлось нелегко, — он оглядел внешний вид Вяземского, по которому легко было сделать вывод, что инспектор тут явно не развлекался. — Приношу свои извинения, князь. Но поймите же меня, на мне высокая ответственность. Я ратую за своё дело…

— Недолго вам осталось ратовать, — безразлично бросил Вяземский.

— Простите… Как это понимать?.. — вытянулся по струнке Толбузин.

— Понимайте, как знаете, — ответил Гавриил Модестович и потянул меня прочь. — Идёмте, Пелагея. Нам обоим нужно согреться как можно скорее.

— Да, но дети… — сопротивлялась я.

— Климент Борисович о них позаботится. Верно говорю, Климент Борисович?

— Не извольте сомневаться, господин инспектор, — покорно сник начальник станции.

Мы с князем прошли мимо него. Вскоре нашли свободные сани и смогли наконец отправиться в город.

Признаться, на меня напало какое-то жуткое смущение… Вроде ничего вопиющего не случилось, а состояние было такое, словно согрешила самым страшным грехом.

Ну, зачем я полезла к Гавриилу Модестовичу с поцелуем? Зачем?..

Он, конечно, не сопротивлялся, да и вообще, похоже, был не против. И всё же… Первым был именно мой порыв. Я совсем потеряла голову от эмоций, перестала контролировать свои действия. А в итоге с головой выдала себя, чего делать ни в коем случае нельзя. Никогда. Это просто непозволительно — открываться мужчине, показывать ему свои чувства. Потому что такое поведение может легко обернуться боком — мне ли не знать…

Рука Вяземского аккуратно легла на спинку кресла за моей спиной, а затем осторожно опустилась на плечо.

Я вздрогнула и быстро отсела, тут же отвернулась в противоположную сторону от инспектора. Убрал он руку не сразу.

— Вы, должно быть, замёрзли, Пелагея?.. — начал он.

Но я перебила:

— Всё в порядке. Сейчас согреюсь.

Рука наконец вернулась в нормальное положение подле хозяина и подальше от меня.

— Вы всё ещё взволнованы?

— Да, но уже по другому поводу, — отчеканила я, давая себе твёрдую установку больше никогда и ни при каких обстоятельствах не позволять себе вольностей. — Кажется, я нашла тот самый бушлат.

— Бушлат?..

Я повернулась к Вяземскому и просверлила его строгим взглядом:

— Конечно, Гавриил Модестович. Бушлат. Вы, что, забыли? Мы нашли пуговицу, оторвавшуюся от бушлата.

— О, конечно, — спохватился инспектор. — Я просто… немного задумался…

— И сейчас самое время подумать прицельно — что с этим делать. В это самом бушлате сегодня был Савелий.

— Савелий Игнатов? — переспросил Вяземский. — Обходчик?

— Именно.

Гавриил Модестович на некоторое время замолчал, потом проговорил:

— Если вспомнить, что говорил Прошка о росте подозреваемого…

— Савелий идеально походит, — закончила я его мысль.

— Но одной оторванной пуговицы недостаточно. Он мог её посеять недавно или же намного раньше трагедии…

— Нет, — отрезала я. — Игнатов сам мне признался, что пуговица отсутствует примерно месяц. Случись это давно, ему бы наверняка кто-то сделал выговор. К тому же сейчас, когда я пытаюсь припомнить его в последнее время, он как будто бы специально не надевал бушлат. Один раз на это обратил внимание даже Климент Борисович. И лишь сегодня Савелий появился в бушлате.

— Наверное, боялся, что его отчитают за ненадлежащий вид казённой формы. Но почему же сразу не исправил огрех?

— Кто его знает… — протянула я. — Но была и другая подозрительная ситуация с Игнатовым.

— Какая же? — заинтересовался Гавриил Модестович и снова подвинулся ближе.

Я постаралась не придавать этому никакого значения и сразу же выкинула из головы.

— Как-то раз я застала его в булочной. Он закупал много всяких недешёвых продуктов.

— Что же в этом подозрительного?

— Ничего, если бы имелось какое-то событие — праздник или выходной. Но был обычный будний день, да и, по словам самого же Савелия, он ничего не праздновал. Притом расплачивался целковыми, а зарплата меж тем только намечалась. Предыдущая была уже давно. Конечно, он мог скопить… Но поймите, это случилось буквально через пару дней после похорон моего отца, — я уставилась на инспектора с вопросом и мольбой, но в то же время пытаясь убедить его в своих догадках.

Почему-то мне казалось, сейчас Вяземский внезапно откажется воспринимать меня всерьёз. Наверное, потому что сегодня я так позорно сглупила…

— И впрямь подозрительные совпадения, — спокойно заключил Гавриил Модестович. — Знаете что, Пелагея… Константиновна, — он чуть запнулся, когда добавлял отчество, — завтра же мы отправимся к Савелию Игнатову и проведём допрос по всей форме.

— Уверена, он станет всё отрицать…

— Не беспокойтесь, — прервал меня инспектор. — Даже если попробует держать оборону, долго не протянет. Люди, на которых лежит тяжкий грех, невольно желают покаяться, облегчить душу. А если их вдобавок припугнуть не только Божьим судом, но и вполне реальным, обычно сдаются быстро.

Я кивнула и потупила взгляд:

— Надеюсь, вы понимаете в таких вещах много лучше моего.

— В таких — может быть, — протянул Вяземский неопределённо. — Но некоторые другие вещи так и остаются для меня загадкой.

— Сомневаюсь, что таковые имеются, — выдохнула я, не поворачивая лица.

— Не сомневайтесь, Пелагея Константиновна. Истину вам говорю, как на духу. И хотел бы кое-что прояснить, помимо нашего следствия. Возможно, вы сумеете дать мне ответ, касаемый одного происшествия сегодня…

— Ах, оставьте, — обрубила я, поняв, куда он клонит. — Нет никакой нужды поминать это. И, будьте любезны, Гавриил Модестович, впредь не заводить о том разговор. Сделайте одолжение — вообразите, что ничего не было, забудьте и больше не касайтесь этой темы.

— Хорошо, — после некоторого молчания ответил Вяземский. — Как пожелаете, Пелагея Константиновна. Сего вопроса я боле не коснусь. Это я вам обещать могу. Однако не могу пообещать, что забуду.

— Как вам будет угодно, Гавриил Модестович. И благодарю вас, — сухим официальным тоном заключила я.

Остаток дороги до моего дома мы проехали в полном молчании.

Следующим же днём князь вновь появился у порога моего дома, как мы и условились. И я исключительно полагалась на то, что любые договорённости с Вяземским имеют одинаковую неоспоримую силу, независимо от того, относятся они к деловой сфере или к личной. Лишь на это мне и оставалось уповать, так уже всецело понимала, что вчера повела себя ужасно — мне нет ни прощения, ни оправдания.

Из-за того половину ночи не спала. Матушка даже прибежала ко мне в комнату и разбудила, когда, как выяснилось впоследствии, я начала кричать сквозь сон. Мне удалось всё свалить на вечернее происшествие. Мол, снова услышала крики детей. Евдокия Ивановна долго качала головой и обнимала меня. Конечно, она была страшно напугана, ещё больше моего, что я вообще ввязалась в этот ужас. И, конечно, даже представить не могла, что на самом деле во сне я слышу вовсе не крики детей, а дорогой моему сердцу бархатный баритон, который с вежливой улыбкой сообщает мне:

— Всё в порядке, Пелагея Константиновна. Нам просто не по пути, вы же понимаете...

А я смотрю на губы, которые произносят всё это — губы, которые я минуту назад целовала, и вдруг начинаю кричать, что есть сил: «Нет! Нет! Так нельзя! НЕТ!!!». Хотя уж я-то понимаю...

Да, понимаю: нам с Гавриилом Модестовичем действительно не пути. Пусть он никогда в реальности не говорил этих слов, но они настолько же очевидны, как факт того, что солнце восходит на востоке, а клонится к закату на западе. Все это знают — какой смысл каждый раз это повторять?

Точно также не имеет смысла повторять, что мы с князем друг другу — не пара. Он состоятельный человек, имеющий вес в обществе. И он не какой-нибудь захолустный тульский князёк. Гавриил Модестович родом из Петербурга, он столичный дворянин на государственной службе. А я мало того, что без отца и без титула, вдобавок ещё и без особых средств, приданого, статуса... Иными словами — у меня нет НИ-ЧЕ-ГО!

Рядом со мной даже дочка Лебедева и та смотрелась бы куда выигрышней. Иван Фомич уж никаких богатств за единственную родную кровь не пожалел бы — это точно. К тому же Варвара Лебедева была куда краше меня, и это тоже, увы, неоспоримо.

Встав утром с постели, я добрела до зеркала и долго-долго смотрела сама на себя. Ни в прошлой жизни, ни в этой бог не наградил меня особой внешней привлекательностью. Иными словами: я не выиграла ни в генетическую лотерею, ни в любую другую. А потому обязана была смотреть на вещи трезво: даже если я симпатична Вяземскому, даже если ОЧЕНЬ симпатична (что вряд ли), он не сможет быть со мной. Я имею в виду по-настоящему, как мой партнёр, спутник, муж. Он может предложить мне разве что должность своей любовницы или запасной «тульской» жены, неофициальной, разумеется. И это единственный реалистичный план наших отношений. На большее рассчитывать не следует.

Я примирилась с этой мыслью. И успокоилась.

Да, такое успокоение приносит боль, но вместе с тем приносит облегчение. Когда трезво понимаешь, каковы твои шансы — не эфемерные, не желаемые, а самые настоящие, реальные.

Понятно, что всем хочется верить в сказку. Всем хочется вдохновляться иллюзией, что счастье порой стучится в дверь. И ведь правда стучится! Иногда. Редко. В исключительных случаях. Просто никто обычно не делает таких пометок. Обычно говорят: «Ну, бывает же всякое в жизни! Принцы женятся на простушках! Простушки становятся королевишнами!». Всё так. С единственной оговоркой: так случается крайне редко — шанс один на миллион или даже на миллиард. Во всех же остальных случаях происходит боль самообмана, разрушение надежды и жестокое столкновение с бетонной стеной под названием «реальная жизнь». Я достаточно прожила на свете, чтобы понимать — сказочные сюжеты следует оставлять на страницах книг, и никогда не позволять себе примерять их к реальности, как бы того ни хотелось.

— Доброе утро, Пелагея Константиновна, — произнёс испектор, подавая мне руку.

Сегодня его тон показался наиболее официальным из всех, что когда-либо князь обращал ко мне. Стало быть, он уловил суть текущего положения. И согласился с этим. Не оспорил и не попытался нивелировать, а значит, я всё поняла и сделала правильно.

— Доброе утро, Гавриил Модестович, — я шагнула на ступеньку и забралась в карету. Разместилась на сидении, Вяземский сел напротив. — Вы что-нибудь обсуждали с Климентом Борисовичем?

— Только вопросы, касающиеся сирот, — ответил князь. — Вчера поздним вечером я дополнительно проконтролировал, что господин Толбузин не упустил никаких важных нюансов.

— А... Другие вопросы?.. — осведомилась я вполголоса, пристально глядя на Вяземского.

Он также глянул на меня прямо:

— Разумеется, обо всём остальном я молчу, Пелагея Константиновна. Всё останое покамест касается лишь нашего с вами разумения. И я очень надеюсь, что сегодня же некоторые вопросы прояснятся в значительной степени.

— Я тоже на это надеюсь, — кивнула я и увела взгляд в окно.

Карета двигалась неспешно, увозя нас в сторону Ясенков, где находились казённые будки работников железной дорогие. Многие служащие жили там, это было самое бесхитростное, зато бесплатное жильё, которого многие не смогли бы себе позволить. Там и проживал Савелий Михайлович Игнатов, к которому мы держали путь.

Признаться, я нервничала. Не только из-за вчерашнего потрясения с аварией или собственных недальновидных действий личного характера, но из-за того, что нам с Гавриилом Модестовичем в скорости предстояло. Сердце подсказывало: эта ниточка куда-то непременно приведёт. Не в тупик и не к очередному вопросу без ответа, а к чему-то очень важному. Не исключено, что наконец откроется тайна гибели моего отца. И, конечно, я многое бы отдала, чтобы это случилось.

Но вместе с тем совершенно не желала, чтобы Савелий оказался причастен. Ещё вчера мы плечом к плечу спасали маленькие жизни. Игнатов вёл себя самоотвержено, смело, настойчиво, как может поступать лишь чистый совестью человек. По крайней мере, я так считала раньше. Но если вскроется, что совесть обходчика далеко не так чиста, — как мне самой дальше жить с этим знанием? Что один и тот же человек способен сотворить благородное, настоящее дело, но одновременно способен и самый страшный грех...

— О чём размышляете, Пелагея Константиновна? — спросил Вяземский, заметив моё молчание.

Мы почти не общались в дороге, да и он верно заметил, что я ушла далеко в свои мысли.

— О том, возможно ли, чтобы один тот же человек способен содействовать и в гнусности, и в богоугодном творении, — без лукавства ответила я.

Кажется, инспектор сразу уловил суть моих дум и покачал головой.

— Сказать по правде, я также о том помышлял накануне, — проговорил он, глядя в окно. — Но ведь все мы не святы.

— Да, но грех греху — рознь... Одно дело — яблоко из чужого сада своровать. И совсем другое... — я не окончила свою мысль.

Но Гавриил Модестович кивнул понимающе:

— Мы непременно докопаемся до истины. И какой бы ни была она, важнее всего обличить правду. Быть может, те, кто несёт в себе тяжесть вины, как раз и способны на самые искренние и сильные поступки, дабы искупить хотя бы часть согрешённого.

— Пожалуй, вы правы, — согласилась я. — И вс же... Константин Аристархович всегда был добр к своим работникам. Не могу поверить, что хотя бы один из служилых мог замыслить недоброе на его счёт. Тем более — Савелий.

— Мы не знаем, что привело его на этот путь. И не станем судить, покуда вина не доказана. Однако вы должны быть тверды, невзирая на личные чувства.

Мне показалось, что эта реплика относилась не столько к Савелию, сколько к тому, что случилось между мной и князем. Потому я неосознанно сжала кулаки и выпрямилась.

— Пелагея Константиновна, если вам трудно, я могу пойти и один, — предложил Вяземский, чем только разозлил меня.

— Об этом не может идти и речи, Гавриил Модестович. Мы идём вместе. И это не обсуждается.

— Как пожелаете, сударыня, — после небольшой паузы ответил инспектор.

Карета остановилась. Вяземский вышел первым, снова подал мне руку. Мы очутились перед небольшим участком, посреди которого находилась будка — домом это сложно было назвать, но никто не жаловался на подобные условия.

Пройдя в калитку, мы двинулись к двери по протоптанной дорожке. Савелий открыл сразу же. И как только показался на пороге, стало понятно, что свой выходной день он проводит не самым здоровым образом.

— Пелагея Константиновна? Гавриил Модестович? — у обходчика вытянулось лицо при виде нас. Он явно засмущался своего растрёпанного вида. Мы не предупреждали о своём визите, а Савелий никого, видимо, не ждал, потому и вышел непричёсанный в одной рубахе. Он не был пьян стельку, но, судя по всему, недавно «принял на грудь».

— Здравствуй, Савелий, — начал инспектор. — Мы проезжали мимо и решили заглянуть к тебе с визитом.

— Надеюсь, не потревожили тебя? — ласково улыбнулась я.

— Полно вам, барышня! — замахал руками Игнатов. — Какие уж тревоги? Вы входите-входите! — он распахнул перед нами двери и посторонился. — Для меня честь видеть таких гостей! Да больно сиротлива моя избушка для благородных господ.

— Ничего страшного, — ответил Гавриил Модестович, пропуская меня вперёд себя. — Бедность — не порок.

— То-то и оно — не порок! — усмехнулся Савелий и прикрыл за нами дверь. — А средства ведь тоже никого не порочат! — он засмеялся шутке.

А у меня в груди всё сжалось в тот момент. И хотя своё волнение я замаскировала под натянутой улыбкой, это был первый нехороший сигнал, который невозможно игнорировать.

— Хотите, чаем вас угощу? — предложил Игнатов, пытаясь хоть как-то скрасить обстановку. — Авось не побрезгуете?

— Отчего же брезговать? Чай согревает и душу, и тело, — согласился Гавриил Модестович и украдкой огляделся, пока Савелий тут же бросился хлопотать с самоваром.

Я тоже осторожно осматривала жилище обходчика, но пока не находила ничего подозрительного. Кроме, разумеется, бушлата, что висел на стене среди прочей одёжи и прямо мозолил мне глаза.

— А чего это вы пожаловать изволили? — поинтересовался Игнатов, раздувая угли.

— Решили, что будет не лишним навестить героически отличившегося работника, — сказала я и присела на стул, потому что ноги стали подрагивать.

— Да тоже мне геройство! — сразу засмущался Савелий. — Дело-то обычное, житейское. Что ж я, детишек бы бросил? Да и вас, Пелагея Константиновна, никогда бы не подвёл! Мне вон — Климент Борисович выходной отписали, тому и доволен! А другого мне и не нужно!

— Ну, наверное, было бы неплохо, если бы тебя и премией наградили, — подхватил инспектор.

— Премия — дело хорошее, — рассудил Игнатов. — Да только Климент Борисович насчёт премии молчком. А мне что? Мне и так хорошо! Деньги, конечно, не лишние... Да только детишки-то важнее. Правильно же, Пелагея Константиновна?

— Всё так, — кивнула я. — Дети в целости и в безопасности. Это главное.

— О том и толкую, — вздохнул обходчик и украдкой покосился на неубранный стол, где стоял початый штоф водки, буханка хлеба и шмат сала.

Конечно, водка была не «Шустовъ». Да и вообще ничто другое в окружении не намекало, что у Игнатова могли быть лишние финансы. Может, он уже всё пропил? Хотя я никогда не видела его ни пьяным, ни просто выпившим на работе. А то, что в своё выходной человек расслабляется, как ему нравится, это уж не моё дело.

— Вы уж строго не судите, — проговорил Савелий, — что иными кушаньями вас не угощаю. Не ведал же, что гости прибудут. А то бы непременно нашёлся, чем вас попотчевать.

— Не беспокойся об этом, — отозвался Гавриил Модестович. — Мы ведь тоже без гостинца. Не подумали как-то.

— Ерунда! Ерунда! — стал отнекиваться Игнатов. — Вот уж пришла — и то праздник! В жизни в моей избушке таких гостей не бывало! И всё-таки... — тут он призадумался. — Что ж вас привело? — он глянул на нас уже без улыбки и, похоже, насторожился. — Неужто простому работяге столько чести?

Я ждала, что скажет князь, но он некоторое время молчал. Словно примерялся, какие слова подействуют лучше. При этом смотрел на Савелия с той прямотой, которая в конце концов напугала обходчика. Он растерялся и позабыл и про угли, и про чай. Уставился на нас испуганно. И это вновь послужило сигналом — нехорошим сигналом.

— Сказать по правде, Савелий, — произнёс Вяземский медленно и вкрадчиво, — пожаловали мы не просто так, а по делу.

— К..какому же делу?.. — запнулся Игнатов.

— Важному. Очень важному. Оно касается одного происшествия на станции. Не вчерашнего. А того, что случилось с месяц назад, когда погиб Константин Аристархович. Ты ведь помнишь тот день?

— Знамо, помню, — пробормотал Савелий. — Как же не помнить?..

— Ну, так вот. По нашим сведениям, ты в тот день был на службе, а значит, мог что-то видеть. Правда же?

Внезапно лязгнула чашка и упала со стола — Савелий по неаккуратности задел её рукавом. Чашка свалилась на пол и разбилась в дребезги. Но Игнатов так и остался стоять на месте, как вкопанный.

Ещё один сигнал. Третий.

К дому Кувалдина мы двинулись немедленно. Почти бежали, не взирая на снег и холод. Кувалдины жили в том же посёлке, как и большинство обходчиков. И хотя путь был недолгим, казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы достигли нужной калитки.

Почему я сразу ничего не заподозрила?..

Наверное, потому что была ещё в шоке: и после гибели отца, и после своего, так сказать, внезапного перемещения, да и после того, что случилось со мной в прошлой жизни. Всё наслоилось, навалилось разом. И всё же кое-какие смятённые чувства одолели меня тогда — да, помню... Просто в тот момент мой ум больше занимал сам факт смерти. Я уже чуяла, что это никакая не случайность, но сразу обозначить подозреваемого была не в силах. Я ведь не экстрасенс, хотя интуиция подсказала безошибочно — дело нечисто, и хотя бы за это я благодарила своё чутьё.

А подумать на Семёна и впрямь было бы странным. В отличие от Игнатова, он как раз не был образцовым работником, но у него всегда имелась серьёзная причина, которая и останавливала моего отца от решительных действий на его счёт, хотя выговоры Кувалдин получал регулярно. Однако все его жалели из-за больной дочери, в том числе я, в том числе Константин Аристархович, да все проникались сочувствием к этому тихому и вечно усталому человеку, который не жалел сил, чтобы справиться с бедой.

Семён правда старался. Но все знали, что вот уж он и на работе не брезгует опрокинуть. Опять же, старались закрывать глаза — в конце концов человек несчастный, но вреда от него особо нет...

А сейчас получалось так, что вред он всё же мог причинить. И хотя верить в это до сих пор не хотелось, но то же самое чутьё упорно твердило — вот тут и есть ключ. Нравится мне это или не нравится, а тихий отец семейства с высокой долей вероятности именно тот, кого мы с Гавриилом Модестовичем так долго искали.

Подбежав к калитке, мы тотчас пустились к дому. Но вдруг замерли: уже смеркалось, и в крошечном окошке мелькал свет зажжённой свечи, однако привлекло нас другое — крик. Истошный крик.

— Убью! — заревел чей-то безуиный голос в темноте.

Я и Вяземский сначала попытались понять, кто и почему кричит.

— Убью, стерва!

— Невиноватая я, Сёмушка! Бога побойся! Побойся бога!

— Некого мне нынче бояться! Некого, Марфуша! И тебе бояться некого тапереча!

— Семён! Нет!..

Мы бросились за дом — оттуда и доносились страшные крики. А как только повернули за угол, разглядели ещё более страшную картину: Кувалдин с топором в руках с расхристанной грудью из-под незаправленной рубахи гонялся по сугробам за женщиной. Она с трудом переставляла ноги, падала, снова пыталась подняться. Её спасало лишь то, что и Семён не мог двигаться быстро. Он тоже падал, опять вскакивал и продолжал гнаться за несчастной.

— Убью! Убью! — вопил он, не помня себя от гнева. — Нету мне больше жития! И тебе не будет!

— Сёмушка! Сёмушка! Смилостивись, богом заклинаю!

— Молись лучше, Марфа! Молись!

Кувалдин наконец настиг свою жертву. Та свалилась в снег, окончательно выбившись из сил. Женщина рыдала, крестилась, а тем временем над ней взметнулся топор. И он уже начал движение вниз.

Я закричала. Крик вышел глухим, хриплым. Кошмарная картина так и врезалась мне в память. Эти доли мгновения, когда смертельное оружие зависло в полёте над бедной Марфушей, растянулись в бесконечный ужас.

Гавриил Модестович среагировал вовремя: он ринулся напрямик и собственным телом сшиб безумного мужика. Семён грохнулся на спину, выронил топор. Марфуша заголосила. Я, кажется, тоже не сдержала новый крик. Но всё происходило настолько быстро, что замечать свои действия не было никакой возможности.

Вяземский и Кувалдин барахтались в снегу. Я наконец опомнилась и поспешила на помощь инспектуру. Конечно, он наверняка справился бы и без меня, но стоять в стороне я уже не могла. Попыталась их разнять, но меня тотчас сшибло с ног чьей-то ногой. И тогда я решила помочь хотя бы Марфуше.

Но не успела я ухватить как следует женщину за руку, как увидела, что Семёну всё же удалось вырваться. Он бросился наутёк. Гавриил Модестович, разумеется, понёсся следом. Я же быстро подхватила Марфушу, поставила её на ноги, а затем поспешила за князем и Семёном. Увидела, как они стремглав влетели в дом, и тоже побежала туда.

Когда мы влетели в будку — сначала я, а после и Марфуша, как раз застали момент новой борьбы. И она тоже была не на жизнь, а насмерть. Кувалдин болтался в верёвочной петле, свисавшей с потолка, а Гавриил Модестов пытался его вытащить.

— Семён!!! — заорала женщина.

— Пелагея! Быстро! — проскрежетал зубами инспектор, пытаясь удержать бузумца и не дать ему задохнуться. — Дайте мне что-нибудь острое! Скорее! Я долго не удержу его!!!

Я кинулась к столу, на котором и стояла свеча. Схватила первый попавшийся предмет — простой нож. Вяземский перехватил его из моих рук. Стал пилить верёвку, нож оказался тупым. Но уже через секунду Семён грохнулся на пол. Огрызок верёвки всё ещё болтался у него на шее. Обходчик истошно кашлял и ругался. К нему подлетела жена. И Кувалдин разрыдался в голос, но не оттолкнул её и больше не сопротивлялся.

Гавриил Модестович высился над ними и пытался перевести дыхание. Я тоже старалась отдышаться, а попутно осматривалась. Первое, за что зацепился мой взгляд, — маленькая девочка, годин восьми от роду, бледная и неподвижная. Она лежала на кровати у стены на спине со сложенными на груди худыми абсолютно белыми руками.

— Сёмушка! Сёмушка! — навзрыд причитала женщина, обнимая воющего мужа. — Пошто ты так со мной-то, Господи?! Пошто?! Горе-то какое-то! Горюшко нестерпимое!..

Они оба плакали и раскачивались из стороны в сторону. Пламя свечи нервно подрагивало, словно всякий раз пугалось страшного рёва безутешных родителей. Их маленькая дочурка оставалась недвижима, а её застывшее лицо больше не выражало никаких эмоций, хотя ещё хранило следы недавних мук. Отныне бедное дитя уже отмучилось. Господи, спаси и сохрани...

— Пошто сиротой меня чуть не оставил?! Пошто греха столько на душу взять хотел?! Пошто ты так, Сёмушка?!.. — Марфуша роняла слова одно за другим, окончательно уйдя в свою скорбь. Кажется, Семён не внимал ей, а окончательно зарылся в собственное страдание.

Тем временем мой взгляд упал на пустую бутылку в углу будки. «Шустовъ». Край этикетки был оторван. Я не стала примерять тот обрывок, что некогда нашла на путях, да и не было у меня его с собой, но уже твёрдо знала, что подойдут они друг к другу, как кусочки мозаики.

Гавриил Модестович наконец отдышался. Строго оглядел несчастных супругов, понял, что больше они не представляют опасности, а затем проследил за моим взором. Вскоре он увидел то, на что глядела я. Его тяжёлый усталый взгляд заставил меня повернуться. Мы не сказали друг другу ни слова, но в них и не было нужды. Вяземский вздохнул, я поджала губы.

Раньше казалось, что, обнаружив преступника, первым же делом кинусь его душить и поносить последними словами. Однако сейчас мне не хотелось ни того ни другого.

— Ну, что, Семён?.. — наконец заговорил инспектор, придвигая себе стул. — Расскажешь зачем жену погубить хотел? Да и себя заодно?

— А что рассказывать? — глухо проговорил Кувалдин. Он вытер рукавом рубахи мокрую слипшуюся бороду. Взгляд у него был совершенно отсутствующим, словно ему всё-таки удалось исполнить последнюю задумку. — Жития-то мне больше нет...

— Тебе-то, может, и нет, а невинную душу отправлять на тот свет тебе права никто не давал.

Семён повернулся к Вяземскому и долго глядел тому в лицо. При этом лицо у самого Семёна ничего не выражало.

— А у кого ж такое право есть? — вопросил он надломленным голосом человека, который всё потерял.

— У бога, — ответил инспектор.

— У бога... — повторил обходчик. — Бог-то нашу Дунечку и прибрал. А нам-то на кой теперь жить?

— Не гневи! Не гневи Господа! — воскликнула Марфуша. — Не гневи, Семён! Дунечка наша... Дитятко единственное!.. Дуняша!.. — голос её сорвался на плачь.

Кувалдин безучастно сидел в её объятьях и не шевелился.

Я присела на лавке в углу и наблюдала за этой душераздирающей сценой. Нужно было дожать, добраться до сути. Но так тяжко стало на душе, что я сама едва не рыдала.

— Я ведь всё... — проговорил Семён. — Всё для Дунечки сделал... Даже того, чаго делать не можно, а всё равно сделал... А она вот...

Он замолчал. И тогда вступил инспектор:

— Что ты сделал, Семён?

Последовало долгое молчание. А затем Кувалдин ответил:

— Страшное сделал. Страшное. Грех на душу взял. Только чтоб Дунечка оправилась.

— Ничего ты не сделал! Не сделал! — закричала Марфуша и бросила расцеловывать мужу в порыве какого-то безумия. — Не сделал! Не сделал!..

— Сделал, — Семён аккуратно отстранил её. — Сделал, Марфуша.

— Так поведаешь нам? — спросил Гавриил Модестович.

Кувалдин скорбно кивнул:

— Поведаю. Всё поведаю.

— Полагаю, болт на путях ты подпилил? — подтолкнул его в нужном направлении Вяземский.

Обходчик поначалу будто бы удивился, но потом снова кивнул:

— Я.

— Зачем?

Он вздохнул:

— Надо так было. Только я ж не думал, что так всё выйдет... Да петуш ведь тоже не думал, а в суп попал...

— Рассказывай, Семён. С самого начала.

Последовал новый вздох. Кувалдин высвободился из объятий жены, отсел к кровати, на которой лежала Дунечка, поправил ей простынку и вновь заговорил:

— Думал, один раз всего. Решусь — оно ж меня станется. Что мне в аду гореть опосля жизни, что при жизни свету белого не видеть — что за разница? Так хоть где-то житие будет. Делов-то невесть как хлопотно. Одна душа за другую. За родную-то душу... А Дуняше же лекарство хорошее отыскали. Дохтор божился — дорогое да жуть какое лечебное... Ну, я к начальнику-то станции, Константину-то Аристарховичу, а он в отказ. Говорю: отработаю всё, по гроб жизни должен буду, а он — нет и нет, заупрямился. Говорит, себя пожалей, что ж ты, совсем уж скоро допьёшься. Моралей мне читать стал, застыдил. Мол, и так ты в долгах как в шелках... И вот молиться я стал. Уж не знаю, кто молитву-то мою услыхал — бог али ещё кто другой... Да только деньгами-то меня и сманили. Говорю же: делов-то — болтик один, а там уж дело, считай, сделанное. Увести подальше, да разговор завести, да на жалость надавить, да водкой угостить... Водку-то мне добрую дали, чтоб уж наверняка...

— Ты собирался опоить моего отца? — спросила я, не веря своим ушам.

— Глоточек всего, — оправдывался Кувалдин. — А там уж, говорят, кому надо пожалуют. Начальник станции на службе пьянствует — скандалу не оберёшься...

— Зачем? — задал вопрос Гавриил Модестович. — Ты хотел, чтоб его уволили?

— Не я, — ответил Семён. — Кто денег пообещался, тот и хотел. Моё дело маленькое было. Питьём соблазнить, да в нужное время привести...

— Мой отец не пил алкоголя, — отчеканила я.

— То-то и оно, Пелагея Константиновна, то-то и оно, — обходчик вздохнул. — Не стал он пить, а стал ругаться, да последними словами меня крыть. А тут поезд как раз. Руки как-то сами зачесались...

У меня тоже, признаться, руки в тот момент зачесались, но я не пошевелилась, не дала себе спуску.

— Да что ж ты такое городишь, Семён?! — попыталась его остановить Марфуша. — Зачем наговариваешь на себя?!

— Не наговариваю. А самую, что ни есть, правду толкую, — произнёс он глухо.

— Значит, не намеревался ты убивать Константина Аристарховича? — задал следующий вопрос инспектор.

Марфуша опять зарыдала, но на этот раз совсем тихо, печально, уткнувшись лицом в ладони.

— Намеревался али нет, а наказ был строгий дан — что начальника загубить надобно. За то и платили. Наказ и исполнил.

Рыдания Марфуши переросли в протяжный вой, но никто не обращал на неё внимания.

— А склад с углём? — спросил Гавриил Модестович. — Твоя работа?

Семён в который раз кивнул:

— Моя.

— И заказчик, полагаю, один и тот же?

Снова кивок:

— Один.

Вяземский подался вперёд к сидящему у кровати Кувалдину, заглянул ему в глаза:

— Имя, Семён. Мне нужно имя. Кто тебе платил?

Виновник боязливо поджал губы, не желая говорить.

— Семён, этот человек согрешил ещё больше, чем ты, — вмешалась я. — Он отнял у меня родителя. Ты должен сказать. Слышишь меня? Ты должен.

Кувалдин глянул на меня из-под густых бровей и опять кивнул:

— Скажу. Всё скажу. Терять мне всё равно нечего.

Следующим днём на службе я появилась значительно позже нужного времени, но вовсе не потому что проспала или решила прогулять. Просто с утра появились другие дела. И как только появилась в станционной конторе, тут же навстречу мне вылетел сердитый Климент Борисович.

— Пелая Константиновна! Позвольте испросить!.. — и тотчас оборвался. С лица Толбузина моментально слетела вся краска. Такое ощущение, что он был близок к обмороку. — Но... Позвольте... Что тут?.. Как это понимать?..

Начальник станции попеременно глянул на меня, затем на инспектора, а после — на начальник полиции, который сопровождал нас.

— Гавриил Модестович, что тут происходит? — обронил Толбузин.

Его отпрыск не заставил себя долго ждать и присоединился к общему скоплению. Другие работники конторы вытянули носы и навострили уши. Всем стало любопытно, какой сюрприз ждёт впереди. А сюрприз, несомненно, дожидался своего часа.

Впрочем, для меня сюпризом откровения Кувалдина не стали. Я давно должна была догадаться, ну, или хотя бы сделать такое предположение. Однако, каюсь, в эту сторону я почему-то упорно не смотрела. Как часто бывает в детективах, настоящим злодеем оказывается самый благодушный и неприметный персонаж, на которого обратишь внимание в последнюю очень. Так же и разгадка тайны, над которой мы с князем так долго ломали головы, всегда лежала прямо на поверхности, а мы в упор не замечали.

— Правосудие, Климент Борисович, — строго заявил Вяземский. — Здесь происходит правосудие.

— Н..не понимаю, — запнулся Толбузин-старший. — Какое, скажите на милость, правосудие?

— Разберёмся, — твёрдо заверил начальник полиции. — От вас требуется единственное — не мешать следствию.

— Да помилуйте... — на лбу у Климента Борисовича выступила испарина. — Чем же я мешаю? И о каком следствии речь? Может мне хоть кто-то объяснить?..

— Скоро всё узнаете, — заверил Гавриил Модестович и двинулся дальше.

Я шла с ним вровень, как и начальник полиции. Всё-таки хорошо, когда за дело ратует сам столичный инспектор — избавляет от множества препятствий и дополнительных подтверждений. И вот уже начальник полиции самолично готов взяться за финальный аккорд драмы. Благо, свидетелей и показаний предоставлено было более чем достаточно.

Естественно, допросили Кувалдина, Прошку и Савелия. Правда, последний мало мог что-то внятное сообщить. Он лишь предоставил в качестве улики свой бушлат и ещё раз пересказал историю со своим трёхдневным загулом. Также ещё предстояло подтвердить его слова Петру Ивановичу Карпову. Но я не сомневалась, что эта часть головоломки подтвердится слово в слово. Тем не менее, нужны были дополнительные улики и непосредственное взятие под стражу главного зачинщика.

— Но погодите же... — ещё раз попытался остановить нас Климент Борисович.

— Вы обещали не мешать, — напомнил Вяземский, не обернувшись. — И будет не лишним, ежели поспособствуете.

— Но чем, сударь? — недоумевал Толбузин.

— Документацией, — коротко ответил начальник полиции.

Мы дошли до моего рабочего места, где я продемонстрировала записи моего отца. Все служащие не спускали с нас перепуганных и вместе с тем любопытных взглядов.

— Очень хорошо, — заключил полисмен, ознакомившись с фрагментами записей, на которые я указала. — Осталось последнее дело.

— Это какое же? — проблеял Климент Борисович.

— А вот и наше дело, — проговорил вполголоса Вяземский. — На ловца и зверь бежит.

В этот момент порог конторы перешагнул Иван Фомич Лебедев, который как раз зашёл с целью очередной важной договорённости. Гавриил Модестович, я и начальник полиции уставились на него в упор. Толбузины и сотрудники конторы перевели взгляды в том же направлении.

Лебедев застыл при входе, осознав, что тут творится нечто, предвещающее лично для него нежелательные повороты событий. И, разумеется, поспешил удалиться. Двое полицейских, оставленных на карауле у входа, среагировали немедленно, после чего Ивана Фомича препроводили обратно в контору под белы рученьки и повели прямиком в кабинет начальника станции, где ему предстоял допрос по всей форме.

— Это же какое-то безобразие! Варварство! — возмущался купец, добираясь до хорошо знакомого ему помещения.

— Ну, что вы, Иван Фомич? — ответил инспектор, придерживая двери. — Вы ведь сюда и намеревались попасть. Отчего же теперь шумите?

— Потому что я ничего не понимаю! С какой стати меня, честного человека, неволят среди бела дня?!

— Поберегите красноречие для более уединённой беседы. Пелагея Константиновна, прошу, — Вяземский дождался, когда я войду последней, а затем прикрыл дверь.

В кабинете начальника станции оказались в сборе непосредственно сам начальник станции, его вездесущий и, как всегда, «нарядны» ещё с вечера сынок, инспектор, Лебедев, я и три сотрудника полиции. Дальше разговор повёлся в приватной обстановке. И чем дальше заходило общение, тем страшнее было смотреть на Климента Борисовича: его седые волосы и бакенбарды, казалось, вот-вот зашевелятся.

Всё, о чём повелась речь, не стало для меня открытием или откровением. Поначалу Иван Фомич, конечно же, всё отрицал. Однако факты были против него, а самое ценными, само собой, являлись признания Семёна Трофимовича Кувалдина, который сдал своего заказчика с потрохами.

— Я это так просто не оставлю! Меня оболгали! — продолжал возбухать Иван Фомич, когда его выводили уже обратно из конторы, чтобы отправить в полицейский участок, где для него уже заботливо подготовили вакантное место. — Это самосуд! Клевета!

— Разберёмся, — из раза в раз повторял начальник полиции, не обращая никакого внимания на вопли арестанта. — Поехали.

Лебедева втолкнули в полицейский экипаж. Повозка тронулась с места и под пристальными взорами работников станции, высыпавшись на улицу и наблюдавших за зрелищем, унеслась вдаль.

— Ну-с, господин Толбузин, — повернулся полисмен к Клименту Борисовичу, — а как насчёт вас?

— Меня? — начальник станции уже был бледен, как мел, и трясся мелкой дрожью.

— Вас-вас, — кивнул полицейский. — К вам тоже имеются кое-какие вопросы. Требуется прояснить.

— К..какие же в..вопросы?

— Пока формальные и требующие тщательнейшей проверки.

— Что же, я тоже арестован? — возмутился Климент Борисович.

— Как видите, нет. Но ежели раньше времени станете отпираться, могу применить соответствующие решения. Так что? Сами изволите направиться в участок? Или же дождётесь применения силы?

— Вы переходите границы...

— Могу повторить вопрос.

— Нет-нет, — тут же пошёл на попятную Толбузин. — Я приду. Сам приду. Мне скрывать нечего.

— Вот и прекрасно, — одобрил начальник полиции. — Жду вас сегодня же.

— Всенепременно.

Полисмен откланялся и двинулся к другому экипажу. Вскоре он тоже уехал.

Толбузины глянули на нас с Гавриилом Модестовичем: мы стояли на некотором отдалении и не вмешивались в происходящее. Для нас это дело было закрытым. Всё, что мы услышали, обнаружили и сложили в уме, уже улеглось в сознании и выстроилось в логическую цепочку. Случившаяся история ни в коем случае не веселила, а напротив — отдавала горечью, заставляла снова и снова страдать, понимая, насколько порой несправедлива жизнь и жестоки люди.

Толбузины, отец и сын, ещё какое-то время глазели на нас, словно на врагов народа, точно пытались обвинить в том, что это мы виноваты в разрушении их мира. Впрочем, так ведь и было — я и Гавриил Модестович, в общем-то, и стали теми, кто пошатнул жизнь этого семейства, хотя в мыслях не имели кому-нибудь вредить. Мы лишь желали восстановить справедливость, и добились своего. И, да, из-за наших действий теперь должны были полететь головы. Так часто бывает, когда правда выходит на поверхность.

— Пройдёмся, Пелагея Константиновна? — предложил Вяземский и выставил локоть.

Я молча взяла его под руку, и мы побрели прочь от станции по заснеженным тульским улочкам.

Близилось Рождество, крепчали морозы, световой день оставался совсем коротким. Но сегодня погода по-зимнему баловала. Наше расследование осталось позади, остальным должны были заняться уже стражи правопорядка — это была их компетенция. А наш детективным тандем исполнил свой долг перед совестью и законом.

Неспешно шагая рядом с князем, я заново прокручивала в памяти восстановленную картину событий. Всё началось ещё давно, задолго до того, как мой отец простился с жизнью. К трагедии привело множество причин, но ни над одной из них мой отец был невластен.

Пожалуй, самая жестокая участь постигла непосредственного исполнителя — обходчика Семёна Кувалдина. Искренне верю, что он и сам помыслить не мог, к чему приведёт его отчаяние из-за болезни дочери. Он набрал долгов, с которыми никак не мог рассчитаться, но продолжал уничтожать себя водкой и вместе с тем истово верить, что Дуняша излечиться. Ради неё он-то и согласился на преступление.

Подкупить несчастного человека было проще простого — Лебедев слышал, как мой отец и Кувалдин ссорились из-за денег. Так Иван Фомич и выбрал козла отпущения — пообещал Семёну золотые горы, если тот поспособствует в смене начальника станции. Может, и впрямь не хотел Лебедев смерти моему отцу, но инструкции Кувалдину дал чёткие: ежели не получится подставить Константина Аристарховича, то проще всего избавиться от него самым прямым способом — то есть убить.

Удивительно, что Кувалдин догадался как-то замаскироваться и надел чужой бушлат. Но это же подтверждает, что уводя моего отца к месту его скорой гибели, Семён уже понимал, чем вероятнее всего всё закончится.

В свою очередь Лебедев давно имел споры с бывшим начальником станции: Константин Аристархович подловил его на некачественном угле, из-за чего разорвал с Иваном Фомичом все договорённости. Естественно, для купца это стало страшным ударом. Дабы вернуть себе положение и прибыль, он готов был на что угодно. Вдобавок имел серьёзный вес в городе: думаю, именно он поспособствовал, чтобы новым начальником станции стал Климент Борисович. Они давно были знакомы, и Лебедев был убеждён, что Толбузин, как человек сильно далёкий от станционных дел, не станет артачиться.

Тут он, надо сказать, просчитался. Поначалу Климент Борисович не горел желанием возобновлять деловые отношения со старым поставщиком. Полагаю, ему просто было не до того. И тогда Лебедеву вновь пришлось пойти на крайние меры и устроить переполох с пожаром, в чём ему снова помог проверенный исполнитель в лице Кувалдина. Тому всё ещё требовались деньги, а моральные принципы уже сильно снизились. Так что на вторую сделку он пошёл совсем легко.

Ну, и последнее, самое интересное — то, о чём вскользь упомянул Фёдор в ресторане. Поначалу никто не придал этой пьяной болтовне особого значения. Однако всё тот же Семён проговорился, что ныне Иван Фомич и Климент Борисович стали большими приятелями не только по части поставок угля, но в другом деле. Похоже, недалёкий и суетной Климент Борисович на деле оказался ещё тем барыгой — он содержал несколько подпольных игорных домов, а Лебедев с радостью возжелал поучаствовать в данном деле. Об этом начальник полиции и собирался сегодня же подробно расспросить Толбузина-старшего, а заодно его сынишку и нового подельника, которому уже вряд ли будет, что терять, когда его прижмут к стенке в деле убийства моего отца.

Такая вот занятная картина вышла...

— Снова вы задумчивы, Пелагея Константиновна, — заметил Вяземский, когда прошли уже два квартала в полном молчании.

— А как же не думать? — ответила я со вздохом. — Мы с вами разворошили настоящее осиное гнездо. Тут мыслей на целую жизнь вперёд хватит.

— По мне, сравнение с осиным гнездом чрезмерно, — рассудил инспектор.

— Думаете? А как бы вы назвали?

— Пожалуй, больше подходит аллегория с неприятной занозой, которая то и дело мешается, а найти её трудно — так глубоко впилась под кожу.

Я отрицательно мотнула головой:

— Нет, Гавриил Модестович, от заноз люди обычно не гибнут. А вот осы могут зажалить до смерти, что, собственно, и случилось с моим батюшкой...

— Вы правы, — тихо ответил Вяземский. — Простите. Мне в самом деле искренне жаль. Я скорблю о вашей потере вместе с вами.

— Увы, скорбь никого не вернёт. Ни Константина Аристарховича, ни маленькую Дуняшу...

— И это огромная трагедия, — сказал князь. — Но, к сожалению, так уж устроена жизнь. В наших силах лишь стараться уменьшить количество боли. И мы это сделали. Вы это сделали, Пелагея Константиновна, — он остановился и посмотрел мне в глаза. — Всегда помните, что благодаря вам живы и здравствуют десятки детей, которых вы спасли.

— Я была не одна, — произнесла, потупив взгляд от смущения. — Вы тоже там были, как и другие люди, которые не щадили себя и сражались за жизнь, как могли. Но страшнее, чем та ночь, и даже чем тот день, когда погиб мой отец, я, пожалуй, всегда буду вспоминать тот вечер, когда мы были в доме Семёна. Ничего более трагического я ещё не видела. Он ведь совершил столько зла, чтобы сделать всего одно, самое важное для него добро. А вс оказалось напрасно...

— Из любви мы порой готовы творить самые непростительные вещи, — протянул Гавриил Модестович.

У меня тотчас вспыхнули щёки, а грудь сдавило. Мне казалось, я смогла подавить свой стыд за глупый порыв там, на мосту, когда поцеловала инспектора, не думая о последствия. Все последующие события будто бы вытеснили это чувство. Но — нет. Оно всё ещё крепко жило во мне, и сейчас вновь нахлынуло с новой силой.

Я отпустила руку Вяземского и зашагала дальше без его поддержки. В тот же момент взгляд упал на платок, к которому всё ещё была приколота дурацкая брошка. Захотелось немедленно сорвать её, выбросить. Почему я до сих пор этого не сделала?..

— Пелагея Константиновна, — Гавриил Модестович нагнал меня и пошёл вровень, — я понимаю, возможно, сейчас не лучшее время для подобных разговоров. И всё же мне хотелось бы, чтобы мы объяснились с вами...

— Лучше давайте поговорим о текущих делах, — перебила я, хотя понятия не имела, к чему клонит инспектор. Однако интуиция уже включила внутреннюю сирену, извещающую об опасности. — Что станется со станцией, ежели в скорости выяснится, что Толбузин занимался незаконными делами?

Вяземский как будто бы помрачнел:

— Полагаю, — сказал он, немного подумав, — его деятельность непременно вскроется. И своего поста он, конечно, лишится.

— А станция снова лишится начальника, — продолжила я логическую цепочку. — Где гарант, что следующий начальник не окажется ещё хуже?

— Могу вам дать такой гарант, — без промедления заявил Гавриил Модестович.

— В самом деле? — удивилась я.

— Да, — испектор спокойно кивнул. — Покуда ситуация не прояснится окончательно, данный пост займу я. На сей счёт я заранее получил инструкции.

— Правда?.. — я буквально просияла при этой новости и сама не отследила, как лицо моё озарила улыбка.

— Чистая правда, — вновь совершенно спокойно подтвердил Гавриил Модестович.

Безумная и абсолютно иррациональная надежда всколыхнулась во мне: Вяземский останется здесь, в Туле! Он станет новым начальником станции! Значит, мы сможем и дальше работать вместе! И...

— Однако я не смогу долго задержаться на этом посту, — моментально сбросил меня с небес на землю инспектор. — Моего возвращения жду в Петербурге.

Он покосился на меня. Я невольно сбавила шаг. В висках грохотал пульс, а дыхание застряло поперёк горла.

А чего я ждала? Я всегда знала, что так будет. Этого никто и не скрывал. Это было совершенно очевидно.

— Мне придётся уехать, — зачем-то ещё раз подчеркнул Гавриил Модестович. Отчего мне захотелось выкрикнуть ему в лицо: «Замолчи!», но кое-как сдержалась. Он сделал паузу, а затем сказал: — Если только...

Мы вдруг остановились. Ладонь Вяземского еле заметно коснулась моих пальцев. Я стояла в оцепенении и не могла ни шевелиться, ни дышать.

— Если только... — повторил он снова. — Если бы только вы, Пелагея Константиновна, согласились бы поехать со мной...

— Ч..что?.. — еле смогла произнести я в ответ, поражённая до глубины души.

Это какой-то сон? Или розыгрыш? Или странные игры ума?

Или скорее — игры мужчин, о которых мне слишком хорошо было известно, как жестоки они порой бывают...

— Вы предлагаете мне... ехать с вами? — повторила, сдерживаясь изо всех сил.

— Именно так, Пелагея Константиновна, — ровным голосом подтвердил Вяземский. — Мне бы искренне этого желалось, ведь мы с вами... в каком-то смысле... нашли много общего.

— Общего? — снова уточнила, и первая искра ярости затлела в душе, грозя привести к пожару.

— Мы вместе раскрыли нечестивые помыслы и деяния многих людей, взявших на себя грех. Мы сумели предотвратить многие беды, спасти десятки невинных душ. Разве это не свидетельствует о том, что... — Гавриил Модестович запнулся.

— О чём же это свидетельствует? — строго вопросила я, а взгляд мой сделался жёстким и непримиримым.

— Полагаю, — после паузы продолжил свою мысль инспектор, — данные факты могут свидетельствовать о том, что у нас с вами схожие моральные принципы и устремления. А это немало. Более того — так случается нечасто и не со всеми...

— Да бросьте, Гавриил Модестович, — перебила я, — всякий достойный человек руководствуется теми же принципами и стремится к тем же добродетелям. Нет ничего особенного в том, в чём мы с вами согласовались.

— Для меня есть особенность, — возразил инспектор. — И уверяю вас, далеко не каждая женщина способна на то, что вынесли и преодолели вы.

— Допустим, — заключила холодно. — И всё же не понимаю сути вашего предложения.

— Моё предложение... — князь снова сделал небольшую паузу. — Моё предложение носит не столько профессиональный, сколь личный характер. Хотя отрицать ваши профессиональные навыки и знания бессмысленно — они выше всяких похвал. И это тоже сыграло свою роль в моём... расположении к вам.

— Расположении? — я выделила это слово, ощутив, как уже внутренне закипаю.

Расположение, значит... Вот как это называется в текущем времени. Что ж, весьма тактично. И всё равно унизительно. Ну, конечно. Как ещё можно назвать отношение к женщине, с которой официально не можешь иметь личных отношений?

Просто удивительно, как жестоко повторялась моя история: любимый мной мужчина выбирает другую женщину, лучше подходящую ему по статусу, а мне готов разве что подарить своё «расположение». И хотя у Вяземского, насколько я знала, не было другой женщины, ему ничто не мешало хоть завтра посвататься к кому угодно. Хоть к той же Варваре! Впрочем, нет — репутация её отца уже опорочила девушку, теперь Варвара Лебедева никак не могла считать завидной невестой.

Ну, и ладно. Всегда найдутся другие. Богатых купеческих дочерей полно в том же Петербурге. А ещё есть и знатные девицы на выданье. Гавриилу Модестовичу стоило только намекнуть на желание вступить в брак, и к нему бы очередь выстроилась из желающих — выбирай-не хочу!

А для меня у него припасено «расположение». Какая честь! Спасибо, не надо! Оставьте себе!

— Пелагея, — заговорил Вяземский с едва заметной дрожью в голосе, которая совсем ему не подходила, — вы для меня — совершенно удивительная женщина. Мне ещё не доводилось встречать подобных...

— Не переживайте, ещё встретите, — резанула я и отвернулась.

Снова зашагала по улице, но Гавриил Модестович не отстал.

— Полагаю, это совершенно исключено, — снова принялся он вешать мне лапшу на уши. Красивая лапша — ничего не скажешь. — Вы уникальны, в вас есть какой-то особый дар...

— О, прошу вас, не трудитесь, — вновь оборвала я сии пламенные речи. — Ваши комплименты мне крайне лестны, однако давайте начистоту...

— Я и пытаюсь беседовать с вами начистоту. Впрочем, как и всегда, — убеждал Вяземский. — Поверьте, некоторые вещи признавать не так уж просто.

— Ещё бы, а некоторые предложения и вовсе не стоит озвучивать, если нет уверенности, что у вас есть такое право, — парировала я безжалостно.

— Возможно, вы не поняли...

— Поверьте, я всё поняла.

— Нет уж, позвольте, — Гавриил Модестович вдруг схватил меня за руку и заставил остановиться.

Я сочла это весьма грубым. И оскорбительным.

— Что вы себе позволяете?! — я гневно отдёрнула руку, но Вяземский так просто не сдался. — Пустите же!

— Пелагея, выслушайте!..

— Пелагея Константиновна! — повысила я голос, злая на него, как сто чертей. — Не смейте фривольничать, сударь!

— Я и в мыслях не имел фривольностей, — заявил инспектор, также повысив тон. — Мне казалось после того, что случилось между нами на мосту...

— Между нами ничего не случилось! — воскликнула я, ощущая, как слова режут мне горло. — Ровным счётом ничего!

— А я с вами не согласен, — Гавриил Модестович заставил меня приблизиться к нему, но я тотчас оттолкнула его.

— Это уже переходит всякие границы! — выпалила жёстко. — Если вы решили, что единственный поцелуй даёт вам право обращаться со мной, как с какой-то падшей женщиной, то вы глубоко заблуждаетесь!

— Да что же вы такое говорите? — возмутился Вяземский. — Клянусь, что уважаю вас и ценю превыше всего!

— Именно потому предлагаете мне ехать вместе с вами в Петербург?!

— Да, именно поэтому!

— О, прекрасно! — я усмехнулась зло и отошла прочь на полшага. — Вот мы всё и выяснили. — Ваше «расположение» теперь вполне ясно.

— Что же вам ясно, Пелагея Константиновна?

— Абсолютно всё, — заявила я. — И заверяю вас, чести для меня в том немного. Вы вполне способны выбрать для своего расположения другую... женщину. Уверена, многие придут в восторг.

— Меня не интересуют многие. Меня интересуете лишь вы, — Гавриил Модестович глядел в упор, и ноздри его при этом раздувались, словно он сдерживал гнев. Впрочем, в этом он был не одинок. — Пелагея, вы покорили меня с первой же секунды, как я встретил вас...

— Пелагея Константиновна, — снова напомнила я, борясь со слезами. — Прекратите делать мне грязные намёки...

— Мои слова чисты, как и мои помыслы...

— А ваши помыслы, — утвердила я со всей возможной жестокостью, на какую была способна, — вам лучше бы оставить при себе.

Смерив его последним убийственным взглядом, я отвернулась и направилась дальше. У меня больше не было никакого желания, чтобы Вяземский вновь меня преследовал. И, кажется, он всё правильно понял, потому что остался на месте.

— Вы разбиваете мне сердце, Пелагея Константиновна, — только и бросил он вслед.

Однако я ничего не ответила. Не смогла. Слёзы душили, а груди бушевала такая ярость, что я боялась сорваться окончательно и наговорить столько всего омерзительного, что думаю о мужчинах в принципе и о Вяземском в частности.

Отойдя на значительное расстояние, я всё-таки исполнила то, что давно должна была сделать — сорвала чёртову брошку с платка, вдавила ногой в снег и пошла дальше. Легче не стало, но, по крайней мере, я больше не носила на себе символа своих глупых надежд.

С того дня прошло достаточно времени, чтобы я смогла окончательно уложить в голове случившийся факт своего романтического фиаско. Не скрою, первые пару ночей рыдала белугой, била подушку и всячески проклинала Гавриила Модестовича, а заодно — и саму себя, за то, что не сумела совладать со своими чувствами, не убила эту любовь на корню, не выжгла себе сердце в тот самый миг, как впервые встретилась с самыми притягательными глазами, какие только видела и в той жизни, и в этой.

Но могла ли я себя всерьёз винить? Кто, вообще, способен управлять чувствами? Существуют ли такие люди? Мне казалось, я как раз стала таким человеком. По крайней мере, в прошлом своём воплощении. А в нынешнем что-то растеряла этот навык. Видать, вторая молодость подтолкнула к повторным глупостям. Благо, у меня уже был опыт, как с таким справляться с наименьшими потерями для себя.

Справилась и на сей раз. Довольно быстро. Матушка, Евдокия Ивановна, конечно, порой замечала, что со мной что-то неладное. Но для таких замечаний у меня в запасе всегда имелась прекрасная отговорка: «Это всё станционные хлопоты, маменька. Непростые времена настали». На что маменька обычно закатывала глаза, но хотя бы не спорила и почти не ворчала о том, что ей не по сердцу моя деятельность. Евдокия Ивановна постепенно приближалась к стадии принятия.

А насчёт хлопот я ведь не лукавила: после всех разбирательств Толбузина-старшего сняли с должности, его отпрыск покинул свой пост сам, наверняка с облегчением. Во главе всей деятельности встал Гавриил Модестович, как и предсказывал. То есть фактически он стал моим начальником, а я — его личным помощником или секретаршей, вроде того.

Конечно, был соблазн уволиться, но я не стала. Потому что знала, что пытка не продлится долго. Даже знала примерную дату завершения — середина февраля. Оставалось промучиться каких-то пару месяцев, и произойдёт окончательный и бесповоротный финал моей второй горькой любовной истории. К счастью, в этот раз и истории особой не случилось. Один ничего не значащий поцелуй и одно большое детективное приключение... Вот и всё. Ничего выдающегося.

Кроме того, после очередных перемен на станции действительно нужны были толковые люди. Я была одной из таких и не скромничать на этот счёт не собиралась. Предстояло множество самых важных дел: поиск новых поставщиков угля, разбор того, что успел наворотить Толбузин при своём правлении, конечно, ремонт моста, а также полная инспекция прилегающего железнодорожного участка, ревизия всех запасов и выстраивание новых принципов работы.

Всё это мы налаживали с Гавриилом Модестовичем рука об руку. Наше общение свелось исключительно к рабочим моментам. Спасибо ему уже за то, что больше не стал наседать на меня со своим «расположением» и принял текущую реальность, как она есть.

Время нашло, дела кипели. Станция работала бесперебойно, и параллельно решались многие другие вопросы. За всеми этими хлопотами я позабыла свою боль, снова сжилась с ней, похоронила под кипами документации, срочных задач и возникающих трудностей. Жизнь налаживалась. Хорошо знакомая мне жизнь.

Однако в один из дней случилось то, о чём я всё же старалась не думать, но что было неизбежным.

— Пелагея Константиновна, зайдите, пожалуйста, ко мне, — попросил Вяземский, выглянув из-за двери.

Я оставила свой рабочий стол и двинулась к кабинету начальника станции, стараясь не гадать, зачем Вяземский меня вызвал. В конце концов, такие просьбы поступали регулярно. Однако в этот раз интуиция как будто бы заранее почувствовала неладное.

— Да, Гавриил Модестович? У вас ко мне поручение? — спросила с порога, так как торопилась вернуться к своим обязанностям.

— Можно и так сказать, — ответил нынешний начальник станции. — Прошу вас, присядьте. Имеется разговор.

Мне, честно говоря, такая формулировка не понравилась. И интуиция повторно звякнула в груди.

— Какой же разговор?

— Разумеется, рабочий, — подчеркнул князь. — Иных, насколько мне известно, вы вести не желаете.

Эту реплику я постаралась пропустить мимо ушей.

— Я вас слушаю, Гавриил Модестович, — произнесла спокойно и твёрдо.

— Меня вызывают в Петербург, — сообщил Вяземский.

И всё моё спокойствие и твёрдость как ветром сдуло.

— Уже?.. — выронила я, не подумав.

— Через неделю я обязан явиться в главное управление, — уточнил князь, глядя мне в глаза.

Он сидел в кресле за столом, а я — напротив. И несколько секунд мы взирали друг на друга молча. Пауза показалась странной. И страшной. Но я не могла выдавить ни слова.

— Через неделю... — тупо повторила единственное, что смогла выдать.

— Совершенно верно, — словно приколотил меня очередным ржавым гвоздём Гавриил Модестович. — Я покидаю Тулу. Моя работа за сим завершена.

У меня потемнело перед глазами.

Через неделю...

Через неделю Вяземский соберёт вещи и уедет в Петербург. И больше не вернётся. Это конец. И его работе. И...

Чему же ещё? Пожалуй, всему.

Я сделала глубокий вдох.

— Что ж, — выдохнула по возможности ровно. — Желаю вам доброй дороги и всяческих благ на вашем пути.

Гавриил Модестович смотрел на меня, не мигая. Я, кажется, тоже забыла как моргать. Снова наступила молчалива пауза. Она оказалась ещё длиннее предыдущей.

Но на этот раз первым молчание прервал Вяземский:

— Это всё, что вы хотите мне сказать, Пелагея Константиновна.

Я почувствовала, как сжалось горло, в котором застряли рвущиеся наружу слова.

Хотела ли я ещё что-то сказать? О, да!

Я хотела сказать, закричать: «Да скатертью дорога! Убирайся в свой Петербург! Живи себе счастливо, негодяй!», а после кинуться на шею и молить, молить бесконечно: «Не уезжай, Гавриил! Останься со мной! Пожалуйста! Мне плевать на всё! На всех! Я не выживу без тебя!»...

Господи, какие глупости... Какая низость... Какой бред...

— Всё, — ответила удивительно спокойно и даже без запинки.

— Ну, что ж... — Вяземский опустил наконец свои чёртовы глаза. — В таком случае я благодарю вас за пожелания и за службу, Пелагея Константиновна. И смею просить всего об одной просьбе.

— Какой же? — этот вопрос вышел почти равнодушным, как я и планировала.

— Не откажете ли вы... — Гавриил Модестович перевёл дыхание, затем вытащил из ящика какую-то бумагу и положил на стол между ним и мной. — Не откажете ли вы в том, чтобы после моего отбытия временно возглавить станцию? Я уже поратовал о вашем назначении, и моё предложение одобрили. Осталось слово за вами.

— В..возглавить станцию?.. — я всё-таки запнулась, разнервничавшись трижды сильнее.

— Временно, — подчеркнул во второй раз Вяземский. — Покуда не будет принято финальное решение о том, чья кандидатура станет наилучшей на этой должности. Решать, разумеется, будут в главном управлении по моём возвращении.

— Но... Разве я могу... возглавлять станцию?

— А разве нет? — вернул он мне вопрос и подался вперёд. Переплёл пальцы в замок, положил перед собой на стол и опёрся на предплечья. — Пелагея Константиновна, мы оба знаем, что лучше вас на этой станции нет и не было работника.

— Был, — сказала я, ещё до конца не понимая всей сути предложения. — Мой отец.

— И вы — его самый надёжный продолжатель. Однако, лично по моим наблюдениям, вы превзошли своего родителя. Это делает ему огромную честь.

— Вы снова мне льстите...

— Нисколько, — остановил меня князь. — Я всегда апеллировал исключительно к фактам. Такой уж я человек, Пелагея Константиновна. Возможно, я несведущ в иных, более тонких вещах, но на логику свою и наблюдательность не жалуюсь.

— Несомненно, — кивнула я. — Тем не менее, вы ведь понимаете, насколько... неоднозначно такое решение.

Вяземский кивнул в ответ:

— Ровно то же самое сказали в министерстве. И всё же исключать экспертное мнение, коим является моё мнение, довольно сложно. Потому мне удалось убедить комиссию постановить данное временное решение до момента иного выбора. Ссылаясь на факты и особые заслуги, ваша кандидатура уже одобрена. Осталось последнее слово. За вами, Пелагея Константиновна.

Я снова взяла паузу, чтобы поразмыслить. Хотя... о чём тут было размышлять? Ведь я именно к тому и стремилась! А мне давался шанс. Правда... вновь ценой личного несчастья. Но что ж тут поделать — значит, такова судьба...

— Итак, ваш ответ, Пелагея Константиновна? — поторапливал Гавриил Модестович.

— Для меня будет великой честью и наивысшим признанием столь высокое доверие. Но боюсь...

— Не бойтесь, — прервал меня Вяземский. — Вы со всем справитесь. В вас я не сомневаюсь. И никогда не сомневался.

Мы остались сидеть неподвижно друг напротив друга. В тот момент сердце моё стучалось так громко, что, казалось, вся Тула слышит его биение. В глазах стояли слёзы, которым я не позволяла пролиться. А в голове пульсировала всего одна мысль: «История повторяется... История всегда повторяется... И никто из нас не в силах изменить её...».

— Пелагея Константиновна, — вполголоса проговорил Гавриил Модестович, когда эта тишина уже почти раздавила нас обоих, — меньше всего на свете я желаю говорить вам «Прощай».

— Но ведь именно так говорят, расставаясь, — тихо ответила я, из последних сил борясь со слезами.

— В том-то и дело, что расставаться с вами я не хочу.

— Вас ждут в Петербурге.

— И я не могу не поехать. Но вместе с тем я могу вернуться.

— Нет, — резко произнесла я и тут же отвернулась.

— Пелагея Константиновна, молю, услышьте меня, — настаивал Вяземский в то время, когда я уже вскочила со стула. Он бросился мне наперерез, когда я попыталась выскочить из его кабинета. Князь не дал мне этого сделать. — Пелагея, внемлите мне, заклинаю...

— Опять вы за своё... Пустите... — прошептала, давя рвущиеся наружу рыдания.

— Я вернусь, слышите? — заговор Гавриил Модестович с жаром. — Я вернусь к вам. Вернусь...

— Нет...

— Пелагея, одно лишь ваше слово, и я немедля вернусь, как только улажу все дела...

Я выскользнула из его рук, схватила за дверную ручку и бросила последнее, прежде чем уйти:

— Никогда не обещайте подобного, Гавриил Модестович. И прощайте.

Затем дверь хлопнула, а я бросилась вон из конторы, чтобы потом ещё долго бродить в одиночестве вдоль железнодорожного полотна подальше от чужих глаз и рыдать, рыдать, рыдать, оплакивая своё неизбывное горе...

Есть истории добрые и радостные, наполненные любовью и теплом.

А есть моя история — о жизни Полины Андреевны Красильниковой, которая прожила всю свою жизнь ради работы на железной дороге и там же закончила свои дни в прямом смысле слова, но затем каким-то чудом получила шанс на вторую жизнь в теле Пелагеи Константиновны Васильевой. И в этой своей уже новой жизни пошла всё тем же путём — также связала судьбу с железнодорожной станцией, отдала всю себя, позабыв о личном как о вторичном. Вот такой одноколейный путь вышел — в том же направлении, с теми же жертвами.

Кто-то назовёт меня чересчур упрямой или даже глупой. Меня и в прошлой жизни пытались в этом обвинить. Но такова уж моя натура: я сполна хлебнула предательства от любимого мужчины и во второй раз наступать на те же грабли не собиралась. Я сочла более мудрым заранее отречься от того, что может причинить боль, чем снова проверять, способна ли я семейное счастье. В конце концов, мой опыт подсказывал однозначное «нет», а я привыкла доверять своему опыту.

Вяземский уехал, я заняла его пост. Разумеется, временный, но оттого не менее ответственный. Сколько там будут решать в столице насчёт новой кандидатуры начальника станции, одному богу известно. А работа меж тем не должна прерываться ни на день: железная дорога обязана функционировать, как часы. От этого зависит безопасность и жизнь многих людей. Об этом я и заботилась в первую очередь. Остальное меня уже не волновало.

Как только растворились в воздухе клубы паровоза, унёсшего Гавриила Модестовича в Санкт-Петеребург, я немедля приступила к исполнению обязанностей, и с тех самых пор наша общая история с князем для меня была завершена. А трудовая деятельность только дополнительно способствовала в эффективном забывании, так что уже к марту все треволнения во мне почти улеглись. Я больше не вспоминала события ушедшей осени и зимы, практически не просыпалась по ночам в холодном поту и слезах, разве что изредка ловила себя на болезненных ассоциациях, когда смотрела на ремонтирующийся мост над Упой, но затем быстро переключалась. Некогда страдать. Работа важнее.

Из хороших перемен, которые успели произойти за это время, можно выделить то, что Евдокия Ивановна совсем перестала донимать меня вопросами о замужестве. Кажется, матушка не только смирилась с моим выбором профессии, но с моими не существующими отношениями с противоположным полом. О Фёдоре Толбузине она мгновенно позабыла, как только всей Туле стали известны «подвиги» его отца.

Кстати, Клименту Борисовичу всё-таки удалось избежать тюрьмы, но пришлось покинуть Тулу. Все Толбузины уехали в другую губернию. А вот Лебедев Иван Фомич и Семён Кувалдин отправились отбывать сроки. Последнего мне было скорее жаль — его жена фактически стала дважды осиротевшей. Да и Варвару Лебедеву мне было, как ни крути, жаль: из завидной невесты она превратилась в девицу, которую все обходили стороной. А сами они с матерью существовали за чертой бедности, и обе пострадали незаслуженно. Увы, такова была участь многих женщин текущей эпохи.

Мне, вообще-то, повезло. Пусть и на меня глядели косо, но положение моё являлось довольно защищённым. Так что поводов для гордости было предостаточно. Конечно, никто не мог гарантировать, что следующий начальник станции не выгонит меня взашей. Но на это повлиять я уже никак не могла, потому не волновалась, а лишь продолжала исполнять свою работу.

В конце концов вести из Петербурга прибыли. Это случилось пятого апреля, накануне моего дня рождения. В телеграмме сообщалось, что восемнадцатого числа пятичасовым поездом прибудет в Тулу поверенный с назначением нового начальника станции. Разумеется, рекомендовалось встретить прибывшего со всеми почестями и неукоснительно следовать предоставленным инструкциям.

В этот самый день я решила в последний раз прибрать свой (а уже по факту — чужой) кабинет, дабы передать его следующему владельцу в надлежащем виде. Я тщательно проверила всю документацию, перебрала и сложила в логическом порядке подшивки и папки, произвела ревизию шкафов и полок. В последнюю очередь заглянула в выдвижные ящики стола. Разумеется, многими из них пользовалась и не хотела что-то такое важное забыть. Правда, самый нижний ящик ни разу не открывала, но решила проверить и его.

Там тоже лежала всякая мелочь, бумаги, несколько перьев, запасная чернильница. Однако именно там находился совсем неожиданный предмет. При виде него сердце моё пропустило удар. Несколько секунд я тупо смотрела в ящик, не решаясь притронуться к это вещице. Она была маленькой и неприметной, к тому же испорченной, но такой вместе с тем огромной по своей значимости для меня, что я с трудом сдержала эмоции.

Самовар... Крошечный декоративный самоварчик с булавкой, с помощью которой вещицу можно было приколоть к одежде. И я точно помнила, где именно находилась эта вещь в последний раз...

Теперь булавка была отломана, а самоварчик погнут, но я безошибочно определила, что это именно та брошка, которую некогда подарил мне Гавриил Модестович Вяземский...

Я сжала брошку в руках и притянула к груди. Слёзы не заставили себя долго ждать. А первым порывом было выбросить эту вещь в корзину с ненужными бумагами. Но я этого так и не сделала. Не смогла.

Наверное, я ещё и до глупости сентиментальна. Но что поделать с женщиной, прожившей уже полторы жизни? Видимо, сентиментальность досталась мне единственным эхом от похороненных мною чувств. Ну, и пускай. Всё-таки кое-что человеческое мне не чуждо — может, и к лучшему...

— Пелагея Константиновна, — просунулась в дверь курчавая шевелюра Родиона Самойлова, нового секретаря, которого я взяла себе в помощь, — прибывает... Ой, Пелагея Константиновна...

— Да-да?.. — я быстро смахнула слёзы и подняла голову. — Что говоришь?

Родион сделал вид, что ничего не видел и повторил:

— Поезд прибывает. Пятичасовой. Из Петербурга. Встретить надобно...

— Конечно. Уже иду, — ответила я и улыбнулась почти правдоподобно.

Самойлов закрыл дверь. Я забрала брошку с собой, кинула в сумку и поднялась, чтобы идти навстречу новому витку своей жизни. Что он мне принесёт, не знал никто, а загадывать я и не пыталась. Что бы ни случилось, решила, что выкручусь как-нибудь. Прощаться с кабинетом было непросто, но я сделала это быстро и уже безо всяких слёз. Вышла, прикрыла за собой вход и двинулась на перрон.

Поезд уже был виден вдалеке. Апрельское небо стояло по-весеннему ясным и чистым. В воздухе разносилось птичье пение и уже давно привычный мне и даже родной запах паровозной сажи. Я встала на платформе вместе с другими работниками станции и ждала прибытия.

Сердце зашлось неспокойно, но я собрала волю в кулак и не дрогнула, когда состав поравнялся с вокзалом. Бег вагонов замедлялся. В окнах уже появились радостные лица пассажиров. Другие встречающие ждали дорогих им людей, а я ждала неизвестного поверенного из столицы и гадала, кого же наконец выбрали руководить станцией. Лишь бы это был толковый человек — единственное, что имело значение.

Открылись двери. Показались первые вышедшие. Наша станционная делегация ждала у вагона первого класса. И вдруг...

— Здравствуйте, Пелагея Константиновна.

Я обернулась. Передо мной стоял Вяземский — всё такой же красивый и высокий, с проникновенным взглядом голубых глаз, в дорожном плаще и с улыбкой на лице, ради которой я готова была когда-то продать душу Дьяволу.

— Вы... — обронила я. — Вы и есть поверенный?..

— Совершенно верно, — ответил он, отрывая от меня взгляда. — Я привёз вам распоряжение из Министерства.

Гавриил Модестович протянул запечатанный конверт. Я взяла его дрожащими пальцами, но открывать не спешила. Продолжала смотреть на князя и не верить собственным глазам. Даже не знаю, что на самом деле испытывала в тот момент — необузданную радость или ещё более необузданную злость.

— Почему вы не сообщили, что приедете? — спросила с укором и даже вызовом.

— Как же это? Вам должны были послать телеграмму. Не потому ли вы пришли встретить?

— Да, в телеграмме не было имени...

— Информация секретная, сами понимаете, — Вяземский пожал плечами. — Кроме того, мне не хотелось, чтобы вы заранее волновались.

— С чего бы это мне волноваться?

— Всё-таки первая женщина-начальница станции — огромная ответственность.

— Я временно исполняющая обязанности, — поправила сердито.

— Были, — уточнил Гавриил Модестович. — Вскройте конверт.

Я не понимала, отчего такая срочность, да и прочие слова князя остались для меня загадкой, но решила не перечить и надломила печать. Затем вытащила бумагу с гербом и застыла с открытым ртом.

— Поздравляю вас, Пелагея Константиновна.

С огромным трудом я перевела взгляд с написанного в документе на Вяземского. Он по-прежнему улыбался, а я до сих пор не могла уложить в голове то, что прочла.

— Это какая-то ошибка...

— Никакой ошибки, — прервал меня Гавриил Модестович. — Я лично выступил с протекцией вашей кандидатуры, и хотя окончательное решение потребовало немалого времени и доказательств, вы прошли своё испытание с достоинством. Как и все прочие испытания.

— Но...

— Пелагея Константиновна, — снова перебил меня князь, — позвольте я закончу с официальной частью прямо сейчас. И, возможно, часть ваших вопросов отпадёт сама собой. Итак, вам, вероятно, интересно, что я здесь делаю, верно? Так вот, меня назначили руководить строительством Лихвинской узкоколейки. Как вы, должно быть, знаете, в скорости будет проложен новый грузовой путь от Тулы до Лихвина. И я вызвался заняться этим делом...

— Зачем? — вырвалось у меня почти возмущённо.

— Затем, чтобы быть ближе к вам, — просто ответил Вяземский. — Разве вы ещё не поняли? Или же забыли, что я обещал вернуться. И вот я здесь.

— Но, позвольте!..

— Нет, это вы позвольте, — опять не дал мне ничего сказать Гавриил Модестович. — Я своё слово сдержал. Пусть вы отказывались принимать моё обещание, но я его дал. Самому себе. Потому что в моей жизни не было и не будет женщины важнее, чем вы, Пелагея Константиновна, — тон князя становился всё твёрже и настойчивее, а я слушала его и просто не верила своим ушам. — Я приехал, потому что я так хочу. И я убеждён, что вы хотите того же. Мы многое прошли вместе, Пелагея Константиновна, — он внезапно взял мою руку и сжал пальцы. Я была в таком шоке, что даже не подумала о сопротивлении. — И теперь мы снова будем работать плечом к плечу. У нас всегда это прекрасно получалось. А если вы дадите мне шанс, то и всю оставшуюся жизнь мы также пройдём вместе — плечом к плечу, рука об руку.

— Я не понимаю, что вы говорите, князь... — проронила потерянно.

На что Вяземский только усмехнулся:

— Не могу поверить, что вы чего-то не понимаете. Но в том моя вина. Мне следовало сразу сказать о своих намерениях, даже вопреки вашему нежеланию слушать. Я хочу, чтобы вы стали моей женой, Пелагея Константиновна. Это и есть истинная цель моего приезда.

— Нет... — вырвалось у меня.

Гавриил Модестович вмиг помрачнел.

— Нет?.. — переспросил он.

— Нет... В смысле... — забомотала я. — Нет — в смысле: нет, я не верю, этого не может быть.

— Чего не может?

— Вы не можете делать мне предложение! — почти выкрикнула, уже готовая сорваться с места и бежать, куда глаза глядят.

— Но я его делаю прямо сейчас, — твёрдо заявил Вяземский. — И если вы откажете, ей-богу, я буду каждый день просить вашей руки, пока вам не надоест отказывать.

— Нет, — замотала я головой. — Не нужно этого делать.

— Вы не можете запретить мне добиваться вас...

— Не нужно этого делать! — выкрикнула я. — Потому что я согласна! Согласна, слышите?!

Князь уставился с таким непониманием, будто я сообщила самую невозможную вещь в мире. Впрочем, только что случилось сразу несколько невозможных вещей одновременно.

— Ура! — неожиданно крикнул кто-то рядом.

Я оглянулась и увидела Прошку. Он сорвал свою шапку и подбросил вверх.

— Ура! — подхватил Савелий Игнатов.

А за ним уже и прочие работники станции:

— Ура! Ура новой начальнице станции! Ура Пелагее Константиновне! Ура!

Я ещё ничего не понимала, да и соображала с трудом, когда Вяземский вдруг сгрёб меня в охапку, притянул к себе и поцеловал у всех на виду.

— Ура! Ура! Ура! — раздавалось вокруг.

А я тем временем целовала Гавриила Модестовича и не верила, что моя история может закончиться именно так.

Впрочем, она ведь и не закончилась. Моя история только начинается...