Ж. Пурэв родился в 1921 году в Убурхангайском аймаке, в семье скотовода. В 1945 году окончил Высшую школу партийных кадров в Улан-Баторе, в 1952 году — Монгольский государственный университет; учился на Высших литературных курсах в Москве. Плодотворно работает во всех прозаических жанрах. Известны романы писателя «Музыкальная мелодия» (1966), «Гром» (1968), «Три узла» (1971, русский перевод 1978) на историко-революционную тему и роман о современной женщине-геологе «Инженер Ундрах» (1975), повесть «Честь» (1959, русский перевод 1964), рассказы «Орхонская баллада» (русский перевод 1974), «Песнь колокола», «Раскаяние», «Осень в душе» и другие.

Роман «Три узла», с которым недавно познакомились советские читатели, воскрешает события в Монголии 1915—1921 годов, знакомит с деятельностью и подвигами героя и полководца Монгольской народно-революционной армии Хас-Батора, повествует о подготовке и победе революции, обнажает и высвечивает исторические «узлы» — важнейшие моменты в жизни страны и народа. Существенное достоинство романа — стремление автора к углубленной психологической разработке образов.

Повесть «Честь» (монгольское название «Авторитет») — одно из ранних произведений писателя о молодом ветеринаре крупного сельскохозяйственного объединения, энергичном и добросовестном труженике, страстно ищущем новые средства лечения животных, человеке самостоятельном, убежденном, бескорыстном. У него, как и у шофера Дугара в романе Банзрагча, тоже свой путь в жизни — путь исканий и творчества, путь труда и борьбы, путь чести.

Большой, ярко освещенный зал Улан-Баторского государственного университета; выпускной вечер в самом разгаре. Мелькают в танцах пестрые шелковые платья девушек и строгие черные костюмы юношей — вчерашних студентов, выпускников ветеринарного факультета. В соседней комнате за столиком, покрытым белой скатертью, сидят старые друзья — Норолхожав и Санжажав.

— В такой великий день, право же, не грех выпить «столичной», — говорит Норолхожав, наполняя рюмки.

— Может, позовем Цэрэндулму?

— Она танцует, а танцы — ее стихия, без них она как рыба без воды.

— Тогда выпьем вдвоем за нашу будущую работу.

Рюмки тоненько зазвенели.

— Еще по одной?

— Пожалуй, хватит. Поздно уже.

— Брось ты! За пять лет учебы я почти не прикасался к вину, ты ведь знаешь. Итак, за научную работу, за наши успехи!

Однако не успели друзья чокнуться, как в дверях появилась Цэрэндулма, красивая девушка с нежным лицом, темно-карими глазами, яркими губами.

— Что это вы здесь уединились? — еще с порога весело закричала она.

— Иди к нам, посидим немного на прощанье.

Когда они вернулись в зал, там по-прежнему царило веселье. Потанцевав с Цэрэндулмой, Норолхожав и Санжажав собрались домой. Было за полночь. Город давно спал. Яркие весенние звезды казались совсем близкими — стоило лишь протянуть руку, чтобы взять любую. Друзья молча постояли у высоких белых колонн университета — каждый думал о своем, — потом дружно зашагали по тротуару, который с двух сторон обступили молодые тополя.

— Как быстро летит время, — сказал Санжажав, — завтра каждый из нас начнет новую жизнь.

— Помнишь, Санжа, как я приехала из худона{1} поступать в университет и боялась войти, а ты взял мой деревянный сундучок и проводил меня в приемную? Ты тогда уже сдал вступительные экзамены.

— И ты до сих пор это помнишь? — с деланным смехом спросил Норолхожав.

— Хорошее не забывается.

Они не заметили, как подошли к дому Цэрэндулмы.

— До свиданья, — тихо сказала девушка, на секунду задержалась в воротах, помахала рукой в белой перчатке и исчезла.

Норолхожав повернулся к другу:

— А теперь пошли ко мне!

Дома у Норолхожава было тихо и пусто: его родные уже выехали за город. На столе стояли разные закуски, тарелки с аккуратно нарезанными ломтиками мяса, салат и бутылка коньяку.

— Сейчас мы с тобой еще раз отметим получение диплома, — сказал Норолхожав.

— Подумать только, — произнес Санжа, — пять лет мы сидели на одной скамье, ели чуть ли не из одной тарелки. И никогда не ссорились всерьез.

— И никогда ничего не скрывали друг от друга?

— Я — никогда. Не знаю, как ты, — серьезно ответил Санжажав.

— Ну, за успешное окончание!

— И за твою научную деятельность, — подхватил Санжажав. — Ох, и горько же! — поморщился он, опрокинув рюмку.

— За твои успехи, Санжа, дружище!

— Вот мы расстаемся с тобой, может быть, надолго. Будем же до конца откровенными, — вдруг сказал Санжажав. — Конечно, я рад, что единственное место в аспирантуре досталось тебе — моему лучшему другу. Кому, как не мне, знать, что ты больше других достоин этой чести. И все же я немного завидую тебе.

— Санжа! — воскликнул Норолхожав, пораженный этим внезапным признанием. — Почему же ты не захотел остаться в городе? Мог бы преподавать. Тебе ведь предлагали!

— Нельзя, друг Норолхо, надо проверить себя на практике.

— Эх, Санжа, Санжа, а еще мечтали работать все вместе, ты, я и Цэрэндулма.

— Цэрэндулма! Вот с кем мне тоже нелегко расставаться. Славная она девушка.

Санжажав не заметил, как Норолхожав изменился в лице. Он не знал, что Норолхо не представляет себе своего будущего, будущего блестящего ученого, без красивой и умной спутницы. Цэрэндулма отвечала всем его идеалам: была обаятельна, умна. А если к этому прибавить, что Норолхожав питал к девушке нежные чувства, то о лучшей жене и мечтать нечего. Но в последнее время Норолхожавом все чаще и чаще овладевало беспокойство: а вдруг Санжажав увезет Цэрэндулму? В нем чувствуется какая-то скрытая сила, а девушкам это нравится. Правда, Санжажав его друг, но будь он, Норолхожав, на его месте, вряд ли стал бы он считаться с этим. Острое чувство ревности охватило Норолхожава, и он неожиданно резко произнес:

— Ты только теперь рассмотрел, что она красивая? Помни, Санжа, она моя невеста!

— Мне не раз приходило в голову, что ты плохо обо мне думаешь, Норолхо. Только я старался внушить себе, что это моя мнительность. Горько было думать по-другому.

Стоило Норолхожаву сказать в этот момент, что он неудачно пошутил, и друзья, быть может, расстались бы иначе. Но он сказал совсем не то, чего ждал Санжажав:

— Ничего я не знаю. Может, вы оба меня обманываете!

— Да как ты смеешь! — не выдержав, крикнул обычно сдержанный и спокойный Санжажав. — Меня ты знаешь не первый день и ее тоже. Ведь мы были друзьями. Но теперь… Я считал тебя умнее.

— Умнее? — презрительно переспросил Норолхожав. — Тебе ли говорить о моем уме? Тебе, которому на роду написано влачить жалкое существование на каком-нибудь пастбище. — Он помолчал немного и добавил: — В аспирантуру, как видишь, меня рекомендовали, а не тебя! — Не надо было ему так говорить, Норолхожав и сам это чувствовал, но остановиться уже не мог. Он даже не заметил, что папироса у него в руке догорела и жжет пальцы.

— Норолхо, я не верю, что ты мог все это сказать всерьез. Но помни одно: аспирант — еще не ученый.

— Возможно. Впрочем, на сегодня наш разговор окончен. — Смуглое лицо Норолхожава покрылось бледностью. Он смотрел в сторону.

— Окончен так окончен. Прощай. — Не подав другу руки, Санжажав вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Холодный предрассветный воздух успокоил его. Может, вернуться? Ведь оба они погорячились, и он и Норолхо. Но что-то удержало Санжажава от этого. «Нет», — твердо сказал он себе и решительно зашагал прочь.

Оставшись один, Норолхожав долго еще смотрел на дверь — ушел его лучший друг, — потом стал ходить из угла в угол. Он всегда так делал, когда бывал чем-нибудь взволнован. Однако и это не принесло успокоения. Мысли путались — он никак не мог сосредоточиться. И только на рассвете Норолхожав сказал себе: «Пусть думают обо мне что угодно. У каждого своя дорога».

Санжажав получил назначение в недавно созданный госхоз «Три источника» и стал собираться в путь. Неподалеку от этого госхоза жили родители Санжажава. Его однокурсники не спешили уезжать. Всем хотелось отпраздновать надом{2}. Ведь скоро они надолго уедут в деревню, так что не грех пожить еще немного в городе.

Санжажав тоже был не прочь задержаться, однако желание поскорее устроиться на новом месте и повидаться с родителями взяло верх. Вот уже два года не был Санжа дома, потому что летом проходил практику в объединениях{3}, и это не давало ему покоя. После памятного разговора с Норолхожавом они несколько раз встречались, однажды даже попали вместе на собрание, однако Норолхожав сделал вид, что не замечает Санжажава, а Санжажав тоже не хотел первый мириться: словом, нашла коса на камень. «Не хочешь — не надо», — решил Санжажав. Иногда он думал, что нельзя так рассуждать, но тут же гнал от себя подобные мысли. Тем более что Санжажав считал себя правым.

Вечером, накануне отъезда, когда Санжажав у себя в комнате увязывал книги, вошла Цэрэндулма. Вошла без стука и как-то натянуто поздоровалась. Зачем она пришла? Узнала об их ссоре с Норолхожавом? Или пришла попрощаться? Жаль расставаться с друзьями, это ведь не на месяц, не на год, а может быть, на всю жизнь. Иссиня-черные волосы девушки подчеркивали матовую бледность лица, которое в этот момент казалось Санжажаву особенно прекрасным. Глядя, как она усаживается на краешек койки, Санжажав сел с ней рядом и, как ни в чем не бывало, спросил:

— Ты зачем пришла?

— Ты еще спрашиваешь? Впрочем, ты мог уехать и не попрощавшись! Ну и характер!

Неужели Цэрэндулма считает, что он должен пойти к Норолхо первым? «Нет, не бывать этому!» — едва не сказал он девушке, но спохватился: Цэрэндулма могла обидеться. И Санжажав заставил себя улыбнуться.

— Не знаю, кто к кому должен приходить! Я уезжаю, вы остаетесь.

— Ты просто упрямый! — с досадой воскликнула девушка. — И как только я не замечала этого до сих пор! Ладно, давай помогу. А то как попало напихал вещи в чемодан. Разве так укладываются?

— Да мне укладывать нечего. Видишь? Все уже готово! И потом, знаешь, говорят: «Не разрешай трогать вещи тому, кто не уезжает».

Санжажав продолжал связывать книги.

— Что с тобой? — рассердилась Цэрэндулма. — Почему ты так со мной разговариваешь? Ведь мы друзья, Санжа! Или ты забыл об этом?

Санжажав пододвинул к себе стул, присел на краешек, пристально посмотрел на Цэрэндулму. Как она хороша! Над карими глазами красиво изогнутые черные брови, которые сейчас сердито сдвинулись к переносице. На слегка порозовевших щеках отчетливо обозначились ямочки.

— Послушай, Цэрэн, некоторым моим знакомым не нравится, что я еду в госхоз. Они даже сторонятся меня. А ты вот пришла. И я рад. У меня еще не все уложено. Халаты вот остались. Давай сложим.

Занятая своими мыслями, Цэрэндулма печально вздохнула.

— Не таких слов ждала я от тебя, Санжа. Раз не можешь быть верным другом, не срывай хотя бы на мне зло! По-моему, я ни разу не обидела ни тебя, ни Норолхо.

В глазах у Цэрэндулмы стояли слезы.

— Я не забуду тебя, Цэрэн! — воскликнул Санжажав.

— Ты будешь хорошим врачом, — сказала девушка, отводя взгляд, — никакие трудности тебя не испугают. Я всегда верила в тебя, Санжа.

— Постараюсь оправдать твое доверие. Во всяком случае, теперь я уеду с легким сердцем. Уезжаю я на рассвете и Норолхо больше не увижу, будь добра, передай ему эту записку.

Цэрэндулма повертела в руках незапечатанный конверт.

— Прочти, пожалуйста, все ли я написал, как надо?

Немного поколебавшись, она развернула сложенную вчетверо записку.

Девушка дважды прочитала записку и медленно вложила ее в конверт.

— Ну что ж, — сказала она, — ты написал все, как надо.

Едва заалел восток, как к студенческому общежитию подъехал грузовик. Пристраивая в кузове свой немудрый багаж среди различных запасных частей к сельскохозяйственным машинам и ящиков с лекарствами, Санжажав обратил внимание на тщательно упакованную в войлок, довольно громоздкую вещь.

— Это что такое? — спросил он у шофера.

— Это особый заказ директора, можно сказать, его сокровище. Наказано хранить как зеницу ока. Чтобы каждая кнопочка в порядке была: дун-дан, — пропел шофер.

И Санжажав понял: «Баян».

Санжажава провожали друзья. Сколько было теплых слов, сколько рукопожатий! Наконец Санжажав сел в кабину рядом с водителем, терпеливо ждавшим его. Новенький грузовик зафыркал и тронулся с места. По обеим сторонам дороги побежали знакомые дома. В этот ранний час улицы были тихими, безлюдными. Возле дома, где жила Цэрэндулма, Санжажав еще издали заметил одинокую девичью фигурку.

Водитель засмеялся:

— Оказывается, нашего доктора и здесь ждут. Верно?

— Верно, — поспешно согласился Санжажав: он узнал Цэрэндулму.

Машина остановилась.

— Я знала, что ты поедешь мимо, только боялась, как бы не пропустить тебя, — взволнованно говорила Цэрэндулма подбежавшему к ней Санжажаву.

— И долго ты ждала?

— Долго. Вот возьми на дорогу. — И девушка сунула ему в руки два свертка, довольно увесистых. — Здесь вареное мясо, огурцы, помидоры. А там яблоки и немного сладостей, ты ведь любишь. И это тоже возьми, — она протянула Санжажаву темные очки, — у тебя от ветра всегда глаза слезятся, вот я и купила.

— Чем я заслужил все это? — удивился Санжажав.

— Не так уж много.

Только сейчас Санжажав заметил, что девушка очень серьезна, она даже ни разу не улыбнулась, но от этого она не становилась менее привлекательной. Напротив, озаренная лучами восходящего солнца, она казалась необыкновенно красивой. Санжажав взял ее руки в свои.

— Счастливо оставаться, Цэрэн, желаю успеха.

— Доброго тебе пути, Санжа. Желаю удачи в работе.

Возможно, в эту минуту в сердцах молодых людей вспыхнуло то светлое чувство, которое не проходит всю жизнь. Но пора было ехать. И Санжажав снова сел в кабину.

— Ну что, двинулись? — спросил водитель.

— Двигайте, — ответил Санжажав и долго еще оглядывался, чуть не до половины высунувшись из окна, и все махал, махал рукой.

— Я уж подумал, в кабине нас трое поедет, — сказал водитель.

— Что вы. Мы просто друзья — вместе учились. И потом, она невеста моего друга. Он остался в Улан-Баторе, ученым станет. А она в Центральную лабораторию назначение получила.

— Много у тебя друзей. У хорошего человека всегда много друзей.

Шофер прибавил газ, машина стала набирать скорость. Город, Цэрэндулма, университет — все осталось позади.

— Сколько нам ехать?

— Если без задержки, суток трое. У нас в госхозе тебя ждут не дождутся. Директор как узнал, что ты едешь, так сразу машину дал, родителей твоих перевезти.

— Вот это здорово!

— Сколько же лет нашему доктору, позвольте узнать?

— Скоро двадцать четыре стукнет.

— Молодой еще. На целых двадцать лет меня моложе. Дорога перед тобой длинная, работы непочатый край.

— Что там молодость, я жизни совсем не знаю.

— Зато выучился. Можешь не сомневаться — толк будет. Были бы терпение да охота, а хозяйство у нас большое, есть к чему руки приложить.

Санжажав не отрываясь смотрел в окно. Проехали Сангино{4}, затем дом отдыха на берегу Толы, скрытый деревьями. В прошлом году во время зимних каникул он, Норолхо и Цэрэндулма отдыхали здесь. Бегали на коньках, гуляли в зарослях ивняка, фотографировали друг друга, шутили, смеялись, спорили, мечтали о том, как начнут самостоятельную жизнь. Но одно воспоминание заслонило собой все остальные: от быстрого бега на коньках Санжажав вспотел, и Цэрэндулма, заботливо вытирая ему лицо носовым платком, шутя приговаривала: «Мокрый, как мышь. Можно подумать, что ты целому стаду прививку сделал». Сама она стояла румяная от мороза, возбужденная, с запушенными инеем ресницами.

Откуда-то неожиданно вынырнул и с грохотом промчался мимо поезд. Шофер посмотрел на новенькие, окрашенные в зеленый цвет вагоны и улыбнулся:

— Замечательная штука. Ни пыли, ни дыму, ни тряски, а главное — быстро. Силища какая! Тридцать вагонов тянет. А каждый вагон с дом величиной.

— Гордость нашей родины, — отозвался Санжажав и неожиданно подумал: «Хорошо бы на этом поезде в Москву с Цэрэндулмой поехать».

Вскоре дорога свернула на запад.

— В гору поедем, — сказал шофер и сбавил скорость.

Ярко светило утреннее солнце. Легко и радостно дышала омытая дождем земля. Высокая трава и пестрые цветы — белые, желтые, красные — образовали роскошный пушистый ковер, напоенный ароматом свежей зелени. Вдали за голубым туманом прятались горные вершины.

Все это было так непривычно для Санжажава: ни друзей, ни Цэрэндулмы, он один, а вокруг тихо-тихо! Санжажав запомнил Цэрэндулму такой, какой видел ее в последний раз: вот она стоит на дороге — стройная, гибкая, озаренная лучами восходящего солнца, с развевающимися на весеннем ветру волосами.

— Итак, я стал сельским интеллигентом, — с невольным вздохом вырвалось у Санжажава.

— А ты не расстраивайся, сынок. В селе тоже люди живут, — посмеиваясь, сказал водитель, заметив, как краска стыда заливает щеки молодого доктора.

— Конечно, живут. Да и еду я в родные места. Два года там не был. За это время многое изменилось. Госхоз новый вырос.

Украдкой наблюдая за Санжажавом, водитель сказал:

— Это ты верно говоришь, сынок. Перемен много. По соседству с госхозом объединение за объединением строится. И дома разные, и сараи для скота. Лето ожидается богатое, кумыса будет много, молочных продуктов. Взять, к примеру, наш госхоз, ведь совсем недавно организовался, а растет не по дням, а по часам. Уже несколько жилых домов есть, мастерские. То ли еще будет!

Санжажав слушал затаив дыхание, ловил каждое слово.

— Строители наши не знают отдыха. Да ты скоро все это собственными глазами увидишь. Конечно, у нас — не Улан-Батор. Может, что и не по душе придется, осудишь.

— С какой стати я буду людей осуждать? — быстро ответил Санжажав.

— А что в этом особенного? Человек ты ученый, можешь других поучить, помочь.

Намдак (так звали водителя) разговаривал с Санжажавом и в то же время не отрывал глаз от дороги, старательно объезжая каждую рытвину и впадину. Людям пожилым очень нравится поучать молодежь, и Намдак не мог отказать себе в этом удовольствии. «Ты не думай, — наставительно говорил он Санжажаву, — работать на селе — это тебе не в игрушки играть, там терпение нужно». Навстречу им неслись машины, груженные бочками масла, мешками с пухом, тюками шерсти. Санжажав знал, что шоферы любят, как говорится, с шиком обогнать какую-нибудь старенькую машину. Но Намдак отличался осторожностью. И это нравилось Санжажаву. Когда машин на дороге встречалось мало, Намдак запевал песню. У него был очень приятный голос.

Иногда он пел и так:

— Эту песню поют у нас по праздникам, — сказал Намдак, потом вдруг спросил: — А ты любишь верхом ездить? Настоящий мужчина на добром коне скорее, чем на машине, домчится. — И тут Намдак принялся расхваливать монгольских лошадей.

Проезжая мимо аилов{5} по берегам рек и речушек, Санжажав с интересом наблюдал, как доят коров, купают и поят молодняк. Когда-то он сам пас ягнят, и Цэрэндулма не раз подшучивала над ним. Славная она девушка! В полдень они достигли лощины Серой. Здесь паслось стадо. В маленьком синем озере, поросшем камышом, гогоча, плескались гуси. Вокруг белели юрты, между ними сновали всадники От этой картины так и веяло миром и спокойствием. Как красива и богата родина Санжажава!

— Намдак-гуай{6}! Может, остановимся? Мне хочется сделать несколько снимков.

— Можно остановиться. А ты и снимать умеешь? Вот погоди, не такие еще места проезжать будем, увидишь озеро У, реку Северный Тамир, Заг, Байдраг-озеро, которое называют «черная вода», всего и не перечесть. А здесь, в лощине Серой, всегда полно скота.

Пока Санжажав фотографировал аилы и стада, Намдак с тряпкой в руках хлопотал у машины.

— Сфотографируй меня, — попросил он.

«Вот кто настоящий хозяин техники», — подумал Санжажав.

— Намдак-гуай, давно получили вы свою машину? А сколько наездили?

— Девятнадцать месяцев она у меня. А наездил сто тридцать тысяч километров.

Трудно было в это поверить. Грузовик выглядел совсем новеньким, так и сверкал на солнце, — видно, в заботливые руки попал…

Они отмахали уже не одну сотню километров. В полуденный зной останавливались где-нибудь у воды, в тени деревьев, пили чай, закусывали. Особенно хорошо было ехать в часы утренней и вечерней прохлады. На четвертые сутки показался госхоз.

Солнце повернуло на закат. Машина миновала длинную зеленую лощину, притаившуюся среди суровых гор, и выехала в степь. Намдак улыбнулся.

— До центральной усадьбы госхоза осталось всего семнадцать километров.

Санжажав будто прилип к окну. Пошли пашни с коричневатой почвой, местами каменистой. Всходы поднялись высоко. Санжажав с радостью подумал: «Двух месяцев не пройдет, и можно будет косить. Хороший ожидается урожай, по всему видно». Казалось, пашням конца не будет.

— А дальше тоже есть пашни?

— А как же! Только за госхозом. Пять тысяч га нынче засеяли. Кормовых трав, да ячменя, да овса, чтобы зимой было чем скотину подкармливать.

— Все вы знаете, Намдак-гуай, будто ведаете хозяйством.

— Как не знать, — усмехнулся шофер, — кто горючее на поля подвозит, кто стройматериалы доставляет? Смотри-ка, лошади на пашню забрели.

— Ну и пусть, упитанная скотина реже болеет, — пошутил Санжажав.

— Где же табунщик? Куда он смотрит? Надо прогнать лошадей!

Намдак остановил машину, но не успели они сойти, как вдали появился табунщик. Намдак помахал ему шапкой, и табунщик подскакал, волоча за собой ургу{7}.

— Смотри, доктор, это наш табунщик Цэдэв, бездельник из бездельников, — сказал Намдак Санжажаву и тут, же обрушился на табунщика: — Ты что, не видишь, что лошади по полю гуляют? До того обленился, что и про табун забыл.

Цэдэв виновато молчал, исподтишка бросая косые взгляды на Санжажава, видимо; ждал, что и он будет его ругать.

— Это наш новый ветврач. Хоть бы его постыдился! Бессовестные твои глаза!

— Он больше этого не допустит, не так ли? — обратился к табунщику Санжажав.

— У нас их несколько, маменькиных сыночков, таких, как Цэдэв, никак к труду не привыкнут. Ох и лодырь же этот Цэдэв! Шаг ступит — и уже ноет. Намучаешься ты, Санжажав, пока людей из них сделаешь, а не сделаешь — они тебе на шею сядут. С ними строгость нужна!

Начались поля кукурузы, засеянные квадратно-гнездовым способом. В некоторых местах кукуруза вытянулась высокая, но отдельные участки не были обработаны культиватором, и растения задыхались от сорняков.

— Намдак-гуай, остановите, пожалуйста, машину, я хочу на кукурузу посмотреть, только не думайте, я так просто, без придирок.

— Чего там, смотри. Здесь у нас двадцать га под кукурузой на силос. И еще в одном месте она есть. Там на зерно посеяли. Все это наш директор да зоотехник новшества заводят.

— Земля плохо обработана. Вспахана неравномерно — где глубже, где мельче. Из-за этого при посеве много семян пропадает, сорняки до сих пор не прополоты. Хорошего урожая в этом году ждать не приходится.

Намдак сплюнул и недоверчиво посмотрел на Санжажава.

— В прошлом году точно так же сеяли. И ничего. С гектара, кажется, тонн по шесть взяли. А кукуруза выше метра была.

— Да разве это высокая, выше метра?

— А какая ж, по-твоему, высокая?

— Вот прошлым летом я был на практике в районе Черного озера, так там к концу августа на большинстве участков она до трех, трех с половиной метров вымахала. С одного га семнадцать тонн силоса заготовили. А почему? Потому, что правильно вспахали и два раза пропололи.

— Три с половиной метра, говоришь?

— Да. Идешь как по лесу.

«Семнадцать тонн — это, почитай, пять машин будет», — прикинул в уме Намдак, усаживаясь в кабину. Они проехали еще немного и увидели среди зелени несколько белых домиков, расположенных в строгом порядке. Домики были совсем новенькие, — видимо, их недавно построили. За домами тянулись белые юрты.

— Вот и наш госхоз. Если твои родители еще не переехали сюда, пойдешь в дом для приезжих. Вернее, в юрту для гостей. Вон она, видишь? — Намдак указал Санжажаву на небольшую белую юрту, стоявшую несколько в стороне. — Помнишь, мы с тобой сегодня небольшой перевал проезжали? Там берет свое начало наша река, Скалистая называется. Вообще-то она мелкая, глинистый берег у брода оползает, но в том месте, где река огибает наш поселок, есть заросли камышей, и рыба довольно крупная водится. Правда, здесь тоже не глубоко, но весной, во время разлива, лошади по круп, пожалуй, будет. Вода в реке чистая. Ребятишки на берегу загорают, купаются, а на заливном лугу телята пасутся, очень уж травы там хороши.

Подъехали к броду.

— Здесь недавно один ЗИС увяз, — сказал Намдак, осторожно направляя машину в реку, — спуститься-то просто, а вот подняться тяжело. — Намдак вздохнул.

— Почему мост не построите?

— А как его построишь? Инженер, который наш поселок строил, сказал, что дело это трудное, обойдется дорого. А машины то и дело вязнут. Приходится их трактором вытаскивать. Бензин расходуют, силы тоже, да и работе ущерб. Мост поставить, пожалуй, дешевле обойдется.

— А специалисты ваши куда смотрят? Могли бы все точно рассчитать.

— Вот ты и скажешь об этом нашему директору.

— Водители должны об этом говорить. Вы скажите, я вас поддержу.

Не успели они въехать в поселок, как Санжажаву сообщили, что родители его переселяться в госхоз отказались. А Санжажаву велели передать: «Не приедем, привыкли к своим местам. Хочет сын, пусть сам приезжает». Санжажав так мечтал о встрече с родителями, так хотелось ему прижаться к мягкой материнской щеке. От огорчения в глазах у Санжажава блеснули непрошеные слезы. Намдак-гуай, молча стоявший рядом, не выдержал и с досадой сказал:

— Капризничают твои старики. Подумаешь, не могли к сыну переехать, езды-то всего два часа.

Солнце уже позолотило склоны гор, когда на террасу в поселок въехали дрожки с мягким сиденьем. Лошадь бежала рысью. Из дрожек легко выскочил немолодой мужчина с полным, загорелым лицом. Он привязал лошадь у коновязи и принялся выбивать пыль из своей широкополой шляпы. К нему подошел Намдак-гуай.

— Здравствуйте, директор.

— С приездом! — пробасил в ответ директор и тут же спросил: — Ну как, машина в порядке?

Директор был явно не в духе.

— Все в порядке, дарга{8}, — ответил Намдак, — привез молодого доктора. Только что проводил его в нашу гостиницу.

— Интересно, кого ты там привез, — сказал Шаравдо (так звали директора) и подумал: «Будет под ногами болтаться или за дело примется?» — Ты, конечно, не утерпел и все рассказал ему о нашем госхозе?

— Было маленько. Только парень он хороший, дотошный. Да и сельское хозяйство знает. Как стал критиковать — и пашете плохо, и сеете не так! Соображает, что к чему.

— Значит, болтуна привез, — заключил директор, — какое ему дело до посевов? А скотину лечить он может? Или только поучать умеет? Не говорил он тебе об этом?

— Думаю я, что дошлый он малый, хоть и молодой.

— С чего это ты взял? С того, что он кукурузу охаял? Впрочем, не важно. Скажи лучше, с кем он приехал: с женой, с детками?

— Один он, никого у бедняги нет. Может, в столице кто остался, про это я не знаю.

— Ну вот, еще летун появился, каждый раз будет в город отпрашиваться.

— Не будет дарга, он привез целых три ящика книг, тяжелые, не поднимешь. Теперь от книг его не оторвешь.

— Значит, работать ему некогда будет, к книгам прилепится, не сдвинешь с места. Он, конечно, намекнул тебе, какую квартиру хочет, сколько комнат, какого цвета стены?

— Да что вы, об этом и речи не было. Говорю же я вам, он очень молодой, скромный, даже застенчивый парень.

— Тогда веди его сейчас ко мне. Я здесь вас подожду.

Утирая пот со лба, Намдак пошел за Санжажавом.

В маленьком поселке было шумно. Гудели и фыркали моторы, пищали электропилы. Возле каждой юрты, а их было несколько десятков, у привязи стояло по две, по три лошади. Куда ни глянь, везде верховые. И весь этот шум эхом отдавался в горах.

«Как все это интересно!» — думал Санжажав. Он стоял возле юрты, засунув руки в карманы. Ребятишки исподтишка наблюдали за ним, внимательно разглядывая белое лицо незнакомца, его густые черные брови, красиво облегавший стройную фигуру городской костюм. Не одна девушка, сидевшая в это время у своего жилища, отметила про себя: «С каким интересом осматривает все вокруг этот незнакомый молодой человек».

У Санжажава и в мыслях не было отдыхать после дальней дороги. Он как раз осматривал поселок, когда Намдак позвал его к директору.

— Здравствуйте, доктор, устали? Наверно, далеко показалось!

— Нет, не очень. Я не раз в этом направлении ездил.

— Успели перекусить?

— А как же, у вас в гостинице отличная простокваша.

— Летом всегда много кумыса и простокваши.

— Да, в городе тоже много.

— А мы тут за вашими родными машину гоняли. Но старики не поехали, не захотели бросать насиженное место.

— Такие уж они люди, видно, и мне их не уговорить, — ответил Санжажав.

«Сейчас попросит отпустить его к родителям», — решил Шарав и поспешил сказать:

— Во второй бригаде бык заболел, высокопородный, и две коровы. Надо срочно ехать.

— Я готов. Только распорядитесь дать какой-нибудь транспорт.

— Непременно. Лошадь дадим. Вы уж меня извините за такой прием — беседую с вами не в конторе, а на улице и работой сразу нагрузил. Не совсем это прилично, но в худоне сойдет. Верно?

— Чего же стесняться? Я еще не привык к административным условностям, — ответил Санжажав и тут же спохватился: «Что я говорю! Он может подумать, что и к дисциплине не привык». И Санжажав сконфуженно посмотрел на директора. Но тот, видимо, не придав значения его словам, продолжал:

— Лошадей у нас как будто достаточно, а вот ездовых мало. Лучшие кони сейчас отправлены на аймачный надом. Кстати, доктор ездит верхом? Если ехать не далеко, мы не даем дрожек.

«Неужели он думал, что я потребую дрожки?»

— Давайте любую лошадь. На дрожки я и не рассчитывал.

«Вот и хорошо, что не рассчитывал».

— С жильем у нас тоже неважно, хотя домов немало понастроили. Поселок новый, многого еще нет. Но будет. Все это трудности роста. Поэтому я вам хорошей квартиры не обещаю. По крайней мере, в данный момент. Вы уж извините.

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Квартира мне ни к чему. Я ведь один.

— Э-э, потребности у людей растут. Нынче не надо, а завтра — подавай.

«За кого он меня принимает?» — подумал Санжажав и едва не произнес этих слов вслух.

— Да вы не пугайтесь, это я так, к слову сказал. А если у вас или у ваших работников появятся какие-то нужды, прямо ко мне обращайтесь, чем могу — помогу.

Неприязнь, звучавшая в каждом слове директора, вдруг исчезла, и он спокойно, дружелюбно сказал:

— Я познакомил вас с обстановкой. Вы новый человек и все должны знать. Только я хочу, чтобы вы поняли меня правильно.

Санжажаву подвели лошадь.

— Болезнь может быть заразная. Я поеду в бригаду. До свиданья, — сказал он.

Степь встретила молодого врача сумерками, предвестниками теплого летнего вечера. Воздух, напоенный ароматом степных трав, был чист и неподвижен. Легко дышится в такие вечера. Санжажава провожал молодой паренек из второй бригады. Еще издалека чуткое ухо Санжажава уловило сонное бормотанье движка. В темноте сияли электрические огни.

— Масло у нас электричеством сбивают, мотор свой завели, — с гордостью сообщил Санжажаву его спутник.

На широкой поляне лениво пощипывали траву коровы. Их было очень много, рогатых и безрогих. Чуть поодаль стояли деревянные домики и юрты. Люди высыпали на улицу. Санжажав сказал, кто он. Тогда какая-то женщина, кажется доярка, крикнула звонким голосом:

— Эй, выходите все, приехал ветврач!

Люди подходили и подходили. Все приветливо здоровались с Санжажавом, пожимали ему руку, приглашали попить чайку с дороги. От чая Санжажав вежливо отказался: он хочет сейчас же осмотреть заболевших животных.

— Тогда пойдемте ко мне.

— Нет, доктор, сперва ко мне, — заспорили две молодые женщины.

— Ведите больной скот сюда, к свету, — разрешил их спор Санжажав.

— Бык сам не дойдет, доктор.

— По пути зайдите в коровник.

— Да засветите же фонарь!

— Принесите доктору халат.

В огромном открытом загоне с брезентом вместо стен лежало четыре крупных быка сычевской породы. Завидев людей, три быка встревоженно поднялись на ноги. Это были великолепные экземпляры.

— Немедленно изолируйте этого быка, у него высокая температура, — сказал Санжажав и вернулся на площадку, куда уже привели двух коров. Возле коров стояла девушка в белом халате.

— Это мои. Большая, Чернушка, очень хорошая корова, много молока дает. А эта — трехлетка. Первотелок. Еще не раздоилась. После обеда сегодня смотрю — трава вся целая, коровы ничего не едят, а вечером молока не дали.

Санжажав быстро осмотрел коров. У обеих температура свыше сорока. Он сразу понял, что трехлетка не выживет. Закончив осмотр, все время молчавший Санжажав посмотрел в растерянные лица людей, толпившихся вокруг, и спросил:

— Кто здесь главный?

— Я, — отозвался пожилой человек, — заведующий фермой крупного рогатого скота, Дондок.

— Болезнь запущена. Боюсь, что ничем не смогу помочь, по крайней мере в данном случае.

— Неужели, доктор, мои коровы издохнут? — взволнованно спросила девушка в белом халате.

— Да, трехлетка вряд ли выживет.

Люди заговорили, зашумели. Санжажав громко, так, чтобы все его слышали, крикнул:

— Быстро осмотрите весь скот! Только внимательно. И не выпускайте его. Больных отделите от здоровых.

Все мгновенно стихли.

— У быков сибирская язва, — Санжажав говорил тихо, четко выговаривая каждое слово, — у коров, по-моему, ящур. Повторяю: пусть каждый проверит, нет ли в его стаде больных животных. А вам, товарищ заведующий, надо немедленно ехать на центральную усадьбу, привезти сыворотку и вакцину. Будем делать прививку всему скоту поголовно. Только ехать, я повторяю, надо немедленно. А то может случиться большая беда. Если фельдшера на усадьбе, пусть тотчас же направляются сюда.

Дондоку подвели коня. Он вскочил на него и исчез в черной ночной степи. Кто-то поехал оповестить отдаленные аилы. На всех дорогах, ведущих к центру бригады, выставили заставы.

Первой издохла трехлетка. Время тянулось медленно, но до зари было еще далеко, когда на своем «газике» приехал Шаравдо, он привез медикаменты и двух фельдшеров. Еще из машины директор закричал:

— Что тут происходит? Большой падеж? Молодняк затронет?

Подойдя почти вплотную к Санжажаву, директор принялся сердито выспрашивать его о подробностях. Мягко отстранив директора, Санжажав проверил лекарства и начал инструктировать фельдшеров. Павших животных доктор приказал увезти подальше и закопать.

— Это же самая настоящая расточительность, такое жирное мясо в землю зарывать. Разве нельзя хорошенько его продезинфицировать, а потом сварить и есть? В это время года у нас обычно туго с мясом.

— Нельзя. Ни в коем случае. Сами посудите, сибирская язва, ящур, с этим шутить нельзя.

— Значит, не дошла еще наука до того, чтобы потери сокращать? А жаль, Каждая скотина — это несколько сот тугриков{9}. Падеж будет продолжаться, как вы считаете?

— Все может случиться.

— Опять будете закапывать?

— Непременно.

— До твоего приезда, — переходя на «ты», сказал директор, — бывало, издохнет скотина, ее тут же в котел запускают, а потом едят, и никто не умер, как видишь.

— Этого нельзя допускать, товарищ директор!

— Смотрю я, слишком многому тебя научили, голубчик.

— Постараюсь, чтобы все в порядке было. Но если вспыхнет эпидемия и погибнут люди, тут уж я не в ответе, вам придется расхлебывать. Издохший скот надо в землю закапывать. Другого способа предотвратить несчастье я не знаю. Вспомните, как говорят в народе: совершишь преступление — понесешь наказание.

— Выходит, ты меня на преступление толкаешь?

— Это вы меня на преступление толкаете. Разве могу я нарушать правила ветеринарии?

Директор и ветврач разговаривали так спокойно, что со стороны казалось, будто они мирно беседуют.

— Дарга, — к директору подошел Дондок, — не спорьте с доктором. А то и впрямь неприятностей не оберешься.

Шаравдо неожиданно улыбнулся:

— Ну, как говорится, мои слова — змеиный яд, твоими же устами бурхан{10} вещает. Твоя, видно, правда. Только смотри, чтобы скот у нас больше не болел.

«Испытывает он меня, что ли?»

— Товарищ директор, я не люблю ругаться. А с вами, боюсь, частенько придется схватываться.

— Не любишь ругаться, зачем тогда на рожон лезешь? Молчи и делай, как я велю.

— Ох и трудный же вы человек, — сказал Санжажав, и оба рассмеялись. Дондок тоже расхохотался.

— Ладно, доктор, дай людям указания, и поедем на усадьбу. Поешь, отдохнешь. Я распорядился жилье и еду для тебя приготовить. Поехали же!

— Спасибо, дарга, но я останусь здесь на несколько дней.

— Он к нам пойдет, — решительно сказала девушка в белом халате, — мы его накормим, — Девушку звали Ринчинханда. При ярком свете лицо ее казалось очень бледным, на нем сверкали большие черные глаза.

Шаравдо уехал. Люди стали расходиться. В наступившей тишине Санжажав отчетливо услышал плеск воды — где-то неподалеку протекала река. На душе у Санжажава стало немного легче. «Шум воды всегда успокаивает», — подумал молодой врач.

Норолхожав и Цэрэндулма сидели на скамейке и разговаривали.

— Наш замдиректора совершенно безответственный человек. Пообещал мне квартиру с паровым отоплением и не дает. Я сколько раз к нему ходил, и все впустую. Вот завтра снова пойду.

— Как же он тебе даст, если нету?

— Есть. Я знаю.

— И потом, ты еще не заслужил такой квартиры.

Норолхожав ничего не ответил на это, только подумал: «Топить печь да золу выгребать не так легко. Разве это тебе под силу?»

— Ты рассуждаешь, как ребенок. Что дадут, то и надо брать.

Цэрэндулма осторожно прошла по свежевыкрашенному полу, поставила ведро с водой. Она мыла окно и так старалась, что на лбу у нее выступили капельки пота. Норолхожав в это время сгружал с машины стол и стулья.

— Ну, кажется, все? — сказала Цэрэндулма, оглядывая комнату. В углу стояла аккуратно застланная постель, посередине — стол и стулья.

— Да, теперь похоже на жилье. Только многого еще не хватает, — ответил Норолхожав. Тщательно причесавшись, он взялся за шляпу. — Поеду к брату. Возьму у него горшки с цветами и ковер попрошу, над кроватью повесим.

— Ковер нам не нужен. А цветы мы и сами вырастим. Не люблю у людей просить. Лучше повесь на стену эту фотографию.

— Какую? Где наш выпуск?

— Нет, вот эту, где мы втроем — ты, я и Санжажав. Выбери место получше и прибей.

— Дался тебе этот Санжажав! Все уши мне о нем прожужжала. Кто он нам — брат, родственник? Или может быть, твой возлюбленный?

— Опомнись, что ты говоришь! И не стыдно тебе! Мы ведь столько лет дружили! Любила бы его, не вышла бы за тебя. Правду говорят: «Коня узнаешь, когда на нем поездишь, а мужа, когда с ним поживешь».

— Ты всегда на его стороне!

— Конечно! Я люблю его как друга. Он настоящий парень. Думаешь, он уехал в худон, так вы больше не встретитесь? Встретитесь еще! Как же ты посмотришь ему в глаза?

— Раз ты его так любишь, выходила бы за него!

— Какая глупость! Неужели за друга или хорошего знакомого надо непременно выходить замуж?

По щекам Цэрэндулмы покатились слезы. Норолхожаву стало стыдно. Он обнял жену за плечи, она не противилась, и оба они склонились над фотографией. Она была сделана на следующий день после сдачи последнего государственного экзамена. Лица у всех троих осунувшиеся, но веселые. Цэрэндулма — в центре. Норолхо и Санжа по бокам, они смотрят на нее.

— Где-то теперь наш Санжа, как ему живется? — совсем иным тоном, чем несколько минут назад, произнес Норолхо.

— Такой, как он, не пропадет. Работает, веселится, голос у Санжи хороший, наверно, обучает городским песням девушек и парней, — ответила Цэрэндулма, вглядываясь в спокойное лицо Санжажава, в его темные глаза.

— В худоне, конечно, неплохо, только, как говорится, поживешь там, плесенью покроешься, правда, Цэрэн?

Цэрэндулма укоризненно посмотрела на мужа.

— Что за чепуху ты говоришь? Он работает в самой гуще народа, а ты: «плесенью покроешься». Сам ты в худон не поехал, только смотри, как бы не вышло по пословице: «Вырастут у оленя рога, мать свою забодает».

Норолхожав придумывал, как бы порезче ответить, хотел было осведомиться, почему в таком случае она не поехала в худон, но вовремя спохватился — ссора могла зайти слишком далеко, лучше сдержаться, чем потом жалеть о сказанном.

— Вот сяду вечером и напишу ему, пусть знает, какой ты ему друг.

Цэрэндулма прислонила злополучную фотографию к зеркалу. Норолхожав задумался: «Цэрэндулма с Санжажавом давнишние знакомые, но они просто друзья. Ничего между ними не было. Мы же с Цэрэндулмой познакомились позднее. Но и после того, как мы стали с ней встречаться, отношения их не изменились. Быть может, она любила Санжажава, но поняла это слишком поздно и не решается мне об этом сказать?» Норолхожаву стало горько — обида обожгла грудь, казалось, внутри полыхает пожар. Словно угадав мысли мужа, Цэрэндулма ушла на кухню. «У человека не может быть два счастья, оно всегда одно. Скажи мне все, пока не поздно, ничего не скрывай, я прошу тебя. Если я ей этого не скажу, — думал Норолхожав, — она так и будет молчать». Норолхожав хотел было пойти вслед за женой, но передумал: зачем внушать ей подобные мысли? Может, она вовсе и не думает о Санжажаве? Норолхожав сидел до тех пор, пока Цэрэндулма не окликнула его:

— Норолхо, пора чай пить. — Голос ее был нежен и звучал чуточку виновато. На душе у Норолхожава потеплело, и он пошел к жене.

Норолхожав уезжал в дом отдыха. Цэрэндулма провожала его до автобуса, который отправлялся от здания Улан-Баторского городского совета профсоюзов.

— Отдыхай хорошенько! — сказала она на прощанье. — Не валяйся все время в постели, больше гуляй — ходи в лес, в горы, занимайся спортом. Обо мне не беспокойся, ничего со мной не случится.

Машина тронулась, а Цэрэндулма все стояла, прячась от солнца под зонтиком, и махала мужу рукой. Ветер играл ее платьем. «Хорошая она у меня, — с нежностью думал Норолхожав, — с работы ушла, чтобы меня проводить, сунула мне деньги в карман так, чтобы я не знал. Любит она меня все же!»

Всю дорогу мысли Норолхожава были обращены к Цэрэндулме. Перед отъездом одно небольшое событие сильно встревожило его. Как-то раз он зачем-то открыл сумочку жены и увидел там письмо с адресом: «Госхоз «Три источника», ветеринарному врачу Санжажаву, лично». У Норолхожава в глазах потемнело от ревности. Надо прочесть. Он уже хотел вскрыть конверт, но удержался: какое ему дело до этого! Он долго ждал, что Цэрэндулма сама расскажет об этом письме, но ничего подобного не произошло. До сих пор перед мысленным взором Норолхожава стояли буквы, аккуратно выведенные рукой жены: «Санжажаву, лично». Воспоминание это отравляло отдых, мешало думать о другом. Норолхожав вспомнил, что накануне отъезда Санжажав гулял с его женой в парке, а на рассвете она провожала его. И обо всем этом он узнал совершенно случайно.

Прошло несколько дней. Цэрэндулма прислала с оказией письмо. Писала: «У меня все хорошо, не беспокойся. Больше гуляй, отдыхай, набирайся сил, мой дорогой, работа тебе предстоит трудная». Ее коротенькое письмо дышало заботой и лаской. Он прочел его, уйдя в степь. Первым ощущением была радость, но на смену ей пришло гадкое чувство — «хочет меня успокоить, притворяется любящей». Это чувство поднялось из самых темных уголков его души и не давало покоя.

Поступив на работу в улан-баторскую Центральную лабораторию, Цэрэндулма несколько дней входила в курс дела, знакомилась со своими обязанностями, изучала различные материалы. Потом вместе с лаборантами и санитарами стала наводить в лаборатории порядок. Пока Норолхожав отдыхал, она с утра до вечера пропадала на работе. В лаборатории было несколько комнат, буквально заваленных различными приборами и аппаратурой, бесконечное множество инструментов, колб и сосудов. Все это надо было протереть и вымыть. Цэрэндулма долго объясняла сотрудникам, что необходимо заняться уборкой, пока не добилась своего.

— Если мы не наведем идеальной чистоты, анализы будут неправильные, а от этого нам самим хуже. — Цэрэндулма показывала, как и что надо делать. Некоторые вещи она уносила домой и там приводила в порядок. Наконец все оценили инициативу Цэрэндулмы и охотно принимали участие в «реформе».

Вначале Цэрэндулма многим казалась заносчивой. Теперь же все с одобрением говорили:

— Сразу видно, университет окончила.

— У этой девушки горячее сердце.

Цэрэндулма никуда не ходила: ни в кино, ни в парк, до позднего вечера она читала либо занималась шитьем и стиркой. Ничто ее не тревожило. Бери пример с героев книг, говорила себе Цэрэндулма и часто повторяла про себя: когда работа спорится — это большое счастье.

Норолхожав вернулся домой на два дня раньше срока. Он приехал вечером, загорелый, посвежевший. Цэрэндулма в это время читала роман Шарлотты Бронте «Джен Эйр». Увидев мужа, она бросилась ему навстречу.

— А я тебе варенья привез, из черной смородины, — сказал Норолхожав.

— Молодец, что вернулся пораньше. Эти два дня проведешь со мной. Уж я постараюсь кормить тебя повкуснее.

Положив руки мужу на плечи, Цэрэндулма не отрываясь смотрела на него. Они долго стояли так, глядя друг на друга.

Близилось начало занятий в университете. Норолхожав был членом приемной комиссии. В первый же день к нему пришел паренек, который приехал из западного аймака{11}, и передал ему письмо от Санжажава.

Другом зовет, «запутался» пишет. «Спешу к отаре» — поразить хочет! Последние слова Норолхожав произнес вслух, чем немало удивил паренька, дожидавшегося ответа. В этот день Норолхожав был занят до самого вечера, а вернувшись домой, прочитал письмо Цэрэндулме.

— Странным он каким-то стал. Гм… «запутался».

Цэрэндулма рассердилась:

— Как ты смеешь так говорить, ведь ему трудно, неужели ты не понимаешь? Тебе бы только насмехаться.

— Что я должен понимать? Ты вот на меня напустилась, а я его ни в чем не обвиняю. Он сам пишет…

— Разумеется! Но я никогда не отвернусь от друга! Я буду ему помогать и хочу, чтобы он мне тоже помогал. Я всей душой уважаю людей, которые едут в худон, там они проходят настоящую школу жизни. Ясно тебе?

— Да! Теперь мне ясно, как ты любишь своих друзей. Я рад, что ты наконец высказалась.

Норолхожав изменился в лице и нервно провел рукой по волосам.

— Жаль, что ты не знал этого. Да, я любила своих друзей, люблю их и буду любить! Почему ты мне раньше не сказал, что это запрещено? — воскликнула Цэрэндулма, в упор глядя на мужа.

Санжажав дневал и ночевал во второй бригаде. Быки, которым ввели сыворотку против сибирской язвы, чувствовали себя отлично. Хуже обстояло дело с коровами: у многих подскочила температура, и к утру еще одна корова издохла. Исследовав издохшую скотину, Санжажав окончательно утвердился в правильности своего диагноза — сибирская язва.

Что, если уже поздно? У коров тоже сибирская язва! Если бы он сразу определил это и ввел им сыворотку не против ящура, а против язвы, ничего подобного не случилось бы. Правда, противоящурная сыворотка вреда не принесла, но и пользы — тоже. Санжажав вышел на берег и в изнеможении опустился на землю среди густых камышей. Вот оно, начало самостоятельной жизни! И нет рядом ни друзей, ни учителей! Вот бы сюда его любимого учителя Гомбожава! Он бы не ошибся. Как он старался передать свои знания ему, Санжажаву!

Санжажав подошел к самой воде и плеснул несколько пригоршней в разгоряченное лицо. На обратном пути в бригаду он все думал: «Что я скажу той молодой женщине с тонкими бровями и загорелым до черноты лицом? Ведь это ее коровы пали. Как объяснить ей?» Объяснить действительно оказалось делом нелегким. Женщина не вышла на утреннюю дойку, она сидела у себя в юрте и плакала. Коровы, которых она доила, не подпустили к себе других доярок. Заведующий фермой Дондок уговаривал ее выйти на работу. Но она даже с места не двинулась, будто и не слышала, что он говорил. Тогда он, повысив голос, стал требовать, чтобы она выполняла свои обязанности. Но и это не помогло. Наконец Дондок обратился к Санжажаву:

— Как быть, доктор, наша Ринчинханда не вышла на работу, сидит и ревет в три ручья. Я ходил к ней домой, но она и слушать ничего не желает. Понимаешь, она у нас передовая доярка, самая лучшая на все четыре бригады. На собрании ревсомольской ячейки{12} она взяла самые высокие обязательства. А тут случилась такая беда. Ее коров никто подоить не может, они к ней здорово привыкли, к каждой у нее свой, особый подход. Что делать?

Санжажав молчал, не зная, что ответить. Заведующий фермой тронул его за рукав:

— Доктор, доктор, послушай, не сходишь ли ты сам к ней? Надо же ей объяснить.

Что он ей объяснит? Слова в таких случаях не помогают.

— Я, конечно, могу зайти к ней, — неохотно ответил Санжажав, — но что толку!

Если бы кто-нибудь знал, как тяжело было у него на душе…

Несколько лет тому назад мать Ринчинханды умерла, и теперь девушка жила с отцом и младшей сестренкой. Отец пас госхозное стадо, а сестра работала телятницей. Все трое зарабатывали и жили безбедно. Когда Санжажав с Дондоком пришли к Ринчинханде, она лежала поперек кровати, повязав голову пестрым платком. Лицо ее опухло от слез.

— Сестренка, что же ты так убиваешься, — неуверенно начал Санжажав, — успокойся! (Его самого было впору утешать!)

Ринчинханда ничего не сказала, только быстро взглянула на него и отвернулась.

— Не надо так! Тебе пора идти на работу, подумай об остальной скотине! Может, ты боишься? Но сибирская язва людям не передается. Потом ты можешь сделать дезинфекцию.

Санжажав придвинул стул к кровати, на которой лежала Ринчинханда, и сел.

— Что вы за доктор, — тихим, срывающимся от слез голосом сказала девушка. — Ведь до вашего приезда они живы были. Почему быки от такой же болезни не издохли?

От этих откровенных слов Дондоку стало не по себе, и он сделал девушке знак глазами: замолчи, мол! Нелегко было Санжажаву ответить на подобный вопрос, но он взял себя в руки и попытался объяснить:

— Ночью трудно было распознать, что у быков и у коров заболевание одинаковое. Я сделал, что мог. — Санжажав умолк, словно собирался с мыслями, потом сказал: — Твой вопрос справедлив. Ты вправе обвинять меня. Я не хочу оправдываться, но болезнь была запущена. Может быть, диагноз несколько запоздал, а может, вообще уже было поздно, как знать… — Последние слова Санжажав произнес совсем тихо, словно для себя, и как-то жалко улыбнулся. Заметив это, Ринчинханда почувствовала невольное раскаяние и виновато посмотрела на Санжажава. Он продолжал: — А теперь иди к своим коровам. Они не даются в чужие руки.

Ринчинханда поднялась и пошла умываться, с любопытством взглянув на молодого доктора.

Настроение у Санжажава было прескверное: пало сразу две коровы-трехлетки. Мысли путались. Прервав временно осмотр, Санжажав проверил организацию карантина. За день он успел сделать прививки всему скоту и к вечеру едва держался на ногах. Однако от отдыха отказался. Глядя на него, продолжали работать и остальные. Наступил рассвет, сырой и невыносимо душный. Но Санжажаву он принес некоторое удовлетворение — опасность распространения эпидемии ликвидирована — в этом он был уверен.

Совершенно измотанный, Санжажав вернулся на центральную усадьбу. Директор госхоза, трижды побывавший за это время во второй бригаде, крепко пожал ему руку.

— Молодец, доктор. Справились своими силами.

Санжажаву отвели комнатушку по соседству с зоотехником Галсандагвой. Пол в комнате был шероховатый, с большими щелями. Санжажав раздобыл старенькую железную кровать, заменил продавленные пружины узкими досками, поверх положил матрац, туго набитый соломой, и постель была готова. Грубо сколоченный сосновый стол покрыл цветастым платком, сверху положил стопку книг и конспекты лекций. Над столом повесил фотографию, ту самую, где они сняты все втроем — он, Норолхожав и Цэрэндулма. Стоило взглянуть на эту фотографию, и тепло волной приливало к сердцу. В маленьком поселке электричество гасили рано, не позднее одиннадцати часов вечера. Санжажав засиживался до поздней ночи при слабом свете свечи, читая и перечитывая книги. Особой тоски он не испытывал, но время от времени в глубоком раздумье начинал шагать из угла в угол, поскрипывая половицами и тихонько напевая. Днем Санжажав отправлялся на пастбища. Когда директор госхоза впервые увидел Санжажава, его не тронутое загаром лицо, он подумал: «Видно, доктор не очень любит бывать на воздухе, в комнате привык сидеть. Какая польза от него будет?» Теперь же директор никак не мог зазвать Санжажава к себе в контору, чтобы поговорить о делах.

— Мне многое надо с доктором обсудить. В частности, организацию ветеринарной службы, — сказал однажды директор партийному организатору Гунгажаву, — но его никак не поймаешь!

— Вот и хорошо, что не поймаешь. Пусть занимается своим делом. Не вздумайте сделать из него кабинетного работника, а то некоторые, вроде нас с вами, иногда страдают бумажной болезнью.

Директор призадумался. Он вспомнил, что до приезда Санжажава каждый бригадир или заведующий фермой, стоило ему появиться на центральной усадьбе, сразу же требовал ветврача. Теперь, кажется, все успокоились.

Однажды Санжажав отправился на овцеводческую ферму и пробыл там почти десять суток. Не успел он вернуться, как к нему приехал заведующий фермой крупного рогатого скота Дондок.

— Сколько раз еще до аймачного надома я приезжал на усадьбу, а тебя все нет и нет, — сердито сказал он. — Ты что, окончательно решил только овцами заниматься?

Санжажав торопился, но терпеливо выслушал Дондока, стараясь понять, чего он хочет.

— Доктор, посидим немного на травке. Ты, кажется, не собираешься сегодня ко мне на ферму. А зря. Надо бы, очень надо съездить. Ничего, в скором времени и к нам пожалуешь.

Дондок преспокойно уселся на траву, достал сигарету, закурил.

— Разумеется! Я так и думал, осмотрю овец, а потом к вам. Не могу же я сразу везде поспеть. Верно, Дондок-гуай?

— Оно, конечно, верно. Я тоже не люблю, когда дело кое-как делают, без прилежания.

— В нашем хозяйстве столько работы, что одному мне не управиться. Вы все должны мне помочь.

— На овцеводческой ферме вроде все в порядке, не то что в прошлом году. Да ты и сам знаешь.

Они немного поговорили о делах на овцеводческой ферме. Дондок, кажется, больше не сердился.

— Ты еще молод, сынок, — сказал он, — и должен с опытными людьми советоваться, ничего зазорного в этом нет. — Дондок рассказал Санжажаву много случаев из собственной практики. «А у него и в самом деле большой опыт», — с уважением подумал Санжажав.

— Сейчас расскажу тебе еще один случай. Давно собираюсь. Как-то переправлялся я через реку вплавь на коне. — Дондок вдруг остановился и, немного помолчав, добавил: — Нет, об этом я лучше после расскажу. А сейчас вот что, сынок, знаешь, какая неприятность случилась на недавнем надоме?

Санжажав чувствовал, что Дондок неспроста приехал, и не стал его перебивать. Дондок даже в лице переменился и молчал, видно не зная, с чего начать. И действительно, странная произошла история. Вот уже несколько лет подряд их госхоз отбирал и готовил лошадей для участия в бегах на надоме. Лошади были отличные и брали первые места. В нынешнем году, как и обычно, для надома были выделены лучшие скакуны. Однако случилось непредвиденное: две лошади во время скачек сдохли, а остальные сейчас прямо на глазах худеют и работать не могут, хотя после надома им дали хорошенько отдохнуть.

— Ничего не понимаю, — говорил Дондок. — Ведь не раз готовил я коней к бегам. Может, они травы какой вредной объелись или у них костные наросты? Странно все это мне.

Санжажав задумался, потом сказал:

— Ничего не могу сказать, Дондок-гуай, пока сам не посмотрю.

— Доктор, а ты лошадей хорошо знаешь?

— Как и остальной скот. В университете все одинаково проходили. Да и на практике приходилось наблюдать больных коней.

— Твой отец, случаем, не табунщиком был?

— Да, отец мой знал толк в лошадях и очень их любил. В молодости скачками увлекался. Я тоже люблю лошадей, хотя в скачках не участвовал.

— Кажется, ты говоришь правду. Опыта у тебя по части лошадей маловато.

— Пожалуй, верно.

— Почему же все-таки в этом году у нас такая беда приключилась? Ума не приложу. Думаю-думаю, никак не додумаюсь.

— Кто коней на надом возил?

— Я возил. А раз я возил, значит, я и в ответе. Верно ведь?

— Что вы сделали с павшими лошадьми? Исследовали?

Дондок слегка побледнел.

— Нет, сынок, до того ли мне было? Там на месте и оставил.

— А как же акт составили?

— Так и составили. На скачках такие случаи часто бывают. Не выдержал конь — и дело с концом.

— Нельзя так, Дондок-гуай, надо было исследовать павших коней, и причина была бы ясна.

Дондок прищурился, словно припоминая что-то. Затем натянуто улыбнулся.

— Ладно, доктор, мне пора. В магазин еще надо поспеть. Так ты смотри приезжай, прямо ко мне.

— Дондок-гуай, надо немедленно осмотреть остальных лошадей.

— С тем я и ехал к тебе. Когда тебя ждать? Или, может, табун сюда пригнать?

— Не надо. Вот освобожусь немного и сразу же приеду.

Оставшись один, Санжажав стал думать, что же могло произойти с лучшими скакунами госхоза.

Еще три дня провел Санжажав на овцеводческой ферме. Затем быстро собрался и поехал во вторую бригаду. Едва заслышав о приезде доктора, Дондок послал за ним. Юрта Дондока была неподалеку от фермы. Он сам встретил Санжажава, усадил на самое почетное место. Перед Санжажавом немедленно появился низенький столик, а на нем — сливки с топленого молока, творог и густой желтоватый кумыс, любимый напиток Санжажава. Жена Дондока, полная светлолицая женщина, готовила в большом котле, в каких обычно варят баранину, молочную водку. Водка тихонько булькала на огне. Когда она была готова, женщина открыла котел, сняла пену и разлила дымящуюся водку по чашкам.

— Выпьем, сынок. Один раз можно. Отдохни сегодня. Водка из чистейшей простокваши. Специально для тебя готовили. Ты учился, теперь работаешь, и все один да один. Позаботиться о тебе некому, — ласково говорил Дондок, — не обижай, сделай милость, выпей.

Дондок и Санжажав уже изрядно выпили, когда в юрту вошли двое: одного Санжажав уже где-то встречал, второго же как будто видел впервые. «Я как лама{13} на пиру. Сижу на почетном месте, за мной ухаживают», Санжажав попытался встать, однако ноги не слушались его. «Хорошо бы выйти на воздух, чтобы хмель прошел». Дондок что-то говорил, но Санжажав не слушал его.

— Дондок-гуай, отведите меня к табуну, я осмотрю лошадей.

Дондок не двинулся с места. Тогда Санжажав, с трудом поднявшись, вышел из юрты. Вслед за ним вышел Дондок.

— Дондок-гуай, надо засветло поспеть. Поедемте со мной! Сможете? — спросил Санжажав, вскакивая в седло.

Вскоре Дондок догнал его, и они поскакали рядом. На берегу спешились, чтобы передохнуть.

— Уже близко, сынок, — сказал Дондок, — давай перекурим. Нелегкая у тебя работа, а по неопытности недолго и в беду попасть. И обмануть могут. Очень я о тебе беспокоюсь. И всегда помогу, если это в моих силах.

— Всегда поможете? Покажите мне тогда своих коней.

Они снова поскакали. Прошло довольно много времени, прежде чем они достигли лощины, где пасся табун. Но тут и начались главные трудности: табунщики не смогли указать лошадей, бывших на надоме. Дондок нахмурился.

— Они должны быть здесь.

Только перед самым заходом солнца Дондок отыскал их.

— Смотри, сынок, разве сравнишь их со здоровыми лошадьми?

Однако Санжажав ничего не заметил и во второй раз принялся их осматривать. Тут Дондок не выдержал:

— Что с ними, с моими лошадками?

— Пока не знаю. А используют их сейчас на работе?

— Только для небольших перевозок.

— А вообще есть какой-нибудь порядок использования лошадей? Ведь не каждая лошадь может возить тяжести.

— Ты лучше скажи, как лошадки-то?

— Повторяю, пока ничего сказать не могу. Так сразу не определишь. Вот что, я думаю, надо сделать: осмотреть всех лошадей поголовно. У многих масть плохая, и слабых на вид много.

— Мы, конечно, не ученые, не доктора. Только я тебе прямо скажу: все лошади здоровы, чего их смотреть, лучше этих проверь. — «Еще и не договоришься с мальчишкой. Больно ученый. «Так сразу не определишь». Подумаешь!.. Только работы добавляет мне».

— Хорошо, Дондок-гуай, я сперва осмотрю всю вашу ферму, а потом вплотную займусь лошадьми. Как вы думаете?

— Можно и так, — недовольно ответил Дондок.

С этого дня не проходило и минуты, чтобы Санжажав не думал о табуне.

Как-то раз, это было месяца через два, Шаравдо и Гунгажав, проверявшие, как идет подготовка к уборочной, пришли в контору. Вслед за ними вошел Санжажав. Поздоровавшись, он приступил прямо к делу:

— Товарищи, я хочу обсудить с вами ряд вопросов. Положение со скотом в нашем госхозе далеко не блестящее. Процентов около десяти всего скота болеет, в основном веретеницей, чесоткой. Это опасно, госхоз может понести большие потери. Причина многих заболеваний — неподходящий корм. Так вот, чтобы ликвидировать такое положение, нужно принять срочные меры.

Шаравдо немного подумал, покачал головой:

— Ты доктор, ты и думай. Это твое дело. Тебе и решать. Скажу лишь одно: на всякие мероприятия, которые ты задумал, много денег я не дам, у нас они не предусмотрены.

— Ведь это же необходимо, товарищ директор. Сами посудите: для осенней мойки клеть нужна? Нужна. Для обкуривания мелкого скота во всех загонах и сараях тоже надо сделать дезинфекцию. И еще, необходимо поменять четыре зимника, а некоторые пастбища закрыть, хотя бы временно. Работы много. И все это надо делать сейчас, а то зимой положение может резко ухудшиться. Вы должны помочь.

Санжажав говорил торопливо, то и дело заглядывая в записную книжку. Шаравдо поморщился:

— Не знаю, что и делать, то ли уборочную проводить, то ли скот оздоровлять. Почему раньше молчал? Тебя здесь и не видать и не слыхать было. А тут, на тебе, объявился. Обрадовал.

— Как вы считаете, товарищ директор, осмотреть двадцать пять тысяч голов скота, проверить все пастбища и водоемы — дело нескольких дней? Да я за два месяца не все еще сделал. — Санжажав вытер пот со лба.

— Сейчас все силы будут брошены на уборку зерновых. Это нынче главное. Кончим убирать — приходя, поговорим. — И Шаравдо отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

— Нет, — решительно ответил Санжажав, — все это надо делать до холодов, а то поздно будет!

— Ничего не случится! Но помни, если вспыхнет эпидемия, в ответе будешь ты. Полюбуйтесь на него! Не мог раньше сказать, что ему нужно. Сам запоздал, сам и выкручивайся. Виноват, факт.

— Виноватого ищете? Послушайте, что я вам скажу: виноват я или нет, неизвестно, а вот ваш отказ будет обвинительным актом против вас.

— Вы потеряли чувство ответственности! — переходя на официальное «вы», крикнул директор. — Раньше надо было приходить, вы сперва все на самотек пустили, а сейчас подавай вам денежки!

— Так у нас дело не пойдет.

— Вы понимаете, что говорите? Может быть, вы считаете, что ваше слово — закон, приказ? Нет, в природе двух солнц не бывает! Пока еще я директор госхоза. Советую вам не забывать об этом.

Сидевший за столом Гунгажав в беседу не вмешивался. Санжажав повернулся к нему. «Сейчас спросит, почему я молчу, — подумал парторг. — Скажет: «Вы должны нас рассудить. Или боитесь директора?» Но вместо этого Санжажав тихо произнес:

— Вместо того чтобы искать виноватого, лучше бы руководство госхоза подумало о положении со скотом. А за то, что все мои требования жизненно важны, могу поручиться головой.

Смело встретив колючий взгляд директора, Санжажав, не попрощавшись, вышел из конторы.

Придя к себе, он бросился ничком на кровать. Выходит, ни к чему были бессонные ночи, зря он недоедал и недосыпал. Все зря. Как же работать с человеком, который ничего не смыслит в животноводстве? Не съездить ли в аймак, попросить перевода в какое-нибудь объединение поблизости? На душе было скверно. Незаметно он забылся тяжелым сном. Проснулся от громкого стука в дверь.

— Открой, это же я, Намдак.

Санжажав вскочил на ноги. За окном было темно.

— Доктор, ты жив там? — продолжал барабанить в дверь Намдак.

Санжажав торопливо отпер дверь — угораздило же его запереться среди бела дня!

— Ну и силен ты, брат, спать. Я все руки себе отбил, пока тебя добудился.

Намдак-гуай улыбался. Шляпа его съехала на затылок.

— Не напугал я тебя?

— Нет, что вы. — Санжажав прошелся по комнате, делая разминку.

— Я письмо тебе привез от той самой девушки, которая, помнишь, притащила тебе на дорогу всякой всячины. Мне сказали, что ты уехал в бригаду, и я оставил письмо в бухгалтерии. А потом думаю, дай заберу, — народ любопытный, прочитают еще. Ну и взял. А тут иду, смотрю — замка нет. Потрогал дверь — изнутри заперта, стало быть, доктор дома. Вот и достучался.

Намдак-гуай протянул Санжажаву письмо.

— Та девушка, видать, забыть тебя не может. Разузнала через министерство, когда прибудет наша машина из госхоза, и ко мне. Спрашивала, как ты живешь, как здоровье.

Санжажав пододвинул Намдаку стул и взял конверт. На нем было написано: «Лично товарищу Санжажаву. Улан-Батор, Центральная лаборатория, от Цэрэндулмы». Обычное письмо с пожеланиями здоровья и успехов. Ничего особенного в нем не было. Но невозможно передать, как обрадовало оно Санжажава в эту трудную минуту. Что могло быть прекраснее, чем слова: «Не отступай перед любыми трудностями. Борись! Я уверена, что когда-нибудь прочту о твоих делах в газете». Заметив, с какой тревогой поглядывает на него Намдак, Санжажав подумал: «По виду моему, наверно, догадался, что трудно мне сейчас». Намдак был из тех людей, которые умеют ободрить ласковым словом, доброй шуткой. Санжажав успел привязаться к нему. Первым делом Намдак поинтересовался, есть ли у Санжажава чай, не голоден ли он. И Санжажав сдался: как-то так получилось, что он рассказал Намдаку о своем разговоре с директором.

Намдак помрачнел.

— Ну что за человек наш директор! Такой важный вопрос, а он свое твердит: «Неразумные траты приведут к преступлению». Вот он и сидит на деньгах, все выдумывает, как бы их получше сберечь. Одно знает — экономия, только забывает, что экономия хороша, когда хозяйству от нее польза, а так деньги — мертвый капитал. Еще прошлой осенью начались разговоры о том, как бы выправить положение, потому что со скотом у нас неладно. И одно наметили сделать и другое, но дальше разговоров у нашего директора дело не пошло. А зимой пало несколько овец. И кого, ты думаешь, обвинили? Шаравдо? Ничего подобного! Овцеводов! Наш директор уверен: что бы он ни сделал, все ему сойдет.

Санжажав был несказанно рад, что нашелся человек, который так горячо поддержал его. Значит, не один он так думает! Всеми уважаемый Намдак-гуай тоже на его стороне. Не зная, чем бы порадовать старого шофера, Санжажав достал папку и вынул из нее несколько снимков: Намдак на берегу реки Тамир, в лесу у Даванского перевала, на самой высокой точке перевала Эге. Старый шофер засмеялся от удовольствия.

— Ты настоящий фотограф, сынок! Как здорово меня заснял! Я ездил по этой дороге, по крайней мере, раз двести. И всегда мечтал: вот бы сфотографировать на память эти прекрасные места. Теперь исполнилось мое желание.

— А теперь эти снимки посмотрите, они нам, наверное, пригодятся, когда будем доску Почета оформлять.

С одной фотографии весело улыбалась Ринчинханда. На ней был белый халат, в каждой руке она держала по полному подойнику молока. Разглядывая снимок, Намдак-гуай серьезно произнес:

— Эта девушка далеко пойдет. Иногда сразу видно, что из человека получится. Попомните мое слово: очень скоро она прославит наш госхоз на всю страну. Мы еще будем гордиться нашей Ринчинхандой! Да что это я тебя уговариваю! — Глаза у Намдака блеснули, и он вдруг стал похож на озорного мальчишку. — Ох, и заболтался я с тобой, как говорится: «За разговорами весь скот упустишь». — Намдак поднялся, собираясь уходить. — Так ты, сынок, приготовь мне заказ в город на всякие там вакцины и сыворотки. Сейчас пойду повидаюсь с нашим директором, а ночью махну в город. Вернусь через четыре-пять дней. Помни, сынок: все, что ты задумал, надо до конца доводить, линия твоя правильная. Если, пока тепло, не провести профилактики, зимой падеж будет. Это уж точно. Наши скотоводы днями и ночами работают, чтобы скот сберечь, а вину опять на них свалят.

После ухода Намдака Санжажав зажег свечу, присел к столу. Интересный человек этот Намдак-гуай. Всегда думает о пользе дела, если даже оно его вовсе не касается. Все он подмечает, во всем старается найти хорошее, увидеть положительную сторону. Если бы все люди были такими, как он! Сколько полезных дел можно было бы совершить!

Санжажав взял снимок Ринчинханды. «Славная маленькая женщина. Любит тебя народ». «Ну а ты — любишь?» — вдруг спросили глаза Ринчинханды, глядевшие на Санжажава. На это он ничего не мог ответить и спрятал снимок в папку. Чего только не передумал за эту ночь молодой доктор! Сомнения сменялись уверенностью, уверенность снова сомнениями. Но к утру Санжажав твердо знал: никуда он из госхоза не уедет, как бы трудно ни было. Он будет бороться. Чашка крепкого чая помогла разогнать предрассветную дремоту, и, едва забрезжил рассвет, Санжажав отправился седлать коня — его ждали в одной из бригад.

Партийная ячейка разобрала заявление Санжажава и обязала директора оказать ему всемерную помощь. Санжажав добился своего, и Шаравдо скрепя сердце был вынужден уступить. Он выделил деньги и людей для постройки изоляторов, моек, дымокурен. Несколько зимников сменили, многие пастбища были закрыты на десять — двенадцать дней. Санжажав радовался и с головой ушел в дела. Когда на постройке не хватило цемента, он пошел к директору. Тот принял его с кислой миной, но довольно вежливо. Тут же вызвал бригадира строительной десятки и приказал выдать доктору все необходимое. После разговора с бригадиром сказал Санжажаву:

— Остатки стройматериалов, особенно цемент, не разбазаривайте. Государственные средства — это вам не вода, их беречь надобно. Не забывайте, что хозяйничать надо экономно, иначе живо в трубу вылетим. Понятно вам это, товарищ Санжажав?

Санжажав торопился, но все же ответил директору, и довольно резко:

— Не вы один печетесь об интересах родины, не вы один ей честно служите. И странно, что вы считаете необходимым напоминать об этом.

Шаравдо не ожидал такого ответа. Он бросил в пепельницу недокуренную папиросу и поднялся из-за стола.

— Поглядите на этого грубияна. И откуда только он взялся на мою голову? Прежде чем приезжать на работу, надо было научиться вежливости. Нет, это меня совершенно не устраивает. Вам понятно? Я тебя спрашиваю, понятно тебе?

— В общем-то понятно, но лучше, если вы мне все прямо скажете, без обиняков, товарищ директор.

— А что говорить? Он, видите ли, ничего не знает. Еще бы, откуда ему знать? Он ни в чем не виноват. А это что? Почитай вот!

Шаравдо схватил со стола измятую бумажку и сунул Санжажаву в руки:

— Читай, доктор, не стесняйся.

От гнева лицо директора пылало, словно его обожгло первыми весенними лучами солнца. Он нервно провел рукой по волосам. Санжажав был уже у дверей, когда директор вернул его. Он читал и глазам своим не верил. Буквы расплывались, слова прыгали. Неужели это правда? Нет, это ложь! Быть этого не может! Замусоленный лист бумаги, вернее, вырванная из тетрадки страничка. Злые, гадкие слова, Первым движением Санжажава было скомкать, разорвать в клочки и забыть. Но доктор сдержался. «Возьми же себя в руки, Санжа», — сказал он себе.

Кто же это пишет? Ах да, подпись есть, вот она, сбоку: «Заведующий молочной фермой Дондок». Письмо ошеломило Санжажава, но не испугало. Возвращая его директору, он сказал:

— Прочел. Что дальше?

— Призадумайся, голубчик, о чем люди пишут. Призадумайся!

— А что мне думать, товарищ директор? Зачем голову ломать? Никогда так не бывает, чтобы новшества сразу всем по душе пришлись. Если на каждого недовольного обращать внимание, работу вовсе надо прекратить. И потом, надо уметь отличать черное от белого, иначе куда мы годимся.

— Значит, это твое последнее слово?

— Да, последнее.

Шаравдо уже успокоился и холодно усмехнулся:

— Не желаешь слушать меня, посмотрим, что из этого выйдет. Хочешь верх надо мной взять.

— Что вы говорите, дарга! — воскликнул Санжажав, пораженный последними словами директора. — Кто собирается над вами верх брать? Просто я хочу, чтобы для дела польза была, чтобы вы мне помогали, а я вам. Это мое единственное, искреннее желание. Может, я что не так сказал? Тогда — извините.

Директор молчал, Санжажав попрощался и вышел из комнаты. Он шел быстро, нахлобучив на глаза свою старенькую широкополую шляпу, и не слыхал, как директор бросил ему вслед:

— Мне помогать собрался, какой добрый, и откуда только тебя черти принесли? Ушел? Ну и ладно. Мы еще поговорим с тобой!

В эту минуту Санжажав уже скакал верхом. «Крут наш директор, что и говорить. Да и я хорош. Все время так и лезу на рожон». Санжажав ехал во вторую бригаду, там он наблюдал быков, переболевших сибирской язвой. Санжажава встретил зоотехник Галсандагва, и они вместе прошли на ферму. Галсандагва приехал в госхоз почти год назад. За это время он основательно познакомился со скотоводством в госхозе, изучил работу животноводов и даже успел произвести скрещивание высокопородного скота и овец с местными породами.

— Хочу повысить продуктивность скота, — сказал он Санжажаву, — может, не сразу, но своего добьюсь.

— Я помогу! Наш госхоз должен стать образцом для окрестных объединений и в известной мере научно-исследовательской базой. Именно на практике необходимо изучать возможности развития животноводства и изыскивать пути повышения его продуктивности и товарности. Надо, чтобы все наши работники это поняли.

— Наш директор — трудный человек, — сказал Галсандагва. — С ним никак не сработаешься. Порой просто руки опускаются. Советы, предложения — пустой звук для него. Приедет к скотоводам, накричит, только работе помешает. По-моему, он боится, как бы кто умнее его не объявился.

Договорившись обсудить все вопросы подготовки к зиме и весеннему приему молодняка, Санжажав с зоотехником пошли к дояркам, проверили, чиста ли одежда, место дойки, подойники. Потом собрали всех доярок и поговорили о том, как важно соблюдать гигиену. Поставили в пример Ринчинханду. Девушка смутилась и поспешно спряталась за спины соседок. Это понравилось Санжажаву. Он отыскал Ринчинханду глазами и чуть заметно улыбнулся ей. После собрания Санжажав пошел к девушке в гости, она еще раньше звала его. Попив чаю и переодевшись в чистую рубашку, которую ему приготовила Ринчинханда, Санжажав поехал в третью бригаду. Вечером Ринчинханда с Галсандагвой пошли в клуб — туда привезли новый фильм. Пока налаживали киноустановку, приехал Санжажав. Фильм был интересный — «Разные судьбы», его привезли из Советского Союза, и шел он на русском языке, который Санжажав изучил в университете. Мало кто в зале понимал по-русски, и Санжажаву пришлось громко объяснять, что происходит на экране. Ринчинханда с волнением следила за событиями и все принимала близко к сердцу. Домой Санжажав с Ринчинхандой пошли вместе и не заметили, как очутились на берегу реки. Санжажав с увлечением рассказывал девушке об Улан-Баторе, самом красивом городе на свете, об его широких чистых улицах, по вечерам залитых электрическим светом, о красавцах домах, о своем университете, преподавателях, друзьях.

Тихо плещется вода, таинственно темнеют камыши. На другом берегу луна посеребрила широкую лужайку, и она кажется маленьким озером, мирно спящим среди прибрежных кустов. Только слышно, как бьются рядом два молодых сердца. Трудно не поддаться очарованию летней ночи, не желать покоя после трудного, полного волнений дня. Так хочется услышать ласковое слово, почувствовать прикосновение заботливой руки! Это так мало и… так много! Но он не скажет Ринчинханде о вдруг вспыхнувшем в его сердце пламени, потому что оно может так же неожиданно погаснуть.

Санжажав проводил Ринчинханду до ее юрты, и вскоре дробный стук копыт нарушил тишину маленького поселка.

Жизнь шла своим чередом. По-прежнему Санжажав поднимался с постели чуть свет и поспешно седлал коня. Иногда он возвращался домой за полночь, а случалось, и вовсе не приезжал по нескольку дней. Скотоводы встречали Санжажава приветливо и старались выполнять все его указания. Он терпеливо учил их, часто по нескольку раз объяснял, как определить болезнь и изолировать больную скотину. Добрая слава пошла о беспокойном докторе. Люди поняли, что он желает им добра, и стали считать своим. Впрочем, нашлись злые языки, распространявшие о Санжажаве всякие сплетни: «Наш доктор оставил красавицу жену в Улан-Баторе. У него над столом портрет ее висит. Любит она его, письмо за письмом шлет, а на конверте пишет: «Доктору Санжажаву, лично». А слово «лично» непременно подчеркнуто. Зовут жену Цэрэндулмой». Подобные слухи стали распространяться после того, как однажды письмо для доктора пролежало несколько дней в бухгалтерии. Это бы еще ничего. Но к слухам стали прибавляться всякие гадкие подробности. «Жена доктора почему-то в столице осталась, а он тут пока сошелся с одной, Ринчинхандой звать. Домой он и не заявляется, днюет и ночует во второй бригаде, знай полеживает себе в густой травке с Ринчинхандой. Новая любовь интересней старой».

Санжажав еще не знал, что о нем говорят. Однажды встретил его Намдак и хотел все рассказать, да решил — не стоит, только смутишь парня или расстроишь. А вдруг это правда? Нет, не его это дело. В сердечные дела лучше не лезть. Галсандагва узнал обо всем от своей жены. Не успел Санжажав вернуться домой, как зоотехник, несмотря на поздний час, пришел к нему. Поговорили. У Галсандагвы так и вертелся на языке вопрос — правда ли то, что говорят о Санжажаве. Но он тоже не решился спрашивать. «Тонкое это дело. Знакомы мы недавно, а я буду ему всякие сплетни передавать. Он парень с головой, сам разберется, что да как». К удивлению зоотехника, Санжажав не выглядел ни озабоченным, ни встревоженным. На столе лежала раскрытая книга. Это был роман «Война и мир». Со стены на Галсандагву действительно смотрела очень красивая, совсем еще юная девушка, она была снята с Санжажавом и еще каким-то парнем, у которого было умное, немного насмешливое лицо. На подоконнике лежали снимки, Санжажав отпечатал их еще два дня назад. Среди них Галсандагва нашел фотографии Ринчинханды, довольно удачные, и, держа их в руках, произнес:

— Симпатичная девушка, правда? И характер хороший. Одна из лучших невест у нас в госхозе. — При этом он внимательно посмотрел на Санжажава. Но тот ответил равнодушно, даже не изменившись в лице.

— Ты так думаешь? Да, она славная. — И больше ничего.

«Отмалчивается», — подумал Галсандагва. Его так и подмывало поднести фотографию Ринчинханды к снимку, висевшему на стене, и спросить: «Которая же из них твоя жена?» — но смелости на это у него не хватило. И только уходя, оглянувшись в дверях, он произнес:

— И не скучно тебе одному? Женился бы. Жизнь по-другому пойдет. Хорошо, когда рядом верный друг. Женись, а?

Санжажав ответил без тени смущения:

— С чего ты взял, что мне скучно? Думаешь, если я женюсь, буду меньше работать? Спасибо за добрый совет. Но одиночества я не испытываю. Спокойной ночи.

Санжажав посидел еще немного, после ухода Галсандагвы ему уже не читалось. То ли он устал больше обычного, то ли его встревожил этот разговор. Он и сам не знал. Вот он сказал, что не испытывает одиночества. А разве это правда? Конечно, работая, он и в самом деле забывал обо всем, но в редкие минуты отдыха хорошо бы иметь близкого человека, поделиться с ним своими огорчениями и радостями! Только несколько дней назад ему удалось наконец повидаться с родителями.

— Вот и стал наш сынок человеком, — сказала мать. — О работе его слышим, а самого не видим. Тебе большое дело доверили. Смотри не осрами нас. — И, прижимая к груди иссохшие руки, добавила: — Теперь и жениться пора. Один человек еще не человек, одной веткой костра не разожжешь.

Конечно, он знал: придет время, он женится, но когда это будет и кто станет его женой, об этом Санжажав не задумывался.

Через несколько дней, получив выходной, Ринчинханда приехала на центральную усадьбу, зашла в магазин и вышла оттуда нагруженная большими и маленькими свертками. День выдался пасмурный, моросил мелкий дождь. Пахло сухими травами и влажной землей.

Санжажав не поехал, как обычно, в бригады, до обеда он с фельдшером проверял медикаменты, а когда вышел на улицу, увидел Ринчинханду, — прячась от дождя, она стояла в дверях магазина, прижимая к себе свертки.

— Пойдем ко мне, — позвал он ее. Нельзя же оставлять девушку под дождем! И потом неизвестно, когда он кончится. Бывает, что моросит несколько суток подряд.

На Ринчинханде был летний тэрлик{14}, плаща она не взяла — с утра было ясно. Санжажав затопил печь, поставил кипятить чайник. Потом побежал в столовую, принес еды. Пока его не было, Ринчинханда внимательно осмотрела комнату. Какая чистота! Даже трудно поверить, что здесь живет мужчина. Не укрылся от ее взгляда и снимок на стене. Разглядывая книги, сложенные на этажерке, девушка наткнулась на папки, где среди других фотографий было, много ее собственных. Не успел Санжажав вернуться, как она спросила:

— Когда это ты успел? Я даже не заметила, что меня фотографируют! Это ты сам все сделал?

— Сам, — с гордостью ответил Санжажав.

— Можно мне взять их?

— Можно, только одну мне оставь.

— Зачем тебе?

— Надо. Иначе я бы не стал тебя фотографировать.

— Не понимаю, зачем тебе мои фотографии. Не повесишь же ты два снимка рядом? А эта девушка хороша, глаз не оторвешь.

— Нельзя так односторонне на все смотреть. Мало ли зачем мне понадобилась твоя фотография?

— Ну не мучай, скажи, в чем дело?

— Не могу, это пока секрет. — Санжажав едва не проговорился, что секретарь ревсомольской ячейки поручил ему сфотографировать Ринчинханду для доски Почета.

— Не скажешь, я возьму все, ни одной тебе не оставлю. — Ринчинханда собрала свои фотографии и завернула в косынку.

Санжажав кинулся отнимать, но в этот самый момент пришла Долгорсурэн, агротехник госхоза. Она постучала, никто не отозвался, тогда она толкнула дверь и вошла. Увидев незнакомую девушку, Долгорсурэн нахмурилась и шагнула к двери.

— Извините, пожалуйста, вы обещали дать мне инструкцию для землемеров. Вот я и… Я, пожалуй, уйду.

— Проходите же. Сейчас поищу. — Он принялся перебирать книги на столе. Куда же он девал эту инструкцию? Ах, вот она. — Возьмите, здесь несколько облегченных способов измерения площадей.

Ринчинханда молча следила за гостьей, украдкой утирая пот с лица. Неловко получилось. Почему она не постучала? Неудобно как!

— Вот возьми свои противные карточки, — сказала Ринчинханда. — Я кладу их на стол.

Долгорсурэн в свою очередь окинула взглядом незнакомую ей девушку. От нее не укрылось смущение Ринчинханды. «Хромого да виноватого издалека видать. Как раскраснелась». После этого она больше не замечала Ринчинханды, словно ее здесь не было.

Ринчинханда готова была расплакаться от обиды. Взяв у Санжажава тоненькую брошюру и еще раз украдкой взглянув на Ринчинханду, Долгорсурэн ушла.

— Ну, чего насупилась? — ласково спросил Санжажав.

Ринчинханда ответила, едва сдерживая слезы:

— Мне почему-то стало стыдно. Она смотрела на меня такими глазами, словно я вещь.

— Чего же тебе стыдно? Что мы, преступление совершили, что ли? Тоже выдумала. Хожу я к тебе в гости, а почему ты ко мне не можешь прийти? А что Долгорсурэн с тобой не заговорила, так ей не до этого было, ты же видела, она торопится.

— Нет, это она нарочно, чтобы… чтобы показать, как она меня презирает.

— Не выдумывай. Она зашла за книгой, взяла ее и ушла.

— Да ты слепой. Разве ты не заметил? Она едва не разревелась, как меня увидела.

Ринчинханда говорила правду — в таких случаях женщины более проницательны, чем мужчины.

— Мне пора.

— Ты ведь даже не поела. Ну-ка садись.

— Нет, Санжажав, нет. — И Ринчинханда принялась складывать свои покупки в картонный ящик. Ей надо поспеть к вечерней дойке. И есть ей совсем расхотелось.

Проводив Ринчинханду, Санжажав вернулся домой. За окном назойливо моросил дождь, по стеклу медленно бежали маленькие струйки. Разве не может показаться в такую минуту, что ты заброшен куда-то далеко, на край света, и все о тебе позабыли? Санжажав затосковал. Измеряя комнату — в который раз! — широкими шагами — три шага в длину, три в ширину, он тихонько напевал:

Что случилось с Долгорсурэн? Почему она с такой неприязнью отнеслась к Ринчинханде?

Несколько лет назад Долгорсурэн окончила сельскохозяйственный техникум в Улан-Баторе. В госхозе она работала больше года и еще не успела привыкнуть к здешним условиям. Однако недостаток опыта она возмещала неуемной энергией. Долгорсурэн, как говорят, горела на работе. В госхозе ее любили, хотя она отличалась беспокойным характером, была остра на язык, никогда не уступала в споре и из-за этого успела со многими перессориться.

Изредка, когда Санжажав бывал дома, она забегала к нему на минутку посоветоваться о чем-нибудь или попросить книжку. Иногда они перекидывались словом о прочитанном. Госхозные парни с завистью поглядывали на Санжажава — Долгорсурэн была самой гордой и самолюбивой девушкой из всех.

У Долгорсурэн были густые черные брови вразлет, большие, слегка выпуклые глаза. Длинные волосы девушка заплетала в две толстые глянцевитые косы.

Она была очень миловидна, и даже нос не совсем правильной формы не портил ее. Вот только стройной ее нельзя было назвать: невысокого роста, полная, она выглядела старше своих лет. У нее было два красивых тэрлика: один зеленый, другой синий, как небо. Тщательно выглаженные, они выглядели всегда новенькими. Долгорсурэн носила их по очереди. Иногда она делала высокую прическу, а сзади спускала волосы на затылок тяжелым пучком, как шанхайские девушки. Эту прическу так и называют «шанхай». Когда однажды она с такой прической попала на глаза Санжажаву, лицо ее показалось ему странно знакомым. Как будто он уже где-то видел эту девушку, но где — он так и не мог вспомнить. Почему же Долгорсурэн нахмурилась, увидев Ринчинханду? В конце концов она не ребенок, ей уже за двадцать. Должна же она понимать, что их дружба ни к чему его не обязывает.

Поразмыслив, Санжажав решил, что к нему это никакого отношения не имеет, просто девушки когда-нибудь поссорились и сегодня Долгорсурэн вспомнила об этом.

Еще до восхода солнца Санжажав оседлал коня и отправился на овцеводческую ферму. Ехал он не спеша. Вскоре его обогнали директорские дрожки — Шаравдо ехал в полеводческую бригаду. Он приветливо улыбнулся и помахал доктору рукой. Это немного озадачило Санжажава: «Почему директор сменил гнев на милость? Может, ему понравилось, что и я в такую рань спешу по делам? Или пришлось по душе, что доктор бережно обращается с лошадью, не гонит ее во весь опор, как некоторые?»

Директор свернул налево. Дрожки плавно катились, оставляя за собой облачко пыли. Нелегко приходится директору такого большого хозяйства. Работы — по горло, ответственность огромная, за всем надо следить, все проверять. А мелочей сколько! Они-то все силы и забирают. Надо отдать директору справедливость, он был бы редким человеком, если бы не один серьезный недостаток — Шаравдо не умел правильно использовать людей, не мог сработаться с ними, за многое хватался сам, а не выходило — искал виноватых.

Солнце начало припекать. Санжажав подстегнул коня. Вдали показалась лощина. Трава по краям уже пожелтела — близилась осень. Чуть вправо виднелось маленькое озеро, там плавали белые гуси. Время от времени они с шумом хлопали крыльями по воде, обдавая друг друга сверкающими брызгами, и гоготали, задрав к небу голову. Глядя на них, Санжажав вдруг вспомнил мелодию одной песни, которую часто передавали по радио, еще когда он учился в Улан-Баторе. А песня, в свою очередь, вызвала в памяти образ Цэрэндулмы — она идет по улице, под мышкой у нее книги, и она улыбается, радуясь солнечному утру. Сердце слегка сжалось — вот и прошла твоя юность, Санжа. Может, будет у тебя в жизни еще много хорошего, но воспоминания тех лет навсегда останутся в памяти, как добрая улыбка, как легкая печаль о чем-то дорогом и близком, ушедшем безвозвратно.

Усилием воли Санжажав прогнал от себя эти воспоминания — впереди был день напряженной работы. Еще издалека Санжажав заметил всадника. Это был фельдшер.

— Я выехал вам навстречу. У нас беда!

Этого еще не хватало!

— Что стряслось? Говорите спокойно. А то я ничего не понимаю.

— Этот лентяй и бездельник Цэдэв, черт бы его побрал, погибели на него нету…

— Цэдэв?

Наверно, тот самый табунщик, который попался им по дороге, когда они с Намдаком ехали в госхоз. Еще Намдак хотел тогда выгнать его лошадей с поля.

— Проклятый Цэдэв… Черт его побери…

— Перестаньте ругаться и скажите спокойно, что он сделал?

— Его прислали пасти овец, которые у нас на карантине. Так что бы вы думали? Вчера под вечер он бросил отару и преспокойно улегся спать — он, видите ли, должен днем отдыхать, бездельник. А овцы, больные и здоровые, перемешались. Вся работа пошла насмарку. Целую ночь мы пытались исправить дело, да не могли. Ничего не получается, не можем отличить больных от здоровых. Что теперь будет? Этот Цэдэв, черт бы его совсем…

— Почему же вы не могли ничего сделать? Ведь у больных должна метка стоять.

— Этот бездельник не поставил…

— Ну, пусть не поставил. Но вы сами должны были это сделать. Выходит, нельзя одного Цэдэва во всем винить.

— Все равно, с ним такое не в первый раз. А метки я ему велел ставить. Никакого толку из этого негодяя не будет, совсем обленился!

— Что же еще он натворил?

— На какую бы работу его ни поставили, везде он только мешает, за ним глаз да глаз нужен. Был в полеводческой бригаде — молодые посевы скоту стравил. Назначили его телятником — двух телят опоил прокисшим молоком, пропали телята. Это еще не все. Послали его в ремонтную бригаду. И что вы думаете? Не прошло и трех дней, как он вывел из строя электропилу. Молот изуродовал. Дом ставили, так его угораздило подпиленное бревно сунуть, потом стена обвалилась. Разве это дело? — Фельдшер махнул рукой. — Всего и не расскажешь, язык заболит. Теперь этот работничек на нашу голову свалился. Как только его из ревсомола не исключат. Нет у нас в госхозе участка, куда бы его не посылали. Да он и не зарабатывает ничего. Одно слово, бездельник!

— Совсем, значит, он пропащий человек?

— Совсем! Не я один это говорю. У кого хотите спросите.

— Никаких достоинств у него нет?

Фельдшер призадумался и снова покачал головой:

— Никаких!

— А пьет он?

— Чего не знаю — того не знаю.

— Может, воровством занимается?

— Кажется, нет. Хотя живет неважно, какие заработки у лентяя?

— Любит подраться?

— Этого тоже никто не замечал. Только вряд ли он дерется, такие спокойные да медлительные, как он, в ход кулаки не пускают.

— Может, он скандалит?

— Поначалу, говорят, было. А теперь знает, что виноват, так рта не раскрывает.

— И даже когда его ругают, молчит?

— Молчит. А что толку? В одно ухо у него входит, в другое выходит. Говори не говори, бесполезно.

— Родные у него есть?

— Только мать. Она сторожем в гараже работает.

— Скот в личном хозяйстве у них есть?

— Когда-то была корова. Продали. Кажется, сейчас нескольких коз держат. Точно не знаю.

Санжажав ехал молча.

— Что же теперь делать? — спросил фельдшер.

— Придется заново обследовать всю отару. Хочешь не хочешь, другого выхода нет, хоть и досадно. Работы на два дня прибавилось.

Когда они приехали на ферму, фельдшер вошел в юрту, где разместили временный ветеринарный пункт, и, высунувшись из дверей, позвал Санжажава:

— Идите сюда. Вот он, этот, тип, лежит, отдыхает после трудов праведных.

Санжажав вошел в юрту. В глубине ее лежал парень лет двадцати, укрытый стареньким выгоревшим тэрликом. Лицо у него было загорелое, глаза умные, живые.

— Почему вы лежите? — спросил Санжажав, подходя к нему.

— У меня, кажется, жар, — ответил парень, приподняв лохматую голову.

Санжажав внимательно посмотрел на него: оправдывается, значит, испугался или ему стыдно перед людьми. В таком случае он не совсем пропащий человек, как сказал фельдшер. Санжажав молча разглядывал парня. Тот не выдержал его взгляда и спросил:

— Что вы на меня смотрите? Я и без вас знаю, что я бессовестный. — Он отвернулся к стене.

Санжажав пощупал его лоб. Он был холодный.

— Никакого жара у тебя нет. Вставай живо, слышишь?

Парень не двинулся с места. Санжажав строго повторил:

— Хватит валяться. Идем, поможешь осматривать отару.

Цэдэв понял, что от доктора не так-то легко отделаться, и нехотя поднялся, стал натягивать тэрлик, исподлобья поглядывая на Санжажава.

— Чего к больному человеку пристали? — ворчал он.

Однако Санжажав сделал вид, будто не слышит.

— Ты готов? Вот и хорошо, причешись, и пошли. Только побыстрее, не задерживай меня.

Санжажав вышел из юрты, за ним, еле передвигая ноги, плелся Цэдэв. Весь день Санжажав осматривал отару. Больных овец Цэдэв отводил в сторону.

— Какую метку ставить? — угрюмо спросил Цэдэв. — А то опять перемешаются, и не найдешь.

— Метки бывают разные, сам выбирай.

— Откуда мне знать, какие они бывают? Говорите, я поставлю.

— Должен знать, раз на такой работе. Дело ответственное, а ты не знаешь. Какой же из тебя овцевод? Ладно, ступай и принеси краски.

— Куда она годится, ваша краска? Сразу сотрется, Лучше выстричь.

— Согласен, бери ножницы и выстригай.

В это время мимо проходила женщина — чабан отары.

— Эй ты, растрепа! — крикнула она Цэдэву. — Смотри снова не смешай овец, а то из-за тебя вся работа стоит.

— Как вы сказали — «растрепа»? К кому это вы так вежливо обращаетесь? — спросил Санжажав.

— Да вот к этому растре…

Она осеклась.

— К кому? — переспросил Санжажав с возмущением.

— Да к Цэдэву, будь он неладен!

— А за что вы его так величаете?

— За его работенку. Он сам знает за что.

— И вы не нашли ничего лучшего, как наградить парня прозвищем? Нехорошо так с людьми обращаться. Чтобы впредь этого не было. В другой раз это так не сойдет ни вам, ни кому другому.

Главный чабан отары прислал Санжажаву чайник горячего чая, прямо с огня, и две тарелки с разной снедью. Санжажав позвал Цэдэва, усадил рядом, налил ему чаю. Разделил поровну еду. За чаем Цэдэв стал немного разговорчивее, охотно отвечал на вопросы. Вот уже два месяца, как он не получает никакой зарплаты. И ездового коня ему не дают. Из-за этого он несколько недель у матери не был. Она, наверное, беспокоится. Заработка пока не предвидится: все, что ему начисляют, уходит в уплату штрафов.

— А их очень много, — уныло сказал Цэдэв, — за потравленные посевы, за потерянные путы, за испорченное седло, за телят, за пшеницу, что лошади потоптали…

Санжажав нетерпеливо прервал его:

— Что же ты думаешь делать? Не то что матери помочь, себя не прокормишь.

Цэдэв вздохнул и покачал головой, он и сам это знает, а вот как выкрутиться — понятия не имеет.

— Хочешь, я тебе подскажу, что делать? Хорошо работать до седьмого пота, чтобы люди тебе поверили. Это единственный выход. Станешь человеком — уважать тебя будут.

Цэдэв вздохнул: «уважать»! Да его по имени никто не зовет, с ним не разговаривают, а только кричат да понукают. Напрасно доктор уговаривает его, ничего не выйдет! Цэдэв почесал в затылке. Санжажава поразила безнадежность этих слов.

— Ты это всерьез? Тогда плохи твои дела.

— Раз я вижу, что никудышный я человек, так уж люди подавно это понимают, зачем же обманывать себя?

Санжажав положил руку ему на плечо.

— Поговорили — и хватит. Работа не ждет. Я скажу, чтобы тебе выдали аванс, лошадь тоже получишь. Мать навести. Договорились? Смотри не подведи.

Цэдэв с недоверием взглянул на Санжажава, ничего не ответил и стал что-то рисовать пальцем на песке. Приступили к работе. Нельзя сказать, чтобы Цэдэв очень старался. Но все, что ему велели, он делал аккуратно. В общем, поработали неплохо. Уже поздно вечером Санжажав разыскал счетовода, чтобы узнать, почему Цэдэву два месяца ничего не платят. Оказалось, заведующий фермой Дондок сообщил, что Цэдэв все это время работал плохо и ему ничего не причитается. Тогда Санжажав написал заявление, чтобы под его личную ответственность Цэдэву выдали сто тугриков. Если в течение двух недель Цэдэв не отработает этих денег, Санжажав внесет их за него.

— Пятьдесят тугриков отдашь матери, пятьдесят себе оставишь, — сказал Санжажав, отдавая Цэдэву деньги. — Седлай моего коня и поезжай мать навестить, смени одежду, а рано утром возвращайся.

— Да вы понимаете, что делаете? — узнав об этом, сказал фельдшер. — Он вам наврал с три короба, а вы и расчувствовались. Теперь ищи ветра в поле. Бьюсь об заклад, завтра он не приедет.

Санжажаву не хотелось спорить с фельдшером, но все же он возразил ему:

— Не думаю, что он все врет. Кое-что, может, и соврал, конечно, но все равно воспитывать людей надо. И в первую очередь таких, как он. А его без конца ругают. Надо человека приободрить, а то он веру потерял и в себя и в других.

На следующее утро Санжажав отправился в отару еще до восхода солнца. Было прохладно, над лощиной повисло небольшое облачко тумана. Степь еще спала, и ничто не нарушало ее безмолвия. Где же Цэдэв? Попозже приедет, когда солнце взойдет. Ведь ему не близко. Но вот заалела заря, утренние сумерки отступили. Санжажав так увлекся работой, что не заметил, как солнце поднялось совсем высоко, и спохватился, лишь когда ему припекло голову. Вспомнил о Цэдэве: кажется, фельдшер был прав, парень не торопится. Цэдэва не было весь день. «Трудный случай», — подумал Санжажав с досадой. Цэдэв появился поздно, когда солнце уже садилось за темные силуэты гор, отбрасывая на долину синие тени, а над лощиной заклубился туман. Приехал Цэдэв на телеге, запряженной какой-то другой лошадью, не той, что ему дал Санжажав. На доктора Цэдэв старался не смотреть, но тот сам подошел к нему.

— Почему ты не приехал утром, как мы договорились? Что с моей лошадью? Где она?

— Ночью я потерял вашего коня, — тихо произнес Цэдэв, глядя в сторону.

— Ладно, потом поговорим, а сейчас помоги работу закончить. Только смотри не перепутай карантинных овец со здоровыми. А то беда случится — вспыхнет эпидемия. Самовольно овец никуда не перегоняй. И за отарой хорошенько следи. Ведь можешь ты, в конце концов, работать! Я буду тебе помогать.

Цэдэв ожидал, что на него обрушится поток брани, а его даже не отчитали. Это было удивительно! Он впервые посмотрел прямо в глаза Санжажаву и, неловко улыбнувшись, пошел прочь.

Санжажав посоветовал фельдшеру:

— Не ругайте вы Цэдэва. Объясните ему, что и как надо делать, и помогайте. Бейте на его сознание, на совесть.

Вернувшись на центральную усадьбу, Санжажав разыскал мать Цэдэва, сторожиху госхозного гаража. Выражение лица у нее было страдальческое. Едва узнав, что речь пойдет о ее сыне, женщина нахмурилась, и неожиданно по щекам ее побежали слезы. Она на все согласно кивала головой. Действительно, сын ее вчера вечером приехал домой, дал ей семьдесят тугриков. Стал хвастать — нашелся, мол, человек, который его, Цэдэва, не ругает, этот человек — главный ветеринарный врач. Он разговаривал с Цэдэвом и отнесся к нему по-человечески. Выехал Цэдэв на рассвете, еще солнце не всходило. Приятель у него один есть, только она не знает, был он тогда дома или нет. Немного успокоившись, женщина грустно сказала:

— Уж лучше и не думать, что будет с моим сыном дальше. Несколько лет назад, когда был еще жив муж, я горя не знала. Рос бойкий, смышленый парнишка. А сейчас, — она снова заплакала, — сейчас его и не узнать. Когда это случилось, я даже не заметила. Раньше, бывало, делится со мной, а нынче замкнулся, словно на замок, — слова из него не вытянешь. И с работой у него не ладится. Работает, а денег не получает. Изголодался совсем. Начнешь говорить — не слушает, что с ним стряслось, ума не приложу. Как я еще всех слез не выплакала. Перед людьми стыдно, за него страшно. Я свою жизнь прожила, а он только начинает, что же дальше-то будет?

— Успокойтесь и расскажите мне о сыне поподробнее, поверьте, вашему горю помочь можно.

Чего же еще говорить? Она вроде бы все рассказала. Да вот еще: люди говорят — сын твой с пути сбился, не выйдет из него человек. И на собраниях тоже — как хотят о чем-нибудь плохом сказать, так Цэдэва в пример приводят. В газете ругают бездельника Цэдэва, на доске отстающих он первый. И в нашей газете карикатура появилась «Лодырь Цэдэв». Газета «Осой» зовется, слышали про такую? Пошла в бухгалтерию, а там сказали, что у него пропасть долгов. Что с моим сыном происходит? К директору ходила, только Шаравдо дарга был не в духе: как крикнет на меня: тут дел невпроворот, а ты со своим сыном лезешь. Оно и понятно — работы у него хоть отбавляй. Так и ушла ни с чем. Еще была у секретаря ревсомольской ячейки. Воспитывали мы его, говорит. На каждом собрании обсуждали, все без толку. На сенокос поехали, все ребята работают, а он лежит под кустиком, прохлаждается. Созвали мы тогда собрание и решили исключить его, раз он никакой дисциплины не признает. В старину про такое сказали бы: черт в человека вселился. Позвали бы ламу, чтобы похлопал у него над головой в ладоши да молитвы почитал — и дело с концом… Тогда все проще было.

Женщина прижала к глазам платок, мокрый от слез. Нельзя волновать ее, решил Санжажав и сказал:

— Не убивайтесь так, все будет хорошо.

— Сейчас дочка придет, десятый годок ей, в школу ходит. Мне помогает, воду носит, аргал{16}. Может, она что про брата своего расскажет.

— Нет, спасибо, ждать не буду. Я, как из бригады приехал, домой еще не заходил.

Провожая Санжажава, женщина снова спросила:

— Как же быть с сыном-то?

— Его сейчас перевели на другую работу. Посмотрим, как справляться будет. Жаль только, что я не смогу постоянно там бывать. Но я за ним посмотрю.

— И с этой работы выгонят, — прошептала женщина Санжажаву вслед.

Осень все решительнее вступала в свои права. Щедрой рукой окрасила она в золото и багрянец деревья на северных склонах гор. Издалека казалось, что они надели роскошные шапки. Однако холода еще не наступили. Ветер все время дул с запада, и на полях волнами колыхались тяжелые колосья пшеницы. По полю шли комбайны — все новенькие, с красным флажком у кабины. Они напоминали корабли в море. Все чаще на озере появлялись стаи перелетных птиц — уток и гусей. Их трубные крики разносились далеко вокруг, сливаясь с шумом комбайнов. Воздух был чист и прозрачен. Чудесная пора — осень! Созревают хлеба, тучнеет скот на подножном корму, люди видят плоды своих трудов. Что может быть лучше тебя, осень, — пора обилия и созревания! Хороша зима с ее вьюгами и буранами. Ведь после зимы наступает весна, потом лето и снова осень. И так из года в год, извечный круговорот природы.

Партийная ячейка поручила Санжажаву помочь второй бригаде в уборке урожая — работа там шла слабо. Санжажав выехал в поле. Наблюдая за тем, как на землю ровными рядами послушно ложатся скошенные колосья, Санжажав думал: «Весело хлеб косить. Охотно бы попробовал, если бы разрешили. Великолепное это чувство, когда тебе подчиняется большая, сильная машина». Санжажав ехал осторожно по узенькой стежке. Его зоркие глаза подмечали все, что происходило в поле. Проворно подбирали за комбайном скошенный хлеб уборочные машины, ни колоска не оставляли.

Вдруг комбайн, работавший неподалеку, остановился. Санжажав подъехал ближе. Двое парней с запыленными лицами сидели на меже и курили. Вид у них был усталый.

— Почему не работаете, товарищи? — спросил Санжажав, даже забыв поздороваться.

— Стерня мокрая, комбайн не берет, давится.

— А у остальных сухая? Выходит, одни могут косить, а у вас словно поле не то же самое?

«Спокойнее, спокойнее, не горячись, — уговаривал себя Санжажав. — Секретарь предупреждал, что с уборкой во второй бригаде отстают. Советовал требовать построже, но не перегибать».

— Как же так получается? — снова спросил Санжажав.

Парень поднял на него глаза. «Откуда ты взялся такой дотошный, — казалось, спрашивал его взгляд. — С неба, что ли, свалился?» И он насмешливо ответил:

— У них работает комбайн, а у нас нет. Говорят же вам — не берет сырую стерню. Не верите, сами попробуйте.

Второй парень засмеялся:

— Попробуйте, не стесняйтесь.

— Ну-ка, налаживайте машину. Да поскорее. А там посмотрим.

— Чего налаживать. Мы не техники, не механики. И стать ими сию минуту по вашему приказу не можем. А если бы могли — без ваших советов обошлись бы.

Санжажав хотел резко ответить, но, глядя на их измученные лица, сдержался.

— Вы, наверное, устали. Но поймите, хлеб надо поскорее убрать. Сентябрь на исходе. Выпадет снег — пропал урожай. И все труды пойдут насмарку. Посмотрите! — Санжажав растер на ладони колос. — Хлеб сохнет. Вот уберем урожай — тогда будете отдыхать.

Один парень со вздохом поднялся и пошел к комбайну. Повозившись недолго, он крикнул своему напарнику:

— Вставай, что ли!

Санжажав поехал дальше, а вслед ему заворчал, загудел комбайн, пшеница покорно склоняла перед ним свои туго налитые колосья.

На току дела обстояли еще хуже. Площадка для просушки зерна была маленькая, и зерно сваливали в огромные кучи. Здесь работали почти одни женщины. Многие из них стояли, опершись на лопаты, некоторые лениво потягивали папиросы, две женщины затеяли ссору. Санжажав спешился.

— Здравствуйте, товарищи женщины! Как идет работа?

Он взял горсть зерна и тотчас же бросил обратно — до того накалилось оно под осенним солнцем. Снова взял и снова бросил. На краю тока пестрела косынка Долгорсурэн. Обветренное лицо ее было хмуро, движения усталые.

— Зерно горит, — сердито сказал Санжажав, — а вы тут прохлаждаетесь!

«Надо, пожалуй, поговорить с людьми», — решил Санжажав и крикнул:

— Товарищ агротехник! Что же это получается? Смотреть больно, как гибнет пшеница.

— Думаете, только вам больно, а у меня что, глаз нет? Сама вижу, нечего носом тыкать, не маленькая, — сердито ответила Долгорсурэн.

«Ну и заноза! Ты ей — слово, она тебе — десять». Санжажав едва не потерял самообладания и, прикусив губу, низким от волнения голосом произнес:

— А раз сами видите, почему терпите такое безобразие? Да за такие дела под суд отдают.

Долгорсурэн отвернулась. Санжажав сразу же остыл — не хватает еще, чтобы она заревела, и, ругая себя за несдержанность, примирительно сказал:

— Сами посудите, сверху зерно руку жжет, а внизу совсем сырое, вот-вот гнить начнет. Надо лучше работать, а у вас, я смотрю, не очень-то стараются. Может, вам неприятно со мной разговаривать, — уже более холодно добавил он, — но ведь разговор наш о деле.

— А по-моему, наша работа вас не касается, вы не агроном. Мы и без ваших советов обойдемся.

— Спасибо на добром слове, уважаемый агротехник, но неверно вы говорите. Хлеб — дело государственное, и каждый из нас за него в ответе. К тому же я приехал сюда по поручению партячейки. Но и не будь у меня этого поручения, я все равно не прошел бы мимо такого безобразия. Вот так, товарищ агротехник.

— Может, вы доклад нам сделаете? — съязвила Долгорсурэн.

— Доклада не будет, но если у вас и дальше так пойдут дела, ничего хорошего из этого не получится.

— От ваших речей помощь невелика, подумаешь, какой начальник нашелся!

— Послушайте, я приехал не для того, чтобы ссориться с вами! Давайте лучше подумаем, что с хлебом делать.

— Вот это другой разговор, — не глядя на Санжажава, уже более мягко ответила Долгорсурэн. — Хотите помочь — помогите!

— Разумеется, хочу. Только давайте вместе подумаем, какая помощь вам нужна.

Их окружили женщины.

Тут в Долгорсурэн взыграло самолюбие.

— Впрочем, помощь свою лучше в другом месте предложите. — Она с силой тряхнула головой. — Поезжайте к своим дояркам, там вас, верно, заждались.

«Что это она говорит? При чем тут доярки?» — недоумевал Санжажав, хотя смутно догадывался, почему Долгорсурэн сердится. А может быть, это ему показалось? Чувствуя, как нарастает в нем обида, он жестко сказал:

— Можете относиться ко мне как угодно, это ваше дело, но работа есть работа. — Санжажав вытер пот со лба и взглянул на Долгорсурэн.

Она стояла прямо перед ним, опираясь на лопату. Лицо ее раскраснелось, черные пряди непокорных волос выбились из-под косынки и вились на висках. Сквозь чуть приоткрытые губы виднелись два ряда сверкающих белизной зубов. «Да она, оказывается, красивая!»

Вся кровь бросилась в лицо Долгорсурэн. Она прижала руку к груди, словно боялась, что сердце выскочит. Прикрыв глаза, она следила за каждым движением Санжажава: вот он снял пиджак, повесил его на изгородь. На душе у девушки было тяжело: ненависть уступила место горечи и обиде.

Женщины с любопытством наблюдали за ними. Вдруг Санжажав подкинул вверх лопату, ловко поймал ее и весело крикнул:

— А ну, товарищи, за работу! Надо сегодня зерно переворошить, а то пропадет. Сколько нас здесь? Четырнадцать? Итак, создаем две бригады. Будем соревноваться. Долгорсурэн пусть возглавляет одну бригаду, а я, если не возражаете, вторую.

— Послушайте, — раздался среди поднявшегося шума голос учетчика, молодого парня в выцветшем дэле{17} с распахнутым воротником, — даже если мы всю ночь спины не разогнем, все равно не управимся не то что сегодня, но и к завтрашнему вечеру. Шутка ли — двадцать с лишком гор переворошить!

— Ему все нипочем, — презрительно скривив губы, заявила Долгорсурэн, — он все может, раз сказал — сегодня, значит, так оно и должно быть.

Она хотела еще что-то добавить, но, встретившись глазами с Санжажавом, вспыхнула и замолчала.

— Да ты нас, доктор, не агитируй. Мы и сами знаем, что нелады у нас на току — людей не хватает, — теребя ворот, сказал учетчик.

— Может, из грузчиков кого сюда перебросить?

— Нет, доктор, не выйдет. — Парень явно волновался. — Я уже думал об этом. Душа болит, как погляжу, что тут делается. Зерно, которое вчера убрали, до сих пор сырое в мешках лежит. Машины всего три. Шофера загружены до отказа. Один вчера всю ночь возил.

— Кто же это?

— Вы его знаете, Намдак-гуай.

Санжажав на секунду задумался, откинул волосы со лба. «А что, если…»

— Вот как надо сделать, берите моего коня и скачите на центральную усадьбу к директору и Гунгажаву. Пусть пришлют помощь. Можно и аратов{18}. Только человек двадцать — тридцать, не меньше.

— Поехать мне не трудно, — сказал учетчик, — но толк какой от этого? Обругает меня Шаравдо дарга — и все! Коня только зря прогоняю.

— Поезжайте, говорю вам, не теряйте времени — каждая минута дорога.

Почуяв чужого седока, лошадь фыркнула, тряхнула головой и нехотя тронулась с места.

— Пришлют нам сегодня помощь или нет, неизвестно. Давайте же пока поработаем, нечего сидеть сложа руки, — сказал Санжажав.

Сухое зерно сыпалось с лопаты, как песок. Санжажав работал, не разгибая спины. Женщины старались не отставать. Время от времени Санжажав подбадривал их:

— Смотрите, не угонимся за второй бригадой.

Долгорсурэн с трудом ворочала лопатой, вдруг сердце защемило от острой жалости к самой себе: лезет этот доктор со своими дурацкими поучениями, а не знает, сколько она тут зерна переворошила, пока его не было, — все тело ноет.

Скоро устали и все остальные; присаживались, курили, изредка перебрасываясь словом. Долгорсурэн их не торопила. Санжажав вспомнил, как однажды еще в студенческие годы он ездил в госхоз на уборочную. Тогда все было иначе — весело, легко. Работали дружно, с песнями. Может, работа тогда была не такая тяжелая. И в своем коллективе все просто, а здесь он мало знаком с людьми, не знает, чего можно от них требовать. Да еще неприязнь Долгорсурэн.

До самого вечера Долгорсурэн не проронила больше ни слова. Работала машинально, не следила за бригадой. Одна мысль не давала девушке покоя. Послал за помощью. Сейчас приедет его Ринчинханда, и они, чего доброго, вместе станут поучать Долгорсурэн. Этого она не вынесет. Иногда девушке казалось, что она задохнется от ревности. Скажи в эту минуту Санжажав хоть слово, неизвестно, что могла бы натворить Долгорсурэн.

«Что со мной? — в отчаянии думала девушка. — Я с ума схожу. Надо взять себя в руки, а то все заметят».

К вечеру с центральной усадьбы пришла машина. Приехал Гунгажав и привез человек двадцать. Работали до глубокой ночи. Зерно было спасено. Договорились встать утром пораньше и расчистить для тока новую площадку.

Санжажав направился к палаткам. Вдруг словно из-под земли перед ним выросла женская фигура. Долгорсурэн! Она еще здесь! Молча шли рядом. Над горами висела луна, заливая своим призрачным светом землю. Вокруг стояла сонная тишина. Мирно дышала степь, спали поля и пастбища, озера и реки. Изредка налетал еще по-летнему теплый ветер. Молчание становилось неловким, и Санжажав нарушил его:

— Какая луна! А ночи еще теплые! У вас всегда так в сентябре?

Долгорсурэн кивнула.

— Славно мы сегодня поработали, теперь надо следить, чтобы зерно не перегревалось.

— А вам-то что? Захотели со своей доярочкой поработать, вот и подняли переполох. И без вас ничего бы не случилось. Раньше ведь справлялись. А план ваш сорвался. Она почему-то не приехала, стыдно, наверно, перед людьми.

Санжажав в сердцах сдвинул шляпу на затылок.

— Что вы болтаете! Вот уж чего не ожидал от вас! Думал, вы интеллигентный человек.

— Интеллигентности у меня мало. А говорю я то, что все давно знают, — вызывающе ответила Долгорсурэн, глядя себе под ноги. Но голос ее звенел от слез. Вдруг она крикнула: — Как вырвать мне тебя из своего сердца! — И побежала прочь, к палаткам.

Захлебнулись лаем собаки, нарушив ночную тишину, Санжажав был ошеломлен этим неожиданным признанием и долго стоял словно зачарованный.

— Ты что здесь делаешь? Мы тебя потеряли.

Санжажав оглянулся:

— Кто это?

— Я, Гунгажав, спать пора, пошли.

До утра ворочался Санжажав с боку на бок на узком матрасе, которым служил мешок, набитый соломой. То, что он узнал, и обрадовало его и встревожило. Не спала и Долгорсурэн. Сколько ночей провела она без сна! Было душно, к горлу комком подступала обида — нет у нее счастья, и зачем только повстречала она Санжажава — для того лишь, чтобы страдать по ночам от неразделенной любви, а при встречах с ним чувствовать, как противно дрожат колени и слова, злые, обидные, готовы сорваться с языка! Но ужаснее всего то, что не может Долгорсурэн унять свое буйное сердце. Так уж, видно, на роду написано — жить рядом с любимым и знать, что у него есть другая.

Рано пришла в этом году зима. Не успели вывезти хлеб с полей, как выпал глубокий снег. Первый снег всегда веселит душу.

Как-то директор сказал Санжажаву:

— В наших краях снег рано выпадает. Поэтому на уборку всегда мало времени.

Сейчас, глядя на окно, Санжажав вспомнил эти слова — прав был директор, сразу видно, что опытный человек. Еще тепло было, а он все силы на уборку бросил. Только вот о подготовке, к зиме забыл Шаравдо — сколько комбайнов осталось стоять под открытым небом! Вспомнился учитель Гомбожав. Поглядел бы он сейчас на своего студента! Ну и задал бы он ему жару. «Куда ты смотришь, Санжажав, — сказал бы он, — почему у тебя в хозяйстве такие беспорядки? Загонов не хватает, кормов для птицы таких, как надо, нет. И за что только тебе диплом дали?» Все справедливо! Даже возразить нечего. Трудно пришлось Санжажаву этой осенью. Хорошо бы учитель был рядом. Он умеет добиться своего.

Санжажав торопился в бригаду. Был конец октября, и накануне снова выпал снег. А за день до этого все растаяло, и теперь под снегом образовалась прочная ледяная корка. Лошадь ступала осторожно, нащупывая дорогу. Когда Санжажав ее подстегивал, она обиженно косилась на него, а немного погодя снова шла шагом.

— Ну, чертило, поторопись, — просил он коня, — эдак мы с тобой к вечеру не доедем.

На бугре, неподалеку от летней дороги, показались директорские дрожки.

Санжажав придержал коня.

— Куда едешь, доктор? — спросил Шаравдо.

— В бригаду. Знаете, Шаравдо дарга, надо было до снега солому с полей вывезти, животноводы бы вам спасибо сказали. А теперь обижаются.

— Эх, Санжажав, не сыпь соль на раны, — ответил директор, а сам подумал: «Смола, а не человек», и мрачно кивнул кучеру: — Трогай, брат!

Нынешняя зима несла аратам немало хлопот. Хуже всего было то, что земля покрылась ледяной коркой, и подножный корм, на который рассчитывали араты, стал недоступен скоту. Одно за другим выходили из строя хорошие зимние пастбища.

— Плохо началась зима, — говорили животноводы.

Санжажав с Галсандагвой поделили между собой фермы и вместе с заведующим торопили народ с постройкой помещений для скота, помогали с заготовкой кормов, теплых подстилок. Им удалось втянуть в эту работу директора, партийную ячейку и общественные организации. Сделано было немало, но сколько еще работы впереди! Не хватало времени поесть, попить. В начале ноября на одной из ферм обсуждался вопрос о переводе скота на зимние пастбища. Мнения разделились. Заведующий фермой Дондок возражал против того, чтобы в этом месяце перевести скот на зимники.

— Сейчас это ни к чему, — говорил он, по привычке потирая руки. — Не так уж холодно. Можно подождать до декабря.

Санжажав возразил ему:

— Нельзя, чтобы скот мерз, от этого он к концу зимы совсем ослабеет. А от такого скота что приплод, что мясо — никудышные. Я настаиваю на немедленном переводе скота на зимники.

Дондок поморщился.

— На вашем месте я бы помолчал, — сказал он. — Ведь вы человек неопытный.

Однако Санжажав твердо стоял на своем. Дондок пришел в ярость:

— Что ты нам, доктор, голову морочишь, лучше бы послушал, что старшие говорят.

Санжажав взглянул на директора, тот одобрительно кивал головой. Тогда он опять взял слово.

— Я буду защищать свою точку зрения. Она основана на данных науки и имеет право на существование.

Решили голосовать. Двое из присутствующих еще не имели твердого мнения. Галсандагва в душе был согласен с Санжажавом, но ему не хотелось идти против директора. Это, как он успел убедиться, пользы не приносит. Гунгажав тоже не знал, какое принять решение. То ему казалось, что прав директор, то — молодой доктор. Но когда директор вопросительно взглянул на секретаря партячейки, тот откашлялся и, минуту подумав, сказал:

— В этом деле у меня опыт тоже не велик. Поэтому лучше послушать опытных животноводов. Они не одну зимовку организовывали, на них можно положиться.

Выходило так, что прав был Дондок. Санжажав оглянулся на Галсандагву. Почему он молчит? Тоже согласен с Дондоком? Чувствуя, как в груди закипает ярость, он обратился к директору:

— Товарищ директор, я как главный ветврач госхоза прошу — отдайте приказ о переводе скота на зимние пастбища.

Неожиданно его поддержал Галсандагва. «Была не была», — подумал он про себя, а вслух сказал:

— Да, товарищ директор, такой приказ необходим.

— В приказе укажите сроки перевода — с какого по какое число, — добавил Санжажав.

— Вы что, сговорились толкнуть меня на преступление? Не будет такого приказа.

— Товарищ директор, это ваш долг, и вы должны его выполнить.

Однако директор не сдавался. Наконец он устало вздохнул и сказал:

— Приказа отдавать я пока не буду. Посоветуемся еще с нашими опытными скотоводами.

— Вот это верно, — поддакнул Дондок.

В самом конце совещания Галсандагва и Санжажав поставили вопрос о необходимости уже сейчас подкармливать скот, ослабленный болезнями, особенно маточное поголовье. Кроме того, они потребовали, чтобы на пастбищах подножный корм очищали тракторами.

Шаравдо не без ехидства сказал:

— Государственные средства — это ведь не собственные денежки. Знаете, сколько горючего надо, чтобы очистить такие огромные пастбища? Откуда я его возьму? Вы, дорогие мои, просто рехнулись. Если мы будем уже сейчас скот сеном подкармливать, что останется на большие холода и на раннюю весну, когда начнется отел? Нет, и не думайте; хватит об этом. Пора кончать, а то до рассвета заседать будем.

Сунув руки в карманы, чтобы не видно было, как они сами сжимаются в кулаки, Санжажав выпрямился:

— Что же вы предлагаете, дарга? Сено расходовать нельзя, средств не отпускаете. В таком случае вы должны знать, как избежать потери скота. Научите нас.

Не успел директор ответить, как в разговор вмешался Ламжав, заведующий одной из ферм.

— Думаете, только вы умные? Мы тоже не хотим, чтобы скот погиб. Но то, что вы предлагаете, никому не нужно. Сколько лет мы делали по-своему, а сейчас менять будем? Вы, если хотите знать, наш авторитет подрываете. Нельзя так.

— Ослабеет скот с начала зимы, так весной ему никакое сено не поможет. Надо рассчитать, сколько кормов сейчас израсходовать, сколько на весну оставить. Не хватит — закупим в ближайших машинно-сенокосных станциях или возьмем немного из неприкосновенного запаса. Эту зиму как-нибудь переживем, а на следующую заготовим кормов в достатке.

Шаравдо смотрел в сторону.

— Вы меня слушаете, товарищ директор? Это прямо к вам относится. О чем вы думали, когда планировали создание кормовой базы? Даже солому с полей не вывезли. Надо немедленно меры принимать, потом будет поздно.

Санжажав сел на место. Следующим взял слово Гунгажав. Он подошел к окну, неторопливо постучал пальцами по стеклу.

— Теперь позвольте мне сказать. Нельзя, товарищ директор, не считаться с мнением специалистов. За каким дьяволом вы тогда приглашали их на работу? Мне кажется, что последнее время вы и товарищ Дондок против всех идете, ни с кем не соглашаетесь. — «Сошлись топор с топорищем», — подумал он и продолжал, стараясь говорить спокойно: — Спрашивается, почему вы не прислушиваетесь к советам специалистов? Опыт не должен идти вразрез с наукой, теория и практика дополняют друг друга. Существовать сами по себе они не могут.

Шаравдо не перебивал Гунгажава, только жадно затягивался папиросой, пуская клубы дыма в потолок, где образовалось уже плотное облако. Лицо его побагровело, на висках вздулись вены. Нервно смяв папиросу, он привстал со стула и ледяным тоном произнес:

— Значит, по-вашему, директор не имеет права один решать? Неправильно вы понимаете демократию. Я вот как считаю: советуйся, но решай сам. Кто отвечает за госхоз? Директор! — И Шаравдо хлопнул ладонью по столу. — Все?

Дондок не спускал с Шаравдо прищуренных глаз, директорские слова были для него слаще меда. Санжажав брезгливо поморщился, ему неудержимо хотелось бросить в это отвратительное лицо самое резкое и обидное слово.

«Ну и орешек этот директор! Попробуй раскуси его! Зубы сломаешь!» — думал Санжажав, спускаясь с крутого крылечка. На северном краю неба тускло мерцали звезды. До приезда в госхоз жизнь казалась Санжажаву простой и светлой. Теперь же он понял: чтобы шагать по земле уверенно, как шагает полновластный хозяин, надо отдать ей всего себя без остатка.

Тискали, корежили землю первые морозы. В степи, там, где ветром сдуло снег, земля с глухим стоном лопалась. А крупный рогатый скот все еще оставался на осенних пастбищах. Кое-кто из скотоводов украдкой стал наведываться на зимники, приводить в порядок старые стойбища. Войлока в этом году завезли недостаточно, и каждый утеплял свою юрту как мог. Одни огораживали досками, другие обкладывали сеном, третьи наваливали сверху крупный, белый, как соль грубого помола, снег.

Санжажав не был дома три недели. Араты, выезжавшие в степь за соломой, не раз встречали доктора — в теплом дэле с синим сатиновым верхом, который подарила ему мать, и длинном, развевающемся на ветру шарфе он объезжал фермы. Больше всех доставалось от доктора Цэдэву. И поделом: он по-прежнему плохо работал, больше отлеживался в теплой юрте, забывал выполнять наказы фельдшера. Он мог целый день не поить овец. И конечно, не заметил, что у них стала вылезать шерсть — в отаре началась чесотка. Не раз советовал Дондок Санжажаву:

— Гони ты его, доктор, в три шеи. Он всех овец угробит. А отару мы передадим кому-нибудь другому, кто свое дело любит.

Санжажав ловил себя на том, что готов согласиться с Дондоком, однако так просто сдаться не хотел: выгонишь, а что с ним будет?

Как-то он спросил Цэдэва:

— Когда же ты за ум возьмешься? Глядеть на тебя тошно. Лежишь и лежишь! Совесть у тебя есть? Не руби, Цэдэв, сук, на котором сидишь!

Он провел в отаре у Цэдэва несколько дней: лечил овец, топил на огне снег, таскал сено. Цэдэв исправно выполнял все его поручения, но под конец состроил жалобную гримасу и неуверенно сказал:

— Передали бы эту отару кому другому. Неохота с больными овцами возиться, душа не лежит.

— А что люди скажут? И так тебя летуном считают. Передать нетрудно. Я хоть завтра могу устроить тебя на другое место. Но ведь нельзя вечно искать, где полегче да потеплее. Так все бока у печки пролежишь. Нет, друг, ты вот попробуй на этом месте себя показать. Постарайся, чтобы ни одна овца у тебя не пропала. Тогда люди станут по-другому смотреть на тебя.

Неожиданно лицо Цэдэва страдальчески сморщилось:

— Что вы, доктор, старайся не старайся, ничего хорошего обо мне уже не скажут.

Санжажаву страшно стало: «Как мог человек настолько потерять веру в себя!»

— Ты не прав. Послушай, что я тебе скажу. Будешь хорошо работать, даю слово, что твой портрет будет красоваться на доске Почета. Ты веришь мне? Ну вот и прекрасно, я тебе тоже верю. И мать тебе верит.

Цэдэв рисовал носком гутула{19} замысловатые узоры на снегу. На следующий день он впервые пошел на работу, не дожидаясь, пока его позовут.

Прежде чем уехать, Санжажав починил Цэдэву юрту, исправил печку. И еще раз объяснил, как надо обращаться с больными овцами. Потом стал хлопотать у огня. Санжажав любил готовить. Ужинали поздно, при свете свечи. Поглощая с явным наслаждением хушуры{20}, Цэдэв прихлебывал чай, то и дело вытирая пот, струившийся по лбу.

— Работа у тебя нетрудная, — говорил ему Санжажав, — сделал свое дело — отдыхай сколько душе угодно. Растопи печь, приготовь вкусный обед. Книжки любишь? Нет? Напрасно, читать надо. Это и приятно и полезно.

Цэдэв выбрал хушур, надкусил его. Брызнул ароматный мясной сок. Потом нацелился еще на один и сказал:

— Люблю, доктор, когда вы ко мне приезжаете, на душе веселее становится. А то ездят тут всякие, только и знают, что ругаться да кричать. Не знаю почему, только мне тогда вовсе ничего делать не хочется.

— Кричать, конечно, не надо, но ты должен выслушивать советы и критику. Вот я, например, каждое слово принимаю к сведению. Ты думаешь, меня никто не ругает? Еще как!

Цэдэв едва не подавился от удивления.

— Кто же это вас ругает? Не может быть!

— Почему же? Если я что-нибудь не так сделаю, меня критикуют.

Цэдэв недоверчиво покосился на Санжажава:

— А вы плохо не делаете. И сказали так, чтобы подбодрить меня. Я ведь не малое дитя, понимаю!

— Очень нужно мне тебя подбадривать. Вот в твоей отаре чуть не пропали овцы. Думаешь, директор меня за это по головке погладит?

— А вы-то здесь при чем? Я чабан, мне и в ответе быть.

— Нет, Цэдэв. Отару я тебе доверил, значит, я и виноват.

Цэдэв смутился — правильно доктор рассуждает.

— Да ты ешь, ешь, хушуры совсем остыли.

Но Цэдэв отставил чашку с чаем и задумался.

— Знаете, доктор, я бы рад поработать, да ничего не выходит — то лень одолевает, то разные мысли лезут в голову. А как мать вспомню, от жалости совсем руки опускаются.

— Мать из-за тебя все слезы выплакала. Один ты у нее. Я тоже один у матери. Не надо огорчать их. Сам посуди. Какой матери не хочется, чтобы сын ее в люди вышел?

— Как вы это правильно сказали, доктор! Хорошо бы всегда с вами рядом быть. После ваших слов на душе легче, веселее становится.

Всю ночь Цэдэв не спал, и только на рассвете, когда первые лучи солнца коснулись холодной земли, сон подкрался к нему. Словно роса с мятлика, медленно стекала улыбка с губ Цэдэва.

Стараясь не шуметь, Санжажав одевался. Степь встретила его величественным простором и торжественной тишиной. В морозном тумане плыло бледное солнце, в его лучах ярко блестел снег. На центральную усадьбу Санжажав приехал, как всегда, поздно. Разрисованные морозом окна уже играли огнями, и дома отбрасывали на землю синие холодные тени. Каким уютным показалось Санжажаву его холостяцкое жилье после того, как он три недели скитался по степи! В комнате и в самом деле было очень тепло. Видно, сюда совсем недавно приходила жена Намдака: было чисто прибрано, на плите стоял горячий чайник и котелок с едой.

Санжажав долго и старательно умывался, причесал волосы. Не садясь к столу, прямо у плиты попробовал суп, затем съел большой кусок вареного мяса. Хорошо, наверно, когда дома кто-нибудь ждет. Можно поговорить, поделиться своими неудачами и радостями. Совсем другая была бы жизнь. Мать не раз говорила: «Одна голова хорошо, а две лучше». Вспомнилось письмо Цэрэндулмы: «Человек не может жить один. Нет у него тогда полного счастья. Пора и тебе подумать об этом. Только добрую, душевную найди».

Горько стало Санжажаву, когда читал письмо, будто он потерял что-то самое дорогое: Цэрэндулма стала женой Норолхожава. Разве он не знал, что это случится? И все же у каждого человека есть великое право — надеяться и ждать. Теперь ждать больше нечего. Как часто наши подруги становятся женами других! Он желает Цэрэндулме счастья. Охваченный воспоминаниями, Санжажав одну за другой вызывал в памяти картины прошлого и не мог остановиться, словно буйный конь, с которого сняли узду.

Пришел Намдак-гуай.

— Хорошо съездил? — спросил он. — Промерз небось до костей. Лютуют нынче морозы.

— Сегодня тепло, — невпопад ответил Санжажав, пытаясь отогнать грустные мысли.

— Да ты что, сынок? Около сорока градусов мороза! А ты «тепло». Может, захворал?

— Нет, я здоров, Намдак-гуай. Вы правы, холодно сегодня. Я здорово продрог и конь мой тоже. Едва до дому добрались.

— То-то же. Молодые всегда храбрятся. А жизнь, она, брат, того, не простая штука. Женился бы ты, — вдруг сказал Намдак-гуай. — А то в селе слухи ходят. Помнишь, девушка тебя провожала в Улан-Баторе? Так она ведь не твоя, верно? А вот наши девчата считают, что твоя. — Намдак-гуай многозначительно замолчал, и его старое морщинистое лицо озарила лукавая улыбка.

Санжажав недоверчиво усмехнулся:

— Какие могут быть обо мне слухи? Я и дома-то почти не бываю.

— А одной нашей девушке ты шибко по душе пришелся.

«Долгорсурэн!» — подумал Санжажав и провел рукой по лицу, чувствуя, как пламень стыда обжег ему щеки.

— Да ты не стыдись, дело твое молодое, парень ты у нас ладный, до работы охочий и собой не плох.

Он окинул Санжажава смеющимся взглядом.

— Шутите все, — сказал Санжажав, — кому я такой нужен. Неделями мотаюсь в степи, даже загорел на зимнем солнышке.

В дверь постучали. Посыльный — проворный парнишка, потирая озябшие руки, сообщил, что на вечер назначено совещание у директора.

Когда Санжажав пришел в контору, директорский кабинет был уже битком набит. Люди стояли в дверях, толпились в узком коридорчике. «Повестка — расширенное заседание», — подумал Санжажав.

Шаравдо нетерпеливо постучал по столу рукой. Шум не прекращался. Тогда директор несколько раз с силой ударил толстым карандашом по чернильнице. Постепенно все стихли. Шаравдо поднялся со стула, коренастый, широкоплечий, застегнул пиджак.

— Товарищи, есть приятная новость. Придется нашим строителям хорошенько потрудиться. Мы получили от государства триста тысяч тугриков. Их должно хватить на постройку трех помещений. Кроме того, я полагаю, что вы меня поддержите, одну постройку мы можем соорудить на собственные госхозные средства.

Директор замолчал, потом потер мокрые от пота брови — в комнате было душно — и продолжал:

— Вопросы будут? Нет? Тогда прошу высказываться.

— Есть вопрос. Какие именно помещения намечено выстроить?

Санжажав не заметил, кто задал вопрос.

— Отвечаю. Шестьдесят тысяч тугриков намечено израсходовать на постройку конторы. Сто восемьдесят тысяч — на зернохранилище вместимостью в триста тонн. И шестьдесят тысяч — на гараж для восьми автомашин. А на свои средства я предлагаю построить детский сад. Вот какие у дирекции планы, товарищи.

Директор сел. По комнате прошел легкий гул.

— Еще вопрос, разрешите?

К директорскому столу прошел стоявший неподалеку от Санжажава незнакомый ему пожилой арат о темным от ветра и солнца лицом.

— Что же, собственно, является главным в нашем хозяйстве, какая продукция? На что государство рассчитывает, ссужая нас деньгами?

Санжажав одобрительно кивнул арату, и тот продолжал:

— До сих пор наш госхоз считался животноводческим. А на нужды животноводства ничего не запланировано.

Санжажав взглянул на директора, и тот нервно поправил очки, сползавшие на нос. Вопрос, видно, пришелся Шаравдо не по вкусу. Санжажав протиснулся вперед и, ликуя, подумал: «Ну, держись теперь, директор».

— Я тоже не согласен с вашим планом, товарищ директор. Более того. Я категорически возражаю. Однажды я промолчал, вернее, уступил вам в одном важном вопросе и до сих пор простить себе не могу. А на этот раз, извините, буду на своем стоять до конца. Что же это получается, госхоз наш — животноводческий, а для животноводства вы, Шаравдо-гуай, ни тугрика не даете.

В комнате поднялся шум.

— Правильно он говорит! Справедливо, — послышалось со всех сторон.

— Давайте, товарищи, по порядку! — перекрывая шум, крикнул Шаравдо.

Зоотехник Галсандагва поднял руку.

— Плохо оснащено наше животноводческое хозяйство, и от этого, конечно, сильно страдает уход за скотом.

Встретившись с сердитым взглядом директора, зоотехник осекся на секунду, но тут же оправился и продолжал:

— Отсюда и низкая продуктивность скота, для племенной работы совсем нет условий. Вот я и предлагаю — хотя бы одно помещение выстроить для нужд животноводства. Очень бы это хорошо было. — И вдруг, видимо струсив, добавил: — Конечно, если у дирекции не будет возражений на этот счет.

В это время к директору придвинулся Гунгажав и что-то тихо сказал ему. Шаравдо сердито покачал головой. Густые брови Гунгажава сошлись к самой переносице, когда он поднялся с места и, поглядывая на Шаравдо, чуть хрипловатым голосом сказал:

— У меня тоже есть предложение. Во-первых, нам необходимо большое помещение для собраний рабочих госхоза. Иначе невозможно проводить воспитательную работу. Поэтому я предлагаю построить клуб. Он всем нужен. И еще одно: вся наша сельскохозяйственная техника зимой и летом под открытым небом. Ее ржа ест. Разве с такой техникой обеспечишь посевную? Конечно, нет! Итак, во-вторых, нам необходимо помещение под ремонтную мастерскую. Для начала, конечно.

После Гунгажава выступали агротехники, врачи, заведующие фермами, и каждый из них требовал деньги для собственного участка, но не так легко было сбить директора с его позиций. Он снова выступил, защищая свой план.

— Все, что здесь говорили, в принципе верно, и особых возражений у меня нет, — сказал Шаравдо. — Будь у нас в десять раз больше средств, я бы всех удовлетворил. Но… — Директор остановился.

Санжажав заметил, как он нервно сжимает короткие, толстые пальцы.

— Но, — Шаравдо притворно вздохнул и сокрушенно покачал головой, — нельзя обо всем судить только со своей узкопрактической точки зрения. Это пользы не приносит. Я еще раз прошу — продумайте предложения дирекции, и я уверен, вы с ними согласитесь.

Кое-кто уже был готов согласиться. В самом деле, чем директорские предложения хуже остальных? Шаравдо тотчас же почувствовал это и, воспользовавшись общим замешательством, спросил:

— Больше никто не хочет выступать? Тогда объявим перерыв! — Он покосился на Санжажава и очень мягко произнес: — Даже наш ветврач, кажется, согласен со мной? Не так ли, Санжажав?

Санжажав как ужаленный вскочил на ноги:

— Нет, я не согласен с вами, товарищ директор. Я буду выступать!

— Может, после перерыва?

— Пусть сейчас говорит! Дайте ему слово, — зашумели со всех сторон, — доктору слово!

— Раз народ просит, я не возражаю, — недовольно сказал Шаравдо.

Санжажав вытащил из кармана книжку в потертом коричневом переплете.

— Государство отпустило нам большие средства на капитальное строительство, и надо их использовать с максимальной пользой для себя. Это — наша основная задача. План, предложенный дирекцией, рассчитан на чисто внешний эффект.

Заметив, что директор удивленно поднял брови, Санжажав поспешно добавил:

— Сейчас поясню.

— Уж сделайте одолжение, — сердито буркнул директор.

— Главное для нас — это производство и бытовые нужды рабочих госхоза. А каково у нас положение с ремонтом техники? Около двадцати процентов трактористов, слесарей, шоферов работают сейчас под открытым небом. Да у них руки к железу примерзают. Разве это дело? Шутка ли! Какие холода — земля трескается. Далее. Сколько кукурузы этой осенью было? Много. А сколько попало ее коровам на корм? Ничего. Потому что мерзлой кукурузой скот не накормишь. Кукуруза вся в ледышки превратилась. И еще. Сколько машин ежедневно застревает в реке? Неужели до сих пор нельзя было мост построить?

Санжажав остановился, окинул взглядом собравшихся. Люди слушали его внимательно. Пожилой арат, стоявший рядом, одобрительно кивал головой. Вдруг Санжажав заметил Долгорсурэн. От его взгляда она потупилась и как-то нервно повела плечами. Обладай Санжажав способностью угадывать мысли, он узнал бы, о чем думает в эту минуту девушка. «Конечно, он не хочет, чтобы строили зернохранилище, а вот коровника для своей Ринчинханды он добьется! Не может он ее забыть. Выпадает же людям счастье!»

Вспомнив признание Долгорсурэн, Санжажав на мгновение смутился, почувствовав, как тепло стало на душе. Почему она отворачивается при встречах с ним? Может быть, она просто пошутила? Однако сердце говорило ему, что это была истинная правда.

— Я предлагаю со строительством конторы повременить, — продолжал Санжажав. — Контора у нас пусть плохая, но есть, для клуба можно поставить большую юрту и организовать там красный уголок. На первых порах сойдет. Кстати, гостиница совсем не приносит доходов, почему бы не использовать ее для разных собраний? Все равно она пустует. А на наши средства надо в первую очередь построить ремонтную мастерскую, тут я согласен с товарищем Гунгажавом, один-два коровника, хорошо утепленных, мост через реку и еще — жилой дом. Это не только мое мнение. Насколько я понял, многие из выступавших говорили о том же. А я, так сказать, подытожил, свел воедино их требования.

— Правильно. Верно сказал! Ставьте вопрос на голосование.

С большим трудом директору удалось прекратить шум.

— Товарищи, мы собрались на совет. Я обдумаю все ваши предложения. А голосовать ни к чему. У нас не партийное собрание.

— У доктора деловое предложение, товарищ Шаравдо, почему бы его сразу не принять? — спросил сосед Санжажава.

— Дайте мне слово!

— Только покороче, — нетерпеливо сказал директор.

К столу подошла Долгорсурэн. Щеки ее пылали.

— Принять предложение главного ветврача, значит, отказаться от постройки зернохранилища. А как семена хранить? От плохих семян хорошего урожая не будет. Уважаемый товарищ Санжажав требует выстроить теплые коровники. Но это он больше в своих личных интересах. Понятно, кому он хочет угодить.

Кто-то крикнул:

— В прошлом году семена сохранили и урожай хороший собрали. Почему же нынче нельзя?

— Семена могут дать плохую всхожесть, — не совсем уверенно ответила Долгорсурэн и отошла от стола.

После нее выступили еще несколько человек, но все они поддержали Санжажава.

Поднялся Шаравдо. Он сгреб бумаги, лежавшие на столе, и, презрительно оттопырив губу, сказал:

— По-моему, все свои слова Санжажав вычитал в книжке. На первый взгляд они правильные. Но подумайте, что предлагает наш уважаемый доктор? Не строить конторы. Выходит, не нужно нам правление, не нужно руководство госхоза. Мы можем и в такой комнатушке ютиться. А ведь правление — организация государственная. Доктор, видимо, забыл об этом и не впервые нападает на меня и мои распоряжения. Мне это совершенно непонятно.

За спиной у директора с подобострастным видом стоял Дондок. Он бросал на Санжажава явно недоброжелательные взгляды и один раз даже погрозил ему кулаком исподтишка. Но этого, кроме Долгорсурэн, никто не заметил.

— Если предложения рассматривать как нападки, зачем было нас собирать? — спросил широкоплечий парень, широко улыбаясь. — Это просто несерьезно.

Санжажав был уверен, что Галсандагва его поддержит, но зоотехник почему-то отмалчивался.

Совещание затянулось до позднего вечера. Электрическая лампочка мутно желтела в облаках табачного дыма. Шаравдо больше не выступал, только делал на листе бумаги карандашные пометки.

Санжажав украдкой поглядывал на Долгорсурэн, невольно любовался ее красивым полным лицом, тонкими бровями и тут же начинал ругать себя — Долгорсурэн мешала ему сосредоточиться. Неизвестно, до каких пор продолжались бы споры, если бы Гунгажав, перед этим молчавший, не постучал карандашом по графину:

— Товарищи, давайте же решать. По-моему, надо принять предложение Санжажава и завтра же приступить к строительным работам. Директор, я полагаю, возражать не станет.

— Тогда на этом и закончим, — резко сказал директор.

Люди поспешили к выходу. Только Долгорсурэн с Гунгажавом остались. Теперь он не скоро уйдет домой — не так легко переубедить в чем-нибудь Долгорсурэн.

Санжажав вышел на улицу. Со всех сторон его обступила темнота — поселок давно спал. Он шагал по пустынной улочке, хлопья снега приятно холодили разгоряченное лицо. «Кажется, потеплеет», — подумал Санжажав.

На животноводческих фермах и участках ничего не изменилось. То в одном месте, то в другом вспыхивали болезни. В прошлом году госхоз сделал большие закупки скота, а профилактических мер принять не успели, и сейчас это давало себя знать. По-прежнему у Санжажава не было ни одной свободной минуты. Зимника для крупного рогатого скота не построили, и заболевших животных буквально некуда было девать. Охотников же сидеть на карантинном пастбище не находилось — стадо было маленькое, зарплата тоже невелика. Дондок не скрывал своей неприязни к главному ветеринарному врачу и частенько говаривал:

— Куда он раньше смотрел, этот доктор? Других ругать любит, а сам на что годен?! Столько лет государство учило его, и все зря! Вовремя надо было скот лечить!

Санжажав делал вид, что слова эти его совершенно не трогают. В действительности же он жестоко переживал каждый случай заболевания скота.

Как-то раз Санжажав отправился к Цэдэву. На первый взгляд там все как будто обстояло хорошо. Однако Санжажаву почти сразу же стало ясно, что одному ему просто не под силу следить за всей отарой. Тогда Санжажав с огромным трудом, угрожая госхозу штрафами, добился для отары одного большого загона и велел разделить его на две половины — одну для совсем слабых животных, другую для тех, что еще держались на ногах. Два дня подряд он, не разгибая спины, вводил животным сыворотку.

Болезнь распространялась еще и потому, что осеннюю мойку провели не очень тщательно. Тут была и его вина. В этих условиях казалось невозможным продержать скот здоровым до весны. А весна — самое трудное для животноводов время.

Разъезжая по пастбищам в сопровождении двух фельдшеров, Санжажав все время испытывал чувство недовольства собою, а временами просто впадал в отчаяние. Вдобавок ко всему он ободрал до крови руки, которые и без того были в царапинах и ссадинах. Однажды, осматривая обморозившееся животное, Санжажав очень долго простоял на снегу, а вечером почувствовал, как ноги, словно налитые свинцом, заныли. Не раз, возвращаясь домой озябший и голодный, он вспоминал далекий Улан-Батор, Норолхо и Цэрэндулму — им хорошо, они вместе, а раз вместе, значит, все нипочем. Щемящая тоска охватывала Санжажава в такие минуты, и потом всю ночь он не мог уснуть.

Однажды, когда он в таком настроении приехал на отдаленное пастбище, встретивший его уже немолодой арат вдруг спросил:

— Тяжело вам у нас, доктор? Оно и понятно, нынче холода какие стоят!

Санжажав растроганно ответил:

— Нет, ничего. Я не мерзну. Просто сегодня у меня немного ноги болят. Это пройдет.

Старик улыбнулся, и они разговорились.

— Знаешь, сынок, когда я был молод, как ты, пришлось мне батрачить в одном богатом ауле — скот пасти. И за табуном ходить. А в том табуне было ни много ни мало три сотни лошадей, а может, больше, и за каждой углядеть надо. Недоедал, недосыпал. Одежонка на мне рваная была, заплата на заплате. Подметки от гутулов отвалились, так я их веревками привязал, а рукавиц совсем не было. И вот в такой холод едешь, бывало, в степь за табуном, зубами стучишь. А еды тебе никакой. Случалось, задерет волк жеребенка, подберешь объедки и радуешься. А спал я прямо на мерзлой земле, только плохонькую овчинку подстилал. Разгребешь снег ногами, спрячешься за сугроб от ветра и спишь. А пожаловаться некому. Ну и житье было! Только в молодости ничего не страшно. Теперь я уже старик. Но хоть на старости лет пришло ко мне счастье. Как говорится: «Когда зло достигает предела, приходит добро. У плохого есть конец, у хорошего начало». Все мои дети в люди вышли, а я здесь работаю, почитай, уже два года. Родным мне стал наш госхоз, опора моя, ни на что его не променяю.

Санжажав внимательно слушал арата. Он догадался, что старик нарочно рассказал все это, желая пристыдить молодого доктора, павшего духом, но виду не подал. С тех пор Санжажав решил скрывать от людей свое плохое настроение.

Арат пригласил доктора выпить чаю и обогреться. Шагая за ним следом, глядя на его сгорбленную спину, Санжажав ощутил жгучий стыд. Старый скотовод, столько испытавший на своем веку, едва умевший писать и читать, утешает его, здорового парня, которому государство дало образование, доверило большую работу… «Возьми же себя в руки, Санжа», — сказал он сам себе, невольно распрямил плечи и зашагал бодрее.

На другое утро Санжажав приехал во вторую бригаду. В морозном небе висело бледное солнце, временами сильный порыв ветра бросал в лицо снежной пылью. Надвинув ловуз{21} на самые брови, Санжажав подстегивал коня. Словно заснули укрытые снегом безмолвные поля, застыла степь. Но в бригаде царило оживление. Кончался год, и надо было подвести итоги работы. До нового года оставалось всего три дня. Санжажав отправился в загон.

— Почему силос не даете? — спросил он у одной из доярок.

— Как его дашь? — бойко ответила женщина. — Он мерзлый, голыми руками его не возьмешь, а вил нет.

— Что же смотрят бригадир и учетчик?

— Вот этого, доктор, мы не знаем, — засмеялась другая тонкобровая молодуха, сверкнув карими глазами.

Кто-то легонько тронул его за плечо.

Санжажав оглянулся.

— Ринчинханда!

На ней был толстый меховой дэл, теплые гутулы. В руках, как обычно, подойник.

— Доить пришла?

— Угу. — Девушка выглядела усталой, словно какая-то тень легла ей на лицо: резче обозначились скулы, глаза как будто потускнели. Она слабо улыбнулась: — Ты почему так долго не приезжал к нам? Все время проводишь с Цэдэвом? Ну, раз ты за него взялся, я уверена — толк из парня будет.

Санжажав поблагодарил девушку кивком головы, потом поинтересовался, как идут ее дела. Оказалось, не хуже, чем она ожидала. Всего от одной коровы девушка надоила семьсот литров, а от остальных тринадцати — двенадцать тысяч триста, в среднем по девятьсот, по тысяче литров от каждой.

— Я так боялась, что не выполню своих обязательств! Но меня здорово выручил подкорм. От силоса удои значительно повышаются. Одно плохо — пока его добудешь да в юрте у себя отогреешь, сколько сил и времени уйдет! Мне отец помогает.

— Вопрос о силосе я поставлю. Ну, а тебя разреши поздравить с отличными результатами. — И Санжажав горячо пожал ей руку.

— К нам зайдешь? — спросила Ринчинханда.

— Непременно.

Сидя в натопленной юрте у ярко пылающего очага, Санжажав с наслаждением пил маленькими глотками душистый чай. Что с Ринчинхандой? Сейчас она выглядела еще более изнуренной, чем днем. Или это только казалось при свете огня? Однако расспрашивать он не стал: захочет — сама расскажет. Прощаясь, пригласил:

— Приезжай на Новый год. На центральной усадьбе хорошая елка будет.

Подъезжая к дому, Санжажав придержал поводья — неподалеку сверкала голубоватым льдом речка. По речке с гиканьем носились ребятишки. Оказалось, они катаются на деревяшках, туго привязанных к гутулам. У некоторых это получалось очень неплохо. Раскинув руки в стороны, словно птицы крылья, они мчались наперегонки. Санжажав не знал такой игры. «Спортсменами будут», — подумал он.

Не успел он как следует отдохнуть, как за ним прислал Гунгажав. Поручение оказалось несколько необычным.

— Пока вы ездили, мы вас тут выбрали в комиссию по проведению новогоднего праздника и назначили председателем. Обязанности? Все очень просто, составите план, организуете елку — ну там игрушки, освещение, — да, чуть не забыл, и доску Почета оформите.

Заметив, что Санжажав не в восторге от этой новости, добавил:

— Вы не один будете все делать, у вас целая комиссия и заместитель. Угадайте — кто?

Санжажав стал думать: нет, он не знает. Мало ли молодежи в госхозе!

Гунгажав помедлил и сказал:

— Долгорсурэн, вот кто! Так решил секретарь ревсомольской ячейки. Решение окончательное, — пошутил он, — и обжалованию не подлежит.

На заседании праздничной комиссии были распределены обязанности. Санжажав с Долгорсурэн должны были оформить доску Почета и нарядить елку.

— С чего начнем? — спросил Санжажав.

— Почем я знаю? Как прикажешь, так и сделаю, — ответила она, отвернувшись. Резкий поворот головы, красивая шея. Кого же она ему напоминает? Ну конечно, Цэрэндулму. При всем различии во внешности есть у них что-то общее, то ли гордая осанка, то ли этот жест, которым Долгорсурэн откинула за ухо выбившиеся из прически волосы. Тепло волной прилило к сердцу.

— Зачем ты так со мной разговариваешь, Долгор? Давай вместе решать.

Неожиданно она со слезами в голосе ответила:

— Ты ведь считаешь меня, неспособной. Так что вряд ли я смогу тебе угодить.

Санжажав попробовал отделаться шуткой:

— Что ты все на меня нападаешь? Хватит издеваться над человеком! Сходила бы лучше к Гунгажаву за фотографиями для доски Почета.

«Нет уж, лучше быть плохим наездником, чем хорошим слугой!» Она порывисто встала и вышла, так хлопнув дверью, что с потолка посыпалась штукатурка.

Однако Санжажава, как ни странно, ее выходка не рассердила. Он лишь покачал головой. Хотел было вернуть девушку, но подумал, что навлечет на себя еще больший гнев. Очень скоро дверь отворилась, и на пороге появилась Долгорсурэн. Она казалась совершенно спокойной.

— Вот посмотри, это список передовиков. Гунгажав дарга сказал, что завтра ты сам их сфотографируешь и к тридцатому чтобы все было готово.

— Я думал, что ты не вернешься! — без всякой задней мысли сказал Санжажав.

«Ты бы, конечно, не вернулся, — подумала Долгорсурэн. — Но я ведь люблю тебя!»

Санжажав невольно залюбовался девушкой. Что-то новое появилось в ней. Беспокойный блеск темных глаз, опушенных короткими густыми ресницами, плохо вязался с грустным, почти кротким выражением лица. Она стояла, чуть откинув назад голову. Платок соскользнул на плечи, открыв белую стройную шею.

— Значит, всех этих людей я должен буду сам разыскивать? Нечего сказать, хорошее заданьице!

— А ты как думал? Они будут сидеть и дожидаться, пока ты к ним пожалуешь? — Но, заметив, что Санжажав и в самом деле огорчен, уже более мягко добавила: — Некоторые сейчас в центральной усадьбе. — Однако на большее ее не хватило, и она не преминула съязвить: — Ринчинханда твоя живет не так уж далеко. Да и зачем тебе ее снимать? У тебя, я думаю, не меньше сотни ее фотографий.

Санжажав неторопливым жестом откинул со лба непокорную прядь. Задумался.

— Послушай, Долгорсурэн, почему ты всегда ссоришься со мной? Тогда в степи, помнишь? Я ослышался, или ты пошутила? Ну, есть у меня снимки Ринчинханды. И не только ее. Я и Намдака-гуая сколько раз снимал! Почему же ты считаешь, что у меня их целая сотня? Может, ты объяснишь?

— Очень просто! Других девушек ты не фотографируешь.

— Ну хорошо, я с ней в дружбе. Что из того? Она — славная девушка, отличная работница. Вот и все. Поверь мне!

— Ринчинханда хорошая, и ты хороший. Все правильно.

Удивляясь собственной выдержке, Санжажав спокойно ответил:

— Тебя не переспоришь! Давай отложим этот разговор. Завтра я встану пораньше и все сделаю. А вечером мы с тобой снова увидимся. Ладно?

Он слегка сжал ей руку выше локтя, от чего лицо девушки залилось румянцем.

Почти весь следующий день ушел у Санжажава на выполнение нового задания. Только к вечеру он возвратился домой и, наскоро поужинав, принялся проявлять пленку. За этим занятием и застала его Долгорсурэн. Она сразу же включилась в работу, и Санжажаву это было приятно. Она брала еще мокрые снимки, выносила их на свет и рассматривала.

— Неплохо получается, — говорила она, а уж если Долгорсурэн сказала «неплохо», значит, это и в самом деле хорошо.

Когда все снимки были отпечатаны, Санжажав зажег свет.

Прищурившись, Долгорсурэн в упор смотрела на портрет Цэрэндулмы: «Такая красавица, а мужа не сумела удержать. Вот повезло этой Ринчинханде!» Однако Санжажаву и в голову не могло прийти, о чем думает в этот момент Долгорсурэн. Он невольно залюбовался бровями девушки: «Какие-то они необычные, словно искусный мастер нарисовал их самой тонкой кисточкой». И почему это раньше ему казалось, что лицо у Долгорсурэн слишком полное? Совсем нет! У нее слегка припухлые, как у ребенка после сна, щеки, а кожа гладкая и нежная. Так и хочется прикоснуться к ней. Этим вечером они почти не разговаривали. Долгорсурэн молчала, а Санжажав испытывал неведомое чувство робости перед этой девушкой. Это и радовало его и тревожило.

Как только все было сделано, Долгорсурэн заторопилась домой. Уже вечер, ей пора.

— Я провожу тебя, — сказал Санжажав.

— Не надо. Живу я недалеко. Погода хорошая. До свиданья!

Почувствовав в своей руке ее мягкую ладонь, Санжажав сделал еле заметное движение — еще немного, и девушка очутилась бы в его объятиях. Но этого не произошло.

Вырвав руку, Долгорсурэн сказала, словно по лицу ударила:

— Ну разве ты не негодяй? Одну в Улан-Баторе оставил, здесь другой обзавелся, и со мной не прочь поиграть. Не стыдно?

Санжажав отскочил как ошпаренный. И долго после ее ухода не мог прийти в себя. Он не знал, сердиться ему или смеяться, но чувствовал — эта девушка любит его, и всем сердцем тянулся к ней. Ночью поднялся ветер. Он беспокойно стучал в окно, завывал в печной трубе. Санжажав лег в постель и натянул на голову старенькое одеяло. Но сон не шел к нему. Санжажав поднялся, подошел к окну. Скрывая все вокруг, кружились в бешеном танце хлопья снега. Санжажав с трудом вышел из дому — у двери намело большой сугроб.

В канун Нового года на центральной усадьбе было очень оживленно. У многих домов и юрт стояли привязанные кони. Это приехали в гости жители соседнего сельскохозяйственного объединения. С наступлением сумерек, когда на заснеженную землю легли густые тени, все собрались в гостинице. Начался новогодний праздник. После кинофильма заиграла музыка, и самые смелые пустились в пляс. Молодежь устроила игры, старики затянули песни. По случаю Нового года работники столовой постарались вовсю — на столах было много разной снеди, пива и вина.

Долгорсурэн провозилась с прической и немного опоздала. Когда она вошла, в глаза ей сразу же бросились Санжажав и Ринчинханда. Они танцевали у елки. Санжажав, наклонившись к девушке, говорил ей что-то, очевидно, очень смешное, потому что она весело смеялась и даже грозила ему пальцем. От взгляда Долгорсурэн не укрылось и то, что на Ринчинханде был новенький шелковый дэл, красиво облегавший ее тонкую фигурку. «Оса, — подумала Долгорсурэн. — И зачем она так затянулась поясом?»

Какой-то паренек, очутившийся рядом с Долгорсурэн, неизвестно почему вдруг сказал:

— Правда, хорошая пара? Говорят, у них скоро свадьба.

— Что вы сказали? — спросила Долгорсурэн. — Повторите!

Паренек с недоумением посмотрел на нее и на всякий случай отошел. Долгорсурэн прикусила нижнюю губу, почувствовала солоноватый вкус крови, поднесла ко рту платок.

Ринчинханду окружила молодежь. Ее поздравляли с трудовыми успехами, хвалили снимок, помещенный на доске Почета.

— Еще один танец, Ринчинханда, — попросил Санжажав, и они легко заскользили, кружась в вальсе.

Вдруг Ринчинханда остановилась и поднесла руку к горлу.

— Что с тобой? — испуганно спросил Санжажав.

— Ничего, — через силу улыбаясь, ответила она, — голова закружилась. Сейчас пройдет.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Ты здорова? — Только сейчас он заметил проступившие сквозь румянец коричневые пятна на лице девушки. «Да она же беременна!»

Взяв ее под руку, Санжажав осторожно вывел Ринчинханду из круга.

— Ты с мужем? Кто он? Почему ты не привела его сюда? Мне было бы приятно с ним познакомиться.

Сидя в углу, зоркая Долгорсурэн сразу заметила, как вспыхнула Ринчинханда. Дорого бы она дала, чтобы узнать, о чем шел у них разговор. Прячась за спины других, девушка продолжала наблюдать за Санжажавом. Вскоре она, к своему немалому изумлению, увидела, что Ринчинханда прощается и уходит. Тут она больше не вытерпела и вышла из своего убежища.

Увидев ее, Санжажав просиял. Но смягчить Долгорсурэн было не так-то просто.

Положив ему руку на плечо и чувствуя, как сильными толчками бьется в груди непокорное сердце, Долгорсурэн, улучив момент, с напускным равнодушием сказала:

— Почему ты не проводил Ринчинханду? Вот уж не думала, что ты можешь оказаться таким невежливым!

— Тебе это непременно нужно знать?

Она пожала плечами, чуть вскинув тонкие брови.

— Раз уж тебе так хочется… Во-первых, она ушла не одна, а с друзьями. Во-вторых, ее ждал муж. Разве это не законное желание — слушать новогодний бой часов наедине с любимым?

Долгорсурэн молчала. Потом едва заметная улыбка тронула ее губы. Стараясь скрыть беспокойный блеск глаз, она опустила ресницы, еще не веря услышанному, силясь скрыть радостную дрожь в голосе, спросила:

— Выходит, тебя в дураках оставили? И ты это допустил? Ездил, ездил — и все без толку. Как же так, а?

Она сказала это довольно громко, и в другое время Санжажав оглянулся бы: не слышал ли кто ее слов. Но сейчас ему было все равно. Он лишь сильнее сжал руку девушки, покорно лежавшую в его ладони, и тихо попросил:

— Перестань мучить меня, Долгорсурэн.

Она ничего не ответила, только в глазах ее неожиданно блеснул озорной огонек. Это был какой-то необыкновенный вечер. Все вокруг казалось Санжажаву прекрасным, исполненным особого смысла. Долгорсурэн казалась ему самой стройной и легкой, самой прекрасной девушкой на свете. «Она остра на язык и любит мучить, — мелькнула мысль. — Но лучше ее нет никого».

Долгорсурэн старалась казаться равнодушной, а Санжажав ни на шаг не отходил от нее. Уступив просьбе подруг, Долгорсурэн задорно и весело спела песенку о молодом комбайнере. У нее был удивительно мягкий, приятный голос.

Когда Долгорсурэн кончила, все шумно зааплодировали. Оживленная и радостная, стояла она в кругу молодежи, чуть откинув назад голову с высокой прической. Заметив, что баянист задорно подмигнул девушке и она кивнула ему в ответ, Санжажав почувствовал, как шевельнулась в нем ревность. Долгорсурэн взяла у баяниста его баян и сыграла несколько незнакомых песен. Потом, отыскав глазами Санжажава, знаком подозвала его к себе. Он стоял перед ней, высокий, чуть сутулый, непокорная прядь волос упала на лоб.

— Споем вместе, — предложила она и, не дожидаясь его согласия, растянула мехи. Он смущенно улыбнулся, но отказываться не стал. Петь он любил, и об этом в госхозе уже знали. Все так же смущенно улыбаясь, Санжажав подался немного вперед, голос его, густой и сильный, заглушил звуки баяна. Пел он свободно и легко, словно в раздумье, слегка покачивая головой. Пел о том, как клонятся к земле травы под тяжестью росы, как шумит ветер в молодых тополях, как цветет черемуха и тихо плещется вода. Санжажав умолк и немного погодя снова запел:

Санжажаву долго хлопали, а Долгорсурэн дольше всех. Постепенно народ стал расходиться. Осталось лишь несколько человек, встретивших у новогодней елки утро. Санжажав с Долгорсурэн и Галсандагва с женой пошли в столовую. Но там уже ничего не было, все было съедено и выпито. Однако Санжажав пошептался с буфетчицей, и она достала откуда-то целых две бутылки. Вчетвером они уселись в укромном уголке. В столовой еще был народ. Санжажав налил всем вина, а ему даже досталась рюмка «столичной». Араты без конца подходили к Санжажаву. Каждый хотел чокнуться с доктором. Потом Санжажав поднял рюмку и негромко, так, чтобы его слышала только Долгорсурэн, как-то особенно мягко сказал:

— Я хочу выпить за то, чтобы мы с тобой ближе узнали друг друга.

— Это правда? — лукаво спросила Долгорсурэн.

Санжажав ласково и немного печально посмотрел на девушку. Таким растерянным и счастливым Долгорсурэн видела его впервые. Она вспыхнула:

— Право, какой ты… Я ведь не пью вина! — Но, заметив, как он сразу помрачнел, поспешила добавить: — А сейчас выпью. С Новым годом, Санжа!

Она пригубила рюмку. Санжажав подождал, пока она выпьет все до дна, и сказал: «Ну вот и хорошо», — и выпил свою.

Когда они вышли на улицу, слабый рассвет уже пробивался сквозь тучи. С запада дул сильный ветер. К утру он утих, но все же успел принести сюда ледяное дыхание гобийской пустыни. Молодые люди свернули за угол. Санжажав слегка захмелел, и это придало ему смелости.

— Может, зайдем ко мне? Посидим вдвоем — я хочу сказать тебе одну вещь, — стараясь перекричать ветер, заговорил Санжажав.

Долгорсурэн тотчас отняла руку.

— Еще чего не хватало! Я не Ринчинханда — по чужим домам ходить не люблю. А ты тоже — хорош. Чуть ли не ночью зовешь девушку к себе. За кого ты меня принимаешь!

Санжажав опешил и долго молчал, не зная, что ответить, и испытывая мучительную неловкость. Но когда он снова взял девушку за руку, она не сопротивлялась. Глядя на его побледневшее лицо, Долгорсурэн неуверенно произнесла:

— Может, пора по домам?

Ветер шевелил волоски на ее лисьей шапке, и от этого шапка казалась живой. Санжажаву захотелось ее потрогать.

— Рано еще. Ведь Новый год не каждый день бывает. Постоим еще немного.

— Нет! — решительно ответила девушка. — Я замерзла. До свиданья.

— Долгорсурэн! — упавшим голосом позвал Санжажав, но она даже не оглянулась.

С досады он сдвинул на затылок свой ловуз, не чувствуя, как мороз пробивается за воротник, и долго еще стоял, глядя ей вслед.

Весна пришла неожиданно: еще вчера царство снега казалось несокрушимым, а сегодня утром солнце обрушило на землю волны тепла. Снег стал вдруг ноздреватым, пахучим, в оврагах и падях засочились первые струйки талой воды. И побежали дни, теплые, радующие душу, рождающие надежду. Однако нет-нет да и подует с гор резкий ветер, начнет хозяйничать в степи, заберется под тэрлик, и кажется, будто и не было тепла. К берегам Скалистой начали свозить бревна. Со дня на день строители должны были приступить к сооружению моста. Намдак-гуай подвозил материалы и не переставая ворчал: не могли раньше мост построить, сколько горючего зря пропало, почитай, несколько тонн бензина в грязь вылили. Но конец этому пришел.

На одном из совещаний трактористов и шоферов Намдак-гуай поинтересовался, когда окупятся затраты на строительство моста.

Шаравдо дарга деловито щелкнул костяшками на счетах:

— Через два года. А потом мост будет приносить чистую прибыль. — Директор жадно затянулся папиросой.

— Значит, правильное это было решение строить мост? — спросил Гунгажав.

— Правильное, — согласился Шаравдо.

— Тогда распорядитесь, товарищ директор, чтобы строили ускоренными темпами, — предложил Намдак.

Весна принесла Санжажаву новые заботы и огорчения. Наступило время расплода мелкого рогатого скота, а кормов, соли и теплых подстилок не хватало. Не хватало и рабочих рук. Бывало, что одному человеку приходилось ходить за семьюдесятью — восемьюдесятью ягнятами или козлятами. Разве успеешь всех их вовремя накормить? И молодняк зачастую голодал. Неумело использовали и подсосный прикорм, не хватало теплых помещений. Молодняк начал слабеть. Санжажав созвал всех фельдшеров и санитаров и распределил между ними пастбища и фермы. Сам он с огромной докторской сумкой скакал от одного участка к другому на своем взмыленном коне. Санжажав знал, что в прошлом году и госхозе пало до пятнадцати процентов молодняка, и опасался, как бы и сейчас не случилось то же самое. Все чаще вспоминал он своих университетских преподавателей. Как бы сейчас пригодился бывшему студенту их добрый совет! «Что я за врач, если не могу ничего предпринять против падежа? «Что толку от такого доктора?» — скажут люди, и это будет справедливо».

Приехав как-то раз в контору, Санжажав застал там Галсандагву и, не здороваясь, с ходу бросил:

— Как дела на твоем участке?

Галсандагва поднял на него глаза, красные от бессонницы, стряхнул пепел с папиросы и угрюмо ответил:

— Падеж начался.

Санжажав помрачнел, нервно провел рукой по лицу — его опасения подтвердились.

— Я так и знал, — в раздумье произнес он. — Ничего удивительного нет, к зиме подготовились плохо. Да и потом, разве под силу одному чабану выходить, положим, девяносто ягнят? Конечно, нет.

— Как вы думаете, можно падеж приостановить?

— Не знаю. Главное, базы нет, ни помещений, ни нужных кормов. Вы сами-то думали об этом?

— Думал, — сердито отозвался Галсандагва.

— Что же это получается — я не знаю, вы не знаете, так и будем, значит, наблюдать, как дохнут ягнята? Нет, дорогой, ни один врач, если только он настоящий врач, не станет сидеть сложа руки при таком положении. Расскажите-ка поподробней: сколько молодняка пало, сколько больных.

— В семи отделениях из трех тысяч шестисот ягнят пало двести семьдесят три; еще триста совсем ослабели. В эти двести семьдесят три входят не только заболевшие, но и те, что не перенесли холода и плохой кормежки. И таких не менее пятидесяти. Выходит, мы с вами летом напрасно глотку драли насчет подготовки к зиме, все осталось по-старому, помещений нет, кормов тоже, людей не хватает.

— Да, с нашим директором трудно договориться. Он и сейчас ничего знать не желает. Я давно подметил: как только успехи какие-нибудь, так сразу рапорт посылает — о достижениях, а в недостатках всех винит, кроме себя. Ну, я с ним еще поговорю. Ждать, видно, больше нечего. Под лежачий камень вода не течет.

Чем окончился разговор Санжажава с директором, Галсандагва так и не узнал. Только всю ночь напролет за тонкой перегородкой, отделявшей комнату Санжажава от квартиры Галсандагвы, раздавались шаги. «Ничего не вышло у Санжажава», — решил зоотехник. Но вскоре после этого, когда они с ветврачом обсуждали в конторе план дальнейшей работы и Галсандагва делал карандашом пометки в своем рабочем блокноте, тишину маленького поселка нарушили шум и фырканье нескольких машин. Это были ЗИС-5 и ЗИС-150. Они доставили из аймака людей, которые должны были помочь перевозить корма поближе к стойбищам. Выйдя на крыльцо, Санжажав жадно вдохнул холодный, еще по-зимнему морозный воздух, и от этого у него навернулись на глаза слезы, перехватило дыхание. Он распределил людей по участкам, дал им в проводники аратов, и они сразу же поехали возить сено, хотя день клонился к вечеру и на долину уже легли сиреневые тени. Бригада из аймака пробыла в госхозе всего несколько дней, но успела сделать много. Молодняк больше не голодал, случаи падежа стали редкими. Санжажав повеселел и, не скрывая своей радости, сказал Галсандагве:

— Видал? Все наши беды произошли из-за плохой подготовки к зиме и весне.

В ответ на это зоотехник как-то криво усмехнулся:

— Получается, что заготовка кормов тоже входит в задачи врачей и фельдшеров. А кто скот лечить будет?

Разговор этот происходил накануне совещания — его созвал Санжажав, чтобы поговорить с аратами, посоветоваться, как с меньшими потерями закончить весенний сезон. Было высказано немало дельных предложений. Их Санжажав брал на заметку. Его засыпали вопросами; на одни он сам отвечал, на другие не мог и обращался за помощью к старым, опытным скотоводам, к Галсандагве. После собрания зоотехник подождал, пока Санжажав соберет свои бумаги, и, шагая рядом с ним по улице, утонувшей в потемневших сугробах, спросил с плохо скрываемым удивлением:

— Как это вас, Санжажав, на все хватает? Вы беретесь за любое дело! Двужильный вы, что ли?

В темном весеннем небе загорались звезды. Они везде: над родной столицей и далеко от нее, над маленьким госхозным поселком. Наверное, и Цэрэндулма видит их! Было очень тихо. Санжажаву вдруг стало грустно от этой тишины, и он не сразу ответил:

— Так, видно, поступает каждый, у кого не спит совесть.

Заботы о молодняке заслонили от Санжажава все остальные дела, он даже забыл о животных, находившихся на карантине, а когда вспомнил, первым долгом отправился к Цэдэву. За ночь подморозило, дорога покрылась ледяной коркой, сверкавшей на солнце, конь шел нехотя, то и дело косясь на седока и выгибая крутую шею. Под копытами у него похрустывал ледок. Степь, казалось, еще не пробудилась от зимней спячки. «Ничего, — думал Санжажав, — пройдет несколько дней — и зима отступит». Будь же благословенна пора пробуждения — ранняя весна, ты не менее прекрасна, чем время самого буйного цветения, ибо в тебе заложено начало грядущих светлых дней!

Санжажав приехал на место гораздо позднее, чем он рассчитывал. Солнце стояло уже высоко, когда показалось урочище, где зимовал карантинный скот. Цэдэв только что задал скоту сена и теперь стоял возле юрты в своем стареньком, изношенном дэле. Прикрыв ладонью глаза от солнца, он пристально вглядывался в показавшегося вдали всадника. Узнав доктора, побежал ему навстречу. Захлебываясь от волнения, Цэдэв рассказывал: да, падеж в его стаде был, но совсем маленький. И, как он считает, не по его вине, просто животные не перенесли болезни.

Санжажав обследовал стойбище. Ох, ленится еще Цэдэв. Подстилка у животных жиденькая, место, где они спят, не расчищено. Видя, как хмурится Санжажав, Цэдэв заискивающе смотрит ему в глаза, но ни о чем не спрашивает. Первым молчание нарушил Санжажав:

— Цэдэв!

— Слушаю вас, Санжажав-гуай.

— Как же не будет падежа, если скот спит невесть на чем? У тебя что, соломы не хватает?

Голос у Санжажава суровей, чем обычно. Цэдэв опускает глаза и старательно разглядывает свои гутулы. Больше Санжажав не сказал ни слова, только покачал головой и велел принести ему лопату. Стойбище было сильно запущено. Санжажав весь взмок, разбивая лед, ему пришлось даже сбросить шапку и расстегнуть дэл у ворота. Цэдэв снова убежал и вернулся с фельдшером. Они принесли лопаты и кайло. Полдня ушло на приведение в порядок стойбища. Оно было очищено ото льда и, покрытое сухой подстилкой, радовало глаз.

— Теперь вы знаете, каким должно быть стойбище? — спросил Санжажав. — Сможете поддерживать его в таком состоянии?

Цэдэв сконфуженно улыбнулся.

— Сможем!

— Уж он сможет! Не слушайте его, товарищ доктор, — вмешался фельдшер.

— Посмотрим. Слово надо держать. Верно, Цэдэв?

Санжажав уже заканчивал осмотр стада, а солнце садилось за горизонт, когда в урочище приехал посыльный, — главного ветврача требовал к себе директор. Перед отъездом Санжажав зашел в юрту поговорить с Цэдэвом. У Цэдэва был уже не такой подавленный вид — он немного приободрился. На прощанье Санжажав сказал ему:

— Я непременно зайду к твоей матери. Спросит о тебе — скажу: к лучшему изменился сын, ленится меньше.

Санжажав взялся за поводья, когда Цэдэв смущенно обратился к нему:

— Доктор-гуай, я хочу кое о чем спросить вас. Можно?

— Конечно! Что у тебя еще?

Однако Цэдэв не торопился и все переминался с ноги на ногу.

— Может быть, в другой раз? — нетерпеливо сказал Санжажав.

Откладывать до другого раза Цэдэв не хотел. Он подошел к Санжажаву и положил руку на край седла.

— Лучше я сейчас спрошу. Только не знаю, как начать.

— Ну, что там у тебя случилось?

— Доктор, вы бываете во второй бригаде и, верно, знаете, как себя чувствует Ринчинханда.

К превеликому удивлению Цэдэва, Санжажав улыбнулся и, как ни в чем не бывало, ответил:

— Так бы и сказал. Я был там совсем недавно. Она чувствует себя хорошо.

— Понятно, — с облегчением вздохнул Цэдэв и почему-то отвернулся.

Санжажав мягко спросил:

— Я скоро опять там буду. Может, передать ей что-нибудь?

Цэдэв только головой покачал: чего там передавать — и пошел к юрте. Всю дорогу Санжажав думал о Цэдэве. Интересно, как сложится его жизнь? Каким он станет, этот неуклюжий, слабовольный парень?

Санжажав так увлекся своими мыслями, что перестал подхлестывать коня, а тот, воспользовавшись случаем, плелся шагом. Опомнился Санжажав, лишь когда солнце уже село и только отблеск его невидимых лучей окрасил горизонт в бледно-розовые тона. Санжажав хлестнул коня, и тот, сердито закусив удила, в один миг домчал его до дома.

Было уже за полночь, а Санжажав еще не ложился. По старой привычке он подводил итоги за день, блокнот, казалось, распух от всевозможных записей; тут были и диагнозы, и истории болезней, и методы лечения, и многое другое. Обычай записывать все, что произошло за день, Санжажав завел с первого дня приезда в госхоз. На плите уютно заворчал чайник. Санжажав налил в стакан крепкого до черноты ароматного чаю, и ему вдруг захотелось прочесть свои первые записи. Санжажав с улыбкой переворачивал страницу за страницей, как будто и не он писал эти сбивчивые, торопливые строки. Вот его запись о Ринчинханде. Милая девушка! Она первая поверила в его силы, поддержала его. Он непременно навестит ее в ближайшее время, как только соберется во вторую бригаду. Перевернул еще несколько страниц. Вот его знакомство с Цэдэвом, их разговор. Потом встреча с матерью Цэдэва.

А это что? Кровь бросилась Санжажаву в голову. Гулко забилось сердце. Кривые строчки, перечеркнутые слова — стихотворение о Долгорсурэн, первая запись, посвященная ей:

В конце стихотворения стояло несколько жирных вопросительных знаков. Дальше было написано: «Хороших девушек, таких, как Долгорсурэн, много. Но почему она все время норовит поссориться со мной?» Санжажав тихонько засмеялся. А что, если они с Долгорсурэн когда-нибудь будут вместе и она доберется до его блокнота? Ох, и достанется ему! Санжажав перевернул страницу. Вот запись о лошадях, которые погибли на скачках. Он так и не разгадал причины…

Давно уже перевалило за полночь, когда Санжажав сел за письмо своим университетским преподавателям. Еще утром он решил написать им. Надо было посоветоваться по некоторым вопросам. Закончив письмо приглашением приехать к нему на лето, Санжажав расправил затекшие руки. Начинало светать.

Разбудил Санжажава громкий стук в дверь. Он открыл глаза — на пороге стоял директор.

— Ну и спишь ты, доктор! Хоть из пушки пали — не разбудишь. Поднимайся, на работу пора!

Было уже совсем светло. Солнечные блики лежали посреди комнаты — значит, время близилось к полудню. Санжажав стал быстро одеваться. Впопыхах он никак не мог попасть в рукава, Шаравдо терпеливо ждал, рассматривая книги, лежавшие на столе.

— Ну, доктор, как дела с молодняком?

— Порадовать вас не могу.

— Как же так? Зоотехников и фельдшеров полно, а молодняк гибнет! Почему, спрашивается? Мер, значит, не принимают!

— А разве вы забыли ваш приказ: все силы бросить на уборку? Вот мы и остались к весне без теплых помещений, без… — Он не договорил.

Директор жестом прервал его, нахмурился:

— Сейчас еще припомнишь, как я тебе соломы не давал? Только знай, араты веками обходились без соломы! Ведь земледелие мы в последние годы стали развивать. Тебе это, конечно, неизвестно. И учти, в те времена ни ветврачей, ни зоотехников в помине не было. И ничего! Сейчас вас целая армия, а что толку? Ну что, скажи ты мне, дураку, толку?

— Не в одной соломе дело, товарищ директор.

— Ладно, приходи скорее в контору, поговорим. Только предупреждаю — приятного будет мало.

— А я и не сомневаюсь в этом, — не выдержал Санжажав. — Захочется вам поругаться — вы и зовете меня. Видно, больше не с кем.

Неизвестно почему, Шаравдо вдруг расхохотался. Его грузное тело сотрясалось от смеха. Вытирая слезы, он сказал:

— Не человек ты — бензин. Ну, а я люблю спичкой чиркать, вот и вспыхивает огонь.

Санжажав натянуто улыбнулся.

— Каковы же все-таки потери, доктор?

— Голов около пятисот.

— С ума сойти можно! А падеж прекратился?

— Почти.

— Почти! Нет, вы только послушайте, что он говорит! Плохо вы исполняете свои обязанности, товарищ ветеринарный врач. Под суд меня хотите подвести! Подумать только — пятьсот голов! Ладно, приходите в контору, там разберемся.

«Работы невпроворот, а тут еще на совещании сиди», — с досадой думал Санжажав, идя в контору.

В маленьком тесном кабинете директора людей собралось немного, но было темно от табачного дыма и шум стоял невообразимый. Санжажав присел на единственный свободный стул. Ну, сейчас начнется! Он внутренне подобрался, приготовился к крутому разговору.

Но Гунгажав дарга сказал:

— Товарищ директор, давайте ближе к делу, и отпустим наших докторов — работа не ждет.

Шаравдо хлопнул ладонью по столу.

— Товарищи! Строители простаивают. А этого нельзя допускать. Будем строить коровник. Только надо решить, где лучше его поставить. Вопрос этот спорный. Прошу высказываться.

— А вы расскажите, как планируется строительство других объектов, — попросил кто-то.

— Мы намерены ежегодно строить по нескольку помещений для крупного рогатого скота, главным образом для коров, голов на сто каждое. Строить будем на берегу реки, ближе к центральной усадьбе. Это и для транспортировки удобнее и электричество проще будет туда провести, чтобы механизацию начать, и руководить производством станет легче.

С места поднялся Галсандагва. Под желтовато-смуглой кожей заходили желваки.

— А как мы этих коров кормить будем, интересно? Ведь силосные ямы далеко. Особенно ямы с кукурузным силосом.

— А машины у нас для чего? Будем подвозить. Кстати, жилые дома для рабочих тоже будем там строить. Обеспечим скот кормами, не беспокойтесь.

— А сено как будем доставлять? А солому? А свеклу? — спросил Санжажав. — Тоже машинами? Да ведь одной корове надо четыре тонны сена. Выходит, все госхозные машины круглый год будут одни коровники обслуживать.

Послышался смешок. Только сейчас Санжажав увидел Долгорсурэн. Удивительно, как умеет эта девушка оставаться незамеченной! С явным намерением вогнать доктора в краску, она бросила:

— Зато уважаемому доктору будет совсем близко на работу!

Санжажав не остался в долгу и с самым серьезным видом ответил:

— Верно, начальников у нас много, и каждый заботится о своих удобствах.

Санжажав попал в самую точку, потому что раздался взрыв смеха.

— Потише, молодежь! Нечего смеяться над директором!

— Давайте, товарищи, посерьезнее, — решил выручить директора Гунгажав, — продолжим наше обсуждение.

— Если построить коровники и другие помещения вблизи центральной усадьбы, а машин для подвозки кормов окажется мало, надо будет подумать о лошадях, — вставил свое слово механик, человек средних лет, очень разумный, но немного медлительный.

— Может, товарищ Санжажав скажет, что он думает по этому поводу? — спросил Гунгажав.

— Скажу, — ответил Санжажав. — Мне кажется, что план директора страдает одним маленьким недостатком. Дело в том, что он построен лишь с учетом нынешних условий. А где перспектива? Поселок будет расти, и наши будущие фермы неизбежно попадут в самый его центр. Этого допустить нельзя. Потом проблема кормов. Даже при грубом подсчете видно, что нам не обеспечить подвоз сена и силоса.

— Конкретнее, — перебил его Гунгажав, — что вы предлагаете?

— Строить надо не возле самого поселка, а дальше к северу, вдоль реки. В окрестностях озера Холбо. То есть ближе к посевам кормовых, сенокосам, там хорошие пастбища и много воды.

Галсандагва поддержал предложение доктора. Дондок тоже, чем немало удивил не только Санжажава, но и директора. Однако последнее слово оставалось за директором, и теперь все ждали, что он скажет. Шаравдо, ни на кого не глядя, нервно вертел в руках ручку, тщетно пытаясь притвориться равнодушным. Его выдавали красные пятна на лице и взмокший лоб.

Первой нарушила тишину Долгорсурэн:

— Санжажав-гуай в свое время выступил против строительства зернохранилища. А сейчас он думает, я ему спасибо скажу за то, что скот будет топтать посевы. Благодарю вас, товарищ доктор. Только… — она на мгновение остановилась, — не рассчитывает ли доктор, работая в отдаленных местах, остаться бесконтрольным?

— Простите, но я не имею привычки жертвовать государственными интересами ради личных. Хотя вам это, видимо, непонятно, поскольку по себе судите, — с иронией произнес Санжажав.

— Разговор не по существу, — прервал доктора Гунгажав, — представляю, что было бы, живи эти двое в одной юрте!

Санжажав вдруг подмигнул Долгорсурэн и весело сказал:

— А у нас с ней разногласий еще больше, чем вы думаете. Правда, Долгорсурэн?

Девушка покраснела, потом побледнела и под общий смех и шутки пулей вылетела из кабинета, бросив на ходу:

— Зубоскал!

— Давайте решать, товарищ Шаравдо! Время идет, — сказал Гунгажав.

— А что мне решать! Пусть вот он решает, — кивнул директор в сторону Санжажава.

— Предложение доктора имеет свои преимущества, — негромко, но отчетливо сказал Дондок.

Шаравдо умел, когда это было неизбежно, покоряться обстоятельствам. Поборов неловкость и покусывая от волнения губу, он предложил осмотреть места будущего строительства и составить акт.

Жизнь Санжажава, полная тревог и волнений, шла своим чередом. Каждый новый день приносил новые заботы. С приходом весны забот прибавилось. Еще студентом, мечтая о будущей самостоятельной работе, Санжажав взял себе за правило: «Ни одной минуты, потраченной зря». Приехав в госхоз, он мечтал заняться исследовательской работой. Но ни практика, ни некоторые его опыты не принесли желаемых результатов. В жизни оказалось все гораздо сложнее, чем в мечтах. Однако Санжажав был не из тех, кто легко отказывается от задуманного. Где, как не на практике, рождаются открытия? Разумеется, если плыть по течению и ничего не предпринимать, то с научной работой надо распрощаться. Нужны выдержка и настойчивость. Может, отложить исследования до осени? Отложить? Но не значит ли это признаться в собственной слабости? Хотя время сейчас действительно напряженное: бесконечные поездки по отдаленным участкам и пастбищам, вечная тревога за молодняк, за благополучный исход весенней животноводческой кампании. Погода все еще не установилась. С утра подмораживало, днем таяло, вода в оврагах сердилась и бурлила. А к вечеру начинал дуть сильный ветер, обжигал лицо, пробирал до костей. А за ночь степь снова покрывалась льдом. Но вот весна сжалилась и перестала шутить с людьми. Заструились по степи ручейки. Пробивалась из земли, зеленела трава, отвоевывая себе место у прошлогодней, пожелтевшей. Скот перевели на подножный корм, зашумела, загудела степь.

Санжажав вместе с фельдшерами и зоотехниками наметил ряд мер по оздоровлению животных. Необходимо было снова провести осмотр, сделать прививки, исследовать водоемы и пастбища, постоянно наблюдать за больными животными. Сам Санжажав взялся провести обследование госхозного табуна. Результаты ошеломили его. Почти у тридцати процентов лошадей были скрытые признаки заболевания сапом. Тут Санжажав вспомнил, что рассказывал ему Дондок о лошадях, павших на прошлогоднем надоме. И ему стало не по себе. Может, они тоже были больны сапом?

Он еще и еще раз осматривал коней, но диагноз остался тот же: сап.

Санжажав поделился с Дондоком своими опасениями и сказал:

— Врачи научились распознавать сап, но лечить его как следует пока не умеют. Заболевание это очень опасное и дает тяжелые последствия. Люди тоже заражаются сапом, часто умирают от него. Животные же страшно истощаются и быстро теряют силы. Не менее десяти процентов лошадей, больных сапом, гибнет.

— Подумать только! — пробормотал Дондок — Еще на людей эта зараза перейдет. Что же делать?

Санжажав потребовал, чтобы заболевших животных немедленно отделили от здоровых и установили за ними наблюдение. Директор и тут стал ему поперек дороги: кони, видите ли, нужны для разъезда; кроме того, госхоз может сорвать план по производству кумыса. Спасибо, вмешалась партийная организация и помогла Санжажаву добиться своего. Итак, больных лошадей изолировали. Но что делать дальше? Как их лечить? Ведь сап легко может перекинуться дальше, выйти за пределы госхоза. Значит, необходим строжайший карантин. Мысль о сапе ни днем, ни ночью не давала Санжажаву покоя. Он перечитал все учебники, но этого ему показалось мало, и он разыскивал книги и брошюры, где хоть что-то можно было прочесть о сапе и о сопутствующих ему болезнях.

Как-то вечером Санжажав сидел у распахнутого окна — было тепло и тихо. «А почему бы не написать в университет?» — пришла в голову мысль. И Санжажав написал своим учителям Гомбожаву и Мунхбату и еще Норолхожаву. Санжажав просил прислать ему брошюры, книги и статьи, которые могли выйти после того, как он уехал из Улан-Батора. Совсем отдельно он написал Цэрэндулме, рассказал ей о своих неудачах и не скрыл того, что порой его охватывает отчаяние. Ей он мог доверить все, что угодно. Как раз когда он запечатывал конверт, с поля пришла машина. Среди приехавших он увидел Долгорсурэн, в рабочей одежде, посмуглевшую от первых весенних лучей.

— Долгорсурэн, здравствуй! — крикнул он, высунувшись из окошка, когда девушка проходила мимо его дома.

— Добрый вечер, — ответила Долгорсурэн и пошла дальше.

Не зная, как остановить ее, Санжажав выскочил на улицу прямо из окна и… попал в объятия самого директора.

— Что это такое? — возмутился Шаравдо. — Безобразие, ответственный товарищ, врач — и вдруг из окна выскакивает. Забыл, что все нормальные люди ходят через дверь?

Санжажав стоял потупившись, словно провинившийся школьник перед учителем.

— И когда ты только повзрослеешь?

Санжажав пообещал, что скоро, и, не успел директор уйти, бросился за девушкой. Но ее и след простыл. Он долго стоял у дома Долгорсурэн, но она так и не появилась. Видела же, в какое дурацкое положение он попал из-за нее, и не могла в награду подождать хоть немного?

Так и не встретившись с Долгорсурэн, Санжажав вернулся к себе.

Как и накануне, он снова засиделся допоздна. В двенадцать обычно выключали свет. И Санжажав зажег свечу. Он положил перед собой лист бумаги и стал писать. Изорвал написанное, взял другой лист бумаги, потом третий. И наконец написал.

Он перечитал написанное один раз, потом другой. «Нет, не годится», взялся за новый листок, но свеча догорела, а рассвет еще не заглянул в окно.

Было воскресенье — чудесный летний день. Ранним утром Санжажав пошел в степь — хотелось побыть одному, собраться с мыслями. Неожиданно солнце заслонила большая темная туча. Поглощенный своими думами, Санжажав ничего не видел вокруг. Только почувствовал на губах вкус пресной воды, поднял голову — ага, начинается дождь. Дождь настиг Санжажава у самого поселка. Санжажав пустился бежать, а вслед за ним заплясал по пыльной дороге веселый длинноногий дождик. Дождь прошел так же быстро, как и начался. Взяв с собой фотоаппарат, Санжажав пошел к реке. Запахи мокрой травы, плеск волн, шум листвы… Знакомая узкая тропинка среди густых камышей и плакучих ив вывела Санжажава к самой воде. Он остановился под развесистой ивой. На другом берегу слабый ветерок шевелил траву, и от этого она казалась живой. Санжажав притянул к себе ветку лозы — на ней тесно сидели пушистые, словно желторотые воробышки, почки-барашки. Сорвав одну, растер на ладони, поднес к лицу, в нос ударил пьянящий аромат. Начиналось лето.

Санжажав наклонился к воде и увидел свое отражение: темное лицо, прядь непокорных волос на высоком лбу, белоснежная рубашка. Он подмигнул сам себе и сел на мокрую траву. Прямо перед ним росла удивительно красивая ива — ветви ее касались земли, густая листва совсем скрыла ствол. «Сейчас я тебя, голубушка, сфотографирую». Санжажав навел на дерево фотоаппарат, но так и не успел сделать снимка: в крошечном окошке видоискателя, словно кадр из старого, любимого фильма, появилась знакомая фигура девушки, не очень стройная, не очень тоненькая. Фотоаппарат полетел в сторону. Санжажав тут же поднялся и медленно пошел навстречу девушке. Она шла, высоко подняв голову, отягощенную черными косами, в которые были вплетены яркие степные цветы. Оранжевый дэл, оранжевые цветы, вся она — как маленькое солнышко. Они остановились друг перед другом. Санжажав долго вглядывался в лицо девушки, потом порывисто обнял ее и прижал к себе. Через минуту, когда она сделала слабую попытку высвободиться, он сказал, не скрывая своей радости:

— Как чудесно, что ты пришла сюда!

Они долго сидели на берегу, тесно прижавшись друг к другу. Смотрели, как неторопливо несет свои воды Скалистая, как ласково бьется волна у их ног. Слушали, как шумит в листве летний ветерок. Над ними жужжал бархатисто-пыльный шмель.

— Ничего мне не надо, только бы ты была всегда рядом со мной, — произнес Санжажав. — Я знаю, мое чувство большое и настоящее, оно никогда не уйдет.

Слегка отстранившись и смущенно глядя ему в глаза, Долгорсурэн едва слышно прошептала:

— И у меня тоже, только я полюбила давно, давно, раньше, чем ты.

Санжажав слышал об этом уже не в первый раз, но сейчас слова девушки принесли ему неизбывную радость. И как только мог он считать ее вздорной, сварливой? Нежнее и ласковее Долгорсурэн не было на свете. Давно уже перевалило за полдень, и от зеленого холма на том берегу легла длинная тень. Они условились сыграть свадьбу через две недели, в воскресенье. После этого Санжажав сделал бесчисленное множество снимков Долгорсурэн — у воды, с цветами, на берегу, которым суждено было хранить долгую память об этом неповторимо счастливом дне.

В последнее время Санжажав еще больше сблизился с Цэдэвом, все время помогал ему. И у этого бездельника, на которого все давно махнули рукой, дела пошли на лад. Карантинное стадо, за которое он отвечал, благополучно пережило раннюю весну, в нынешнем году особенно ветреную и холодную. И многих овец из этого стада перевели в общее, так как они оказались совершенно здоровыми. Цэдэв заметно приободрился, но время от времени выкидывал такие номера, что Санжажав только руками разводил. Так, однажды он бросил скот на произвол судьбы и отправился шататься по соседним аилам. А то начинал пререкаться с заведующим фермой, с фельдшером, отказывался выполнять их указания — «бастовал». Иногда прикидывался больным и целыми днями валялся в юрте.

Как-то раз, когда Санжажав и Цэдэв сидели на земле, а скот пасся неподалеку, доктор сказал:

— Что с тобой происходит, Цэдэв? То ты работаешь на совесть, то вообще ничего не делаешь!

— Эх, доктор, и чего только вы со мной возитесь? Пустая трата сил! Толку из меня не выйдет. Знаете, есть такая пословица: ослу в уши хоть воды налей, хоть золота, все равно будет орать. Никудышный я человек, и все.

— Опять за старое! А я, признаться, думал, поумнеешь.

Цэдэв устало прикрыл глаза. Возле губ обозначились морщинки.

— Я хочу только одного, — мягко сказал доктор, — чтобы человеком ты стал. Разве трудно быть таким, как все, чтобы пальцем в тебя каждый не тыкал? Мне приходится за тебя краснеть. Вот смотрю я на тебя и думаю — чего тебе не хватает? Выдержки, вот чего. Силы воли у тебя мало. Просто ума не приложу, чем еще тебе помочь? Боюсь, нашей дружбе скоро конец придет.

Санжажав покосился на Цэдэва. Тот отвернулся, но было видно, что кровь отхлынула у него от лица, даже кончики ушей побелели. Он старательно выбирал в траве молодые побеги.

— Послушай, Цэдэв, а не приходило тебе в голову, что ты обманываешь нас, врачей, плохо выполняя наши указания?

— Нет, доктор, об этом я не думал. Мне не хотелось бы вас огорчать.

«С ним, видно, по-другому надо, от нравоучений пользы мало», — подумал Санжажав, и в тот же день он разыскал заведующего фермой.

— Хочу с вами о Цэдэве поговорить, — сказал он ему. — Этот парень нынче хорошо поработал. Были, правда, срывы, но главное — овец он выходил. Я полагаю, что директор мог бы издать приказ о благодарности и наградить его небольшой суммой. Что вы скажете на это?

— Что за чепуха, доктор! Вы, наверно, пошутили? Нехорошо смеяться над старшими. Да знаете ли вы, сколько людей перевыполнили план по выращиванию молодняка, по удоям молока, по сбору шерсти? Но мы считаем, что это в порядке вещей, и очень редко, лишь в особых случаях, отмечаем их работу. А вы не нашли никого более достойного награды, чем бездельник Цэдэв? Ну, положим, сейчас он лучше работает, но о благодарности пока речи быть не может. Я категорически протестую, не уговаривайте меня, доктор.

Однако Санжажав не сдавался:

— Могли бы вы, дарга, хоть раз пойти мне навстречу, — сказал он и удивился: каким вкрадчивым голосом, оказывается, он умеет разговаривать.

— Да как я после этого людям в глаза смотреть буду? Недавно мы подводили итоги соревнования, так ваш Цэдэв на последнее место вышел, и народ об этом знает. Нет уж, увольте. У меня язык не повернется с директором о нем разговаривать.

Видя, как непреклонен заведующий, Санжажав решительно сказал:

— Верно, в соревновании Цэдэв не вышел на первое место. Но вина здесь не только его, а и наша с вами. Мы плохо организовали приемку ягнят, вот и получился большой расход молодняка. Нельзя все валить на одного Цэдэва. А он парень такой, оправдываться не любит. Не ладится дело у человека, так, по-вашему, надо его позорить на каждом шагу. Не годится, дарга.

Так они ни о чем не договорились. Санжажав поехал на центральную усадьбу к секретарю ревсомольской ячейки.

— Давайте поместим фотографию Цэдэва в стенной газете и вывесим ее на ферме. Я думаю, вы понимаете, как важно иногда поддержать в человеке хорошее, хотя с Цэдэвом много еще придется работать.

Секретарь, молодой парень, с волосами, стриженными ежиком, сразу же согласился.

— Вы правы, доктор, я тоже считаю, что любого человека можно перевоспитать. Вы, кажется, принесли его фотографию, вот и хорошо, давайте ее сюда. Очень рад, что вы зашли. Надо все сделать, чтобы помочь Цэдэву.

Через несколько дней, когда Санжажав приехал на ферму, в конторе уже висела стенная газета. Секретарь выполнил свое обещание. На видном месте красовалась фотография Цэдэва с нарисованным сверху флажком, а под фотографией — статья о хорошей работе молодого чабана.

— Где Цэдэв? — спросил Санжажав.

— Овец поит.

Санжажав помчался к водопою.

— Цэдэв, хорошие новости! — крикнул он.

Обычно хмурое лицо паренька просветлело. Но он тут же недоверчиво спросил:

— Вы шутите, доктор? Какие могут быть для меня хорошие новости?

— Чудак человек! Я приехал поздравить тебя. В стенной газете о тебе написали, хвалят. Бери моего коня и скачи в контору, сам увидишь.

Откуда только взялась у Цэдэва ловкость? Он мигом вскочил в седло. Конь сперва немного заартачился, но, почувствовав твердую руку седока, стрелой помчался по степи.

Защищаясь ладонью от солнца, Санжажав долго смотрел вслед Цэдэву. Вскоре он исчез из виду. Осталось лишь неяркое легкое облако красноватой пыли.

Отпраздновали свадьбу, и началась для Санжажава совсем новая жизнь. Его холостяцкое жилье преобразилось. Он поражался, как раньше он мог жить один! Уж не снится ли ему все это? Но, может быть, именно прошлое было сном, а то, что происходит сейчас, — настоящая жизнь, удивительная, прекрасная.

У Долгорсурэн дел было по горло, она следила за посевами зерновых, объезжала поля. Но к приходу мужа каким-то чудом всегда успевала приготовить еду и накрыть на стол. Теперь комната не встречала Санжажава тоской и одиночеством, она звенела веселым смехом и радостными возгласами. На душе у Санжажава было легко и спокойно. Иногда он возвращался домой за полночь. Долгорсурэн ждала его и, охваченная тревогой, то и дело выбегала на улицу посмотреть, не едет ли он. Как-то раз он сказал ей:

— Зачем ты ждешь меня допоздна, дорогая? Ты ведь знаешь, какая у меня работа. Поужинала бы и спать легла.

— Не могу я спать. Все думаю, а вдруг тебя конь сбросил или еще что-нибудь случилось. И есть одна не могу. Кусок застревает в горле. Как же мне не дожидаться тебя?!

Слова ее дышали такой любовью и заботой, что Санжажав невольно подумал, какое счастье выпало на его долю!

А тут еще строители сдали новый жилой дом, и Санжажав получил отличную квартиру из двух комнат с большими окнами, выходящими на солнечную сторону. Долгорсурэн с головой ушла в хлопоты. Санжажав только посмеивался, наблюдая, с каким усердием она подшивает занавески или выбирает товар в магазине, но не возражал. На окнах появились красивые шторы, постель стала мягкой и удобной. Покрыта она была каким-то необыкновенно красивым покрывалом. На стене висело большое зеркало. Чашки, тарелки — все было новое.

В этом году Ринчинханда снова заняла одно из первых мест среди госхозных доярок, и Санжажав имел неосторожность похвалить ее в присутствии жены. Долгорсурэн промолчала, но ревность, словно змея, ужалила ее в самое сердце. «Эта девчонка решила любыми средствами завлечь моего мужа». Но ведь она, Долгорсурэн, может работать не хуже. А Санжажав ничего на подозревал, его радовала энергия Долгорсурэн: она ухаживала за посевами, налаживала поливку и прополку овощей, хлопотала об ускорении пахотных работ. Предметом ее особых забот была кукуруза. Постепенно Санжажав и сам заинтересовался земледельческими работами, и теперь они тревожили его не меньше его собственных дел, которых было хоть отбавляй. Летом долго не темнеет, и Санжажав стал собирать целебные травы, чтобы потом изучить их свойства. Самыми известными в этих местах были «кошачьи лапки», «сибирский княжик» и еще несколько видов. С них-то и начал свои исследования Санжажав. Корни и цветы он высушивал, а затем пытался установить их химический состав. Вначале ничего у него не получалось. Санжажав понимал, что во многом виновато несовершенное оборудование его самодельной лаборатории, но главное — это недостаток опыта. Молодой врач замкнулся, ушел в себя. Все реже можно было видеть его болтающим с приятелем на дороге. Заждавшись мужа, Долгорсурэн бежала к нему в лабораторию и неизменно заставала его склонившимся над пробирками и колбами, в которых светилась разных цветов жидкость: желтая, красная, синяя. Часто он сидел с удрученным видом. И тогда Долгорсурэн сердилась, впрочем не показывая этого мужу. «Почему он больше всех работает? Весь день на ногах, да еще и по ночам не спит. Так и свалиться недолго». Иногда, не выдержав, она говорила:

— Бросай все. Спать пора.

— Сейчас, сейчас, — отвечал Санжажав, — еще минуточку, кажется, сейчас что-то получится.

Но чаще всего он ничего не отвечал ей, и Долгорсурэн терпеливо ждала, когда усталость возьмет верх. А тут еще к ним приехала аймачная передвижная лаборатория, и Санжажав целыми днями, вернее сутками, пропадал там, стараясь сделать как можно больше анализов. Что и говорить, оборудование этой лаборатории было куда совершеннее его собственной. И Долгорсурэн ему не мешала. Однако и ее терпению пришел конец, когда Санжажав отправился на работу даже в воскресенье.

— Ты не знаешь меры! — возмутилась она. — Закон запрещает работать так, чтобы это вредило здоровью. Каждый человек имеет право на отдых. А ты что? Исключение?

Но Санжажав только рукой махнул — не мешай, мол.

Время летело быстро. Иногда Санжажаву казалось, что, будь в сутках не двадцать четыре часа, а все сорок восемь, ему бы все равно не хватило. В редкие свободные минуты Санжажав удивлялся, почему он не ощущает усталости. Напротив: такая жизнь ему даже нравилась.

Однажды из Улан-Батора пришла посылка. Там оказалось несколько толстых книг и письмо от Гомбожава и Мунхбата, его бывших преподавателей. Санжажав обрадовался, как ребенок, и едва не пустился в пляс. Письмо было теплое и сердечное. От него на душе стало радостно, и приподнятое настроение долго не покидало Санжажава. Учителя одобряли его исследовательскую работу. Особенно их интересовали опыты лечения сапа у лошадей. Вот что они писали:

Санжажав перечитал письмо, задумался. Потом сказал вопросительно смотревшей на него Долгорсурэн:

— Дорогие мои учителя! Они всегда готовы поддержать в трудную минуту! Ах, если бы ты знала, Долгорсурэн, какие это прекрасные люди! Проводи я свои исследования так, как я это делал до сих пор, мне, пожалуй, и тысячи лет не хватило бы. А они вот прислали мне методические пособия, дают советы. Теперь я, можно сказать, вооружен до зубов. Они правы — в опытах спешка недопустима. А то: «Поспешишь — людей насмешишь».

Санжажав в возбуждении стал шагать по комнате.

— Что же ты собираешься делать? У тебя и так нет ни минуты свободной. Даже ночью ты думаешь о своей работе! Опять возьмешься за опыты? И со мной почти перестал разговаривать. Вот у меня скоро уборочная начнется, хоть бы посоветовал, как лучше ее организовать.

Санжажав остановился, внимательно посмотрел на жену и чуть-чуть улыбнулся.

— Ты, как всегда, права. Я и тебе ничем не помогаю, да и у самого дела не блестящие. А за опыты я непременно возьмусь. Начну все сначала, и если что-нибудь получится, ты первая узнаешь об этом. Обещаю тебе. Это письмо окрылило меня.

Долгорсурэн тоже улыбнулась:

— Разве тебя переубедишь? Ты у меня одержимый какой-то. Впрочем, если тебе интересно, урожай у нас будет не хуже прошлогоднего. Мы оросили восемьсот гектаров и с каждого га надеемся получить не менее семнадцати — восемнадцати центнеров. Только с подготовкой к уборке дела неважные, как и в прошлом году. Сушить зерно негде. Я буду метаться, а ты — подсмеиваться надо мной. Зимой вы все в один голос кричали, что солома осталась на полях неубранной. А нынче опять никому дела нет, что соломокопнилки валяются без присмотра, нет у них хозяина. И тебе дела нет. Очень уж ты увлечен своими исследованиями.

Долгорсурэн права. Заперся он в своей лаборатории, а о живом деле позабыл. И Санжажав спросил:

— Чем я могу помочь тебе, Долгорсурэн?

— Не маленький, должен знать. Кому партийная организация в прошлом году поручила организовать помощь в уборке зерновых? Тебе! А ты приехал тогда, нашумел, вызвал людей с центральной усадьбы, и на том дело кончилось. Вот поедем завтра со мной на поля, а потом, если нужно будет, с директором поговоришь.

Наутро, когда солнце еще пряталось за горизонтом, Санжажав завел мотоцикл и вместе с женой выехал в полеводческую бригаду. Было еще свежо. Степь, напоенная пряными ароматами трав, только пробуждалась. Как легко дышится! И кажется, что в такой день исполнится любое твое желание.

Они ехали на поле, называвшееся «восьмисоткой», потому что в нем было восемьсот гектаров. Нынешней весной молодежь госхоза отвела один из рукавов реки Скалистой сюда, в большую долину, которая начиналась от самой пади, носящей забавное название «Маленькая госпожа». И сейчас в долине колыхались налитые соком колосья спелой пшеницы, золотистые, будто тронутые загаром. Высотой она была по круп коню.

Долгорсурэн сошла с мотоцикла и радостно улыбнулась: так улыбаются люди, влюбленные в свой труд. Окинув взглядом бескрайнее поле и всем своим существом ощущая ласковые порывы степного ветра, несущего бодрость, она сказала мужу, стараясь придать голосу будничность:

— Санжа! Ты только посмотри, какая вымахала! Самая пора косить. — И тут же озабоченно добавила: — Не упустить бы, а то зерно осыпаться начнет.

Санжажав заметил искорки, которые всегда загорались в ее глазах в минуты огромной душевной радости. Долгорсурэн сорвала колосок, растерла его на ладони. Пересчитала зерна — их было восемьдесят восемь.

— Посмотри, Санжа, какое зерно!

Он тоже любовался пшеничным полем и не понимал, зачем Долгорсурэн привезла его сюда. Ведь все, кажется, в порядке. Совсем низко пролетели цепочкой дикие гуси. Долгорсурэн подошла к мужу, прижалась к нему теплым плечом. Туман, окутавший дальние горы, постепенно рассеялся, и в светлом небе обозначились их величавые вершины. Где-то за озером уже копошились трактора, кажущиеся отсюда совсем маленькими, величиной с осу, и гул их отчетливо слышался в прозрачном воздухе.

Долгорсурэн представила, как жирные пласты земли ровными рядами ложатся за трактором, и мечтательно произнесла:

— Великолепное утро! А народ наш трудолюбив. Как много может сделать каждый из нас, если только сильно пожелает!

Трудно было догадаться, о чем именно думала в эту минуту Долгорсурэн, однако настроение ее было понятно Санжажаву. Ничего не сказав, он только тихонько погладил Долгорсурэн по руке.

Из-за поворота неожиданно вынырнули директорские дрожки. В них сидели Шаравдо и Гунгажав, они, видно, тоже осматривали посевы. Завидев Санжажава, Шаравдо подумал: «Как это доктор везде поспевает?» — и с досадой отметил про себя, что приехал он раньше директора.

— Ни за что бы не подумал, — не здороваясь, сказал Шаравдо, — что в такую рань увижу вас здесь.

Санжажав обернулся к директору.

— А мы с женой тут как раз говорили, что с уборкой надо поторопиться. Не то пшеница переспеет. Не дай бог, подует ветер посильнее — зерно осыпаться начнет. Да и солому хотелось бы вывезти, товарищ директор.

Как ни странно, Шаравдо на этот раз не возражал.

— Так, так. Правильно говоришь, доктор!

Санжажав решил во что бы то ни стало найти средство лечения лошадей и каждую свободную минуту тратил на поиски различных трав. Блокнот, в который Санжажав записывал народные средства, был заполнен весь до последней страницы, и пришлось завести новый. Молодой врач побывал у многих опытных скотоводов, расспрашивал их буквально о каждой мелочи, аккуратно делал пометки в своем блокноте. Иногда ему казалось, что он непременно запутается во всех этих записях, потеряет главное, с чего нужно было бы начать. Преподаватель Мунхбат не раз говорил: «Народные средства вещь не бесполезная. Многие проверены наукой, и мы не вправе их игнорировать».

Санжажав решил идти именно этим путем. Однако его все еще одолевали сомнения. И вот однажды к Санжажаву пришел один старый чабан.

— Говорят, сынок, что ты собираешь всякие травы. Так вот об одной из них я могу тебе рассказать. Люди почему-то совсем забыли об этой траве. А еще наши старики считали, что она очень хорошо действует против сапа. Трава эта — лишайник, который растет на камнях, и называется она волоснец. В ней, в траве этой, очень много всяких солей, только какая из них больше пользы приносит — этого я не знаю. А приготовляли ее так: высушивали, растирали, варили с маслом или другим жиром. Получалась мазь. Ее применяли и против чесотки.

Заметив, что Санжажав строчит карандашом, старик добавил:

— И еще, если простудится овца или, к примеру, лошадь, тоже отваром этой травы поили. Да и от других болезней она помогала.

Старик ушел, оставив Санжажаву новый материал для размышлений. Вскоре ему повезло: он нашел волоснец. Анализ показал, что в этой траве есть некоторые элементы, входящие в состав многих сывороток, применяемых современной ветеринарией. Это еще раз подтвердило, что Санжажав идет верной дорогой. Он продолжал расспрашивать стариков. Оказалось, что почти все знали траву волоснец. А однажды, когда простыло несколько лошадей, старики табунщики предложили напоить их отваром волоснеца. Но самое главное, нашлись люди, подтвердившие, что действительно были случаи, когда волоснец вылечивал лошадей, больных сапом. И Санжажав решил испробовать это средство. Ведь до сих пор сап был самым страшным бичом для лошадей. Наученный горьким опытом, Санжажав усилил наблюдение за больными животными и принял профилактические меры. Два старших пастуха не выполнили его указаний и должны были за это уплатить штраф. Но против сапа Санжажав был бессилен. И это больше всего его угнетало. Новая сыворотка существовала только в его лаборатории, надо было ее испытать. Но какой должна быть оптимальная доза? С какой точностью следует ее определить? И все же… Все же риск необходим. Еще раз проверив все расчеты, Санжажав решил при первой же возможности начать опыты. А вдруг его ждет неудача? Вдруг новое средство ускорит гибель животного? Тогда у него будут серьезные неприятности. Все чаще Санжажава одолевали сомнения, но одно он знал твердо: отказаться от экспериментов выше его сил. Столько надежд было связано с ними. Измученный сомнениями, Санжажав решил: «Будь что будет!» Он приготовил сыворотку и лекарство, но решил пока никому не говорить от этом. К счастью, никто ни о чем его не спрашивал: Долгорсурэн была занята на уборочной и приезжала домой поздним вечером, а то и совсем не приезжала — оставалась ночевать на полевом стане. Она до того уставала, что не могла, как прежде, бежать за мужем в лабораторию, а терпеливо ждала его дома. Однажды, это было уже вечером, Санжажаву принесли два письма. Дома была только Долгорсурэн. Санжажав, как всегда, засиделся в своей крохотной лаборатории в обществе колб, пробирок, стеклянных пластинок и собственных беспокойных мыслей. Одно письмо было написано аккуратным почерком без единой помарки. Долгорсурэн быстро пробежала глазами первые строки — ничего особенного, обычные пожелания успехов, здоровья, несколько слов о каких-то болезнях. Взялась за второе, длинное — на трех листах, от него приятно пахло незнакомыми духами. Письмо было написано по-русски. Это возмутило молодую женщину. Видно, нарочно, чтобы не каждый мог прочесть. Посмотрела на конверт. Так и есть! Улан-Батор, Цэрэндулма. Опять эта Цэрэндулма! Разве мало тревог и огорчений принесло ей в свое время это имя? Вон она там, на фотографии, рядом с ее мужем, с ее Санжажавом. Почему он не женился на этой девушке? Она ведь так красива! Куда Долгорсурэн до нее! Вряд ли у них с Санжажавом были просто дружеские отношения, как он однажды ей рассказывал. Поколебавшись, Долгорсурэн взяла с полки русско-монгольский словарь. Объяснений в любви она в письме не нашла. Зато несколько раз повторялось: «Ты должен добиться», «ты добьешься своего», «твердая уверенность». Что они могли означать, эти фразы?

Голос разума потонул в водовороте самых нелепых мыслей и чувств. Усталость как рукой сняло. «Непременно выполнить!» «Наверняка Санжажав обещал ей бросить меня и переехать в город». Слезы застилали глаза. Долгорсурэн положила письмо в конверт, а словарь — обратно на полку. «Посмотрю, с каким выражением лица он будет читать это письмо».

Санжажав вернулся домой почти на рассвете. Заслышав его осторожные шаги, Долгорсурэн притворилась спящей. Но обмануть его было не так-то легко. Мягкая ладонь, пахнувшая карболкой, легла ей на лоб.

— Почему ты не спишь, родная?

— Зажги свет. Который час?

— Около четырех.

— Ложись, скоро утро.

— Сейчас лягу, а ты спи.

Ласковый голос мужа успокоил Долгорсурэн, и она, вконец измученная, уснула. Письмо она отдала мужу только утром. Санжажав просиял, давно Цэрэндулма не писала ему. Санжажав торопливо читал, а жена исподтишка наблюдала за ним. Вот изменилось у него выражение глаз, а сейчас он нахмурился. «Что же пишет тебе твоя прежняя любовь?» — едва не сорвалось с языка у Долгорсурэн, но она сдержалась. Письмо, написанное аккуратно, без единой помарки, было от Норолхожава. Он резко критиковал друга за дерзкие попытки проводить исследования без необходимой материальной базы, инструментов и оборудования. Не следует вульгаризировать науку. Ничего хорошего из этого не получится. И вообще у Санжажава достаточно здравого смысла, чтобы не пускаться на авантюры. Норолхожав советовал прекратить эти «упражнения» и подумать о возможном вреде, который он, Санжажав, может нанести государству…

Словом, это было письмо типичного резонера. В конце приписка — Норолхожав приглашал друга переехать в город и вместе с ним проводить исследования. Там у них отличная лаборатория, новейшее оборудование. Идеальная чистота, ассистенты. Словом, все, чего нет у Санжажава в его худоне. «Время покажет, кто из нас прав», — подумал Санжажав. Совсем другое писала Цэрэндулма.

Далее Цэрэндулма выражала надежду, что Санжажав не откажется от своих опытов. Обещала помочь, прислать некоторые материалы и оборудование с Намдак-гуаем. Они очень подружились.

— Так я и думал… Они хоть и муж и жена, а совсем разные люди! — вдруг сказал Санжажав.

«О чем это он?» — подумала Долгорсурэн, но спрашивать не стала.

На другой день чуть свет Санжажав отправился в табун, где находились больные лошади. В огромной сумке, приспособленной под медикаменты, были аккуратно уложены пузырьки с сывороткой и лекарства. В новые препараты входили все составные элементы волоснеца, только в меньших дозах.

Будто после ливня курилась степь, по небу мчались обрывки серых облаков. Притихшая, ложилась под конские копыта еще влажная от ночной росы земля. «Гроза будет», — подумал Санжажав, наблюдая, как ласточки стригут крыльями воздух… Но, подъезжая к пастбищу, он почувствовал горячее дыхание ветра. Полыхая зарницами, гроза прошла стороной. Пастбище встретило Санжажава безмятежным покоем. Трава и озера сверкали на солнце, от его лучей зелень казалась чуть желтоватой. Осень не за горами. Она притаилась где-то совсем рядом и ждет лишь удобного случая, чтобы заявить о своих правах. Пастбище порадовало доктора обилием кормов. Вот если бы еще пациенты выглядели хоть чуточку лучше! Табун представлял собой жалкую картину. Шерсть на конях висела клочьями и имела какой-то грязноватый оттенок. Сердце Санжажава защемило от жалости. «Что же будет зимой?» — подумал он.

Спешившись и стреножив своего коня, Санжажав пошел в табун. В бессильной ярости сжал кулаки: ничего он не может сделать, ничего! Степной простор, горы, покрытые желтыми шапками деревьев, утратили для Санжажава свою прелесть.

После осмотра Санжажав отобрал более выносливых, на его взгляд, лошадей: пять кобылиц-четырехлеток и пять жеребцов от двух до шести лет. Вместе с табунщиком он согнал их в тень и привязал. Лишь после самого тщательного осмотра Санжажав четырех напоил лекарством, а шестерым ввел сыворотку. Всем подопытным лошадям поставили особые метки. Табунщику Санжажав сказал:

— Хочу выяснить, какая болезнь является основной, а какая сопутствующей. — И велел смотреть за этим десятком особенно тщательно. «А что, если кони издохнут? И виной будут мои препараты?» От этой мысли, которую утром удалось отогнать, Санжажав похолодел. Он долго стоял, опустив руки и глядя, как кони неторопливо идут на водопой. Внезапно подул резкий ветер. От его холодного дыхания зашумели прибрежные кусты и деревья, затрепетали и побежали волнами степные травы. Санжажав поежился, но не двинулся с места. К нему подошел табунщик. «Что это творится с доктором?» — подумал он.

Санжажав не отрываясь смотрел на табун, но мысли его были далеко. «Что-то он затеял, — решил табунщик. — Есть у него своя цель». Весь день Санжажав наблюдал за подопытными лошадьми, но ничего особенного в их поведении не заметил. Правда, табунщик сказал, что утром они почти не прикасались к траве и подолгу стояли на одном месте. «Очевидно, просто отдыхали», — подумал Санжажав. Ему очень не хотелось уезжать, но из-за дел он вынужден был в тот же день вернуться на центральную усадьбу. Перед отъездом он несколько раз повторил табунщику:

— Если заметите что-нибудь в поведении подопытных лошадей — непременно возьмите на заметку и сообщите мне. Пожалуйста, будьте очень внимательны. Ну, всего доброго. Дня через два, не позднее, я буду у вас. — Санжажав достал пачку папирос и протянул ее табунщику.

По пути домой Санжажав даже не заметил, что погода резко изменилась. Откуда-то выползла темная туча и надвигалась на солнце. Ее гнал холодный ветер, все быстрее, быстрее. С такой же быстротой кружились мысли в голове у Санжажава, не менее мрачные, чем грозовые тучи. Что бы ни случилось, одно несомненно, он должен был испытать новый препарат. А что, если его постигнет серьезная неудача? Сможет ли он продолжать свои опыты? Но ведь должен кто-нибудь искать средство против сапа. И почему он, Санжажав, не имеет права взяться за это дело? Как говорится в старой пословице, где нет бога, там и монахиня — бог. Но его могут обвинить в непростительном легкомыслии.

В этом вихре мыслей Санжажав чувствовал себя песчинкой, несомой буйным ветром. Он и не заметил, что конь его, почуяв свободу, давно свернул с дороги, и спохватился, лишь когда перед ним появились длинные здания коровника, расположенные в долине, сбегавшей прямо к реке. А вот и юрты скотоводов. Да это же вторая бригада! И как ни спешил доктор на центральную усадьбу, разве мог он удержаться, чтобы не осмотреть новый коровник?

Конь, обрадованный неожиданным отдыхом, с наслаждением принялся щипать траву, пока его хозяин отправился на ферму. Новый коровник был построен из свежеобтесанных бревен. Длинное, больше сотни метров, низкой посадки здание радовало глаз. Прямо с порога в нос ему ударил запах нового теса и свежего кукурузного силоса. Внутри шли последние работы, выметали мусор, над стойлами прибивали таблички с кличками коров. Едва завидев Санжажава, бригадир радостно крикнул:

— Вот это да! Доктор приехал!

Пожимая Санжажаву руку, бригадир оживленно заговорил, и с губ его не сходила довольная улыбка:

— Здорово вы нам помогли с постройкой, доктор! Смотрите, какая красота! Верно? Привязи, пол, кормушки — все удобное. Нет, вы только посмотрите!

Среди женщин, убиравших коровник, была и Ринчинханда. Она стояла с метлой в руке и улыбалась, свободной рукой вытирая пот со лба. Но ее бодрая улыбка не могла обмануть Санжажава. Ринчинханда стала шире в плечах и в бедрах. Глаза смотрели устало. Как он мог забыть! Ведь у нее недавно сын родился. Он подошел к Ринчинханде, по городскому обычаю пожал ей руку:

— Поздравляю тебя, Ринчинханда! Как малыш, здоров?

В глазах молодой женщины вспыхнули искорки прежнего задора. И она с явным удовольствием принялась рассказывать ему о сыне. Они уселись тут же на бревнах и стали разговаривать. Каждому хотелось узнать, как живет другой. Ринчинханда пожаловалась:

— С работой у меня не очень ладится. Пока я была в отпуске, моих коров передали другой доярке. Они к ней привыкали с трудом. Вот и вышло, что надои молока резко сократились, стали мои коровы молоко придерживать. А ведь многие впервые доились без подпуска теленка, вымя у них затвердело. Беда, да и только. Не думала я раньше, что выйду из строя в самый разгар дойки. Самые хорошие два месяца пропали. Теперь уж я плана не выполню.

«Надо подбодрить ее», — подумал Санжажав и сказал:

— Ну, ничего. Дело это поправимое. Наверстаешь. Ты у нас упорная, недаром считаешься одной из лучших доярок. Все наладится. — И, стараясь перевести разговор на другое, спросил: — Значит, ты теперь не одна, у тебя сын. Жаль только, что ты не хочешь сказать, кто его отец. Я охотно передал бы ему привет.

Лицо молодой женщины побагровело, потом краска схлынула, оставив на щеках бледно-розовые пятна. На губах появилась вымученная улыбка. Санжажав пожалел о сказанном, бережно коснулся плеча Ринчинханды.

— Прости меня!

Не поднимая на него глаз, в уголках которых стояли слезы, тщетно пытаясь скрыть дрожь в голосе, Ринчинханда ответила:

— Ну что ты, Санжажав. Возможно, когда-нибудь ты познакомишься с моим мужем и все узнаешь. А пока не будем об этом говорить.

Санжажав кивнул головой, потер ладонью щеку с уже наметившейся на ней едва заметной морщинкой, посмотрел на небо. Там, обгоняя друг друга, мчались гонимые беспокойным ветром облака. Серый горизонт в темных пятнах туч казался плохо перепаханным полем. В последние дни погода стала портиться.

— Ты говоришь, что пропали самые лучшие два месяца. Но ведь удои можно повышать в любое время года, не только летом.

Ринчинханда недоверчиво улыбнулась.

— Представь себе, что это так. Даже в разгар зимы, в морозы и метели, но для этого необходим тщательный уход за коровами и строжайший рацион. Нужно давать побольше концентрированных кормов, силоса, которого у нас свыше тысячи тонн. Знаю, рубить его очень трудно. Но без этого план действительно не выполнишь.

— Не выполню, я это чувствую. В прошлом году я надоила от каждой коровы по тысяче литров, а нынче в меня пальцами будут тыкать: план сорвала. И уж наша «Оса» постарается меня расписать. Только этого мне сейчас не хватало. Что делать?

— Не надо отчаиваться, а то и в самом деле сорвешь план. Говори себе: выполню план, верь, что выполнишь, делай для этого все возможное, и все обойдется, я уверен.

Он ласково потрепал ее по плечу.

— За сыном хорошенько смотри, корми по часам, в чистоте держи.

Уже уходя, Ринчинханда сказала:

— Тебя тоже надо поздравить с хорошей женой.

— Не знаю, как для других, для меня она очень хорошая. Но и ты не хуже, — шутливо добавил он, — только я опоздал, не стала ты меня дожидаться.

— Думаешь, раз ты женатый, можешь говорить, что на ум взбредет? — отрезала Ринчинханда.

Она немного проводила Санжажава. «Надо помочь Ринчинханде, она многих опередит», — думал Санжажав по дороге домой. Мысли его прервал цокот копыт, раздававшийся все громче и громче. Видимо, всадник гнал лошадь галопом. Обернулся. Пригнувшись к самой конской гриве, Долгорсурэн настегивала коня. Санжажав придержал поводья. Жена, наверное, была в тракторной бригаде, на осенней перепашке. Невольно приосанившись, Санжажав ждал, когда она подъедет. Кони их пошли рядом, но Санжажав в растерянности молчал — лицо жены было мрачно, губы плотно сжаты, тонкие брови сбежались к переносице. На мужа она и не взглянула.

— Как дела, Долгорсурэн? Что нового? Все в порядке?

Долгорсурэн молчала. Когда же она наконец заговорила, Санжажав невольно поежился, будто за воротник ему вылили ковш студеной воды, столько надменности и холодного презрения было в каждом слове жены.

— Лучше ты скажи, как твои дела, где ты сейчас был? Ты ведь, кажется, поехал в табун, а очутился на ферме. Дорогу домой забыл? Раз не можешь оторваться от своей Ринчинханды, зачем женился? И ребеночек небось твой. Люди зря говорить не станут.

Голос у Долгорсурэн дрогнул. Ошеломленный Санжажав чуть не выронил поводья. Мучительно искал нужные слова, но не находил. Растерянность мужа подтвердила подозрения Долгорсурэн. Санжажав заглянул ей в лицо. На серых, покрытых пылью щеках две светлые бороздки от слез. Санжажав пробормотал:

— Я осматривал новый коровник, и все. Укорять меня не за что. Поверь мне. — Он повернулся к жене, примирительно улыбнулся.

— Ах, вот оно что! Ты осматривал новый коровник? Так я тебе и поверила. Думаешь, жена твоя дура? Нет, дорогой. Коровник смотрят с директором или с учетчиком!

Санжажав молчал. Долгорсурэн еще больше распалилась.

— Меня не проведешь! Не на такую напал. Людей бы постыдился! Только сейчас, наверное, сидел с ней в обнимку, оторваться не мог. Думаешь, я слепая? Я все знаю. Ну, что же ты молчишь? Когда не надо — болтаешь, а тут слова из тебя не вытянешь. Бессовестный!

Долгорсурэн замолчала, чтобы перевести дух, небрежно убрала выбившиеся из-под косынки волосы. Она раскраснелась от волнения, на висках бились тонкие голубые жилки.

— Все молчишь? — снова заговорила Долгорсурэн, нервно теребя поводья. — Хотелось бы все же знать, сколько жен тебе нужно. Одна? Неужели? Да ты, я думаю, от целого гарема не отказался бы! Отказался? Не верю! Только не будет у тебя гарема. Подумайте, какой феодал выискался! Наложниц ему подавай!

Санжажав махнул рукой:

— Погоди, дай мне сказать. — Лицо у него пылало, словно ошпаренное кипятком. — Ничего такого, о чем ты говоришь, у нас с Ринчинхандой не было. Все это ты зря. А что она работник настоящий и за свое дело душой болеет, так это я кому угодно и тебе скажу! Ну, поговорили мы с ней, что же тут плохого? Я каждого нашего работника стараюсь получше узнать, а ты хочешь мне это запретить?

— У тебя все хорошие! Думаешь, без тебя вся работа станет? Вообразил себя государственным деятелем!

— Если не веришь, давай вернемся во вторую бригаду. Спросишь Ринчинханду, о чем мы с ней сейчас беседовали. Тогда тебе стыдно будет не только передо мной, но и перед ней.

— Хватит, что про вас на каждом перекрестке болтают! Хочешь еще и меня перед людьми опозорить! Никуда я не поеду!

— Тогда прекрати этот разговор! Если тебе так уж хочется сочинять, выдумай что-нибудь поинтереснее, а то заладила одно. Кого хочешь с ума сведешь.

— Тебе только скажи, что где-нибудь работает смазливенькая девчонка, стрелой помчишься, а в нашем госхозе хорошеньких девушек хоть отбавляй. Нелегко тебе, бедненькому, приходится.

Санжажав терпеливо ждал, пока жена выговорится, и не пытался оправдываться — его молчание подлило масла в огонь. Выдохлась Долгорсурэн лишь тогда, когда подъезжали к поселку.

Дома Санжажав ласково взглянул на жену и привлек ее к себе. На этот раз Долгорсурэн оказалась сговорчивее, чем обычно, и скоро между супругами воцарился мир.

С наступлением сумерек к Санжажаву неизменно приходила тревога, он привык к ней и относился как к старой назойливой знакомой, от которой нельзя избавиться. Лаборатория по-прежнему манила к себе молодого врача, и ноги словно сами несли его туда. Первое время Долгорсурэн казалось, что мужу скучно с ней, неинтересно, и она очень страдала от этого. Мысль о Ринчинханде не давала ей покоя, и Долгорсурэн стала следить за каждым шагом мужа. Но Санжажав был неизменно ласков и заботлив, и вскоре Долгорсурэн поняла, что он занят какой-то очень важной исследовательской работой.

Через несколько дней, когда на долину легли вечерние тени, а белые домики ожили, наполненные голосами возвратившихся с работы хозяев, Санжажаву принесли записку от табунщика, который пас больных коней. На маленьком клочке бумаги было написано: «Срочно». Дрожащими от нетерпения и тревоги пальцами Санжажав развернул записку.

Долгорсурэн, не спускавшая с мужа глаз, сразу заметила, как он сильно побледнел. Санжажав сунул записку в карман и сказал:

— В табуне, где больные сапом лошади, начался падеж. Надо ехать.

— Так ведь сейчас ночь. Утром поедешь. Слышишь?

— Нет, старушка, не могу. Душа не терпит. И потом на завтра и послезавтра у меня запланированы оздоровление и профилактика мелкого рогатого скота.

Видя, что мужа не уговоришь, Долгорсурэн все же сделала последнюю попытку:

— Ну что ты там ночью сделаешь? Вот рассветет, и поедешь.

Санжажав стал собираться, погладил теплое женино плечо.

— Хоть чаю напейся!

— Не до чаю мне сейчас!

— Оденься потеплее. Я заверну тебе еды. Обождал бы до завтра.

— Не беспокойся, все будет в порядке. А то ведь могут тревогу поднять.

— Думаешь, если ты поедешь голодный, это тебе поможет? — И Долгорсурэн решительно направилась к печке. Двигалась она еще легко, несмотря на то, что уже заметно располнела в талии. Пока в кастрюле весело булькала вода и варилось мясо, Долгорсурэн достала мужу дэл на меховой подкладке.

Санжажав наскоро поел, даже не ощутив вкуса, и вышел из дома. Конь строптиво топтался на месте, по Санжажав хлестнул его, и он, обиженно фыркнув, пошел галопом. В степи стояла какая-то тревожная тишина. Розовая полоска неба на востоке медленно уходила за горизонт, грозя оставить Санжажава в полном мраке. В голове кружились тысячи разных мыслей. Вначале Санжажав дал им полную волю, но потом попытался направить их в определенное русло. Непокорные, они постепенно дали себя обуздать, и среди них выделилось несколько главных. «От чего погибли кони? Если от моей сыворотки, то почему не все? Но может, пока я приеду, погибнут и остальные?»

Он не заметил, как дальняя дорога осталась позади. Неожиданно конь шарахнулся в сторону и чуть не сбросил седока. Санжажав спешился и при тусклом свете бледно-желтого месяца увидел на земле павших коней. «Выходит, это я погубил их. Ведь еще вчера они щипали траву, пили прохладную воду». Ему до боли стало жаль бедных животных. Ласково потрепав своего коня по шее, Санжажав пошел в юрту к табунщикам. Некоторые все еще были на дворе, возле лошадей, остальные укладывались спать. Зажгли свечу.

— Что случилось? — спросил Санжажав у главного, чувствуя, как противно дрожат колени и трясутся губы.

— Пять коней из тех, которым вы сделали прививки, сдохли.

— Выходит, половина?

— Выходит, что так.

— Почему же это?

— А я почем знаю? Последние два дня они не ели, не пили, все стояли, опустив голову.

— А больше ты ничего не замечал?

— Еще жар был. Перед концом пена изо рта шла. Может, они, кроме сапа, еще какой болезнью болели?

— Может, и так.

— Ждали вас тут с нетерпением. Быстро вы приехали.

— А остальные кони как? Тоже плохи?

— Да нет. Едят хорошо, и вообще ничего опасного как будто не наблюдается. Прямо удивительно. Они уже не такие тощие, как были, шерсть стала лосниться, резвость появилась. В общем, смерть их обошла.

— Почему же все-таки те пять погибли? — Санжажав расспрашивал табунщиков. Наконец легли спать. Санжажав собирался бодрствовать всю ночь, но неожиданно почувствовал, как тело налилось тяжестью от усталости, и крепко уснул, но ненадолго. Вскоре он проснулся, встревоженный. «Возможно, в опыте была допущена ошибка? Но какая? А не было ли у павших коней заболевания, при котором противопоказана сыворотка от сапа? Если же мой новый препарат никуда не годится, почему он помог другим лошадям? Значит, у них был только сап».

Санжажав едва дождался рассвета и еще до восхода солнца осмотрел павших лошадей. В полевых условиях это было очень трудно, и осмотр не дал никаких результатов. Однако мысль о втором заболевании не покидала Санжажава, и он решил еще раз проверить это в своей лаборатории. Составили акт, и павших животных закопали в специально отведенном для этого месте. Затем Санжажав вернулся к тем лошадям, что остались живы. Никаких признаков ухудшения в их здоровье он не обнаружил. Более того, они были резвы, что служило первым признаком выздоровления. Шерсть у них действительно начала лосниться. И сомнения, так терзавшие молодого врача, на время заглохли. Но стоило ему вспомнить о павших лошадях, как сомнения эти начинали его тревожить с новой силой. Пора было собираться в обратный путь, солнце стояло уже высоко, и лучи его давно прогнали остатки тумана из ближней степи, но Санжажав не мог уехать, не осмотрев всех коней. Это заняло немало времен».

Всю дорогу он думал о своем опыте и дальнейших исследованиях. Надо было ехать на ферму мелкого рогатого скота, но он передумал и поскакал прямо на центральную усадьбу — не терпелось поскорее очутиться в своей лаборатории и заняться анализами. «Все ли я правильно сделал? — снова и снова спрашивал себя Санжажав. — Как будто да. Если будет найден препарат, излечивающий такое опасное инфекционное заболевание, как сап, это принесет огромную пользу государству. И кто, как не мы, ветеринарные врачи, должны решить эту проблему? Что и говорить! Путь к научным открытиям тернист. Разве я не знал этого? Знал. Тогда почему меня одолевают тяжелые думы и сомнения? Я струсил? Нет! Готов ли я идти по избранному пути? Готов!»

Решив самый главный для себя вопрос и немного успокоившись, Санжажав мысленно вернулся к возможным последствиям своих экспериментов. Кто дал ему право распоряжаться государственным добром? Лошади — немалое богатство его родины. Об этом надо помнить. Кто уполномочил его проводить эксперименты? Никто, кроме собственной совести. Исследования не входят в круг его обязанностей. У начальства он разрешения не спрашивал, опасаясь отказа. Но кто знает, может, ему бы и не отказали? И никто не руководил его экспериментами. Вот найдется человек, который захочет обвинить его во вредительстве, тогда ему, пожалуй, несдобровать. Но голос разума и совести повелевал Санжажаву гнать от себя подобные мысли.

Санжажав привязал коня и, не заходя домой, направился прямо в лабораторию. Он надел халат и стал мыть колбы и пробирки, чувствуя, как от нетерпения гулко бьется сердце. В это время явилась Долгорсурэн.

— Почему ты так рано вернулся? Что с лошадьми? Я так волнуюсь…

— Несколько лошадей действительно пало. Вот я и приехал поскорее, чтобы сделать некоторые анализы.

— Да на тебе лица нет! Заболел, что ли?

— Нет. Я здоров, не беспокойся. Ветер нынче прохладный, и я немного продрог.

— Я в окно видела, как ты приехал. Ну и вид у тебя был! Голова опущена, вот-вот с коня свалишься. Перепугалась я. Идем домой, хоть чаю напьешься!

— А я и не помню, как ехал сюда. Вот что значит растеряться!

Приход Долгорсурэн немного успокоил Санжажава. Он уступил ее настояниям и решил отложить работу до вечера. Лучше не торопиться, обождать, пока уляжется волнение, тогда он сможет трезво смотреть на вещи. Приготовив все необходимое, Санжажав пошел домой. Долгорсурэн встретила его с такой радостью, словно они расстались целый месяц назад. Усадила за стол, покрытый новой скатертью, налила тарелку ароматного супа. Потом с таинственным видом исчезла на минуту и вошла сияющая, держа в руках сверток. «Столичная»! Он посмотрел на жену с благодарностью. Она налила ему рюмку, а сама села напротив и не сводила с него полных любви блестящих карих глаз. На душе у Санжажава стало радостно.

— Поешь и ложись отдыхать. Только бы не заболел.

— Что ты выдумала? Я абсолютно здоров.

— Здоровые люди за столом едят, а не смотрят в потолок.

Санжажав устало улыбнулся.

— Не беспокойся. Просто я немного утомился.

— Так я и знала. Ты так изменился! Я все вижу! И напрасно ты меня успокаиваешь! Уж я-то тебя хорошо знаю. Неспокойно, родной мой, у тебя на душе. Поделился бы со мной, может, легче бы стало. И я перестала бы терзаться. Обо мне ты совсем забыл. Или ты мне не доверяешь?

Голос ее дрогнул. По смуглым щекам торопливо побежали слезы. Санжажав вскочил с места, с чувством глубокого раскаяния прижал жену к груди, прикоснулся губами к плотно смеженным мокрым солоноватым векам, гладил по черным густым волосам. Молчал. Почему он не рассказал Дологорсурэн о своей работе? Просто не хотел тревожить ее. А получилось еще хуже. Вытирая ей слезы огрубевшими пальцами, Санжажав испытывал смешанное чувство стыда и тайной досады. Наконец Долгорсурэн перестала всхлипывать, и Санжажав с облегчением вздохнул. Не выпуская жену из объятий, он усадил ее рядом с собой и подробно, стараясь не упустить ни одной детали, рассказал ей о своих экспериментах и полученной им вакцине. Тревога не исчезла, зато исчезло чувство вины перед Долгорсурэн. Жена слушала с жадностью, ловя каждое слово. Санжажав кончил рассказывать и ласково погладил жену по голове.

— Теперь ты все знаешь. Только, прошу тебя, не волнуйся. Это будет самой лучшей помощью. Я все равно не откажусь от своих опытов. Все силы приложу, а узнаю, почему пали те несколько лошадей и какую роль здесь сыграла моя вакцина. Не зря говорят: «Волков бояться — в лес не ходить». Не останавливаться же мне на полпути!

Незаметно подкрались сумерки, смягчив очертания предметов. А они все сидели, тесно прижавшись друг к другу. Долгорсурэн иногда удавалось затащить мужа в клуб, где она играла на баяне свои любимые песни. Санжажаву нравилось слушать ее. Сейчас Долгорсурэн вспомнила об этом, и остаток вечера они с Санжажавом провели в клубе, среди друзей и знакомых.

Санжажав склонился над микроскопом, рассматривая стеклянные пластинки различных цветов.

«Слишком мало оснований, чтобы делать выводы», — сказал он наконец сам себе, немного постоял, опершись о стол, потом принялся шагать из угла в угол. Здание, где находилась теперь его лаборатория, было построено совсем недавно, и от пола еще исходил еле уловимый запах краски. Санжажав распрямился — ныла спина. Нет, ничего у него не выходит. Почему он не взял кровь хотя бы еще у десятка лошадей? Может, в ней удалось бы обнаружить других микробов? Ведь не все лошади, которым он сделал прививку, погибли, некоторые даже стали выздоравливать. Порой ему казалось совершенно невозможным найти причину этого, хотелось бросить все. Но потом, устыдясь собственной слабости, Санжажав возобновлял работу с удвоенной энергией. «Крепок орешек, сразу не раскусишь», — думал он. И каждый раз эта маленькая победа над собой приносила ему радость. Может быть, не ему суждено открыть новую страницу в мудрой книге познания природы, зато он наметит путь, по которому пойдут другие, ведь рано или поздно медицина справится с сапом, найдет против этой болезни средство. И в этом великом открытии будут крупицы его труда. Ради этого стоит не спать ночей, сотни раз измеряя шагами расстояние от стены до стола, ради этого стоит мучиться, ломать себе голову. Но ведь нельзя забывать о своих обязанностях ветеринарного врача. В самом деле, не для того пригласили его сюда на работу, чтобы он занимался бесполезными опытами. Об этом как раз вчера напомнила ему Долгорсурэн. Она права. Попробую еще разок и уйду, — решил он. Но продолжить опыт ему не удалось — за ним прибежал ветеринар.

— Санжажав-гуай, приехал заведующий фермой Дондок. С самого утра сидит у вас в кабинете, вас дожидается.

— Скажи, сейчас приду.

Санжажав снял халат и вышел из лаборатории. Его кабинет тонул в клубах табачного дыма — на стуле, попыхивая трубкой, неподвижно, словно изваяние, сидел Дондок.

Санжажав поздоровался и сказал:

— Извините, я и не знал, что вы приехали. Надо было сразу же послать за мной.

— Здравствуйте, доктор. Я не хотел беспокоить вас, зная, как вы заняты, особенно сейчас, когда у вас появилась какая-то секретная работа. Я в карантинном табуне был, вот и зашел поинтересоваться: от чего там кони пали? Объясните, пожалуйста, если не трудно.

Дондок выжидательно смотрел на Санжажава, подняв к нему свое худощавое, с рябинами на щеках лицо. Санжажав машинально провел пальцами по взмокшим вискам и спокойно ответил:

— Никакой секретной работы у меня нет. Просто я решил найти средство против одной болезни.

— Средство против болезни, говорите? Что же, это дело хорошее. Каждый скажет. Только не так это просто. К тому же дело это весьма ответственное. — Он замолчал, многозначительно поджав губы.

Санжажав не торопился с ответом. Дондок прищурился:

— Ответственное, уважаемый доктор, — повторил он, делая ударение на слове «ответственное». — Большие неприятности могут выйти. — Дондок причмокнул.

«Что он хочет этим сказать?» — подумал Санжажав и поежился, словно за воротник ему насыпали трухи. Это не укрылось от Дондока, и он сказал:

— Доктору, кажется, не нравится то, что я сказал?

Санжажав посмотрел ему прямо в глаза.

— Что касается павших лошадей, то скажу откровенно — по-моему, причиной их гибели был не только сап, но и еще какая-то болезнь. А вот какая, я пока не могу определить. В этом-то вся беда.

— Может быть. И, наверное, болезнь эта страшная, раз уважаемый доктор так напуган ею. — В голосе Дондока прозвучали иронические нотки, но Санжажав сделал вид, что ничего не заметил, и спокойно спросил:

— А вы что думаете, от чего пали лошади? Интересно узнать ваше мнение.

Дондок пожевал губами и, спрятав глаза под желтоватые веки с редкими ресницами, отчетливо произнес:

— От болезни, которую доктор сапом называет, и раньше падеж случался. Болезнь эта неизлечимая. Вот оно и удивительно, что из коней, которым вы сделали прививки, половина жива. Откуда же мне знать, почему подохло сразу пять лошадей? Скорее всего они не от сапа подохли, а еще от чего-то.

— Поговорим откровенно, Дондок-гуай. Считаете ли вы возможным допустить, что лошади были больны не только сапом?

— Уважаемый доктор делал какие-то новые прививки. Откуда мне знать… — Он не договорил.

Будто спазма стиснула Санжажаву горло, он повертел шеей, но не догадался расстегнуть воротник. В наступившей тишине услышал, как стучит сердце, и, найдя стул, бессильно опустился на него.

— Значит, вы считаете меня повинным в преднамеренном…

— Ничего я не считаю. Я не сказал, что вы…

В комнате снова воцарилось молчание.

— Значит, по-вашему, не может быть, чтобы кони пали не от сапа, не от сыворотки, а еще по какой-то причине. Так? Подумайте хорошенько. Может, вы мне подскажете что-нибудь дельное.

Собственный голос казался Санжажаву чужим и далеким.

— Если доктор не знает истинной причины, то куда уж мне, неученому?

— Почему же? Вы один из опытнейших коневодов госхоза, столько лет работаете. У таких людей есть чему поучиться.

Дондок немного смягчился, почесал в затылке, но все так же цедил слова:

— Где уж мне с доктором тягаться! Но бывают случаи, когда и ученость не помогает, верно?

Дондок поднялся, бросил на Санжажава полный ненависти взгляд и, тяжело ступая, вышел из кабинета. Жалобно скрипнула половица. Только теперь Санжажав расстегнул воротник, подошел к окну, слегка нажал на створки, и они, к его удивлению, легко подались. В комнату хлынул свежий прохладный воздух. Санжажав с наслаждением вдохнул его, подставил ветерку разгоряченное лицо. В лабораторию он больше не пошел. Впервые закурил сигарету и отправился на один из участков. В суете рабочего дня сгладилось неприятное впечатление от разговора с Дондоком, только во рту остался противный привкус от выкуренной сигареты. Вернувшись домой, Санжажав, как всегда, застал накрытый к ужину стол. Долгорсурэн быстро собрала ему поесть. Поужинав, Санжажав отодвинул тарелку и повернулся к жене. Она словно только и ждала этого.

— У тебя все хорошо?

Санжажав рассказал о встрече с Дондоком, в душе проклиная себя за невыдержанность — Долгорсурэн в ее положении нельзя было волноваться.

— Неужели ты до сих пор не раскусил этого Дондока? Ведь не зря же его прозвали «Шило»? Так и норовит уколоть человека. Не обращай на него внимания, родной. Вот докопаешься, почему погибли те пять коней, и сразу рот ему заткнешь.

— Разве в том дело, чтобы заткнуть кому-то рот? — ответил Санжажав, но про себя подумал, что недоверие к его опытам очень нервирует и мешает работе. Да и удастся ли ему «докопаться», как сказала Долгорсурэн.

— Пей чай, он давно остыл! — вывела его из раздумья жена, и он с благодарностью посмотрел на свою Долгорсурэн, такую милую и заботливую.

Цепочкой шли дни, полные забот и похожие друг на друга, как близнецы. То в одной, то в другой отаре вспыхивали болезни, и Санжажав упорно и терпеливо лечил их. Прошлым летом по настоянию Санжажава была проведена профилактика — и результаты ее не замедлили сказаться, особенно на овцеводческой ферме. В госхозе было двадцать четыре тысячи овец. Из них почти шесть процентов в прошлом году переболели. Сейчас переболело только два процента, и заболевания, как правило, проходили в более легкой форме. Многие болезни удалось почти совсем ликвидировать. Однако некоторые из них передались по наследству молодняку. И это больше всего тревожило сейчас Санжажава. Посовещавшись с чабанами, он решил, что в этом году всех животных с инфекционными заболеваниями необходимо содержать на изолированных пастбищах, и стал добиваться этого. Лечение в обычных условиях хоть и приносило пользу, но не устраняло угрозы распространения инфекции. Однако изолировать больной скот оказалось делом трудным и хлопотливым. Первый отпор Санжажав получил от заведующего овцеводческой фермой и учетчика. На собрании они в один голос сказали, что средств для этого нет и штатов тоже. Учетчик, тот прямо заявил:

— Ничего из этого не выйдет. И так в прошлом году перерасходовали средства. Лучше вам, доктор, отказаться пока от своего плана. Обходились же как-то раньше! И сейчас обойдемся. А мельчить стадо невыгодно.

— Ну, а если все стадо погибнет, это выгодно? — спросил Санжажав.

— За это не мы, а вы, ветеринары, отвечаете. Позаботьтесь, чтобы скот не болел. Тогда и спорить будет не о чем. А пока ничем помочь не могу.

— Послушайте, милый человек, где же у вас государственный подход к делу? Ведь вы дальше собственного носа не видите. Одна забота у вас — расходы сократить! А эти расходы вдвойне окупятся!

— Когда это еще будет? Через сколько лет? А мы каждый год перед государством отчитываемся.

— Вперед надо смотреть, в будущее, — стоял на своем Санжажав.

«Пристал как банный лист, — подумал учетчик, — измором хочет взять, но не на такого напал». Заметив, что учетчик начинает колебаться, Санжажав усилил натиск:

— От больного скота и приплод плохой, и продукция никуда не годится. Вот и прикиньте, какие убытки будут.

«Привязался, черт!» — снова подумал учетчик, чувствуя, что еще немного, и он сдастся, и пустил в ход последний козырь:

— А о штатном расписании вы забыли? Нет у нас права нарушить его. И хватит меня агитировать, а то потом с вами тут хлопот не оберешься.

Санжажав вопросительно посмотрел на заведующего фермой. Тот съежился под его взглядом, заерзал на стуле, потом почесал в затылке, стал что-то искать под столом. Санжажав кашлянул, еле сдерживая смех. Наконец заведующий фермой, весь красный, вынырнул из-под стола и стал смотреть куда-то в сторону.

— И вы против? — спросил Санжажав, пряча усмешку.

— У меня столько же прав, сколько у него, — он кивнул на учетчика. — Что касается финансов, так я сам у него под началом. А если он уперся, ничего не получится. Кремень, не человек.

Санжажав обратился к зоотехникам:

— А вы что скажете, товарищи специалисты? Ведь вы лучше других должны представлять, что может быть, если больных животных держать в одном стаде со здоровыми.

Отыскал глазами Галсандагву. Но тот, явно желая поддразнить Санжажава, ответил в тон заведующему:

— А я всего-навсего зоотехник и тоже не имею права финансовые вопросы решать. И потом, не так все это просто. — Он чуть заметно улыбнулся и подмигнул Санжажаву. — Один Шаравдо дарга может здесь сказать свое веское слово. К нему и надо обращаться.

— Только к нему, — поддакнул заведующий.

Галсандагва снова заговорщически подмигнул Санжажаву. Но тот не понял его шутки и с жаром продолжал:

— Что же делать? Разве добьемся мы чего-нибудь, если не изолируем больной скот? Главное — не упустить время. И потом, что у нас, головы своей нет? Я понимаю, никто не хочет брать на себя ответственность, все ждут, что директор скажет. Но если все мы, без исключения, будем настаивать на своем, я уверен — директор пойдет нам навстречу. А так что получается? Сейчас вы отказываетесь меня поддержать, а после всю вину за падеж и болезни на меня и других врачей свалите. Так, конечно, проще и удобнее.

Заведующий фермой снова заерзал на стуле, старательно разглядывая какой-то клочок бумаги. Учетчик возмутился:

— Я вижу, вам не нравится, когда люди берегут государственные деньги?!

— Не деньги надо беречь, а государственные интересы, а вы уперлись, как… — Резкое слово едва не сорвалось с губ. — Ладно, продолжайте.

— Кому охота себя под удар подставлять ради того, чтобы вам угодить, доктор?

— Если человек боится, то это еще не страшно, — ответил ему Санжажав. — В нашем деле страшно другое. Заработная плата чабана за полгода — это примерно две тысячи сто тугриков. А ущерб, о котором я говорил, составит не менее нескольких десятков тысяч тугриков. Считайте, что выгоднее.

Раздосадованный и злой покинул Санжажав контору фермы и отправился прямо на зимнее пастбище у северного склона одной из гор. На полдороге его догнал Галсандагва. Ехали молча. На пастбище было очень много скота. Тут же, почти рядом, одна к другой стояли две арбы с сеном, одна запряженная лошадью, другая волом. На крыше высокого зимнего сарая стоял Цэдэв и вилами разбрасывал сено.

— Здравствуй, Цэдэв!

— Здравствуйте, наконец-то приехали. — Цэдэв радостно улыбался. — Редко вы у нас бываете, товарищ доктор!

Цэдэв бросил вилы и слез с крыши. Высокий, загорелый, он расправил широкие плечи и, стягивая на ходу рукавицы, подбежал к Санжажаву. Они положили друг другу руки на плечи. Санжажав легонько притянул к себе Цэдэва. Галсандагва глазам своим не поверил — и когда это доктор успел подружиться с Цэдэвом? Санжажав принялся расспрашивать:

— Как твоя мать поживает, Цэдэв? Здорова?

— Спасибо, здоровье у нее неплохое. Я взял ее к себе. Она умеет ходить за овцами. Вот и сейчас возле них хлопочет.

— Ну, а твои как дела? Отара в порядке?

— Да вроде бы в порядке. Хотя пока рано еще говорить.

Галсандагва не переставал удивляться. Еще бы, такой бездельник, а рассуждает о работе, и еще с каким интересом! Ни за что не поверил бы, что из него толк выйдет.

— Мы получили тридцать с лишним тонн сена. Сараи сам чинил, собственными руками, утеплял, как мог. Если зима не очень снежная будет, перезимуем… Не знаю только, как утеплить сарай для приемки молодняка. В нашей отаре окот рано начнется, чуть ли не в декабре. Вот тогда и хлебнем мы горя.

Цэдэв долго еще говорил о своем зимнике и под конец сказал:

— Мама часто о вас вспоминает, все спрашивает, почему доктор так долго не едет. Она очень по дочке скучает, сестренка на центральной усадьбе осталась, в школу там ходит.

— За овцами хорошо следишь?

— Стараюсь. Тут на днях одна овца хромать начала. Перепугался, а потом смотрю, она вроде бы камнем ногу зашибла. Я йодом смазал, перевязал. Сейчас ничего, бегает.

— Прекрасное здесь место для зимовья! Сухое, от ветров защищено.

— Место хорошее, одно только плохо. С двух сторон обрывы. Спустится овца вниз, а подъем крутой. Долго ли тут до беды? Того и гляди, какая-нибудь матка ягненка выкинет. Так что смотреть надо в оба.

— Береги маточное поголовье, прошу тебя. Ну вот что. Сейчас я быстренько выборочный осмотр произведу, а ты занимайся сеном, мы сами с Галсандагвой управимся, а потом еще зайдем к тебе. Чаю нам приготовь!

— Поели бы сперва, куда спешить?

— Да нет, рано еще. Мы попозже зайдем. Поехали, Галсандагва.

Они уже тронулись с места, но тут Санжажава окликнул Цэдэв.

— Ты, Галсандагва, поезжай, я тебя догоню, — сказал Санжажав. — Что ты хотел сказать, Цэдэв?

Парень стоял с нерешительным видом. Надо бы после спросить, да терпения не хватает.

— Не стесняйся, спрашивай, — подбодрил Санжажав.

Цэдэв еще немного помолчал и, набравшись духу, выпалил:

— Я уже спрашивал про это. Вы давно были во второй бригаде?

— Недавно. А что?

Галсандагва отъехал уже на порядочное расстояние и придержал коня, дожидаясь Санжажава. Но доктор, видимо, не торопился. Когда же он наконец расстался с Цэдэвом, Галсандагва не преминул спросить:

— О чем ты так долго говорил с ним?

— Да так, о разном, — уклончиво ответил Санжажав и перевел разговор на другое: — Вот и стал наш Цэдэв заправским скотоводом. Никто ему особенно не помогал, а главное, никто не напоминал, — он сам провел подготовку к зиме. А уж это чего-нибудь да стоит. Неплохой парень.

— Да, кажется, он и вправду привыкает к работе.

— Уже привык. Я ему верю. Теперь он не подведет.

— Значит, надо поздравить тебя с победой. Ведь это дело твоих рук. Не знаю, что было бы с Цэдэвом, до чего бы он дошел. Ты…

Жестом руки Санжажав остановил Галсандагву.

— Мне было очень жаль его мать. Сколько горя он ей причинил! И потом я считаю, что нет человека, которого нельзя было бы перевоспитать. — С этими словами Санжажав подстегнул коня и помчался вперед.

Время мчится быстрее самого резвого скакуна. В повити туманных облаков уходит осень, за ней устремляется зима, вся в шапках белых сугробов, на смену ей спешит красавица весна, зеленокудрая, цветущая. Бледное зимнее солнце становится золотым, и под его теплыми лучами нежится набухшая земля. А потом наступает лето. От дыхания жарких гобийских ветров жухнут степные травы, стелются по земле. Но стоит хлынуть долгожданному дождю, как трава оживает и снова тянется к солнцу. И так из года в год. Бежит время, оставляя на людях свои зримые и незримые следы. Зримые с возрастом все заметнее — пенится на висках седина, лицо бороздят морщины. Незаметны лишь следы, которые время оставляет в душе человека, только сам человек знает о них… Но Санжажаву рано еще было думать о приходе осени. Было начало лета. Санжажав сидел за столом и торопливо делал пометки в своем блокноте — записывал события последних дней. Близилась ночь. Санжажав отложил ручку и стал смотреть в окно на узкий серп молодого месяца. Он утомился за день, но чувствовал себя совсем бодрым, даже не хотелось спать. Но пора ложиться. Санжажав осторожно, чтобы не разбудить жену, лег на край кровати, натянул на себя одеяло и скоро уснул сном здорового человека, хорошо поработавшего днем. Под утро захныкал сын. Санжажав встал, напоил его молоком из рожка. Малыш успокоился и снова уснул. Санжажав забрался под одеяло и тоже хотел еще подремать, но мимо дома одна за другой проехали две грузовые машины. «Тес возят для соседней стройки», — сообразил Санжажав и снова закрыл глаза, но тут до его слуха донеслись новые звуки. Пронзительно взвизгнула пила, вгрызаясь в неподатливое дерево, потом зазвучал нестройный хор топоров: одни басили, другие вторили им тенором, а третьи подпевали тоненьким дискантом. Сон как рукой сняло. Санжажав встал и больше не ложился. Тихонько вышел во двор, прямо в расцветающее утро. На берегу реки сделал зарядку, с наслаждением ощущая, как новой силой наливается тело, как играет каждый мускул. Вернувшись домой, Санжажав осторожно взял сына и вышел с ним на свежий воздух. Все вокруг дышало покоем. Озаренные солнцем, разогнавшим туман, сияли улыбкой далекие горы, зеленела степь. В обычном шуме трудового утра странно было слышать кукованье кукушки. Возле дома в тени раскидистой ракиты Санжажав сел на узкую деревянную скамейку, баюкая малыша. Вскоре на пороге показалась Долгорсурэн.

— Поспала бы еще, — ласково сказал Санжажав, — успеешь с ним навозиться, день велик. Я нарочно встал пораньше, чтобы ты могла отдохнуть.

— Опять до ночи уедешь? — спросила Долгорсурэн, садясь рядом.

После родов она еще больше располнела, в глазах появилось мягкое, немного удивленное выражение, будто появление на свет сына открыло одной ей известную тайну. Волосы Долгорсурэн зачесаны аккуратно, ситцевый халатик пленяет чистотой. Она смотрит на сына. Круглые, как спелые яблоки, щечки уже успели покрыться легким загаром. Утром дети спят особенно крепко, им снятся какие-то удивительные сны, и на губах у них появляется слабая улыбка. Родители перекинулись несколькими словами и умолкли — пусть сын поспит еще немного.

— О чем ты задумался, Санжа?

— Да так, ни о чем. — Разве передашь словами чувства, родившиеся в его душе? Красивые дома на зеленых берегах реки Скалистой, которые вырастали, словно грибы после дождя, большой просторный клуб, детский сад, школа, ветеринарная клиника, поликлиника, электростанция, ремонтные мастерские, новый гараж. Он видел собственными глазами, как все это строили. В окнах домов играло солнце, и они казались охваченными пламенем. И во всем этом есть частичка его труда, его сердца. Три года назад, когда он приехал в эти края, здесь не было и десятка зданий. А сейчас их больше тридцати, и количество их растет с каждым месяцем.

Гордость переполнила душу Санжажава. Разве можно рассказать об этом просто так? Тут надо поэму слагать. Но, увы, стихи ему никогда не удавались. Все более шумно и оживленно становится в поселке. Везде строят, строят. На центральной усадьбе скоро будут новые дома, удобные, пронизанные солнцем. Неподалеку строятся свинарники, нет, они, кажется, будут чуть подальше, а это птичник. Из домов, из юрт выходят люди, больше женщины, они ведут детей в детский сад. На ребятишках синие, зеленые, красные платьица, и от этого улица становится пестрой и нарядной. Как жаль, что он не художник, он написал бы картину и назвал бы ее «Утро мира». Вот из соседнего дома выходит Галсандагва. Он замечает Санжажава и приветствует его кивком головы. Санжажав машет ему рукой.

— Я еду в четвертую бригаду, — говорит, подходя, Галсандагва. — Может, ты хочешь что-нибудь передать?

— Я был там недавно. А я думаю, куда это Галсандагва в такую рань собрался?

— Не терпится проверить результаты своих опытов.

— Продвигаются помаленьку?

— Да, зимой скрестил местную породу коров с породой «Алатау» и около четырехсот голов с породой «Белоголовая». А весной мы уже получили свыше шестисот телят смешанной породы. Теперь местная порода крупного рогатого скота улучшится, а это будет способствовать повышению продуктивности нашего животноводства. Кстати, от этой новой породы уже приплод есть. Так что результаты моих опытов налицо! Не то что у тебя — когда еще что будет!

— Что ж, поезжай, пока солнце еще невысоко.

Но Галсандагва разговорился, а когда он затрагивал любимую тему, остановить его было не так-то просто.

— И приплод получается крепкий, хороший, — продолжал он. — Пронюхали об этом окрестные объединения и единоличники. И теперь хотят племенных бычков у себя иметь. Свыше двухсот заявок прислали. Чтобы всех их удовлетворить, вон сколько животных надо вырастить! Заявки всё идут. Вот и приходится особое внимание племенной работе уделять. Посижу-ка я немного с вами.

— Мы сейчас уходим, — засмеялся Санжажав. — И не будем тебя задерживать.

— Ладно, поеду. А то выйдет как в пословице: «Заговоришься, корову упустишь». Я давно хотел с тобой на эту тему поговорить, да все некогда. И еще у меня к тебе просьба: сделай анализ крови новых пород, только побыстрее. Ладно?

— Ладно, — согласился Санжажав. — Как не помочь в таком деле!

Галсандагва наконец ушел и через несколько минут промчался мимо Санжажава на своем новеньком мотоцикле. Мотоцикл чихал и фыркал, но вскоре затих и скрылся за поворотом, оставив за собой лишь струйку голубоватого дыма. Долгорсурэн проводила его взглядом и, растянув в улыбку свои полные, цвета спелой малины губы, сказала мужу:

— Старается вовсю. Хочет весь скот высокопородным сделать. Во сне, наверно, видит высокопородных коров. Ни о чем другом и говорить не может. Бедняга!

— Это его прямая обязанность как зоотехника. Ты права — к любому делу надо с душой относиться. Иной работает, а все без толку. А Галсандагва вывел почти два полных отделения породистого скота, да овец наберется на целое отделение.

Долгорсурэн ничего не ответила, взяла у Санжажава сына, прижалась щекой к его крошечной щечке и сказала:

— Все работают, только мы с тобой ничего не делаем. Одна надежда, что вырастешь ты большой и поможешь матери вывести новый сорт высокоурожайной пшеницы.

Уловив в ее словах грусть, Санжажав решил утешить жену:

— Можно подумать, что за всю свою жизнь ты не принесла людям никакой пользы! Вспомни только, разве не выращивала ты трехметровую кукурузу? Разве не пыталась вывести новый сорт семян? Неужели этого мало? — сказал он, но, заметив протестующий взгляд Долгорсурэн, добавил, ласково глядя на сына: — А кто пытался акклиматизировать лучшие сорта пшеницы? Вот у твоего папы действительно ничего не выходит, порою даже руки опускаются!

— Не слушай отца, маленький. И что ему взбрело в голову глупости говорить? Наш папа своего добьется, правда? — Она поднялась со скамейки. — Пора завтракать, Санжажав.

Не успели они сесть за стол, как в дверь постучали. Молоденькая девушка-кассирша принесла Санжажаву письмо — оно лежало в бухгалтерии со вчерашнего дня. Поблагодарив почтальона-добровольца, Санжажав быстро пробежал страницу, исписанную ровным, четким почерком — Норолхожав сообщал другу, что защитил диссертацию и получил ученую степень кандидата наук.

— Вот и стал Норолхо ученым. Надо сегодня же отправить ему поздравительную телеграмму.

— Непременно. Только не забудь. А что, ваша Цэрэндулма тоже скоро станет кандидатом?

— Не знаю. Она давно ничего не писала. Норолхожав еще со студенческой скамьи мечтал стать ученым. Теперь его мечта сбылась. — Санжажав помолчал и добавил: — Только тема его диссертации слишком далека от жизни. А значение ее настолько ничтожно, что не стоит о нем и говорить. Как ему удалось защитить? Ведь сейчас требования повысились: надо, чтобы работа имела практическое значение. Конечно, и из ничего можно сделать что-то. Только для этого надо иметь способности. — «А не завидуешь ли ты другу, Санжа?» — спросил он сам себя. Поймал взгляд жены и прочел в ее взгляде тот же самый вопрос. — Нет, Долгорсурэн, я пойду другим путем, — сказал он, вставая из-за стола.

Первые стаи перелетных птиц потянулись на юг. Прозрачней стал воздух. Но лес еще стоял зеленый, не тронутый ржавчиной поздней осени.

Это случилось в один из теплых дней. К конторе госхоза «Три источника», лихо развернувшись, подкатил ГАЗ-69. Машина была покрыта толстым слоем пыли, — видно, она прошла немалый путь. Заскрежетав тормозами, машина остановилась. Из кабины не спеша вышел молодой мужчина в светлой соломенной шляпе и темных очках. На красивом, чуть тронутом загаром лице темнели густые брови. Светлый воротник шелковой рубашки выделялся на темном пиджаке. Приезжий вошел в контору. Толкнулся в директорский кабинет — заперто. Вздохнул, но тут заметил напротив дверь с табличкой «Парторг» и потянул ее к себе.

— Можно? — И, не дожидаясь ответа, вошел.

Гунгажав встал, пожал протянутую ему руку, усадил гостя за круглый столик. Зачем приехал этот человек? Но гостя ни о чем не спрашивал, терпеливо ожидая, как этого требовали обычаи гостеприимства, когда тот сам заговорит.

— Я хотел бы видеть директора госхоза. Где он сейчас?

— Вам придется обождать. Директор объезжает участки.

— А вы, если не ошибаюсь, парторг госхоза?

— Угадали. Вы из Улан-Батора?

— Да, я из столицы.

— Вы приехали в наш госхоз? По поручению государственной плановой комиссии?

— На этот раз вы не угадали. Позвольте представиться. Кандидат наук, научный работник Норолхожав. По специальному заданию еду в ваш аймак, дело совершенно срочное. Да вот случилась беда — бензин кончился. Узнал, что можно в госхозе достать, и свернул к вам. Надеюсь, есть у вас бензин?

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Бензин вы получите. Право же, я так рад, что к нам, хоть и случайно, заехал настоящий ученый. В какой же области вы работаете, если не секрет?

— В области ветеринарии.

— Вот и отлично! Вам, конечно, интересно будет познакомиться с хозяйством нашего госхоза.

Приезжий сделал неопределенный жест рукой, который Гунгажав воспринял как согласие.

— Поживите у нас пару дней. Отдохнете. Осмотрите хозяйство. А мы с вами кое о чем посоветуемся. Вы ведь не откажетесь дать нашим работникам консультацию? Ученый в наших краях — пока еще редкость.

«Повезло, — думал Гунгажав, — наши все будут рады такой встрече. — Но гость молчал. — Неужели не согласится?»

— Раз бензин будет, мне беспокоиться не о чем. Охотно познакомлюсь с постановкой хозяйства в вашем госхозе. Меня как ученого весьма интересуют некоторые показатели, факты. Только я очень тороплюсь, разве я не сказал вам, что еду по совершенно срочному делу? И потому вряд ли успею побеседовать с вашими специалистами. Да и чем, собственно, я могу быть им полезен?

Норолхожав достал записную книжку в красивом кожаном переплете и приготовил авторучку.

— Я готов выслушать небольшое сообщение о развитии госхозного хозяйства.

Гунгажав взялся было за бумаги, но отложил их в сторону.

— Нашему госхозу скоро шесть лет, — начал он, — это многоотраслевое крупное современное хозяйство. Сочетание земледелия с животноводством дает хорошие результаты. У нас большие посевные площади. Под одним только овсом около восьми тысяч гектаров, да тысяча га — под кукурузой. Ячмень тоже сеем. Двадцать пять тысяч голов овец ежегодно дают приплод не менее восьми тысяч голов. У нас десять тысяч голов крупного скота, свыше тысячи дойных коров. Племенное дело у нас поставлено хорошо, порода скота улучшается.

— Чем у вас скот болеет? — прервал Гунгажава Норолхожав.

— Поначалу было много инфекционных заболеваний. Но нам повезло — прислали из Улан-Батора хорошего ветеринара, он хоть и прямо со студенческой скамьи, а порядок навел. Вертячка, чесотка, гемонхоз и другие болезни в основном ликвидированы. И заболевания молодняка почти изжиты. Процент выращивания молодняка достиг почти девяноста девяти.

— А за какой срок исчезли перечисленные вами болезни?

— Я ведь не сказал, что они исчезли, — мы их ликвидировали. И нелегкое это было дело, должен вам сказать. Только недавно мы от них избавились.

— Наверно, все аратские хозяйства из окрестностей вашего госхоза откочевали далеко и нет источника инфекций извне?

— Почему откочевали? И не собирались. Наше хозяйство им помощь оказывает. Нынче многие в сельскохозяйственные объединения вступили, строятся. Наш ветврач навещает и аратские хозяйства, скот их лечит. У нас для каждого стада, табуна или отары свое строго установленное пастбище. Чужой скот на них не пускают. Пастбища, которые сильно истощились за последние годы, пустуют, надо дать им отдохнуть.

— Мне кажется, что вы несколько упрощаете дело. Действительно ли вам удалось справиться с инфекционными болезнями? Наука говорит, что процесс это длительный и трудный. Теоретически, по крайней мере, так.

— Теория — вещь хорошая, но лишь в сочетании с практикой. Наш доктор это отлично доказал. Оздоровление всего скота — его серьезная победа.

— Кто же он такой, ваш доктор? Вы так его расхваливаете, даже интересно.

— Он просто честный, преданный своему делу человек. У него большая душа, много смелости, задора, и чего он захочет, того добьется.

— Какое у него образование?

— Университет окончил, — с гордостью ответил Гунгажав.

— Как же зовут вашего необыкновенного доктора? Вы не сказали.

— Араты называют его: уважаемый товарищ доктор, а имя его Санжажав.

«Неужели Санжа?»

— Вы не ошибаетесь?

— Ну что вы! — обиделся Гунгажав.

— А как называется ваш госхоз? «Три источника»?

— Совершенно верно! Разве вы не знали?

— Да мне и в голову не могло прийти, что я попал в госхоз, где работает мой друг и однокашник Санжажав. Могу я его видеть?

— Сейчас? — удивился Гунгажав. — Конечно, нет! Он никогда не сидит в кабинете, все время пастбища объезжает. Я даже не знаю, когда он вернется.

— Значит, работает он здорово? Студентом он был очень своевольным. Ну, а сейчас, наверно, повзрослел и стал покладистее.

— Работает хорошо, это вам каждый скажет. И не только в ветеринарии, но и в других отраслях хозяйства разбирается. Таких людей мы ценим.

Норолхожав улыбнулся:

— Ваш доктор, я вижу, с головой ушел в госхозные дела. Наверно, ничем больше не интересуется?

— Я, пожалуй, не буду отвечать на этот вопрос Но должен сказать, что выводы ваши слишком поспешны.

Разговор иссяк, словно ручеек в жаркий день, неосторожно сверкнувший на солнцепеке. О прикрытую створку окна бился пыльно-бархатный шмель. Гунгажав отворил окно, и шмель, взмахнув крылышками, с победным жужжанием вылетел на волю.

— Разрешите, я провожу вас в гостиницу, там вам будет удобно.

Они вышли из конторы.

— До гостиницы рукой подать. Вон она!

— Спасибо, я сам доберусь, — ответил Норолхожав.

Он велел шоферу завести машину, и через минуту ГАЗ-69 остановился перед небольшим домом с высоким крыльцом и сверкающими на солнце большими окнами. Гостиница встретила его прохладой, тишиной и запахом свежевымытых полов. Дежурная проводила приезжих в номер. Норолхожав снял шляпу, бережно повесил пиджак на спинку стула, осмотрелся. Посреди комнаты — небольшой пестрый коврик, на столе в графине — простокваша. Вдоль стен — кровати с белоснежными покрывалами. Наволочки на подушках белее снега. На подоконнике — цветы. Во всем чувствовалась заботливая хозяйская рука.

— Весьма прилично, — сказал Норолхожав, — очень неплохо, правда? Я не ожидал встретить такое в обычном госхозе.

— А вы давно были в госхозе? — спросил шофер, уже немолодой человек с лысеющим затылком.

— Не помню, кажется, несколько лет назад, когда был еще студентом.

— С тех пор много воды утекло, перемены в худоне большие.

Норолхожав не успел ответить — из соседней комнаты вышла молодая полнолицая женщина в шелковом дэле, поверх которого был кокетливо повязан небольшой белый фартук.

— Уважаемый гость, откушайте, пожалуйста, простокваши, она очень свежая, — обратилась она к Норолхожаву. — И вы, отец, тоже, с дороги-то хорошо будет! Я оставлю вам меню, потом скажете, что подать вам к обеду. Выбор у нас невелик, но мы постараемся, чтобы гостям было подано все самое лучшее.

Когда женщина ушла, Норолхожав прилег на постель. После длительной поездки у него с непривычки кружилась голова. Не заметил, как задремал. Сквозь сон до него доносились с улицы приглушенные звуки, где-то поблизости стучали топоры. Проснулся, когда солнце залило золотистыми лучами всю комнату. Освежив лицо и руки прохладной водой из умывальника, Норолхожав вышел на высокое крыльцо. Перед ним весь поселок лежал как на ладони. Миром и покоем веяло от его улиц, ровных рядов деревьев. Слабый ветерок шевелил листву. «Совсем как в городе», — подумал Норолхожав. В долине реки Скалистой еще зеленела трава, но уже не тем ярким цветом, который бывает весной, когда она наливается свежими соками. Норолхожав долго стоял, невольно любуясь этой картиной. Дышалось здесь легко и свободно. Потом взгляд его упал на белые дома, на аккуратно посаженные молодые тополя. «Сильно меняется наша провинция!» Небольшой, но очень густой парк, начинавшийся на той стороне улицы, чем-то живо напомнил ему центральный городской парк в Улан-Баторе. То и дело проносились машины, ехали верхом люди, мчались велосипедисты. Где-то совсем близко мычала корова, ржали кони. Вечерело, но шум в поселке не стихал. Вдруг Норолхожав увидел мотоциклиста, он ехал вдоль берега, потом резко свернул в поселок. Проезжая мимо, мотоциклист улыбнулся Норолхожаву, однако Норолхожав узнал в нем своего старого друга, лишь когда Санжажав соскочил с мотоцикла и подошел к нему. Друзья крепко обнялись и, когда первая радостная минута встречи миновала, стали исподволь рассматривать друг друга. От внимательного взгляда Норолхожава не укрылось, что Санжажав сильно раздался в плечах, а от его щеголеватости не осталось и следа. Простая одежда, потемневшая от ветра огрубевшая кожа. И манеры, верно, тоже изменились. Вот что делает с человеком время! Перед Норолхожавом был Санжажав и в то же время совершенно новый человек, он даже не знал, о чем с ним говорить. Слушая друга, Норолхожав думал: «Да, братец ты мой, тебя и не узнать. Совсем другим стал. Работяга, вьючная лошадь! А еще мечтал о научно-исследовательской работе! Отстал, наверно, от жизни на много лет».

«Норолхожав почти не изменился. Только черты лица стали жестче да возле губ легла складка», — отметил про себя Санжажав.

«Чего он меня так внимательно разглядывает? — промелькнуло в голове у Норолхожава. — Надеюсь, я выгляжу вполне прилично, как и подобает горожанину».

Санжажав, глядя на друга, сиял от радости. Еще бы! Они не виделись столько лет! Встретить старого товарища всегда приятно, но особенно радостно, если это случается неожиданно.

— Вот здорово, что ты догадался заехать ко мне! Я даже и не мечтал когда-нибудь встретить тебя у нас в госхозе. Думал, если и суждено нам встретиться, то только в столице. Ну и молодец, дай я еще на тебя посмотрю, Норолхо, дружище ты мой. Зимой я решил съездить в Улан-Батор и все мечтал о встрече с тобой, с нашими ребятами. Никак не думал, что так скоро увижу тебя. Ты не представляешь, как много должен я тебе рассказать, и посоветоваться хочу с тобой.

— Вот повезло! Я понятия не имел, что попал именно в тот госхоз, где ты работаешь. Случайно разговорился с вашим парторгом и вдруг слышу, он твое имя назвал. Представляешь, как обрадовался я, Санжа! Ну, рассказывай о себе!

— Нет, ты сперва скажи, как Цэрэндулма? Здорова ли она? Как вы живете?

— Ничего, живем помаленьку, — уклончиво ответил Норолхожав.

— Что же мы стоим на дороге, — спохватился Санжажав, — пошли ко мне. И нечего было тебе останавливаться в гостинице.

— Я не знал, где вы живете.

— Ладно, пошли, познакомлю с женой, она, наверно, уже дома. Это здесь, почти рядом. Садись!

— Идет, — согласился Норолхожав, усаживаясь на мотоцикл позади Санжажава, — только ненадолго, я тороплюсь.

Последних слов Санжажав не расслышал. Через минуту они остановились возле дома, окрашенного белой краской. Навстречу им вышла полная цветущая женщина в шелковом халате. Ее густые иссиня-черные волосы были заплетены в две косы и спускались на грудь. Норолхожав отметил гордую посадку головы, придававшую женщине слегка надменный вид. Она протянула гостю руку и пригласила в дом. Норолхожав сел у стола и сразу обратил внимание на белоснежную скатерть.

— Я сегодня на работу вышла, — сказала Долгорсурэн. — Отвела сына в детский сад, а сама в поле. Только сейчас вернулась. А ты, Санжажав, почему так рано? Надеюсь, все в порядке?

— Посмотри, Норолхо, на нашего сына, — сказал Санжажав, указывая на малыша, игравшего в углу на ковре.

«Санжажав, видимо, крепко прижился здесь», — подумал Норолхожав.

А Санжажав, радостно возбужденный, рассказывал жене:

— Сегодня слышу, к нам в госхоз ученый один заехал. Меня вдруг осенило — а вдруг это Норолхо? И я помчался на центральную усадьбу. Смотрю, так оно и есть! Стоит наш Норолхо и поселок осматривает.

— Я вас сразу узнала, — сказала Долгорсурэн, — по фотографии. Вы друг моего мужа, и я рада видеть вас у себя. Будьте как дома.

— Благодарю за сердечный прием, — несколько церемонно ответил Норолхожав.

Это не укрылось от Долгорсурэн. Она подумала, что друг ее мужа, видимо, очень высокого о себе мнения.

— Вы посидите, а я на стол соберу, — сказала Долгорсурэн и проворно вышла из комнаты. Когда она вернулась, вместо халата на ней было пестренькое шелковое платье, красиво облегавшее бедра и высокую грудь. В руках она держала кувшин с прохладной простоквашей. Разлив по чашкам, женщина снова исчезла. Она то приходила, то уходила, и на столе появлялись все новые закуски. Помидоры и огурцы, свежие, видно, прямо с грядки, нарезанная тонкими ломтиками копченая колбаса, конфеты, печенье и даже фрукты Норолхожав, к великому своему удивлению, увидел дорогие вазы, серебряные ножи и вилки и решил про себя: «Эта женщина знает толк в хороших вещах». Рюмки были хрустальные. Санжажав раскупорил бутылку вина, красного и прозрачного, как рубин, и налил всем.

— Первый тост, чур, мой, — сказал Санжажав. — Выпьем за твои успехи, дорогой Норолхо, за твою научную деятельность!

На лице Норолхожава появилось самодовольное выражение.

— Что же, пожалуй, раз ты настаиваешь. А потом выпьем за твою семью.

Они чокнулись, и оба, не сговариваясь, вспомнили, как несколько лет назад, после выпускного вечера, сидели у Норолхожава и пили коньяк, а потом поссорились.

— Вспоминаешь ты наши студенческие годы, Норолхо? Я часто вспоминаю. Хорошее было время. С тех пор немало воды утекло. Все, как говорится, разбрелись по свету, работают, некоторые учеными стали, — сказал Санжажав, подцепив вилкой кусок колбасы. — Когда-то и я мечтал исследователем стать.

— А ты неплохо устроился, Санжа, как князь живешь. У тебя отличная квартира, обстановка, — рассеянно слушая друга, ответил Норолхожав, а сам подумал: «Погнался за большими деньгами, куда тебе в науку».

— Это все жена, а у меня ни минуты нет свободной. Да ты не слушаешь меня, Норолхо!

Долгорсурэн вышла на кухню и вернулась с блюдом жареного мяса, тут же горкой лежал картофель, посыпанный мелко накрошенным зеленым луком.

— Кушайте, пожалуйста.

Норолхожав потянулся к рюмке. После недолгого молчания Санжажав принялся с жаром рассказывать другу о своем госхозе. Норолхожав с удовольствием ел вкусное сочное мясо, делая вид, что внимательно слушает товарища.

— Неужели когда ты приехал сюда, то застал не более десятка домов?

— Представь себе, Норолхо! А сейчас чего только нет! Клуб, удобный, просторный. По крайней мере, есть где провести вечерок. Школа-семилетка. Скоро десятилетка будет. Тракторный парк громадный. Правда, он и раньше был большим, две ремонтные мастерские только недавно выстроили, поэтому машины часто простаивали. Теперь у нас такие ремонтные мастерские, что позавидуешь. Целый завод.

— А еще что у вас есть?

— Что хочешь! Электростанция расширяется. Строятся новые коровники. Сейчас приступили к механизации. Электродоилка есть, автоматические поилки. Подвесные дороги для подачи кормов. Дояркам, конечно, легче стало, и работают они поэтому лучше. Надои молока все время увеличиваются, сбор шерсти — тоже. Многие доярки надаивают за год от каждой коровы по тысяче, тысяче триста литров, а раньше одна корова местной породы давала не больше двухсот-трехсот. Видишь, какие у нас успехи! Но нам этого мало. Мы хотим увеличить надои вдвое-втрое! И в овцеводстве у нас немалые достижения. С каждой овцы настригаем до трех килограммов шерсти. А с земледелием у нас прямо чудеса.

«Какое ему, собственно, дело до земледелия?» — мелькнуло в голове у Норолхожава, но он одобрительно кивнул: неплохо, мол, а Санжажав продолжал:

— В последние год-два урожайность зерновых здорово повысилась. Ты же знаешь, как трудно в наших условиях вырастить хороший урожай — это почти подвиг, а ведь получаем до восемнадцати центнеров зерна с гектара, а то и больше.

— Неужели? — из вежливости удивился Норолхожав. Долгорсурэн сразу заметила, что гость слушает ее мужа без всякого интереса, но Санжажав так увлекся, что не замечал этого. Долгорсурэн исподтишка наблюдала за гостем. И что в нем нашла эта самая Цэрэндулма? Равнодушный, надменный. Только лицо красивое. Да ведь с лица воду не пить. Долгорсурэн сразу почувствовала душевную бедность Норолхожава и не могла понять, как это ее муж сдружился с таким человеком. За столом она больше молчала, но гость заметил, что взгляд ее, когда она смотрит на мужа, становился нежным и ласковым.

«А бабенка-то ничего, за мужем, видно, хорошо ухаживает, ловит каждое его слово, — подумал Норолхожав. — Впрочем, она не в моем вкусе. Никогда бы на такой не женился, не люблю толстых. И какая-то она неразговорчивая, сразу видно — двух слов связать не умеет, зато держится гордо, еще бы — она жена ветеринарного врача. А ветврач здесь — фигура».

Норолхожав почувствовал себя утомленным, Первой заметила его скучающий взгляд хозяйка и предложила ему отдохнуть. Норолхожав выглянул в окно — вечерело, дома на противоположной стороне улицы тонули в серых сумерках. Он поднялся, поправил волосы и сказал:

— Пора и честь знать. Пойду в гостиницу. Сердечно благодарю вас за хороший прием.

Как ни уговаривали его хозяева заночевать, он наотрез отказался. Санжажав пошел проводить друга, так жаль было расставаться, сколько времени они не виделись! На улице зажглись фонари. По дороге в гостиницу Норолхожав думал о Санжажаве, о его жене. Что и говорить, хозяйка она хорошая, в квартире у них чисто, уютно. Только образования у нее, наверно, никакого. Нет, пара неподходящая. Как это говорят в народе про таких супругов: он — верблюд, она — коза. Впрочем, Санжажав и сам под ее влиянием, видно, опустился, ничем не интересуется, кроме своей работы. Уехал из столицы и весь лоск потерял. Вот он, Норолхожав в любых условиях остался бы таким, как есть. Никто бы не принял его за неинтеллигентного человека. Что ж, такова судьба! Жаль, конечно, беднягу, пять лет все же вместе учились, друзьями были закадычными, а сейчас им не о чем говорить, потому что вряд ли Санжажав поймет, какие важные дела у него, Норолхожава.

А Санжажав, не подозревая, какими мыслями занят его друг, расспрашивал Норолхожава о городских новостях, с жадностью слушал, когда тот рассказывал о больших переменах в столице. Хорошо встретиться со старым товарищем, в жизни Санжажава это было целым событием.

Норолхожав предложил зайти к нему, посидеть. Санжажав согласился. В номере было очень чисто, на столе стояли сладости и фрукты. Норолхожаву нравилось, что в госхозе к нему отнеслись с таким уважением. Все старались угодить ему, сделать приятное.

— На чем же я остановился? — спросил Санжажав, когда они сели рядом, сдвинув стулья. — Ах да, на инфекционных заболеваниях. В нашем госхозе их почти не стало.

— Конечно, благодаря твоим стараниям?

— Не только, хотя и мне порядком досталось. Знал бы ты, насколько улучшилась у нас постановка учета, как сильно сократились непроизводительные расходы. А техника? Мы на всех участках ее используем. Вот тебе и экономия.

— А что тебе все это дает? — с улыбкой перебил Норолхожав.

— Как что? Раньше наше хозяйство было нерентабельным. В год до четырехсот тысяч тугриков убытку приносило государству. А сейчас мы дали чистой прибыли свыше миллиона тугриков. Сумма-то какая! Раньше и не мечтали об этом. А теперь…

— Постой, Санжа, ты не понял меня. Я спрашиваю, что лично тебе дает госхоз?

Санжажав опешил, но тут же нашелся и ответил:

— Понимаю. Это, конечно, важно. Но если в госхозе дела идут хорошо, то и у меня тоже. Вот так.

В дверь легонько стукнули.

— Войдите, — громко сказал Норолхо, и Санжажав отметил про себя, что в голосе его друга появились властные нотки.

Вошел секретарь ревсомольской ячейки и пригласил на вечер, который должен был состояться в клубе.

— Приходите, — сказал он, — фильм будет интересный.

— Большое спасибо, тронут заботой, — ответил Норолхожав, — только вы меня извините, я очень устал с дороги, а завтра с утра мне снова в путь. Не обессудьте. — Он проводил паренька до дверей и обратился к Санжажаву: — Выпьем, Санжа? Вот и хорошо. У меня есть бутылочка фруктового вина.

Норолхожав взял стаканы, протер их, долго рассматривал на свет и наконец, наполнил. Отпив несколько глотков, спросил:

— Судя по тому, как близко ты принимаешь к сердцу все дела госхоза, ты скоро выйдешь в большие начальники.

— Это почему же?

— Уже одно то, что ты столько цифр знаешь наизусть, говорит об этом. Не собирался бы ты продвинуться, на кой черт тогда сдались бы тебе эти цифры? Голову забивать?

— Ты не прав, Норолхо, — ответил Санжажав, — ни о каком продвижении я и не думал. Но если не знаешь своего хозяйства, то и работать невозможно. Думаешь, я специально заучил эти цифры? Просто я хорошо знаю, что есть в нашем хозяйстве и что еще должно быть. Работает человек не только ради зарплаты, есть другие, более высокие цели. Это никогда тебе не приходило в голову, Норолхо?

— Обиделся? Но со мной, Санжа, ты бы мог быть более откровенен. Что ты мне все о деле толкуешь?

— Каждый говорит о том, что его больше волнует. Извини, но я не думал, что сельское хозяйство, и в частности животноводство, тебя не интересует.

— Нет, почему же? Но постольку поскольку…

— Договаривай!

— Не стоит. Одно скажу, растворился ты в своем хозяйстве.

— Что значит — растворился?

— А очень просто. Это значит, что, кроме практических вопросов, тебя ничто не волнует. Ни наука, ни ее открытия, ни поиски. А ведь все это так прекрасно — приносить людям максимум пользы! Ученые — вот кто настоящий двигатель жизни. Когда-то и ты думал так же.

— Не понимаю тебя!

— Брось, ты все отлично понимаешь. И очень печально, что с тобой произошла такая метаморфоза. Я думал — поработает Санжа немного в госхозе и вернется в столицу, в ее светлые лаборатории и конференц-залы, чтобы стать большим ученым. И будем мы с ним работать вместе. Но увы! — Норолхожав развел руками.

Радостное настроение Санжажава вмиг исчезло. Так гаснет от порыва ветра язычок пламени.

— Напрасно, Норолхо, ты считаешь, что только в городе можно строить новую жизнь. Неправда! Ее строят везде, где есть люди. Пусть трудно, зато интересно! Я никогда не мечтал стать кабинетным ученым, еще со времени университета, и ты это прекрасно знаешь. В ветеринарии это невозможно!

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я…

— Не о тебе сейчас речь. Не знаю, что нового внес ты в науку. Но кое о чем мне хотелось бы с тобой посоветоваться.

Эти слова польстили Норолхожаву, и он примирительным тоном сказал:

— Ну, выкладывай, что там у тебя. Я всегда готов помочь другу.

И Санжажав подробно рассказал о своих экспериментах.

— Изредка я получаю письма от наших университетских учителей, они мне многое подсказали. Но все это заочно. А здесь, на месте, тебе легче разобраться. Может быть, я в чем-то не прав. Ты ведь понимаешь, как это важно.

Норолхожав задумался.

— Я слышал о твоей работе, и мне сразу показалось странным, что ты избрал такую тему для своей диссертации. Скажи на милость, зачем тебе понадобилось ломать голову? Не такие люди брались за это дело, и ничего у них не получалось. Не хочешь ли ты сказать, что ты умнее?

— Я не об этом, Норолхо. Каких-то результатов я достиг. Не знаю только, почему на одних лошадей моя сыворотка действует, а на других — нет. Не зависит ли это от стадии болезни? Или от болезни-спутника? А может быть, у павших лошадей была какая-то новая форма сапа?

— Плюнь, Санжа!

— Не могу. Что бы я ни делал, только и думаю об этом. Не успокоюсь, пока не найду своей ошибки. Я так рассчитывал на твой совет, Норолхо.

Норолхожав долго молчал и наконец, когда молчание стало тягостным, растерянно произнес:

— Ты только не подумай, Санжа, что я не хочу тебе помочь. Но вряд ли это в моих силах. И знаешь, что я тебе скажу? У тебя светлый ум. Тебя на все хватает — ты знаешь экономику госхоза, лечишь скот и еще занимаешься научными изысканиями. Редко встретишь такого человека. Но знаешь, как говорят: «Надежд много — толку мало». Я не хочу сказать, что и с тобой так будет. Но лучше оставил бы ты свою затею.

Норолхожав откинулся на спинку стула, затягиваясь сигаретой, пуская в потолок кольца дыма. Санжажав молчал, глядя в пол. Он весь как-то сжался и уж не выглядел таким крепким и здоровым, как это показалось Норолхожаву днем. Перед ним сидел усталый, озабоченный человек, очень мало походивший на прежнего Санжажава.

— Видишь ли, друг Санжа, эта тема ни тебе, ни мне не по плечу. Зачем же взваливать на себя непосильное бремя? Надорваться хочешь? А ведь этим дело кончится, помяни мое слово! Ученые с мировым именем почли бы за счастье достичь в этой области малейшего успеха. И вдруг какой-то безвестный ветеринар претендует на такое великое открытие! Да ты в своем уме?

Санжажав поднял голову, пристально посмотрел на друга.

— Так ли уж это безнадежно, как ты говоришь? Что же ты советуешь, бросить?

— Разумеется, откажись, пока не поздно, пока есть еще время заняться другой проблемой. Тут я тебе помогу. А твои эксперименты — пустая фантазия.

— Кто же будет искать методы лечения сапа? Кто возьмется за эту тему? Может быть, тебе известно?

Норолхожав не почувствовал иронии в словах Санжажава. И вполне серьезно ответил:

— Тебе-то что? Не твоя печаль. Лично я не взялся бы. Честно скажу — скользкая это тема. Источников нет, да и теория не на уровне. А в условиях, в которых ты работаешь, даже думать об этом страшно. Ни порядочной лаборатории, ни повседневного контакта с учеными! Нет, на эту тему тебе диссертации нипочем не защитить!

Санжажав потер щеку ладонью, поморщился, словно от зубной боли.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь защищать диссертацию? Ничего ты, Норолхо, не понял из того, что я тебе сказал. Не нужна мне диссертация. Я хочу лошадей лечить. Понимаешь ты это?

— Опять за свое. Не хочешь ты быть со мной откровенным. Неужели за эти годы ты утратил ко мне доверие, Санжа? И теперь хочешь скрыть от меня свое истинное намерение стать ученым, я ведь понимаю тебя… Не забывай, что я твой старый друг и желаю тебе только добра. А советов моих ты можешь не принимать, это твое дело.

— В чем же причина моих неудач? — словно обращаясь к самому себе, произнес Санжажав.

Норолхожав встал со стула, с наслаждением потянулся, зашагал по комнате.

— Ты действительно рассчитывал на мою консультацию, Санжа? Скажи! Что же ты молчишь?

— Странно, что ты об этом спрашиваешь, — тихо отозвался Санжажав.

— Хочешь, я скажу тебе, что надо делать, чтобы не отставать от жизни? Для этого ты должен не только ежедневно читать газеты, наблюдать за жизнью госхоза и соседних объединений и получать письма от друзей, в которых они расхваливают тебя за твои трудовые победы. Этого мало. Ты должен очень много читать, интересоваться всем, что происходит в мире.

Санжажав с недоумением посмотрел на друга, Норолхожав подошел к Санжажаву, положил руку ему на плечо.

— Послушай меня, в таких делах я собаку съел. Что ни говори, а в науке я не желторотый птенец-новичок. Опыт у меня уже есть.

— Не сомневаюсь…

— Выслушай же меня, Санжа, я с удовольствием помогу тебе. Только переезжай в Улан-Батор. Я пристрою тебя поближе к себе. Подберем тебе темку легкую, — думаешь, нет таких? Приедешь на готовенькое. Тут к твоим услугам и библиотеки и лаборатории. Ты не представляешь, как это удобно!

— Отчего же? — угрюмо ответил Санжажав. — Представляю.

— Я просил тебя не перебивать. Хватит тебе сидеть в глуши и возиться со своим скотом. Вот вернусь в столицу и приму все меры, чтобы вытащить тебя отсюда. Будешь меня потом всю жизнь благодарить.

В душе у Санжажава шевельнулось что-то вроде благодарности: видно, это единственное, что мог предложить ему Норолхожав в ответ на просьбу о помощи. Что же, друг его великодушен.

— Спасибо за заботу, Норолхо, но предложение твое нереальное. Все дело в том, что мы по-разному смотрим на жизнь. Я считаю, что в городе ветеринару делать нечего. Если уж здесь у меня ничего не получилось, то в городе и подавно не получится.

— Не желаешь, значит?

— Нет.

Через открытое окно в комнату ворвались веселые звуки песен, очевидно, вечер в клубе был в самом разгаре, и от этого наступившая в комнате тишина казалась особенно тягостной.

— Мне пора, Норолхо. Ночь уже. Еще раз спасибо за заботу. Только в Улан-Батор я не поеду. Здесь попытаюсь завершить свои опыты.

В этом году стояла чудесная теплая осень, сухая и безветренная. Не часто баловала так природа здешние места. «Настоящее бабье лето», — думал Санжажав, сидя за рулем мотоцикла.

Он объезжал участки. У подножия горы встретился с Шаравдо. Директор сошел с коня, крепко пожал Санжажаву руку.

— Отдохнем немного?

Сели прямо на землю, на желтую, давно не мытую дождем степную траву. Закурив сигарету, директор спросил:

— Участки объезжаешь? Ну, как там дела?

Санжажав засмотрелся на директорский профиль, резкий, будто высеченный из камня.

— Простите, что вы сказали?

Шаравдо повторил вопрос.

— Все благополучно, если не считать, что подготовка зимников несколько затянулась.

— Это плохо. Надо срочно принимать меры.

— А вы, дарга, куда едете?

— Да вот побывал в двух соседних объединениях. Договорились — мы даем им овес, а они нам — телеги с быками. До холодов надо бревен привезти побольше. А то пойдут дожди, и останутся строители без материалов. А зима после такой осени, наверное, суровая будет.

— Может, своими силами обойдемся?

— С тяглом плоховато. Не хватает. Сейчас верблюды и быки возят сено, да и на зимники без них не переедешь. А о машинах и говорить нечего, их никак не хватает. Ведь даже воду из реки на машинах возят.

— Вот это зря, товарищ директор. А что, объединениям, наверное, выгодно было заключить с нами такой договор?

— Что за ерунду ты городишь, доктор! Польза и им и нам.

— Но разбазаривать государственные средства…

— Я хочу, чтобы мы сотрудничали с объединениями. Повторяю, что выгода от этого обоюдная.

— Только при этом нельзя забывать об интересах собственного хозяйства. Ведь у нас много внутренних резервов. И по пустякам обращаться за помощью не следовало бы. Может быть, объединениям самим быки нужны. Даже наверняка нужны. А вы приехали, нажали своим авторитетом, и пожалуйста…

— Постой-ка, — прервал Санжажава директор, — погоди маленько.

Грузный Шаравдо неожиданно легко поднялся с земли, взял шляпу, нахлобучил ее на глаза. На висках у директора выступили бисеринки пота.

Он нахмурился и долго смотрел в лицо Санжажаву, словно стараясь прочесть его сокровенные мысли, потом сказал:

— Есть у тебя один существенный недостаток, Санжажав. Скажу тебе не как директор, а по-товарищески. Согласен ты меня выслушать, или оставим до следующего раза?

— Говорите, дарга, сейчас.

— Парень ты молодой, но работу свою любишь и знаешь ее так, как дай бог каждому. Стоящий ты врач, о таком каждый госхоз мечтать может. От тебя мы многому научились. Но откуда в тебе это легкомыслие, стремление рассматривать любой вопрос со своей узкой точки зрения, видеть одну лишь практическую выгоду? Не всегда, конечно, но частенько. Иногда я просто диву даюсь, откуда в тебе этот узкий практицизм? Народ тебя любит, ты не думай. Но вот этот твой недостаток с годами может укорениться, и тогда ты пропал.

Говорил директор сердечно, мягко, но что-то в его тоне не понравилось Санжажаву. Ему даже стало не по себе, и он спросил:

— Предположим, вы правы. Но скажите, в чем именно выражается мой узкий практицизм, как вы говорите. Приведите хоть несколько фактов.

Шаравдо приложил ладонь к глазам и посмотрел на горизонт, уже слегка подернувшийся дымкой тумана.

— Вот и терпения у тебя мало. Выслушай сперва старшего, а потом и спрашивай. Если ты хорошенько подумаешь, то и сам поймешь, что я имею в виду. Факты ему подавай! Ты не обвиняемый, а я не обвинитель. Обижать тебя мне вовсе не хочется. Не первый день работаем мы с тобой. И я к твоим советам всегда прислушивался. Многое ты справедливо критиковал. Думаешь, приятно мне было слушать? Но находил же я в себе мужество, хоть и не сразу, исправлять свои недостатки. Так вот сказал я тебе все откровенно, а ты подумай над моими словами. Вспомни, сколько раз шел я тебе навстречу.

— Верно, дарга. — Санжажав призадумался и действительно вспомнил, что в некоторых случаях его предложения в области животноводства наносили ущерб другим отраслям госхозного хозяйства, и все же директор принимал их. «Слишком я горяч и упрям», — подумал Санжажав и сказал:

— Вы правы, дарга. Спасибо за урок.

Шаравдо бросил сигарету на землю, затоптал ее и улыбнулся.

— Уж не считаешь ли ты, что я все это говорю для того, чтобы услышать от тебя хоть один-единственный раз «спасибо»?

Да, директор прав. Трудно руководить таким огромным хозяйством.

Эта мысль и раньше приходила Санжажаву в голову, но сейчас он ощутил это с особенной остротой.

— Вам давно надо было поговорить со мной, дарга. Впредь постараюсь не вызывать ваших нареканий.

Санжажав пришел в правление на доклад к директору и попросил, чтобы тот помог ему произвести осмотр лошадей, больных сапом. Директор дал Санжажаву людей. Итоги осмотра были малоутешительны. Лошадей, зараженных сапом, оказалось больше на два процента, чем в прошлом полугодии. Источником заразы могли быть пастбища, водоемы, даже человек, а также седла и сбруя. Из пяти коней, выживших после прививки, четверо совершенно выздоровели. А пятая кобылица затерялась в стаде, так как метка на ней стерлась. После тщательного обследования оказалось, что у этих четырех лошадей от сапа следа не осталось. Это было невероятно! Санжажав не знал, радоваться ему или удивляться. Что это — случайность, или действительно помогла его вакцина? Радость взяла верх. Прискакав на центральную усадьбу, молодой врач первым делом бросился домой, крепко обнял жену, потом схватил на руки сына и стал подбрасывать его вверх. Долгорсурэн изумленно смотрела на него.

— Что с тобой?

Санжажав объяснил.

«Вот и исполнилась его заветная мечта», — с гордостью за мужа подумала Долгорсурэн.

— А ты уверен, что ты не ошибся, Санжа? Может, ты лошадей перепутал?

— Что ты? Как я мог перепутать? Ведь подопытные кони все меченые.

— А я советую тебе еще раз хорошенько проверить, от этого только польза будет. Ты сам говорил, и не раз, что в исследовательской работе главное выдержка и терпение.

— Ты права, тысячу раз права. Я так и сделаю, — ответил Санжажав, подвигая к себе тарелку, наполненную до краев его любимым супом с пельменями. Проглотив несколько ложек, Санжажав отодвинул тарелку, достал акт обследования и принялся просматривать его. Проклиная себя за то, что не вовремя завела разговор, Долгорсурэн убирала со стола. Надо было хоть дать поесть человеку. Всю ночь Санжажав не спал, только притворялся и каждый раз, как она смотрела на него, быстро закрывал глаза.

«Что же это будет, — вздыхала жена, — не ешь, не спишь — все хорошо в меру». Но, очевидно, муж ее был не из тех, которым знакомо чувство меры, по крайней мере в работе. «Одержимый ты у меня», — шептала Долгорсурэн, ласково гладя его плечо.

Едва рассвело, Санжажав вскочил с постели, наскоро умылся и, даже не позавтракав, пошел седлать коня.

Сумрачный, невеселый полз по степи рассвет, лениво стирая обильную росу. Конь шел бодро, но Санжажаву казалось, что он плетется еле-еле, и Санжажав подстегнул его. Конь помчался галопом. Табунщики встретили доктора с удивлением — ведь он обещал приехать только через несколько дней. Не отвечая на расспросы, Санжажав велел привести своих подопытных лошадей и в который уже раз взял у них кровь. И снова анализ показал, что кони совершенно здоровы. Тогда Санжажав решил подвергнуть их другому испытанию. Известно, что лошади, больные сапом, не могут возить тяжестей, они очень слабы физически. Надо попросить директора, чтобы эту четверку взяли для перевозки леса. Если лошади выдержат и положение прояснится, тогда он повторит свой опыт.

Однажды вечером Санжажав сидел у радиоприемника и слушал передачи из Улан-Батора. В соседней комнате было шумно — к Долгорсурэн пришли подруги, оттуда доносился смех. Санжажав ненадолго вышел к ним и снова вернулся к приемнику. Скоро гости разошлись, Долгорсурэн уложила малыша спать и тихонько вошла в кабинет к мужу.

— О чем ты думаешь, Санжажав? — спросила она, присев рядом.

Санжажав смотрел на жену. «Сказать или не надо?» И неожиданно для самого себя произнес:

— Хочу второй опыт провести. Что ты на это скажешь?

— Я, конечно, слабо разбираюсь в ветеринарном деле, но могу сказать тебе одно: проведи, раз это необходимо, чтобы подтвердить свое предположение. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. — Долгорсурэн повела бровью и лукаво улыбнулась.

— Ты всегда меня поддерживаешь. Смотри, провалюсь я со своими опытами, на тебя всю вину взвалю.

— Ладно, — ответила Долгорсурэн, с удивлением глядя на мужа. Не в его это характере шутить, когда речь идет о таком серьезном деле. Она не догадывалась, что за шутками Санжажав скрывает свою тревогу.

— А почему ты должен провалиться? Обдумай все хорошенько, взвесь, и все будет в порядке.

— Как ни обдумывай, ни одно исследование не гарантировано от случайностей. Если бы можно было все предусмотреть! Понимаешь, я знаю сейчас действие своего препарата, но недостаточно изучил поведение болезнетворных микробов при введении сыворотки. От какой дозы они погибают, какая именно составная часть препарата действует на них губительно. И при каких условиях микробы становятся пассивными, чтобы в благоприятный момент снова активизироваться.

— Ты в университет написал?

— Недавно отправил письмо Гомбожаву и Мунхбату с результатами анализов и фотографиями.

— Ты хочешь начать опыты, не дожидаясь ответа?

— Скоро наступят холода, и тогда уже ничего не сделаешь.

— Может, лучше переждать зиму? А то введешь сыворотку, а потом не будешь знать, отчего наступило ухудшение — от твоих прививок или от холодов.

— В таком случае я начну опыты немедленно. Завтра же введу сыворотку сорока лошадям и буду наблюдать за ними несколько дней, так что ты меня не жди и не волнуйся.

На другой день Санжажав с фельдшером отправились в табун. Они отобрали сорок лошадей помоложе, и Санжажав ввел им сыворотку. Подопытных лошадей выделили в особый косяк. В первый день никаких перемен не произошло. Но через двадцать восемь часов началось. Сперва ухудшилось состояние нескольких лошадей: они перестали щипать траву, температура у них поднялась. А еще через тридцать два часа уже более десятка коней стояли, низко опустив головы, мелко дрожа. Надо было помочь животным преодолеть кризис. Санжажав и фельдшер совсем с ног сбились, но продолжали бороться. Они поили лошадей молоком, давали им лекарства и различные потогонные средства. Словом, делали все, что было в их силах. Но самое страшное наступило через двое с лишним суток. Одна за другой пали двенадцать лошадей. Санжажав исследовал их — все было точно так же, как и в первый раз. Правда, данных он собрал больше. Доктор успел взять кровь на разных стадиях болезни — во время агонии и сразу после ее окончания. Остальные двадцать восемь лошадей заметно приободрились и энергично щипали траву. Состояние их улучшилось. Но падеж двенадцати лошадей ошеломил Санжажава. Как ни готовил он себя к самому худшему, в глубине души все же надеялся на благополучный исход. Табунщики вопросительно поглядывали на доктора, а тот отводил глаза в сторону. Что еще оставалось ему делать? Конечно, он недостаточно изучил микробы сапа, из-за этого все и случилось. Санжажав растерянно ходил по полю, где на пожелтевшей осенней траве лежали трупы животных. Он даже не чувствовал, как ветер пробрался под расстегнутую рубашку и холодил покрытое испариной тело. Из этого состояния его вывело неожиданное появление Дондока. Дондок соскочил с коня, всплеснул руками, не обращая никакого внимания на Санжажава, и принялся считать павших коней, тыча в каждого пальцем: один, два, три, четыре… Затем возмущенно обернулся к доктору.

— Что же это такое?

Предчувствуя, что сейчас разразится скандал, Санжажав как можно спокойнее ответил:

— А вы что, не видите? Это павшие кони.

— Вижу, только я спрашиваю, зачем ты, доктор, коней гробишь? Совершил преступление, а теперь прячешься?

— Я перед вами. Прятаться не привык. Что вам нужно от меня?

— Нет, вы только послушайте! — обратился Дондок к окружающим. — Чего мне нужно от него! Вы все здесь виноваты, зачем разрешили доктору к коням подходить? — напустился он на табунщиков.

— Вы других не путайте, товарищ Дондок. Они здесь ни при чем. Я один отвечать буду.

— Тогда скажи, что все это значит?

— Это — леченье.

— Леченье! Отправил на тот свет прекрасных коней и хвалится — леченье!

— Когда лечат, всякое бывает. Это всем известно.

— Почему у меня не спросил? Без разрешения действовал?

— Надобности не было. Как лечить, это дело самого врача.

— Я знал, что ты легкомысленный человек, только бы тебе баловать, используешь государственное добро в своих темных целях и рад, думаешь, что управы на тебя не найдется?

— Что вы сказали насчет темных целей?

Санжажав почувствовал, что все напряжение последних дней вырвется сейчас наружу, и поспешил обратиться к табунщикам:

— Закопайте этих коней, иначе зараза может распространиться.

Подписав акт о падеже лошадей, доктор отдал его старшему табунщику и, не сказав ни слова, уехал.

Как-то вечером, часов около восьми, Гунгажав сидел в своем маленьком кабинете и слушал передачу из Улан-Батора. Потом стали передавать концерт. Парторг повернул регулятор, чтобы звук был не таким громким, взял книгу — это была «Поднятая целина» — и стал читать, изредка восклицая: «Ну и молодец, вот это да!» — и заливался смехом. Дверь отворилась, и на пороге появился Шаравдо с бумагами под мышкой.

— У вас найдется сейчас свободная минута? Извините, вы, кажется, отдыхали. Но мне надо с вами поговорить. Видите, сколько накопилось бумаг? Всё заявления от рабочих, здесь и жалобы и штрафы. Разобраться бы с этим…

— Время у меня есть. Присаживайтесь поближе к свету.

Они долго сидели, листая бумаги. Вот перед ними два разных акта, составленных по поводу падежа трех ягнят. Старший зоотехник Галсандагва утверждал, что ягнята пали из-за болезни, а ветеринарный врач в другом акте писал, что причиной падежа является плохой уход, неправильная кормежка.

— Разошлись во мнениях наши специалисты, — сказал Гунгажав. — Это у них уже не первый раз.

— И прав обычно доктор.

— Требовательность к себе и другим — его отличительная черта. А у Галсандагвы иногда проскальзывает стремление списать любой падеж за счет болезни. Оно и понятно. Спрашивать тогда не с кого.

Шаравдо допоздна засиделся у парторга. Он собрался уж было уходить, как в дверь тихо постучали.

— Войдите! — крикнул Гунгажав.

В комнату как-то боком вошел Санжажав, у него было странное выражение лица, под глазами глубокие тени. Губы дергались. Он тяжело опустился на стул и устало взглянул на парторга. Шаравдо с Гунгажавом переглянулись. Помолчали. Шаравдо снял очки.

— Что с тобой? — спросил он. — Откуда ты? На тебе лица нет!

Санжажав молчал. На левом виске билась беспокойная синяя жилка. Шаравдо снова спросил:

— Несколько дней назад ты, кажется, собирался ехать в табун, где лошади больны сапом, ты что, прямо оттуда сейчас?

— Да, — тихо ответил Санжажав.

— Как себя чувствуешь? — спросил Гунгажав.

— Ничего. Да это не важно. Случилась беда. Из-за меня пало сразу двенадцать лошадей.

Санжажав устало прикрыл глаза и откинулся на спинку стула. Покрытые густым слоем пыли гутулы, измятая одежда говорили о том, что он еще не заходил домой.

Шаравдо вскочил из-за стола.

— Как же это случилось? Какая-нибудь новая болезнь?

— Нет, не новая. Я же сказал: по моей вине это произошло. А болезнь старая — сап. Я лечил, но ничего у меня не вышло, не приняли лошади моего препарата, сдохли. — Санжажав говорил с трудом, будто слова застревали у него в горле.

— Объясни толком, — нетерпеливо потребовал Шаравдо.

— Погодите, товарищ директор, — вмешался Гунгажав.

Он подошел к Санжажаву, положил руку ему на лоб.

— Дарга, этот разговор придется отложить. У него сильный жар. Надо позвать Долгорсурэн, пусть отвезет его домой. Смотрите, ему совсем плохо.

— Дарга, взгляните-ка на это! Читайте же. Вы видите, что Дондок пишет?

— А в чем дело? Покороче, если можно.

— Оказывается, мы с вами потакаем доктору в его стремлении разбазаривать государственное добро.

— Это что, заявление в партийную организацию?

— Да. В аймачный комитет партии. А копия — мне. Сам принес.

— Да что вы! — Шаравдо сморщился, словно хлебнул чего-то кислого. Нахмурился, покачал головой.

— Как себя чувствует Санжажав?

— Ему уже лучше. Уколы и лекарства помогли. Температура спала.

— О лошадях вспоминает?

— Вспоминает.

— Что это с вами сегодня? Каждое слово приходится из вас вытягивать.

— Он говорит, что кони все равно бы сдохли, поскольку сап — болезнь неизлечимая. А сыворотка только ускорила конец.

— Выходит, оправдывается.

— Да нет, он этого не говорил. Но я сам так думаю. Его долг, как врача, лечить. А вина его лишь в том, что он все это держал в секрете.

— Ну конечно! Ведь ни мне, ни вам он ничего не говорил. Верно?

— Верно, — со вздохом согласился Гунгажав. — Но это только нам с вами. А вообще-то он советовался. Письма писал ученым в столицу, просил помочь. Потом у него был свой план исследования этой болезни и методов ее лечения. Книг он сколько прочитал, да и лабораторных материалов накопил порядочно.

— Вы были у него?

— Был, сегодня. И я убежден, что, прежде чем ввести новую сыворотку, он проделал огромную подготовительную работу.

— Когда же он все это успел? Его ведь никогда не было на центральной усадьбе, как ни позови, всегда в разъездах.

— Человек, одержимый какой-нибудь идеей, всегда найдет время для ее осуществления. Он ведь не спал, не ел, не знал ни минуты отдыха. Знаете, Шаравдо-гуай, с первых дней приезда сюда он завел себе блокнот, в который записывал все сколько-нибудь значительные события в нашем госхозе, и хорошие и плохие. А сколько у него фотографий! По ним можно проследить, как развивается наше хозяйство, и запечатлел он на своих снимках не только успехи, но и недостатки. Поистине вездесущий парень. — Гунгажав улыбнулся.

— Вот чертяка! Славный он парень, но и покритиковать его есть за что. Как же все-таки с этим делом?

— Он сказал, что от его прививок погибло семнадцать лошадей — двенадцать сейчас и пять еще давно. Это бы ничего, только бы сап победить.

Они долго еще говорили о Санжажаве. Наконец решили подождать пока доктор выздоровеет, и обсудить этот вопрос с ним вместе.

И вот наступил день, когда Санжажав начал понемногу выходить на улицу и уже подумывал о возвращении на работу. Как-то раз, когда он был увлечен какой-то интересной книгой, за ним пришел рассыльный директора. Санжажав быстро оделся и пошел в правление. В кабинете директора его ждали Шаравдо и Гунгажав. Санжажав поздоровался и, не дожидаясь расспросов, сам завел разговор о случившемся.

— Я знаю, зачем вы меня вызвали. Я собирался к вам завтра. Сейчас в госхозе только и разговоров что обо мне. Что ж, я готов ответить за все, что случилось.

Болезнь, а главное, неудачи в его исследовательской работе расшатали нервы Санжажава, и он слова не мог сказать спокойно, говорил так, будто ждал, что именно в этот момент на него посыплются всякие несчастья. Он понимал, что положение очень серьезное и надо все спокойно объяснить, но не мог взять себя в руки.

— Хочешь шуметь — шуми, — сказал доктору Шаравдо и незаметно сделал знак рукой парторгу, — мы подождем, пока ты душу отведешь.

Эти слова немного охладили пыл доктора, и он, опустив голову, виновато произнес:

— Извините, погорячился. Я готов выслушать все, что вы мне сейчас скажете.

— Я знал, что парень ты умный. Ни при какой беде не надо терять голову. Давайте спокойно все обсудим. Прошу тебя, Санжажав, не волнуйся.

Гунгажав постукивал карандашом по столу, словно хотел сказать: правильно, Шаравдо, правильно.

— Отчего же все-таки подохли те двенадцать лошадей? И почему все сразу? Как ты считаешь? — спросил парторг.

— Скажу откровенно и думаю, что у вас нет оснований сомневаться в правдивости моих слов. Я использовал при лечении сапа свой собственный, еще никому не известный препарат. Но в этом особой вины я не вижу. Все равно те двенадцать, вернее, семнадцать лошадей сдохли бы, а в хозяйстве они были совершенно непригодны. Я, конечно, не рассчитывал, что эта сыворотка погубит их. А опыты я провожу уже несколько лет. И не собираюсь их бросать, хотя должен сказать заранее, что меня еще не раз может постичь неудача. Зато потом мы получим возможность излечивать сап.

— Постой, — перебил Санжажава директор, — мы вовсе не ставим тебе в вину твои опыты. Это дело нужное, черт тебя возьми. Мы готовы тебя всячески поддержать. Только вот что я хочу у тебя спросить: почему ты нам ничего об этом не говорил? Ведь речь тут идет о государственной собственности, а администрация госхоза — представитель государства.

— Да разве вы разрешили бы мне?

— Почему бы нет?

— Эх, товарищ директор, простых вещей вы не понимаете. Нет у вас такого права. Ведь лошади-то государственные. Разрешить мне могли только высокие инстанции. Вот и пришлось пойти на риск. Я рассчитывал, что в случае удачи все само собой разрешится.

— Разве нельзя было обратиться в те самые инстанции, о которых ты сказал? Неужели это так сложно?

— А кто бы вместо меня здесь работал, если бы я стал по своим делам в Улан-Батор гонять? Вы первый бы воспротивились.

Перед уходом парторг с директором посоветовали Санжажаву:

— Работай спокойно, а к этому вопросу мы еще вернемся.

— Поймите, товарищи, я старался делать для госхоза все, что в моих силах. Так неужели мне могут запретить мои исследования?

— Постараемся решить этот вопрос по всей справедливости, — ответил Гунгажав, — учитывая, разумеется, государственные интересы. Ты, Санжажав, не беспокойся. Работа у всех у нас нелегкая. Надо уметь преодолевать трудности. И еще советую тебе — распланируй свое время так, чтобы ты мог хоть немного отдыхать. Мы вовсе не хотим, чтобы всеми уважаемый доктор превратился в ходячую тень.

Домой Санжажав возвращался с легким сердцем. А Шаравдо и Гунгажав долго еще сидели в кабинете и думали об одном и том же. Первым заговорил парторг:

— Товарищ директор, это ведь очень важная проблема! И просто так, одними разговорами ее не решить. Давайте запросим центр, пусть пришлют нам компетентных людей. Они помогут нашим специалистам. Галсандагва тоже занимается исследовательской работой.

На том они и порешили. Узнав об этом, Санжажав обрадовался — возможно, сюда приедут его бывшие преподаватели. Вот было бы здорово!

Санжажав еще ощущал слабость во всем теле, но сидеть дома больше не хотел. Несмотря на советы врача и уговоры Долгорсурэн, немало пережившей за эти дни, он вышел на работу. Первым долгом он решил съездить в отару, а пока ему готовили лошадь, зашел к себе в лабораторию. Тут и нашел его Намдак-гуай. Он сел на краешек стула и долго мялся, задавал всякие вопросы, прежде чем решился спросить о главном. Наконец он набрался духу:

— Сынок, что же это такое творится? Что у тебя происходит?

На добром морщинистом лице Намдака были растерянность и беспокойство.

— А что?

— Разве ты не знаешь? На ферме только и разговоров о том, как ты коней загубил. Правда это?

Чувствуя, как вздуваются вены на висках и каким тесным стал вдруг воротничок, Санжажав встряхнул головой, будто хотел сбросить с себя невидимую тяжесть.

— Так и говорят, что загубил? Конечно, это правда. А разве вы не знали? — Он криво улыбнулся.

— Что — правда?

— А то, что я лечил лошадей от сапа и многие из них подохли. Вот и все.

— Как же так, сынок? Беда какая! Почему же они подохли?

— Я хотел их вылечить, приготовил сыворотку. Но одни от этой сыворотки выздоровели, а другие подохли.

— Вот это уже другой разговор. А Дондок сказал, что ты нарочно их загубил. На собрании сказал, и все там тебя ругали на чем свет стоит.

— Что поделаешь!

— Нельзя так, Санжажав, — сказал Намдак-гуай с тревогой в голосе, и Санжажав поспешил успокоить его:

— Да вы не беспокойтесь за меня, Намдак-гуай! Как говорится — на чужой роток не накинешь платок. Опыт мой удался только наполовину. Но истинную причину падежа я все же найду. Все силы приложу, а своего добьюсь.

На несколько секунд наступило молчание. Затем Намдак-гуай поднялся со стула и сказал:

— Почему же тогда люди болтают про тебя? Нехорошо это. — Он подошел к Санжажаву, положил ему на плечо свою большую руку. — А не могут на тебя в суд подать? Что-то Дондок говорил об этом.

— Вряд ли. — И Санжажав еще раз все подробно объяснил Намдаку.

— Я-то хорошо знаю, что ты стараешься ради пользы дела. Так что не падай духом, сынок. Все обойдется.

— И я так думаю. Заходите к нам вечерком. Мы с женой всегда вам рады, вы ведь знаете.

— Ох, хоть полегчало малость. А то приезжаю из города — и на тебе! Я вчера хотел прийти, а потом смотрю, поздно, малыш у вас, думаю, еще разбудишь. Еле утра дождался. Ну, бывай здоров, сынок, я пошел, машиной надо заняться. Что случится, дай мне знать. Я — человек немолодой, опыт кое-какой имею и уж чем-чем, а советом всегда помогу.

После ухода Намдака Санжажав некоторое время стоял в раздумье. Он сильно осунулся после болезни, на лице проступила желтизна, едва заметная морщинка между бровями превратилась в глубокую складку. Выдержишь ли ты это первое в твоей жизни серьезное испытание, Санжа? Однажды ты думал, что уже прошел через это испытание, поборов вспышку сибирской язвы. Это было, когда ты только приехал в госхоз. Но вот на твоем пути встали новые трудности. Не обойти их пешком, не объехать на резвом коне. Да ты и не хочешь этого. Ты стремишься их победить. А чтобы победить, нужны сила воли, твердость духа и вера в правильность избранного пути. Санжажав прислонился к столу — немного кружилась голова, напрасно он сегодня не притронулся к завтраку, права была жена, когда уговаривала его поесть. «Мне трудно судить тебя, Санжажав, ты ведь мой муж, но я считаю, что тебе просто необходимо доказать свою правоту, и ты сумеешь это сделать». — «А при чем же здесь еда?» — спросил он. «А при том, что ты с ног свалишься. Я еще должна тебе это объяснять!» Она всегда была права, его Долгорсурэн. Он совсем раскис, а его ждет столько дел. Что это долго не ведут коня? Давно ведь пора на работу.

На землю лег первый снег. Свирепствовавший в последние дни ветер утих. Морозный воздух был напоен каким-то особым зимним ароматом, и хотелось без конца вдыхать его. По первопутку побежали следы лис и волков. По ним старшие пастухи определяли, насколько велика опасность. С наслаждением ощущая, как лицо пощипывает морозец, Санжажав понукал коня. Когда он приехал в отару к Цэдэву, то увидел, что овцы его свободно разгуливают неподалеку от юрты. Доктора встретила мать Цэдэва. Она обрадовалась ему как родному, тотчас повела к себе в юрту, усадила на почетное место. Вмиг перед Санжажавом появились закуски и чашка горячего чая. Женщина угощала так сердечно, а Санжажав так проголодался, что ему ничего не оставалось, как приняться за еду. Пока он уписывал за обе щеки разную снедь, женщина рассказала ему, как они с сыном живут, потом спросила:

— Почему ты так долго у нас не появлялся? Мы каждый раз тебя вспоминаем, а ты совсем нас забыл. Жена здорова? Сынок как? Все в порядке? Ну и слава богу.

— Почему овец в сарай не загнали?

— Цэдэв не велел. Говорит, они там сбиваются в кучу и жарко им. А от тесноты приплод могут выкинуть. Да и шерсть у овец желтеет. Подстилка быстро намокает. Поэтому днем овец лучше на волю выпускать. Я и сама так думаю.

— А Цэдэв где сейчас?

— На ферме. Вот-вот должен вернуться. Он теперь всегда делом занят. Меня уговаривает, чтобы я побольше дома сидела. Я, говорит, мама, сам все сделаю. Не успеет вечером домой вернуться, как начинает сено таскать, стойла отеплять, помещение для зимнего окота овец готовить. А то на ферму едет, на собрание. Не нарадуюсь я на сына. Так он у меня старается.

— Очень рад за вас. Я всегда говорил, что из Цэдэва человек выйдет, и не ошибся.

— Это вам спасибо, доктор. Сколько я от него горя натерпелась. А теперь Цэдэва не узнать!

— Не во мне одном дело. Главное, человек понять должен, что нельзя жить бездельником, за счет других.

Санжажав хотел было пойти взглянуть на овец, но в это время в юрту вошел Цэдэв. Радостная и чуть застенчивая улыбка заиграла у него на губах при виде желанного гостя.

— Я видел, как вы подъезжали. Но пришлось задержаться, несколько овец отбилось, я их искал, и потом надо было всю отару пригнать поближе к дому, чтобы вам удобнее было, — не переставая улыбаться, рассказывал Цэдэв. Но вот неожиданно улыбка сбежала с его лица.

— Ты что, Цэдэв?

— Вчера сюда приезжал Дондок. — Цэдэв замолчал.

— Ну и что, говори, не бойся!

— Замучил он меня, настоящий допрос мне устроил. Даже прошлый год вспомнил: чем овец лечили, какое им лекарство давали? Какой падеж был, какой отход молодняка? Всем интересовался. А под конец даже акты ваши потребовал. Я не хотел давать, какой он мне начальник, а он пристал с ножом к горлу — дай, и все. Ну, я и дал. Листал он их, листал, все чего-то выискивал. А потом спрашивает, не заметил ли я в поведении доктора чего-нибудь подозрительного. Тут я разозлился и сказал, чтобы он не смел так о вас говорить. С тем он и уехал.

Санжажав понял: тучи над его головой сгущаются — Дондок, видно, всерьез решил доказать, что доктор совершил преступление, и все же Санжажав спокойно спросил:

— А еще что он говорил?

— Как будто ничего особенного. Ах да, еще он допытывался, за что мне благодарность дали и премию.

«Кажется, Дондока интересует мое отношение не только к животным, но и к людям тоже», — подумал Санжажав.

— Не понравилось мне это, — сказал Цэдэв, — уж не за дурака ли он меня принимает? А я ведь сразу смекнул, в чем дело: утопить он вас хочет, вот что, потому и выспрашивает, что да как. Эх, и расстроился же я, доктор!

Ну и денек выдался! С утра пришлось утешать Намдака-гуая, теперь Цэдэва.

— Не беспокойся. Ничего у него не выйдет. Что бы ни случилось, я за себя постоять сумею. Правду всегда доказать можно.

Цэдэв в раздумье покачал головой. Нет, от такого, как Дондок, всего можно ожидать.

— Ладно, лучше пойдем работать. Дни короткие, надо управиться до темноты.

Они вышли из юрты. Санжажав осмотрел каждую овцу, заглянул в каждое стойло. Затем взял у Цэдэва блокнот и подробно записал все свои указания.

— Главное — чистота, — сказал Санжажав.

Сумерки уже опустились на степь, когда Санжажав стал собираться в обратный путь.

— Что еще у тебя? — спросил он, садясь в седло и заметив, что Цэдэв стоит в нерешительности.

Оглянувшись на мать, Цэдэв тихонько попросил:

— Поедете во вторую бригаду, отдайте, пожалуйста, Ринчинханде это письмецо. — Он достал из-за пазухи конверт и протянул Санжажаву.

— Непременно отдам. На этих днях я там буду. Может, ей так что-нибудь передать? Не стесняйся, я скажу.

Цэдэв колебался, и, к своему удивлению, Санжажав увидел, как парень провел рукой по лицу, будто стирая с него непрошеную краску. Несмотря на холод, вся кровь бросилась Цэдэву в лицо. Но Санжажав сделал вид, что ничего не заметил, простился и уехал. Сумерки окрасили степь в лилово-синие тона. Под копытами коня поскрипывал снег. От падей тянуло ветром.

В водовороте времени прошедшие события постепенно утрачивают свою остроту, словно бы отодвигаются на второй план, а как известно, все, что находится вдалеке, не имеет четких очертаний. Все же чувство смутной тревоги и неудовлетворенности, поселившееся в душе Санжажава, не убило в нем стремления во что бы то ни стало довести начатое до конца.

Однажды, когда Санжажав обследовал верблюжье стадо, за ним прислали верхового — бойкого, смышленого паренька. От лошади его шел пар — видно, всю дорогу она бежала рысью.

— Вчера вечером, — рассказал паренек, — из Улан-Батора приехали двое: государственная ветеринарная комиссия. Вы должны срочно вернуться на центральную усадьбу.

Как ни старался Санжажав побыстрее закончить свои дела, но управился нескоро. Хмурый день уже сменили ранние зимние сумерки, когда Санжажав приехал на усадьбу. Почему-то он был уверен, что из двух членов комиссии один непременно его университетский преподаватель Гомбожав. Это было бы здорово! Санжажав только посмотрит на него и сразу поймет, одобрит учитель своего бывшего ученика или нет. Уж Гомбожав не станет допытываться, кто дал Санжажаву право по собственной воле лечить коней, больных сапом, потому что знает, в чем долг ветеринарного врача. А вдруг он все же спросит об этом? Что тогда? Признать себя побежденным? Ни в коем случае. Недаром говорят: семь бед — один ответ.

Не заходя домой, Санжажав отправился прямо в гостиницу. У крыльца стоял ГАЗ-69. Дежурная показала Санжажаву номер, в котором остановились приезжие. С замиранием сердца он постучал. Дверь отворилась — перед Санжажавом стоял… Норолхожав. Санжажав опешил и попятился назад.

— Куда ты, Санжа?

Все еще не веря собственным глазам, Санжажав вошел. Перед ним действительно стоял Норолхожав.

— Да-да, это я, собственной персоной, — словно угадав мысли Санжажава, сказал Норолхожав.

Санжажав оглядел друга. Поверх рубашки на нем была безрукавка, подбитая белой мерлушкой. На ногах — гутулы из черного собачьего меха.

Друзья обнялись. Усадив Санжажава, Норолхожав несколько раз прошелся по комнате, потом подошел к другу, взял его за плечи, заглянул в глаза.

— Что тут с тобой стряслось, дружище? Допрыгался?

— Погоди ты. — Санжажав досадливо махнул рукой, а в голове вертелась одна-единственная мысль: Гомбожав не приехал.

Норолхожав повторил свой вопрос.

— Да ничего со мной не стряслось. Скажи лучше — как Цэрэндулма, в прошлый раз я так ничего и не узнал от тебя.

— А что Цэрэндулма? Все такая же красотка, еще лучше стала.

За окном кружились белые мухи — пошел снег. Но Санжажав ничего не видел. Память о дружбе, чистой и красивой, человек часто проносит через всю жизнь, сквозь все тревоги и волнения, и всякий раз воспоминание о ней приносит счастье. Но, может быть, Цэрэндулма стала совсем другой. Ведь годы могут изменить не только внешний облик человека, но и его взгляды, характер.

— Санжа! — Норолхожав вывел друга из раздумья.

Санжажав нехотя повернулся к нему.

— Ты бы все же рассказал, как вы живете.

— Мы-то хорошо, а ты как? Ради тебя я, собственно, и приехал в ваш госхоз. Надеюсь, ты понимаешь, что значит для ученого бросить все и приехать по первому зову друга.

— Мне и в голову не могло прийти, что ты приедешь. Ведь комиссию не я назначал.

— Ты, кажется, не очень рад моему приезду?

— Ну это ты напрасно говоришь. Просто я рассчитывал, что кто-нибудь из наших преподавателей приедет.

— Гомбожав бакша{22} собирался, но когда в министерстве решался этот вопрос, я посоветовал не включать его в комиссию. Я подумал: учебная нагрузка у него большая, а в любой сложной ситуации я разберусь не хуже его и, уж во всяком случае, помогу тебе выпутаться из беды. Ты почему хмуришься, Санжа? Неужели ты и в самом деле мне не рад? Что же, я как приехал, так могу и уехать.

В голосе Норолхожава звучала обида. Он хотел еще что-то сказать, но, видно, передумал и лишь огорченно вздохнул. Тут Санжажав спохватился. «Нельзя так, — говорил он себе, — ничего теперь не сделаешь. Конечно, я рад видеть своего друга, но вряд ли Норолхо разрешит мои сомнения. Он скажет то же, что говорил в прошлый раз. Только почему он все время бегает по комнате?» Санжажаву стало бы легче, если бы Норолхожав хоть на минуточку присел. А то ходит взад и вперед и руки потирает, будто ему холодно, хотя в комнате совсем тепло, Санжажав даже ворот расстегнул — так ему было душно, и вытер пот со лба. Наконец Норолхожав перестал бегать и сел на стул, положив ногу на ногу и небрежно откинувшись на спинку.

— Я здесь не один, — сказал он, — со мной приехал очень опытный врач-ветеринар. Большой практик. Сейчас он придет. Вот ты и расскажешь нам, что произошло с тех пор, как мы виделись с тобой два месяца назад.

Вскоре действительно пришел врач, о котором говорил Норолхожав, — статный, высокого роста мужчина. Он крепко пожал Санжажаву руку.

— Поговорим сейчас, или, может быть, уже поздно? — обратился он к Санжажаву.

— Можно и сейчас, — ответил Санжажав, хотя больше всего на свете ему хотелось в эту минуту очутиться одному и собраться с мыслями, прийти в себя после того разочарования, которое он испытал, узнав, что не приехал Гомбожав.

Однако разговор был неизбежен. «Чем скорей — тем лучше», — мелькнуло у Санжажава, и он подробно, останавливаясь на каждой детали, рассказал о своих экспериментах. Приезжий врач слушал очень внимательно, не перебивая. Когда Санжажав кончил, он достал записную книжку и стал задавать ему вопросы. Его интересовало все — и причины, побудившие Санжажава взяться за это, казалось, безнадежное дело, и состав новых препаратов, и дозировка и продолжительность действия сыворотки. Норолхожав не вмешивался в разговор и все время сидел молча. Наконец он не выдержал и взглянул на часы.

— Поздно уже! Не пора ли кончать?

Санжажав потер ладонью потный лоб, кивнул головой.

— Да, чуть было не забыл. Тебе жена письмо прислала.

Норолхожав вытащил из внутреннего кармана бумажник, пошарил в нем.

— Вот, получай!

Санжажав взял письмо, простился и ушел. Ветер швырял ему в лицо целые пригоршни колючего снега, лез за воротник. На секунду затихал, словно для того, чтобы набраться сил, и снова толкал в грудь, путался под ногами, мешая идти. Освещенные окна домов казались бледными, тусклыми пятнами. Еще немного — и поселок погрузится в сон, убаюканный свистом вьюги. Санжажав пошел быстрее. Жена и сын, наверное, уже спят. Сейчас он войдет в дом, в сенях стряхнет снег и тихонько, стараясь не скрипеть дверью, пройдет на кухню. Там всегда найдется, что поесть. Он почувствовал, что сильно голоден. Но, к его удивлению, Долгорсурэн и не думала ложиться, только сынишка сладко посапывал в своей кроватке. Долгорсурэн быстро разогрела ужин, вскипятила чай. Она была очень серьезна, видимо, уже знала о приезде комиссии. Санжажав ел машинально, не чувствуя вкуса еды, и вскоре отложил ложку.

— Комиссия из центра приехала.

— Знаю. Еще вчера. А как ты думаешь, Санжа, этот твой друг, кандидат, и в самом деле поможет тебе? Что-то не верится.

Но муж молчал, и она продолжала:

— Только не вообрази, что я плохо отношусь к твоим друзьям. Думаешь, я не заметила, как он на меня поглядывал? Так и чувствовалось, что он считает меня не парой тебе. Второй день он в госхозе, а к нам и не заглянул. Говорят, Дондок-гуай к нему приходил. И не раз.

— Что ты сказала?

— Дондок-гуай, говорю, с твоим приятелем побеседовал, с самого утра в гостинице торчит, представляю, как они там тебе косточки перемывали.

— А Норолхо ни словом не обмолвился об этом.

— Видишь, не зря, значит, недолюбливаю я твоего дружка.

Долгорсурэн подошла к мужу, ее глаза светились нежностью и заботой, прижалась гладкой теплой щекой к его лицу.

«Может, сказать о письме Цэрэндулмы?» — подумал было Санжажав. Но внутренний голос предостерег его: еще неизвестно, как отнесется к этому Долгорсурэн. При всей мягкости своего характера Долгорсурэн была очень ревнива, и только в последнее время она стала спокойнее, не стоило будить в ней ревность. Поэтому Санжажав так ничего и не сказал, только ласково погладил жену по плечу. Потом долго стоял у кроватки сына и слушал, как он ровно и спокойно дышит, как чмокает во сне маленькими, капризно сложенными губками. От кроватки веяло миром и теплом.

— Давай спать, Долгорсурэн, мне завтра рано вставать.

— Ты спокоен, дорогой?

— Конечно.

— Ты спишь, Санжа?

— Засыпаю. И ты спи.

Письмо от Цэрэндулмы он прочитал рано утром, когда Долгорсурэн еще спала. Вначале было несколько фраз об Улан-Баторе. О том, как растут там новые дома. Как открываются магазины. Затем шло главное:

Санжажав положил письмо на стол и сидел задумавшись. Он даже не заметил, когда проснулась Долгорсурэн.

— Ты что это вскочил ни свет ни заря?

— Почитай, что пишет мне Цэрэндулма. Тогда ты, может быть, не будешь плохо думать обо всех моих друзьях, — сказал он, садясь на край постели.

По мере того как Долгорсурэн читала, лицо ее все больше и больше светлело.

— Молодец твоя Цэрэндулма. С удовольствием познакомилась бы с ней.

Санжажав посмотрел в окно. Метель утихла. Выглянуло солнце. От его лучей снег казался красноватым.

На душе у Санжажава стало вдруг хорошо и покойно.

После завтрака Санжажав пошел в контору к директору, чтобы сообщить ему о результатах последней поездки по участкам, а также поделиться своими соображениями о мерах по оздоровлению животных. От директора он отправился к Галсандагве. Тот встретил его настороженно. «Боится, что я буду обвинять его в гибели лошадей», — подумал Санжажав. И словно в подтверждение его мыслей, Галсандагва сказал:

— Боюсь, что ты в тот раз перестарался, Санжажав.

Санжажав отнесся к этому заявлению равнодушно. «Неплохой парень, а вечно чего-то боится».

— Я ни на кого не собираюсь взваливать ответственность за случившееся, — мягко сказал Санжажав, — можешь не волноваться. «Видно, Дондок-гуай и здесь успел побывать».

По дороге в гостиницу Санжажав лицом к лицу столкнулся с заведующим фермой. Дондок холодно поздоровался с Санжажавом и метнулся в сторону, словно кошка, застигнутая хозяйкой на месте преступления. Санжажава так и подмывало спросить: «Ради чего вы весь этот шум подняли, уважаемый дарга?» Но он сдержался и прошел, даже не оглянувшись. У высокого крыльца гостиницы Санжажав замешкался, а потом вдруг решительно повернул прочь.

В клинике с утра было тихо. Санжажав прошел прямо к себе в кабинет и в который раз принялся сызнова изучать результаты своих опытов. За этим и застал его Норолхожав, который пришел сюда вместе с другим членом комиссии. Санжажав поднялся им навстречу, принес стулья. Первым нарушил молчание Норолхожав. Искоса поглядывая на друга, он начал издалека:

— Говорят, твоя жена — превосходная музыкантша. Счастливчик, ты можешь наслаждаться музыкой Паганини.

«А ты думал, что худон — это необитаемый остров», — хотел было ответить Санжажав, но вместо этого неожиданно для самого себя сказал:

— Брось шутить, Норолхо.

— Я и не думал шутить.

— Это ведь не серьезно. Ознакомить вас с постановкой ветеринарного дела, товарищи?

— К чему такая официальность, Санжа? Кроме того, мы не спасательная команда и не можем давать советы в каждом отдельном случае, когда тебя постигает неудача.

Санжажав посмотрел на приезжего врача. Но тот молчал.

— Вы бы все же взглянули. Рядом с этой комнатой моя скромная лаборатория.

— Брось, Санжа, нет у нас на это времени.

— А я посмотрю, разрешите? — неожиданно сказал приезжий доктор.

— Пожалуйста, пройдите. Там сейчас фельдшер. Я вас еще не познакомил, но он все вам покажет.

— Оставьте, коллега, — остановил доктора Норолхожав, — это ни к чему. У нас несколько иная задача. Не будем же тратить время впустую!

— Я все же полюбопытствую, — возразил приезжий врач и направился в лабораторию.

Санжажав удивленно взглянул на Норолхожава.

— Если вы хотите разобраться в этом деле, то прежде всего должны помочь мне найти ошибку в моих опытах, а потом сказать: заниматься мне ими дальше или бросать. А ты, Норолхо, ведешь себя как судья. Напрасно. Я пока не подсудимый.

— Зачем сердиться, Санжа? Наши обязанности мы хорошо знаем. Дело твое серьезное, и мы не можем размениваться на мелочи.

Больше всего Санжажав боялся формального, чиновничьего подхода к делу. И вот пожалуйста! Заныло сердце, будто его сжала чья-то беспощадная рука, в глазах потемнело.

— Начинай же свою обвинительную речь, Норолхожав, — резко сказал он.

— Что ты так хорохоришься? Славы дурной испугался? Поздно спохватился. На каждом перекрестке о тебе говорят. Твой авторитет…

Тут Санжажав так посмотрел на Норолхожава, что тот невольно съежился и замолчал.

— Послушай, Норолхожав, я — не ты, за дутым авторитетом не гонюсь. И за незаслуженной славой — тоже. Поступай как знаешь. А меня оставь в покое.

В это время в комнату вошел приезжий врач.

— Да у вас прекрасная лаборатория! И оборудование богатое, отличное! Откуда вы его взяли?

— Собрал, — хмуро ответил Санжажав. — На городской базе заказывал, — и криво усмехнулся, — да ничего у меня не вышло, и оборудование не помогло.

— Дорогой мой, — мягко проговорил Норолхожав, — разве в прошлый свой приезд я не предостерегал тебя? Не говорил, что вся твоя затея яйца выеденного не стоит? Не послушался, теперь пеняй на себя.

В тоне Норолхо Санжажав услыхал насмешку и скрытую угрозу.

— Ты просто не пожелал понять меня. Чего же в таком случае стоил твой совет? Ты предложил, чтобы я, словно аист, спрятал голову под крыло и вообразил, что меня не увидят. Но я предпочел послушаться своей совести.

— Мы не вынесем никакого решения, пока досконально во всем не разберемся. Но картина, пожалуй, уже ясна. Мы успели познакомиться с кое-какими материалами, поговорили с народом, посоветовались. Ты ведь знаешь, что в таких делах очень важно советоваться с народом?

«Что же это, Дондок — народ?» — подумал Санжажав с горечью. И сказал вслух:

— Ты не мог все проверить за такой короткий срок. Я буду протестовать.

— Ага, значит, тебе уже известны результаты проверки? Прекрасно! Но знай — я человек прямой и честный, — из-за твоего, с позволения сказать, препарата погибло семнадцать вполне здоровых лошадей. Шутка ли!

— Ты не точен.

— Поправь меня.

— Кони эти все равно погибли бы. У них был сап в тяжелой форме. Сыворотка ускорила конец. Вот и все.

— Это еще не доказано. А значит, и не достоверно. На безрыбье, говорят, и рак — рыба. Ветеринара здесь не было, ты приехал и почувствовал себя полным хозяином, вот и натворил дел без ведома свыше. Это самоуправство, ноздревщина, безответственность, халатность…

— Договаривай.

— И если хочешь — преступление.

Язвительный тон, которым были произнесены последние слова, окончательно вывел из себя Санжажава. Приезжий врач с изумлением следил за ним — спокойный, выдержанный человек вдруг словно превратился в барса, готового к прыжку!

— Ты не ученый, а последний бюрократ! — выкрикнул он, наступая на Норолхожава.

— Успокойся, дорогой — испуганно пробормотал Норолхожав, на всякий случай отступая к двери. — Ты же знаешь, я всегда был объективен, справедливость для меня превыше всего, даже дружбы.

— Ты объективен? Формалист, вот ты кто!

Санжажав вдруг устало махнул рукой и замолчал. Он мог бы напомнить Норолхожаву, что тема его диссертации меньше всего нужна науке, зато помогла Норолхожаву сделать карьеру. О чьих интересах он тогда думал? Во всяком случае, не о государственных. А еще кричит о справедливости.

Да, все оказалось гораздо хуже, чем он предполагал. И все-таки надо держать себя в руках. Волноваться — значит признать себя виновным. Санжажав так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

— Мне кажется, в комиссию надо было назначить людей более компетентных, — сказал приезжий врач. — При подобных обстоятельствах очень трудно установить истину.

— Вы думаете, в центре станут создавать новую комиссию? Зря тратить народные деньги? Нет, мы свой долг выполним. Я сегодня же составлю акт, а завтра мы принесем его товарищу Санжажаву на подпись.

— Я, пожалуй, воздержусь пока от выводов, — сказал приезжий врач. — Изложу свое мнение особо. Я вам еще вчера говорил об этом, товарищ Норолхожав. Так что уж меня увольте, прошу вас.

— Ладно, как хотите. Так вот, товарищ Санжажав, завтра утром прошу вас быть на месте. Подпишите акт.

— Ладно, — угрюмо ответил Санжажав, — а сейчас прошу не мешать мне работать.

— Ты гонишь нас? Так я и знал. Какой же ты мелочный, Санжа! Напрасно Цэрэндулма тебя всегда защищает.

— Она совсем другой человек. Не чета тебе. На ее месте я бы и дня с тобой не прожил, — зло сказал Санжажав и, чувствуя, что говорит совсем не то, поправился: — Во всяком случае, постарался бы на тебя повлиять.

— Извини, но моя личная жизнь тебя не касается. Завидуешь? Впрочем, ты всегда завидовал мне. А может, и того хуже — ненавидел?

— Больше ни в чем ты меня не подозреваешь?

На другой день Норолхожав принес Санжажаву акт и, пока тот читал, не сводил глаз с его лица. Однако Санжажав ни одним движением не выдал своих чувств, хотя акт ошеломил его. Он, конечно, знал, что хвалить его не будут. Ведь только вчера Норолхожав высказал свое отношение к этому делу. И все же… Аккуратно — буква к букве — беспощадные строчки, выведенные хорошо знакомой рукой. От этого было еще горше. В акте говорилось, что ветеринарный врач госхоза «Три источника» товарищ Санжажав исключительно в корыстных целях, рассчитывая получить ученую степень, дважды применил при лечении больных сапом лошадей ранее нигде и никем не апробированный препарат; в результате допущенной халатности, которую можно назвать преступлением, погибло семнадцать здоровых лошадей. Далее говорилось, что ветеринарный врач Санжажав скрыл оба эти случая от администрации, а в актах указал, что лошади погибли от сапа. Государственная комиссия считает действия ветеринарного врача Санжажава преступными.

Санжажав дважды перечитал документ, от которого теперь зависела судьба его исследовательской работы, ставшей частью всей его жизни. Он поднялся из-за стола и, в упор глядя на Норолхожава, сурово сказал:

— Вы подошли к моему делу крайне несерьезно. Кому-то поверили на слово, а со мной даже толком не побеседовали. Хотите уйти от главного, ответственности испугались? Ваш акт никуда не годится. Он затемняет, искажает факты. Я категорически протестую. Это мое последнее слово. Кстати, вы беседовали с руководством госхоза?

— Это вовсе не обязательно. А что акт мой пришелся вам не по вкусу, это дело ваше. Я написал сущую правду. И будь у вас хоть капля здравого смысла, вы не стали бы лезть на рожон. Как говорится, повинную голову и меч не сечет. А вы стараетесь увильнуть от ответственности. Стыдитесь!

Голос Норолхожава дрожал от негодования, тонкие ноздри его раздувались.

— Вот каким вы стали, Норолхожав. Кто мог подумать… — задумчиво произнес Санжажав, испытывая смешанное чувство грусти, жалости и отвращения. У него слегка кружилась голова, хотелось настежь распахнуть окно и вдохнуть свежий воздух. Однако ноги, как назло, будто приросли к полу и не повиновались.

Он не отрывал глаз от Норолхожава. Дорого бы он дал за то, чтобы все это оказалось дурным сном. Но это было явью, перед ним стоял его закадычный друг, который вынес ему смертный приговор. Впрочем, посмотрим еще, кто окажется правым. Норолхо был очень бледен. Санжажав впервые заметил, что глаза у него желтые, с беспокойно бегающими зрачками.

— Как же ты дошел до этого? — спросил Санжажав.

— Сейчас речь идет не обо мне. Вы, кажется, изволили («Слово-то какое подобрал — изволили!») выразить недовольство нашим заключением, обжалуйте его в любую инстанцию. Это ваше право.

— А вы что скажете? — обратился Санжажав ко второму члену комиссии, который в нерешительности стоял в дверях.

— Я еще вчера говорил, что у меня несколько иное мнение. Хотя многое и для меня остается загадкой. Товарищ Норолхожав требует, чтобы я подписал акт. Возможно, я это сделаю, но с оговоркой.

— Что ж, мне остается лишь поблагодарить вас за искренность.

Санжажав сделал шаг и нечаянно оказался рядом с Норолхо, тот невольно заслонил лицо. Санжажав рассмеялся.

— Не бойся, не ударю. Иди своей дорогой.

Не глядя на Санжажава, Норолхожав, стараясь придать своему голосу мягкость, сказал:

— Полагаю, что вам хоть и не нравится акт, а подписать его придется. Пожалуйста, поставьте здесь ваше имя.

Санжажав еще раз пробежал глазами четыре густо исписанных страницы и на последней размашистым почерком написал:

Прочитав это, Норолхожав деланно засмеялся:

— Советовал бы вам согласиться. Как бы не пришлось впоследствии раскаяться. Может, передумаете, пока не поздно?

Но не таков был Санжажав, чтобы испугаться громких слов, которыми прикрывался наглый демагог и бюрократ. Санжажав прищурился и неожиданно присвистнул.

— Нет, и еще раз — нет!

Тут Норолхожав дал волю своему озлоблению. Он вернулся от дверей и, захлебываясь от ненависти, крикнул:

— Никогда, слышишь, никогда из тебя не выйдет ученого! Ученым надо родиться! Куда же ты лезешь, дурак, слепец?! Остановись, пока тебя не упекли за решетку!

Он задыхался от ярости и не выбирал выражений. Санжажав, напротив, был удивительно спокоен. Первым его побуждением было указать на дверь распоясавшемуся чиновнику. Но он этого не сделал. Он только повернулся к Норолхожаву спиной и стал вполголоса напевать какую-то песенку — о весне, о степном раздолье. Норолхожав вышел, хлопнув дверью так, что жалобно зазвенели стекла.

Чувствовал он себя отнюдь не победителем. На душе было прескверно. Поймав на себе сочувственный и в то же время укоризненный взгляд своего спутника, Норолхожав зло бросил: «Перемелется — мука будет», — на что тот ничего не ответил, лишь вздохнул и покачал головой.

Душевное напряжение последних дней не прошло бесследно. Санжажав заметно осунулся, побледнел, словно с лица его сошел загар, на щеках обозначились складки — предвестники морщин. Он стал угрюм, молчалив. Но держался по-прежнему прямо, походка его не утратила твердости. Только в выражении глаз и в непривычно вялых движениях сказывалась иногда усталость. Но и ее он как-то не замечал в море забот и дел.

Было за полночь, но Санжажав и Долгорсурэн еще не спали, хотя легли рано. Слабое пламя свечи бросало блики на их лица. Санжажав встал, взял еще одеяло и, заботливо укрыв им ноги жены, спросил:

— Не озябла?

— Нет, — вздохнув, ответила Долгорсурэн. За окном бушевал ветер, он дул несколько суток подряд, не зная отдыха даже ночью. Едва заметно шевелились занавески на окнах. Долгорсурэн вглядывалась в лицо мужа. От бессонных ночей глаза его покраснели, веки припухли.

— Когда все это кончится, Санжа?

— Зачем ты спрашиваешь? Я ведь работаю по-прежнему, словно ничего не произошло.

— Вижу я это твое «по-прежнему», — прижимаясь к мужу, проговорила Долгорсурэн. — Скажи, сколько можно так мучиться? Пожалел бы себя!

— Я своего добьюсь, вот увидишь. — Он провел рукой по ее волосам. — Не волнуйся. Все силы положу, не такой уж я у тебя слабенький. Вот пощупай, какие мышцы, — пошутил он.

Но разве можно обмануть любящее сердце? Долгорсурэн было не до шуток, и она с болью сказала:

— Ты смеешься, Санжа, а у меня сердце кровью обливается, как на тебя погляжу.

— Ерунда все это. Вот управлюсь немного с делами, быстро жирку наберу.

— Нет, не ерунда, — упрямо возразила Долгорсурэн, — я знаю, что ты прав, но нельзя себя так изводить.

— Что же ты предлагаешь?

Долгорсурэн молчала, потому что чувствовала, что единственный выход у мужа доказать свою правоту — это продолжать опыты.

— Пойми, не могу я так просто отказаться от всего, что сделано. Я буду отстаивать свою точку зрения. Я, родная, давно не ребенок, у самого сын растет. Уважала бы ты меня, делай я все только по приказу свыше? Ведь так неизвестно до чего можно докатиться — на любой свист, словно собачонка, бегать.

— Мы живем с тобой уже несколько лет, Санжа, а мне кажется, только сейчас я начинаю тебя узнавать по-настоящему. Не падай духом, вот увидишь, все у тебя получится.

Он долго молчал, задумчиво глядя в потолок. Долгорсурэн ласково потерлась о его щеку подбородком.

— Трудно мне, ох как трудно, Долгор!

Долгорсурэн в душе ужаснулась. Уж если Санжажав говорит, что ему трудно, — значит, положение очень серьезное, а она, жена, ничем не может ему помочь.

— И так ничего у меня не выходит, а тут еще эта проклятая комиссия. Но гораздо страшнее другое.

— Можешь не говорить, я знаю!

— Да, Долгор. Гораздо страшнее, что человек когда-то близкий и родной мой друг, товарищ, которому я доверял самые сокровенные свои мечты, предал меня.

— Ему не поверят!

— Эх, Долгор! Дай бог, как говорится, чтобы ты оказалась права!

— Не отчаивайся, Санжа!

— А разве я раскис?

— Да не то чтобы раскис, нет. Но ты не ешь, не спишь. Что же дальше будет?

— Пойми! Не каждый день теряешь друга. Этот злосчастный акт не идет у меня из головы.

— А может, акт здесь ни при чем?

— Как ни при чем?

— Может, вы по другой причине рассорились?

— Мы не рассорились, а разошлись навсегда. Рассорились — не то слово.

— И все же этот акт не причина, а следствие.

— Ты говоришь загадками. Объясни наконец, что ты имеешь в виду.

— Объяснить? — Поколебавшись, Долгор быстро проговорила: — Все дело в том, что когда-то вы не поделили одну девушку, Цэрэндулма ее зовут. — Долгорсурэн зажмурилась, из-под крепко смеженных век выкатилась слезинка и поползла по щеке.

— Ты никак не хочешь понять, что с этой девушкой меня связывала юношеская дружба. Впрочем, как знать, остался бы я в Улан-Баторе, может быть…

— Что «может быть»? — прошептала Долгорсурэн.

— Глупенькая, тогда бы я не встретился с тобой.

Долгорсурэн облегченно вздохнула и откинулась на подушку. Неожиданно во сне рассмеялся малыш. Санжажав встал, подошел к кроватке, прижался губами к темной головке — волосы пахли степной травой, разогретой на солнце горьковатой полынью.

— Спи, сын, спи, маленький, — тихо, ласково произнес Санжажав.

Стрелка часов показывала три.

Уже несколько дней подряд Санжажав объезжал скотоводческие участки, но ни разу не видел Дондока. Впрочем, доктор и не жаждал этой встречи. Он знал: попадись ему заведующий фермой на глаза, и он, Санжажав, не выдержит, скажет, что не к лицу пожилому человеку напраслину на другого возводить. На этот раз поездка принесла доктору удовлетворение. Доярки расхваливали новые утепленные коровники, сытный кукурузный силос. При встрече с Ринчинхандой Санжажав был поражен. Что с ней? Она так изменилась! Он даже не сразу узнал ее. Прежней Ринчинханды, бойкой, сияющей здоровьем и свежестью, не было и в помине. Заботы тенью легли на лицо, согнав со щек румянец, погасили озорной огонек в глазах. И походка стала тяжелой, словно несла Ринчинханда на плечах непосильное бремя. Улучив момент, Санжажав осторожно спросил молодую женщину:

— Что с тобой, Ринчинханда?

— Да так, ничего, — уклончиво ответила она и быстро переменила тему: — А у тебя все в порядке?

— Вроде бы. А что?

— До меня слухи дошли… — Она прямо взглянула ему в лицо и добавила: — Дондок-гуай рассказывал недавно, что ты нарочно напоил лошадей каким-то вредным лекарством и загубил полтабуна. Из столицы приезжала комиссия и признала тебя полностью виновным. Скоро дело будет передано в суд. Мне страшно за тебя, Санжажав.

Вот тебе и на! Он собирался посочувствовать ей, а вышло наоборот.

— Может, ты теперь стесняешься знакомства со мной? — быстро спросил он.

— Вот еще выдумал! — с обидой воскликнула Ринчинханда. — Замолчи лучше, если не хочешь ничего объяснять.

— Не обижайся, Ринчинханда, и без того не сладко. Мне действительно не повезло с моим опытом. Только комиссия все факты исказила. Что часть лошадей погибла — они увидели, а что остальные выздоровели — этого никто не заметил. Не введи я им своей сыворотки, рано или поздно кони все равно погибли бы, потому что были заражены сапом. А так хотя бы половина их выздоровела, и скоро этих коней можно будет использовать на любой работе, даже самой тяжелой. Я не оправдываюсь, не думай, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает.

Молодая женщина лукаво усмехнулась, и Санжажав снова узнал в ней прежнюю Ринчинханду.

— Значит, Дондок-гуай нарочно все подстроил?

— Выходит, так. Ну, а ты как живешь, как сынишка?

— Большой стал. Зашел бы, посмотрел.

— Сейчас некогда, а в следующий раз непременно зайду.

Ему хотелось расспросить о ее личной жизни, но было неловко заводить об этом разговор, поэтому он ограничился одной короткой фразой:

— Надеюсь, твои семейные дела в порядке. — И, заметив, что она сразу погрустнела, добавил: — Все уладится. — Но что именно уладится, он не знал.

Пока Санжажав ездил по степи, Долгорсурэн вместе с другими работницами занялась переборкой картофеля в овощехранилище. Там и нашел ее Санжажав, когда через пять дней вернулся на центральную усадьбу.

— Пойдем домой, Долгор!

— Не могу, родной, семенной картофель портится. Надо его срочно перебрать, а то весной нечего будет сажать. Сходи попей чайку, еда в шкафу, суп на плите.

— А потом?

— Придешь сюда и поможешь нам, если ты не очень устал.

У Санжажава ныло все тело и даже лицо, прихваченное морозом. Но ровно через час он вернулся в овощехранилище. Быстрый ритм работы увлек его, и он забыл об усталости. Сладковатый запах преющего картофеля бил в нос, от него першило в горле. С отбором семенного картофеля и в самом деле надо было торопиться. Он работал рядом с женой. Долгорсурэн ловко нагибалась, брала сразу несколько клубней, наметанным глазом быстро находила изъян и в зависимости от качества бросала картофель в разные кучи. Заметив, что Санжажав бросает картофель со всего размаху, посоветовала:

— Полегче, а то всю картошку перебьешь — это тебе не камни бросать. — И тут же совсем тихо сообщила: — Дондок-гуай приезжал на усадьбу, я его видела. Все рыскал по поселку, расспрашивал, не видал ли кто директора и главного бухгалтера. Я поздоровалась, а он даже не ответил, усмехнулся как-то криво и мимо прошел.

«Чего же он хочет от меня, этот Дондок? Поперек дороги я ему встал, что ли?» Не раз задавал себе этот вопрос Санжажав, но ответа на него так и не находил.

Утром Санжажав пошел в контору повидать парторга.

— Наконец-то, товарищ Санжажав. Где это вы все пропадаете?

— По участкам разъезжал, дел много.

— Знаю, знаю. Присаживайтесь.

— Вы читали акт комиссии по моему делу?

— А как же! Об этом у нас с Шаравдо даргой был долгий разговор. Боюсь, что без штрафа все же не обойдется. Согласитесь, что в какой-то мере вы виноваты. Не надо было делать из своих занятий тайны, и все выглядело бы намного проще.

— Штраф — это чепуха! Его можно выплатить. А вот что будет с моей работой? Неужели мне запретят заниматься исследованиями? И еще одно меня тревожит. Слухи обо мне пошли, будто я нарочно загубил лошадей. Так недолго и доверие у народа потерять. А что может быть хуже?

— Вот об этом я и собирался с вами поговорить. Мы не намерены спокойно слушать, как чернят одного из наших лучших специалистов. Не беспокойтесь, источник сплетен нам известен, и мы постараемся прекратить ненужные разговоры. Это в нашей власти.

Гунгажав испытующе смотрел на сидящего перед ним доктора.

— Выше голову, Санжажав. Могу вас порадовать. Партийная организация и дирекция нашего госхоза решили, что вы можете продолжать свою научную работу, для этого будут отпущены специальные средства, вы сможете ездить в аймак, а если понадобится, и в столицу за необходимой аппаратурой и консультациями. И мы очень надеемся, что начатое дело вы доведете до конца.

— А что, если опять ничего не получится?

— Раз замахнулся — руби сплеча. Надо более тщательно изучить самоё проблему подопытных животных, ставить опыты, как можно больше опытов. И тогда, я уверен, дело пойдет на лад. Ни в коем случае не бойтесь трудностей. Никакое новое начинание не обходится без них. Трудности выражаются по-разному: бывает, что сразу нельзя до конца решить вопрос, бывает, что люди относятся к новому недоверчиво, а часто, нечего скрывать, и враждебно. Вы должны быть ко всему готовы. В науке нет проторенных дорожек… Первым делом советую вам составить подробную программу, ну, скажем, проспект своих исследований, разбейте их на этапы, пошлите в соответствующее научное учреждение, ваш проспект утвердят, кое-что вам подскажут. И работать будет проще.

Слова парторга согрели душу Санжажава. Значит, в своей борьбе он не одинок. У него есть верные товарищи, которые в трудную минуту протянули ему руку помощи.

Он вышел от Гунгажава с высоко поднятой головой и при встрече с прохожими больше не отводил глаз в сторону.

С этого дня жизнь Санжажава вошла в прежнее русло. Как после бури наступает затишье и лучи солнца озаряют природу, так душа человека после перенесенных потрясений успокаивается, в ней возрождаются прежние надежды и мечты.

Зима была на исходе. Длиннее стали дни, голубее и приветливее небо. Санжажав, как обычно, работал целые дни и редко бывал дома: наскоро перекусив и немного поиграв с сынишкой, он спешил в свою лабораторию. После долгих раздумий он все свои усилия сосредоточил на том, чтобы выяснить, какое заболевание сопутствует сапу и не дает возможности применять против него новую сыворотку. По ночам, когда жена засыпала, он тихонько вставал, зажигал свечу и читал, читал, читал. Он строил различные догадки, делал всевозможные предположения, но был так же далек от истины, как и два года назад. Правда, лошади, выздоровевшие от сапа, прошли испытательный срок, и это давало Санжажаву какую-то надежду.

— Что ты ищешь в своих книгах? — допытывалась Долгорсурэн. — Вредно читать при свече, днем почитаешь.

— Оставь меня, спи. Ну, когда мне читать, если не ночью? — отвечал он.

Как-то вечером в лабораторию зашел Шаравдо дарга. Санжажав в это время занимался разработкой новой исследовательской программы. Перед ним лежал его старый план, в котором он делал карандашные пометки. На чистом листе бумаги было написано: «Борьба с сапом».

— Готовишь материал для новой комиссии? — неловко пошутил директор.

Санжажав поднял на него усталые глаза, потер их ладонями.

— Ты что здесь сидишь, ведь ночь на дворе! Ступай домой! А то жена скоро узнавать тебя перестанет.

— Да вот все думаю, товарищ директор. Сап — одно из самых опасных инфекционных заболеваний. А у нас еще во многих аймаках кони им болеют. В отдельных сомонах{23} процент заболеваемости достигает, страшно сказать, десяти, а то и всех двадцати пяти процентов. Какой огромный ущерб наносит это государству! Ежегодно гибнут сотни и сотни голов.

— Государство на то и растило вас, ветеринаров, чтобы вы пользу приносили, а не твердили все время «трудно» да «опасно».

— Эти слова, к сожалению, еще не изжили себя.

— Значит, продолжаешь работать?

— Продолжаю.

— Вот и хорошо. А я, признаться, боялся, что ты бросишь.

— Рад слышать это от вас, Шаравдо дарга.

— Погоди радоваться. Твой приемыш плохо за отарой смотрит.

— Что за приемыш?

— Цэдэв. У него в отаре окот начался. И три овцы принесли мертвых ягнят.

— Не может быть! Я недавно там был.

— К сожалению, это так. Поезжай туда завтра, сам убедишься.

Директор ушел. Вскоре после него ушел и Санжажав. Он думал о Цэдэве и никак не мог сосредоточиться.

Начался февраль{24}, но зима не хотела сдавать своих позиций и что ни день посылала на землю метели, замела все дороги. В один из таких дней, кутаясь в теплый дэл, нахлобучив на глаза шапку, Санжажав ехал по степи. На горизонте собирались тучи, ветер бросал в лицо колючий, как песок, снег. Санжажав с трудом различал узкую проселочную дорогу. «Чем же, кроме сапа, болели кони? Может, анемией? Или нуталиозом? Но при этих заболеваниях моя сыворотка не противопоказана. А может, у них был периплазмоз? Надо взять анализы у всех зараженных сапом лошадей и проверить реакцию на эти заболевания. Пока это единственный выход. На одних догадках далеко не уедешь. Только возни с этим много. И так аппаратуры и оборудования не хватает. Надо в городе заказать. А там, месяца через два, картина, возможно, прояснится».

— Уважаемый доктор, куда вы едете? — раздался прямо у него над ухом резкий окрик.

От неожиданности Санжажав дернул поводья, конь встал на дыбы, а сам он вылетел из седла. Выбираясь на дорогу, Санжажав увидел — остановились две верблюжьи упряжки, груженные сеном. Погонщики, молодые парни, так и покатывались со смеху. Санжажав ни слова не сказал, подозвал коня, вскочил в седло и поскакал.

— Уважаемый доктор, почему вы сами с собой разговаривали? — крикнул было ему один погонщик вслед.

— Не приставай к человеку, — остановил его второй, — доктор, наверное, какую-нибудь новую песню разучивал.

В отаре у Цэдэва доктора ждали печальные вести. Он сразу догадался об этом, взглянув на грустные лица самого Цэдэва и его матери.

Цэдэв взволнованно объяснил, что три овцы действительно выкинули ягнят. Не доносили. Причины он не знает. Но, судя по всему, этого не должно было случиться. Может, они чего-нибудь испугались? Но ничего особенного вроде бы не произошло. Он проверил все окрестности. Ни волчьих, ни лисьих следов не было.

Санжажав осмотрел загон.

— По-моему, — сказал он, — вход в загон у тебя очень узкий, овцы теснят друг дружку, вот тебе и причина. Если еще какая-нибудь овца выкинет, немедленно дай мне знать. Береги молодняк. А ущерб возместишь за счет превышения нормы.

Взяв некоторые анализы, доктор в тот же день вернулся домой.

Теперь он старался выкроить время, чтобы подольше посидеть в лаборатории. Санжажав часами не отрывался от микроскопа, исследуя кровь больных сапом лошадей, и однажды сказал Долгорсурэн:

— Ничего у меня не получается. Совсем запутался. Что делать, понятия не имею. Идет весна. Испытать, что ли, в третий раз свою сыворотку?

— Не знаю, что тебе и посоветовать. Я тоже запуталась. Только все равно ты день и ночь думаешь об этом. Так что решай сам. А я тебя поддержу.

«Милая Долгорсурэн, сможет ли твой муж когда-нибудь отплатить тебе за все, что ты для него сделала? Наверно, никогда».

Последние дни Санжажав совсем не встречал Дондока. Тот словно избегал доктора. Санжажав на другой день после разговора с женой поехал в табун взять очередной анализ. В это же время там появился Дондок, Он стал рядом с доктором и следил, как тот берет у лошадей кровь. Глаза у Дондока презрительно щурились, он неодобрительно хмыкал и наконец спросил:

— Ты что здесь делаешь?

Санжажав едва не выпалил: «В игрушки играю», но сдержался и спокойно произнес:

— Во-первых, здравствуйте, Дондок-гуай.

— Ты мне зубы не заговаривай. Чего делаешь, спрашиваю.

Ох, как хотелось Санжажаву поставить на место этого Дондока. Но что толку грубить? И доктор снова очень спокойно ответил:

— Что делаю? Беру у лошадей кровь на анализ.

Дондок закурил, сплюнул.

— И без твоих анализов видно, что у них — сап. Брось умничать, доктор. Думаешь, анализы тебе помогут новых коней гробить?

— Полагаю, что на этот раз результаты моих опытов не дадут вам оснований меня шельмовать.

— Послушай, ты, мальчишка, разве комиссия из центра не запретила тебе в самой категорической форме продолжать свои издевательства над животными?

— Как вы сказали? — выпрямился Санжажав.

— А то ты сам не знаешь! Управы на тебя нет. Даже государственной комиссии не желаешь подчиняться. Жаль мне тебя, доктор.

— Попридержите язык, Дондок-гуай. С работы меня пока еще не уволили. Я рабочий человек, и прошу вас мне не мешать.

— Он — рабочий, а я — кто? Господин, что ли? Ты забываешься, доктор, — завопил вдруг Дондок.

Но Санжажав только рукой махнул, подозвал табунщика и попросил подержать лошадей, пока он возьмет кровь. Но Дондок не уходил, он стоял за спиной доктора и, брызгая слюной, ругался.

Санжажав отмалчивался и, только закончив работу, повернулся к нему.

— Неужели я обязан отчитываться перед вами? Чем лечу, как лечу? Извините, я не считаю это нужным.

Дондок хотел было ответить, но не успел — Санжажав быстро зашагал прочь, а бежать за ним было бы смешно, да и неловко для такого солидного человека, как Дондок. Но он этого так не оставит! Он еще поговорит с этим доктором.

На другое утро Дондок отправился к директору госхоза. Пришел он очень рано и дожидался Шаравдо у запертой двери. В кабинете он разошелся вовсю. Сперва принялся поносить Санжажава на чем свет стоит, а потом накинулся и на директора:

— Почему не выполняете решения комиссии из центра? Выше головы хотите прыгнуть?

Шаравдо выждал, пока пыл Дондока немного поостынет, и, воспользовавшись короткой паузой, сказал:

— Не нам с вами учить доктора, как обращаться со скотом. Он отвечает почти за сорок тысяч голов. Вот если бы он отказывался лечить, тогда бы с него спросили — почему свой долг не выполняет? Отстранять Санжажава от работы у меня нет оснований. Со своими обязанностями он справляется превосходно. Будьте же благоразумны, Дондок-гуай, вспомните, что было до его приезда! А теперь? Падеж сократился на восемьдесят процентов. В том же, что не на все сто, и я и вы виноваты. Уход за скотом зачастую плохой, гигиена не на должной высоте, как тут не появиться болезням!

Дондок ушам своим не верил: он ли не поддакивал Шаравдо на любом заседании, даже когда бывал с ним не согласен, и вот дождался: директор его же и обвинил.

— Послушайте, товарищ директор…

— Постой, не перебивай. Не будем далеко ходить за примерами. У вас на ферме совсем недавно подрались телята и покалечили друг друга. Из-за чего? Из-за недосмотра.

«Вот черт, откуда он узнал?»

— Мороженой свеклой коров подкармливаете?

— Бывает, — растерянно пробормотал Дондок.

— Почему не организуете подогрев силоса? Более десяти мешков овса в степи рассыпали. Коням из него зернышка не досталось. В этом чья вина, тоже доктора? И, наконец, скажите, приняли вы меры, как заведующий, чтобы помочь доктору ликвидировать падеж скота?

Дондок сидел насупившись — он не ожидал, что дело примет такой оборот. Что мог он ответить директору на все его вопросы? Ничего. Он был застигнут врасплох. И сделал вид, что торопится:

— Некогда мне сейчас. На ферму надо ехать. Отложим этот разговор до следующего раза. Тогда я обо всем доложу.

— Ладно, идите, — согласился директор, — и подумайте хорошенько над моими словами.

Кто-то из аратов видел, как Дондок-гуай, словно ошпаренный, выскочил из конторы, что-то бормоча себе под нос. Он даже забыл надеть ловуз, который держал под мышкой, хотя было очень холодно.

— Дондок-гуай, простудитесь, — сказал Гунгажав, попавшись ему навстречу.

Но Дондок, словно не слыша, прошел мимо. После этого он некоторое время не показывался на центральной усадьбе. Однако в тот день, после визита к директору, он все же разыскал главного бухгалтера и не отставал от него до тех пор, пока тот не прикинул, каков примерно размер штрафа, который обязан будет выплатить доктор на основании акта государственной комиссии. Сумма получилась весьма внушительная — четыре тысячи двести тугриков. Составив проект приказа, главный бухгалтер показал его Шаравдо. К его удивлению, директор отнесся к проекту без особого восторга, вопреки всем уверениям Дондока, что Шаравдо только этого и ждет.

— А, вы по этому делу, — протянул он недовольно. — Придется пока обождать. Я послал запрос в центр и жду ответа.

Главбух вышел из директорского кабинета совершенно обескураженный и в душе долго ругал Дондока, а заодно и самого себя.

И снова чуть не до рассвета светились окна лаборатории. Несколько дней назад Санжажав пришел домой необычно рано и прошел в комнату, не раздеваясь. Долгорсурэн хотела было пожурить его за это, но, встретившись с рассеянным взглядом мужа, подхватила на руки сынишку, усадила его в уголок и сунула ему в руки игрушки. Малыш угомонился и лишь время от времени искоса поглядывал на родителей.

— Опять ничего не получилось. Сколько анализов я сделал, и все напрасно.

— Да перестань ты терзаться! — воскликнула Долгорсурэн, гладя мужа по голове, словно ребенка. — Все получится! — Что получится, она не знала, но старалась придать своему голосу уверенность.

— Понимаешь, Долгор, пока все мои поиски бесполезны. Но сегодня мне пришла в голову одна мысль. Боюсь произнести ее вслух.

Долгорсурэн терпеливо ждала, теребя край скатерти.

— Мне кажется, что сопутствующая сапу болезнь имеет схожие с ним микробы.

Больше всего на свете хотелось Долгорсурэн в эту минуту быть хоть чем-нибудь полезной мужу. Вдруг она вскочила — как она могла забыть! Ведь для него из Улан-Батора письмо пришло. Судя по обратному адресу — из университета.

— Что же ты молчала? — заметно оживился он. — Давай его сюда скорее!

Гомбожав бакша писал своему ученику, чтобы тот не падал духом и продолжал свои поиски. «Знает о выводах комиссии», — догадался Санжажав. Затем в письме было подробное описание болезней, сопутствующих сапу. Письмо было длинное и, в общем, утешительное. Учитель интересовался всеми подробностями работы Санжажава, спрашивал о семейных делах, просил передать сердечный привет жене…

По совету Гомбожава, Санжажав стал исследовать не только кровь, но также волос и шелушившуюся кожу больных лошадей. В самом разгаре его работы начался массовый окот овец, и пришлось на время отложить опыты. Санжажав дни и ночи проводил в отарах, где падеж ягнят превышал норму.

У Долгорсурэн тоже наступили горячие дни. Она принесла из зернохранилища семенной пшеницы, овса, ячменя и решила посеять их в деревянные ящички, наполненные землей, чтобы проверить на всхожесть. Не успела она заняться этим делом, как в дверь постучали.

— Войдите! — крикнула она.

На пороге стоял совершенно незнакомый ей человек — средних лет, с пытливыми карими глазами.

— Здесь живет ветеринарный врач товарищ Санжажав? — осведомился он и, получив утвердительный ответ, попросил уделить ему несколько минут.

«Кто вы такой?» — хотела спросить Долгорсурэн у незнакомца, но, вспомнив о законах гостеприимства, быстро проговорила:

— Пройдите к столу, присядьте, там вам будет удобнее.

Гость скинул пальто и прошел к этажерке. Взял одну книгу, вторую, потом еще и еще. Долгорсурэн чувствовала, что этот человек явился неспроста, очевидно, он интересуется ее мужем. Не за тем ведь он пришел, чтобы обследовать их личную библиотеку.

Заметив настороженное выражение лица хозяйки, незнакомец тотчас лее поставил книги на полку и повернулся к ней.

— Я приехал из аймака. У меня неотложное дело к вашему мужу.

Долгорсурэн уже успела накрыть на стол — закуска, чай, папиросы.

— Прошу вас, садитесь к столу.

Незнакомец продолжал:

— Я работник аймачной прокуратуры. Доктор скоро вернется?

Сердце у Долгорсурэн заныло, и она ответила упавшим голосом:

— Скоро, может быть, даже завтра. Вы по какому делу к нему? Впрочем, можете не отвечать, я догадываюсь.

— Мне надо с ним поговорить.

— О решении комиссии из центра?

— Так вы все знаете?

— Конечно, на то я и жена ему.

— Очень хорошо. А то некоторые жены вовсе не знают, чем занимаются их мужья.

Незнакомец взглянул на часы, посидел еще немного и поднялся.

— Мне пора. Поздно уже, не хочу вас задерживать. Когда доктор вернется, передайте ему повестку от прокурора.

Он достал из бумажника голубоватый листочек с жирной печатью.

Долгорсурэн взяла его дрожащими руками.

— Доктору придется платить штраф?

— Если признают, что ваш муж виновен, значит, придется.

— Так ведь признали же, что виновен.

— Но прокурор хочет сам во всем разобраться. — Незнакомец простился и вышел.

Долгорсурэн стояла посреди комнаты с повесткой в руках. «Прошу срочно явиться в аймачную прокуратуру в связи с возбуждением против Вас дела об административной ответственности». Долгорсурэн читала и плакала. Потом спрятала повестку в книгу и долго еще не могла успокоиться. «А если он не вернется из аймака? Что будет с нами? Что ждет его?» Долгорсурэн села на кровать и, не вытирая слез, думала свои невеселые думы. В квартире было печально и пусто. Со стены, с портрета на нее смотрели широко раскрытые глазенки сына. Долгорсурэн взглянула на него и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Темнело. Давно пора было идти за малышом в сад, а она все не могла собраться с силами. Наконец, плеснув в лицо несколько пригоршней обжигающе холодной воды, Долгорсурэн кое-как повязала платок и вышла из дому. Всю дорогу она почти бежала, так ей не терпелось скорее увидеть сына, прижать его к груди, почувствовать на своем лице его теплое дыхание. «Хорошо, если дело кончится одним штрафом», — думала она.

У ворот детского сада она вдруг остановилась, круто повернула назад и пошла в противоположную сторону — только бы успеть до закрытия бухгалтерии. Был как раз день зарплаты. Ни на кого не глядя, Долгорсурэн прошла прямо к главному бухгалтеру.

— Какой причитается с моего мужа штраф?

— Четыре тысячи двести тугриков.

Долгорсурэн была готова ко всему, но эта сумма ее ошеломила. Она быстро прикинула: если из зарплаты ее и Санжажава вычитать ежемесячно шестьсот тугриков, можно уложиться в семь месяцев. Она спросила, можно ли выплачивать штраф по частям.

— Отчего же, можно, — ответил бухгалтер.

— Тогда начните взимать уже с этой получки.

На этот раз она получила за двоих всего сто с лишним тугриков. «Как-нибудь обойдусь», — думала она, пряча деньги в сумочку. Сын заждался ее. Она целовала его личико, ласково приговаривая:

— Милый ты мой, мама о тебе сегодня чуть не забыла!

— Папа приехал?

— Сегодня уже не приедет, идем скорее домой.

На третий день к вечеру Санжажав вернулся домой. Долгорсурэн встретила его, как всегда, приветливо и радостно. Только почему у нее заплаканные глаза? Он подхватил сынишку на руки и ходил с ним по комнате, когда она протянула ему повестку. Он читал, а она стояла рядом, и ее слезы падали ему на руку. Вслед за матерью заплакал и сын. «До чего же я довел их!» — подумал Санжажав.

— Перестань плакать, Долгор! Успокой сына. Ничего страшного не произошло. Законы у нас справедливые, они защищают интересы народа. В суде разберутся — где правда, где ложь. Преступления я не совершал. И нечего пока меня оплакивать.

Но жена никак не могла успокоиться. Тогда он обнял ее, притянул к себе и крепко поцеловал в соленые от слез губы.

— Успокойся, родная. Поверь, я сумею постоять за себя.

Уложив сынишку спать, Долгорсурэн принялась собирать мужа в дорогу, достала чистое белье, завернула еды. Она бегала из комнаты в кухню, из кухни в комнату, а Санжажав ходил за ней следом, словно тень. Настроение жены передалось и ему. «Жизнь прожить — не поле перейти, — думал он. — Люди все разные, как говорится, «не каждый жеребенок становится иноходцем». Не могут все одобрительно относиться к моей работе. А что, если меня и в самом деле обвинят в преступлении? Что будет думать обо мне сын, когда подрастет? И каким это было бы горем для Долгорсурэн!»

От этих грустных мыслей его отвлек приход Намдака. На правах старого друга, почти родственника, Намдак часто бывал в семье Санжажава, забегал на огонек.

Санжажав обрадовался:

— Хорошо, что вы зашли, Намдак-гуай.

Однако бодрый голос доктора не обманул старого шофера. Санжажав и его жена были чем-то явно расстроены.

— Что тут у вас происходит?

Санжажав переглянулся с женой и рассказал Намдаку о том, что его вызывают в прокуратуру.

— Эх, ребятки, и из-за этого столько переполоху? Повестка — это еще не обвинение. Пока прокурор не ознакомится с делом, его в суд не передают. А я так думаю, что прокурор с тобой, сынок, о твоей работе поговорить хочет. Для того и вызывает. Может, на тебя кто жалобу настрочил, ее проверить надо, мало ли что.

— Выходит, мною заинтересовался суд? Веселого мало.

— Вспомни, Санжажав, сколько раз ты сам говорил, что контроль организаций, представляющих народ, дело не плохое и не обидное.

— Боюсь я за мужа, Намдак-гуай, — сказала Долгорсурэн. — Зачем его вызывают в прокуратуру?

— Скорей всего из-за павших лошадей. Прошлый раз, когда я гонял машину в аймак, со мной Дондок ездил. Возможно, он и написал жалобу. Какую-то бумагу он настрочил прокурору, это я от людей слыхал.

— За что Дондок-гуай меня преследует? Чего ему от меня надо?

— Ничего точно сказать не могу, только он никого не уважает, с народом груб, а перед начальством юлой вертится. Подхалим он, угодник, тем и держится. С простым человеком слова не скажет, а перед какой-нибудь персоной такое красноречие разовьет, что держись. А вот за что он на тебя взъелся — ума не приложу. Ты, сынок, его остерегайся, но не бойся. У закона глаза есть. Никто не станет решать твою судьбу так, как этого захочется Дондоку, будь он хоть семи пядей во лбу.

Намдак вселил в доктора спокойствие и уверенность. Санжажав был тронут до глубины души, но не нашел подходящих слов, чтобы выразить свои чувства, и ограничился лишь тем, что крепко пожал Намдаку руку. Так хорошо, когда на помощь тебе в трудную минуту приходит друг. Поддержка — вот в чем больше всего нуждался доктор, — и она пришла от простого, большой души человека. Значит, Санжажав не так уж плох.

Санжажаву предстояло выехать на рассвете с почтовой машиной. Было еще темно, когда Долгорсурэн поднялась, разогрела завтрак, вынула хантаз{25} на меху.

— Одевайся потеплее, — потребовала она, и Санжажав беспрекословно повиновался. В последнюю минуту Долгорсурэн спохватилась и сунула ему в карман все деньги, которые вчера получила — остаток от их зарплаты. Она проводила Санжажава до машины и стояла, покусывая губы и зябко кутаясь в платок.

Самого прокурора Санжажав не застал и пошел на прием к его помощнику, молодому человеку, судя по виду, ровеснику Санжажава. Помощник прокурора предложил доктору сесть и строго спросил:

— Почему вы до сих пор не являлись? Мы вызывали вас несколько раз.

— Впервые слышу. Я получил всего одну повестку и сразу же приехал.

— Судебные органы заинтересовались вашей работой. Сейчас я задам вам несколько вопросов. Можете подумать, прежде чем отвечать. Но учтите, что говорить вы обязаны одну только правду.

Последнюю фразу помощник прокурора повторил дважды.

— Я вовсе не собираюсь обманывать прокуратуру. Я честный гражданин и прошу…

— Хорошо, — остановил его помощник прокурора, — приступим к делу. Почему, в каких целях вы истребили такое количество лошадей?

— Я не истребил ни одной лошади. И хотел бы, чтобы речь шла о тех семнадцати лошадях, которые все равно погибли бы от сапа. Моя сыворотка лишь ускорила их гибель. Не следовало бы, товарищ помощник прокурора, повторять слова кляузников и клеветников! Я настаиваю…

— Пожалуйста, не возражайте, это вы успеете сделать после.

— И все же я требую…

— Отвечайте непосредственно на вопросы. Требовать вы будете у своих подчиненных. А здесь нечего полемику разводить.

Санжажав вспыхнул и сказал что-то резкое, помощник ответил в том же духе. Оба они были примерно одного возраста, и потому ни один не хотел уступить. «Вот какой попался мне прокурор! С ним шутки плохи. Того и гляди, прямо в каталажку отправит», — подумал Санжажав. Наступило молчание. Наконец Санжажав сердито сказал:

— Ладно, постараюсь не горячиться. Если вас интересуют те семнадцать лошадей — пожалуйста, я расскажу о них.

И Санжажав со всеми подробностями изложил все, как было. Помощник прокурора слушал его внимательно, не перебивая. Трудно было поверить, что эти люди минуту назад наговорили друг другу дерзостей. Помощник прокурора весь обратился в слух и, когда Санжажав кончил рассказывать, прищурился, словно что-то припоминая:

— Не по вашей ли вине пали две коровы, когда вы приехали на работу в госхоз? Почему зимой погибло от чесотки несколько ягнят? Вы не обеспечили профилактики?

Санжажав отвечал, а про себя дивился: откуда у прокуратуры такие подробные сведения о каждой его неудаче?

— Скажите, правда, что вы сошлись с передовой дояркой Ринчинхандой, а когда она забеременела, бросили ее?

Санжажаву показалось, будто его ударили по голове — в висках застучало, спина покрылась холодным потом.

— Что же вы молчите?

— Эту женщину я хорошо знаю. — Голос Санжажава звучал глухо. — Более того, мы с ней дружны. Но ничего подобного между нами не было. Впрочем, я не желаю об этом говорить. Думаю, если понадобится, она вам сама расскажет правду.

Да, прокуратуре было известно все. Осведомитель, очевидно, следил за каждым его шагом, намеренно истолковывая любой его поступок самым подлым образом.

— На сегодня довольно. Приходите через три дня. Если хотите что-либо добавить к сказанному, обдумайте заранее.

Домой Санжажав не поехал и все три дня слонялся по городу или сидел в аймачной ветеринарной лаборатории. С трудом дождался назначенного дня и пошел в прокуратуру. Помощник прокурора встретил его вопросом:

— Вы хотите еще что-то сказать?

— Да. От лошадей, зараженных сапом, как известно, пользы никакой. Они даже были сброшены с баланса. Ибо, как вы знаете, сап неизлечим. Вот я и подумал, что имею полное право проверить на них мою сыворотку, и до сих пор убежден, что поступил правильно.

Помощник прокурора задумался и уже вполне миролюбиво произнес:

— Возвращайтесь-ка к себе в госхоз. На ваше имя прибыла телеграмма. Среди молодняка какая-то болезнь вспыхнула, просят вас немедленно приехать.

Санжажав с облегчением вздохнул, облизнул пересохшие губы. Значит, он нужен госхозу, нужен людям, о нем помнят, его ждут.

На прощанье помощник прокурора сказал:

— Вам есть над чем поразмыслить. Вы экспериментировали, не имея на то разрешения. А лошади принадлежат не вам, а государству, так что учтите на будущее. Открою вам секрет — по нашему запросу администрация госхоза прислала характеристику, в которой говорится, что человек вы трудолюбивый и преданный своему делу. Ходатайствует за вас и партийная организация, она ручается за вас и просит отпустить. Но штраф вам уплатить придется, иного выхода я не вижу. В другой раз не будете так опрометчивы. Надеюсь, что все случившееся послужит вам хорошим уроком.

— Ничего я не буду платить, — упрямо возразил Санжажав. — Не для себя ведь я старался. Вы облагаете меня штрафом на основании акта комиссии из центра, а с этим актом я не согласен. И никогда не соглашусь.

— Акт был составлен весьма компетентными лицами. Мы не можем не принять его во внимание.

— А я еще раз заявляю вам, что не собираюсь выполнять предписания комиссии.

— Не лезьте на рожон, доктор, — посоветовал помощник прокурора, — а то заварите такую кашу, что вам и не расхлебать. Можете заниматься научной работой, никто вам не запрещает, только помните, что нужно более бережливо обращаться с объектом ваших исследований, держать в курсе дела общественность, — словом, подходить к своей работе с полной ответственностью. Вот чего я требую от вас как представитель народной власти. Надеюсь на ваше благоразумие!

— Не стану я платить штраф, — хмуро повторил Санжажав. — Я обжалую решение прокуратуры в вышестоящие инстанции.

— Это как вам угодно, — холодно ответил помощник прокурора, и на этом они расстались.

Возвращаясь домой, Санжажав не удержался, чтобы не заехать на скотоводческие участки. Мало ли что могло случиться за время его отсутствия! Кроме того, ему хотелось скорее взяться за работу, чтобы вернуть себе душевное равновесие. Пробыв в степи несколько дней, Санжажав наконец вернулся на центральную усадьбу. Волнуясь, вошел в дом. Долгорсурэн кинулась ему навстречу, обняла, потом отпрянула назад и несколько мгновений стояла так, зачем-то оправляя безукоризненно отглаженные складки тэрлика. Санжажав привлек жену к себе, заглянул в глаза, полные любви и тревоги.

«Ну что?» — спрашивал ее взгляд.

— Пока отделался строгим предупреждением. Представь себе, прокуратуре известен каждый мой шаг.

— Уж наверное не без помощи Дондока-гуая.

— Может, он, а может, и нет.

— И больше ничего не сказали?

— Штраф потребовали. Я отказался.

— Ну и зря. Нашел, из-за чего спорить. Вечно ты с чем-то не согласен. Знаешь, есть поговорка: «Не человек, а плохо пригнанное топорище». Никак с ним не управишься. Так и с тобой. Я бы на твоем месте согласилась на штраф.

— Дело не в деньгах, а в принципе. Тебе, конечно, больше по душе люди податливые, сговорчивые. Но я не такой и не хочу таким быть.

Долгорсурэн высвободилась из объятий мужа.

— Не говори ерунды, Санжа, ведь сам потом пожалеешь об этом.

— Ну ладно, я не хотел тебя обидеть. Только знаешь, что плохо? До сих пор еще не перевелись у нас люди, которым ничего не стоит втоптать другого в грязь.

«Не может забыть приезд своего приятеля Норолхо», — догадалась Долгорсурэн.

— Разве можно на основе личных наблюдений, из чувства симпатии или антипатии, не поговорив ни с кем, даже со мной, просто так зачеркнуть весь мой труд, а меня самого очернить? Вот если бы он поездил по участкам, побеседовал с аратами, тогда — пожалуйста. Как бы ни был умен человек, какой бы высокий пост ни занимал, ничего он не стоит, если с народом не связан. Бюрократизм — страшная вещь, Долгор! Страшнее чумы!

— Ладно, Санжажав, я все понимаю… А сейчас умойся с дороги, и будем чай пить.

На другой день Санжажав пошел к директору с твердым намерением сообщить ему о том, что он собирается в третий раз поставить свой опыт. Близилась весна, земля томилась в предчувствии долгожданного освобождения от сковывавших ее ледяных пут. Она жаждала солнца, и дремавшие в ней зимой силы рвались на волю. Весна вселяет надежды, рождает мечты. И Санжажав решил во что бы то ни стало добиться своего. Долгорсурэн принялась было его отговаривать:

— Повремени, Санжа, пусть о тех твоих неудачах забудут.

Но он только рукой махнул и грубовато пошутил:

— Боишься, что не налюбуешься мной, в каталажку посадят?

Долгорсурэн рассердилась до слез.

— Сколько же снова погибнет лошадей? — спросила она.

— Думаю, что немного. Я несколько изменил метод исследования, и, кажется, что-то получилось. Не терпится проверить.

На этот раз Санжажав собирался сделать прививки, по крайней мере, сотне лошадей. Услыхав об этом, Долгорсурэн, которая вышла его проводить, даже остановилась.

— А если опять неудача? Значит, пятьдесят лошадей погибнет. Какой ужас!

— Я не всем сразу введу сыворотку. Сперва пяти, затем десяти, затем двадцати, а потом уже всем остальным.

— Тебе виднее, Санжа, — ответила она, видя, как загорелись у мужа глаза, — только лучше бы ты обождал немного.

Санжажав вошел в директорский кабинет. Там было много народу, входили и выходили какие-то люди с бумагами. Одни требовали подписи Шаравдо для отправки их в Улан-Батор; другие просили утвердить нормы по бригадам, некоторые задерживались у директорского стола, спорили с Шаравдо. Директор сидел за столом в тесном окружении посетителей и, конечно, не видел, кто входит в кабинет. Войдя, Санжажав услышал, как директор кому-то громко говорил:

— Почему вы не хотите решить вопрос самостоятельно? Больше инициативы — и дело пойдет на лад. Вы просто боитесь ответственности.

Санжажав отыскал свободный стул и сел в сторонке. Наконец народ стал расходиться. Директор увидел Санжажава и все еще сердитым тоном, которым он только что отчитывал одного из работников за халатность, спросил:

— И ты здесь? Чего пришел? Как молодняк?

Санжажаву невольно вспомнился суровый помощник прокурора. Он точно так же допрашивал Санжажава.

— Потери пока есть. Помещения для молодняка на двух участках сырые, раньше надо было думать.

— Меры принял?

— Кое-что успел сделать. Сейчас снова поеду, вот только коня приведут.

— У тебя дело ко мне? — уже более мягко спросил Шаравдо, косясь на дверь. — Пора уходить, час уже поздний, а работы по горло.

— Я пришел… хочу просить…

— Говори живее, — нетерпеливо сказал директор.

— Хочу в третий раз испытать свою сыворотку. Для этого мне нужно сто лошадей. Разрешаете?

— Горький опыт, я вижу, ничему тебя не научил! Ох и настырный же ты, доктор! Ладно, экспериментируй. Но сто голов лошадей многовато, пожалуй. Половиной обойдешься. Я отдам приказ и поставлю в известность заведующего фермой. Ты удовлетворен?

— Пятьдесят лучше, чем ничего, — ответил Санжажав. Он ожидал либо отказа, либо полного согласия. Подобное же решение немного разочаровало его. Он кивнул директору и пошел к выходу, задевая стулья.

— Эй, Санжажав, смотри, чтобы потерь было как можно меньше, — крикнул вслед ему директор.

Санжажав остановился.

— В таком случае мне придется повременить со своими опытами.

— Ох и горяч же ты, — засмеялся Шаравдо. — Ладно, продолжим наш спор в степи. Подожди меня. Я сейчас тоже поеду по участкам.

Весна перешла в генеральное наступление, и только по утрам зима еще давала о себе знать, совершая неожиданные налеты на согретую солнцем землю. Табун, в который были собраны кони, зараженные сапом, пасли в неглубокой пади, обильно поросшей пожелтевшей прошлогодней травой. По проселочной дороге, уже успевшей просохнуть под вешними лучами солнца, мчался мотоцикл. За рулем сидел Санжажав, на заднем сиденье пристроился Галсандагва. На склонах гор и на лесных прогалинах еще синел снег. Воздух был чист и удивительно прозрачен. От того все вокруг казалось каким-то ярким и необыкновенно красивым. Заслышав рокот мотора, табун насторожился. Оставив мотоцикл, Санжажав с Галсандагвой подошли к лошадям.

— Смотри, Галсандагва, что значит хороший уход! Уж если больные сапом лошади так раздобрели, то что говорить о здоровых? Это я к тому, что ты всегда споришь со мной, считая, будто главная опасность для скота — это болезни, и забываешь, что профилактика — первый этап оздоровления. Гораздо легче болезнь предотвратить, чем вылечить.

Они вошли в юрту табунщиков и, к удивлению своему, увидели на постели спящего Дондока.

— Здравствуйте, Дондок-гуай, — приветствовал его Санжажав.

— А, это доктор с зоотехником прибыли! Милости просим, — ответил Дондок, нехотя поднимаясь и натягивая на себя дэл. — Меня предупредили о вашем приезде. Только я вас еще вчера ждал, с самого утра.

Санжажав понимающе улыбнулся:

— Вероятно, вам заодно сообщили о цели нашего приезда? Я буду в третий раз испытывать действие моего нового препарата. А Галсандагва вызвался помогать мне.

— Ага, понятно, Директор так и сказал.

Дондок вышел из юрты и велел табунщикам пригнать лошадей. Вернувшись, присел у очага и, прихлебывая горячий чай, наблюдал, как Санжажав готовил инструмент. «Упрямый щенок, — думал он, — какой из него доктор! Из-за своих дурацких затей рано или поздно все равно в тюрьму угодит».

— Послушайте, что я скажу, Дондок-гуай! — обратился к нему Санжажав. Он открыл записную книжку, отыскал нужную страницу. — Сперва я введу сыворотку лошадям под номерами двести семь, сто восемьдесят восемь, девяносто три, триста одиннадцать, двести тридцать три. Если, помимо сапа, они заражены сопутствующей болезнью, то непременно погибнут на вторые сутки. И тут ничего не поделаешь. Предупреждаю вас. Затем я введу сыворотку еще десяти лошадям, затем двадцати и под конец двадцати пяти. По предварительным подсчетам, около трети лошадей погибнет, зато остальные окончательно выздоровеют.

Дондок пожевал губами, оглянулся на Галсандагву, словно искал у него поддержки, но тот отвернулся.

— Я бы тебе посоветовал, доктор, взять для твоих опытов поменьше лошадей, тогда и расход будет меньше.

— Нет, мой план строго рассчитан и научно обоснован.

— Послушай, доктор, Шаравдо дарга говорил о пятидесяти лошадях, а я сейчас прикинул, ты хочешь испытывать шестьдесят. Как же так?

— В таком случае десяток я беру под свою ответственность, — вставил Галсандагва. — Хватит вам препираться, а то еще поссоритесь.

— Заведующего фермой я хорошо знаю; мягко стелет, да жестко спать.

Дондок слушал, свертывая самокрутку. Табак сыпался у него сквозь пальцы.

— Надеюсь, ты определил, что это за таинственная вторая болезнь? — криво усмехнулся он.

— Пока еще нет, но скоро определю. Сегодняшний опыт поможет мне установить истину. Особенно я рассчитываю на первую пятерку, — ответил Санжажав, надевая защитную одежду.

Только на десятые сутки вернулся доктор на центральную усадьбу. По пути ему встретилась директорская машина. Шаравдо сидел за баранкой, с ним еще были парторг и какая-то женщина. Санжажав не сразу признал в ней Долгорсурэн. Поравнявшись с Санжажавом, машина остановилась. «Неужели снова неудача?» — с тревогой подумал Гунгажав, глядя на усталое, землистого цвета лицо доктора.

— Ну, что там у вас? — нетерпеливо спросил он.

— Все сделал.

— Скольким ввели? Сколько погибло?

— Четырнадцать погибло, шестидесяти ввел.

— И по сколько дохло каждый раз?

— Из первой пятерки ни одна не выжила, из десяти — подохло две, из двадцати — три, из двадцати пяти — четыре.

— А вы на что рассчитывали?

— Думал, что-нибудь около тридцати лошадей погибнет.

— Дондок-гуай мешал?

— Не очень. Он как-то сразу сдал свои боевые позиции, — пошутил Санжажав.

— Что ж, хорошо, отдыхайте теперь!

— Санжа, еда в термосе! — крикнула Дологорсурэн, но Санжажав был уже далеко.

«Сколько же еще тугриков нам придется выплачивать за четырнадцать лошадей? Боже, около трех тысяч», — с ужасом подумала Долгорсурэн. Машина набирала скорость — директор хотел сегодня же закончить объезд бригад, занятых на посевной.

К Санжажаву то и дело подходили люди, интересовались:

— Ну, как дела, удался опыт?

— Пока еще ничего нельзя сказать, — отвечал Санжажав.

Действительно, выжившие лошади сейчас проходили проверку: их испытывали на выносливость, заставляли возить тяжести, ходить в упряжке, ездили на них верхом. Результаты опыта Санжажав изучал по вечерам в лаборатории. К каким выводам он пришел, это он держал пока в тайне от всех, даже от Долгорсурэн.

Наступило лето — жаркое, душное. Немилосердно жгло солнце, клонились к земле травы, но и она, раскаленная, не давала прохлады. Как ни трудно приходилось Долгорсурэн, к концу июля она все же выплатила штраф, получила квитанцию и спрятала ее подальше.

Все чаще приходили из Улан-Батора письма Санжажаву. Однажды он взял в руки конверт и не поверил своим глазам: адрес был написан знакомым узким почерком — Норолхожав! Со смутным ощущением удивления и неприязни Санжажав вскрыл конверт. Письмо было длинное и написано так, будто между ними ничего не произошло. Более того, в конце письма Норолхожав желал дорогому другу больших успехов в его творческой работе и выражал надежду на скорую встречу. Давно ли Норолхожав сказал: «На безрыбье и рак — рыба»? Давно ли удивлялся, что Санжажава любят и ценят в госхозе, и не только за то, что он единственный ветеринарный врач? «Где же твоя честь, где твое самолюбие, Норолхо? Не может быть, чтобы ты ставил их в зависимость от обстоятельств, от личной выгоды». В душе Санжажава, как ни странно, не осталось ни капли обиды на друга, зато появилось другое, более страшное — разочарование, даже презрение. Отвечать на письмо он не торопился, а потом за делами и вовсе позабыл о нем.

Лето кончалось, прохладней стали дни, дышалось легче. По утрам в дымке тумана синели далекие горы, ветер приносил из степи пряные запахи ранней осени. Но травы и деревья по-прежнему зеленели, и в полдень на солнце было жарко. Как-то ранним безоблачным утром Санжажав шел к себе в клинику и по пути завернул в правление.

— Вы-то мне и нужны, — обрадовался Гунгажав, увидев доктора. — Проходите, присаживайтесь, разговор есть.

Судя по всему Гунгажав был чем-то очень доволен, он не умел скрывать своих чувств, и, зная эту особенность парторга, Санжажав с уверенностью спросил:

— Какую приятную новость вы собираетесь мне сообщить, Гунгажав дарга?

— А вы догадались, что приятную? Мы выполнили производственно-финансовый план на два месяца раньше срока. Пора подвести итоги. Вы должны нам в этом помочь. План развития животноводства выполнен на сто и три десятых процента, план сбора шерсти и надоя молока — на сто четыре процента. Ну, а о сборе урожая вы, пожалуй, лучше меня осведомлены. Верно? — лукаво усмехнулся он.

— Что вы, Гунгажав дарга!

— Неужели не знаете, сколько собрали зерна с одного гектара?

— Кажется, шестнадцать — восемнадцать центнеров.

— Не кажется, а точно. В этом году мы сможем сдать государству пять тысяч тонн зерна сверх плана. Мало это или много, как по-вашему?

— Это же замечательно!

— Предположим, у вас есть основание быть скрытным, когда речь идет об урожае, о земледелии вообще. Ну, а что вы скажете на то, что уже пятый год подряд не то пятнадцать, не то шестнадцать коров местной породы дают по тысяче — тысяче четыреста литров каждая? Ринчинханда уже вошла в число десяти наших доярок-тысячниц. Может, вам неизвестно, что и Цэдэв в этом году от ста маток вырастил сто двадцать одного ягненка. Сколько у нас таких работников?

— Человек десять.

— То-то. Так вот вам поручение от дирекции и партийной организации — сфотографируйте наших передовиков для доски Почета. И в центр отошлем вместе с отчетом. И еще, сфотографируйте свою жену непременно, хорошо бы на току возле зерна. Постарайтесь сделать снимок получше. Увидим, на что вы способны как фотограф.

На другой день Санжажав отправился по бригадам — выполнять поручение. По пути он должен был завезти Долгорсурэн на ток, она хотела посмотреть, как идет очистка зерна. Не успели они приехать во вторую бригаду, как сразу же увидели Ринчинханду и Цэдэва. Они стояли рядом, и Санжажава поразило сияющее счастьем лицо Цэдэва. Пока Санжажав фотографировал Ринчинханду, Цэдэв разговаривал с Долгорсурэн.

— Дологорсурэн эгчэ{26}, что с новым опытом доктора?

— Пока ничего определенного. По крайней мере, о выводах он молчит.

— Все равно наш доктор своего добьется.

— А ты почем знаешь?

— Такой он человек.

— Вовсе нет, многие ему не верят.

— Один Дондок-гуай. А мы все верим.

— Послушай, Цэдэв, ты не знаешь, за что Дондок невзлюбил моего мужа?

Долгорсурэн спросила просто так, вовсе не рассчитывая получить определенный ответ. Ей хотелось узнать хоть что-нибудь об истинной причине взаимоотношений Санжажава с Дондоком. Каково же было ее изумление, когда Цэдэв сказал:

— А вы разве не знаете? До приезда доктора заведующий фермой был самым уважаемым человеком в госхозе, все бегали к нему за советом, а он любит поучать. Одним он объяснял, как распределить скот по пастбищам, другим — как лучше организовать зимовку. А приехал доктор — и все изменилось. Он велел изолировать больных животных от здоровых, на самых лучших, по мнению Дондока, пастбищах запретил пасти скот — в общем, многое переделал по-своему, и оказалось, к лучшему. До приезда доктора все говорили, что из Дондока хороший заместитель директора выйдет, а потом и думать от этом забыли. А тут еще Дондок на всех собраниях против товарища Санжажава выступал и окончательно потерял уважение аратов. Вот он и невзлюбил доктора и стал поносить его. Неужели вы до сих пор этого не знали?

Долгорсурэн задумчиво покачала головой — нет, она ничего не знала, у нее и в мыслях не было, что Дондок-гуай способен на такую подлость. Она считала, что тот просто не понимает ее мужа, а оказалось…

— Доктор очень хороший человек, ведь он меня прямо за уши вытащил, я тонул, а он меня спас. Если бы не доктор, страшно подумать, что бы из меня вышло — бродяга и бездельник. А Дондока больше нечего опасаться. Он сегодня подходит ко мне и говорит: «Скоро доктор приедет, выйди ему навстречу».

Цэдэв посмотрел на Долгорсурэн сияющими от радости глазами и вдруг застенчиво улыбнулся, покраснел.

— Хорошо, что вы приехали. А то мы уже совсем к вам собрались и не застали бы дома.

— А что такое?

Цэдэв еще сильнее покраснел и провел по лицу ладонью.

— В следующее воскресенье приезжайте с доктором к нам после полудня. У нас с Ринчинхандой свадьба. Давно пора…

— Вот оно что, — засмеялась Долгорсурэн, — непременно приедем. А кто еще будет?

— Шаравдо дарга и парторг Гунгажав. За хорошую работу дирекция выдала нам на свадьбу четыре тысячи тугриков.

— Обязательно приедем, — повторила Долгорсурэн и пошла к мужу.

В большом актовом зале полно народу. Шумно, как всегда бывает перед началом заседаний. В хрустальной люстре дрожат и переливаются электрические огни. И вся она отражается в натертом до блеска дубовом полу. Сюда собрались ученые, научные работники, многие из них давно знакомы друг с другом. Впрочем, немало здесь и приезжих. Но даже среди них Санжажав резко выделялся своим дочерна загорелым лицом и несколько старомодным костюмом. С ним то и дело здоровались, он едва успевал отвечать на приветствия. Все уже заняли свои места, когда в зале появились Норолхожав с Цэрэндулмой. Они быстро прошли в последний ряд. Санжажав отметил про себя, что Цэрэндулма стала еще красивее. Сердце сжалось. Вспомнились студенческие годы, их дружба… Как давно все это было!

Собрание открыл директор Сельскохозяйственного научно-исследовательского института. Объявил повестку дня. Первыми шли два доклада: «О скрещивании дикой монгольской яблони с садовой», «Об опыте работы по увеличению сбора козьего пуха в сельскохозяйственном объединении «Искра». Директор сказал, что по данным проблемам исследователи работают давно и разработанные ими методы уже внедряются в народное хозяйство. Докладчиков слушали с огромным интересом и буквально засыпали их вопросами. После этого директор объявил: «Слово предоставляется ветеринарному врачу госхоза «Три источника» товарищу Санжажаву. Тема его доклада: «Опыт лечения лошадей, зараженных сапом».

В зале немедленно воцарилась тишина: уж очень необычной была тема. Под взглядами десятков людей, Санжажав прошел на трибуну, откашлялся и громко начал:

— Товарищи! Я хочу поделиться с вами опытом моей работы в области названной проблемы. — Вначале Санжажава смущала такая огромная аудитория, но через несколько минут он освоился и стал говорить с увлечением. — Свою работу я начал с исследования свойств некоторых народных средств, издавна применяемых монгольскими аратами при лечении сапа.

Если бы Долгорсурэн увидела в этот момент Цэрэндулму! По щекам у нее катились слезы, но она не вытирала их — то ли забывала, то ли не хотела обращать на себя внимание мужа.

А Санжажав между тем продолжал. Он подробно остановился на причинах, побудивших его взяться за изучение такого сложного вопроса, рассказал и о своих неудачах. Лошади гибли от того, что, помимо сапа, болели еще и сибирской язвой и бактерии при введении сыворотки активизировались и вызывали смерть. Но пришел он к этому не сразу, а в результате долгой, кропотливой работы. В заключение Санжажав высказал предположение, что эпизоотия сапа и сам сап в Монголии резко отличаются от сапа в других странах. Теплый сухой климат способствует гибели бактерий сапа, и монгольские лошади обладают большей сопротивляемостью к этой болезни. Если же им помочь сывороткой, эффект будет полный — лошади окончательно выздоровеют. Таким образом, появляется возможность не допускать перехода сапа из острого в застойный, хронический. Средство против сапа найдено, только он еще не знает, как им пользоваться, если лошади больны попутно и сибирской язвой.

Санжажав кончил. Некоторое время в зале было тихо, потом раздался взрыв аплодисментов. Во время перерыва Санжажава окружила толпа. Все поздравляли — и знакомые и незнакомые. После перерыва начались прения. Выступали научные сотрудники института, преподаватели университета, государственные инструкторы по ветеринарии. Почти все они говорили об огромном значении работы Санжажава для народного хозяйства и, разумеется, для науки.

— Открытие товарища Санжажава, — сказал преподаватель Гомбожав, — результат теснейшего контакта исследователя с народом. Народ — самая мудрая, самая действенная творческая сила. Именно многолетний народный опыт часто является источником великих научных открытий.

После Гомбожава выступил недавно защитивший докторскую диссертацию преподаватель Мунхбат. Он тоже говорил о мировом значении открытия Санжажава и предложил присудить ему ученую степень кандидата наук. Это предложение было встречено громкими аплодисментами.

Долгорсурэн не сводила глаз с Санжажава: наконец-то его труд нашел признание. Кстати, и сама она не просто сопровождала мужа. Институт пригласил ее лично за большие достижения в области выращивания морозоустойчивых сортов зерновых. Но сейчас Долгорсурэн забыла о своих успехах, она была счастлива за мужа.

— А твой Норолхожав будет выступать? — шепотом спросила она.

— Вряд ли. Гордость ему не позволит.

Заседание кончилось поздно, но Санжажав еще поговорил с бывшими преподавателями и вышел из зала одним из последних. В дверях его ожидали Норолхожав с Цэрэндулмой.

— Знакомься, Цэрэндулма, это моя жена, — сказал Санжажав.

Цэрэндулма горячо пожала руку Долгорсурэн и сердечно сказала:

— Я знаю, как много вы сделали для своего мужа, в его успехе есть и ваша доля. Я рада за своего старого друга.

Долгорсурэн смотрела на нее — красивую, стройную, с тяжелой косой на затылке, с ясным взором, и внезапно в голову ей пришла мысль: «Не зря мой муж дружил с Цэрэндулмой. С такой девушкой нельзя не дружить».

Они вышли на улицу все вместе и долго стояли у входа. Норолхожав чувствовал себя неловко.

— Пойдемте к нам, — пригласил он Санжажава.

Санжажав повернулся к жене:

— Мы остановились в гостинице «Алтай», мне надо еще поработать. Если хотите, можете навестить нас в ближайшее воскресенье, правда, Долгор?

— Зачем вы остановились в гостинице? Надо было сразу же ехать к нам! — сказала Цэрэндулма. — Ведь работать можно не только в гостинице.

«Как хорошо, что Цэрэндулма не знает всего, что я тогда написал в акте!» — думал Норолхожав.

На площади Сухэ-Батора они распрощались и пошли в разные стороны. Завидовал ли Норолхожав успеху своего друга? Пожалуй, нет. Им овладели более сложные чувства. Впервые за многие годы он почувствовал неудовлетворенность и смутное беспокойство. Глядя вслед Санжажаву и Долгорсурэн, Цэрэндулма сказала:

— Я всегда говорила, но ты меня не слушал, Норолхо… Как я была бы счастлива, если бы ты шел тем же путем!

Песня Д. Тарвы «Селенга течет на север». Перевод Г. Ярославцева.

Из песни Д. Пурэвдоржа «Молодой комбайнер».

Худон — провинция, степь, захолустье.

Надом — традиционный летний праздник у монголов, включающий национальные виды спортивных состязаний — борьбу, скачки, стрельбу из лука и прочее; торжество, посвященное годовщине победы Монгольской народной революции (11 июля).

…Проходил практику в объединениях. — Имеется в виду сельскохозяйственное объединение — кооператив, созданный по типу колхозной артели.

Сангино (Сангино-хайрхан) — скалистая гора к западу от Улан-Батора.

Аил — маленький кочевой поселок в несколько юрт; двор, хозяйство.

Гуай — уважительное обращение к старшим по возрасту или по положению.

Урга — длинный шест с петлей на конце для отлова вольно пасущихся коней.

Дарга — начальник, руководитель.

Тугрик — основная денежная единица в МНР.

Бурхан — бог, Будда.

Аймак — крупная административная единица (область) как в старой, так и в современной Монголии.

Ревсомольская ячейка — первичная организация Революционного союза молодежи, созданного в августе 1921 г.

Лама — буддийский монах; ламаизм — одна из ветвей буддийской религии.

Тэрлик — легкий халат без подкладки, летняя одежда.

Селенга — важнейшая река Монголии, ее длина 992 км, в пределах МНР — 593 км. Образуется в месте слияния рек Идэр и Дэлгэр-Мурэн, впадает в озеро Байкал. Река судоходна почти на девятьсот км.

Аргал — сухой коровий помет, издавна употреблявшийся в Монголии в качестве топлива.

Дэл — национальная одежда монголов, халат особого покроя на теплой подкладке. Дэл носят преимущественно в холодное время года.

Арат — скотовод, трудящийся.

Гутулы — высокие сапоги на войлочной подошве.

Хушуры — пирожки с мясной начинкой, жаренные в кипящем масле.

Ловуз — меховая шапка.

Бакша (багш) — учитель.

Сомон — низовая административно-территориальная единица в МНР.

По монгольскому лунному календарю февраль — первый весенний месяц.

Хантаз — длинный жилет с расшитыми орнаментом полами.

Эгчэ — старшая сестра; вежливое обращение к женщине.