Игры Ариев. Книга третья

Глава 1 Исцеление и смерть

Лунный свет заливал лесную поляну серебром, превращая траву в море жидкого металла. В центре этого призрачного пространства находились Тверской и Вележская. Они были обнажены, их тела переплетались в древнем танце страсти. Свят лежал на спине, раскинув руки, словно распятый на невидимом кресте. Ирина восседала на нем, ее стройное тело двигалось в рваном ритме, а лицо было искажено гримасой наслаждения.

Воздух вокруг них словно вибрировал от напряжения, от той первобытной энергии, что выплескивается в моменты абсолютной близости двух тел. Я стоял в тени деревьев, не в силах пошевелиться, словно невидимые цепи приковали меня к земле.

Я не мог отвести взгляд. Что-то примитивное, животное проснулось во мне при виде этого зрелища. Кровь прилила к паху, дыхание участилось. Я словно подглядывал в замочную скважину чужой спальни, и от осознания этого ощущения только обострялись.

Вележская откинула голову назад, и ее длинные волосы рассыпались по плечам серебристым водопадом. Лунный свет играл на ее влажной от пота коже, превращая каждую каплю в крошечный бриллиант. Она стонала — низко, гортанно, как дикая кошка.

Ее груди покачивались в такт движениям, соски набухли от возбуждения. Мышцы живота были напряжены, а бедра сжимали торс Свята словно тисками. Она была естественна, прекрасна и неотразима в этом диком порыве страсти.

Свят выгнулся дугой, запрокинул голову назад, и я увидел его лицо. Сердце ухнуло куда-то вниз, а в горле застрял ком. Это был не Тверской. Это был я сам. Мое лицо, искаженное пароксизмом страсти, мои глаза, закатившиеся от наслаждения.

Реальность треснула, как разбитое зеркало. Осколки закружили меня, отражая искаженную картину происходящего. В одном я видел себя со стороны, в другом — чувствовал прикосновения к своему телу, в третьем — ощущал вкус чужой кожи на губах.

В следующее мгновение я уже не наблюдал со стороны — я лежал на траве, чувствуя каждую травинку, впивающуюся в кожу спины. Тяжесть женского тела давила на бедра, горячая влага обволакивала мою плоть. Внутренние мышцы Вележской сжимались вокруг меня, подвергая невыносимо сладкой пытке. Каждое ее движение отзывалось волной наслаждения, прокатывающейся от паха до макушки.

Я поднял руки, чтобы коснуться ее грудей, но замер. Ирина опустила взгляд, и наши глаза встретились. Ее радужки вспыхнули алым, как раскаленные угли. Это был не человеческий взгляд — в нем плескалось что-то чуждое, инородное, абсолютно неестественное.

Температура воздуха резко упала. Лунный свет, еще секунду назад серебристый и мягкий, стал холодным, режущим. Звуки леса — шорох листьев, далекий крик совы — оборвались, словно кто-то выключил звук в этом странном спектакле.

Кожа на лице Ирины начала пузыриться и лопаться, словно воск над пламенем. Под ней проступал черный хитин, блестящий и твердый. Плоть отваливалась кусками, обнажая сегментированное тело Твари. Руки и ноги удлинились, превращаясь в членистые конечности с острыми шипами на концах.

Меня сковал ужас. Но самым страшным было то, что она продолжала двигаться на мне, и мое тело все еще откликалось на эти движения. Я попытался сбросить с себя это чудовище, но мне не хватало сил. Существо, которое еще секунду назад было Вележской, наклонилось ко мне. Из его рта, усеянного мелкими острыми зубами, потекла вязкая слюна.

Капли этой жидкости падали на мою грудь, и кожа шипела и пузырилась, словно от воздействия кислоты. Я хотел закричать, но горло сдавило спазмом. Существо приблизило свою голову — теперь это была треугольная голова богомола с фасеточными глазами — к моему лицу.

— Просыпайся! — прокричало оно, хватая меня за плечи острыми, как лезвия, конечностями. — Просыпайся!

Боль пронзила плечи там, где хитиновые отростки вонзились в плоть. Существо трясло меня все сильнее, и мир вокруг начал распадаться на части. Поляна растворилась в тумане, деревья превратились в темные тени, а лунный свет погас, словно задутая свеча. Остались только боль, страх и отчаянное желание проснуться.

— Просыпайся, Олег!

Я открыл глаза и увидел над собой встревоженное лицо Свята. Никаких хитиновых монстров, никакой Вележской — только мой друг, который тряс меня за плечи с выражением неподдельного страха на лице.

— Что… Что случилось? — спросил я.

Подо мной были не мягкая трава, а жесткие деревянные доски. Я огляделся — мы находились в общей палатке. Длинные столы стояли вдоль стен, погасшие масляные лампы медленно раскачивались под потолком. Я лежал на одном из столов, укрытый грубым холщовым покрывалом.

— Еще один труп! — выпалил Свят, и его голос дрогнул. — Убийство. Гдовский в бешенстве. Приказал притащить тебя, живого или мертвого.

— Лучше живого, — пробормотал я, сгибая ноги, чтобы скрыть от Свята последствия сна.

Проклятый сон оставил после себя не только страх, но и возбуждение. Тело предательски откликалось на остатки эротических образов, несмотря на ужас финала. Я опустил холщовое покрывало вниз и обнажил грудь, надеясь, что Свят ничего не заметил. Холодный утренний воздух коснулся кожи, заставив поежиться. Но больше меня поразило другое — на теле не осталось ни единого следа от вчерашних ран.

— Вижу, что ты уже здоров, — сказал Тверской, покосившись на мой пах.

— Отвали! — беззлобно ответил я.

— Ты только посмотри — ни одного шрама! — Свят провел пальцами по моим ребрам, и я невольно вздрогнул от его прикосновения. — Здесь рана была глубиной в палец, я сам видел! Целительница сотворила чудо!

Он был прав. Я помнил жгучую боль от порезов, липкую кровь, заливающую тело. А сейчас кожа была гладкой, без единого рубца. Более того — я чувствовал себя превосходно. Мышцы налились силой, а каждая клетка тела пульсировала энергией. Казалось, я не просто исцелился, а стал сильнее, чем был до лечения.

— Спасибо, что спасли, — запоздало поблагодарил я, потягиваясь, и суставы приятно хрустнули, а мышцы откликнулись упругой готовностью к действию. — Но мне не в чем идти. Разве что бежать голышом.

— Я принес одежду, — Свят кивнул на лавку.

— Прекрати на меня пялиться, — буркнул я, садясь на столе и натягивая рубашку. — Лучше объясни толком, что случилось?

Лицо Свята помрачнело. Он отвел взгляд и заговорил быстро, словно боялся, что слова застрянут в горле.

— Вадим Ямпольский. Из третьего десятка. Его нашли в душевой пятнадцать минут назад. Мертвый. Разрез на горле от уха до уха.

Он замолчал, явно не зная, как продолжить. Его кадык нервно дернулся, когда он сглотнул. Что могло быть настолько ужасным, что даже Свят, видевший смерть и кровь не один раз, не мог подобрать слов?

— Совсем мертвый? — я застегнул последнюю пуговицу и повернулся к нему.

— Мертвее не бывает, — Свят покачал головой.

Мы выбежали из палатки и оказались у душевой за считанные секунды. У входа уже собралась толпа — вся наша команда сгрудилась полукругом, не решаясь войти внутрь. В воздухе висело напряжение, густое, как утренний туман. Я протолкался вперед и замер.

Первое, что ударило в нос — запах крови. Металлический, приторный, он смешивался с запахом мыла и сырости, создавая тошнотворный коктейль. Несколько кадетов прикрывали носы рукавами, борясь с позывами к рвоте.

В центре, на залитом кровью полу, лежал обнаженный Вадим Ямпольский. Тело распласталось в неестественной позе — руки раскинуты, ноги широко разведены. Глаза смотрели в потолок остекленевшим взглядом. На шее зиял черно-красный разрез — аккуратный и тонкий, будто оставленный острой бритвой.

Кровь растеклась вокруг головы идеально ровным кругом, словно кто-то специально выровнял ее края. В этой симметрии было что-то извращенное, почти ритуальное. На его лице застыло выражение, в котором смешались экстаз и ужас — гротескная маска последних мгновений жизни.

Рядом с телом стоял Гдовский. Наставник был страшен в своей ярости. Массивные кулаки сжимались и разжимались, на челюстях пульсировали желваки. Он смотрел куда-то поверх наших голов, словно искал ответы в утреннем небе.

Я никогда не видел его таким. Даже когда он наказывал провинившихся, в его действиях была холодная расчетливость. Сейчас же от него исходили волны едва сдерживаемой ярости. Воздух вокруг него словно вибрировал от напряжения.

— Сначала кончил он, а затем — его! — прошептал стоявший рядом Ростовский.

На его губах играла желчная усмешка, но в глазах читалось напряжение.

— Или одновременно, — добавил я.

— Прекратите! — зашипел Свят, и его лицо исказилось от гнева. — Парня убили, а вы зубоскалите, как озабоченные извращенцы!

Его кулаки сжались, и на мгновение мне показалось, что он готов ударить кого-то из нас. В его глазах мелькнуло что-то дикое, неконтролируемое.

Он был прав. Мы действительно вели себя неподобающе. Но черный юмор был единственным способом справиться с ужасом происходящего. Иначе можно было сойти с ума от осознания, что среди нас ходит убийца. Хладнокровный, расчетливый, способный убить товарища ради руны. Убить вот так.

Гдовский наконец опустил взгляд на нас. В его глазах полыхала такая ярость, что несколько кадетов невольно отступили.

— Кадеты седьмой команды! — его голос прогремел над душевой. — Я не буду повторять все сказанное вчера, но сегодня ситуация изменилась радикально!

Он сделал шаг вперед, и мы, не сговариваясь, отступили.

— Очевидно, что мы имеем дело не просто с убийцей. Мы имеем дело с маньяком. Возможно, который убивает ради удовольствия, а не только ради получения рун!

Наставник обвел нас тяжелым взглядом, останавливаясь на каждом лице. Когда его взгляд скользнул по мне, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. В этих глазах не было ни капли тепла, только холодная оценка — кто из нас способен на такое?

— А теперь — проверка! — рявкнул Гдовский. — Девушки, выстроиться в шеренгу и вытянуть вперед левую руку! Рукава закатать до локтя!

Девушки выполнили приказ без промедления. Их было меньшинство — двадцать восемь из шестидесяти шести. Они встали в ряд, протянув руки вперед. На запястьях мерцали руны — у большинства одна, только у Вележской их было две.

Вележская стояла с каменным лицом, но я заметил, как дрожат ее пальцы. После нашей ночной встречи в лесу и странного сна мне было неловко смотреть ей в глаза, хотя она, разумеется, ничего не знала о моем ночном кошмаре.

— Впрочем, юноши — тоже! — добавил наставник, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Я уже ничему не удивляюсь!

Мы выстроились в линейку и вытянули руки вперед. Гдовский начал обход, медленно двигаясь вдоль шеренги. Он останавливался перед каждым кадетом, внимательно разглядывал руны на запястье и пристально смотрел в глаза. Взгляд наставника был тяжелым, проникающим, словно он мог заглянуть в саму душу.

С приближением наставника внутреннее напряжение росло. Когда очередь дошла до меня, я почувствовал, как воздух вокруг сгустился. Гдовский остановился передо мной, и наши взгляды пересеклись. В тот же миг в мозгу вспыхнул огненный цветок боли. Невидимые тиски сжали виски, а перед глазами поплыли красные круги.

Наставник применил ментальную атаку — грубое вторжение в сознание. Гдовский использовал силу своих десяти рун, чтобы прощупать мой разум. Я почувствовал, как чужая воля скользит по поверхности мыслей, ища трещины, зацепки, следы чувства вины.

Это было похоже на то, как кто-то роется в твоих вещах грязными руками. Инстинктивно хотелось оттолкнуть, защититься, но я знал — любое сопротивление будет воспринято как признание. Поэтому я просто стоял, стиснув зубы и не отводя взгляд

Наконец, Гдовский удовлетворенно кивнул и перешел к Ростовскому. Перед Юрием он задержался дольше. Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними искрил от напряжения. Ростовский побледнел, на лбу выступил пот, но взгляда не отводил. Его руки дрожали от напряжения, но он держался.

Это противостояние длилось почти минуту. Ростовский покачнулся, его ноги подогнулись, но он устоял. Когда Гдовский наконец отвернулся и перешел к следующему, Юрий едва не упал — я вовремя поддержал его, ухватив за локоть.

Гдовский проверил всех — каждого кадета, каждое запястье, каждый разум. Особое внимание уделял тем, у кого было две руны и больше. Логика была простой — убийца должен быть достаточно силен, чтобы одолеть жертву.

Проверка заняла почти полчаса. К концу многие кадеты выглядели измученными — ментальное давление десятирунника было испытанием не из легких. Закончив осмотр, наставник вернулся к телу убитого. На его лице читалось разочарование.

— Новых рун никто не приобрел, — задумчиво произнес он, почесывая подбородок.

Гдовский молчал, обдумывая варианты. Тишина была гнетущей. Слышно было только капание воды из неплотно закрытого крана да тяжелое дыхание кадетов. Привычный шум леса звучал фоном и уже не воспринимался на слух.

— Я не буду опускаться до допросов с пристрастием. Не буду вызывать сюда воеводу и всех наставников, чтобы развязать вам языки, которые вы, похоже, проглотили. Но если кому-то есть что сказать — я готов выслушать. Любая информация, любая догадка может помочь. И вам и мне…

Тишина. Все та же абсолютная, гнетущая тишина. Никто не проронил ни слова. Кадеты смотрели в пол, на стены душевой, на мертвого Ямпольского — куда угодно, только не на наставника. Я поймал себя на том, что тоже старательно избегаю его взгляда.

Гдовский выждал еще минуту, а затем тяжело вздохнул.

— Что ж, жизнь продолжается, дорогие мои кадеты! — в его голосе звучала усталость. — Мы отправляемся на ежедневную тренировку. Уже вечером вас ожидают арены в Крепости, а затем — второй отбор. Половина из вас не доживет до завтрашнего утра. Если правосудие не могу свершить я, надеюсь, это сделает Единый! Три минуты на сборы, и бегом на тренировку!

Он стремительно вышел из душевой, оставив нас наедине с трупом. Кадеты начали расходиться — медленно, нехотя, перешептываясь. Я задержался, глядя на мертвого Вадима. На его лице все еще сохранялось то странное выражение — смесь ужаса и наслаждения.

Я вышел из душевой и направился в палатку за боевым мечом. День обещал быть долгим.

Солнце поднялось высоко, заливая лес золотым светом. На небе не было ни облачка — идеальная погода для тренировки. Я бежал по лесной тропе, а мысли вновь и вновь возвращались к увиденному. Кто из нас мог совершить уже второе убийство? И что было главной целью — получение руны или удовольствия от убийства? Мысли безостановочно крутились в голове, но ответов не было.

Поляна выглядела мирно — залитая солнцем трава, окружающие деревья, чистое небо над головой. Трудно было поверить, что уже через несколько часов половина из нас будет мертва. Гдовский уже ждал нас. Он сидел в тени раскидистого дуба, прислонившись спиной к мощному стволу. На его лице не читалось эмоций — ни гнева, ни разочарования. Только усталость.

— Разбиться по парам! — скомандовал он, не поднимаясь. — Тренировка на боевых мечах. Без секундантов. И помните — я слежу за каждым вашим движением. Любая попытка случайно убить товарища будет пресечена. Жестко.

Обычно я тренировался со Святом, но сегодня решил изменить привычный порядок и подошел к Ростовскому.

— Сразимся? — коротко спросил я.

Юрий поднял бровь, явно удивленный.

— Почему бы и нет? — пожал плечами он. — Только учти — я не буду поддаваться.

— Я и не прошу.

Мы отошли к краю поляны, давая себе пространство для маневра. Обнажили мечи — настоящую сталь, острую и смертоносную. Солнечные блики играли на полированных лезвиях.

— Благодарю за спасение, — сказал я, протягивая руку.

Немного помедлив, Юрий пожал протянутую руку. Его хватка была крепкой, уверенной.

— Не за что! — В его глазах мелькнуло что-то похожее на искренность. — Я не такое дерьмо, как может показаться на первый взгляд. И уважаю сильных духом.

Он отступил на шаг, поднимая меч.

— Давай начнем без Рун! — предложил Юрий, и я кивнул.

Ростовский не стал разминаться, не стал прощупывать мою защиту, а сразу атаковал. Его клинок рассек воздух, целясь в мое плечо.

Я едва успел парировать. Сила удара отдалась в руке болезненной вибрацией. Да, четыре руны против трех — разница ощущалась. Но не настолько, чтобы исход боя был предрешен.

Следующий удар был настолько силен, что посыпались искры. Запах раскаленного металла ударил в ноздри. Ростовский не шутил — он действительно не собирался поддаваться.

Я контратаковал и провел серию быстрых выпадов, целящих в корпус. Ростовский отбивал их с легкостью танцора, его движения были плавными и экономными. Ни одного лишнего жеста, ни грамма потраченной впустую энергии.

— Хорош, — прокомментировал он, уходя от моего бокового удара. — Но ты можешь лучше.

Мы закружились по поляне в смертельном танце. Мечи встречались с звоном, высекая искры. Это был настоящий бой — не учебный спарринг, а проверка друг друга на прочность. Каждый удар мог стать последним, каждая ошибка — фатальной.

Вокруг нас начал собираться круг зрителей. Многие пары прекратили свои поединки, завороженные нашей схваткой. Я краем глаза заметил, как Вележская что-то шепчет Святу, но тот не реагировал, полностью поглощенный зрелищем.

Ростовский атаковал низом — подрез, целящий в бедро. Я отпрыгнул назад и тут же бросился вперед, используя инерцию. Мой меч описал дугу, целясь в его шею.

Юрий нырнул под удар и попытался достать меня тычком в живот. Я развернулся, уводя корпус с линии атаки, и плашмя полоснул по его спине. Сталь скользнула по коже, не причинив вреда.

Ростовский выругался сквозь зубы — удар, хоть и не пробил защиту, был достаточно силен, чтобы оставить синяк.

— А ты неплох, — признал Ростовский, отскакивая на безопасное расстояние.

Мы снова сошлись. Бой стал был еще яростнее. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, но мы продолжали атаковать друг друга. Вокруг собралась толпа зрителей — другие пары прекратили тренировку, наблюдая за нашей схваткой.

Я слышал возгласы, делались ставки. Большинство ставило на меня — четырехрунник против трехрунника, исход казался предрешенным. Но я чувствовал силу Ростовского, которой не было раньше. Бесконечные тренировки давали о себе знать.

Ростовский использовал финт — ложный выпад в голову, переходящий в удар по ногам. Классический прием, но исполненный мастерски. Я едва успел отскочить, и лезвие чиркнуло по бедру, разрезая ткань штанов.

— Первая кровь? — спросил он с ухмылкой.

Я глянул вниз — на ткани расплывалось алое пятно. Неглубокий порез, но кровь все же пролилась. Боль была острой, но странным образом приятной. Она обостряла чувства, делала мир ярче. Адреналин хлынул в кровь, и время замедлилось.

— Продолжим с Рунами⁈ — предложил я, и Ростовский кивнул.

Активировав все четыре руны, я перешел в контратаку. Мир замедлился, движения стали четче, яснее. Я видел каждый взмах меча Ростовского, предугадывал его действия за долю секунды до их начала.

Это было похоже на транс. Тело двигалось само, повинуясь инстинктам, отточенным тренировками. Меч стал продолжением руки, а я — инструментом чистого насилия.

Мой клинок словно растроился. Удар справа, слева, сверху, снизу — я обрушил на Юрия шквал атак. Он отбивался отчаянно, но я видел — парень начинает уставать. Пот струился по его лицу, дыхание стало рваным.

С каждым ударом я загонял его все дальше к границе леса. Ростовский пятился, его движения становились все более судорожными. В серых глазах впервые мелькнул страх — он понял, что может проиграть.

Я нанес финальный удар — обманное движение влево, переходящее в тычок. Острие моего клинка остановилось в дюйме от горла Ростовского.

— Победа за тобой, — признал он, опуская меч.

Мы пожали друг другу руки. Несмотря на соперничество, несмотря на взаимную неприязнь, между нами установилось подобие уважения. Мы оба были воинами, оба шли по кровавому пути, начертанному правилами Игр Ариев.

— Воды? — предложил я, доставая флягу.

— Не откажусь.

Мы отошли в тень, давая возможность остальным кадетам продолжить тренировку. Сели на траву, прислонившись спинами к стволу старой сосны. И начали неспеша пить холодную воду, наблюдая за сражающимися парами.

Вода была ледяной, и обжигала разгоряченное горло. Я пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как энергия вновь наполняет уставшее тело.

Свят тренировался с Вележской. Они двигались синхронно, словно танцевали парный танец. Но что-то было не так. Обычно между ними царила легкость, почти интимность. Сегодня они держались отстраненно, формально.

Клинки встречались механически, без той страсти, что обычно присутствовала в их поединках. Вележская атаковала вяло, Свят защищался нехотя. Они походили на актеров, забывших свои роли.

— Проблемы в раю? — спросил Ростовский, проследив мой взгляд.

— Или в аду? — желчно переспросил я.

— Женщины, — философски заметил Юрий. — Они всегда усложняют жизнь. Особенно на Играх.

Когда солнце достигло зенита, Гдовский объявил перерыв. Кадеты расселись группами, доставая припасенную еду. Простые бутерброды, вяленое мясо, твердый сыр — немудреный паек, но после изнурительной тренировки он казался пиршеством для желудка.

Я всегда обедал со Святом. Но сегодня он сел отдельно, в стороне от всех. Устроился под деревом и машинально жевал хлеб, глядя в пустоту. Выражение его лица было отсутствующим, словно мысли витали где-то далеко.

Мы с Ростовским молча ели, наблюдая за другими кадетами. Каждый был погружен в свои мысли. Мне в голову вновь и вновь приходила картина, которую я наблюдал в душе. Что-то в ней смущало меня…

— Почему Гдовский в первую очередь проверил девушек… — задумчиво сказал я, вспомнив утренний сон. — Такую рану невозможно нанести, когда человек лежит. Убийца зашел в душ, но Вадима это не смутило. Он стоял к нему лицом и не ожидал удара! А затем молниеносная атака, Ямпольский падает на спину и умирает. Но почему он не схватился руками за горло — это же естественная реакция?

Ростовский уставился на меня, перестав жевать.

— Она могла дать ему закончить самостоятельно, а потом прирезать…

— Самостоятельно⁈ — искренне удивился я. — Ты можешь такое вообразить? Нет, Вадим просто лежал на полу в душе и дрочил, когда сзади подкрался убийца. Запрокинул голову назад и получил клинком по горлу в момент оргазма или сразу после него!

— Ты хочешь сказать, что убийцей мог быть и парень? — спросил Юрий.

— Да! — кивнул я.

— Потому что руки были другим заняты! — уверенно возразил Ростовский и криво улыбнулся. — Убийцей была девчонка! А в остальном ты прав…

— Тогда рукоблудить в душе теперь смертельно опасно!

— Точно! — согласился Юрий, кивнув. — Но я знаю, кто убийца!

Глава 2 Руна как улика

Багровое солнце медленно погружалось за зубчатую линию крепостной стены, словно горящий злобой глаз древнего божества. Небо над Крепостью пылало всеми оттенками крови — от алого до почти черного, и казалось, что древние башни сложены из остывающих углей. По каменным стенам ползли длинные тени, а воздух был настолько густым и тяжелым, что каждый вдох давался с трудом.

Я никогда не верил в приметы, но глядя на кровавую взвесь, щедро разлитую в темнеющем небе, впервые задумался о дурных предзнаменованиях. Сегодняшний вечер станет последним для половины кадетов, собравшихся на главной площади Крепости.

Атмосфера была гнетущей, наполненной тягостным ожиданием. Мы стояли плотными группами, разделенные по командам, но единые в своем страхе и предвкушении. Факелы по периметру площади ярко горели, их пламя металось на ветру, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся.

Неожиданно для себя я понял, что нас стало меньше. Намного меньше. Площадь, которая месяц назад едва вмещало почти тысячу человек, теперь словно увеличилась в размерах. Мы стояли свободнее, между группами зияли пустоты — молчаливые свидетельства о судьбе тех, кто уже не вернется домой.

Стояли и молчали, потому что еженедельный бой сильных со слабыми — лишь разминка. Аперитив перед основным блюдом. После традиционных поединков на двенадцати аренах нас ждал второй отбор, в котором сразятся все. И в следующее воскресенье площадь опустеет еще больше.

Воздух над площадью задрожал от гула голосов — на огромных экранах, установленных на стене башни, начали загораться цифры и имена. Результаты недельных соревнований появлялись строка за строкой, холодные и беспристрастные, как сама смерть.

Наша седьмая команда переместилась выше. Теперь мы занимали пятую строчку в общем зачете — подъем на две позиции за неделю. Видимо, наставники оценили убийство высокоранговой твари. Неплохой результат, учитывая потери. Но главное было не это.

Сильнейшим бойцом команды по результатам этой недели стала Ирина Вележская. Ее имя светилось на первом месте. Мое оказалось на втором. Она неплохо проявила себя на охоте и добила умирающую девчонку, но в остальном… Видимо, Гдовский пришел к тем же выводам, что и Юрий Ростовский.

В соперники ей определили однорунника из пятой команды — Любена Червенского. Он стоял недалеко от меня и задумчиво смотрел на экран. На его запястье светилась одинокая Феху, а значит, исход сражения на арене был предопределен. Двухрунница против самого слабого однорунника в команде — это не бой, а казнь.

Но интрига заключалась вовсе не в том, кто окажется победителем в кровавой схватке.

Мы переглянулись с Ростовским, и он торжествующе кивнул. В его серых глазах читалось нетерпеливое ожидание. Мы оба думали об одном и том же — о двух трупах в нашем лагере и о загадочном убийце, скрывающемся среди нас.

На каменное возвышение поднялся Игорь Ладожский. Воевода остановился на краю площадки и окинул взглядом притихшую толпу. В багровом свете заката его лицо казалось вырезанным из красного гранита — жесткие линии, глубокие тени в глазницах и шрам на щеке, похожий на незажившую рану.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прокатился над площадью. — Миновал месяц Игр. Тридцать дней испытаний, потерь и побед. Тридцать дней, которые отделили мальчиков от мужчин, девочек от женщин, слабых от сильных!

Он сделал театральную паузу и отбросил длинные волосы со лба.

— Сегодня я вижу перед собой молодых воинов! — продолжил Ладожский, и его голос прозвучал чуть мягче, почти по-отечески. — Да, вам многое предстоит узнать и многому научиться. Впереди еще долгий путь, наполненный кровью и болью. Но первый и решительный шаг вы уже сделали. Вы доказали свое право называться ариями!

По толпе прокатился неодобрительный ропот. Пафос был неуместен, потому что цена, отданная за это право, была слишком высока. И еще не была уплачена сполна.

— Сейчас пройдут традиционные бои между лидерами и аутсайдерами команд, — воевода вновь стал деловитым. — Двенадцать поединков, двенадцать арен, двенадцать смертей. Так было неделю назад, так будет и сегодня.

Он повернулся к экранам, на которых светились имена соперников в предстоящих боях.

— А затем… — голос воеводы понизился до шепота, который, тем не менее, был слышен в самых дальних уголках площади. — Затем вы вернетесь в свои лагеря и пройдете второй отбор. Каждый из вас выйдет на арену. Каждый будет сражаться насмерть. Для одной половины из вас этот вечер станет последним, для другой послужит трамплином для движения к вершинам Рунной магии!

Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной.

— Сражайтесь, юные арии! — воевода вскинул руку, и его голос вновь загремел над площадью. — Сражайтесь на славу! Сражайтесь, как в последний раз! Сражайтесь, чтобы выжить! Ибо только сильнейшие достойны восхождения к вершинам Рунной Силы! Участники поединков, займите свои места!

Он развернулся, и спустился с возвышения.

Двадцать четыре кадета — двенадцать сильнейших и двенадцать слабейших — начали пробираться к возвышению. Толпа расступалась перед ними, создавая живые коридоры. Сильные шли уверенно, с высоко поднятой головой. Слабые — словно на эшафот, волоча ноги и сутулясь под тяжестью осознания предстоящей смерти.

Наставники всех двенадцати команд спустились с возвышения и встали между нами и сражающимися. Гдовский занял свое место перед нами. Он был напряжен — это было заметно по вздувшимся ключичным мышцам и сжатым кулакам. Он ожидал результата боя.

Атмосфера на площади изменилась. Пять минут назад она была гнетущей и мрачной, а сейчас стала наэлектризованной до предела. Как на стадионе перед финальным матчем кубка по лапте. Как перед публичной казнью. Как перед извержением вулкана. Все смешалось в один ядовитый коктейль предвкушения, страха и жажды крови.

Кадеты занимали свои места в черных кругах. На остальных участников я не смотрел — мне интересна была лишь Ирина. Не потому, что мы с ней делили ложе ночью в лесу. И не потому, что она была девушкой моего друга. А потому, что Ростовский предполагал, что убийца — именно она.

Я совершал явную ошибку, упуская шанс оценить в бою командиров других отрядов — все, кроме меня, стояли на аренах. У меня была редкая возможность изучить их технику, оценить силу, выявить слабые места. Но мой взгляд был прикован к одной-единственной фигуре.

Вележская поднималась на возвышение с грацией хищницы. Ее движения были плавными, текучими, но в них чувствовалась скрытая сила. Две руны на запястье мерцали ровным светом. Ирина уверенно заняла позицию в центре арены. Спина прямая, подбородок гордо вздернут, рука на рукояти меча. Прекрасная воительница, готовая к бою. Или хищница, готовая к охоте.

Ее соперник вступил в круг с противоположной стороны. Высокий, красивый парень с волнистыми каштановыми волосами и ослепительной улыбкой. Он окинул Ирину взглядом профессионального соблазнителя. Он скользнул по стройной фигуре, задержался на груди, а затем спустился к бедрам.

Любен подмигнул ей и что-то сказал. Слов я не разобрал из-за гула толпы, но по движению губ можно было догадаться — какая-то пошлость или комплимент. Или и то, и другое сразу. Парень вел себя самоуверенно и безрассудно.

На щеках Вележской вспыхнул яркий румянец. Она опустила глаза, словно смущенная невинная девица, а затем подняла руку к губам и послала Любену воздушный поцелуй. Жест был неожиданным и совершенно не вязался с ее обычным поведением.

— Что она задумала? — пробормотал стоящий рядом Свят.

Я промолчал, но внутри все сжалось от дурного предчувствия. Вележская играла в какую-то игру, которую начал Любен Червенский. Он даже не подозревал, что стал в ней жертвой, обреченной на заклание.

Воздух над аренами задрожал, и вспыхнули полупрозрачные защитные барьеры. Руны по окружностям засветились ярче, создавая непроницаемые стены из чистой энергии. Теперь никто не мог ни войти в круг, ни выйти из него, пока хотя бы один из бойцов не умрет.

Внутри барьеров сражающиеся стали похожи на призраков — их фигуры словно подернулись неоновой дымкой, а движения оставляли размытые следы. Это был эффект защитной магии — она искажала восприятие для внешних наблюдателей.

Двенадцать пар замерли друг напротив друга, ожидая сигнала. Напряжение достигло пика. На большинстве арен исход был предрешен, но все хотели зрелища. А хлеб преломят оставшиеся в живых. Наконец, раздался низкий, вибрирующий рев рога, и сражения начались.

На всех двенадцати аренах клинки в руках ариев вспыхнули золотом. Они встретились с лязгом, разнесшимся над площадью многоголосым эхом. Крики, проклятия и стоны, звон стали — все слилось в единую какофонию битвы.

Я следил только за одной ареной.

Любен атаковал первым — классический выпад в грудь, прямой и предсказуемый. Единственная руна на его запястье вспыхнула тусклым светом, едва заметным на фоне вечернего заката. Его движение было быстрым для обычного человека, но для двухрунника — слишком медленным.

Вележская отбила удар лениво, легким взмахом меча. Ее клинок встретил атаку Любена в самой слабой точке — у основания лезвия, где сила удара минимальна. Она отбросила меч Червенского в сторону, едва не выбив его из руки.

Любен зарычал от злости и бросился в новую атаку. На этот раз он использовал комбинацию из трех ударов — рубящий справа, тычок в живот и восходящий снизу. Базовая техника, которую вбивают в головы новичков с первых дней тренировок.

Вележская уклонилась от первого удара, отклонив корпус. Второй парировала легким движением — ее меч едва коснулся клинка противника, но этого хватило, чтобы изменить его траекторию. Третий удар она встретила контратакой — молниеносный выпад, который заставил Любена отскочить назад.

Он сказал ей что-то, тяжело дыша, широко улыбнулся и подмигнул. Червенский снова ринулся вперед. Парень атаковал яростно, вкладывая в каждый удар всю силу своей единственной руны. Его меч рассекал воздух, оставляя золотистые сполохи. Он рубил справа и слева, колол и резал, пытался достать соперницу любым способом.

Но Вележская танцевала. Именно танцевала — другого слова не подобрать. Она двигалась между выпадов с грацией профессиональной танцовщицы, уклоняясь от клинка с минимальными усилиями. Иногда лезвие проходило так близко, что задевало одежду, но ни разу не коснулось ее кожи.

Любен начал уставать. Пот струился по его породистому лицу, рубашка прилипла к телу, а дыхание стало рваным. Каждый следующий удар был чуть медленнее предыдущего, был чуть менее точным. Единственная руна на запястье не давала достаточно выносливости для интенсивного боя.

И тогда Ирина нанесла первый удар. Движение было быстрым, однорунник не мог его отследить. В один момент она стояла в двух метрах от Любена, в следующий — ее клинок уже рассекал его рубашку. Червенский попытался блокировать, но опоздал. Лезвие скользнуло по его боку, разрезая ткань и кожу под ней. Рана была легкой — скорее глубокая царапина, чем серьезное ранение. Но кровь брызнула фонтаном, окрашивая белую ткань алым.

Любен вскрикнул больше от неожиданности, чем от боли. Отскочил назад, прижимая свободную руку к ране. Посмотрел на окровавленные пальцы с выражением искреннего удивления на лице.

Вележская что-то сказала ему, и снова атаковала. И если раньше она играла, то теперь начала биться всерьез. Ее клинок превратился в золотую молнию, наносящую удар за ударом с хирургической точностью.

Первым она рассекла мышцу на правом плече парня. Любен взвыл и едва не выронил меч. Вторым оставила глубокую борозду от плеча до солнечного сплетения. Третьим глубоко ранила его в левое бедро, из которого сразу хлынула кровь.

Каждый удар был рассчитан идеально. Достаточно глубокий, чтобы причинить боль и вызвать кровотечение, но недостаточно смертоносный, чтобы убить или вывести из строя сразу. Вележская разделывала красавчика методично, шаг за шагом превращая в кровавое месиво.

Парень пытался защищаться, но все было тщетно. Его движения становились все более хаотичными, паническими. Он размахивал мечом как безумный, надеясь случайно задеть противницу. Вележская читала его как открытую книгу, предугадывая каждое движение. Она наносила новые раны между его беспорядочными взмахами, добавляя новые штрихи к кровавой картине.

Порез на левой руке парня — сухожилия частично перерезаны, пальцы больше не слушаются. Укол в колено — оно не сломано, но связки повреждены, и нога подгибается при каждом шаге. Рассекающие удары по спине — три параллельные раны, из которых хлещет кровь.

Любен упал на колени. Его красивое лицо было искажено болью и ужасом, в глазах стояли слезы. Кровь сочилась из десятков ран, пропитывая одежду и растекаясь по черным камням арены. Но он был еще жив, еще в сознании и говорил ей что-то, видимо, моля о пощаде или скорой смерти.

Вележская стояла перед ним, наклонив голову набок. На ее лице появилось выражение задумчивости, словно она обдумывала интересное предложение. Ирина обошла его кругом, рассматривая со всех сторон как скульптор свое творение. Кивнула сама себе, видимо, довольная результатом.

Финальный удар был молниеносным. Вележская взмахнула мечом, целясь в правое плечо. Лезвие вошло глубоко, разрубая ключицу и перерезая сухожилия. Рука Любена безвольно повисла, и меч со звоном упал на камни. Он покачнулся, но остался на коленях. Поднял голову, крича от боли и глядя в глаза Ирины.

Она толкнула его ногой — не сильно, но достаточно, чтобы он потерял равновесие. Любен повалился на спину, и его голова ударилась о камень. Он попытался перевернуться, встать на четвереньки и уползти, но тело больше не слушалось — потеря крови и глубокая рана сделали свое дело.

Вележская встала над ним, глядя сверху вниз. Медленно обошла вокруг, словно выбирая лучшую позицию. Остановилась у его ног. А затем сделала то, от чего у меня перехватило дыхание. Она шагнула вперед и медленно опустилась на колени рядом с головой парня. Наклонилась к Любену, и ее волосы упали вперед, скрывая их лица от посторонних глаз.

— Что она делает? — изумленно прошептал Свят.

Ответ пришел мгновение спустя. Вележская приподняла голову Любена, почти нежно, как мать приподнимает голову больного ребенка. Ее пальцы зарылись в его волосы, поглаживая, успокаивая.

А затем она поцеловала его.

Это был не быстрый поцелуй, не формальное прикосновение губ. Это был настоящий, глубокий, страстный поцелуй. Она целовала умирающего парня так, словно он был ее возлюбленным, словно они прощались перед вечной разлукой. Любен пытался отстраниться, но Вележская не останавливалась, и в этом поцелуе было что-то извращенное, противоестественное.

Когда Ирина наконец поднялась на ноги, ее губы были алыми от чужой крови. Она встала над парнем, но не так, как обычно встают над поверженным противником. Она развернулась спиной к его лицу, поставив ноги по обе стороны от его тела, и медленно, с почти ритуальной торжественностью, начала опускаться вниз.

— Нет… — прошептал Свят рядом со мной. — Она же не…

Вележская села на живот Любена, устроившись так, словно оседлала любовника. Она подняла свой меч обеими руками. Золотое сияние двух активированных рун окутало лезвие, превращая его в сгусток чистой энергии. Она держала его под наклоном, острием вниз, целясь…

Целясь не в горло. Не в грудь. И не в живот.

— Единый… — выдохнул Ростовский.

Любен понял, что она собирается сделать. Его глаза расширились от ужаса, рот открылся в беззвучном крике. Он попытался дернуться, сбросить девчонку, но обессиленное тело не повиновалось. Только пальцы судорожно скребли по камням, оставляя кровавые следы.

Вележская оглянулась на него через плечо и что-то сказала. А затем вонзила клинок.

Удар был точным, выверенным, профессиональным. Лезвие вошло в пах Любена, пробивая плоть.

Парень бился под ней как рыба на берегу. Его спина выгибалась дугой, ноги били по камням в диких судорогах. Руки — одна здоровая, другая искалеченная — тянулись к мечу, пытаясь схватить его и остановить невыносимую пытку. Но пальцы соскальзывали с окровавленной рукояти, не в силах за нее ухватиться.

Вележская не остановилась. Склонившись над парнем, она продолжала вгонять меч все глубже и глубже. Ирина сидела на Любене словно наездница, усмиряющая норовистого скакуна. Ее красивое лицо было спокойным и сосредоточенным. Только легкая испарина на лбу выдавала усилие, которое она прикладывала.

Когда клинок вошел по самую гарду и острие пробило сердце, парень замер. Его сотрясла еще одна судорога — слабая, последняя — и тело обмякло. Глаза остекленели, уставившись в багровое небо, а из приоткрытого рта потекла струйка крови. Любен Червенский был мертв. Убит самым унизительным, самым жестоким способом, какой только можно вообразить.

Но представление еще не закончилось.

Вележская откинула голову назад, и по ее лицу прокатилась волна наслаждения. Левая рука Ирины вспыхнула ослепительным светом. Золотое сияние било из-под кожи, словно внутри зажглось маленькое солнце.

Третья руна прожигала себе дорогу на запястье. Турисаз — руна силы и разрушения, руна берсерков и убийц. Золотые линии проступали на коже медленно, словно невидимый художник выводил их раскаленной иглой.

Вележская корчилась на трупе, ее спина выгибалась, руки царапали воздух. Она беззвучно выла и трясла головой, широко открыв рот. Это было похоже на припадок, на одержимость, на что угодно, но только не на обычное получение руны.

Наконец, сияние на ее запястье начало угасать. Последние золотые линии прорезали кожу, оставив четкий рисунок третьей руны. Вележская медленно успокаивалась. Ее дыхание выровнялось, дрожь прекратилась. Она сидела на мертвом теле еще несколько секунд, приходя в себя, а затем неторопливо поднялась.

Вытащила меч из тела — медленно, словно нехотя. Из жуткой раны хлынула кровь, растекаясь по черным камням. Вележская посмотрела на окровавленный клинок с задумчивым выражением лица, а затем подняла левую руку, разглядывая три руны на запястье. На ее губах появилась удовлетворенная улыбка хищницы, получившей желанную добычу.

Барьер вокруг арены замерцал и погас. Защитная магия признала смерть одного из участников и освободила победителя. Вележская направилась к краю платформы неспешным шагом. Ее походка была чуть неровной — не от усталости или ран, которых почти не было, а от остатков того странного экстаза, который она испытала во время получения руны.

Когда она спускалась с возвышения, мы расступились перед ней. Никто не желал оказаться на пути трехрунной убийцы, способной на такую жестокость. Вележская шла через живой коридор с высоко поднятой головой. Кровь Любена все еще блестела на ее волосах и лице, но она, казалось, не замечала этого.

Проходя мимо меня, она замедлила шаг. Наши взгляды встретились, и я прочитал в ее темных глазах вызов. Больше того — торжество. Она смотрела на меня как на сообщника, словно говоря: «Да, это я сделала. Я убила двоих в лагере. И убила парня вот так, на арене. Но чем ты лучше меня?»

Затем ее взгляд скользнул по лицу Свята. На мгновение в глазах Вележской мелькнуло что-то похожее на сожаление. Или мне показалось? Но этот отблеск исчез так быстро, что я не успел его считать. Ирина медленно прошла дальше, смешавшись с толпой кадетов за нашими спинами.

Ростовский положил тяжелую ладонь мне на плечо. Его пальцы дрожали — не от страха, а от напряжения. Когда я повернулся к нему, на лице Юрия застыла гримаса, в которой смешались ужас и восхищение. Восхищения было больше.

— Теперь ты понимаешь? — прошептал он, и его голос чуть дрогнул. — Теперь веришь? Она убила их! Обоих! И не просто убила — она наслаждалась этим!

Я медленно кивнул. После увиденного сомнений не осталось. Жестокость, с которой Вележская заколола Любена, была не просто желанием победить. Ирина не просто мстила за слова, сказанные ей этим самоуверенным недоумком перед боем, она наслаждалась процессом. Упивалась властью над жизнью и смертью.

Но главным доказательством была третья руна, появившаяся на ее запястье.

— Убийства одного однорунника недостаточно для получения Турисаз, — продолжил Ростовский, словно читая мои мысли. — Она уже убивала. И не раз. Онежская, Ямпольский… Кто знает, сколько еще было жертв, о которых мы не знаем?

У меня на спине выступил холодный пот. Я вспомнил, как ночью во время прощания Ирина обнажила клинок перед моим лицом, и он полыхнул золотом. Вспомнил, как она посмотрела на сияющее лезвие, а потом на меня. Тогда она сдержала порыв.

Сомнений в личности убийцы больше не было.

Глава 3 Суд

Ночь опустилась на лагерь подобно погребальному савану. Черное небо, затянутое тяжелыми тучами, не пропускало ни единого луча звездного света. Даже привычное сияние луны не могло пробиться сквозь эту непроглядную завесу. Мрак был настолько плотным, что казался таким же беспросветным, как и предстоящий отбор.

Тренировочную площадку между палатками освещали десятки факелов. Их неровный свет выхватывал из темноты бледные лица кадетов, превращая их в призрачные оранжево-красные маски. Тени плясали на земле, принимая причудливые очертания — то ли Апостолов Единого, то ли душ погибших товарищей, пришедших проводить половину из нас в последний путь.

В задней части площадки, у границы с лесом высился погребальный костер — внушительное сооружение из бревен и досок, щедро пропитанных маслом. Он был уже полностью готов, но еще не зажжен. К рассвету в нем будут полыхать десятки тел — половина нашей команды найдет на нем свой последний приют.

Я стоял в строю вместе с остальными кадетами, но мысли мои блуждали далеко. Перед внутренним взором вновь и вновь возникало постепенно блекнущее лицо Александра Волховского — моего спасителя, которого я убил на первом отборе. Его глаза, полные недоумения и боли, все еще преследовали меня во снах и наяву.

Я молил Единого, чтобы мне не пришлось убивать Свята или Ростовского. Парни стали мне близки за этот проклятый месяц. Мы делили хлеб и кров, сражались плечом к плечу, и начали доверять друг другу. Убить кого-то из них означало бы убить часть себя.

Вележскую, впрочем, я бы прикончил без особых переживаний. После того, что она сделала с Любеном на арене, после двух трупов в нашем лагере… Нет, даже не так. Я бы с удовольствием казнил ее перед строем — медленно, методично, так же жестоко, как убивала она. Но Гдовский, судя по всему, задумал более изощренное наказание.

Наставник стоял перед нами — массивная фигура в черном плаще, похожая на ожившую статую бога войны. Свет факелов играл на его суровом лице, подчеркивая глубокие морщины и носогубные складки. Россыпь рун на его широком запястье пульсировали приглушенным золотым светом, напоминая о той пропасти, что отделяла его от нас.

— Кадеты седьмой команды! — усиленный магией голос Гдовского прокатился над нашими головами, и в висках ощутимо кольнуло. — Сегодня настал час второго отбора. Час, когда слабые уступят место сильным, когда трусы падут перед храбрыми, когда недостойные будут отсеяны, как плевелы от зерен.

Он сделал паузу, обводя нас тяжелым взглядом. В его глазах не было ни капли жалости или сочувствия — только холод и равнодушие.

— Вы знаете правила Игр, — продолжил он чуть тише. — Половина из вас не доживет до рассвета. Но это цена, которую мы платим за право называться ариями. Цена за восхождение по Лестнице Рун. Цена за силу, которая однажды сделает вас подобными богам.

Гдовский запрокинул голову, вгляделся в черное небо, а затем вновь посмотрел на нас.

— Игры… — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — Для большинства из вас они уже стали самым ярким фрагментом жизни. Месяц крови, боли и славы, который затмил всю прошлую жизнь. И это верно как для тех, кто завтра проснется, так и для тех, кто уйдет в чертоги Единого.

Где-то в строю раздался нервный смешок, тут же оборвавшийся.

— Смерть, — продолжил наставник, — рано или поздно настигнет нас всех. Богатых и бедных, сильных и слабых, трусов и героев. Имеет значение лишь то, как мы ее встретим. С мечом в руке или моля о пощаде? С гордо поднятой головой или ползая в ногах своего убийцы? Выбор за вами!

— Пафосная патока, — с отвращением прошептал Свят, не разжимая губ.

— У каждого из вас есть долг. Перед собой — достигнуть максимума, на который способен. Перед семьей — принести славу своему роду. Перед Империей — стать достойным защитником ее границ. Сегодня вы либо исполните этот долг, либо умрете. В лучах славы или позора.

Гдовский указал рукой на черные круги, ожидающие нас в центре площадки.

— Арен у нас всего пять, поэтому сражаться будете по десять человек одновременно. Правила вам известны: двое входят, один выходит. Руну, которая исцелит вас от ранений, смогут получить лишь некоторые из вас, поэтому рекомендую руки, ноги, пальцы и яйца не терять!

Несколько кадетов нервно хихикнули, но их смех прозвучал натянуто и неестественно.

— Целительница сделает все, что сможет, но лучше не рисковать… — Гдовский указал взглядом на молодую девушку, стоящую поодаль от нас.

На нас испуганно смотрела худенькая и хрупкая на вид девчонка примерно моего возраста. Ее зеленые глаза были полны страха и неуверенности, пальцы мелко дрожали. На тонком запястье светились две руны — неплохо, но явно недостаточно для того, чтобы справиться с тяжелыми ранениями. Видимо, боевого опыта она еще не имела, и сегодняшняя ночь станет для нее таким же тяжелым испытанием, как и для нас.

— Да начнется бой! — громко произнес Гдовский и начал называть имена первых десяти соперников.

Все было предсказуемо — наставник ставил сильных против слабых, методично отсеивая тех, кто не имел шансов дойти до конца Игр. Фамилии некоторых парней и девчонок не говорили мне ни о чем, они были настолько безлики, что я не запомнил их. Пушечное мясо. Их трупами будут устланы ступени, по которым более талантливые товарищи будут подниматься к призрачной вершине. Вершине, которую, возможно, никому из нас не суждено достичь.

Названные кадеты начали расходиться по аренам. Сильные шли уверенно, предвкушая легкую победу. Слабые брели как во сне, уже смирившись с неизбежным. Арии заняли места на аренах, и над ними загорелись мерцающие неоновым светом купола, надежно отрезав сражающихся от внешнего мира.

Внутри защитных полей вспыхнули золотом клинки, и бой начался.

В отличие от сражений в Крепости, на площадке царила тишина. Никто не болел за друзей, не подбадривал их криками, не свистел и не улюлюкал. Мы стояли как каменные изваяния, наблюдая за тем, как наши товарищи убивают друг друга. Сражались свои против своих.

Первый купол погас через несколько секунд — один парень молниеносно пробил грудь другому, не дав ему сделать выпад. Быстро, эффективно, без лишней жестокости. Чистое убийство. Достойное обоих.

На второй арене бой затягивался — два однорунника кружили друг вокруг друга, нанося неглубокие порезы. Они были почти равны по силе, и исход сражения решала не мощь рун, а мастерство и удача.

Третья арена превратилась в бойню — опытный боец методично разделывал противника, отсекая сначала пальцы, затем кисти, а потом предплечья. Жертва кричала, но сквозь защитное поле звуки не проникали, и мы видели только раскрытый в беззвучном вопле рот.

Я отвернулся, не в силах больше смотреть. Но полностью отгородиться от реальности было невозможно — запах крови уже начал распространяться по площадке, смешиваясь с дымом факелов и потом, воняющим нашим страхом.

Рунные поля гасли одно за другим. Победители, шатаясь от усталости и кровопотери, выходили из кругов. Трое сами отнесли тела убитых к погребальному костру, двое получили ранения и стояли, тяжело опираясь на мечи.

Безруни подхватывали трупы и укладывали их на пропитанные маслом доски. Тела ложились рядами — юноши и девушки, еще вчера полные жизни и надежд, сегодня превратившиеся в топливо для погребального огня.

И все повторилось. Снова. Снова. И снова.

Целительница металась между ранеными, которые не получили заветную вторую руну, пытаясь остановить кровотечения и излечить самые опасные раны. Руны на ее запястье вспыхивали снова и снова, но я видел, как быстро она устает. Пот градом струился по ее юному лицу, а руки дрожали все сильнее. Большинству она помогала сразу, но некоторые были обречены на более длительное выздоровление — слишком глубокие раны, слишком много потерянной крови.

Гдовский наблюдал за всем этим с каменным лицом. Ни единый мускул не дрогнул, когда один из раненых упал прямо у его ног, истекая кровью из рассеченной груди. Наставник просто переступил через парня и объявил следующую десятку.

К тому моменту, когда на арены вышел шестой десяток кадетов, на погребальном костре лежало больше двадцати тел. Воздух стал густым от запаха смерти, и некоторых начало подташнивать. Но никто не смел покинуть отбор до его завершения — это означало бы дезертирство и немедленную казнь.

Ростовский тронул меня за локоть. Повернувшись, я встретил его многозначительный взгляд. Он кивнул в сторону Вележской, стоявшей в нескольких шагах от нас. Я понял без слов — пора.

Мы со Святом и Юрием переместились к Ирине, окружив ее с трех сторон. Она стояла с прямой спиной, наблюдая за очередным поединком, но ее плечи заметно напряглись. Остальные кадеты были слишком поглощены зрелищем боев, чтобы обращать на нас внимание. Идеальный момент для запланированного разговора.

— Объяснись, — тихо сказал я, встав у Ирины за спиной.

Мой голос прозвучал хрипло — горло пересохло от напряжения. Вележская даже не обернулась, продолжив смотреть на арены, где как раз пал очередной однорунник.

— В любви? — переспросила она с нарочитым сарказмом. — Прости, Олег, но ты не в моем вкусе. Я предпочитаю более эмоциональных парней.

Я стиснул зубы, сдерживая гнев. Сейчас не время для словесных игр.

— Как ты получила третью руну? — мой голос стал жестче. — Убийства одного однорунника для этого недостаточно!

— Ночей не спала, на Тварей охотилась! — продолжила издеваться она, но в голосе проскользнула нервная нотка. — Знаешь, как красиво они светятся неоном в лунном свете? Особенно когда кишки наружу выпускаешь⁈

— Как ты могла… — тихо произнес Свят, и боль в его голосе прозвучала настолько явно, что Вележская наконец повернулась к нам.

Вся напускная веселость слетела с нее как маска. Лицо Ирины стало серьезным, почти печальным. В темных глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но лишь на мгновение.

— А чем я отличаюсь от вас? — воскликнула она, и ее голос дрогнул от едва сдерживаемых эмоций. — Тем, что убиваю, презрев правила? По собственному выбору? Убиваю так, как хочу, а не так, как приказывают?

Она обвела нас горящим взглядом, и я увидел в ее глазах не безумие убийцы, а что-то другое. Отчаяние? Одиночество? Страх? Усталость?

— Вы все такие правильные, такие благородные, такие чистые! — продолжила Вележская с горькой усмешкой. — Даже дрочите только в душе! А убиваете только на арене, только по приказу, только тех, кого велят! И думаете, это делает вас лучше меня?

Она рассмеялась — резко и надрывно. Ее гортанный смех был похож на лай.

— Посмотрите вокруг! — Ирина указала рукой на арены, где продолжалась бойня. — Мы все убийцы! Каждый из нас! Разница только в том, что вы прячетесь за правилами и приказами, а я хотя бы честна перед собой!

— Ты убила Онежскую и Ямпольского, — сказал Ростовский, и его голос был холоден как лед. — Зарезала их как свиней!

— И что? — Вележская вздернула подбородок. — Они были слабыми. Они все равно бы умерли — если не от моей руки, то на арене. Я просто ускорила неизбежное!

— Они были нашими товарищами! — не выдержал Свят.

— Товарищами? — Ирина посмотрела на него с жалостью. — Святик! Мой милый, наивный Святик. Здесь нет товарищей. Здесь есть только жертвы и палачи. И единственный выбор — кем из них стать!

Я молчал, наблюдая за ней. Слова были не важны — оправдания убийцы, не более. Но во многом Вележская была права. Она не была безумной. Она была сломленной. Как все мы, только по-своему.

На аренах продолжал работать конвейер смерти. Красивые девушки, с каждой из которых я с удовольствием провел бы ночь, умирали на черных камнях. Сильные парни, с каждым из которых я с удовольствием выпил бы крепкого пива, отдавали души Единому. И это было нормально. Это было в рамках правил Игр Ариев.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от окружающего кошмара. Перед внутренним взором возник образ Лады — ее озорная улыбка, искрящиеся глаза, мягкие губы. Где она сейчас? Жива ли?

Я почувствовал себя последним дураком, потому что в Крепости сознательно не искал ее в толпе. А все проклятое чувство вины за наш с Вележской животный секс! Только сейчас я понял, что, возможно, больше не увижу Ладу. Она тоже сражается где-то на арене, тоже проходит через этот ад. И я ничем не могу ей помочь.

Оставалось лишь молиться Единому, чтобы девчонка осталась жива. Хотя после всего увиденного я начинал сомневаться, слышит ли Единый наши молитвы. Или ему просто плевать.

— Довольно! — голос материализовавшегося рядом Гдовского прервал ядовитый монолог Вележской. — Встать в строй!

Мы мгновенно заняли свои места в шеренгах. Инстинкты, вбитые недельными тренировками, опередили сомнения. Очередная партия ариев завершила бои, и безруни отмывали камни арен от крови.

Взгляд наставника скользнул по нашим лицам и остановился. Я знал, на кого он смотрит, даже не поворачивая головы. На Ирину Вележскую.

Пауза затягивалась. Гдовский изучал ее так, словно видел впервые. Или словно принимал трудное решение. Наконец он заговорил, и каждое слово падало в тишину тяжелым камнем.

— Кадет Ирина Вележская, два шага вперед! — приказал он, и виски начало ломить от давления его ауры.

Ирина вышла из строя четким военным шагом. Встала перед наставником, глядя ему прямо в глаза. Ни страха, ни раскаяния — только холодная решимость и готовность к смерти.

— Кадет Вележская, — голос Гдовского звучал официально, как на военном трибунале. — Тебе предъявляются обвинения в убийстве кадетов Онежской и Ямпольского. Убийстве, совершенном вне арены, вне боевой тренировки, в нарушение всех правил и законов Игр.

По рядам кадетов прокатился удивленный ропот. Вележскую не подозревал никто. Теперь тайное стало явным.

— Ты можешь сделать признание перед тем, как принять Суд, — добавил Гдовский.

Вележская молчала. Просто стояла, высоко подняв подбородок, и смотрела на наставника с вызовом. Ни слова оправдания, ни попытки отрицать очевидное.

— Что ж, — Гдовский кивнул, словно именно такой развязки и ожидал. — Твое право. Как наставник седьмой команды, я имею право вынести приговор за совершенные тобой преступления.

Он сделал паузу, и я затаил дыхание.

— Я противник пыток и жестоких казней, — медленно произнес Гдовский. — Смерть ария должна быть быстрой и достойной, даже для преступника. Поэтому я объявляю Суд Поединком!

Новая волна ропота. Суд Поединком — древний обычай, когда обвиняемый мог доказать свою невиновность или искупить вину в честном бою. Но с кем она будет сражаться? С самим Гдовским? Это станет завуалированной казнью…

— Кадет Вележская — в круг! — скомандовал наставник.

Ирина кивнула и направилась к одной из арен. Безруни только что закончили оттирать кровавые следы предыдущего боя, и черные камни блестели в свете факелов, чистые как ночное небо над головой.

На полпути она неожиданно остановилась. Медленно обернулась и посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

Затем перевела взгляд на Ростовского. Задержала его на мгновение, и на ее губах появилась едва заметная улыбка. Не добрая — скорее, улыбка сообщника, напоминающего о совместном секрете. Что их объединяло? Тоже горячий секс в лесу?

На Свята она смотрела дольше всего. Изучала его лицо, словно пыталась запомнить каждую черточку. В ее взгляде читалось что-то похожее на сожаление. Или презрение. А может, и то, и другое одновременно. Святослав любил ее, это было очевидно. А она…

— Прощай, Свят! — сказала она громко, так, чтобы услышали все. — Я любила тебя!

Вележская любила Свята? Я вспомнил нашу ночь в лесу, ее горящие глаза, шепот в темноте. Наши взгляды вновь встретились. В ее темных глазах я не увидел ни тепла, ни любви — только боль. Глубокую, застарелую боль человека, который слишком много потерял и больше не надеется ничего обрести. Ирина прощалась с нами. Навсегда.

— Кадет Ирина Вележская сразится с кадетом Святославом Тверским! — голос Гдовского прогремел подобно удару грома.

Нет. Только не это.

Я увидел, как побледнел Свят. Как дрогнули его руки. Как глаза наполнились отчаянием. Он любил ее. Любил убийцу, зная, какова она. И теперь должен был ее убить. Или погибнуть от ее руки.

— Оставшиеся две пары выйдут на арены после этого боя! — продолжил Гдовский. — Да свершится Суд!

Я мысленно выругался. После убийства Любена, Вележская стала трехрунником. Свят же остался двухрунником. С ее техникой, с ее хладнокровием она превратит Тверского в кровавое месиво за считанные минуты.

Но Святослав уже шел к арене. Шел медленно, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Широкие плечи опущены, голова наклонена — он выглядел как человек, идущий на собственную казнь.

Вележская ждала его в центре круга. Она выглядела спокойной и расслабленной, но я видел, как подрагивают ее пальцы на рукояти меча. Что бы она ни говорила, убийство любимого человека — а Свят любил ее искренне и самоотверженно — далось бы нелегко даже ей.

Они встали друг напротив друга. Красивая девушка с тремя рунами на запястье и влюбленный в нее парень, которому не суждено пережить эту ночь. Идеальный сюжет для трагической саги.

Рунное поле вспыхнуло неоновым куполом, изолируя их от внешнего мира. Сквозь мерцающую завесу фигуры казались призрачными, нереальными. Но происходящее внутри было реальным как никогда.

Вележская даже не подняла меч. Просто стояла, опустив оружие, и смотрела на Свята. Ее губы шевелились — она что-то говорила, срываясь на крик. По напряженным мышцам шеи, по вздувшимся венам было видно, что она кричит во весь голос. Но сквозь защитное поле не проникало ни звука.

Свят не отвечал. Он слушал ее с каменным лицом, не двигаясь и не прерывая. Только в глазах… В его глазах стояли слезы. Они текли по щекам, капали на землю, но он даже не пытался их вытереть. Я готов был поклясться в этом, хотя неоновое марево искажало картинку.

Вележская продолжала кричать. Жестикулировала свободной рукой, указывала на себя, на него, на меня. Что она ему говорила? Признавалась? Оправдывалась? Обвиняла?

А потом она сделала то, чего я не ожидал.

Вележская бросила меч на арену. Он подпрыгнул на камнях и отскочил в сторону. Ирина рухнула на колени. Склонила голову и одним плавным движением перебросила длинные волосы на левое плечо, открывая шею.

Чтобы Тверскому было удобнее рубить.

— О, Единый! — прошептал стоящий рядом Ростовский.

Тверской застыл, словно изваяние. Он смотрел на коленопреклоненную девушку, и его лицо превратилось в маску абсолютного отчаяния. Меч в напряженной руке мелко подрагивал. Свят медлил, не в силах совершить то, что должен.

Вележская подняла голову и что-то сказала. Тверской покачнулся, будто от пощечины. Его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Ирина снова опустила голову, терпеливо ожидая удара. Как жертвенный агнец на алтаре.

Святослав вынул меч из-за пояса одним плавным движением. Клинок вспыхнул золотом, озаряя пространство внутри купола призрачным светом. Он занес его над головой Вележской. Занес высоко, для мощного рубящего удара. Его руки больше не дрожали — решение было принято.

Лезвие врезалось в шею Вележской и прошло насквозь, как сквозь масло. Голова отделилась от тела и покатилась по черным камням, оставляя извилистый кровавый след. Через мгновение тело Ирины покачнулось и рухнуло вперед.

Это не было убийством. Это была казнь. Милосердная, быстрая, но все равно казнь.

Свят стоял над обезглавленным трупом, тяжело дыша. Меч в его руке все еще светился золотом, с лезвия капала кровь. Он смотрел вниз, на то, что осталось от девушки, которую любил, и плакал.

А затем он получил третью Руну.

Левая рука Свята вспыхнула ослепительным светом. Золотое сияние било из-под кожи с такой силой, что он выронил меч и схватился за запястье. Крик боли вырвался из его горла — даже сквозь защитное поле было видно, как широко раскрылся его рот.

Третья руна выжигала себя на его коже. Турисаз — та самая руна, которую получила Вележская, убив Любена. Руна силы и разрушения, руна воинов и палачей. Но процесс шел неправильно. Что-то было не так.

Обычно получение руны занимало несколько секунд. Но Свят корчился от боли гораздо дольше. Золотые линии проступали на коже медленно, мучительно медленно, словно Свят сопротивлялся изо всех сил. Словно не хотел принимать дар Единого.

Он упал на колени рядом с телом Ирины. Его спина выгибалась дугой, руки царапали воздух. Изо груди рвались не крики — вой. Первобытный, животный вой существа, испытывающего невыносимую боль.

Но боль была не только физической. Я чувствовал, как меняется его разум. Как рушится все, во что он верил. Свят убил любимую девушку. И теперь расплачивался — руна выжигала не только знак на коже, но и душу изнутри.

Наконец, по прошествии вечности, сияние начало угасать. Последние золотые искры вплавились в кожу, сформировав четкий рисунок третьей руны. Свят рухнул на арену, тяжело дыша. Несколько секунд он лежал неподвижно, и я уже начал думать, что он мертв.

Но затем пошевелился. Медленно, с трудом поднялся на четвереньки. Посмотрел на свое левое запястье, где теперь светились три руны. Феху, Уруз, Турисаз — три ступени силы, одна из которых была оплачена кровью любимой.

Защитное поле замерцало и погасло. Барьер признал смерть одного из участников и освободил победителя. Святослав медленно поднялся на ноги. Подобрал меч, машинально вытер лезвие о штаны. Повернулся к телу Ирины, секунду смотрел на него, затем резко отвернулся. И вышел из круга.

Он шел прямо ко мне. Размеренным, тяжелым шагом. Гневный взгляд, забрызганное кровью лицо, горящий золотом меч в полуопущенной руке — он был похож на посланного Единым палача, явившегося по мою душу.

Кадеты расступались перед ним, словно перед ангелом смерти. Никто не смел встать на пути трехрунника, только что обезглавившего любимую женщину. Даже Гдовский молчал, не объявляя участников следующих поединков. Все ждали, что произойдет дальше.

Свят остановился передо мной на расстоянии удара. Секунду мы смотрели друг другу в глаза. Его были полнились болью и яростью, а в мои — виной. Он медленно поднял меч. Приставил острие к моей груди, прямо напротив сердца. Лезвие проткнуло тонкую ткань рубашки и оцарапало кожу. По груди потекла струйка горячей крови.

Я мог переместиться в пространстве — руны давали мне эту возможность. Мог уклониться, обнажить клинок и атаковать первым. Против трехрунника у меня были хороший шансы, но я стоял неподвижно.

Слова были не нужны. Полные слез глаза Свята говорили красноречивее любых обвинений. Вележская рассказала ему о нашей ночи. Рассказала перед смертью, зная, что это разрушит его. Она мстила ему? Или призналась и попросила прощения?

Сегодня Святослав потерял не только ее. Он потерял и меня — друга, который предал, переспав с его девушкой. Неважно, что это случилось во время их размолвки. Неважно, что инициатором была она. Предательство оставалось предательством.

Я медленно опустился на колени перед Святом. Склонил голову, как это сделала Ирина. Перебросил косу набок, открывая шею для удара. Если Тверской хочет моей жизни — пусть забирает. Я заслужил.

Свят стоял надо мной, и я слышал его тяжелое дыхание. Чувствовал, как дрожит острие меча над моей спиной. Он боролся сам с собой — месть против человечности, ярость против разума. Мне были знакомы эти сомнения.

Я почувствовал, что лезвие скользнуло выше. Холодный металл коснулся шеи, оцарапал ее и прочертил линию от уха до уха. Не глубоко — просто отметка места будущего удара. Свят медленно вел острым концом клинка по моей коже, и я знал — он уже принял решение.

Моего слуха донеслись надрывные всхлипы. Святослав снова плакал. Рыдал как ребенок, не стесняясь слез, не пытаясь их скрыть. Они падали мне на голову, смешиваясь с кровью на шее.

Я почувствовал, как Тверской поднял меч. Воздух всколыхнулся — клинок был занесен высоко над моей головой. Еще секунда, и все закончится.

— Арии не плачут, — тихо сказал я.

Последние слова. Не извинение — что толку извиняться перед палачом? Не оправдание — предательству нет оправдания. Просто напоминание о том, кто мы. Какими должны быть.

Я услышал свист рассекаемого воздуха и закрыл глаза.

Глава 4 Прощение без прощения

Клинок со свистом рассек воздух слева от моей головы и с глухим стуком вонзился в утоптанную землю. Вибрация от удара прокатилась по площадке, заставив мелкие камешки подпрыгнуть и раскатиться в стороны. Я медленно поднял голову, ощущая, как по шее стекает тонкая струйка крови там, где лезвие оцарапало кожу — горячая, липкая, напоминающая о том, насколько близко я был к смерти.

Свят стоял надо мной, тяжело дыша. Его лицо было искажено гримасой боли, словно каждый вдох причинял физические страдания. В расширенных глазах плескалось столько эмоций, что невозможно было выделить главную — ярость, отчаяние, предательство, любовь, ненависть — все смешалось в один ядовитый коктейль.

Он поднял ладони перед собой и уставился на них с таким удивлением, будто видел впервые. Пальцы дрожали мелкой дрожью. Кровь Вележской все еще блестела на его руках — алая, вязкая, постепенно темнеющая на холодном воздухе. Красные капли медленно стекали по запястьям, оставляя извилистые дорожки на коже.

— Я… — начал он, но голос сорвался на хрип.

Свят снова посмотрел мне в глаза. В этом взгляде было столько боли, что у меня сжалось сердце. Он открыл рот, порываясь что-то сказать — может быть, объяснить, может быть, извиниться, а может быть, проклясть меня. Но вместо слов из горла вырвался надрывный всхлип — звук раненого зверя, которому некуда бежать, потому что бежать нужно от себя самого. Его плечи задрожали, лицо исказилось, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот рухнет на колени.

А затем Тверской сорвался с места. Он не побежал, а исчез, растворился в воздухе, активировав Турисаз. Воздух всколыхнулся там, где он только что стоял, оставив лишь легкую дымку. В следующее мгновение я увидел его силуэт уже в десяти метрах — размытое пятно, мелькнувшее между факелами, больше похожее на тень, чем на человека. Свет огня на секунду выхватил его искаженное болью лицо, прежде чем он снова исчез.

Еще одно перемещение — и он уже на границе площадки, в двадцати метрах от арен. Его фигура материализовалась на долю секунды у ограды, отделяющей тренировочную площадку от леса. Третье перемещение было самым дальним — золотая вспышка мелькнула уже среди деревьев, и Свят окончательно растворился в темноте леса, оставив после себя только легкий запах озона и крови.

Я вскочил на ноги одним слитным движением. Кровь все еще капала с пореза на шее, но это было неважно. Важно было догнать Свята, пока он не натворил непоправимого. Мышцы напряглись в предвкушении погони, а руны на запястье начали разгораться золотым светом.

Но не успел я сделать и шага, как в висках взорвалась боль. Острая, пронзительная, всепоглощающая — словно кто-то вогнал раскаленные добела спицы прямо в мозг и начал их проворачивать. Мир на мгновение потемнел, а в ушах зазвенело так громко, что я едва не упал.

— Кадет Псковский! — голос Гдовского прогремел над площадкой, усиленный магией десяти рун.

Я застыл, скрежеща зубами от ярости и боли. Давление ауры наставника было невыносимым — казалось, сам воздух вокруг меня сгустился, превратившись в невидимые тиски. Медленно, прилагая усилие к каждому движением, я повернулся к нему.

Гдовский стоял в центре площадки, скрестив руки на груди. Факелы отбрасывали пляшущие тени на его суровое лицо, превращая знакомые черты в маску древнего божества войны. В глазах наставника не было ни капли понимания — только угроза.

— Твоя очередь выходить на арену! — произнес он тоном, не терпящим возражений.

Я стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Каждая клеточка тела кричала — беги за Святом! Найди его, пока не поздно! Человек в таком состоянии способен на что угодно — от самоубийства до безумной атаки на высокоранговую Тварь!

Но приказ есть приказ. Особенно — дополненный ментальной атакой. На Играх Ариев неповиновение наставнику каралось только одним способом — смертью. Быстрой, показательной, без права на апелляцию. И тогда я точно не смогу помочь другу. Мертвые — плохие помощники.

Гдовский медленно повернулся к оставшимся кадетам, его движения были размеренными и неторопливыми, как у большого хищника, знающего, что он — вершина пищевой цепи.

Выживших осталось чуть больше тридцати — жалкие остатки от восьмидесяти человек, начавших Игры месяц назад. Они стояли разрозненными группками, больше похожие на стаю побитых псов, чем на будущих элитных воинов Империи. Лица были бледными как полотно, с темными кругами под глазами от недосыпа и постоянного стресса. На многих виднелись брызги еще не высохшей крови — своей или чужой, уже не имело значения. Одежда была порвана и испачкана, волосы спутаны, а в глазах читалась та особая пустота, которая появляется у людей, видевших слишком много смертей за слишком короткий срок.

— Я рад, что разум возобладал, и наша команда не потеряла сегодня двух самых сильных бойцов, — произнес наставник, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Если бы кадет Тверской обезглавил кадета Псковского, мне пришлось бы казнить его. Так же, как он сам казнил кадета Вележскую!

Он сделал паузу, чтобы смысл его слов дошел до затуманенных стрессом и усталостью умов. Некоторые кадеты переглянулись — они только сейчас осознали, насколько близко мы были к смерти.

— Вас снова нечетное количество, — продолжил Гдовский, окидывая взглядом оставшихся в живых. — Чтобы уравновесить шансы, я выставляю против кадета Псковского двух противников.

По площадке прокатился шепот. Два против одного? Это нарушение правил отбора, где сражения всегда проходили один на один.

— Алексей Дорогобужский и Николай Себежский! — выкрикнул наставник имена моих противников. — Четырехрунник против двух однорунников. Я иду на небольшое нарушение регламента Игр, но в сравнении с тем, что произошло за последние дни…

Он не закончил фразу, но все поняли ее смысл.

— Кадеты Ростовский и Угличский, займите вторую арену! Кадеты Псковский, Дорогобужский и Себежский — четвертую!

Я направился к указанной мне арене размеренным шагом, стараясь не выдать бурлящих внутри эмоций. Я не смотрел на своих будущих противников — еще успею насмотреться, когда буду вынимать меч из их тел. Я хорошо знал обоих парней, и от этого было только хуже. Сражаться в Крепости или лесу с кадетами из других отрядов проще — ты не знаешь их имен, не слышал их смеха и плача, не делил с ними стол и кров.

Алексей Дорогобужский уже ждал меня в круге. Высокий, жилистый, с копной рыжих волос и россыпью веснушек на курносом носу. Балагур и весельчак, душа компании. Николай Себежский подошел с другой стороны. Невысокий, худощавый, с вытянутым лицом и внимательными карими глазами. Математический гений и непревзойденный шахматист.

Парни встали по обе стороны от меня, держа мечи наготове. Правильная тактика — не дать мне использовать преимущество в скорости, атаковать с двух сторон одновременно. Николай наверняка просчитал оптимальные углы атаки, а Алексей просто делал то, что подсказывал инстинкт самосохранения.

Их лица были белее мела, на лбах выступили крупные бисеринки пота. Они прекрасно понимали — шансов выжить у них нет. Четыре руны против одной у каждого — это не бой, а жестокая расправа.

Но отдам им должное — держались парни достойно. Не молили о пощаде и не бросались в самоубийственные атаки. Только Алексей криво улыбнулся своей фирменной улыбкой, при виде которой у всех поднималось настроение. Сейчас она выглядела как оскал смерти.

— Эй, Псковский, — негромко сказал он. — Сделай одолжение — убей быстро. Не хочу корчиться в агонии, как тот парень на третьей арене!

Я кивнул, не доверяя голосу. В горле стоял ком. Проклятые Игры! Как же я их ненавидел! Ненавидел за то, что здесь гибли прекрасные ребята и девчонки, и это считалось нормой! За то, что мы вынуждены убивать друг друга!

Если я доберусь до вершин власти в Империи… Если выживу и смогу что-то изменить… Клянусь памятью погибшей семьи — эти проклятые Игры будут запрещены навсегда! Забыты как страшный сон!

Но это потом. Если это «потом» случится. А сейчас…

Рунный купол вспыхнул над нами, отрезая арену от остального мира. Воздух внутри барьера стал плотнее, снаружи не доносилось ни звука. Остались только мы трое — один палач и две жертвы.

Я не хотел превращать бой в позорное избиение. Не хотел растягивать мучения парней, как делали некоторые, упиваясь своим превосходством. Они заслуживали быстрой смерти.

Четыре руны на моем запястье вспыхнули ослепительным золотым светом. Каждая из них была оплачена кровью. За каждой стояли чьи-то смерти, чьи-то последние мысли, чей-то предсмертный взгляд.

Сила хлынула в тело волной, наполняя мышцы невероятной мощью и обостряя чувства до предела. Время замедлилось. Николай начал поднимать меч для постановки защитного блока. Его движение казалось таким медленным, словно он двигался сквозь патоку. Алексей также неспешно менял опорную ногу, готовясь к выпаду справа.

Мир взорвался и схлопнулся одновременно. Реальность смазалась, превратившись в бешеный калейдоскоп красок и форм. Накатило знакомое ощущение падения в бездонную пропасть, когда желудок подпрыгивает к горлу, а все внутренности выворачиваются наизнанку. Мгновение дезориентации — и я уже материализовался прямо перед Николаем.

Его глаза расширились от удивления. Он даже не успел осознать, что произошло. Мой пылающий золотом клинок пробил его грудь и вонзился точно в сердце. Лезвие вошло между ребер с хирургической точностью и поразило сердечную мышцу.

Николай дернулся, словно от удара током. Из его горла вырвался короткий вздох — не крик боли, не стон агонии, просто удивленный выдох. В карих глазах на мгновение отразилась боль, а затем они остекленели. Я резко выдернул меч из груди Николая, и кровь хлынула фонтаном из раны. Он был мертв еще до того, как начал падать.

Не останавливаясь, я развернулся к Алексею. Тот уже бросился в атаку — единственная руна на его запястье ярко горела, придавая ему ускорение. Для обычного человека он двигался быстро. Для четырехрунника его атака была мучительно, абсурдно медленной.

Я даже не стал уклоняться. Просто сделал шаг в сторону, уходя с линии атаки. Клинок Алексея со свистом рассек воздух там, где мгновение назад находились моя шея. Промах вывел его из равновесия — слишком много силы вложено в удар, слишком велика инерция движения.

В этот момент я нанес единственный и смертельный удар. Движение было отточено тысячами тренировок — поворот корпуса для максимального замаха, идеальный хват рукояти, безупречная траектория. Клинок описал широкую дугу, оставляя в воздухе светящийся золотой след, и голова Алексея слетела с плеч.

Она с глухим стуком упала на камни и покатилась по арене, оставляя кровавый след, и остановилась у самого края круга, словно уперевшись в невидимый барьер. Мертвые глаза парня светились неоном, отражая мерцание силового поля.

Тело сделало еще шаг по инерции. Руки судорожно дернулись, пальцы разжались, выпуская меч. Затем обезглавленный труп рухнул на колени и повалился вперед. Кровь хлынула из обрубка шеи мощными толчками, с каждым ударом еще бьющегося сердца выплескивая алые струи на черные камни арены.

Все закончилось за три удара сердца. Может, четыре — я не считал. Самый короткий бой в моей жизни. От начала до конца прошло меньше времени, чем нужно, чтобы глубоко вдохнуть и выдохнуть. У парней не было против меня ни единого шанса. Они были обречены с того момента, как Гдовский назвал их имена.

— Простите, ребята, — тихо сказал я.

Встал лицом к мерцающему барьеру, нетерпеливо ожидая, когда магия рун признает смерть противников и освободит меня. Каждая секунда казалась вечностью. Где-то там, в темном лесу, Свят мог натворить непоправимого.

Наконец купол замерцал и начал таять. Я не стал дожидаться, пока он исчезнет полностью и рванулся сквозь истончающийся барьер. Защитное поле обожгло кожу, словно я прошел сквозь стену из раскаленных игл, но мне было плевать.

Выскочив из круга, я помчался к лесу. Позади кричал Гдовского. Его усиленный магией голос приказывал остановиться. Слова долетали обрывками: «…дет Псковский… немедленно… наказание…». Плевать. Пусть потом накажет как захочет. Главное сейчас — найти Свята. Найти пока не поздно.

Лес встретил меня враждебной темнотой. Он простирался вокруг лагеря на десятки километров во всех направлениях — густой, полный опасностей, готовый поглотить любого неосторожного путника. Привычные ночные звуки — уханье сов, шорох мелких зверьков, скрип старых деревьев — казались зловещими. Где-то вдали выл одинокий волк, и его тоска резонировала с моей собственной.

Свят с только что полученной третьей руной мог переместиться на значительное расстояние. Но я знал человеческую природу. В моменты, когда нас терзает невыносимая душевная боль, мы ищем место для утешения. Есть только одно место, где мог укрыться Свят. Место, дарящее воспоминания о Вележской. Место их тайных встреч, их близости, их страстной любви. Живописная поляна у ручья в нескольких километрах от лагеря.

Я бежал, не разбирая дороги, активируя Турисаз для пространственных перемещений. Руна пожирала силы с пугающей скоростью. Каждый рывок забирал часть энергии, заставляя ныть мышцы, а легкие — гореть. Пространственные прыжки не предназначены для марафона — эта способность рассчитана на короткие дистанции.

Я остановился на краю поляны, тяжело дыша. Сердце колотилось как бешеное, каждая клетка горела от боли, а в боку кололо от быстрого бега. Но главное — я нашел его. Живого.

Тверской сидел на поросшем мхом бревне у самой воды. Плечи опущены, голова наклонена, руки безвольно висят между колен. В темноте его фигура казалась изваянием, вырезанным из черного камня.

— Я не смог убить тебя, Псковский, — тихо сказал он, не оборачиваясь.

Голос Свята звучал глухо, безжизненно. Как у человека, потерявшего последнюю надежду.

— Я слабак и должен был сложить голову на арене. Тогда ты прибежал бы не ко мне, а к Вележской…

Я медленно подошел и сел рядом. Журчание ручья, шелест листьев, далекий крик ночной птицы — все эти звуки казались оглушительно громкими на фоне нашего молчания. Я ждал. Нужно было дать ему выговориться, излить боль, которая разъедала душу.

— Ей нравилось убивать, — наконец заговорил Свят. — Она поняла это после первого отбора. Призналась, что испытывала удовольствие, когда видела, как жизнь покидает жертву… Это давало ей ощущение власти. Абсолютной власти над жизнью и смертью…

Он повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Она планировала убить меня в нашу первую встречу здесь. На этом самом месте. И знаешь, почему она этого не сделала?

Свят часто заморгал, борясь с подступающими слезами.

— Сказала, что убить меня — это как убить беззащитного щенка. Что в этом нет вызова, нет острого ощущения, которое она искала. Убийство должно быть борьбой, противостоянием, танцем на грани. А я… Я был слишком доверчивым, слишком влюбленным, слишком наивным. Она смотрела на меня и видела не противника, а мальчишку. Забавного, милого и безобидного…

В его голосе прорезалась горечь.

— Представляешь? Единственная причина, по которой я остался жив — не любовь, не привязанность, даже не расчет. А жалость. Снисходительная жалость хищника к слишком слабой добыче!

— Свят…

— Нет, дай договорить! — он резко повернулся ко мне. — Моя первая любовь оказалась маньячкой! Психопаткой, которая получала удовольствие от чужих смертей! Смешно, правда? Святослав Тверской, романтик и идеалист, влюбился в серийную убийцу!

Он рассмеялся — резко, надрывно. Этот смех был страшнее любых слез.

— Мы все здесь маньяки, — тихо сказал я, пытаясь найти правильные слова. — Ты, я, Вележская — все без исключения. Разница только в мотивах и степени осознания. Она убивала ради удовольствия. Я убиваю ради мести — каждая руна приближает меня к цели. Ты убиваешь ради выживания — реализуешь базовый инстинкт. Но результат один — горы трупов.

— Нет! — голос Свята сорвался на крик, и он вскочил на ноги так резко, что бревно подо мной качнулось. — Не смей нас сравнивать! Не смей ставить в один ряд! Мы убиваем, потому что вынуждены! Потому что правила Игр не оставляют выбора! А она… Она наслаждалась этим! Искала возможности убить! Планировала убийства как другие планируют свидания!

Он прошелся по поляне взад-вперед, размахивая руками. Движения были резкими, дергаными, словно он пытался стряхнуть с них засохшую кровь.

— Она рассказала мне, как выслеживала Ямпольского. Как подкараулила его в душевой. Как подошла к нему, когда он… — Свят запнулся, не в силах произнести. — И знаешь, что самое мерзкое? Она гордилась этим!

Он остановился спиной ко мне, глядя в темный лес за ручьем.

— Мы были первыми друг у друга, — продолжил он уже тише, почти шепотом. — Здесь, на этой поляне. Ирина была другой. Нежной и страстной. Шептала мне слова любви, клялась в вечной верности. Я думал, что нашел родственную душу. Человека, который понимает меня, принимает таким, какой есть.

Свят вернулся и снова сел на бревно, но теперь ближе ко мне.

— А она просто играла. Потом призналась — ей было любопытно. Любопытно, каково это — заниматься любовью с человеком, которого планируешь убить. Сможет ли, зная, что в любой момент может перерезать мне горло. Ей было интересно — как долго продержится эта игра. Когда я пойму, кто она на самом деле. Когда сбегу от нее в ужасе. Или попытаюсь убить сам.

— Но ты не сбежал…

— Не сбежал, — согласился он с горькой усмешкой. — Хуже того — я находил ей оправдания. Когда начал подозревать после смерти Онежской — говорил себе, что ошибаюсь. Когда практически уверился после убийства Ямпольского — убеждал себя, что это совпадение. Я любил ее, понимаешь? Любил настолько сильно, что готов был закрыть глаза на очевидное. Любовь делает нас не только слепыми — она делает нас соучастниками. А потом она переспала с тобой…

Слова встали между нами каменной стеной. Я напрягся, ожидая взрыва. Но Свят говорил спокойно, почти отстраненно.

— Она рассказала мне все на следующий день. Рассказала в подробностях — где, как и что вы делали. Хотела проверить мою реакцию — что я сделаю, узнав о предательстве? Убью тебя в припадке ревности? Убью ее? Или проглочу, как последний слабак?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— И знаешь что? Я проглотил. Когда увидел, как вы двое избегаете друг друга, как отводите взгляды — понял, что она сказала правду. Но промолчал. Сделал вид, что ничего не замечаю. Потому что признать правду означало признать, что я полный идиот. Что влюбился в чудовище и позволил лучшему другу меня предать. Ирина была права — я действительно слабак. Жалкий, трусливый слабак.

— Свят…

— Но знаешь, что самое смешное? — перебил он, и в голосе прорезались истерические нотки. — Когда на арене она встала на колени и попросила убить ее — я не смог! Понимаешь? Она только что призналась в убийствах, напомнила, как трахалась с моим лучшим другом, назвала меня жалким слабаком — и я все равно не мог поднять на нее меч!

Голос Свята сорвался, и он закрыл лицо руками.

— А потом она сказала, что не хочет жить в этом мире. Что Игры превратили ее в то, чем она всегда боялась стать — в чудовище, убивающее ради удовольствия. Что каждое утро она просыпается с желанием убить, и это желание становится все сильнее. Что скоро она не сможет ему сопротивляться. И умоляла убить ее, пока она не натворила еще больше зла. Сказала, что если я действительно люблю ее, то должен исполнить последнюю просьбу. Должен освободить ее от этого кошмара. Освободить от самой себя. Если я не слабак! И я сделал это! — его голос поднялся до крика, и Тверской закрыл лицо руками. — Но я не хочу! Не хочу становиться таким, как она! Не хочу превращаться в бездушную машину для убийств! Но выбора нет, правда? Игры не оставляют выбора! Убивай или умри! Стань Тварью или сдохни!

Я не выдержал. Резко повернулся к нему и сграбастал в объятия, прижав к себе изо всех сил. Он сопротивлялся — дернулся, даже попытался оттолкнуть. Но я держал крепко, не позволяя вырваться.

— Хватит, — сказал я ему на ухо. — Хватит терзать себя. Ты сделал то, что должен был. То, о чем она просила. Это был акт милосердия, а не убийства.

Свят всхлипнул, обмяк в моих руках, и плотину прорвало. Рыдания вырывались из его груди — надрывные, неконтролируемые, выворачивающие душу наизнанку. Он плакал как маленький ребенок — подвывая, задыхаясь, размазывая слезы и сопли по лицу.

Я держал его, как младшего брата — маленького Святика, который прибегал ко мне в комнату, когда ему снились кошмары. Которого я обнимал и убаюкивал, обещая, что все будет хорошо, что старший брат защитит.

Не защитил. Ни его, ни остальных.

Я гладил Свята по спутанным, испачканным кровью волосам, утирал слезы с мокрых щек и бормотал успокаивающие глупости. Давал ему выплакаться и выплеснуть всю накопившуюся боль, весь ужас, всю безысходность.

— Арии не плачут, — пробормотал Свят сквозь всхлипы.

— Плачут, — возразил я, чувствуя, как предательская влага щиплет и мои глаза. — Плачут, когда теряют тех, кого любят. Когда предают их, и когда предают сами. Когда понимают, что стали чудовищами. Это последнее, что отличает нас от Тварей — способность оплакивать потерянную человечность.

Постепенно рыдания стихли, перешли в тихие всхлипы, а затем — в размеренное дыхание. Свят отстранился, вытирая лицо рукавом. Его глаза были красными и опухшими, но из них исчезла пугающая пустота. Слезы вымыли часть боли, оставив усталость и опустошение, но уже не безысходность.

— Почему ты пришел за мной? — тихо спросил он. — После того, как я чуть тебя не убил?

Я помолчал, подбирая слова. Правда была сложной и многослойной, как все на этих удовых Играх.

— Потому что ты мой друг. Единственный настоящий друг в этом аду. И потому что я понимаю твою боль лучше, чем ты думаешь, — я сделал паузу. — Я не тот, за кого себя выдаю. Моя фамилия не Псковский…

Он удивленно посмотрел на меня. Я глубоко вздохнул и начал рассказ. О том, что не должен был попасть на Игры. О том, как погибла моя семья — мать, а затем отец, братья и младшая сестра. О том, как предал их, заключив сделку с убийцей. О том, что моя настоящая фамилия — Изборский, и я последний из рода.

Рассказал об Апостольном князе Псковском — человеке, собственноручно уничтожившем мою семью. О том, что он — мой биологический отец. Об обете мести, который заставляет меня цепляться за жизнь. О том, что каждая полученная руна — это шаг к осуществлению моей цели.

О Ладе я поведал тоже. О любви, вспыхнувшей вопреки здравому смыслу. О наших встречах у ручья, о поцелуях под звездами, о мечтах о будущем. И о том, как предал ее, переспав с Вележской в минуту слабости.

— Она попрощалась со мной, — признался я. — Сказала, что я превращаюсь в чудовище. Что однажды убью и ее, если это будет необходимо. И знаешь что? Она права. Я действительно становлюсь Тварью!

Свят слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго смотрел на меня, словно видел впервые.

— Олег Изборский, — медленно произнес он. — Значит, ты живешь местью?

— Я убью Апостольного Князя Псковского! — со злостью сказал я. — Убью медленно и мучительно! Заставлю испытать хотя бы часть той боли, что испытала моя семья!

— А после? — спросил Свят. — Что будет после?

Я не ответил. Потому что не знал ответа. Вся моя жизнь после резни была подчинена одной цели. Каждый день, каждый час, каждое решение — все вело к моменту, когда я встану над телом убийцы моей семьи. А что потом? Пустота? Смерть? Или, может быть, покаяние?

— Ты простишь меня, Свят? — тихо спросил я, глядя в темно-зеленые глаза.

Он отвернулся и долго молчал, глядя на темную воду ручья.

— Мы оба идем по краю, — наконец ответил он. — Балансируем между человечностью и звериной жестокостью. Может, вместе у нас получится не сорваться в пропасть?

— Может быть, — согласился я, хотя не был в этом уверен.

Глава 5 Игра во власть

Погребальный костер догорал медленно. Оранжево-красные языки пламени лениво облизывали почерневшие бревна, время от времени взмывая выше, когда очередное полено проваливалось вглубь, высекая фонтаны искр. Они поднимались в черное беззвездное небо и гасли, не долетев до низких туч, затянувших небосвод плотным саваном.

Тридцать три фигуры застыли полукругом вокруг погребального костра. Тридцать три тени, отброшенные пляшущим огнем. Тридцать три выживших из восьмидесяти, начавших этот кровавый путь месяц назад. Мы стояли молча, каждый погруженный в собственные мысли, каждый по-своему прощаясь с павшими товарищами.

Запах горящей плоти висел в воздухе тяжелым маревом. Сладковато-приторный, с металлическими нотками крови и горелых волос. Месяц назад от этого запаха выворачивало наизнанку. На первом погребальном костре треть кадетов не выдержала — блевали прямо на площадку, не в силах сдержать рвотные позывы.

Теперь же мы стояли спокойно, словно у обычного лагерного костра. Никто не морщился, никто не отворачивался. Привычка — страшная вещь. Она превращает чудовищное в обыденное, непереносимое — в терпимое, немыслимое — в рутинное. Мы привыкли к смерти, как привыкают к жаре или холоду. Она стала неотъемлемой частью нашей жизни.

Я стоял между Святом и Ростовским, уставший и опустошенный. Веки словно налились свинцом, а мысли путались, превращаясь в вязкую кашу. Тело требовало одного — рухнуть прямо здесь, на влажную от росы траву, и забыться мертвым сном без сновидений. Хотелось выпилиться из этого сошедшего с ума мира, провалиться в спасительную тьму, где нет крови, смерти и бесконечных моральных выборов.

Но Гдовский говорил, и мы слушали. Наставник стоял спиной к костру. Тени плясали на его суровом лице, подчеркивая глубокие морщины и шрам, рассекающий левую бровь. Десять рун на его широком запястье мерцали приглушенным золотым светом, напоминая о той непреодолимой пропасти, что отделяла нас, новичков, от высокоранговых рунников.

— Итак, кадеты седьмой команды, — деловито произнес Гдовского. — Подведем итоги очередного этапа вашего становления. Второй отбор завершен. Кровь пролита, слабые отсеяны, сильные закалены в горниле испытаний.

Он сделал паузу, медленно обводя нас тяжелым взглядом.

— Статистика, как всегда, беспристрастна: из шестидесяти семи кадетов, встретивших сегодняшний рассвет, в живых остались тридцать три. Но есть и хорошие новости, — Гдовский позволил себе подобие улыбки — скорее оскал, чем проявление радости. — Качественный состав команды значительно улучшился. Слабое звено выбыло, остался костяк — те, кто способен дойти до конца.

Он поднял левую руку, и руны на его запястье вспыхнули ярче.

— Олег Псковский — четырехрунник. Исключительная редкость для первого месяца Игр. За всю мою практику наставничества — а это уже пятый набор — только трое кадетов достигали этого уровня так быстро. Двое из них дошли до финала.

Я почувствовал на себе десятки взглядов — завистливых, восхищенных, опасливых. Четыре руны делали меня одновременно примером для подражания и вожделенной мишенью.

— Святослав Тверской и Юрий Ростовский — трехрунники, тоже отличный результат, — продолжил Гдовский. — Еще семеро кадетов, все они — десятники, получили вторую руну.

— Десятники — пока формула работает, — прошептал рядом Свят, едва шевеля губами. — Для второй руны нужно убить ария и Тварь…

— Сладкую парочку, — цинично заметил я. — Близнецов по сути!

— Большинство команд на данном этапе имеют максимум одного трехрунника. — Гдовский повысил голос, заставляя всех замолчать. — И только поэтому, только из-за четырех рун на запястье Псковского и трех на запястье Тверского я не подвергаю их суду.

Его взгляд остановился на мне, тяжелый и оценивающий.

— Хотя за самовольное оставление лагеря в критический момент, за прямое неповиновение моему приказу, за пренебрежение интересами команды ради личных дел — за все это полагается суровое наказание. Вплоть до смертной казни.

Тишина стала абсолютной. Слышно было только потрескивание догорающего костра да тяжелое дыхание кадетов.

— Но я учитываю особые обстоятельства, — голос наставника чуть смягчился. — Кадет Вележская была важна для вас обоих. По-разному, но важна. И человеческое в вас еще не умерло окончательно, если вы способны ставить чувства выше долга. Это одновременно и слабость, и, возможно, сила. Время покажет.

Он помолчал, затем обернулся и посмотрел на огонь.

— Однако дисциплина превыше всего. Без нее мы превратимся в стаю одичавших псов, рвущих друг другу глотки. Поэтому я отстраняю вас от командования до новых выборов командира, в которых, впрочем, вы тоже можете участвовать!

Гдовский выразительно посмотрел сначала на меня, потом на Свята. В его глазах читалось предупреждение — следующего раза не будет. Он обвел взглядом наш поредевший отряд.

— Вы все прошли через второй отбор. Треть пути до финала преодолена. Но не обольщайтесь — самое трудное впереди. Но сегодня не время думать о будущих испытаниях. Сегодня попрощайтесь с павшими товарищами. Отдайте им последние почести — они заслужили.

Он улыбнулся, и эта улыбка была фальшивой, но почти отеческой.

— Завтрашний день — выходной. Спите, отдыхайте, приводите себя в порядок. Вы заслужили передышку. А вечером, после сигнала горна, соберемся на Вече. Совместим полезное с приятным — отпразднуете ваш первый месяц на Играх и изберете нового командира или старого командира. А также его заместителя и десятников — теперь их вам нужно всего три. По одному на каждый десяток оставшихся в живых.

— Пить будем снова безалкогольное? — спросил Дмитрий Курский, один из выживших десятников.

— У вас и трезвых молодецкой дури в избытке! — хмыкнул Гдовский. — Посмотрите, до чего докатились за месяц. Убийства товарищей в собственном лагере, открытое неповиновение приказам, самовольные вылазки в лес, угроза убийством из-за девчонки. Никогда такого не было, и вот — опять!

Он покачал головой с преувеличенным сожалением.

— Обойдетесь квасом, морсом и родниковой водой. Алкоголь в вашем нынешнем состоянии — это порох возле открытого огня. Одна искра — и взлетите на воздух, прихватив с собой половину команды.

Несколько кадетов разочарованно застонали, но спорить никто не решился.

— И еще, — Гдовский понизил голос, заставляя всех напрячься. — Надеюсь, что убийства на сегодня окончены. И праведные, санкционированные правилами Игр, и неправедные — продукт больного воображения и неконтролируемой жажды рун. Хватит крови на сегодня. Даже для Игр Ариев есть предел. Переступите его — и станете не ариями, а Тварями. А Тварей мы убиваем без пощады!

Странно было слышать такие слова от человека, который сам прошел через это пекло двадцать лет назад и теперь готовил к нему новые поколения. Но в голосе Гдовского звучала абсолютная искренность. Или усталость — разобрать было трудно.

— Вопросы? — наставник обвел нас взглядом. — Тогда свободны. Отбой! Спите сколько влезет — подъем завтра не объявляется. Но к вечернему горну будьте на Вече. Все без исключения. Опоздавшие или не явившиеся будут сочтены дезертирами со всеми вытекающими последствиями!

Кадеты начали расходиться — медленно, нехотя, словно не верили, что кровавый день наконец закончился. Наверное, я должен был расстроиться из-за временного отстранения от командования. Вскипеть от несправедливости, начать строить планы реванша. Но не чувствовал ничего. Абсолютно ничего — ни злости, ни обиды, ни даже облегчения. Только усталость, такую глубокую и всепоглощающую, что она, казалось, пропитала каждую клеточку тела. Эмоциональное выгорание — так это называли лекари в мирной жизни. Состояние, когда душа больше не способна чувствовать, когда все краски мира выцветают, превращаясь в оттенки серого.

Мне не хотелось участвовать в обсуждении случившегося. Не хотелось выслушивать соболезнования или упреки, оправдываться или обвинять. Не хотелось думать о том, что произойдет завтра вечером на Вече, кто станет новым командиром, как изменится расклад сил. Хотелось только одного — спать. Провалиться в черную пустоту без снов, без кошмаров, без бесконечной карусели смертей.

Не дожидаясь, пока догорят последние угли, я развернулся и направился к палатке.

— Олег! — окликнул меня Ростовский. — Давай обсудим…

Я даже не обернулся. Просто поднял руку в прощальном жесте и продолжил путь. Что бы Юрий ни хотел обсудить — завтра. Все завтра. Сегодня я мертв для этого мира.

Палатка встретила меня прохладой и блаженной тишиной. Полог заглушал звуки снаружи, создавая иллюзию изоляции от жестокой реальности. Я рухнул на спальник, не снимая сандалий. Закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.

Звук горна ворвался в сознание подобно удару огромного колокола. Ревущий, пронзительный, невыносимо громкий. Я открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь и что происходит.

Сквозь полог палатки пробивался тусклый золотистый свет — не яркий утренний, а мягкий вечерний. Косые лучи заходящего солнца окрашивали брезент в теплые медовые тона. Тени от деревьев ложились длинными полосами, создавая причудливый узор.

Вечерний горн. Я проспал целые сутки.

В палатке царила тишина — все спальники пусты, вещи аккуратно сложены, мечи развешаны на стойках. Никаких признаков спешки или беспорядка. Товарищи по палатке явно встали давно и занимались своими делами, а я спал как убитый.

Я лежал, наслаждаясь редчайшим моментом абсолютного одиночества и покоя. В огромной палатке, рассчитанной на пятьдесят человек, я был совершенно один. Никто не храпел рядом, не ворочался в спальнике, не бормотал во сне имена погибших друзей или любимых девушек. Только я, полумрак и тишина.

Тело было невероятно легким, словно с плеч сняли невидимый стальной панцирь. Мышцы не ныли привычной болью после тренировок и боев. В висках не пульсировала привычная боль от постоянного перенапряжения. Даже многочисленные царапины и свежие раны не тянули, не зудели, не напоминали о себе.

Я выспался. По-настоящему глубоко, полноценно выспался впервые за долгие недели. Без кошмаров о реках крови и горах трупов. Без видений Тварей, пожирающих людей. Без воспоминаний о погибшей семье. Без образов Лады, смотрящей с укором и болью.

Впервые за долгое время мне приснился нормальный сон. Простой эротический сон без примеси ужаса — мягкие губы на моих губах, нежные руки, ласкающие тело, горячее дыхание на коже, сладкие стоны в ухо. Без крови, разверзающейся под партнершей земли, без превращения девушки в хитиновое чудовище. Я даже не помнил ее лица — то ли Лада, то ли Вележская, то ли вообще незнакомка. Но ощущение тепла и нежности осталось.

Нужно ли мне командование? Вопрос всплыл сам собой, без сознательного усилия. Хочу ли я снова нести на плечах груз ответственности за жизни трех десятков парней и девчонок? Принимать решения, от которых зависит, кто выживет, а кто сгорит в погребальном костре?

С одной стороны, власть давала очевидные преимущества. Возможность влиять на кадетов и контролировать их развитие. Быть в центре внимания, набирать максимум очков в дневнике Гдовского и еженедельно выходить на арены. Уважение товарищей — пусть смешанное со страхом, но все же уважение.

С другой стороны, власть превращала в мишень. Командиры всегда под прицелом — и внешних врагов, жаждущих убрать сильного противника, и собственных подчиненных, мечтающих занять теплое местечко. А еще Гдовский — каждое мое решение, каждая ошибка может стать последней.

А реальным руководителем все равно оставался наставник. Командиры из числа кадетов, были не более чем прослойкой между ним и рядовыми бойцами. Передаточным звеном, исполнителями его воли, козлами отпущения в случае провала.

Может, стоит уйти в тень? Мысль показалась неожиданно привлекательной. Уступить власть, снять с себя бремя командования и сосредоточиться на личных целях. В конце концов, моей главной задачей было не привести команду к победе, а получить максимум рун и добраться до Апостольного князя Псковского на пике силы. Отомстить за семью. Все остальное — лишь средства для достижения этой цели.

Кому уступить? Ответ был очевиден — Ростовскому. Других реальных кандидатов попросту не существовало. Свят после вчерашнего не годился — слишком эмоционально нестабилен, слишком травмирован смертью Вележской. Убийство любимой девушки сломало что-то внутри него, и потребуется время, чтобы он пришел в себя. Если вообще придет.

Десятники? Максимум двухрунники, причем свежеиспеченные. Им не хватало ни силы, ни опыта, ни харизмы для управления командой. Они могли быть хорошими исполнителями, но не лидерами.

Остается Ростовский. Циничный, расчетливый, жестокий — идеальный набор качеств для командира на Играх Ариев. Умный и способный — это тоже несомненные плюсы. Под его руководством команда точно не развалится, не превратится в стаю одиночек, грызущихся за каждую кость.

А его амбиции наконец будут удовлетворены. Юрий всегда жаждал власти, это читалось в каждом его взгляде, каждом жесте. Получив командование, он перестанет видеть во мне конкурента. По крайней мере, открытое противостояние сойдет на нет. Подспудное соперничество останется — мы слишком похожи, чтобы стать настоящими друзьями. Но хотя бы не будем вставлять друг другу палки в колеса.

Подчиняться ему? Я усмехнулся, представив эту картину. С четырьмя рунами на запястье против его трех подчинение будет чисто номинальным. Я сильнее — это альфа и омега отношений на Играх. Сила решает все — кто прав, кто виноват, кто командует, кто подчиняется. Ростовский умен, он прекрасно понимает этот расклад и не полезет на рожон, будет искать компромиссы ради моей поддержки.

Снаружи раздавались громкие голоса — кадеты собирались на Вече. Спор шел ожесточенный, несколько человек кричали одновременно, перебивая друг друга. Разобрать слова было невозможно, но общий тон угадывался — напряженный, агрессивный, на грани перехода к драке.

Пора было выходить из уютного кокона палатки и возвращаться в жестокую реальность Игр Ариев. Выйдя из палатки, я на мгновение остановился, щурясь от вечернего солнца.

Золотой диск уже коснулся верхушек деревьев, окрашивая все вокруг в теплые тона. Длинные тени ложились на землю, создавая причудливые узоры. В воздухе пахло дымом от костров, вечерней прохладой и тревогой. Да, тревога имела свой запах — острый, металлический, похожий на запах перед грозой.

Вся команда собралась на тренировочной площадке. Тридцать два человека стояли группками по трое-четверо, жестикулировали, спорили, доказывали что-то друг другу. При моем появлении разговоры стихли. Все головы повернулись в мою сторону, десятки глаз уставились с разными выражениями — любопытство, настороженность, неприязнь, безразличие.

— Привет, арии! — крикнул я с наигранной бодростью. — Продолжайте! Не позволяйте мне прервать столь увлекательную дискуссию о моей профнепригодности!

Не дожидаясь ответа, я активировал Турисаз. Мир смазался, реальность схлопнулась в точку — накатило знакомое ощущение падения в бездну, когда желудок подпрыгивает к горлу. Мгновение дезориентации — и я материализовался у входа в душевую, в двадцати метрах от площадки.

Это была небольшая демонстрация силы. Напоминание, что четырехрунник Псковский никуда не делся, даже временно отстраненный от командования. Пусть помнят, с кем имеют дело.

Душевая встретила прохладой и запахом сырости, плесени и дешевого мыла. Я разделся, аккуратно сложив одежду на деревянную лавку, и встал под струи ледяной воды. Холод обжег кожу тысячами ледяных игл, заставив стиснуть зубы. Чужая засохшая кровь смешивалась с водой, окрашивая струи в бордово-красный цвет.

Решение кристаллизовалось окончательно, пока я стоял под ледяными струями. Я не буду цепляться за командование. Не буду бороться за власть, интриговать, вербовать сторонников и доказывать свое право на лидерство. Пусть Ростовский получит свою игрушку — звание командира седьмой команды. Звание, а не реальную власть — ту я никому не отдам.

Подчиняться Ростовскому? Я усмехнулся, намыливая спутанные волосы. Формально — да, буду образцовым подчиненным. Выполнять приказы, участвовать в общих мероприятиях, не подрывать авторитет. На словах.

На деле же… Четыре руны против трех — серьезное преимущество. В прямом столкновении я разорву Юрия в клочья. Он умен, он это понимает. Не полезет на рожон, будет искать компромиссы, учитывать мое мнение при принятии решений. А если нет — что ж, командиры на Играх меняются часто. Особенно мертвые командиры.

Отключив воду, я вытерся жестким полотенцем и оделся. В зеркале отразилось лицо, которое я с узнавал с трудом — резкие черты, впалые щеки, глубоко посаженные синие глаза с металлическим блеском. Месяц Игр изменил меня до неузнаваемости.

Из душевой я вышел, насвистывая старую народную песенку — из тех, что не поют в приличном обществе. Легкость в теле сохранялась, а решение отказаться от борьбы за власть добавило душевного спокойствия. Иногда отступление — лучшая стратегия.

Общая палатка гудела как растревоженный улей. Все тридцать три выживших собрались за длинными столами, превратив трапезную в подобие древнего вече. Факелы и масляные лампы разгоняли сгущающиеся сумерки, но тени уже плясали по углам, создавая иллюзию присутствия незримых наблюдателей.

Я не стал садиться на привычное место во главе стола. Это место командира — пусть пока пустует, ждет нового хозяина. Вместо этого прошел в самый конец и сел рядом со Святом на краю последней лавки.

Жест был красноречивее любых слов. Олег Псковский больше не претендует на лидерство. Олег Псковский признает любое решение. Олег Псковский готов стать рядовым членом команды.

— Тебя сместят, — шепнул мне Свят, едва я устроился на жесткой лавке. — Меня — тоже. Но я даже рад этому. Устал от ответственности.

— Я тоже, если честно, — ответил я так же тихо. — Командиром будет Ростовский?

— А кто же еще? — Свят пожал плечами. — Большинство за него. Особенно после того, как ты вчера бросил всех ради… ради меня.

Он запнулся на последних словах, и я услышал в его голосе благодарность пополам с виной. Благодарность за то, что пришел за ним. Вина за то, что из-за него я потерял доверие команды.

— Ты бы сделал то же самое, — сказал я просто.

— Да, — согласился он после паузы. — Наверное. Хотя уже не уверен, что способен на что-либо после… после вчерашнего.

Я промолчал. Слова утешения были бы фальшивыми. Свят убил любимую девушку, пусть и по ее просьбе. Такие раны не заживают быстро. Если вообще заживают.

— Что ж, — я усмехнулся, меняя тему, — превратим поражение в победу.

Свят вопросительно поднял бровь, но я покачал головой — потом объясню. Гдовский как раз поднялся со своего места, и разговоры в палатке стихли.

— Итак, приступим к делу, — голос наставника звучал деловито и без лишнего пафоса. — Вече — древняя традиция наших предков. Способ решения важных вопросов сообща, голосом народа. Сегодня вы изберете нового командира и его заместителя взамен временно отстраненных.

Он достал из-под стола две небольшие ивовые корзины — старые, потемневшие от времени, с обтрепанными краями. Поставил их на стол с глухим стуком. Рядом положил стопку деревянных табличек размером с ладонь.

— Процедура проверена веками и хорошо вам знакома. Две пары кандидатов — голосуете, опуская камень в нужную корзину. Простое большинство определяет победителя. Никакой магии, никаких рун — только честный подсчет голосов.

Он взял две таблички и прочитал выжженные на них имена:

— Псковский и Тверской, — табличка легли перед первой корзиной. — Ростовский и Угличский — альтернативные кандидаты.

Макар Угличский — неожиданный выбор. Тихий и спокойный парень, никогда не выделявшийся ни в бою, ни на тренировках. Но умный — это я знал точно. Из тех, кто предпочитает действовать из тени, плести интриги, а не размахивать мечом. Видимо, Ростовский решил, что он станет идеальным партнером — компетентным, но не амбициозным, полезным, но не опасным.

Я поднял руку, привлекая внимание.

— Разрешите слово, наставник?

— Говори, кадет Псковский, — Гдовский кивнул, и в его глазах мелькнуло любопытство. — Но кратко — церемонии не терпят долгих речей.

Я встал, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Момент истины. Нужно правильно расставить акценты, выбрать верные слова, создать нужное впечатление.

— Друзья, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но при этом достаточно эмоционально. — Месяц назад, в первый день Игр, вы оказали мне великую честь, выбрав своим командиром. Я, восемнадцатилетний юнец без опыта и особых заслуг, встал во главе команды благодаря вашему доверию.

Пауза. Дать словам осесть, создать правильную атмосферу.

— Это был трудный месяц. Кровавый месяц. Мы потеряли друзей, любимых, просто хороших товарищей. Сорок семь молодых жизней оборвались за эти четыре недели. Сорок семь имен, которые мы больше никогда не произнесем, обращаясь к живым. Но мы также обрели силу. Мы научились сражаться, выживать, принимать трудные решения. И я горжусь тем, что был вашим командиром в эти тяжелые дни. Горжусь каждым из вас!

Я обвел взглядом команду, как это обычно делал Гдовский.

— Вчера я совершил ошибку. Поставил личное выше общего. Оставил вас в критический момент ради… ради друга. Не буду оправдываться — командир не имеет права на такое. Командир должен быть со своей командой всегда, что бы ни случилось. Я нарушил это правило и готов понести наказание.

Свят рядом со мной напрягся, но я продолжил, не давая ему вмешаться.

— Я также благодарен судьбе за то, что времена изменились. Наши предки выбирали вождей в смертельных поединках — побеждал сильнейший, и его слово становилось законом. Мы живем в более цивилизованную эпоху — командира выбирают. И это правильно.

Легкий намек — у меня четыре руны, я сильнейший в команде, но не использую это преимущество. Уважаю волю большинства, традиции предков, демократический выбор.

— Поэтому, — я выдержал театральную паузу, наслаждаясь напряженным вниманием аудитории, — мы со Святославом Тверским берем самоотвод. Снимаем свои кандидатуры с выборов.

По палатке прокатился удивленный гул. Этого никто не ожидал — ни враги, ни друзья. Даже невозмутимый Гдовский поднял бровь — редчайшее проявление эмоций с его стороны.

— Более того, — я повысил голос, перекрывая нарастающий шум, — мы полностью поддерживаем кандидатуру Юрия Ростовского на пост командира и Макара Угличского на пост его заместителя. Юрий доказал свою компетентность, решительность и способность принимать трудные решения. Макар показал себя думающим тактиком и надежным товарищем. Именно такое руководство нужно нашей команде для прохождения следующих этапов Игр.

Ростовский застыл с открытым ртом. На его лице читалось полное потрясение — он готовился к борьбе, интригам, возможно даже к поединку за власть. Но не к добровольной капитуляции противника. Не к публичной поддержке.

— Но… — начал было кто-то из десятников.

— Тем не менее, — перебил Гдовский, быстро взяв ситуацию под контроль, — обычай должен быть соблюден. Голосование необходимо провести в любом случае. Таковы правила, освященные традицией. Даже если остается только одна пара кандидатов, бойцы должны высказать свою волю.

Я кивнул — ожидаемо и правильно. Взял со стола один из заранее приготовленных камней — гладкий речной голыш размером с перепелиное яйцо. Подошел к корзине Ростовского и демонстративно опустил камень внутрь. Он ударился о дно с глухим стуком, эхом раскатившимся по притихшей палатке.

Затем подошел к все еще ошарашенному Юрию. Тот сидел неподвижно, словно боялся, что любое движение разрушит происходящее, окажется, что это сон или галлюцинация.

— Удачи, командир! — я протянул ему руку. — Веди нас к победе!

Он машинально пожал протянутую ладонь. Хватка была крепкой, но я почувствовал легкую дрожь — Ростовский все еще не мог поверить в происходящее. В его глазах металось множество эмоций — недоверие, подозрение, настороженность, и где-то глубоко — проблеск уважения.

Я притянул его к себе, обняв за плечи — дружеский жест братьев по оружию. И прошептал прямо в ухо, так тихо, что слышать мог только он.

— Но ты не расслабляйся — забег еще не окончен!

Глава 6 Теория, меняющая практику

Протрубил рог, и его низкий, вибрирующий звук вырвал меня из цепких объятий сна. Я проснулся и долго лежал без движения, наслаждаясь шумом от тяжелых капель дождя, бомбардирующих брезент палатки. Каждая капля била по натянутой ткани с глухим стуком, сливаясь в монотонную, убаюкивающую симфонию. Вокруг царила привычная утренняя суета — шорох одежды, сонное бормотание, и дежурные пошлые шутки.

Но мне было наплевать — я больше не командир. Больше не нужно первым вскакивать по сигналу, проверять готовность команды и отчитываться перед Гдовским. Теперь это забота Ростовского. А я — просто один из рядовых кадетов, четырехрунник без должности и ответственности.

Я медленно вылез из спального мешка, чувствуя, как затекшие мышцы протестующе ноют. Холодный воздух палатки обжег разгоряченную после сна кожу, заставив поежиться. Рядом, свернувшись калачиком, спал Свят. На его лице играла блаженная улыбка, а под закрытыми веками быстро двигались глазные яблоки — явный признак яркого сновидения.

Я наклонился и растолкал его, стараясь не быть слишком грубым. После вчерашнего он заслужил хороший сон, но утренний рог не терпит промедления.

— Эй, соня! Подъем!

Свят что-то невнятно пробормотал, перевернулся на спину и попытался натянуть спальник на голову. Я дернул ткань вниз, обнажая его взъерошенную макушку.

— Вставай, говорю! Гдовский нас живьем съест, если опоздаем!

Тверской нехотя приоткрыл один глаз, сфокусировал взгляд на моем лице, и блаженная улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением смущения.

— О том, что тебе снилось, можно не спрашивать! — ухмыльнулся я, указав взглядом на его пах. — Вижу, что ты в порядке!

— Не завидуй! — беззлобно отбрил Тверской, покраснел и согнул ноги в коленях.

Я натянул трусы, чувствуя, как грубая ткань неприятно царапает кожу, выскочил на улицу под дождь и с наслаждением задрал голову к темному небу, подставляя лицо режущим кожу струям. Холодная вода била по лицу тысячами ледяных игл, смывая остатки сна и вчерашнюю кровь, которую я вчера так и не отмыл до конца.

— Поторопитесь! — прогремел голос Гдовского над плацем. — Через пять минут общее построение!

Я помянул Единого во всех позах, которые только смог вспомнить, наскоро совершил привычный утренний моцион — отлил, умылся и почистил зубы под проливным дождем. Цивилизация со всеми ее удобствами осталась далеко позади. Здесь, в лагере, мы жили как наши далекие предки — просто, грубо и без излишеств.

Вернувшись в палатку, я быстро оделся в относительно сухую одежду — грубую холщовую рубаху, такие же штаны и кожаные сандалии. Сухими вещи оставались недолго — стоило выйти на улицу, и они мгновенно намокли, прилипая к телу холодными, неприятными складками.

На площадке уже собирались кадеты. Жалкие остатки некогда многочисленной команды — всего тридцать три человека из восьмидесяти, прибывших в Крепость месяц назад. Мы выстроились перед наставником в две линии, стараясь держать строй несмотря на хлещущий по лицам дождь.

Гдовский стоял неподвижно, словно изваяние. Вода стекала по его массивной фигуре ручьями, но он, казалось, не замечал этого. Мерцание десяти рун на его запястье было отчетливо видно даже сквозь плотную пелену дождя — постоянное напоминание о пропасти, разделяющей нас.

— Команда построена! — отчитался Ростовский наставнику, сделав по-военному четкий шаг вперед.

Его голос звучал уверенно и властно. Всего за одну ночь Юрий полностью вжился в роль лидера. Спина прямая, подбородок гордо вздернут, взгляд устремлен чуть поверх головы наставника — классическая военная выправка.

— Новая метла по-новому метет? — негромко спросил Гдовский и посмотрел на Юрия с легкой усмешкой.

Наш командир ничего не ответил, молча сделал шаг назад и встал во главе строя. Умный ход — не вступать в словесные перепалки с наставником, особенно в первый день командования.

Я никогда не использовал военный стиль руководства, предпочитая более неформальный подход. Гдовский тоже был далек от армейской муштры. Но теперь, под началом Ростовского, придется следовать новым правилам, как бы это ни претило.

— Выспались и расслабились? — густые брови Гдовского взметнулись вверх, придавая его лицу выражение преувеличенного удивления. — Одобряю! И возрадуйтесь, ибо ваш выходной не окончен — сегодня нашу Крепость почтил визитом сам Всеволод Ярославович Керженский — корифей военной науки и опытнейший воин современности.

По рядам прокатился удивленный шепот. Керженский был легендой. Героем многочисленных сражений с высокоранговыми Тварями. В молодости он спас не одну сотню безруней от верной смерти и остался в живых. Теперь он преподавал в Имперской военной академии.

— Он проведет обзорную лекцию по теории тактики и стратегии боя, — продолжил Гдовский, — а мы с вами будем воплощать ее на практике в течение первого этапа Игр. Завтрак уже накрыт, у вас есть десять минут. Через пятнадцать вы должны сидеть в Крепости, в общем зале и внимать мудростям военной науки. Вопросы?

Вопросов, как обычно, не последовало, хотя всех интересовала предстоящая боевая практика. Что именно нас ждет? Новые тренировки? Изменение правил? Дополнительные испытания?

— Командуй! — коротко приказал наставник Ростовскому и растворился в пелене дождя, активировав руну перемещения.

— На завтрак! Бегом! Марш! — скомандовал Юрий и первым ломанулся в общую палатку.

Мы побежали следом, шлепая по лужам и скользя в грязи. Дождь усилился, превратившись в настоящий потоп. Вода лилась с неба сплошной стеной, ограничивая видимость несколькими метрами.

В общей палатке было сухо и относительно тепло. Пар поднимался от мокрой одежды десятков кадетов, создавая густой туман под брезентовым потолком. Пахло сыростью, потом и простой едой — овсяной кашей, черным хлебом и вареным мясом.

Я быстро проглотил свою порцию, не почувствовав вкуса, и побежал в Крепость. После вчерашнего аппетит пропал начисто, но тело требовало энергии. Особенно с учетом предстоящих испытаний — что бы ни готовил нам Керженский, легко точно не будет.

Общий зал Крепости казался полупустым. Массивные каменные колонны, покрытые древними рунами, все также терялись в полутьме высоких сводов. Факелы на стенах как и раньше освещали выцветшие гобелены, изображающие сцены из легендарного прошлого — битвы ариев с Тварями, появление первых рунников и основание Империи.

Вот только дубовые скамьи, способные вместить сотни человек, теперь были заняты лишь наполовину. Пустые места зияли как выбитые зубы, напоминая о тех, кто уже не вернется домой. Казалось, что я принял здесь свой первый бой с Тварью еще вчера, а на самом деле прошел целый месяц — месяц крови, боли и потерь.

Как обычно, мы сгруппировались по командам. Ладу я нашел сразу — она сидела с кадетами своей команды в дальнем углу зала. Жива! На ее запястье мерцали две руны — Феху и Уруз. У меня отлегло от сердца, словно невидимая рука разжала стальные тиски.

Лада выглядела иначе. Исчезла та беззаботная веселость, которая привлекла меня при первой встрече. Лицо стало жестче, скулы заострились, а в глазах появилась настороженность. Даже сидела она по-другому — спина напряжена, рука лежит на рукояти меча, готовая выхватить оружие при первой опасности.

Наши взгляды встретились. На мгновение мир вокруг перестал для меня существовать — остались только мы двое, разделенные десятками метров и пропастью непонимания. В ее серых глазах мелькнула тень былого тепла, а затем она отвернулась, демонстративно начав разговор с соседкой.

Больно. Даже сейчас, после всего произошедшего, ее холодность ранила сильнее любого меча. Если бы она не прикончила одного из троих насильников, от которых я ее спас, то вторую руну не получила бы. Игра случая и насмешка судьбы — я спас ее, чтобы она могла убивать дальше. Чтобы могла получать руны, теряя человечность с каждой новой смертью. Как и я сам.

«Нашими судьбами правит именно он, его величество случай», — говаривал мой отец. Он любил повторять эту фразу, особенно после очередной неудачи в делах княжества. А наставник, Иван Петрович, добавлял с усмешкой после каждой тренировки, когда я в очередной же раз оказывался на матах: «Случай не всесилен, мальчик. Даже у безруня есть шанс победить десятирунника. Ничтожный, один на миллион, но есть. Вопрос лишь в том, готов ли ты попотеть ради этого единственного шанса».

Тяжелые двери зала распахнулись, прервав мои размышления. В зал вошел щеголеватого вида мужчина.

Первое, что бросилось в глаза — его костюм. Темно-зеленый, явно дорогой, сшитый по последней столичной моде. Отливающий серебром и приталенный, он прекрасно гармонировал с узкими черными брюками и начищенными до зеркального блеска коричневыми туфлями. На фоне наших потрепанных одежд франт выглядел как ворон среди голубей.

Седеющие волосы были аккуратно зачесаны назад и пропитаны дорогим маслом — я чувствовал его аромат даже на расстоянии. Лицо тщательно выбрито, на щеках играет здоровый румянец. Прямая осанка, уверенная походка, легкая полуулыбка на губах — типичный столичный щеголь. Вот только руны на его запястье ясно свидетельствовали, что он прошел школу Игр.

Приглядевшись к профессору внимательнее, я заметил странности. Его левый глаз подергивался в нервном тике. Пальцы правой руки постоянно двигались, словно перебирая невидимые четки. А улыбка… В ней было что-то неправильное — слишком широкая, обнажающая чуть больше зубов, чем следовало бы.

Керженский стоял в центре зала, неторопливо оглядывая нас. Его взгляд скользил по нашим лицам, задерживаясь на каждом на долю секунды. Когда он посмотрел на меня, я почувствовал покалывание в затылке — словно кто-то пытался заглянуть в мой разум.

— Добрый день, хорошие мои! — мягко и манерно сказал профессор, и его голос оказался неожиданно высоким, почти женским.

Мы со Святом переглянулись, едва сдержав улыбки. Это обращение не вязалось с окружающей обстановкой — залом, где еще недавно лилась кровь, с нами — убийцами, прошедшими через ад отборов. «Хорошие мои» — так бабушки называют внуков, а не преподаватели военного дела — закаленных убийствами ариев. Да еще эта салонная манерность…

Кадет Звенигородский, сидевший в первом ряду, повел себя менее сдержанно. Он хохотнул в голос — громко, раскатисто, с юношеской беспечностью. Смех эхом прокатился по залу, и несколько человек невольно улыбнулись.

Керженский не изменился в лице. Он поднял левую руку, и двенадцать рун на его запястье вспыхнули ослепительным светом.

В следующее мгновение невидимая сила сорвала Звенигородского с лавки. Его тело взмыло в воздух, словно подхваченное ураганным ветром. Парень даже вскрикнуть не успел — рот раскрылся в беззвучном вопле, глаза расширились от ужаса. Сила швырнула его через весь зал и припечатала спиной к стене.

Древний гобелен смягчил удар, но ткань не выдержала — многовековой шедевр сполз на пол вместе с Звенигородским. Он дернулся, оперся на руки, встал на четвереньки, а затем с трудом поднялся на ноги, покачиваясь и морщась от боли. Из его носа текла кровь, заливая подбородок и грудь.

— Вы избрали неправильную тактику поведения, хороший мой! — так же мягко заметил Керженский, опершись на трибуну. Его голос не изменился ни на пол-тона — он звучал все так же ласково, почти нежно. — Если вы выберете ошибочную стратегию, то я буду вынужден распрощаться с вами навсегда!

В зале воцарилась абсолютная тишина. О том, как именно пройдет прощание, никто не сомневался — Керженский убьет нарушителя спокойствия без малейших колебаний. И никто ему слова не скажет — двенадцатирунник может сделать с кадетами все, что пожелает.

Звенигородский, все еще пошатываясь, поклонился — насколько позволяли травмы. Из его горла вырвался хриплый звук, который при желании можно было принять за извинение. Затем он, прихрамывая, вернулся на свое место. Левая рука висела плетью, а правой он зажимал разбитый нос, пытаясь остановить кровь.

— Итак, тема нашего сегодняшнего занятия — стратегия и тактика боя, — Керженский посмотрел поверх наших голов на разорванный гобелен. — Мы рассмотрим два важных для вас аспекта: бой с Тварями и бой с ариями — оба они пригодятся вам уже в ближайшее время.

Профессор отошел от трибуны и начал расхаживать по залу. Походка у него была странная — слишком плавная, текучая, словно он не шел, а скользил над полом. При каждом шаге полы его пиджака развевались, открывая нашим взорам шелковую подкладку кроваво-красного цвета.

— Начнем с азов, — Керженский остановился и повернулся к нам. — Что есть бой? Не спешите отвечать, хорошие мои. Подумайте. Бой — это не просто столкновение двух или более противников. Бой — это искусство. Наука. Философия, если хотите.

Он поднял руку, и на экране за его спиной появилось изображение двух полупрозрачных фигур воинов, застывших в боевых стойках.

— Большинство из вас думает, что бой — это скорость, техника и количество рун. Чушь! — голос Керженского внезапно стал жестким, потеряв всю свою манерность. — Я видел, как пятирунники убивали десятирунников. Видел, как подростки побеждали матерых бойцов. Знаете, почему им это удавалось? Потому что у них был план!

Фигуры на экране начали двигаться, демонстрируя различные боевые техники в замедленном режиме.

— План боя, даже самого спонтанного, должен следовать простой схеме. Первое — изучение противника. Вы должны за считанные секунды оценить его сильные и слабые стороны. Как он держит оружие? Предпочитает ли определенную сторону? Есть ли у него старые травмы, влияющие на движения?

Один из воинов на экране начал кружить вокруг другого, явно изучая соперника.

— Второе — выбор тактики. Атаковать в лоб? Изматывать защитой? Использовать обман? Решение должно быть принято мгновенно, но обдуманно. И здесь, хорошие мои, кроется первая ловушка для молодых ариев.

Керженский взмахнул пультом, и сражающиеся фигуры застыли.

— Самоконтроль! — он почти выкрикнул это слово. — Я видел множество молодых, самоуверенных дураков, которые, получив вторую-третью руну, начинали крушить все подряд! Они жгли энергию как пьяные купцы — деньги, не думая о последствиях. А потом удивлялись, почему проигрывают более слабым противникам!

По залу прокатился тихий шепот. Многие узнали в этом описании себя.

— Руны дают силу, но они же ее и забирают, — продолжил Керженский более спокойно. — Каждая активация — это расход вашей жизненной энергии. Да, она восстанавливается. Но не мгновенно! Воин, спаливший все силы в первые минуты боя, становится легкой добычей даже для ребенка с кинжалом.

Он повернулся к третьей команде, где сидел их лидер — трехрунник Муромский.

— Вы, молодой человек. Да-да, вы с тремя рунами на запястье и самодовольной физиономией. Встаньте!

Муромский поднялся, выпрямившись во весь свой немалый рост. Он был красив той грубой, мужественной красотой, которая так нравится женщинам — широкие плечи, узкие бедра, резкие черты лица.

— Покажите всем свою силу, — приказал Керженский. — Активируйте все три руны. На максимум!

Муромский нахмурился, но подчинился. Его запястье вспыхнуло золотым светом. Феху, Уруз, Турисаз — вспыхнули одновременно. Воздух вокруг него задрожал от выплеска силы. Несколько ближайших кадетов невольно отшатнулись.

— Впечатляет, — кивнул Керженский. — А теперь держите их активными. Все три. Не снижая интенсивности.

Прошла минута. Муромский стоял неподвижно, и его лоб покрывался мелкими бисеринками пота. Через две дыхание стало тяжелым и прерывисты. Через три начали дрожать пальцы.

— Достаточно? — прохрипел он на четвертой минуте.

— Нет, — холодно ответил Керженский. — Продолжайте.

Пятая минута. Муромский покачнулся. Золотое сияние рун начало мерцать, теряя яркость. Шестая — он упал на одно колено, хватая ртом воздух как выброшенная на берег рыба.

— Хватит, — разрешил Керженский. — Сядьте на свое место!

Руны погасли, и Муромский рухнул на лавку. Его била крупная дрожь, лицо посерело, а под глазами появились черные круги.

— Шесть минут, — констатировал наш лектор. — Шесть жалких минут полной активации — и трехрунный воин превращается в беспомощного мальчишку. А ведь в реальном бою вы будете не просто стоять! Вы будете двигаться, атаковать, защищаться, перемещаться в пространстве! Как думаете, на сколько вас хватит?

Молчание было красноречивым ответом.

— Запомните железное правило, — Керженский вернулся к трибуне. — Минимум силы для максимума результата! Зачем активировать все руны для убийства обычного человека? Зачем жечь Турисаз для перемещения на три метра? Зачем использовать Ансуз для подчинения слабовольного?

Он начал загибать пальцы.

— Изучайте свои руны. Знайте их возможности и ограничения. Феху — базовое усиление. Повышает физические параметры процентов на тридцать. Хватит для большинства противников. Уруз — регенерация и выносливость. Включайте только при серьезных ранениях или затяжных боях. Турисаз — сила и пространственные прыжки. Прыжки жрут энергию как бездонная бочка! Используйте только для решающего удара или бегства!

Зашелестела бумага — девушки начали конспектировать лекцию. Керженский это заметил.

— Записывать бесполезно, — усмехнулся он. — Это знание должно впитаться в кровь, в мышечную память. Вы должны чувствовать расход энергии так же ясно, как чувствуете боль от пореза!

Он повернулся экрану.

— Теперь о тактике. Бой с Тварями и бой с ариями — две большие разницы, как говорили наши далекие предки. Твари предсказуемы. Да, они сильны, быстры и смертоносны. Но следуют инстинктам и паттернам поведения, заложенным природой.

На доске появились изображения различных видов Тварей — от мелких скорпионоподобных до огромных химер размером с дом.

— Твари первого-третьего рангов атакуют прямолинейно. Видят добычу — бросаются. Их можно обмануть простым финтом, заставить врезаться в дерево или камень. Твари четвертого-шестого уже хитрее. Они выжидают, изучают противника и атакуют из засады. Но и у них есть слабости — они всегда целятся в жизненно важные органы. Зная это, можно предсказать траекторию атаки.

Керженский взмахнул пультом, и изображения сменились.

— Твари седьмого ранга и выше… Это уже не просто хищники. Это машины для убийства, отточенные тысячелетиями эволюции. Некоторые из них разумны — не как мы, но достаточно, чтобы строить ловушки, координировать атаки, даже использовать примитивное оружие.

Он повернулся к нам лицом, и я готов был поклясться, что в его глазах мелькнул страх.

— Но вернемся к тактике, — Керженский стряхнул с себя воспоминания. — При бое с Тварями помните: они сильнее людей. Всегда! Даже мелкая Тварь первого ранга может разорвать безрунника пополам. Поэтому — никаких силовых противостояний! Никакой траты рунной силы попусту! Скорость, ловкость и хитрость — вот ваше оружие.

Профессор начал демонстрировать движения — плавные, текучие, больше похожие на танец, чем на боевые приемы.

— Уклонение важнее блока. Зачем принимать удар когтей на меч, если можно просто не оказаться на их пути? Контратака важнее атаки. Пусть Тварь сама подставится под ваш клинок, увлекшись преследованием.

Внезапно Керженский замер и медленно повернулся к нам.

— А теперь самое важное. Бой с ариями. С такими же, как вы. С теми, кто сидит рядом с вами на соседних скамьях.

Атмосфера в зале мгновенно изменилась. Все понимали — это не теоретические выкладки. Это подготовка к реальным сражениям между командами.

— Человек непредсказуем, — голос Керженского прозвучал тише, заставляя нас напрягать слух. — Тварь атакует когтями — всегда. Человек может ударить мечом, кинжалом, голыми руками, плюнуть ядом, бросить песок в глаза. Тварь сражается до смерти. Человек может притвориться мертвым, сдаться, а потом ударить в спину.

Он прошелся вдоль рядов, заглядывая в лица.

— Вы думаете, что хорошо знаете своих товарищей? Чушь! В бою человек меняется. Тихоня становится берсерком. Храбрец — трусом. Друг — предателем. Я видел, как родные братья сражались друг с другом насмерть за лишнюю руну. Видел, как любовники вырывали друг другу глаза. Видел.

Остановился возле нашей команды.

— Вы, — он указал на меня. — Четырехрунник. Встаньте.

Я поднялся, ощущая на себе взгляды всего зала.

— Как вас зовут?

— Олег Псковский.

— Врете, — спокойно возразил Керженский. — Но не в этом дело. Вы лидер по силе в своей команде. Скажите, кого из товарищей вы убили бы первым, если бы пришлось?

Вопрос был как удар под дых. Я молчал, не в силах признаться, что убил бы самого слабого.

— Молчите? Правильно. Но жертву уже выбрали. Вижу по глазам. Убили бы самого слабого — меньше риска. Или самого сильного — убрать конкурента, пока есть шанс. Так?

Я продолжал молчать, но Керженский и не ждал ответа.

— Садитесь. И запомните все — в смертельном бою с человеком нет правил. Совсем! Плюйте в глаза, бейте в пах, кусайте, царапайте, вырывайте волосы и выдавливайте глаза, если это необходимо. Честь? Благородство? Оставьте эти сказки для древних сказителей. Выживает не самый честный, а самый хитрый.

Профессор вернулся к трибуне и на мгновение замолчал, собираясь с мыслями.

— Теперь о стратегии. Она отличается от тактики как небо от земли. Тактика — это как выиграть бой. Стратегия — как выиграть войну. А вы, хорошие мои, ведете войну. Войну за выживание.

На экране появилась схема — двенадцать разноцветных кругов.

— Двенадцать команд. К концу первого этапа в каждой из них останется максимум по десятку кадетов. Каждая из объединенных команд будет насчитывать примерно по сто человек. А к концу второго этапа в живых останется пятьсот или шестьсот человек — примерно столько же, сколько вас в этом зале.

Керженский сделал паузу и оглядел зал.

— Так как же выжить? Стать сильнейшим? — Керженский покачал головой. — Я знал парня с восемью рунами. Его убили три двухрунника — отравили, сбросили в яму и забили камнями, пока он корчился от яда. Сила — это хорошо, но недостаточно.

Схема на экране изменилась. Некоторые из кругов были соединены друг с другом линиями.

— Альянсы! Вот ключ к выживанию. Но и тут есть подвох. Заключите альянс с сильным — и он использует вас как пушечное мясо. Заключите альянс со слабым — и придется защищать его задницу. Альянс с равным — рано или поздно придется решать, кто главный.

По залу прокатился нервный смешок.

— Идеальный альянс — временный. На одну-две задачи. Выполнили — разошлись. Никаких клятв, никаких обещаний вечной дружбы. И главное — всегда имейте план отступления. План выхода из альянса. В тот самый момент, когда его заключаете!

Керженский взглянул на часы — старинный механизм на цепочке.

— Времени осталось немного, поэтому последнее и самое важное. Психология боя. Наполовину сражения выигрываются до того, как обнажены мечи. Как? Запугиванием!

Он внезапно активировал все двенадцать рун. Зал залило золотое сияние такой силы, что пришлось зажмуриться. Давление его ауры обрушилось на нас подобно горной лавине. Несколько человек упали со скамей, некоторые закричали от боли.

И так же внезапно все прекратилось.

— Вы видели? — Керженский даже не напрягся. — Половина из вас уже проиграла бой. Испугалась, закрыла глаза, показали слабость. В реальном сражении вы были бы мертвы, хотя все вместе можете меня убить.

Он разгладил ткань пиджака на груди и смахнул с нее невидимую пылинку.

— Страх — главный враг воина. Но и главный союзник, если использовать его правильно. Противник боится вас? Отлично — давите психологически. Рычите, смейтесь, демонстрируйте силу. Вы боитесь противника? Не показывайте этого! Улыбайтесь, шутите, делайте вид, что все под контролем.

Кто-то поднял руку — девушка из восьмой команды.

— Разрешите вопрос? Как не бояться, когда очень страшно?

Керженский улыбнулся — впервые искренне.

— Никак, милая. Страх — это нормально. Это инстинкт самосохранения. Вопрос в том, контролируете ли вы его. Паникуете? Мертвы. Игнорируете? Тоже мертвы — страх часто предупреждает об опасности. Принимаете и используете? Вот это правильно.

Он прошелся по залу, пристально глядя нам в глаза.

— Страх обостряет чувства. Ускоряет реакцию. Пробуждает возможности, о которых вы даже не подозреваете. Научитесь с ним дружить, и он спасет вам жизнь. Спасет ни один раз.

Профессор снова взглянул на часы.

— На этом вводная часть окончена. После десятиминутного перерыва мы приступим к обсуждению конкретики, а уже завтра вы начнете применять полученные знания на практике. И поверьте — теория и практика отличаются как небо и земля.

Он направился к выходу, но остановился у дверей.

— Ах да, чуть не забыл. Командные бои. С завтрашнего дня вы будете сражаться не только на аренах. Полноценные столкновения команда на команду. Пять на пять, десять на десять, все против всех. Готовьтесь. Это будет поучительно и полезно.

Керженский вышел, оставив нас переваривать услышанное. Зал взорвался криками. Командные бои — это меняло все. Теперь мало быть сильными. Нужно научиться сражаться как единое целое.

Глава 7 Практика, меняющая теорию

Воздух в палатке был спертым. Запах пота и только что съеденного ужина смешивался с дымом от фитилей, навевая мысли о славном походном прошлом наших героических предков. Масляные лампы, развешанные под потолком, отбрасывали неровные тени на грубо сколоченные столы, за которыми сидели тридцать три выживших кадета. Тени плясали и извивались, словно живые существа, готовые в любой момент сорваться с места и наброситься на нас.

Я сидел на краю лавки, подперев голову рукой, и боролся с желанием зевнуть. Веки наливались свинцом, а в висках пульсировала тупая боль от недосыпа и постоянного напряжения. Третий день подряд мы разбирали тактические задачи, и мой мозг уже отказывался воспринимать бесконечные вариации одних и тех же маневров.

Ростовский в очередной раз водил пальцем по карте, исчерченной разноцветными стрелками и кружками, объясняя план предстоящей охоты. Все эти стрелочки, кружочки и линии сливались в один бессмысленный узор, похожий на детские каракули. Он объяснял суть своего плана с таким пафосом, словно от него зависела судьба всей Российской Империи.

— Итак, еще раз, — голос Юрия звучал уверенно, почти самодовольно. — Тварь засела здесь, в Медвежьем логе. Это особь шестого, возможно седьмого ранга. Крупная, но не критически опасная для нашей группы.

Он обвел взглядом присутствующих, убеждаясь, что все следят за его объяснениями. Серые глаза Ростовского блестели в неровном свете ламп, придавая его лицу хищное выражение. Новоиспеченный командир явно наслаждался властью, как кот — сметаной. Каждый его жест был преувеличенно величественным, каждое слово — взвешенным и важным, словно он уже видел себя великим полководцем из древних хроник.

— Первая группа под командованием Тверского заходит с севера, — продолжил Ростовский, тыкая в соответствующую точку на карте. — Их задача — отвлечь внимание Твари, заставить развернуться спиной к основным силам. Вторая группа во главе с Угличским обходит с юга, создавая видимость окружения. Они должны шуметь, кричать, бить мечами по деревьям — словом, создавать иллюзию массированной атаки. Третья группа…

Я перестал слушать. План был стандартным до зевоты — окружение, отвлекающий маневр, ложная лобовая атака, и удар основными силами с флангов. Прекрасная тактика, прямо по заветам Керженского, который, в свою очередь, пересказывал «Искусство войны с Тварями» — древний трактат, написанный якобы самим Олегом Мудрым. Любой мало-мальски образованный человек понимал, что стиль изложения принадлежит более позднему периоду, но достоинств учебника это не умаляло. Благодаря отцу я знал эту книгу практически наизусть, хотя и сомневался.

Тактика — тактикой, но нас осталось всего тридцать три человека. В авангарде и арьергарде — по шесть человек, остальные — на флангах. Если что-то пойдет не так, если Тварь окажется сильнее или хитрее, чем мы предполагаем, то потери будут катастрофическими. Мы и так потеряли больше половины команды, еще несколько неудачных вылазок — и от седьмой команды останется лишь жалкая горстка неудачников.

Но главным для меня было вовсе не это. Пятая руна. Мне нужна была пятая руна, и охота на высокоранговую Тварь — отличный шанс ее получить. Ансуз — руна знания и контроля, способная подчинять слабые умы и усиливать ментальные атаки. С ней я стану на голову сильнее любого четырехрунника. Но для этого нужно нанести решающий удар Твари. Последний, смертельный. И сделать это так, чтобы выглядело естественно, как часть общего плана.

Проблема была в том, что этот самый последний удар Ростовский приберег для себя. Он практически прямым текстом заявил об этом вчера вечером. Юрий хотел получить четвертую руну как можно скорее, чтобы сравняться со мной по силе и статусу. А я желал получить пятую, чтобы не отставать от командира второй команды, Ярослава Тульского, который уже красовался с пятью рунами на запястье и смотрел на всех нас как на грязь под ногтями.

— Третья группа во главе со мной атакует с востока в момент максимальной дезориентации противника, — Ростовский постучал по карте для пущей убедительности. — Псковский со своей пятеркой прикрывает западный фланг, не давая твари уйти в чащу.

Я кивнул, изображая внимание. Западный фланг — не самая выгодная позиция для нанесения решающего удара. К тому же нам уготована роль ощетинившегося мечами щита. Ростовский явно пытался держать меня подальше от центра событий, опасаясь, что я попытаюсь перехватить его триумф. Но планы имеют свойство рушиться при столкновении с реальностью. Особенно когда речь идет о Тварях высокого ранга.

— Вопросы? — Юрий окинул нас горящим от возбуждения взглядом.

Ответом ему было молчание. Никто и не подумал шутить о том, что он подражал манере общения Гдовского. Хотя сходство было разительным — та же интонация, та же пауза после вопроса, даже поза скопирована один в один. Все устали от бесконечных разборов, все хотели действия. Даже самые осторожные начинали проявлять нетерпение после трех дней теоретической подготовки.

— Отлично, — произнес Ростовский после небольшой паузы. — Тогда всем приготовиться. Выступаем через час, когда стемнеет. Проверьте оружие, подготовьте факелы. И помните — никакой самодеятельности. Действуем строго по плану.

— Особенно это касается тебя, Псковский, — добавил он, глядя мне прямо в глаза. — Никаких героических выходок. Ты прикрываешь фланг и только. Понял?

— Как скажешь, командир, — я изобразил покорность, мысленно усмехаясь.

Кадеты начали расходиться, обсуждая предстоящую охоту. Голоса сливались в невнятный гул — кто-то спорил о расстановке сил, кто-то вспоминал прошлые охоты, кто-то просто жаловался на усталость. Я остался сидеть, разглядывая карту.

Ситуация казалась искусственной. Слишком удобно — ровно двенадцать высокоранговых Тварей, по одной на каждую команду, да еще и расположившихся на достаточном удалении друг от друга. Словно кто-то специально расставил их, как фигуры на шахматной доске. Во время моих ночных вылазок я ни разу не ощущал такой концентрации сильных особей в окрестностях Крепости.

Гдовский, все это время молча наблюдавший за нашим совещанием из угла палатки, поднялся и направился к выходу. Его массивная фигура двигалась с удивительной для такой комплекции легкостью — десять рун давали не только силу, но и идеальный контроль над телом. Проходя мимо меня, он едва заметно кивнул — то ли одобрил мое поведение, то ли предупредил. С ним никогда нельзя было понять наверняка.

— Интересная расстановка сил, не правда ли? — пробормотал наставник, не останавливаясь. Слова были сказаны так тихо, что я едва их расслышал. — Иногда проигрыш оборачивается победой, а победа — поражением. Помни об этом, кадет Псковский!

Прежде чем я успел ответить или хотя бы осмыслить сказанное, Гдовский уже вышел из палатки, оставив меня наедине с загадочным предупреждением.

— Как тебе план? — спросил Ростовский, дождавшись, когда палатка опустела.

Проверяет. Ждет критики, возражений, попыток перехватить инициативу. В его взгляде читалось все — и страх потерять едва обретенную власть, и готовность защищать ее любой ценой, и затаенная обида за месяц, когда он был вынужден подчиняться мне. Но я не собирался играть в эти игры.

— Ты командир, ты и решай, — ответил я ровно, без тени иронии. — Роли распределил грамотно, порядок действий логичный. Что еще нужно?

На его лице промелькнуло удивление, быстро сменившееся подозрением. Левый глаз Юрий едва заметно дернулся — верный признак нервного напряжения. Ростовский все еще не мог привыкнуть к моей покладистости и ждал подвоха в каждом слове.

— Слишком легко ты сдался, Псковский, — процедил он сквозь зубы, понизив голос. — Что задумал?

— Ничего, — я пожал плечами с самым невинным видом. — Просто устал от всей этой возни. Ты хотел командовать — командуй. Я хочу дожить до конца Игр — и помгу тебе сделать то же самое.

Ростовский прищурился, явно не веря ни единому моему слову. Его пальцы забарабанили по столу — нервный жест, который он так и не смог искоренить.

— И ты просто так отдашь мне Тварь? — спросил он после долгой паузы. — Позволишь получить четвертую руну?

— А с чего ты взял, что я буду тебе мешать? — я беспечно потянулся, сцепив руки за головой. — Делай что хочешь, командир. Убивай Тварь, получай руну, купайся в славе. Мне плевать.

Ложь, конечно. Мне было далеко не плевать. Но Ростовский не должен был знать о моих истинных планах. Пусть думает, что победил, что сломил мою волю к лидерству. Самоуверенность — худший враг воина. Так всегда говорил мой наставник.

Час пролетел быстро. Я провел его, проверяя снаряжение и инструктируя свою пятерку. Когда последние лучи солнца скрылись за кронами деревьев, мы выстроились в шеренгу на краю лагеря. Тридцать три фигуры в потрепанных одеждах, с мечами на поясах и решимостью в глазах. Точнее, тридцать две — Ростовский стоял перед нами, изображая уверенного и опытного лидера.

— Помните, — его голос разнесся в вечерней тишине. — Это не обычная охота. Тварь высокого ранга может убить любого из нас одним ударом. Не геройствуйте, следуйте плану, прикрывайте товарищей. И да поможет нам Единый.

— Единому плевать на нас, — пробормотал Свят, но Ростовский сделал вид, что не услышал.

Мы двинулись в путь гуськом, соблюдая дистанцию. Лес встретил нас привычной прохладой и запахом прелой листвы. Откуда-то издали доносились голоса других кадетов — все двенадцать команд одновременно выдвинулись на охоту.

Ноги сами находили тропу в сгущающихся сумерках. За месяц тренировок мы научились двигаться по лесу практически бесшумно. Каждый шаг выверен, каждое движение рассчитано — ни одной сломанной ветки, ни одного неосторожного шороха. Руны на запястьях давали преимущество — ночное зрение позволяло различать каждую кочку, каждый корень на пути.

По мере продвижения вглубь леса атмосфера становилась все более гнетущей. Обычные ночные звуки — уханье сов, шорох мелких зверьков — стихли, словно вся живность предчувствовала приближение чего-то страшного. Даже ветер утих, оставив нас в абсолютной тишине, нарушаемой лишь приглушенным звуком наших шагов.

Медвежий лог находился в пяти километрах от лагеря — глубокая расщелина между холмами, заросшая густым кустарником. Когда-то здесь действительно обитали медведи, но с появлением Тварей обычные хищники покинули эти места или были съедены. Идеальное место для логова крупной Твари. И идеальная западня для неопытных охотников.

Мы остановились на краю лощины, укрывшись за стволами вековых сосен. Могучие деревья возвышались вокруг как молчаливые стражи, их густые кроны терялись в вышине. Внизу царила непроглядная тьма, даже мое усиленное зрение не могло пробиться сквозь эту завесу. Но чувства, обостренные рунами, улавливали присутствие Твари. Что-то огромное пряталось там, в глубине. Что-то сильное и очень голодное.

— По местам, — скомандовал Ростовский шепотом. Его голос слегка дрожал от напряжения, хотя он старался это скрыть. — Первая и вторая группа — в обход, на позиции. Третья — за мной. Псковский, твои люди остаются здесь до сигнала.

Я кивнул, наблюдая, как кадеты бесшумно растворяются в темноте. Свят бросил на меня короткий взгляд перед тем, как исчезнуть в зарослях — в его глазах читалось беспокойство. План был прост — выманить Тварь из логова, окружить, атаковать со всех сторон. На бумаге все выглядело красиво. В реальности…

Я повернулся к своей пятерке. Анна Торжковская вцепилась в рукоять меча так сильно, что костяшки ее пальцев побелели. Елена Старицкая внешне выглядела спокойной, но я видел, как подрагивает мышца на ее щеке. Василий Дмитровский нервно облизывал губы, а Михаил Костромской беззвучно шевелил губами, видимо, молясь Единому. Один лишь Бореслав Зарубский был спокоен, впрочем, как и всегда.

— В бой не лезем и действуем строго по полану, — прошептал я, стараясь вложить в голос уверенность, которой не чувствовал. — Мы на фланге, наша задача простая — не дать Твари уйти. Никакого геройства, просто стойте стеной и машите мечами. Понятно?

Они закивали, хотя страх в их глазах не уменьшился. Что ж, страх — это нормально. Я и сам боялся до дрожи в коленях. Не чувствуют страха только сказочные герои и блаженные. Главное, чтобы он не парализовал в критический момент.

Первый крик раздался уже через пару минут. Короткий, оборванный на полуслове. Затем — треск ломающихся деревьев и рев, от которого кровь застыла в жилах. Не рев земного зверя — механический скрежет, похожий на скрежет металла по камню. Словно огромная машина для убийств пробудилась от сна и жаждала крови.

— Это не шестой ранг, — прошептал стоящий рядом Зарубский, и его обычно невозмутимое лицо побелело как полотно. — И даже не седьмой!

Я молча кивнул. Судя по звукам, Тварь была огромной. И очень, очень злой. План Ростовского только что полетел коту под хвост — никакой заслон не выстоит против существа, способного ломать огромные деревья как спички.

Из лощины вырвалось похожее на паука существо размером с небольшой грузовик. Тварь была покрыта иссиня-черным хитиновым панцирем. Он светился неоновым светом — фосфоресцирующие полосы создавали несимметричный узор на черном хитине. Восемь массивных ног, окружающих округлое тело подобно высокому частоколу, перемещались быстро и слаженно. Их движение сопровождалось механическим скрежетом, словно внутри существа работали шестеренки и поршни Небольшую голову венчали четыре алых глаза, а с раскрытых, щелкающих жвал капала слизь.

План Ростовского развалился в первые же секунды боя. Тварь не стала ждать, пока мы ее окружим. Она атаковала сама, сметая молодые деревья как спички. Движения существа были неестественно быстрыми для его размеров — оно перемещалось рывками, словно пространство вокруг него искажалось. Первая группа Свята даже не успела занять позиции — чудовище обрушилось на них лавиной хитина и когтей.

— Атакуем! — заорал Ростовский, активируя руны. Его голос сорвался на визг — паника пробилась сквозь маску уверенного лидера. — Всем атаковать!

Бестолковый приказ, порожденный страхом и растерянностью. Такие же еще три недели назад отдавал я сам, когда впервые столкнулся с Тварью. Но выбора не было. Мы ринулись вниз по склону, выхватывая мечи на бегу. Клинки вспыхнули золотым светом — десятки ярких огней в ночной тьме. Свет отражался от хитинового панциря Твари, создавая иллюзию, будто мы атакуем существо, сотканное из огня и воды.

Тварь развернулась с пугающей для своих размеров скоростью. Четыре алых глаза сфокусировались на нас. В них читался холодный, нечеловеческий интеллект. Жвалы размером с человеческую руку громко защелкали, издавая звук, похожий на лязг садовых ножниц. Из пасти раздался утробный рык, от которого заложило уши и по телу пробежала дрожь первобытного ужаса.

Святослав со своей группой пытался отвлечь чудовище, атакуя с тыла. Их мечи с приглушенным звоном скользили по панцирю, оставляя лишь неглубокие царапины. Золотые клинки высекали искры из хитина, но не могли пробить естественную броню существа.

Тварь крутнулась вокруг своей оси с невозможной для такой массы легкостью и сомкнула жвала вокруг Анны Торжковской. Девушка даже не успела закричать. Тварь мотнула головой, и четыре части тела девчонки полетели на пятящихся в ужасе кадетов.

— Целимся по ногам! — в панике крикнул Ростовский. — Панцирь не пробить!

Это было и ежу понятно. Любой дурак видел, что наши мечи не могут повредить хитиновую броню. И легче сказать, чем сделать. Тварь двигалась с кошмарной скоростью, каждый удар ее конечностей оставлял глубокие борозды в земле. Мы были для нее назойливыми мухами — раздражающими, но не опасными.

Дмитрий Пересопский прыгнул вперед, целясь в основание передней ноги. Тварь заметила его и развернулась всем корпусом. Жвала сомкнулись на талии парня. Я услышал хруст позвоночника — сухой, отчетливый звук, похожий на треск ломающейся ветки. Верхняя половина тела упала в одну сторону, нижняя — в другую. Предсмертный крик оборвался, едва зазвучав. Из разорванного торса хлынули внутренности, а ноги еще несколько секунд дергались в предсмертных судорогах.

Кадетов охватила паника. План провалился окончательно, парни и девчонки метались по поляне, уходя от молниеносных выпадов Твари, и даже не думали атаковать. Николай Мологский бросил меч и ломанулся в лес, но Тварь настигла его одним прыжком, пронзив спину острым когтем. Ростовский метался по поляне, выкрикивая противоречивые приказы, которые никто не слушал. Его голос срывался на визг, а руки тряслись так сильно, что он едва удерживал меч.

Именно в этот момент, глядя на бой глазами рядового бойца, я отчетливо понял, в чем наша проблема. Мы боялись сильных Тварей. Все, как один. Этот страх был вбит в нас с раннего детства — историями о чудовищах, способных уничтожить целые отряды, рассказами выживших в Прорывах и многочисленные фильмами. Мы не хотели умирать, идя на смертельный риск. И потому проигрывали. Страх парализовал, лишал способности думать и действовать рационально.

Нужно было что-то менять. Немедленно. Иначе через несколько минут от седьмой команды останутся только окровавленные останки.

— Свят! — заорал я, перекрывая рычание Твари. — Заманивай ее под деревья! К той сосне!

Я указал мечом на могучее дерево с толстыми нижними ветвями. Древний исполин возвышался на краю поляны, его нижние ветви были толщиной с человеческий торс и простирались далеко в стороны на высоте нескольких метров — идеальная позиция для атаки сверху.

Тверской все понял без лишних объяснений. Он активировал Турисаз и начал перемещаться в пространстве, мелькать перед пастью Твари, дразня ее короткими выпадами светящегося золотом клинка. Свят появлялся то справа, то слева, каждый раз нанося легкий удар по передним ногам — недостаточный, чтобы причинить вред, но достаточный, чтобы разозлить.

— Эй, уродина! — закричал он, уворачиваясь от щелкающих жвал. — Сюда! Догони, если сможешь!

— Тверской, ты спятил! — заорал Ростовский. — Она тебя сожрет!

Но Свят не слушал. Он продолжал свой смертельный танец, каждую секунду рискуя оказаться в жвалах чудовища. Я видел, как напряжены его плечи, как пот струится по лицу — использование Турисаз для постоянных перемещений выжигало энергию с чудовищной скоростью.

Тварь клюнула на приманку. Разъяренная назойливым противником, она устремилась за Святом, ломая кусты и молодые деревца. Ее массивное тело раскачивалось при движении, а лапы семенили по камням, скрежеща когтями.

Я активировал все четыре руны. Феху — базовое усиление, Уруз — выносливость, Турисаз — сила, Ансуз — ментальная ясность. Сила хлынула в тело волной, мышцы налились мощью, время замедлилось. Мир стал четче, ярче — я отчетливо видел каждую каплю слюны на жвалах, каждую царапину на глянцевом хитиновом панцире.

Я сделал несколько глубоких вдохов, готовясь к прыжку. Нужно было рассчитать момент идеально — слишком рано, и Тварь успеет отреагировать, слишком поздно — и возможность будет упущена. Мышцы натянулись как струны, готовые лопнуть от напряжения.

Дождавшись, когда Тварь оказалась под сосной, я переместился в пространстве. Реальность смазалась, желудок подпрыгнул к горлу — накатило знакомое ощущение падения в бездну, когда все внутренности выворачиваются наизнанку, а мир превращается в калейдоскоп красок. Я возник на толстой ветви в трех метрах над землей. Ветка прогнулась под моим весом, но выдержала — старое дерево было крепким.

Тварь была прямо подо мной. Сверху я видел уязвимое место — сочленение головы и туловища, где массивный панцирь соединялся с головой, зияла узкая щель — не больше пальца шириной, но достаточная для клинка. Идеальная мишень.

Время замедлилось. Я видел, как Свят в последний момент уходит в сторону, как Тварь поворачивает голову, следя за ним, как ее передние ноги напрягаются для нового броска. Это был мой шанс — единственный и неповторимый. И я прыгнул, направив меч острием вниз.

Удар был сокрушительным. Преодолев сопротивление плоти, золотое лезвие прошло сквозь тонкие пластины с хрустом, похожим на звук ломающейся яичной скорлупы. Клинок вошел по самую рукоять, и я почувствовал ритмичную пульсацию — возможно, это было сердце существа или его аналог.

Чудовище содрогнулось и взвыло — механический визг перешел в ультразвук, закладывая уши. Я вцепился в рукоять обеими руками, удерживаясь на спине бьющейся в агонии твари. Хитиновый панцирь под ногами был скользким от крови, и я едва не соскользнул вниз, под ноги умирающей Твари.

Она металась по поляне, пытаясь сбросить меня, но я держался с упорством клеща. Кровь — черная в свете луны, вязкая, пахнущая машинным маслом — хлестала из раны, заливая меня с ног до головы. Постепенно конвульсии становились слабее. Тварь покачнулась, сделала несколько неуверенных шагов и осела на брюхо. Механический скрежет сменился хрипом, затем бульканьем, и наконец стих совсем. Ее ноги затряслись в предсмертных судорогах, а жвала защелкали со скоростью детских трещоток. Алые глаза начали тускнеть, теряя свой зловещий блеск. Еще несколько судорог — и Тварь затихла навсегда.

Я лежал на спине мертвого чудовища, тяжело дыша. Каждый мускул горел от перенапряжения, руки тряслись от усталости, а в висках стучала кровь. Активация всех четырех рун одновременно выжгла почти все силы — еще немного, и я потерял бы сознание.

Кровь Твари продолжала толчками вытекать из раны, но я продолжал держать в руках гарду, чтобы не упустить пятую Руну. Но Единый оказался глух к моим мольбам. Знакомого жжения на запястье не последовало, а золотое сияние не озарило руку.

Тишина, наступившая после боя, казалась оглушительной. Выжившие кадеты медленно собирались вокруг поверженного чудовища, не веря в собственное спасение. Их лица напоминали бледные маски.

Меч со скрежетом вышел из раны, издав влажный чавкающий звук. Я спрыгнул с мертвой Твари, перекатился по земле и вскочил на ноги. Ноги подогнулись — усталость накатила волной, но я удержался, опершись на воткнутый в землю клинок.

— Мологский! — крик Свята вырвал меня из транса. — Николай еще жив!

Я повернулся и увидел Юрия, склонившегося над телом раненого кадета. Николай Мологский лежал на земле в луже собственной крови. Его лицо было мертвенно бледным, губы посинели, но грудь слабо вздымалась. Коготь Твари прошел через спину, распорол живот, и внутренности вывалились наружу. Он потерял сознание, но все еще дышал. Парень был обречен, и все это понимали. Вопрос был лишь в том, как долго он будет мучиться.

Ростовский поднял меч. В лунном свете я увидел его лицо — перекошенное от гнева, с горящими от ярости глазами. Он добил умирающего одним точным ударом в сердце, даже не взглянув Николаю в глаза — просто воткнул клинок и выдернул обратно, как мясник на бойне. А затем медленно повернулся ко мне.

— Какого хрена⁈ — заорал он, переместившись ко мне одним прыжком. Воздух вокруг него искрил от едва сдерживаемой рунной энергии.

Его горящий золотом меч уперся мне в грудь, прямо над сердцем. Острие прокололо тонкую рогожку и коснулось кожи — еще чуть-чуть, и прольется моя кровь. В глазах Ростовского плескалась ярость — чистая, неприкрытая, граничащая с безумием.

— Тварь была моей! — закричал он, брызжа слюной. — Моей, понимаешь⁈ Я командир! Я должен был нанести последний удар!

Вокруг нас собрались остальные кадеты. Никто не вмешивался — все смотрели и ждали, что произойдет дальше. В их глазах читался не страх, а болезненное любопытство — кто победит в этом противостоянии? Сможет ли новый командир удержать власть? Или же старый вернет ее силой, невзирая на выбор команды?

Я медленно поднял руку и отодвинул клинок в сторону. Металл неохотно поддался — Ростовский держал его крепко, но ударить не решился. Его рука дрожала от напряжения, но страх перед четырехрунником и карой Гдовского был сильнее гнева.

— Не за что, — произнес я с ухмылкой и шагнул навстречу Юрию, слегка задев его плечом.

— Это еще не конец, — прошипел он мне вслед. — Клянусь Единым, ты поплатишься за это!

Я ушел с поляны не оглядываясь. Позади остались мертвая Тварь, разъяренный командир и приходящие в себя кадеты. Впереди был темный лес и обратная дорога в лагерь. Больше всего хотелось смыть с себя кровь Твари и побыть в одиночестве.

Глава 8 Любовь и смерть

Наступил серый и холодный вечер воскресенья. Дня, когда сильнейшие убивают слабейших на черных аренах Крепости во славу Единого. Дня недели, который я буду ненавидеть всю жизнь.

Мы мерзли на плацу под проливным дождем. Холодные струи хлестали по лицу и стекали с насквозь промокшей одежды на грязь под ногами. Вода заливала глаза, но никто не смел вытереть лицо. Гдовский стоял в центре, а мы — напротив, большим полукругом. Наставник подводил итоги недели.

Последние дни слились в один бесконечный круговорот тренировок, лекций и ночных вылазок — я возобновил ночную охоту на Тварей. Ростовский демонстративно меня не замечал — проходил мимо, не глядя в глаза, и отдавал приказы через десятников, словно я превратился в призрака.

Серые глаза Юрия становились ледяными каждый раз, когда наши взгляды случайно пересекались. В них читалась не просто обида — жгучая ненависть человека, у которого отняли заслуженную награду. Его молчаливая отстраненность была красноречивее любых слов. Новоиспеченный командир не простил мне убийство высокоранговой Твари, лишившее его четвертой руны.

Тверской, напротив, забыл все обиды. После смерти Вележской он изменился — прежняя замкнутость исчезла, уступив место почти болезненной потребности в общении. Он проводил со мной каждую свободную минуту, словно боялся остаться наедине с собственными мыслями. Мы вместе тренировались, ели за одним столом и говорили о всякой всячине до глубокой ночи. Иногда Свят молча сидел рядом и смотрел вдаль. Для него было важно чувствовать рядом дружеское плечо.

Я стоял напротив Гдовского и держал спину прямо, чувствуя, как протестуют уставшие мышцы. Свежий шрам от когтей Твари третьего ранга напоминал о себе острой болью. Ночные охоты, к которым я вернулся вопреки всем запретам, выжигали силы. Но они были необходимы — не ради новых рун, а чтобы заглушить навязчивые мысли. Мысли о бессмысленности происходящего, о реках пролитой крови, о лицах убитых мною парней.

— Итак, — начал наставник, и его голос легко перекрыл шум дождя. — Сегодня вам предстоят сражения на аренах. Навылет. Но прежде мы разберем вашу тактическую несостоятельность. Еще раз. Чтобы выжечь ошибки на подкорке! Ростовский, доложи план разработанной тобой операции!

Юрий сделал шаг вперед. Его движения были четким и выверенными. Мокрые волосы прилипли к его лбу, но голос звучал уверенно.

— Окружение с четырех сторон, отвлекающий маневр первой группы, основной удар с флангов!

— Прекрасно! — Гдовский хлопнул в ладоши с преувеличенным энтузиазмом. — Классическая схема из учебника! А теперь расскажи, что пошло не так?

Ростовский замялся. Его щека дернулась, а губы сжались в тонкую полоску — верный признак нервного напряжения. Капли дождя стекали по красивому лицу, превращая его в бледную маску.

— Ранг Твари оказался выше предполагаемого…

— Тварь была именно того ранга, который я тебе сообщил! — перебил Гдовский, и его голос звериным рыком хлестнул по барабанным перепонкам. — Проблема не в Твари, а в вас! В вашем страхе, панике и полной неспособности адаптироваться к изменяющейся ситуации!

Он прошелся вдоль строя, останавливаясь перед каждым кадетом. Его тяжелые ботинки хлюпали по лужам, разбрызгивая грязную воду. Кадеты съеживались под его взглядом, словно пытаясь стать меньше, незаметнее.

— Вы цеплялись за план, как утопающие — за соломинку! А когда стало очевидно, что он не работает, продолжали тупо следовать схеме, вместо того чтобы импровизировать! Результат — трое убитых, двое тяжелораненых! И то лишь потому, что вам повезло!

Гдовский остановился передо мной. Его темные глаза буравили меня, словно пытаясь заглянуть в самую душу.

— Многие из вас выжили лишь благодаря самовольным действиям кадета Псковского! Его выходка тоже заслуживает отдельного разбора! Нарушение приказа — это не героизм, а преступление! В реальных боевых условиях за такое казнят на месте!

Я молчал, чувствуя на себе взгляды товарищей.

— Вы до сих пор не поняли разницу между теорией и практикой! — продолжил наставник, вернувшись в центр площадки. — На бумаге все красиво — стрелочки, кружочки, линии атаки. В реальности Тварь не будет ждать, пока команда выстроится по схеме! Она разорвет на части, пока вы будете вспоминать, какая стрелочка куда ведет!

Гдовский активировал руны, и воздух вокруг него задрожал. Они вспыхнули ярким золотом, и я почувствовал давление его ауры — тяжелое, почти физическое.

— Керженский рассказывал вам о важности адаптации. О необходимости мгновенно менять тактику в случае необходимости. Но вы его не слушали! Надеюсь, что вы мечтали о подвигах и славе, а не о том, как затащить в постель очередную девчонку или парня!

Дождь усилился и перерос в настоящий ливень. Струи воды били по лицам с такой силой, что приходилось щуриться. Плац превратился в месиво — наши ноги утопали в жидкой глине по щиколотку. Мы стояли в грязи, продрогшие до костей, но никто не смел пошевелиться.

— Страх! — Гдовский выплюнул это слово как ругательство. — Вот ваш главный враг! Не Твари, не соперники на аренах, а ваш собственный, парализующий, всепоглощающий страх! Страх, который превращает воинов в трусливых крыс, готовых бежать при первой опасности! Вы боитесь умереть, боитесь боли, боитесь проиграть! И этот страх делает вас слабыми!

Он повернулся к Ростовскому. Юрий стоял, вытянувшись в струнку, но его руки мелко дрожали. Вряд ли от холода.

— Командир, который паникует при первой же неудаче, обрекает команду на смерть! Запомни это, если хочешь дожить до конца Игр! А ты паниковал, Ростовский! Орал как резаный поросенок вместо того, чтобы взять ситуацию под контроль!

Юрий побледнел, но промолчал. Его челюсти были стиснуты так сильно, что на скулах вспухли желваки.

— Псковский! — рявкнул Гдовский. — Твои действия были эффективны, но недопустимы! Ты нарушил приказ, поставил под угрозу всю операцию! Что, если бы промахнулся? Если бы Тварь успела отреагировать?

— Я был уверен в успехе, — ответил я, стараясь говорить ровно.

— Уверен⁈ — Гдовский рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Самоуверенность убила больше ариев, чем все Твари вместе взятые! Ты рисковал не только собой, но и жизнью товарищей!

Он снова обвел нас тяжелы взглядом. В его глазах я увидел усталость — глубокую, застарелую усталость человека, который слишком много раз видел, как гибнут молодые парни и девчонки. Усталость, трансформировавшуюся в равнодушие.

— План — это основа, но не догма! Учитесь думать, анализировать, принимать решения в условиях хаоса! Следующая охота может стать для вас последней, если не усвоите этот урок! И поверьте — я не буду оплакивать идиотов, которые сдохли из-за собственной тупости!

Гдовский махнул рукой, отпуская нас.

— Приведите себя в порядок — через час встречаемся в Крепости! Опоздавших ждет поединок со мной лично!

Кадеты начали расходиться, шлепая по лужам. Грязь чавкала под ногами, затягивая сандалии. Кто-то поскользнулся и упал лицом в жидкую глину под дружный хохот товарищей — даже в этом аду находилось место для грубого юмора. Я направился было к палатке, но передумал и бросился за Гдовским. Догнал его у крепостного рва — глубокой канавы, наполненной мутной дождевой водой.

— Наставник, постойте!

— Чего тебе, Псковский? — спросил он, не оборачиваясь.

— Зачем все это? — слова вырвались сами собой, годы воспитания и субординация полетели к чертям. — Зачем эти сражения с Тварями, в которых пацаны и девчонки гибнут почем зря? Какая тактика, какая стратегия? Вы совершенно правы — мы боимся Тварей, боимся до жути, и потому не можем сражаться эффективно! Мы дети, которых бросили в кровавую мясорубку! Нам нет и двадцати!

Я практически кричал, не в силах сдержать накопившуюся злость — горькие слова рвались из горла помимо моей.

— Уж лучше просто головы рубить — сначала Тварям, потом самым слабым ариям, а затем — по жребию! По крайней мере, это было бы честно! Без показухи с планами, тактикой и стратегией!

Гдовский медленно повернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или это лишь показалось мне в тусклом свете умирающего дня?

— Твари превратят таких мамкиных воинов в гуляш при первом же Прорыве, — спокойно возразил он.

Его голос звучал устало, словно он повторял эти слова сотни раз разным поколениям кадетов. Наставник отвел взгляд от моего лица и посмотрел на заходящее за тучи солнце. Багровый диск едва пробивался сквозь пелену рваных серых туч, окрашивая капли на его лице в цвет крови.

— Чтобы получить правильный ответ, нужно задать правильный вопрос, — Гдовский криво улыбнулся. — А чтобы задать правильный вопрос, нужно знать ответ. Парадокс, не правда ли? Так ответь на свой вопрос самостоятельно!

— Преодоление страха? — выкрикнул я, и мой голос сорвался на крик. — В этом смысл помимо набора рун?

— Именно так! — Гдовский кивнул.

— Что толку, если Тварь сильнее меня в три раза?

— Но ты же преодолел страх и убил ее⁈ Вопреки всей логике, вопреки расчетам! Четырехрунник против Твари восьмого ранга — на бумаге у тебя не было шансов!

— Это случайность! Везение! В следующий раз…

— В следующий раз ты будешь опытнее, — перебил Гдовский. — Олег, когда откроется Прорыв, никто не будет подбирать тебе соперников по рангу и количеству. Там будет настоящий хаос — Твари всех уровней, паника, безруни, мечущиеся в ужасе. И выживут только те арии, которые научились контролировать страх. Кто сможет смотреть смерти в лицо и не обоссаться от ужаса.

— Значит, будут еще сражения с Тварями?

— Конечно, — Гдовский пожал плечами. — Это неотъемлемая часть подготовки. Лучше потерять девять из десяти здесь, на Полигоне, чем всех — в Прорывах.

Я стиснул кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. По коже потекла горячая кровь, смешиваясь с дождевой водой.

— Расслабься, Олег, — неожиданно мягко сказал наставник и положил тяжелую руку мне на плечо. — Вы получаете здесь бесценный опыт. Сражений, построения отношений, создания и разрушения союзов — занимаетесь всем тем, что будете делать в белокаменных палатах, на дуэльных аренах и в Прорывах. То, что в обычной жизни растягивается на годы, здесь происходит за месяц. Концентрат жизни. Квинтэссенция опыта. Да, горькая, да, с привкусом крови — но бесценная.

Он крепко сжал мое плечо, притянул к себе и слегка приобнял.

— Возьми себя в руки, кадет, — тихо произнес наставник. — Поверь мне, все через это проходили. Не ты первый, не ты последний. Не сомневаются только маньяки и психопаты!

Гдовский похлопал меня по спине, отстранился и, посмотрев на прощанье в глаза, ушел в Крепость.

Следующий час я просидел на деревянной ограде, глядя на лес. Дождь постепенно стихал, превращаясь в мелкую морось. С листьев срывались тяжелые капли, падая на землю с глухим стуком, и отсчитывали последние минуты перед очередным актом кровавой пьесы. Закатное солнце все же пробилось сквозь тучи, заливая деревья кроваво-красным светом. Стволы сосен казались обагренными кровью, а тени между ними — бездонными провалами в преисподнюю.

Желание сбежать с этих проклятых Игр было почти физическим. Оно скручивало внутренности, заставляло сердце биться чаще. Я представлял, как встаю и иду в лес. Шаг за шагом удаляюсь от лагеря, от Крепости, от всего этого безумия.

Где-то там, за деревьями, есть нормальный мир. Мир, где восемнадцатилетние безруни учатся в университетах, занимаются спортом, ходят в кино, влюбляются и строят планы на будущее. В их жизни нет арен и ежедневных погребальных костров.

Просто встать и уйти в лес. Исчезнуть, раствориться, забыть обо всем этом кошмаре. Но я знал — за дезертирство полагается смерть. Медленная и мучительная, на глазах у всех кадетов.

Протрубил сигнальный горн. Низкий, вибрирующий звук прокатился по лагерю, заставляя сердце сжаться. Зов смерти. Приглашение на очередную бойню. Крепость ждала нас, словно ненасытная утроба огромной Твари.

Общий зал гудел как растревоженный улей. Сотни кадетов заполняли пространство между древними колоннами, создавая непрерывный поток шума. Голоса сливались в неразборчивый гул, в котором тонули отдельные слова и фразы. Факелы на стенах чадили из-за мороси и света почти не давали. Пахло потом, страхом, влажной одеждой и обреченностью.

Я пробирался сквозь толпу, высматривая знакомые лица. Команды как обычно держались обособленными группами, словно стаи волков, готовые в любой момент броситься друг на друга. В воздухе висело напряжение, почти осязаемое.

Высокие дубовые двери распахнулись, и в зал вошел воевода Ладожский в сопровождении всех двенадцати наставников. Они выстроились на возвышении, и я ощутил давление аур высших рунников. На их запястьях мерцало более сотни рун — сила, способная сровнять с землей небольшой город.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прокатился над залом. — Очередная неделя Игр подошла к концу. Настало время подвести очередные итоги!

Он сделал театральную паузу, обводя нас тяжелым взглядом.

— Результаты неутешительные. Из двенадцати высокоранговых Тварей убито лишь шесть. Общие потери команд составили сорок девять человек. Сорок девять молодых жизней за шесть трофеев! При таком раскладе к концу Игр в живых не останется никого!

По залу прокатился ропот. Цифры действительно были катастрофическими. Почти десять процентов от общего числа кадетов погибли за одну неделю. И это не считая предстоящих еженедельных поединков на аренах.

— Вы показали полную тактическую несостоятельность, неспособность работать в команде, паническую боязнь сильных противников! — продолжил Ладожский, и его голос стал жестче. — Толпа безруней справилась бы лучше!

Воевода махнул рукой, и за его спиной вспыхнули огромные экраны.

— Уже скоро перед вами встанут еще более сложные и опасные задачи, но сначала нужно добить оставшихся Тварей! Добить, пока они не явились сюда сами!

Экраны ожили, демонстрируя обновленный рейтинг. Наша седьмая команда поднялась на четвертое место — сказалось убийство высокоранговой Твари, пусть и не в соответствии с тактическим планом. Следом шли имена участников сегодняшних поединков.

Мое сердце ухнуло вниз. Кровь отлила от лица так резко, что на мгновение потемнело в глазах.

Нет. Только не это.

После убийства Твари Гдовский определил меня лучшим бойцом недели. Но в соперницы мне досталась девушка из девятой команды, занявшая последнее место по очкам. Вейра Кревская — я впервые увидел это имя.

Я судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Убивать мужчин было проще — можно было представить, что сражаешься с равным противником. Но девушка… Юная девушка, которая не имеет против меня ни единого шанса…

Я понимал, что рано или поздно это должно было произойти. Что придется убивать не только сильных противников, но и слабых. Не только мужчин, но и женщин. Но оказался не готов.

— Твою мать, — выругался я сквозь зубы и закрыл глаза.

Я устал. Устал убивать, устал каяться, устал искать оправдания. Каждая смерть оставляла на душе черную метку. Я чувствовал их тяжесть — десятки жизней, оборванных моей рукой. Иногда казалось, что эта тяжесть расплющит меня, вдавит в землю, не даст больше подняться.

Проще было бы стать бездушной машиной — рубить головы направо и налево, не задумываясь. Но что-то внутри меня все еще сопротивлялось окончательному падению в пропасть.

— Участники поединков, занять места! — прогремел голос воеводы.

Я поднялся на возвышение и направился к арене. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом. Пол под ногами казался вязким, затягивающим, не желающим отпускать. Древние камни хранили память о тысячах смертей — я чувствовал их холодное дыхание сквозь тонкую подошву сандалий.

Черные камни были холодными и скользкими от недавнего дождя. Вода собиралась в мелких углублениях, отражая пламя чадящих факелов. Эти камни помнили тысячи смертей — каждая капля пролитой крови впитывалась в их пористую поверхность, оставляя невидимый след.

Если бы они могли говорить, их рассказ стал бы бесконечной литанией предсмертных криков. Я встал в центре круга, ожидая соперницу. Она пересекла границу арены с противоположной стороны — хрупкая фигурка в мокром рубище.

Вейра Кревская казалась совсем юной — на вид не больше шестнадцати. Невысокая, худенькая, с тонкими запястьями и узкими плечами. Она двигалась неуверенно, словно каждый шаг требовал осознанного усилия. Полные губы мелко дрожали. На тонком запястье одиноко мерцала Феху — единственная руна.

Светлые волосы заплетены в косу, огромные голубые глаза смотрят с обреченной покорностью. В этих глазах не было даже проблеска надежды — только тихое принятие неизбежного. Она знала, что умрет. Знала и шла на смерть с достоинством, которому позавидовали бы многие опытные воины.

Рунный барьер вспыхнул вокруг нас, отрезая от внешнего мира. Неоновое сияние поднялось стеной, искажая пространство. Звуки зала стихли, словно кто-то накрыл нас голубым полупрозрачным колпаком. Теперь существовали только мы двое, и черные камни под ногами, жаждущие новой крови.

— Скольких ты убила? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо — слова с трудом проталкивались через пересохшее горло.

Мне нужно было услышать ответ. Убедить себя, что передо мной не невинная девочка, а такой же убийца, как я сам. Что моя совесть будет чиста. Почти чиста.

— Д-двоих, — запоздало ответила она, шмыгнув носом. Ее голос был тонким, почти детским. — На отборах…

— Парень у тебя был? — зачем-то спросил я.

Вопрос вырвался сам собой, нелепый и неуместный.

Она покраснела и отвела взгляд. Румянец расплылся по бледным щекам, делая ее еще более юной и беззащитной. Покачала головой — едва заметное движение. Парня не было.

Значит, она умрет, так и не познав любви. Не испытав первого поцелуя, первого прикосновения, первой близости. Восемнадцать лет жизни — и все они пройдут впустую, оборвавшись здесь, на мокрых камнях арены.

Я выругал себя последними словами. Зачем начал этот разговор? Зачем делаю больнее и ей, и себе? Внутри поднималась глухая злость — на себя и на проклятые Игры Ариев.

— Поцелуй меня, — тихо попросила она и посмотрела мне в глаза.

Я оторопел и отшатнулся. Не так! Не здесь! Не на арене!

Я отвел взгляд и представил, как мы гуляем по улицам Пскова. Как показываю ей Кремль и рассказываю легенды о княгине Ольге. Как мы сидим в маленькой кофейне у Церкви Единого, пьем горячий шоколад и флиртуем напропалую. Говорим о книгах, фильмах и делимся мечтами. Как бродим, держась за руки по вечернему городу до полуночи, а потом целуемся на мосту через Великую.

Но вместо этого я должен убить девчонку.

Мы не сговариваясь шагнули навстречу друг к другу. Я поднял левую руку и нежно коснулся ее шеи. Провел большим пальцем по щеке и губам. Посмотрел в широко распахнутые голубые глаза, наклонился и поцеловал.

Вейра ответила.

Мы стояли в черном круге арены и целовались. Это была не похоть. И не извращенная страсть. Лишь иррациональное желание подарить ей поцелуй перед смертью. Хотя бы поцелуй. Я не чувствовал возбуждения, только горечь от того, что должен убить эту красивую девчонку.

Это меня и спасло.

Руны на запястье вспыхнули золотом, сигнализируя об опасности, и я сместился в пространстве влево, уходя от удара меча Вейры. Золотой клинок задел мою спину, и кожу обожгла острая боль.

Я развернулся вокруг своей оси и располовинил девчонку одним ударом. А затем рухнул на колени рядом с агонизирующим телом и закричал. Крик рвался из самой глубины души — первобытный, животный вой. Я выл, пока в легких не кончился воздух, пока горло не заболело от напряжения. Выл как раненый зверь, как безумец, как человек, потерявший последние остатки души.

Барьер погас, признав смерть одного из бойцов. Я поднялся на ноги, даже не удосужившись вытереть окровавленный клинок, и вышел из черного круга. Толпа расступилась передо мной. Расталкивать никого не пришлось — кадеты сами шарахались в стороны от четырехрунника с безумным взглядом и окровавленным мечом в руке.

Выйдя из Крепости, я активировал Турисаз. Руна вспыхнула с такой силой, что на мгновение окружающее пространство окрасилось золотом. И мир смазался, превратившись в калейдоскоп сверкающих картин.

Я бежал. Бежал от себя. Перемещение за перемещением — жег рунную энергию, не считая затрат. Каждый прыжок забирал часть жизненной силы и причинял боль, но физическая боль была желанной — она отвлекала от боли душевной.

Я остановился у ручья. Того самого места, где впервые встретил Ладу. Где мы целовались под звездами, мечтая о будущем. Где она отвергла меня, осознав, кем я становлюсь.

Силы покинули меня. Я рухнул на колени у кромки воды, хватая ртом воздух. Легкие горели, словно я дышал раскаленным металлом. Кровь в висках стучала погребальным маршем по убитой девчонке.

Я с остервенением сорвал с себя окровавленную рубашку и швырнул ее в кусты. Ткань зацепилась за ветку и повисла как флаг — белый с красным, цвета невинности и смерти. Штаны полетели следом. Обнаженный, я бросился в ледяную воду ручья. Нырнул с головой и задержал дыхание до предела. Легкие горели, требуя воздуха, но я не поднимался. Хотелось раствориться в темной воде, исчезнуть навсегда.

Я вылез из ручья, когда холод пробрал до костей. Зубы стучали так громко, что эхо разносилось по лесу. Сел на большой камень, обхватив колени руками. И закрыл глаза.

Я пытался разобраться в себе. Понять, что чувствую. Но внутри была лишь пустота. Выгоревшая дотла пустыня, где не осталось места ни жалости, ни гневу, ни даже отвращению. Просто усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость от необходимости убивать.

Может, Вележская была права? Может, честнее признать себя чудовищем и наслаждаться процессом? Перестать мучиться угрызениями совести и принять свою натуру убийцы? Она хотя бы была честна перед собой. Не придумывала оправданий, не искала высший смысл в кровавой бойне.

Нет. Если я потеряю способность чувствовать вину, то окончательно превращусь в Тварь. Пусть лучше каждая смерть оставляет шрамы на душе. Пусть кошмары не дают спать. Это цена, которую я готов платить за остатки человечности.

Кусты за спиной зашуршали. Я мгновенно вскочил, выхватывая меч. Движение было инстинктивным — тело отреагировало быстрее разума. Месяц Игр превратил меня в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Клинок засиял золотом, готовый к бою. Мышцы напряглись, чувства обострились до предела.

На краю поляны появилась женская фигура. Стройная, изящная, до боли знакомая.

Лада стояла в трех метрах от меня и молча смотрела в глаза. Лунный свет серебрил ее волосы, превращая их в водопад жидкого металла. На ее левой щеке краснела царапина — тонкая линия от виска до подбородка. Новая отметина, которой не было при нашей последней встрече. В руке поблескивал обнаженный клинок. Я напрягся сильнее — она хочет меня убить? Так же, как Вейра?

Лада не вложила меч в ножны. Медленно, не сводя с меня глаз и демонстративно держа его в полусогнутой руке, шагнула навстречу. Каждое ее движение было плавным и выверенным — она тоже изменилась за эти недели. Прежняя непосредственность исчезла, уступив место хищной грации.

Я стоял как истукан, не в силах пошевелиться. Мой клинок все еще был обнажен, все еще светился золотом, но рука опустилась. Я не мог поднять оружие на нее. Не мог даже пошевелиться — словно невидимые цепи сковали тело.

Лада подошла вплотную, подняла руку и коснулась моей щеки. Так же, как я касался Вейры. Ее пальцы были теплыми, почти горячими.

— Олег, — прошептала она, глядя мне в глаза.

А затем поднялась на цыпочки и поцеловала.

Глава 9 Любовь и кровь

Утренний туман стелился над лагерем белой пеленой, превращая знакомые очертания палаток в призрачные силуэты. Я шел на собрание, едва передвигая ноги. Уже три ночи я проводил с Ладой в нашем тайном убежище у ручья, наплевав на все правила и запреты. Спал от силы два-три часа, но это того стоило. Каждое мгновение с ней было драгоценнее любого сна.

Общая палатка гудела как растревоженный улей. Кадеты двух команд — пятой и седьмой заняли почти все свободные места на грубо сколоченных лавках. Непривычно было видеть чужие лица среди своих. За месяц с лишним мы привыкли держаться обособленно, каждая команда — как отдельное племя со своими законами и иерархией.

Я протиснулся в задние ряды, стараясь остаться незамеченным. Глаза слипались от недосыпа, но стоило мне увидеть Ладу — и усталость как рукой сняло. Она сидела с кадетами пятой команды в противоположном углу, и при виде меня ее губы тронула едва заметная улыбка. Та самая улыбка, которую ночами видел только я. Наши взгляды встретились, и она облизнула губы розовым язычком — невинный жест, от которого по моему телу прокатилась волна жара.

Всего несколько часов назад эти губы целовали меня. Руки обнимали, а пальцы зарывались в мои волосы. Мы расстались на рассвете, когда первые лучи солнца окрасили небо в розовый цвет. И вот теперь, глядя на нее через всю палатку, я чувствовал, как просыпается желание. Неуместное, несвоевременное, но такое острое, что перехватывало дыхание.

Лада словно прочитала мои мысли. Ее щеки слегка порозовели, а в серых глазах заплясали озорные искорки. Она чуть заметно покачала головой — не здесь, не сейчас, не думай об этом. Но в этом жесте было обещание — потом, когда останемся одни.

— Внимание! — голос Ростовского прорезал гул разговоров и развеял мои неподобающие моменту фантазии.

Юрий стоял у стола, на котором была разложена грубо начерченная карта окрестностей. Рядом с ним застыл Борис Торопецкий — командир пятой команды. Крупный, основательный парень с тяжелой челюстью и умными карими глазами. В отличие от Ростовского, который излучал нервную энергию, Торопецкий казался скалой — невозмутимым и надежным.

В тени у стены я заметил две массивные фигуры — наставники наблюдали за происходящим молча. Гдовский скрестил руки на груди, его лицо было непроницаемым. Лад Корельский, наставник пятой команды, постукивал пальцами по рукояти меча — единственный признак нетерпения.

— Сегодня наши команды проведут совместную операцию, — начал Ростовский, и его голос звучал намного увереннее, чем обычно. Похоже, роль командира объединенных сил льстила его самолюбию. — Цель — Тварь, обитающая в овраге Костяных берез.

Он ткнул пальцем в отметку на карте. Овраг находился в семи километрах к северо-востоку от лагеря — глубокая расщелина между холмами, заросшая белоствольными березами. Место имело дурную славу — там находили останки пропавших кадетов прошлых лет.

— По данным наставников, — продолжил Тропецкий, откинув со лба длинные каштановые локоны, — мы имеем дело с особью восьмого, возможно, девятого ранга. Внешне напоминает помесь дикобраза и носорога. Массивное тело, покрытое костяными наростами, мощные конечности.

Я попытался сосредоточиться на его словах, но взгляд снова и снова возвращался к Ладе. Она делала вид, что внимательно слушает, но я видел, как ее пальцы рисуют на столе невидимые узоры, такие же, как на моей груди. Привычка, которую я хорошо изучил за последние ночи. Интересно, думает ли она сейчас о том же, о чем и я? О нашем тайном месте у ручья, о звездах над головой, о том, как хорошо мы подходим друг другу…

— План следующий, — Ростовский указал на схему, вырывая меня из сладостных воспоминаний. — Учитывая критику наставников, мы разработали гибкую тактику с несколькими вариантами развития событий.

Я заставил себя слушать. После разгрома на прошлой охоте, где погибли трое кадетов, любые упоминания о тактике требовали внимания. Даже если все, чего мне хотелось сейчас — это закрыть глаза и вспоминать нежные ласки Лады.

— Первая группа — загонщики, — Юрий начертил стрелку на карте. — Двенадцать человек под командованием Курского. Их задача — выгнать Тварь из логова и направить к узкому участку оврага, вот здесь.

Дмитрий Курский, один из наших десятников, кивнул. Невысокий, жилистый парень с быстрыми движениями и острым взглядом. Из тех, кто выживает не за счет силы, а за счет хитрости.

— Вторая группа — блокирующие, — продолжил Можайский. — Двадцать четыре человек под руководством Леля Можайского перекрывают возможные пути отхода с флангов. Если Тварь попытается уйти в лес — не дать ей этого сделать. Располагаются здесь, здесь и здесь.

Он отметил точки на карте. План выглядел продуманным — учли рельеф местности, возможные пути отступления Твари и даже направление оврага.

— Третья группа — ударная, — Ростовский обвел кружком центр схемы. — Двадцать четыре лучших бойца обеих команд. Половина — под началом Олега Псковского, половина — под моим. Когда Тварь окажется в узком месте, атакуем с двух сторон одновременно. Классические клещи.

Лада оказалась в числе загонщиков. Они первыми встретятся с Тварью, примут на себя ее ярость. Для двухрунника это серьезный риск. Я посмотрел на Ладу — она сохраняла внешнее спокойствие, но я заметил, как напряглись ее плечи.

— Вопросы? — Ростовский окинул нас взглядом.

Поднялось несколько рук. Кадеты спрашивали о деталях — сигналах, путях отступления, действиях при ранениях. Ответы были продуманными, план действительно выглядел лучше предыдущих. Учли критику Гдовского — никакой жесткой схемы, несколько вариантов развития событий, четкое распределение ролей.

— Что известно о повадках этой конкретной Твари? — спросил кто-то из пятой команды.

— Стандартное поведение для этого типа, — ответил Торопецкий. — Территориальная, агрессивная, атакует любого, кто вторгается в ее владения. Предпочитает ближний бой, полагается на массу и прочность панциря.

— Важный комментарий, — голос Гдовского заставил всех вздрогнуть. — Это не учения. Любая ошибка будет стоить жизней. Если план не работает — меняйте его. Если ситуация выходит из-под контроля — отступайте. Мертвые герои никому не нужны.

Он помолчал, обводя нас тяжелым взглядом.

— И помните — Твари не следуют вашим планам. Они следуют инстинкту убийства. Будьте готовы к неожиданностям.

Через час, когда на лес опустилась тьма, мы покинули лагерь. Шли тремя колоннами, разделившись на группы заранее. Я шел в середине ударной группы, но мысли мои были с загонщиками, идущими впереди. Где-то там, скрытая деревьями, шла Лада. Каждый раз, когда ветер доносил обрывки их голосов, я напрягался, пытаясь различить ее смех.

Глупо. Детский сад. Но я ничего не мог с собой поделать. Эти три ночи превратили меня в одержимого. Я жил от свидания к свиданию, считая часы до момента, когда снова смогу обнять ее. Даже сейчас, идя на смертельно опасную охоту, думал не о предстоящем бое, а о том, как после всего этого мы снова встретимся у ручья.

— Эй, Псковский, — Свят толкнул меня локтем. — Ты вообще здесь?

— Что? А, да, конечно…

— Конечно, — фыркнул он. — У тебя такое лицо, будто ты витаешь в облаках. Соберись, нам скоро драться!

Он был прав. Я тряхнул головой, прогоняя наваждение. Нельзя отвлекаться, не сейчас. Лада справится — она сильная, умная и осторожная. А мне нужно сосредоточиться на своей задаче.

Запахи ночного леса били в ноздри с удвоенной силой. Влажная земля, прелая листва, смола сосен, едва уловимый аромат ночных цветов. Но под всем этим чувствовался другой запах — металлический привкус страха, исходящий от нескольких десятков потеющих тел.

Тропа пошла вниз. Под ногами зашуршала осыпь — мелкие камни, перемешанные с влажной глиной. Кто-то поскользнулся, выругался сквозь зубы. Цепочка на мгновение сбилась, налетая друг на друга в темноте.

— Держи дистанцию, идиот! — прошипел Свят.

Спуск становился все круче. Приходилось хвататься за стволы деревьев, чтобы не скатиться кубарем. Ладони быстро покрылись липкой смесью смолы и грязи. В воздухе запахло сыростью — где-то внизу журчал ручей.

Неожиданно лес расступился. Мы вышли на край небольшой поляны, залитой призрачным светом. Тучи на мгновение разошлись, и луна осветила причудливую картину — десятки белых деревьев — Костяные березы.

Между ними чернел глубокий овраг. Земля словно разверзлась, обнажив глубокую рану в теле леса. Белые стволы обрамляли каменистые склоны, создавая иллюзию огромной грудной клетки какого-то исполинского существа. В глубине царила тьма, разбавленная редкими пятнами света.

— По местам! — скомандовал Ростовский приглушенным голосом.

Группы начали расходиться согласно плану. Загонщики двинулись в обход, чтобы зайти с дальнего конца оврага. Я проводил их взглядом, выискивая среди мелькающих фигур знакомый силуэт.

Блокирующие заняли позиции на возможных путях выхода. Наша ударная группа расположилась в самом узком месте оврага, где склоны сходились, образуя естественную ловушку. Расстояние между стенами здесь не превышало десяти метров — идеально для концентрированной атаки.

Я проверил меч — лезвие легко вышло из ножен. Руны на запястье тускло мерцали в ожидании активации. Рядом другие бойцы делали то же самое. Лица напряженные, сосредоточенные. Каждый понимал — скоро прольется кровь. Либо Твари, либо наша.

Ожидание тянулось мучительно долго. Минуты казались часами. Пот выступил на лбу, несмотря на ночную прохладу. Где-то внизу, в глубине оврага, загонщики должны были потревожить логово Твари. Я напряженно вслушивался, пытаясь уловить первые звуки боя.

Первый крик раздался внезапно — пронзительный вопль ужаса, оборванный на полуслове, словно невидимая рука сжала горло кричащего. Мгновение тишины — и лес взорвался какофонией звуков. Треск ломающихся деревьев, грохот падающих стволов, топот множества ног. А затем — рев.

— Началось, — выдохнул стоящий рядом Святослав.

Его лицо побелело, но руки держали меч уверенно.

— Держать строй! — рявкнул Ростовский, активируя руны. — Помните план!

Звуки боя нарастали лавинообразно. Крики кадетов, звон мечей, треск ломающихся веток. Загонщики выполняли свою работу — гнали Тварь на нас. Я активировал Руны и ощутил знакомый прилив сил — мышцы налились мощью, а чувства обострились. Другие бойцы делали то же самое — воздух вокруг задрожал от выплеска рунной энергии.

Тварь выскочила из-за поворота оврага, и мое сердце пропустило удар. Она была размером с тигра и двигалась так же — текуче и грациозно. Ее панцирь был покрыт длинными черными иглами, которые светились неоном, словно стеклянные, и топорщились во все стороны.

Многосуставные, покрытые шипами лапы двигались с огромной скоростью, как у многоножки и Тварь двигалась невероятно быстро — не бежала, а словно скользила по каменистому дну оврага.

Голова — вытянутая, с массивными челюстями, была покрыта черными пластинам, похожими на чешую. Маленькие глазки, глубоко посаженные в глазницы, горели ярким алым светом. В них не было ни проблеска разума — только голод и ярость.

Загонщики бежали следом, осыпая Тварь ударами с безопасного расстояния, стараясь направить ее движение. Золотые клинки высекали снопы искр из костяного панциря, но не оставляли даже царапин. Тварь игнорировала их, как тигр игнорирует комаров.

Я лихорадочно искал среди загонщиков Ладу. Вот она — в центре группы, держится чуть левее. Светлая коса развевается за спиной, движения четкие, уверенные. Она работала в паре с каким-то парнем из пятой команды, координируя атаки. Пока все шло по плану.

— Приготовиться! — рявкнул Ростовский. — Бьем в режиме перемещений!

Тварь неслась прямо на нас. Тридцать метров. Двадцать. Десять.

— В атаку! — прокричал Ростовский.

Мы ринулись вперед с двух сторон одновременно. Двадцать четыре лучших бойца с золотыми клинками в руках, сжимающих классические клещи.

Время замедлилось до консистенции густого меда. Желудок подпрыгнул к горлу, золото мечей размазалось в сверкающие сполохи, я оказался в метре от Твари и рубанул ее по морде.

Мой клинок достиг цели первым. Идеальный выпад — вес тела перенесен вперед, запястье зафиксировано, траектория выверена до миллиметра. Лезвие скользнуло между пластинами и вошло в плоть на треть.

Кровь брызнула фонтаном. Черно-красная, густая, с резким запахом гнили и аммиака. Она облила меня с ног до головы, обжигая открытые участки кожи. Я выдернул меч и отскочил на пару метров назад, готовясь к следующей атаке.

Тварь взревела. Звук был настолько громкий, что у меня заложило уши. Она развернулась — невероятно быстро для существа таких размеров. Огромная лапа мелькнула в сантиметрах от моего лица — я едва успел уклониться.

— Отлично! — заорал Ростовский. — Продолжаем! Давим! Не даем ей опомниться!

Мы кружили вокруг Твари, нанося удары со всех сторон. Золотые клинки мелькали в воздухе, оставляя светящиеся следы. Свят рубанул по передней ноге, оставив глубокую рану. Кто-то из пятой команды полоснул по боку, сломав несколько игл. Еще удар, еще…

Тварь крутилась волчком, пытаясь достать атакующих. Ее когти чертили глубокие борозды в земле, а массивная туша вырывала с корнем кусты. Мы были быстрее, мобильнее. Атаковали, уворачивались, отпрыгивали, перекатывались по земле. Все шло идеально.

Слишком идеально.

Иглы на шкуре Твари встопорщились. Едва заметное движение — приподнялись на несколько сантиметров, сверкнув в лунном свете. Руны вспыхнули ярче, предупреждая об опасности.

— Ложись! — крикнул я, но было поздно.

Десятки черных шипов выстрелили одновременно — каждый размером с толстый карандаш. Воздух наполнился свистом — пронзительным, режущим слух.

Инстинкт, отточенный неделями тренировок, сработал быстрее разума. Я активировал Турисаз и переместился на три метра влево. Там, где я стоял мгновение назад, в землю вонзились две черные иглы.

Крики раненых огласили овраг. Первый залп выкосил троих — они упали, даже не успев понять, что произошло. Еще несколько человек корчились на земле, пытаясь вытащить застрявшие снаряды из тел.

— Она стреляет! — заорал кто-то очевидное. — Твою мать, она стреляет шипами!

Паника распространилась мгновенно. Наш строй рассыпался как карточный домик. Кадеты бросились врассыпную, ища укрытие за деревьями и камнями. Кто-то побежал к склонам оврага, пытаясь вскарабкаться наверх. Безуспешно — влажная глина осыпалась под ногами.

— Держать строй! — Ростовский пытался восстановить порядок, но его голос тонул в хаосе. — Не разбегаться!

Тварь воспользовалась замешательством. Она развернулась — удивительно быстро для своей массы и ринулась обратно. Прямо на загонщиков, которые все еще находились позади нее.

Они попытались рассредоточиться, но в узком овраге места для маневра почти не было. Высокие склоны с обеих сторон, а впереди — разъяренная Тварь.

Новый залп шипов. Двое кадетов пятой команды упали, пронзенные насквозь. Лада прыгнула за ближайшее дерево — шип просвистел в сантиметре от ее головы.

Тварь развернулась и заблокировала часть группы Лады в тупике — отвесная скальная стена перекрывала путь к отступлению. Пятеро кадетов прижались к скале. Их лица были белее мела, глаза расширены от ужаса. Лада стояла в центре, сжимая меч обеими руками. Даже отсюда я видел, как дрожит золотой клинок.

Я застыл в двух десятках метров, парализованный ужасом и яростью. Слишком далеко. Между мной и Ладой — туша Твари. Обойти невозможно, перепрыгнуть — тем более.

В этот момент я понял — сейчас она их убьет. Всех. Расстреляет в упор, превратит в решето. И я ничего не смогу сделать. Буду стоять и смотреть, как умирает девушка, которую люблю.

Я активировал все четыре руны одновременно. Сила хлынула в тело волной — мышцы налились мощью, время замедлилось еще сильнее, мир стал невероятно четким.

Я видел каждую поднимающуюся иглу на теле Твари, каждую каплю пота на лице Лады, каждую пылинку, танцующую в косых лучах лунного света.

Мир смазался. Реальность схлопнулась и развернулась заново. Миг дезориентации — и я материализовался прямо между Тварью и группой загонщиков, закрыв собой Ладу.

Ростовский преодолел замешательство и ринулся в атаку на тварь с несколькими кадетами. Но было слишком поздно.

Тварь выстрелила. Иглы сорвались с черного панциря Твари, и полетели в нас. Четыре обсидиановых снаряда летели прямо в меня, еще с десяток — веером по сторонам.

Первый взмах — я отбил иглу, летящую в голову. Второй — еще одна изменила траекторию и ушла в сторону. Третью иглу я отбить не успел.

Черный снаряд вошел в левое плечо чуть ниже ключицы. Пробил насквозь — я почувствовал, как острие выходит из спины, разрывая мышцы. Боль была невероятной. Белая, ослепляющая вспышка, выжигающая все мысли.

Четвертый шип попал в правое бедро, чуть выше колена. Сила ударов была такой, что меня отбросило на два метра назад. Я врезался спиной в скалу — новый взрыв боли. Попытался устоять на ногах, но правая подломилась. Я упал на колени, затем на бок. Иглы все еще торчали из тела — черные, блестящие, пульсирующие в такт сердцебиению.

Кадеты во главе с Ростовским подоспели на помощь. Золотые клинки мелькали в воздухе, отвлекая внимание Твари. Но все понимали — битва проиграна. Мы снова недооценили противника, и теперь расплачивались кровью.

Тварь больше не атаковала. Она медленно пятилась вглубь оврага, рыча и тряся иглами. Несколько кадетов попытались атаковать, но новый залп заставил их отступить. Тварь уходила, оставляя за собой кровавый след, но уходила победителем.

— Отступаем! — голос Ростовского прорезал хаос боя. — Всем отступать! Тропецкий, принимай командование! Организуй прикрытие и доставку раненых в Крепость!

— Олег! — крик Лады прорезал пелену боли, и она бросилась ко мне — по ее лицу потекли слезы. — Я здесь, я с тобой!

— Псковский! — Свят материализовался рядом, его лицо было искажено от страха. — Твою мать, что ты наделал⁈

Я попытался ответить, но лишь сжал зубы от чудовищной боли. Иглы все еще торчали из моего тела — черные и блестящие от моей крови. Вытаскивать их было нельзя — начнется кровотечение, которое в полевых условиях не остановить.

— Лада, не трогай иглы! — заорал Свят, словно прочитав мои мысли. — Ни в коем случае не вытаскивай!

Ростовский присел на корточки с другой стороны. На его лице читалась смесь досады и решимости. Он быстро оценил ситуацию и нахмурился.

— Поднимаем его, на носилки нет времени! — скомандовал Юрий. — Осторожно! Свят, бери за ноги. Я — за плечи. На счет три. Раз, два…

Они подняли меня. Боль вернулась с новой силой. Каждое движение отзывалось ожогом плоти, иглы шевелились в ранах, разрывая мышцы. Я закусил губу, чтобы не закричать. Чтобы не заплакать. Арии не плачут.

— В лагерь! — Ростовский взвалил меня на плечи. — Бегом! Успеем! Должны успеть!

Они понесли меня через лес. Каждый шаг отдавался новой вспышкой боли. Деревья проплывали мимо размытыми пятнами. Небо то появлялось между кронами, то исчезало. Мир качался и вращался.

История повторялась. Парни снова тащили меня в лагерь на себе, как и после урока, который преподал мне Гдовский. Вот только ранен я в это раз гораздо серьезнее.

— Держись, Олег! — голос Свята звучал где-то далеко. — Не смей отключаться!

Я пытался. Честно пытался. Но боль делала свое дело. Сознание уплывало, а реальность размывалась в черно-белое марево. Где-то на периферии сознания маячила Лада — кажется, она бежала рядом, что-то кричала, но я уже не мог разобрать слов.

Главное, что я успел. Спас Ладу. Она жива.

Эта мысль должна была принести облегчение, но вместо этого вызвала горечь. Столько ночей мы провели вместе, нарушая все запреты. Целовались под звездами, строили планы на будущее, мечтали о жизни после Игр. А теперь я умираю, так и не сказав ей главного. Не признавшись, что люблю.

«Арии не плачут», — повторял я себе. Мантра, которую вбивали с детства. Арии не плачут. Арии терпят боль. Арии умирают с достоинством.

Но слезы текли по лицу ручьями. От боли, от страха, от осознания того, что могу не увидеть следующий рассвет. Не обнять больше Ладу, не отомстить за семью, не дойти до конца этого проклятого пути.

— Еще немного! — кричал Ростовский. — Вижу ворота!

Но его голос звучал все дальше. Тьма наползала с краев зрения, сужая мир до маленькой точки света. Тошнота поднималась волнами, грозя вырваться наружу. Звуки становились все тише, словно кто-то выкручивал регулятор громкости. Боль отступала, превращаясь в далекое эхо.

Последней мыслью было сожаление. Не о смерти — к ней я был готов с первого дня Игр. Сожаление о том, что не успел сказать Ладе три простых слова. Что не попросил прощения у призраков своей семьи. Что так и не понял — стоила ли месть всей той крови, которую я пролил.

А потом не стало и мыслей.

Только тьма. Милосердная, всепоглощающая тьма, в которой не было ни боли, ни слез, ни бесконечной усталости от необходимости убивать.

Только покой.

Последнее, что я услышал перед тем, как окончательно отключиться, был голос Ростовского.

— Не смей умирать, Псковский! Ты мне должен! Слышишь? Должен!

А потом исчезло все — даже тьма.

Глава 10 Слабое звено

Закат пламенел оранжево-фиолетовыми всполохами, превращая редкие облака в мазки расплавленного золота и пурпура. Небо напоминало акварельный рисунок — размытые переходы от янтарного к аметистовому, от розового к индиго. Каждое мгновение картина менялась, словно невидимая рука добавляла новые оттенки к этому буйству красок.

Воздух был теплым и влажным после недавнего дождя, наполненным густым ароматом распускающихся ночных цветов, запах которых дурманил голову. Свежесть омытой листвы смешивалась с терпкой горчинкой сосновой смолы и дымом от горящих костров.

Где-то в кронах вековых дубов заливались соловьи, их трели переплетались в сложную мелодию — то нежную и печальную, то радостную и звонкую. Казалось, сама природа исполняла гимн жизни, празднуя еще один день, отвоеванный у смерти.

Я стоял в строю среди товарищей по седьмой команде и не мог поверить, что снова здесь. Живой. Здоровый. Полный сил. Еще недавно я умирал в лазарете Крепости, пронзенный ядовитыми шипами Твари, чувствуя, как яд растекается по венам обжигающей волной, как сознание уплывало в черноту, как последние силы покидали истерзанное тело.

А теперь не чувствовал даже намека на боль или слабость. Грудь вздымалась ровно и глубоко, сердце билось размеренно и сильно, а мышцы мгновенно откликались на каждый нервный импульс. Словно и не было тех страшных часов на грани жизни и смерти.

Меня спасла сама Анна Новгородская. Двоюродная сестра Императора, одна из сильнейших целительниц Империи, явилась в лазарет, когда местные лекари уже опустили руки. Я помнил ее появление сквозь пелену боли и жара — высокая статная женщина с волосами цвета воронова крыла, заплетенными в сложную прическу, и пронзительными зелеными глазами, в которых плясали золотые искорки. На ее запястье мерцали пять целительских рун — невероятная сила, способная творить настоящие чудеса. Сила, перед которой отступала сама смерть.

Княгиня не просто исцелила меня — она восстановила тело до идеального состояния. Ни шрамов от игл, пробивших плоть насквозь, ни следов внутренних повреждений, ни даже усталости после кровопотери. Словно время повернулось вспять, вернув меня в то состояние, когда я был полон сил и здоровья. Но плата за это чудо оказалась весьма специфической.

Анна Новгородская была внимательна и ласкова. Слишком внимательна. Слишком ласкова. Ее длинные пальцы с идеальным маникюром скользили по моему обнаженному телу под предлогом проверки восстановленных тканей, задерживаясь в местах, где не должны были. Прикосновения были легкими, почти невесомыми, но оставляли за собой дорожки огня на коже. Голос становился низким и вкрадчивым, похожим на мурлыканье сытой кошки, когда она объясняла необходимость «полной диагностики всех функций организма». В ее изумрудных глазах плясали огоньки, не имевшие ничего общего с врачебным долгом.

— Нужно убедиться, что все нервные окончания восстановлены правильно, — шептала она, склоняясь так близко, что я чувствовал аромат ее духов — что-то восточное, пряное, с нотками сандала и корицы. — Особенно в области таза. Повреждения седалищного нерва могут вызвать неприятные последствия для молодого мужчины.

Мне стоило больших трудов увильнуть от выражения горячей благодарности за исцеление — той самой благодарности, которую получила от меня Ольга Псковская.

Я изворачивался как уж на сковородке, придумывая все новые отговорки — слабость после исцеления, головокружение, необходимость отдыха. Но от проверки функционирования восстановленного седалищного нерва отбиться не удалось. Княгиня была настойчива как морской прибой, постепенно размывающий самую твердую скалу.

Щеки запылали от воспоминаний о том, что произошло дальше. Новгородская была не просто настойчива — она была неумолима. А я — беззащитен. Пять целительских рун против четырех боевых — это не просто разница в силе, это непреодолимая пропасть. Она могла сделать со мной что угодно, подчинить своей воле одним усилием мысли, и я не смог бы сопротивляться. Ментальное давление ее ауры было подобно огромной волне, накрывающей утлую лодчонку.

К счастью, принцип «не навреди» она не нарушила. Хотя энергичные движения ее кулака во время десятиминутной проверки нерва явно выходили за рамки врачебного интереса. Пальцы княгини были умелыми и опытными, она точно знала, где и как прикоснуться, чтобы вызвать нужную реакцию. И моя плоть предательски откликалась, несмотря на все попытки сохранить контроль.

— Прекрасно, — нежно промурлыкала она, когда проверка была закончена. — Все функции в норме. Даже более чем в норме, я бы сказала. Вы полностью здоровы, молодой человек!

Я отогнал мысли, вызывающие одновременно возбуждение и острое чувство вины перед Ладой. В очередной раз напомнил себе, что к княгине даже не притронулся — мои руки лежали по швам, сжатые в кулаки до побелевших костяшек пальцев. Притрагивалась она. И как притрагивалась…

— Кадеты седьмой команды! — громовой голос Гдовского вырвал меня из постыдных воспоминаний, словно окатив ушатом холодной воды. — Подведем итоги вашего очередного тактического провала!

Наставник стоял в центре плаца, скрестив мускулистые руки на широкой груди. Вечерний свет играл на его суровом, словно вытесанном из гранита лице, подчеркивая глубокие морщины — следы многих лет службы и сотен пережитых сражений. Десять рун на запястье мерцали приглушенным золотом, напоминая о той силе, что дремала в этом немолодом уже человеке.

— Из вас тактики — как из дерьма меч! — начал он без прелюдий, и его голос хлестнул нас как кнут. — Вы отличаетесь от настоящих воинов как золотарь от златника! Как навозный жук от орла! Как…

Он замолчал, подыскивая еще более уничижительное сравнение.

По рядам прокатился сдавленный нервный смешок. Сравнение с ассенизаторами было обидным, но до боли точным. Мы действительно провалили операцию с треском, несмотря на все приготовления и красивые планы на бумаге.

— Ваша тактика все та же — напасть гуртом и взять количеством! — продолжал Гдовский, расхаживая перед строем тяжелой поступью разъяренного медведя. — Как орда древних варваров! План? Стратегия? Адаптация к изменяющимся условиям? Не слышали о таком!

Он остановился и окинул нас тяжелым взглядом.

— Но вам повезло — в нашей команде нет трупов, зато есть безбашенные герои, — с насмешкой произнес Гдовский, и его губы растянулись в подобии улыбки, больше похожей на оскал. — Подвиг Псковского заслуживает уважения и удивления одновременно. Он спас товарища по Играм. Товарища из чужой команды! Спас конкурента! Рискуя собственной жизнью, встал между Тварью и группой обреченных!

Гдовский вошел в раж, включил артистизм и сопровождал свои слова оживленным жестикулированием.

— Безрассудство будет вознаграждено, — продолжил он, и его губы изогнулись в недоброй усмешке, от которой по спине пробежал холодок. — Сегодня Олег снова сразится на арене. В качестве самого слабого игрока команды за эту неделю.

Я сжал зубы так сильно, что они заскрипели. Страха не было — адреналин уже начал поступать в кровь, обостряя чувства. Только томительное ожидание схватки. На этот раз мне предстоит биться с примерно равным по силе соперником. Это приблизит меня к получению пятой руны или к погребальному костру. Третьего не дано.

— Мальчики, обращаюсь к вам и Единому! — Гдовский воздел руки к пурпурному небу в притворной мольбе. — Думайте мозгом, а не удом! Я понимаю, насколько это сложно в восемнадцать лет, когда гормоны в крови бурлят словно в кипящем котле, но все же попробуйте! Поверьте мне, это может спасти вам жизнь!

По рядам прокатился нервный смешок, больше похожий на кашель. Наставник попал в болевую точку — большинство из нас действительно думали не головой, когда речь заходила о девушках.

Я вспомнил свой поединок с Вейрой Кревской — ее огромные голубые глаза, дрожащие губы, просьбу о поцелуе. Как я поддался минутной слабости и чуть не поплатился за это жизнью. И мысленно признал правоту Гдовского. В любви Лады я не сомневался, но осторожность не помешает. На арене все равны, и пол противника не имеет значения.

— Вернемся к тактике, — прервал мои невеселые размышления наставник. — Ваша задача — доделать порученную вам работу и уничтожить проклятую Тварь. Сделать это вы должны сегодня ночью, сразу после поединков на аренах. Никаких отговорок и оправданий я не жду — мне нужен труп Твари!

Он сделал паузу, давая словам осесть в наших мозгах.

— Вы — единственные, кто не уничтожил высокоранговую Тварь. Позор! Даже двенадцатая команда, состоящая из полных бездарей, справилась! Если не сделаете этого сегодня, окажетесь в конце турнирной таблицы вместе с пятой командой. И, возможно, подвергнетесь расформированию в конце первого этапа. Вы понимаете, что это значит?

Гдовский замолчал и внимательно оглядел нас, убеждаясь, что до всех дошла серьезность угрозы. Его взгляд задерживался на каждом лице, словно выжигая предупреждение прямо на лбу.

Расформирование означало конец команды. Распределение выживших по другим отрядам как военные трофеи. Потерю товарищей, с которыми прошли через кровь и смерть, делили последний кусок хлеба и прикрывали спины друг другу. Новую иерархию, где бывшие командиры становятся рядовыми. Новые отношения, где никто не доверяет чужакам. Новые проблемы, помноженные на старые обиды.

— Вопросы? — Гдовский закончил свою речь традиционно.

Вопросов традиционно же не последовало. Все молчали, переваривая услышанное.

— А теперь — в Крепость! — скомандовал наставник резко, словно плетью ударил. — Вас ждут зрелища. Хлеба не обещаю!

Общий зал Крепости был наполнен привычным гулом сотен голосов, сливающихся в неразборчивый хор. Факелы на стенах чадили и потрескивали, превращая знакомые лица в жуткие маски. Воздух был влажным от дыхания множества людей, пропитанным тяжелым коктейлем из запахов пота, страха, немытых тел и едва сдерживаемой агрессии.

Я пробирался сквозь толпу, расталкивая плечами менее расторопных, высматривая знакомую светлую косу. Глаза шарили по лицам, выискивая ту единственную, ради которой стоило жить. Нашел почти сразу — Лада стояла с кадетами пятой команды у дальней стены, под выцветшим гобеленом, изображающим Святого Олега, поражающего Тварь.

Наши взгляды встретились, и ее лицо озарилось радостной улыбкой — такой яркой и искренней, что окружающий мрак словно отступил. Лада не скрываясь помахала мне рукой и послала воздушный поцелуй — смелый жест для Игр Ариев, где любая привязанность считалась слабостью.

— Смотрю, воссоединение прошло успешно, — раздался рядом ехидный голос, вырывая из сладостных мыслей.

Я обернулся. Святослав Тверской стоял позади, ухмыляясь во весь рот. На его лице играла та самая ухмылка, которую я помнил с нашей первой встречи — насмешливая, но добрая. Рядом с ним мрачно стоял Ростовский — его точеное лицо как обычно было непроницаемым.

— Не ревнуй, — парировал я с усмешкой.

— Ты не в моем вкусе, — Свят подмигнул и хлопнул меня по плечу. — И пропал с концами, друг мой. Видел бы ты свое лицо, когда смотришь на эту девчонку!

Прежде чем я успел придумать достойный ответ, массивные двери распахнулись, и в зал вошел воевода Ладожский в сопровождении всех двенадцати наставников. Они выстроились на возвышении чуть позади него, как апостолы за своим пророком, и давление их объединенной ауры накрыло зал подобно лавине. Сотни рун на их запястьях пульсировали золотом, создавая ореол силы, от которого перехватывало дыхание.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный магией, прокатился над залом. — Очередная неделя испытаний завершена! Время подвести итоги и определить сильнейших! А также — слабейших, которым предстоит покинуть нас навсегда!

На стене за его спиной вспыхнули огромные экраны. Цифры и имена поползли вверх янтарными строчками, складываясь в таблицу результатов. Я напряженно вглядывался, ища нашу команду, чувствуя, как сердце ускоряет ритм.

Мы оказались на девятом месте, пятая — на десятом. Скатились вниз как камень с горы — расплата за неудачную охоту и потери. Еще несколько таких провалов, и нас действительно расформируют, разбросав остатки по другим командам.

— Традиционные поединки между сильнейшими и слабейшими начнутся через несколько минут! — продолжил воевода, и его голос стал жестче. — Смотрите на экраны!

В соперники мне достался трехрунник Митар Серенский — капитан второй команды. Ростовский был объявлен сильнейшим, и должен был казнить очередного слабака. Гдовский дал нам обоим возможность приблизиться к получению новых рун и усилить команду. Тонкая манипуляция, достойная опытного интригана.

— Участники первых поединков — на арены! — прогремел голос воеводы.

Я направился к возвышению размеренным шагом, стараясь выглядеть уверенным. Ноги ступали твердо, спина была прямой, руки не дрожали. После стольких боев тело само знало, что делать. Мышцы разогревались, готовясь к схватке, дыхание становилось глубже, сердцебиение — размереннее. Организм переходил в боевой режим, отключая все лишнее — страх, сомнения и жалость.

Я занял позицию в центре круга и обнажил меч. Клинок мягко засветился золотом, откликаясь на прикосновение, словно радуясь предстоящей работе.

Митар вошел в круг с противоположной стороны. Невысокий — он едва доставал мне до подбородка, но сложенный как профессиональный акробат из бродячего цирка. Узкие плечи, длинные жилистые руки с выступающими венами, легкая пружинистая походка на чуть согнутых ногах.

Лицо у него было обычное — не красивое и не уродливое. Узкие голубые глаза под прямыми бровями, ровный нос с небольшой горбинкой, тонкие губы, острый подбородок. Из тех людей, которых забываешь через минуту после встречи. Но в его взгляде читался холодный расчет опытного бойца — Серенский оценивал меня, как мясник оценивает тушу перед разделкой, прикидывая, с какой стороны нанести первый удар.

Рунный барьер вспыхнул, отрезая нас от мира. Привычное неоновое сияние поднялось стеной, искажая пространство и превращая арену в призрачный круг, существующий вне времени и пространства. Звуки зала стихли, словно кто-то накрыл нас толстым стеклянным колпаком.

Митар не стал тянуть время и сразу атаковал — сделал молниеносный выпад, целящий точно в горло. Скорость была невероятной — клинок превратился в золотую молнию, со свистом рассекший воздух.

Я едва успел его отбить. Наши мечи встретились с громким лязгом, высекая сноп искр. Сила удара отдалась в руке болезненной вибрацией — Серенский вложил в атаку весь вес тела, используя инерцию движения.

Не останавливаясь ни на мгновение, он крутанулся на пятке и ударил с другой стороны — нанес рубящий удар по ребрам. Я парировал, разворачивая корпус, но он уже уходил назад, растворяясь в воздухе как мираж.

Материализовался слева, нанося рубящий удар. Золотое лезвие рассекало воздух, оставляя светящиеся следы. Я развернулся, встречая атаку блоком — мечи скрестились, принимая удар на нижнюю часть клинка. Снова звон металла, снова фонтан золотых искр. Митар исчез, появился справа и выполнил молниеносный тычок в печень. Я отбил и попытался контратаковать подрезом, но он уже был в трех метрах, ухмыляясь как довольный кот.

— Медленный, — прокомментировал он высоким, почти мальчишеским голосом. — Четыре руны, а двигаешься как беременная корова. Может, сдашься сразу? Сэкономим время⁈

Я промолчал. Серенский полагался на скорость и внезапность. Постоянные перемещения в пространстве, атаки с неожиданных углов, мгновенные отходы на безопасное расстояние. Он не ввязывался в силовое противостояние, прекрасно понимая, что проиграет четырехруннику в прямом столкновении.

Умный противник. Опасный противник. Из тех, кто побеждает не силой, а хитростью.

Новая серия атак — Митар замелькал вокруг меня размытым пятном, нанося быстрые уколы и порезы. Левое плечо — лезвие скользнуло по коже, оставляя тонкую красную линию. Правое бедро — еще один порез, чуть глубже. Спина — острие рассекло кожу между лопаток. Снова плечо — на этот раз правое. Я отбивал большинство выпадов, но удачные оставляли неглубокие раны. Ничего серьезного — царапины, но кровь сочилась из них, стекая по торсу липкими ручейками.

Тактика тысячи порезов. Древняя как мир стратегия — измотать противника, обескровить по капле, заставить ошибиться от усталости и боли. А в финале, в момент слабости, нанести решающий удар. Судя по всему, Серенский был мастером этого стиля, отточив его до совершенства.

Я активировал все четыре руны одновременно. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — золотое пламя охватило мое тело. Сила нахлынула волной, заполняя каждую клеточку. Время замедлилось до консистенции густого меда.

Я видел каждое движение Митара в мельчайших деталях — напряжение икроножных мышц перед прыжком, легкое изменение хвата перед ударом, направление взгляда, указывающее точку следующей атаки, даже биение пульса на его шее.

Он снова растворился в воздухе, на этот раз планируя оказаться у меня за спиной, чтобы нанести удар в основание черепа. Смертельный удар. Я не стал оборачиваться. Вместо этого резко присел, упершись коленями в пол, и выставил меч вертикально вверх. Серенский материализовался аккурат на острие — инерция пространственного прыжка не позволила изменить траекторию.

Острие клинка вошло под кожу на его животе, пробивая мышцы брюшного пресса. Не смертельно, но чертовски болезненно. Горячая кровь брызнула мне на руки. Митар взвыл — раздался высокий, почти женский вопль боли — и отпрыгнул, зажимая лоскут кожи свободной рукой. Алая жидкость просачивалась между пальцев, капая на черные камни арены.

— Сука! — выругался он, и мальчишеский голос дрогнул от боли и ярости. — Ублюдок!

Настала моя очередь атаковать. Мир смазался в калейдоскоп красок — мгновение головокружительной дезориентации, и я возник прямо перед Митаром. Нанес рубящий удар сверху — классический, мощный, сокрушительный, и он едва успел поднять меч для блока.

Наши клинки встретились с оглушительным лязгом. Силы четырех рун против трех сошедшиеся на пересечении золотых клинков. Я давил всем весом, заставляя парня пятиться. Мышцы на его руках вздулись канатами, лицо исказилось от напряжения. Край арены был близко — еще несколько шагов, и он упрется спиной в мерцающий барьер.

Серенский понял, что загнан в угол. С отчаянным криком раненого зверя он воззвал к древней силе рун. Вспышка золотого света ударила по глазам с силой солнечного зайчика — на мгновение мир утонул в сиянии. Достаточное мгновение, чтобы он смог уйти в сторону, перекатившись по камням.

Но я ждал этого маневра. Развернулся на пятке, используя собственную инерцию, и нанес широкий горизонтальный удар. Лезвие со свистом рассекло воздух и полоснуло Митара по правому боку, прорезая плоть от подмышки до бедра. Кожа разошлась, обнажая алые мышцы, из которых хлынула кровь.

Серенский покачнулся, словно пьяный. Меч в его руке задрожал мелкой дрожью. Кровь текла из двух ран непрерывными потоками, быстро пропитывая одежду и окрашивая ее в алый цвет.

Он попытался переместиться, активировав Турисаз, но движение вышло смазанным — вместо четкого прыжка получилось нечто среднее между падением и кувырком. Парню не хватило энергии для точного пространственного перехода.

Я не дал ему опомниться. Два быстрых шага — и я снова рядом. Удар по запястью — точный, выверенный, направленный в нервный узел. Хруст ломающихся костей, похожий на треск сухих веток. Меч вылетел из ослабевших пальцев и зазвенел, упав на камни. Еще шаг — подсечка правой ногой. Серенский рухнул на спину, ударившись затылком о камень с глухим стуком.

Я навис над ним, приставив острие к горлу. Капля крови выступила там, где металл коснулся кожи. В широко распахнувшихся голубых глазах читалась целая гамма эмоций — боль, страх, злость на себя за проигрыш и… Облегчение? Да, определенно облегчение. Конец мучениям, конец борьбе, конец всему.

— Добей быстро, — прохрипел он, закатывая глаза от боли. — Голову руби. Хочу умереть мгновенно. Без мучений.

Я кивнул. Убрал меч от горла и поднял обеими руками над головой.

— Славный был бой, — добавил Серенский и закрыл глаза.

Мой рубящий удар был точным и милосердным. Золотое лезвие опустилось как гильотина. Голова отделилась от тела и покатившись по черным камням. На побледневшем лице парня застыло умиротворенное выражение — он успел умереть до того, как мозг осознал смерть. Из обрубка шеи фонтаном хлынула кровь, растекаясь темной лужей, в которой отражался неоновый свет барьера.

Защитное поле замерцало и начало гаснуть. Я опустил меч и вытер клинок о штаны. В душе царила пустота. Ни удовлетворения от победы, ни расстройства из-за убийства достойного противника. Ни гордости, ни стыда. Просто пустота, холодная и бездонная. Еще одна смерть в длинном списке. Еще одно имя, которое нужно будет вспоминать в бессонные ночи. Еще одно лицо в личной галерее призраков.

Спустившись с возвышения, я оказался в медвежьих объятиях Свята. Он стиснул меня так, что ребра жалобно затрещали, грозя сломаться.

— Красавец! — восторженно заорал он мне прямо в ухо, от чего в голове зазвенело. — Чисто ты его? Раз — и готово! Как учили! Красиво, быстро, профессионально!

— Спасибо, что спасли, парни! — сказал я, высвобождаясь из его хватки и переводя дыхание. — Даже не поблагодарил вас!

Я сграбастал в охапку обоих. И ликующего Свята с его заразительной улыбкой, и мрачного Ростовского с его вечно недовольным выражением лица. Притянул к себе, не обращая внимания на то, что пачкаю их относительно чистые рубища своей кровью.

— Эй! — возмутился Юрий, пытаясь вырваться из моих объятий. — Ты что творишь, придурок? Отпусти!

Я чувствовал, что его сопротивление было показным.

— Обнимаю друзей, — ответил я с усмешкой, еще крепче прижимая их к себе. — Или ты предпочитаешь, чтобы я обнимал врагов?

— Девок лучше обнимай! — проворчал Ростовский, но уже без прежней злости.

— Должен будешь! — Свят расхохотался и хлопнул меня по плечу с такой силой, что из раны на плече брызнула кровь.

Я порадовался, что его депрессия после смерти Вележской осталась в прошлом. Тверской снова улыбался, шутил, острил на каждом шагу, вел себя как прежде. Возможно, время действительно лечит. Возможно, не все потеряно. Возможно, это не защитная психологическая реакция.

— А Юрию я должен уже давно! — заявил я, провоцируя Ростовского на откровенность, и посмотрел ему прямо в глаза в надежде узнать, о каком долге он говорил, когда меня в лагерь.

Он напрягся как струна. Челюсти сжались с такой силой, что зубы заскрипели. На острых высоких скулах вспухли желваки. Несколько долгих секунд он буравил меня тяжелым взглядом, в котором боролись разные эмоции. Словно решал, стоит ли открывать карты или подождать более подходящего момента.

— Пойдем поговорим, — наконец выдавил он после долгого молчания и кивнул в сторону выхода. — Князь Псковский!

Глава 11 Ода безумству

Ночь опустилась на лес черным бархатным покрывалом, расшитым алмазами звезд. Луна висела в небе как огромная жемчужина, заливая поляну призрачным светом. Деревья отбрасывали длинные тени, похожие на щупальца неведомых существ, а в ветвях шелестел легкий ветерок, неся с собой запахи влажной земли и распускающихся ночных цветов.

Из лагерей доносились приглушенные голоса — кадеты обсуждали результаты сегодняшних поединков в Крепости. Победы и поражения, новые руны и свежие могилы — вечные темы для разговоров на Играх Ариев.

Я стоял на поляне со Святом и Юрием, ожидая обещанных откровений. Лунный свет ярко освещал идеальные черты лица Ростовского, превращая его в мраморную статую. Он и был статуей. Неподвижной статуей с живыми серыми глазами, которые в полумраке казались почти черными.

Внешне он был спокоен. Только нервное подергивание мышцы на правой скуле да судорожное сжимание и разжимание кулаков выдавали бурю эмоций, бушующую внутри.

Свят стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди — Юрий сам настоял на его присутствии, словно нуждался в свидетеле для предстоящего разговора.

— Рассказывай, не тяни, — сказал я, вложив в интонации максимум дружелюбия, хотя изнутри грызло нетерпение. — Нам еще Тварь нужно убить!

Ростовский отвел взгляд, изучая переплетение корей старой сосны с таким вниманием, словно оно содержало ответы на все вопросы мироздания.

— Это длинная история, — глухо и нехотя произнес он, будто слова причиняли физическую боль.

Я промолчал, давая ему время собраться с мыслями. Иногда молчание красноречивее любых слов. Свят тоже не торопил — он прекрасно понимал, что сейчас происходит нечто важное.

— Все, что было на Играх, останется на Играх⁈ — внезапно уточнил Ростовский, переводя взгляд с меня на Свята и обратно.

В его голосе прозвучала детская надежда на то, что мы сохраним его секрет. Что бы он ни собирался рассказать, это явно было чем-то глубоко личным, чем-то, что он прятал все эти недели за маской циничного прагматика.

— Да, Юрий, да, — Свят картинно закатил глаза, изображая преувеличенное нетерпение. — Только не томи! А то мы тут корнями обрастем, как эта сосна!

Его легкомысленный тон немного разрядил напряженную атмосферу. Ростовский даже позволил себе кривую усмешку, хотя она больше походила на гримасу раздражения. Он сделал еще один глубокий вдох, словно готовился к прыжку с обрыва в темную воду.

— Твой отец — клятвопреступник! — выпалил Юрий, нацелив на меня указательный палец в обвиняющем жесте. — Он презрел долг крови!

Я застыл, пытаясь переварить услышанное. О ком он говорит — о князе Изборском, моем настоящем отце, или об Апостольном князе Псковском, чье имя я взял для участия в Играх?

— Твой отец убил моего! — продолжил Ростовский, и его голос сорвался на крик. — Сначала взял в заложники сестру, а затем убил! Хладнокровно, расчетливо, без всякой жалости!

Ярость в его голосе была такой чистой, такой концентрированной, что воздух вокруг словно загустел. Я почувствовал облегчение — речь явно шла о Псковском. Но облегчение тут же сменилось удивлением. Все это время Ростовский не знал, кто я на самом деле?

— За что? — коротко спросил я, стараясь не выдать волнения.

— Из-за сраного куска земли! — Юрий практически выплюнул эти полные горечи слова. — Из-за жалккого десятка деревень на границе княжеств! Мой отец считал князя Псковского другом, союзником, почти братом! Они вместе Игры прошли! А тот пригласил его на переговоры и перерезал горло прямо за столом!

— Когда это случилось? — я старался говорить ровно, без эмоций, хотя внутри поднималась волна отвращения.

— Пятнадцать лет назад! — Ростовский сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а на предплечьях вздулись вены. — Мне было три года! Три года, Псковский! А Ольгу до сих пор держит в заложницах! Моя сестра выросла в чужом доме, среди чужих людей, забыв родную семью!

Ольга Псковская — урожденная княжна Ростовская⁈ Я едва подавил нервный смешок, вспомнив нашу ночь после моего исцеления. Ее страсть, ее умелые руки, ее шепот в темноте… Интересно, что сделает Юрий, если узнает, что я с ней переспал?

— И ты хочешь отомстить? — спросил я, изо всех сил подавляя неуместную улыбку. — На арене — в честном бою? Собственноручно вонзить клинок в сердце? Потому и спасал меня так рьяно после «урока» Гдовского?

Теперь многое становилось понятным. Его враждебность при первой встрече, попытки унизить, постоянное соперничество. Но также и то, почему он дважды не дал мне умереть. Ростовский хотел сохранить меня для личной мести.

— Раньше хотел, — подтвердил Юрий и отвел взгляд, словно ему было стыдно. — Мечтал об этом каждую ночь. Представлял, как буду смотреть в твои глаза, когда жизнь будет покидать тело. Как отомщу за отца, за разрушенную семью, за украденное детство… А сейчас… — он запнулся и покачал головой. — Сейчас не знаю!

В его голосе звучала растерянность. Месяц совместных испытаний изменил первоначальные планы. Трудно ненавидеть человека, с которым делишь кров и хлеб, с которым сражаешься плечом к плечу против общих врагов.

— Сцена достойная слезливой мелодрамы, — заявил Свят, улыбаясь во весь рот.

В отличие от меня, он не скрывал веселья, которое вызвала эта ситуация. Его глаза искрились озорством в лунном свете.

— Самое время признаться Олегу в любви!

— Что ты несешь, урод⁈ — Ростовский побагровел как спелая свекла, и его лицо исказилось от ярости. — Я сейчас покажу тебе любовь!

Он схватился за рукоять меча, и руны на его запястье опасно вспыхнули. Его реакция была настолько бурной, что Свят громко расхохотался. Даже я не смог сдержать улыбку — вид разъяренного Ростовского, готового броситься в драку из-за шутки, был одновременно комичным и трогательным.

— Остановитесь, горячие чудьские парни! — скомандовал я, схватив Юрия за руку прежде, чем он успел обнажить клинок. — Я не Псковский, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Я — князь Изборский!

— Изборский⁈ — Ростовский вытаращился на меня так, словно я заявил, что являюсь самим Единым во плоти. — Но… Как?

Его рука застыла на рукояти меча, а на лице отразилась целая гамма эмоций — удивление, недоверие, подозрение и странная, почти отчаянная надежда.

И я рассказал свою историю. Второй раз за неделю. О том, как Апостольный князь Псковский — мой биологический отец, уничтожил весь род Изборских и отправил меня на Игры. О клятве мести, которая была моей путеводной звездой. И о ненавистном имени, которое меня вынудили взять.

Я говорил, а Ростовский слушал, и с каждым словом его лицо менялось. Недоверие сменилось пониманием, подозрение — сочувствием. Даже про ночь с Ольгой упомянул — мимоходом, как о незначительной детали. К моему удивлению, Юрий даже не обратил на это внимания, полностью поглощенный основной историей.

Когда я закончил, воцарилась тишина. Только ночные птицы перекликались в кронах деревьев, да ветер шелестел листвой. Ростовский медленно опустился на корточки, прислонился спиной к вековой сосне и закрыл лицо ладонями.

— Князь Псковский — еще больший ублюдок, чем я думал! — наконец произнес он, и его голос звучал глухо из-за сомкнутых на лице ладоней. — Хотя мой отчим способен дать ему фору. Тебе лучше не знать, через что я прошел…

В последних словах прозвучала такая боль, что мне стало не по себе. У каждого из нас были свои демоны, свои кошмары из прошлого. Игры Ариев собирали таких, как мы — сломленных, жаждущих мести, готовых на все ради силы.

— Подожди, — Свят уселся рядом с Юрием и по-братски обнял его за плечи. — Но при чем здесь Олег? Даже если бы он действительно был сыном Псковского? Дети не отвечают за грехи отцов!

Тверской задал правильный вопрос. Логика кровной мести не всегда поддавалась здравому смыслу, но имела свои жесткие правила.

— Кровная месть! — ответил Ростовский, поднимая голову. Его глаза блестели от непролитых слез. — Традиции предков! Долг чести! Сначала — сын, затем — отец! Если не можешь достать обидчика, убей его детей. Если не можешь убить детей — убей внуков. Род за род, кровь за кровь!

— Нет, — я покачал головой и протянул Юрию руку. — Князь Псковский — мой!

Наши взгляды встретились. В серых глазах Ростовского я увидел понимание. Мы оба жаждали мести, оба потеряли отцов из-за одного человека. Но моя потеря была больше — я лишился всей семьи.

Юрий смотрел на мою протянутую ладонь долго, словно взвешивая все за и против. Его лицо было мертвенно бледным в лунном свете, а на щеках блестели дорожки слез, которых он не стыдился. Затем он крепко пожал мою руку. Рукопожатие было долгим, почти болезненным — мы словно скрепляли негласный договор, написанный кровью и скрепленный общей болью.

— Если вернусь с Игр, обязательно напишу книгу! — задумчиво произнес Свят, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны от лесной трухи. — Перенесу действие в другой мир и назову ее «Хроники безумия» или как-то так. Это будет фантастика, потому что в реальность этой истории никто не поверит!

— Писатель от слова уд! — я взлохматил волосы на макушке Свята, и он возмущенно фыркнул, отстраняясь. — А теперь задницы поднимайте, нам еще Тварь убить нужно! И обязательно сегодня, пока Гдовский окончательно не взбесился!

— Союз⁈ — с энтузиазмом спросил Свят.

Он выставил перед собой открытую ладонь, и в его глазах плясали озорные огоньки. Жест был простым, но значимым — предложение скрепить наше товарищество.

— Кровь смешивать не будем? — Ростовский поднялся, кисло улыбнулся и положил свою ладонь поверх руки Свята. — Может, хватит уже пролитой крови?

— Не будем, — кивнул я, накрывая их руки своей. — Мы и без того пролили ее слишком много.

На мгновение мы застыли — трое молодых парней, которых судьба свела в этом проклятом месте. Разные по характеру, происхождению, целям, но объединенные общей борьбой за выживание.

— Трогательно до слез, — проворчал Ростовский, но в его голосе не было привычного сарказма. — А теперь к делу. Что с Тварью будем делать?

Его голос снова стал деловитым — командир седьмой команды вернулся, оттеснив парня, запутавшегося в своих чувствах.

— Убьем! — я широко улыбнулся, чувствуя прилив азарта. — Втроем убьем! И последний удар — мой, мне нужна пятая руна! Но тактическую задумку так же красиво, как Юрий с его схемами и стрелочками, я объяснить не смогу!

План созрел в голове еще во время нашего разговора. Безумный, граничащий с самоубийством, но у нас не было времени на долгую подготовку. К тому же, самые лучшие планы часто рождаются спонтанно, в момент вдохновения.

— У меня есть идея, — добавил я, игнорируя скепсис на лицах друзей. — Но вам она точно не понравится. Гарантирую.

— Выкладывай, — Ростовский скрестил руки на груди. — Вряд ли ты сможешь чем-то нас удивить!

И я озвучил свой безумный план.

Овраг Костяных берез встретил нас мертвой тишиной. Белые стволы призрачно светились в лунном свете, напоминая ребра гигантского животного. Воздух был холодным и влажным, напоенный ароматом увядающей листвы. Но все забивал отчетливый запах Твари, который не спутаешь ни с чем.

Час ушел на подготовку. Мы срубили подходящий дуб — Свят выбирал дерево с придирчивостью мастера-краснодеревщика. Ствол должен был быть прямым, без сучков, достаточно толстым, чтобы выдержать нагрузку, но не слишком тяжелым.

— Ты точно спятил, — в сотый раз повторил Тверской, помогая привязывать мой меч между двух прочных жердей. — Это не план, это изощренный способ самоубийства!

Его пальцы умело затягивали узлы — сказывался опыт жизни на Волге. Мы использовали все, что было под рукой — ремни, обрывки одежды, даже собственные рубахи пошли в дело. В итоге на нас остались лишь подобия набедренных повязок.

— У тебя есть план получше? — парировал я, проверяя крепления.

Импровизированное копье получилось грубым, но надежным. Меч был закреплен намертво, образуя смертоносное острие. Общая длина конструкции была около трех метров — достаточно, чтобы держать Тварь на расстоянии. Теоретически.

План действительно был безумным даже по меркам Игр Ариев. Но у нас не было выбора — либо мы убьем Тварь сегодня, либо команду расформируют, разбросав нас по другим отрядам.

— Давайте еще раз, — Ростовский присел на корточки и начал чертить палкой на влажной земле. — Мы со Святом загоняем ее сверху. Шумим, кричим, кидаем камни — все, чтобы разозлить и заставить покинуть логово. Затем прыгаем на дно оврага и ведем ее за собой, как удовы зайцы на собачьих бегах. Ты ждешь в узком месте между камнями. Когда мы пробежим мимо, и ты увидишь ее морду…

— Я знаю, что делать, — перебил я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. — Не в первый раз импровизирую.

К моему удивлению, Юрий после признания сильно изменился. Исчезла враждебность, уступив место почти навязчивой заботе. Видимо, его мучило чувство вины за месяц скрытой ненависти, и теперь он пытался загладить ее чрезмерным беспокойством о моей скромной персоне.

— Может, я лучше займу твое место? — предложил он в очередной раз, и в его серых глазах читалась искренняя готовность рискнуть собой. — Почему именно ты должен лезть под эту тварь?

— Потому что мне нужна пятая руна, — отрезал я, проверяя остроту клинка. — Мы же договорились⁈ К тому же, у меня четыре руны против твоих трех. Если что-то пойдет не так, у меня больше шансов выкрутиться.

— Логика железная, — проворчал Свят, — если не считать того факта, что ты собираешься стоять на пути у разъяренной Твари с палкой в руках. Но кто я такой, чтобы спорить с самоубийцей?

Два больших камня в узкой части оврага я заприметил еще во время первой вылазки. Тогда план был смутным, неоформленным. Но теперь, стоя между валунами, я точно знал, что нужно делать.

— Удачи! — Свят крепко обнял меня, не стесняясь проявления чувств. — Воткни ей как следует!

Его объятие было искренним, почти отчаянным. Словно он прощался навсегда.

— И смотри не помри мне! — добавил Юрий, криво усмехнувшись. — Это приказ командира! Официальный! Невыполнение карается… Даже не знаю, что может тебя испугать. Просто не помирай, идиот!

Попытка пошутить вышла натянутой, но я оценил жест. Ростовский учился выражать эмоции, пусть пока и неуклюже. Он протянул руку для рукопожатия, но в последний момент передумал и тоже обнял меня — коротко, по-мужски, с сильными хлопками по спине.

— Мы отвлечем ее настолько, насколько сможем, — пообещал он, отстраняясь. — Главное — не промахнись. И держи копье крепче. И активируй все руны сразу. И…

— Юрий, — я перебил его. — Все будет хорошо. Идите уже, пока я не передумал!

Парни скрылись в темноте, направляясь к дальнему концу оврага. Их силуэты быстро растворились среди белых стволов, и я остался один. Их задача была относительно простой — спугнуть Тварь, разозлить ее и заставить бежать в мою сторону. Моя задача… Что ж, посмотрим, насколько благосклонен ко мне Единый.

Я устроился между валунами, вкопав конец копья в глину на добрых полметра. Острие уперлось в скальную породу — надежная опора, которая должна выдержать удар. Установил дополнительные подпорки из толстых веток, создавая подобие станка для копья. Проверил угол — он должен был быть идеальным, чтобы клинок вошел в незащищенное брюхо, а не скользнул по хитиновому панцирю.

Теперь оставалось ждать. Я с удовольствием замер. Многочисленные порезы, оставшиеся после утреннего боя с Митаром Серенским, саднили при каждом движении. Неглубокие, уже начавшие затягиваться, но все еще болезненные.

Я хотел поразить Тварь в брюхо — единственное уязвимое место, не защищенное ядовитыми иглами. Но для этого нужно было не просто воткнуть копье — клинок должен быть напитан рунной силой. А значит, в момент удара я должен держать рукоять меча.

Страха не было. Осознание этого факта удивило меня самого. Когда-то, еще месяц назад, мысль о схватке с высокоранговой Тварью вызвала бы панику. А сейчас — только холодный расчет и легкое возбуждение. Смерть перестала пугать — слишком часто я смотрел ей в лицо за последние недели. Беспокоило лишь то, что не успел попрощаться с Ладой.

Издали донесся крик — Свят использовал весь диапазон своего голоса, чтобы разбудить Тварь. Его вопль эхом прокатился по оврагу, отражаясь от каменных стен. Следом раздался рев Юрия — низкий, утробный, больше похожий на рычание. Затем грохот падающих камней — парни не церемонились, швыряя в логово валуны размером с человеческую голову.

Тишина. Долгая, напряженная тишина, во время которой я успел усомниться — а есть ли вообще Тварь в этом проклятом овраге? Может, она давно покинула логово? Или вообще никогда здесь не жила, а наставники просто решили проверить нас на прочность?

А затем раздался рев, который заставил меня вздрогнуть. Не рычание земного зверя, а механический скрежет, похожий на звук гигантской циркулярной пилы. В этом звуке было что-то неправильное, противоестественное, заставляющее древние инстинкты кричать: «Беги!»

Но я остался на месте. Встал под копье, обхватив правой рукой рукоять меча в мертвой хватке. Левой вцепился в одну из жердей, чувствуя грубую текстуру коры под ладонью. Занял оптимальную позицию — ноги на ширине плеч, уперты в землю и чуть согнуты в коленях — вес распределен равномерно. Каждый мускул напрягся в ожидании удара.

Тварь приближалась. С каждой секундой звук становился громче. Крики парней — уже не издевательские, а полные ужаса — приближались вместе с топотом и ревом.

Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Адреналин хлынул в кровь цунами, обостряя чувства до болезненной ясности. Каждый звук стал четче, каждый запах — ярче, каждая деталь окружающего мира отпечаталась в мозгу с фотографической точностью. Тело подобралось, мышцы натянулись как струны, готовые к молниеносной реакции.

Парни выскочили из-за поворота, и на мгновение я забыл о приближающейся Твари. Они бежали как никогда в жизни — Свят слева, перепрыгивая с камня на камень с ловкостью горной козы. Ростовский справа, длинными прыжками преодолевая препятствия. Оба что-то орали, надрывая глотки и размахивая руками как безумные.

А за ними…

Тварь неслась как черная лавина. В лунном свете ее хитиновый панцирь отливал масляным блеском. Сотни игл топорщились во все стороны, создавая иллюзию огромного ежа. Но это был еж размером с медведя, способный одним ударом превратить человека в кровавое месиво.

Парни разделились, обогнув валуны с двух сторон — идеально синхронно, словно репетировали этот маневр сотни раз. Я услышал, как Свят выдохнул одно слово, пробегая мимо: «Удачи!» — и в этом слове было столько отчаяния, что сердце сжалось от страха.

Тварь не стала менять траекторию. Инерция и ярость гнали ее вперед, прямо между валунами. Прямо на меня.

Время замедлилось до консистенции застывшего янтаря. Я видел каждое движение чудовища в мельчайших подробностях — как сокращаются мышцы под хитиновым панцирем, как капли слюны слетают с покрытых пеной челюстей, как пыль поднимается облачком под каждым шагом. Расстояние сокращалось с пугающей скоростью. Десять метров. Восемь. Пять. Три.

Момент истины.

Когда пластинчатая морда оказалась в метре от острия, я активировал все четыре руны одновременно. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — они вспыхнули как маленькие солнца на моем запястье. Сила хлынула в тело, грозя разорвать меня изнутри. Золотое пламя окутало меч, превращая простую сталь в сгусток чистой рунной энергии. Воздух вокруг задрожал от выплеска силы.

Удар был чудовищным.

Тварь налетела на копье всей массой. Золотой клинок вошел в незащищенное брюхо как раскаленный нож в масло. Сначала сопротивление плоти, затем — прорыв. Лезвие погрузилось по самую рукоять, пробивая внутренности.

Конструкция дернулась с такой силой, что я подумал — все, конец, сейчас она сломается. Деревянные жерди согнулись дугой под весом Твари, затрещали, но выдержали. Я удержал хватку на рукояти, продолжая вливать рунную силу в клинок.

Над головой раздался рев, от которого заложило уши. Механический скрежет перешел в визг агонии — пронзительный, нечеловеческий, выворачивающий душу наизнанку. Тварь тряслась всем телом, насаженная на копье словно бабочка, насаженная на булавку энтомолога. Ее лапы судорожно скребли по камням, а иглы на спине встали дыбом, готовые к последнему, отчаянному залпу.

Черно-красная кровь хлынула потоком из раны. Густая, вязкая, с резким запахом машинного масла, тухлых яиц и чего-то неописуемо чуждого. Она заливала меня с головы до ног, просачиваясь в каждую царапину, обжигая кожу будто кислота. Я закрыл глаза и рот, стараясь не дышать, но запах все равно проникал везде, вызывая рвотные позывы.

Тварь умирала тяжело. Даже смертельно раненая, она продолжала отчаянно бороться за жизнь. Передние лапы тянулись ко мне, пытаясь достать серповидными когтями, но ей мешали тяжелые валуны.

Агония длилась целую вечность. Или несколько минут — в такие моменты ощущение времени искажается. Я держался за копье, продолжая вливать Рунную Силу в меч, чувствуя, как тают ее запасы. Использование всех четырех рун одновременно выжигало энергию с катастрофической скоростью. Еще немного — и я потеряю сознание от истощения.

Агония длилась вечность. Или несколько минут — в такие моменты время теряет значение. Постепенно судороги стихли. Механический визг сменился хрипом, затем бульканьем. Последняя судорога — и Тварь замерла навсегда.

Я стоял под мертвой тушей, задыхаясь от усталости и вони. Кровь продолжала капать, но уже медленнее. В ушах звенело от крика Твари, а руки тряслись от напряжения.

— Псковский, ты живой⁈ — голос Свята донесся откуда-то сверху. — Не ранен?

— Выбраться помогите! — прохрипел я в ответ.

— Держись, мы сейчас! — крикнул Ростовский.

Через несколько секунд четыре сильные руки ухватили меня за предплечья. Выбираться было тяжело — мертвая Тварь навалилась всем весом, заблокировав узкое пространство между валунами. Но постепенно, сантиметр за сантиметром, парни вытащили меня на свободу.

Мы стояли на дне оврага, обняв друг друга за плечи и глядя на мертвую Тварь — грязные, окровавленные, измученные, но живые. И победившие. Массивная туша занимала почти все пространство между валунами, ощетинившись сотнями черных игл. Из раны в брюхе все еще сочилась кровь, собираясь в черную лужу.

— Я не верю, — выдохнул Свят. — Ты это сделал!

— Это было… — Ростовский замолчал, подыскивая слова. — Это было самое безумное, самое идиотское и самое впечатляющее, что я видел в жизни. И знаешь, — задумчиво произнес он после паузы, глядя то на меня, то на поверженное чудовище, — я начинаю верить, что мы действительно сможем дойти до конца этих удовых Игр!

— Главное — не сдохнуть по дороге, — добавил Свят с нервным смешком.

Я был залит вонючей кровью Твари с ног до головы, но ликовал и благодарил Единого за то, что он снова сохранил мне жизнь. О теории вероятности я старался не думать.

Глава 12 Истинная суть

Вечерний воздух в Крепости был влажным и терпким, в нем чудился запах крови. Темно-красное солнце медленно опускалось за зубчатые стены древнего сооружения, окрашивая камни в багрянец. Длинные тени расползались по полу главного зала, превращаясь в черные щупальца, тянущиеся к ногам собравшихся кадетов.

Я стоял между Святом и Ростовским, ощущая, как усталость свинцовой тяжестью наваливается на плечи. Каждая клеточка тела ныла от бесконечных тренировок и ночных вылазок. Но физическая усталость была ничем по сравнению с душевным истощением.

Все опостылело. Каждое утро я просыпался с мыслью о том, что нужно взять в руки меч. Каждый день проходил в ожидании очередного убийства. Каждую ночь я засыпал, считая трупы, оставленные за спиной.

Убийства превратились в рутину — такую же обыденную, как утренний подъем или вечерняя трапеза. Лагерь стал тюрьмой под открытым небом, где стены были невидимыми, но непреодолимыми. Твари, чьи предсмертные визги преследовали меня даже во снах, стали привычными противниками — не более страшными, чем тренировочные манекены.

Даже жажда мести — та самая, что заставляла меня вставать каждое утро и продолжать этот кровавый путь — постепенно блекла. Образ Апостольного князя Псковского, некогда пылавший в моем сознании ярким пламенем ненависти, теперь едва тлел, как угасающий уголек. Месть выцветала, превращалась в тусклое эхо былой ярости, в привычку, которую я тащил за собой, как тяжелую ношу.

Слева от меня стоял Тверской — мой лучший друг, прошедший через ад потери любимой и сумевший сохранить остатки человечности. Его темные волосы были влажными после душа, а капли воды на лице поблескивали янтарем в свете факелов. На левой кровоточила свежая царапина — след от когтей Твари, которую мы убили прошлой ночью.

Справа — Ростовский, которого после моих откровений о том, что я не сын, а враг князя Псковского, словно подменили. Прежняя агрессия, плохо скрываемая ненависть и постоянное желание досадить в каждой мелочи — все это исчезло, как утренний туман под лучами солнца. На смену пришло дружелюбие, иногда становящееся навязчивым и приторным. Он постоянно искал моего общества, словно пытаясь загладить месяцы открытой враждебности.

Я терпел его новообретенную привязанность. Понимал, что Юрию нужно время, чтобы перестроиться, принять новую реальность. Даже с Ладой уже две ночи не виделся, потому что проводил их со Святом и Юрием — мы охотились на Тварей, оттачивая навыки командной работы. Это было важнее свиданий, важнее поцелуев под звездами, важнее страстного шепота в темноте. По крайней мере, я пытался себя в этом убедить.

Впрочем, новых рун никто из нас не обрел. Твари были слишком слабыми, их смерть не давала достаточного резонанса для пробуждения новых рун. А на более опасную добычу мы пока не решались без поддержки всей команды — урок с Тварью в овраге был усвоен слишком хорошо.

Чему меня точно научили Игры — так это тому, что друзья в этом мире самая большая ценность. Гораздо большая, чем девушки. Даже если их любишь всем сердцем. Друг прикроет спину в бою, вытащит с поля боя, поделится последним куском хлеба. Друг не предаст ради лишней руны, не воткнет нож в спину ради мимолетной выгоды. В мире, где смерть подстерегает за каждым углом, такая верность стоила дороже любых клятв в вечной любви.

Массивные двери главного зала распахнулись с протяжным скрипом, который эхом прокатился под высокими сводами. Этот звук я слышал каждую неделю, и каждый раз он заставлял сердце сжиматься. За этими дверями всегда приходила смерть — в лице воеводы, громогласно вещающего с трибуны.

В зал вошел Ладожский. Его походка была размеренной и величественной. За ним следовали двенадцать наставников. Воевода остановился в центре возвышения, окинув собравшихся кадетов тяжелым взглядом. В полумраке зала его фигура казалась высеченной из черного гранита — неподвижная, монументальная, внушающая благоговейный страх.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы прокатился по залу. — Еще одна неделя испытаний подошла к концу! Неделя, которая показала, на что вы способны, когда загнаны в угол! Неделя, которая отделила тех, кто достоин называться воинами, от тех, кто годится лишь на корм Тварям!

Он сделал паузу, давая словам осесть в наших умах. Воевода был мастером ораторского искусства — каждая пауза, каждая интонация были выверены до мелочей.

— Я должен признать — вы превзошли мои ожидания! — продолжил Ладожский, и в его голосе прозвучало нечто похожее на одобрение. — Когда я давал вам задание уничтожить высокоранговых Тварей, я ожидал потерь. Больших потерь. Некоторые наставники делали ставки, что половина команд не справится с заданием. Что мы будем вынуждены проводить их досрочное расформирование!

Он прошелся по краю возвышения, его тяжелые шаги гулко отдавались в тишине зала.

— Но вы доказали, что достойны звания ариев! Все двенадцать команд выполнили поставленные задачи! Высокоранговые Твари уничтожены! Да, вы заплатили за это кровью — сорок три кадета пали в этих схватках. Но их жертва не была напрасной!

Сорок три. Я мысленно прикинул — это около пяти процентов от общего числа выживших. За одну неделю. Не считая тех, кто погибнет сегодня на аренах.

— Особо хочу отметить седьмую команду! — воевода указал рукой в нашу сторону.

Десятки голов повернулись, чтобы посмотреть на нас. Я почувствовал на себе взгляды — любопытные, оценивающие, завистливые.

— После неудачной первой попытки и позорного провала второй, я был готов списать вас со счетов. Но вы сумели не просто выполнить задание, но и сделать это нестандартно!

Воевода сделал паузу, и на его губах появилась усмешка.

— Кадет Псковский продемонстрировал, что иногда безумство граничит с гениальностью. Хотя чаще — со смертью. Его план был настолько идиотским, что сработал. Встать с импровизированным копьем на пути разъяренной Твари восьмого ранга… Признаюсь, когда мне доложили об этом, я не поверил. Пришлось лично осмотреть тушу, чтобы убедиться.

По залу прокатился приглушенный смешок. Я почувствовал, как щеки заливает румянец. История о том, как я встал с копьем на пути у разъяренной Твари, уже успела обрасти легендами. В некоторых версиях я сражался с чудовищем голыми руками, в других — поразил ее не копьем, а собственным удом.

— Но не расслабляйтесь! — голос воеводы стал жестче, срезав нарождающееся веселье как ножом. — То, что вы пережили — лишь разминка! Детские игры по сравнению с тем, что вас ждет! Второй этап Игр уже близко, и он будет куда более жестоким!

Воевода замолчал, медленно обводя взглядом притихший зал. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают факелы на стенах. Он взмахнул рукой, и за его спиной вспыхнули огромные экраны. Янтарные цифры поползли вверх, складываясь в обновленную турнирную таблицу. Я напряженно вглядывался, ища нашу команду среди мерцающих строк.

Мы поднялись сразу на пять мест — с девятого на четвертое. Невероятный скачок, обусловленный не только убийством высокоранговой Твари, но и минимальными потерями за неделю. Мы были единственными, кто не потерял ни одного кадета после второго отбора. Это достижение стоило больше любых подвигов — каждая сохраненная жизнь усиливала команду.

— Традиционные поединки начнутся через несколько минут! — объявил воевода. — Сильнейшие против слабейших, как велит древний обычай! Сильные докажут свое право на жизнь, слабые получат шанс на достойную смерть! Смотрите на экраны и готовьтесь встретить свою судьбу!

Мое имя высветилось первым в списке лучших бойцов недели. В этом не было сомнений — убийство Твари восьмого ранга практически в одиночку не могло остаться незамеченным. Я передернул плечами: Тверской и Ростовский почти час оттирали меня в душе от черной крови Твари, которая, казалось, просочилась внутрь сквозь порезы и поры кожи. Ее запах до сих пор преследовал меня. Никакое мыло не могло полностью избавить от него — он въелся в кожу, в волосы, в каждую клетку моего тела.

Мой взгляд равнодушно скользнул по имени соперника — Ален Велевский. Худший кадет десятой команды. Еще одна жертва на алтаре бессмысленной бойни. Еще одно имя в бесконечном списке тех, кто не доживет до рассвета.

Ален Велевский… Это имя было знакомо. И приписка рядом с именем подтвердила догадку — он был из Апостольного Псковского княжества. Мой земляк. Вассал того, чье имя я носил. Верный слуга того, кого я поклялся убить.

— Участники первых поединков — на арены! — прогремел голос воеводы, вырывая меня из размышлений.

Заняв позицию в центре круга, я впервые внимательно рассмотрел противника. Парень вошел с противоположной стороны, и меня поразило наше сходство. Не просто отдаленное — мы были похожи как братья. Те же четко очерченные высокие скулы, словно выточенные резцом искусного скульптора. Прямой тонкий нос с едва заметной горбинкой. И глаза — такие же синие, как у меня, цвета летнего неба перед грозой.

Он был строен и изящен, ниже меня почти на голову, но в каждом движении сквозила животная грация. Не грубая сила воина, а изящество танцора или гимнаста. Мускулатура была развита идеально — ни грамма лишнего жира, каждая мышца четко выделялась под загорелой кожей. Возможно, парень занимался балетом или художественной гимнастикой.

На его левом запястье мерцали две руны — Феху и Уруз. Стандартный набор для выживших после первого месяца. Но почему двухрунник стал аутсайдером команды? Травма? Психологический срыв после убийства друга? Или просто не повезло с противниками — попадались те, кто сильнее?

Рунный барьер вспыхнул, отрезая нас от внешнего мира. Знакомое неоновое сияние поднялось стеной, искажая пространство внутри черного круга. В этом призрачном свете черты Алена стали еще более резкими, словно выточенными из белого мрамора.

Мы изучали друг друга долгие секунды. И по выражению его лица — сначала удивленному, затем задумчивому — я понял: его посещают похожие мысли. Он видел то же, что и я — жуткое, необъяснимое сходство, словно мы были отражениями друг друга в кривом зеркале судьбы.

— И где же тебя прятали восемнадцать лет⁈ — внезапно спросил он, и его красивое лицо исказила желчная усмешка.

Голос у него был высокий, звонкий — голос человека, привыкшего к вниманию и поклонению. Профессионально поставленный, с идеальной дикцией. В интонациях сквозило превосходство и едва скрываемое презрение.

— Никогда не видел тебя ни на ристалищах, ни на приемах! Хотя всех отпрысков знатных родов Пскова знаю в лицо! Каждого! От старшего сына князя до последнего бастарда захудалого боярина!

Он сделал шаг в сторону, начиная медленно кружить. Походка была особенной — мягкая, пружинистая, с едва заметным выворотом стоп. Определенно балет. Годы тренировок у станка оставили неизгладимый отпечаток.

— Где прятали, там уже нет! — ответил я, взявшись за рукоять меча. — Пожелания есть?

— Какие пожелания? — он изобразил преувеличенное удивление, вскинув идеально очерченные брови.

— Как сдохнуть хочешь? — я усмехнулся, наблюдая за его реакцией. — Быстро или помучаешься? Могу устроить шоу для зрителей, если желаешь войти в историю этих удовых Игр.

Своим поведением парень уничтожил жалость к себе в зародыше, и я отвечал дерзостью на дерзость. Если он хотел превратить последние минуты жизни в словесную перепалку — его право. У каждого свой способ встречи со смертью.

— Сдохнуть⁈ — Ален запрокинул голову и громко захохотал.

Смех был театральным, наигранным — таким смеются актеры на сцене, изображая веселье для последних рядов. Фальшивым, как все в этом напыщенном павлине.

— Ты это серьезно, бастард? Думаешь, две лишние руны делают тебя непобедимым? Как ты вообще попал на Игры? Твое призвание — корпеть над артефактами в пыльной лаборатории, как это делают полукровки! Или услаждать наивных аристократок в их будуарах! Хотя нет, для второго ты слишком груб!

Я ничего не ответил. Обнажил клинок одним плавным движением и прокрутил его в воздухе, наслаждаясь знакомым свистом рассекаемого воздуха. Идеальный баланс, идеальный вес. Продолжение руки, готовое нести смерть.

— Молчишь? — продолжал Ален, тоже доставая меч. — Правильно! Трудно что-то возразить, когда знаешь — я прав! Посмотри на себя — ни осанки, ни манер, ни воспитания! Сутулишься как конюх, говоришь как мужлан! Деревенщина, нацепившая княжеский титул! Позор для всего рода Псковских!

Лезвие в его руках задрожало от избытка эмоций. Парень явно пытался вывести меня из себя, заставить ошибиться. Старая тактика слабых — если не можешь победить силой, попробуй взять хитростью. Заставь противника потерять контроль, и тогда появится шанс.

Я сделал первый выпад — простой, прямой, без активации рун. Хотел проверить его реакцию, оценить скорость и технику. Клинок со свистом рассек воздух, целясь точно в сердце.

Ален отбил удар с легкостью профессионала. Его движение было идеальным — минимум усилий, максимум эффективности. Клинки встретились с мелодичным звоном, высекая искры. И тут же последовала контратака — серия быстрых уколов, целящих в жизненно важные точки. Горло, сердце, печень, снова горло — молниеносная комбинация, отработанная до автоматизма.

Парень был хорош. Очень хорош. Каждое движение выверено до миллиметра, каждый удар продуман. Техника безупречная — годы тренировок с лучшими мастерами княжества давали о себе знать. Фехтование для него было таким же искусством, как балет — красивым, смертоносным танцем. Если бы не разница в рунах, бой мог бы затянуться надолго.

— Неплохо для бастарда! — прокомментировал он, уходя от моего бокового удара изящным пируэтом.

Движение было настолько естественным, словно он танцевал, а не сражался.

— Но техника грубовата! Рубишь как дровосек! Учился у конюхов? Или сразу у мясников на бойне?

Я промолчал, продолжая атаковать. Постепенно наращивал темп, заставляя его отступать. Пока без рун — чистое фехтование, проверка навыков. И с каждым обменом ударами становилось очевиднее — при равных условиях он мог бы победить. Его техника была филигранной, отточенной до совершенства. Моя — эффективной, но грубой. Он был рапирой, я — тесаком.

— А твоя мамаша? — Ален внезапно сменил тактику, переходя к личным оскорблениям.

Он сделал ложный выпад вправо, заставив меня сместить центр тяжести, и тут же атаковал слева.

— Из какого рода? Или князь Псковский подобрал ее в борделе? В «Красном фонаре» на Торговой площади? Там самые дешевые девки!

Первая трещина в моем спокойствии. Упоминание матери било больно — слишком свежа была рана от ее потери. Ее образ возник перед глазами — красивая, гордая женщина с добрыми глазами и мягкой улыбкой. Она пахла лавандой и свежеиспеченным хлебом. Она пела мне колыбельные. Она ерошила мне волосы, как я потом — младшим братишкам…

Но я сдержался, лишь усилив натиск. Мой меч обрушился на Алена градом ударов — сверху, снизу, сбоку. Он отбивал их с трудом, его дыхание стало прерывистым.

— Не хочешь говорить? — он легко парировал мой выпад и ответил молниеносным уколом, который я едва отбил. — Стыдишься? Понимаю! Наверняка какая-нибудь служанка раздвинула ноги перед пьяным князем! Классическая история — господин позвал погреть постель, а утром выкинул с парой монет!

Вторая трещина. Глубже первой. Воспоминания нахлынули волной. Мать, учившая меня читать. Мать, перевязывавшая мои детские ссадины. Мать, прощавшаяся со мной в последний раз. Она не была служанкой. Она была княгиней Изборской, благородной женщиной из древнего рода.

— Хотя… — Ален сделал обманное движение и полоснул по моему плечу.

Кровь все-таки потекла — тонкая алая струйка по предплечью. Первая кровь в этом бою.

— Может, он взял ее силой? Князья любят развлекаться с прислугой! Особенно с молоденькими! Загнал в угол, задрал юбки и… Классика жанра! А через девять месяцев — ты! Плод насилия! Вот почему тебя прятали!

Что-то оборвалось внутри. Словно натянутая до предела струна лопнула с пронзительным звоном. Перед глазами на мгновение потемнело, а затем мир окрасился в красные тона. Ярость — чистая, первобытная, всепоглощающая — взорвалась в груди, разливаясь по венам жидким огнем.

Руны на запястье вспыхнули сами собой, без сознательного усилия. Четыре маленьких солнца, превративших мир в золотое марево. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — все разом, вливая в тело такую силу, что мышцы едва не лопнули от напряжения.

— Попал в дестяку? — усмехнулся Ален, но в его глазах мелькнул страх. — Так я и думал! Сын шлюхи и насильника! Вот почему тебя прятали! Вот почему никто не знал о твоем существовании! Позор княжеского рода! Грязь под ногтями благородных ариев!

Последние слова стали для него роковыми. Я атаковал. Мир замедлился до консистенции густого меда. Я видел, как расширяются зрачки Алена, как на его лице проступает осознание совершенной ошибки, как он пытается поднять меч для защиты.

Слишком медленно. Слишком поздно.

Первый удар снес его жалкую защиту, словно ураган — картонный домик. Сила четырех рун против двух — это не просто преимущество, это пропасть. Его клинок отлетел в сторону, звеня о камни.

Второй удар — рукоятью меча в солнечное сплетение. Ален согнулся пополам, хватая ртом воздух. Из его горла вырвался хрип — жалкий и беспомощный.

Третий — подсечка, опрокинувшая его на спину. Он упал с глухим стуком, затылок ударился о камень. На мгновение его зрачки сузились от боли.

Я уже был над ним. Левой рукой вцепился в его идеально уложенные волосы — они были мягкими, шелковистыми, пахли дорогим маслом. Дернул вверх, поднимая голову, и прижал обратно к камням с глухим стуком.

Он бил меня руками и ногами, царапал, пытался вырваться. Удары сыпались по моим ребрам, локтям, плечам. Ногти впивались в кожу, оставляя глубокие борозды. Но разница в две руны делала его попытки бессмысленными. Для безрунника его удары могли бы стать смертельными — сломанные ребра, разорванные органы. На мне они оставят лишь синяки. Четыре руны превращали кожу в подобие кожаной же брони, а мышцы — в стальные канаты.

Гарда моего меча врезалась в его лицо. Первый удар разбил идеально прямой нос. Раздался хруст хрящей — мерзкий, влажный звук, похожий на треск ломающейся курицы. Кровь брызнула фонтаном, заливая его лицо алой маской. Красивые черты исказились, превращаясь в окровавленную маску.

— За мать! — прорычал я, опуская гарду снова.

Мой голос не был похож на человеческий. Это был рык раненого зверя, вой существа, потерявшего последние остатки разума.

Второй удар выбил передние зубы. Они разлетелись белыми осколками, смешиваясь с кровью и слюной. Ален попытался что-то крикнуть, но вместо слов из горла вырвалось бульканье. Кровь заливала горло, не давая дышать.

— Сука! — третий удар размозжил губы, превратив их в кровавое месиво.

Четвертый удар раздробил скулу. Пятый — пробил глазницу. Глаз лопнул как виноградина, брызнув прозрачной жидкостью. Шестой, седьмой, восьмой…

Я потерял счет. Бил снова и снова, превращая человеческое лицо в тошнотворное месиво. Кости хрустели и ломались под ударами. Кровь, мозги, осколки зубов — все смешалось в одну омерзительную массу: в которой сложно было признать человеческое лицо.

Когда тело подо мной перестало дергаться, а мое лицо стало мокрым от чужой крови, я обезглавил парня одним резким движением. В этом не было милосердия — просто формальное завершение поединка. Золотое лезвие прошло через шею, как через масло. Голова — или то, что от нее осталось — откатилась в сторону, оставляя кровавый след на черных камнях.

Тело обмякло окончательно. Из обрубка шеи хлынула кровь — мощными толчками, с каждым ударом еще бьющегося сердца. Но это длилось недолго. Несколько судорог — и все стихло. На арене воцарилась тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием.

Я встал над трупом, глядя на то, что натворил. Ярость схлынула так же внезапно, как накатила, оставив после себя пустоту и отвращение. Не к мертвому парню — он получил то, что заслужил. Отвращение к себе. К тому, во что я превратился. В зверя, способного забить человека до смерти за словесные оскорбления.

А затем пришла боль.

Сладкая, обжигающая, выворачивающая наизнанку. Знакомая и в то же время новая. Левое запястье вспыхнуло золотым пламенем такой яркости, что пришлось зажмуриться. Пятая руна — Райдо выжигала себя на коже с садистской неторопливостью.

Древний символ проступал медленно, словно невидимый художник выводил его раскаленной золотой иглой. Каждая линия дарила агонию, каждый изгиб — пытку. Это было страшнее, чем с предыдущими рунами — словно расплавленный металл вливали прямо в вены, словно кости плавились изнутри.

Я упал на колени, стиснув зубы так сильно, что они заскрипели. Крик рвался из горла, но я сдерживал его. Арии не кричат от боли. Арии терпят. Даже когда кажется, что сейчас разорвешься на части от агонии. Арии не плачут.

Вместе с болью пришло и другое — ощущение силы, захлестывающей волной. Разум стал яснее, словно с него сняли пыльную завесу. Мысли — четче, быстрее, глубже. Я чувствовал чужие эмоции — страх, отвращение, восхищение — исходящие от зрителей за барьером. Словно тысячи невидимых нитей связали меня с окружающими.

Райдо — пути, движения, управления событиями и течением времени. С ней я смогу лучше управлять перемещениями в пространстве, повышу уровень абстрактного мышления и глубину анализа и прокачаю интуицию. Еще один шаг к могуществу. Еще одна ступень на лестнице, ведущей к свершению мести.

Но радости не было. Только горечь от осознания цены. Я только что зверски убил парня за слова. Просто за слова о матери. Да, оскорбительные. Да, мерзкие. Но всего лишь слова.

Рунный купол погас, признав смерть одного из бойцов. Неоновое сияние растаяло, открывая меня взорам сотен зрителей. Я поднялся, пошатываясь от слабости — получение новой руны высосало силы, оставив лишь дрожь в мышцах и пустоту в душе.

Нужно было спуститься, найти Свята и Ростовского, отметить очередную победу. Сделать вид, что все в порядке. Что я не превращаюсь в чудовище. Что еще способен контролировать себя.

Но первое, что я увидел, спустившись с арены — глаза Лады.

Она стояла в первом ряду, и ее лицо было белее свежевыпавшего снега. В широко распахнутых глазах плескалось нечто большее, чем страх — отвращение, граничащее с ненавистью. Полные губы дрожали, словно она сдерживала крик. Тонкие пальцы судорожно сжимали рукоять меча, костяшки побелели от напряжения.

Она видела все. Каждый удар. Каждую каплю крови. Слышала хруст ломающихся костей. Видела настоящего меня — не романтического героя, спасающего девушек от насильников, а хладнокровного убийцу, способного на нечеловеческую жестокость.

Я бросился к ней, расталкивая кадетов. Плечом сбил с ног какого-то парня из третьей команды, оттолкнул девушку, преградившую путь. Мне было плевать. Нужно было объяснить, рассказать про оскорбления, про то, что он сам нарывался, что я не хотел, что просто потерял контроль…

— Не подходи! — крикнула Лада и сделала шаг назад.

Слова оправдания застряли в горле комом. Ее голос дрожал от едва сдерживаемых слез. Но это были не слезы страха — слезы разочарования. Она смотрела на меня как на предателя, обманувшего ее доверие.

— Ты… Ты зверь! Животное! Как я могла поверить твоим объяснениям? Как могла думать, что ты другой? Что сохранил человечность среди всего этого кошмара?

Каждое слово било больнее любого меча. Потому что она была права. Я действительно превратился в зверя. В существо, руководствующееся инстинктами, а не разумом.

— Лада… — только и смог выдавить я.

В горле пересохло. Язык словно прилип к небу. Слова, которые могли бы все объяснить, исправить, загладить — их просто не существовало. Потому что не было оправдания тому, что я сделал. Да, парень оскорбил память матери. Но разве это повод превращать лицо человека в кровавый фарш?

Она попятилась, глядя на меня как на чудовище. И в ее глазах я видел свое отражение — окровавленное лицо с безумным блеском в глазах, руки по локоть в чужой крови, торс залитый чужой кровью. Монстр. Именно таким она видела меня, мою истинную суть. И была права.

— Прощай! — Лада резко мотнула головой, и светлые волосы взметнулись верх. — Я не хочу тебя больше видеть! Не хочу знать! Ты мертв для меня!

Она развернулась и бросилась прочь, пробираясь сквозь толпу. Я стоял как громом пораженный, глядя, как любимая удаляется от меня. Как исчезает единственный луч света в моей жизни. Как рушится последняя надежда на нормальное будущее.

На плечо легла тяжелая рука. Я обернулся, готовый ударить — нервы были натянуты до предела, а ярость еще не остыла окончательно. Кулак уже сжался, готовый обрушиться на того, кто посмел ко мне прикоснуться…

Но это был Свят. Всего лишь Свят. Мой лучший друг смотрел на меня с пониманием и бесконечной грустью. В его темно-зеленых глазах не было осуждения — только сочувствие человека, прошедшего через похожую боль. Он все видел. Все понял. И пришел поддержать.

— Пойдем отсюда, — тихо сказал он.

Глава 13 Кровный союз

Ночной лес дышал влажной прохладой после недавнего дождя. Капли воды срывались с высоких крон и падали на мшистую землю, создавая неровный ритм, похожий на биение огромного сердца. Воздух был густым, почти осязаемым — смесь запахов прелой листвы, смолы хвойных деревьев и той особой свежести, что бывает только после грозы.

Луна изредка проглядывала сквозь рваные облака, заливая лесную поляну серебристым светом на несколько мгновений, прежде чем снова скрыться за тучами. В эти короткие моменты тени деревьев вытягивались, превращаясь в черные щупальца, тянущиеся к центру поляны, где мы тренировались уже третий час подряд.

Я стоял спиной к Святу, чувствуя жар его разгоряченного тела. Наши клинки двигались в синхронно — когда он рубил справа, я парировал слева. Когда я делал выпад вперед, он прикрывал тыл. Мы учились работать как единое целое, как организм с двумя головами и четырьмя руками.

— Эй, Свят, поаккуратнее с клинком! — крикнул я, едва увернувшись от его размашистого удара. — Не только уши, но и яйца мне отрежешь!

— Зачем они тебе после того, как Лада ушла? — фыркнул Тверской, не прерывая движения.

Удар под дых. Не физический — словесный. Но болезненный настолько, что я на мгновение потерял контроль. Деревянный меч воображаемого противника — толстая дубовая палка в руках Ростовского — врезался мне в ребра с такой силой, что я согнулся пополам, хватая ртом воздух.

— Концентрация! — недовольно рявкнул Юрий. — Псковский, ты открылся справа! В реальном бою ты уже был бы мертв! Тверской, локоть ниже при блоке, иначе противник легко собьет твою защиту!

Ростовский взял на себя роль наставника в наших ночных тренировках. И надо признать, он был в этом хорош. Годы занятий с лучшими мастерами меча княжества не прошли даром — Юрий видел каждую ошибку, каждое неверное движение, каждую брешь в защите.

— Снова! — скомандовал он. — И на этот раз без разговоров! В бою болтать некогда! Особенно когда вас окружают!

Мы со Святом переглянулись и синхронно закатили глаза, но послушно заняли исходную позицию. Спина к спине, мечи наготове, дыхание размеренное. Ростовский начал кружить вокруг нас, время от времени нанося удары деревянными палками с разных сторон — имитируя атаки нескольких противников одновременно.

— Псковский, ты слишком далеко отклоняешься при ударе! — выкрикнул он, едва не задев меня палкой по голове. — Так ты оставляешь Свята без прикрытия! Меньше амплитуда, больше скорость!

Я скорректировал технику, стараясь держаться ближе к партнеру. Это было адски сложно — каждое движение нужно было соизмерять не только со своими возможностями, но и с действиями Свята. Малейшее нарушение синхронности — и мы мешали друг другу, создавая опасные бреши в защите.

— Тверской, не отставай! — Ростовский нанес серию быстрых ударов слева. — Олег двигается быстрее, подстраивайся под его ритм!

— Легко сказать! — выдохнул Свят, отбивая очередную атаку. — У него пять рун против моих трех!

— В бою никто не будет делать скидку на разницу в рунах! — отрезал Юрий. — Учись компенсировать недостаток скорости техникой!

Следующий час превратились в изматывающий марафон. Ростовский атаковал с непредсказуемых углов, заставляя нас постоянно корректировать позиции. Иногда он бил одновременно с двух сторон, используя обе палки. Иногда делал обманные движения, вынуждая реагировать на несуществующую угрозу.

— Чувствуйте друг друга! — кричал он. — Не глазами, а телом! Каждое движение партнера должно передаваться через точку соприкосновения!

Постепенно что-то начало получаться. Несколько ночей тренировок не прошли даром. Я стал ощущать малейшие изменения в позе Свята — напряжение мышц перед ударом, смещение веса при повороте, даже изменение ритма дыхания. Мы начали двигаться синхронно, предугадывая действия друг друга.

— Лучше! — признал Ростовский. — Но все еще недостаточно хорошо! А теперь…

Он отбросил палки и выхватил свой меч.

— Настоящее испытание. Я присоединяюсь к вам. Трое спиной к спине против всего мира!

— Ты спятил? — удивился Свят. — Как мы втроем спинами встанем? Это же геометрически невозможно!

— Треугольником, идиот! — Ростовский подошел к нам и встал так, чтобы мы образовали равносторонний треугольник, каждый прикрывая сектор в сто двадцать градусов. — Классическое защитное построение. Наши предки так сражались против превосходящих сил противника.

Теперь моя спина соприкасалась не только со Святом, но и с Юрием. Левая лопатка упиралась в плечо Тверского, правая — в спину Ростовского. Мы стояли настолько плотно, что я чувствовал биение их сердец.

— А кто будет атаковать? — спросил я.

— Никто, — ответил Юрий. — Будем отрабатывать синхронные движения. Представьте, что нас окружили десять противников. Мы должны научиться вращаться, не разрывая построения, атаковать и защищаться как единое целое.

— На словах проще, чем на деле, — пробормотал Свят.

— Начнем с базового — синхронный поворот по часовой стрелке, — скомандовал Ростовский. — На счет три. Раз, два, три!

Первая попытка была катастрофой. Я шагнул слишком широко, Свят — слишком узко, а Юрий вообще повернулся в противоположную сторону. Мы столкнулись друг с другом и едва не упали.

— Еще раз! — приказал Ростовский, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Мелкие шаги! Держите дистанцию! Не разрывайте контакт спинами раньше времени!

Вторая попытка прошла чуть лучше. Мы сделали четверть оборота, прежде чем построение развалилось. Третья — половину. К десятой попытке мы могли сделать полный оборот, сохраняя треугольник.

— Теперь с мечами, — распорядился Юрий. — Базовая круговая защита. Я командую, вы исполняете. Помните — ваш сектор ответственности сто двадцать градусов. Не лезьте в сектор партнера, но и свой не оставляйте открытым!

Он начал отдавать команды.

— Верхний блок!

Три меча синхронно поднялись вверх, образуя подобие шатра над нашими головами.

— Средний круг!

Клинки опустились до уровня груди и начали описывать широкие круги, каждый в своем секторе.

— Нижняя защита!

Острия нацелились в землю, образуя треугольник из стали вокруг наших ног.

— Быстрее! — Ростовский ускорил темп. — Верх! Середина! Низ! Круг! Выпад вперед!

При команде «выпад вперед» мы должны были одновременно сделать шаг и нанести колющий удар, каждый в своем направлении. Но синхронность снова подвела — я выпрыгнул слишком далеко и потерял контакт, нарушив синхронность.

— Стоп! — Юрий опустил меч. — Псковский, ты снова переусердствовал. Это не соло-выступление! Мы должны двигаться как единое целое!

— Легко тебе говорить! — огрызнулся я, вытирая пот со лба. — Ты этому всю жизнь учился!

— Хотя бы в чем-то мой отчим был полезен! — парировал Ростовский. — Забудь обо всем и сосредоточься! Имеет значение только техника и координация! Снова! Сконцентрируйтесь!

Следующий час превратился в бесконечное повторение одних и тех же движений. Поворот, блок, удар, снова поворот. Мышцы горели от напряжения, пот заливал глаза, но мы продолжали. И постепенно, очень медленно, у нас начало получаться.

Я научился чувствовать малейшие изменения в позах партнеров. Напряжение мышц Свята перед ударом передавалось через соприкосновение лопаток. Изменение дыхания Юрия предупреждало о смене позиции. Мы начали двигаться не как три отдельных человека, а как единый организм с тремя парами рук.

— Вот теперь другое дело! — одобрил Ростовский после особенно удачной серии движений. — Давайте попробуем кое-что посложнее. Атака берсерков!

— Что еще за атака? — вымученно спросил Свят.

— Древний прием берсерков, — объяснил Юрий с энтузиазмом знатока. — Трое воинов встают треугольником и начинают вращаться, нанося удары во все стороны. Как живая мясорубка. В древних сагах говорится, что три берсерка в таком построении могли сдержать целую дружину.

— В древних сагах также говорится, что берсерки пили мухоморный отвар и дрались голыми, — заметил я. — Не самый надежный источник.

— Хочешь раздеться и сожрать пару мухоморов? — ухмыльнулся Ростовский. — Могу организовать. Но сначала — техника. Начинаем медленно. Шаг правой ногой по часовой стрелке, одновременно — горизонтальный рубящий удар в своем секторе. Готовы?

Мы заняли позицию. Спины плотно прижаты друг к другу, мечи подняты на уровень плеч.

— На счет три, — скомандовал Юрий. — Раз… два… три!

Первый шаг и удар прошли почти синхронно. Второй — чуть хуже. На третьем я слишком сильно замахнулся и едва не задел Свята по затылку.

— Твою мать, Олег! — взвыл Тверской, пригибаясь. — Ты чуть голову мне не снес!

— Прости! — я опустил меч. — Слишком увлекся!

— Контроль! — рявкнул Ростовский. — Это не рубка дров! Каждое движение должно быть выверено до миллиметра! Еще раз, и медленнее!

Мы повторили маневр. Снова и снова, постепенно увеличивая скорость. Через полчаса мы могли сделать полный оборот, нанося удары, не задевая друг друга. Через час — два оборота подряд.

— А теперь самое сложное, — объявил Юрий, и в его глазах загорелся азарт. — Прыжок с разворотом!

— Что⁈ — мы со Святом сказали это одновременно.

— Классический финальный прием, — пояснил Ростовский. — Когда враги слишком близко, треугольник подпрыгивает и разворачивается в воздухе на сто восемьдесят градусов, нанося круговые удары. Эффектно и эффективно.

— И травмоопасно, — добавил Свят. — Мы же друг друга покалечим!

— Не покалечите, если будете делать правильно, — уверенно заявил Юрий. — Давайте сначала без мечей, просто отработаем прыжок.

Следующие пятнадцать минут мы прыгали как идиоты, пытаясь синхронно развернуться в воздухе. Это было почти невозможно — кто-то всегда прыгал выше или ниже, разворачивался быстрее или медленнее. Дважды мы падали в кучу-малу, набивая себе синяки.

— Может, это просто невозможно? — предположил я, потирая ушибленное колено после очередного падения.

— Невозможно? — Ростовский сверкнул глазами. — Наши предки делали это в полной броне!

— Наши предки также умирали в тридцать лет от простуды, — заметил Свят. — Не лучший пример для подражания!

— Хватит ныть! — Юрий поднялся и отряхнул штаны. — Еще одна попытка! И на этот раз сосредоточьтесь! Почувствуйте друг друга! Руны нам на что?

Мы снова встали треугольником. Я закрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях. Тепло тел партнеров, ритм их дыхания, напряжение мышц перед прыжком.

— На счет три, — прошептал Ростовский. — Раз… два…

На «три» мы прыгнули. И впервые — синхронно. Я почувствовал, как мы поднимаемся в воздух единым движением, разворачиваемся, приземляемся. Не идеально, но построение сохранилось.

— Получилось! — радостно выкрикнул Свят. — Мы сделали это!

— Один раз — это случайность, — скептически заметил Ростовский, но в его голосе слышалось удовлетворение. — Нужно закрепить. Еще раз!

Мы прыгали еще и еще, пока не смогли выполнить маневр три раза подряд без ошибок. Только тогда Юрий позволил нам взять мечи.

— Помните — контроль прежде всего, — предупредил он. — Лучше свалиться на землю, чем задеть партнера. Готовы?

С мечами все стало в разы сложнее. Нужно было не только синхронно прыгнуть и развернуться, но и нанести круговой удар, не задев при этом друг друга. Первая попытка едва не закончилась травмой — клинок Свята просвистел в сантиметре от моего уха.

— Осторожнее! — крикнул я.

— Сам осторожнее! — огрызнулся он. — Ты мне чуть руку не отрубил!

— Сосредоточьтесь! — рявкнул Ростовский. — Это не игра! В бою от правильного выполнения этого приема может зависеть жизнь!

И мы сосредоточились. Повторяли прыжок за прыжком, удар за ударом. Ошибались, начинали заново. Пот струился по спинам, мышцы горели от напряжения, но мы не останавливались.

И наконец, после бессчетных попыток, у нас получилось. Идеальный синхронный прыжок с разворотом. Три меча, описавшие смертоносный круг в воздухе. И приземление в том же треугольнике.

— Вот теперь мы похожи на воинов! — одобрил Ростовский. — А не на пьяных медведей, как три дня назад!

— Спасибо за комплимент, — саркастически заметил Свят, тяжело дыша. — Приятно слышать, что три ночи изнурительных тренировок превратили нас из пьяных медведей в трезвых бойцов!

— Не просто бойцов, — поправил Юрий. — А воинов, способных сражаться как единое целое. Это редкий навык. Большинство ариев всю жизнь дерутся в одиночку, полагаясь только на себя. А нам еще в объединенной команде предстоит выжить. Выжить и взять власть! Через месяц будем с закрытыми глазами драться!

Он замолчал, схватил нас за шеи и притянул ближе к себе, так, что мы столкнулись головами.

— Достаточно на сегодня, — сказал Ростовский. — Мы молодцы. Все трое. Прогресс очевиден.

— В ручей! — выдохнул я, выскользнув из-под руки Юрия. — Я взмок словно после бани!

— Поддерживаю! — Свят уже стягивал штаны. — Юрий, ты гений и садист одновременно. Эти тренировки убьют нас быстрее любой Твари!

— Зато красиво умрете, — ухмыльнулся Ростовский, тоже раздеваясь. — Во время идеально выполненного прыжка!

Мы сбросили промокшую от пота одежду и по очереди прыгнули в глубокую заводь ручья. Ледяная вода обожгла разгоряченную кожу, но после изнурительных боев это было настоящим блаженством.

— Юрий, а ты хорош! — искренне произнес я без тени иронии.

— Знал бы ты, как меня дрессировали, — ответил он. — Мой отчим, Апостольный князь Владлен Ростовский настолько же великий воин, насколько дерьмовый человек…

— Вряд ли он хуже Апостольного князя Псковского, — горько усмехнулся я.

— А мне с отцом повезло! — сказал Свят.

— Когда-нибудь я расскажу о своем детстве… — сказал Ростовский и замолчал.

Мы втроем были наследниками Апостольных Родов, пусть и не первыми в очереди на престол. И в этот момент были близки, как никогда. Пятая руна — Райдо — обострила мою способность чувствовать эмоции окружающих. Я ощущал воодушевление Ростовского, его искреннее желание построить союз. Чувствовал скрытую боль Свята и его потребность в новой цели, которая заменит потерянную любовь. Это был идеальный момент, чтобы закрепить наш союз.

— Мы должны держаться вместе! — сказал я и с воодушевлением посмотрел в глаза друзей. — Что бы ни случилось, какие бы испытания нас ни ждали! Давайте закрепим наш союз кровью!

— Запястья будем резать, смешивать кровь в чаше и пить? — усмехнулся Свят, но в его глазах загорелся интерес. — Как наши славные предки? Кровными братьями станем?

— А почему бы и нет? — серьезно ответил Ростовский, тоже поднимаясь на ноги. — Клятвы на крови — самые крепкие. Их не нарушают.

— Предлагаю заключить договор! — предложил я и обнял парней за плечи, притягивая к себе. — Настоящий, с призванием силы Рун!

— Я не против! — сразу согласился Тверской. — Если мы собираемся идти до конца вместе, то пусть наш союз будет освящен древней магией!

— Я с вами! — решительно произнес Ростовский после полуминутного раздумья. — Но предупреждаю: если кто-то из вас попытается нарушить рунную клятву — убью лично!

— Мы не собираемся ее нарушать! — твердо сказал я. — Один за всех…

— И все — за одного! — в один голос закончили парни.

Неподалеку от берега лежал большой плоский камень — идеально гладкий, словно отполированный старательными человеческими руками. Мы встали вокруг него — трое обнаженных юношей под звездным небом, вытянули вперед левые запястья и обнажили клинки. Лунный свет играл на стальных лезвиях, превращая их в полоски жидкого серебра.

— На счет три, — сказал Ростовский, и его голос слегка дрожал от волнения. — Раз… два… три!

Мы одновременно провели лезвиями по запястьям. Не глубоко, но достаточно, чтобы потекла кровь, но не настолько, чтобы повредить сухожилия. Острая боль прокатилась по руке, но это была знакомая боль, почти приятная после всех испытаний.

Кровь закапала на камень — три алых ручейка, стекающих к центру. Капли падали ритмично, создавая свой собственный ритм — кап-кап-кап — как удары трех сердец, бьющихся в унисон. Постепенно в центре камня образовалась небольшая лужица темно-красной жидкости.

— Активируем Руны! — скомандовал я.

Они вспыхнули одновременно. У меня — пять золотых символов, у Ростовского — четыре, а у Свята — тоже три. Двенадцать маленьких солнц, озаривших поляну ярче факелов. Воздух вокруг нас задрожал от выплеска энергии.

Лужица крови на камне отреагировала мгновенно. Ее окутало золотое свечение, и жидкость начала двигаться, формируя сложный узор. На поверхности камня проступили неоновые письмена — древнее руническое письмо, значение которого нам было неизвестно. Символы пульсировали в такт нашему дыханию, словно живые.

— Клянусь кровью и Рунами, — начал я, чувствуя, как древняя магия откликается на мои слова. — Быть верным братом Святославу Тверскому и Юрию Ростовскому. Не предать их ни в бою, ни в мире. Делить с ними победы и поражения, радость и горе. Защищать их как себя самого. Да будет так!

— Клянусь кровью и Рунами, — подхватил Свят, и его голос звучал торжественно. — Быть верным братом Олегу Изборскому и Юрию Ростовскому. Хранить их тайны как свои. Прикрывать их спины в бою. Не оставить в беде, какой бы страшной она ни была. Да будет так!

— Клянусь кровью и Рунами, — завершил Ростовский. — Быть верным братом Олегу Изборскому и Святославу Тверскому. Ставить их жизни наравне со своей. Их враги — мои враги, их друзья — мои друзья. Пока смерть не разлучит нас. Да будет так!

В момент, когда прозвучали последние слова, лужица крови вспыхнула ослепительным светом — не золотым, а чисто белым, похожим на молнию. Свет поднялся столбом вверх, а затем разделился на три потока и устремился к нам.

Неоновые лучи обвили наши обнаженные тела, проникая сквозь кожу. Это было похоже на тысячи раскаленных игл, пронзающих каждую клеточку. Сладкая боль наполнила все существо — от макушки до пяток. Я чувствовал, как что-то меняется внутри, как формируется невидимая связь между нами троими.

На мгновение я ощутил эмоции Свята и Юрия как свои собственные. Решимость Ростовского, его гордость за наш успех. Боль Тверского, все еще свежую от потери Вележской, но также и надежду на новое начало. Их страхи, их мечты, их тайные желания — все смешалось в один поток трепещущих чувств.

А затем все прекратилось так же внезапно, как началось. Яркий свет погас, и мы утонули во мраке. На камне не осталось и следа крови — она полностью испарилась, оставив лишь едва заметные рунические письмена, которые теперь казались частью самого камня.

— А что изменилось? — задумчиво произнес Свят, разглядывая серебристый шрам на запястье. — Мы теперь не можем причинить вред друг другу? Типа магическая защита от предательства?

Он с сомнением посмотрел на нас, в его темно-зеленых глазах читалось искреннее любопытство.

— Есть только один способ проверить, — сказал я, расправляя плечи. — Ударь меня!

— Что? — Свят удивленно моргнул. — Ты серьезно?

— Абсолютно. Давай, врежь мне. Посмотрим, остановит ли тебя кровная клятва!

Недолго думая, Свят размахнулся и саданул меня кулаком в челюсть. Удар пришелся точно — костяшки врезались в скулу с глухим звуком. Голова дернулась в сторону, во рту появился металлический привкус крови.

Наш союз ничуть ему не помешал!

— Придурок! — я поморщился, потирая ушибленное место, и сплюнул кровь. — Спасибо, что не в полную силу! От перелома меня спасла только разница в рунах!

— Давно хотел врезать тебе по роже! — Свят виновато развел руками, но в глазах плясали озорные искорки. — Ты же сам попросил! Значит, мы можем калечить друг друга. Это разочаровывает…

— Погоди, — вмешался Ростовский, прищурившись. — Олег, что ты почувствовал, когда он тебя ударил?

Я задумался. Боль, да. Но что-то еще…

— Странно, — медленно произнес я. — Я почувствовал не только свою боль. За мгновение до удара я ощутил намерение Свята!

— Точно! — воскликнул Тверской. — А я почувствовал твою боль! Не так сильно, как свою — будто эхо. Словно челюсть болит у меня тоже, только приглушенно.

Смысл союза начал до меня доходить. Я закрыл глаза и сосредоточился на новых ощущениях. Где-то на периферии сознания, словно в отдельном кластере моего разума, присутствовали Свят и Юрий. Не их мысли — а эмоциональный фон.

От Свята исходило любопытство, смешанное с остаточной болью в руке и чувством вины за удар. Это было похоже на теплое покалывание где-то в районе солнечного сплетения — не неприятное, просто необычное. Как будто внутри меня появился камертон, настроенный на его эмоциональную волну.

Ростовский был другим — от него исходила сосредоточенность и аналитический интерес к происходящему. Его присутствие ощущалось как прохладное давление в висках, словно кто-то приложил к голове холодный компресс. Он обдумывал увиденное, анализировал, строил теории.

— Вы это чувствуете? — спросил я, открывая глаза. — Эту связь?

— Да, — кивнул Юрий. — Ты сейчас взволнован и удивлен одновременно. А еще челюсть болит…

— А ты пытаешься все проанализировать, — добавил Свят, тыкая пальцем в Ростовского. — Прямо представляю, как шестеренки в твоей голове крутятся!

— Это невероятно, — выдохнул Юрий. — Мы действительно связаны. Не мыслями, но эмоциями и чувствами?

Какое-то время мы молчали, стоя под звездным небом и привыкая к новому ощущению. Связь объединяла нас — невидимая, но ощутимая, как биение трех сердец, настроенных на один ритм.

— А знаете, что? — внезапно сказал Свят. — Мне нравится. Да, странно. Да, непривычно. Но я больше не чувствую себя одиноким. Впервые после смерти Ирины…

Мы почувствовали его боль — приглушенную, но все еще свежую. Я обнял парней за плечи и притянул к себе.

— Не забывайте, — сказал я, усмехнувшись. — Мы теперь семья!

— Хороша семья — три полоумных парня, заключивших кровный союз голыми под луной, — добавил Ростовский и заливисто расхохотался.

Глава 14 Кровная связь

Багровое солнце медленно опускалось за зубчатые стены Крепости, окрашивая древние камни в цвет запекшейся крови. Вечерний воздух был настолько густым и влажным, что каждый вдох давался с трудом. В нем чудился металлический привкус — не то последствия грозы, не то предвестие крови, которая прольется этой ночью.

Я стоял перед каменным возвышением и мне чудилось, что каменные плиты под ногами вибрируют от напряжения сотен собравшихся. Факелы на стенах чадили сильнее обычного, превращая знакомые лица в жуткие маски с провалами вместо глаз. Дым щипал ноздри, смешиваясь с запахом пота, страха и той особой смесью отчаяния и решимости, которая стала неотъемлемой частью наших еженедельных собраний.

Слева от меня стоял Святослав, справа — Ростовский. После заключения кровного союза их присутствие ощущалось не только физически. Где-то на периферии сознания пульсировала связь — теплое покалывание от Свята, прохладное давление от Юрия. Даже с закрытыми глазами я мог точно указать, где они находятся, словно невидимые нити связывали нас в единое целое.

Мой взгляд против воли скользнул по залу, выискивая знакомый силуэт. Лада стояла с кадетами пятой команды у дальней стены, под выцветшим гобеленом. Светлые волосы были заплетены в тугую косу, открывая изящную линию шеи — той самой шеи, которую я столько раз целовал под звездами. Она демонстративно отвернулась, едва наши взгляды встретились на мгновение. Я увидел целую бурю эмоций — боль, разочарование, чувство, что связывало нас, и поверх всего этого — лед. Холодный, режущий, обжигающий. Приговор, не подлежащий обжалованию.

Я ответил тем же, заставив себя отвернуться с показным равнодушием. Но тело меня предало — жар прокатился по венам и кровь прилила к паху при одной мысли о наших безумных ночах в лесу. Память услужливо подбросила образы — как она выгибалась подо мной, как шептала мое имя, как ее ногти оставляли кровавые борозды на моей спине…

— Эй, остынь, — прошипел Свят, толкнув меня локтем. — Мы все это чувствуем, идиот! Ты хоть представляешь, каково это — разделять твое возбуждение, когда объект вожделения стоит в десяти метрах от нас?

Я мысленно выругался, проклиная кровную связь. Она делала любые интимные мысли достоянием нас троих — Свят и Юрий теперь знали о моих желаниях больше, чем мне хотелось бы.

— Ты сам каждый вечер перед сном о девках думаешь, — беззлобно огрызнулся я.

— Псковский, вчера ночью я разделял твое возбуждение целых три раза, — вмешался Ростовский, и на его аристократически правильном лице появилась кривая ухмылка. — Как раз когда ты уходил в лес. Думал, ты на Тварей без нас охотишься, а ты, оказывается, рукоблудишь в кустах!

— Дурацкая была идея с кровным братством, — пробормотал я, ощущая, как щеки заливает предательский румянец. — Нужно срочно учиться ставить ментальные щиты. Теперь даже отлить в одиночестве не получается — вы все чувствуете!

— Зато в сражениях нам теперь нет равных! — восторженно заявил Свят, и его глаза заблестели азартом предвкушения. — Мы же предугадываем каждое движение друг друга еще до того, как оно совершится! Это как иметь три пары глаз и шесть рук одновременно!

— Да, — с готовностью согласился Ростовский. — Думаю, через месяц власть в объединенной Крепости сама упадет нам в руки. Мы станем непобедимой силой — триумвират, способный диктовать свою волю остальным. Кстати, Псковский, какие у тебя планы на пост командира объединенной команды?

— Никаких планов, — честно ответил я, пожав плечами. — Власть меня не интересует.

Врать было бессмысленно — после заключения кровного союза ложь мы чувствовали мгновенно, как фальшивую ноту в мелодии. Она отзывалась диссонансом в нашей связи, неприятным покалыванием, похожим на занозу под кожей. Об истинных планах — о мести Апостольному князю Псковскому и о том, что нужно сделать, чтобы ее осуществить, я старался не думать. К счастью, парни не спрашивали напрямую. Чтобы задать правильный вопрос, нужно знать хотя бы часть ответа, а я не был с ними излишне откровенным.

Игры Ариев длились уже два месяца. Два проклятых месяца крови, боли и смертей, превративших нас из наивных юнцов в закаленных убийц. Из восьмидесяти человек в нашей команде осталось тридцать три — меньше половины. После сегодняшних боев на аренах и очередного отбора нас будет и того меньше — всего шестнадцать, если повезет.

До второго этапа оставался еще месяц. Четыре воскресенья, четыре кровавых представления на аренах, где сильные будут убивать слабых под одобрительные взгляды наставников. И финальный отбор, после которого в команде останется максимум шестеро — те, кто войдет в объединенную команду Крепости. В лучшем случае. За себя, Свята и Юрия я не волновался — наша тройка была сильнее большинства кадетов не только в нашей команде, но и во всей Крепости. Кровный союз сделал нас практически непобедимыми в групповом бою.

Но меня беспокоило другое. Если в каждой из двенадцати Крепостей останется меньше сотни кадетов, защищать их будет некому — слишком велики древние сооружения, слишком протяженны стены. О нападении на соседей, для которого требовалось как минимум пятикратное преимущество в живой силе, не могло быть и речи. Мы медленно, но верно истребляли себя.

Наша троица действительно стала грозной силой. Мы двигались как единый организм, предугадывая действия друг друга. Нам больше не нужно было касаться спинами для выполнения сложных маневров. Не нужно было видеть расположение партнеров на поле боя — мы ощущали себя на нем. Не нужно было предупреждать о планируемых атаках — информация передавалась на уровне эмоций и намерений быстрее, чем мы успевали ее осознать.

Это внесло хоть какое-то разнообразие в нашу монотонную жизнь. Все стало предсказуемым до тошноты: подъемы по сигналу горна, скудные завтраки из овсяной каши, изнурительные тренировки на опостылевшей поляне, циничные шутки Гдовского, грубый юмор кадетов в душевой и перед сном, обеды и ужины из одного и того же набора продуктов…

Единственным изменением стало то, что вместо охоты на Тварей мы теперь оттачивали совместную тактику боя. Каждую ночь уходили в лес и тренировались до полного изнеможения, пока ноги не начинали подкашиваться от усталости, а руки — дрожать от веса меча. В ближайшее время эти навыки могли спасти нам жизнь — кадетов становилось все меньше, хрупкие союзы первых недель распадались как карточные домики, и каждый думал только о собственном выживании. Мы же, наоборот, становились все ближе друг к другу, связанные не только дружбой, но и кровью.

Массивные двери распахнулись с протяжным скрипом, который эхом прокатился под сводами. На площадь вышел воевода Ладожский в сопровождении двенадцати наставников. Они поднялись на возвышение и заняли привычные места — Ладожский чуть впереди, наставники полукругом позади него.

— Кадеты Российской Империи! — усиленный рунной магией голос воеводы прогремел над залом. — Очередная неделя испытаний подошла к концу! Она показала, кто из вас достоин продолжить путь к вершинам силы, а кто годится лишь на растопку для погребального костра!

Приветствие Ладожского я знал наизусть — каждое слово, каждую паузу, каждую заученную за годы интонацию. Он произносил эту речь каждое воскресенье с минимальными вариациями, превратив ее в ритуал, такой же неизменный, как смена дня и ночи. Даже жесты были отработаны до автоматизма — взмах правой руки на слове «испытания», сжатый кулак на «вершинах силы» и презрительный жест в сторону слабых.

— Итог прошедшей недели неутешителен, — продолжил воевода, и его голос стал жестче. — Ваши потери растут. Из почти тысячи кадетов, прибывших сюда два месяца назад, в живых осталось менее четырехсот. Больше половины погибло! И это только начало!

За его спиной вспыхнули огромные экраны, и строки поползли вверх, складываясь в таблицу результатов. Наша команда поднялась еще на две позиции — невероятный результат, учитывая, что месяц назад мы балансировали на грани расформирования. Сказывались не только индивидуальные достижения — убийства Тварей высокого ранга, победы на аренах — но и минимальные потери. На этой неделе никто из нас не погиб.

Лучшим бойцом недели ожидаемо стал Ростовский. В соперники ему достался двухрунник из восьмой команды — Марк Оршский, тихий парень с задумчивым выражением лица. Явно не ровня четырехруннику, но на Играх не выбирают противников.

Худшей в нашей команде оказалась Вера Стрыйская — хрупкая девушка с огромными голубыми глазами, похожая на перепуганную лань. Единственная руна на ее тонком запястье едва мерцала, словно сомневалась в праве на существование. В соперницы ей досталась трехрунница из третьей команды — настоящая машина для убийств в обличье миловидной блондинки.

— Но есть и хорошие новости! — воевода повысил голос, привлекая внимание притихшего зала. — Завтра утром впервые за два месяца откроются границы между секторами Крепости! Настало время познакомиться с кадетами из других команд! Узнать своих будущих союзников или врагов! Начинайте строить альянсы, заключать договоры, плести интриги! Учитесь делать все то, чем вам предстоит заниматься после окончания Игр!

По залу прокатился оживленный ропот. Это действительно была новость — до сих пор команды существовали изолированно, встречаясь только здесь, в общем зале, под присмотром наставников. Открытие границ вносило новизну — нас ожидали тайные и явные союзы, а также скрытые и открытые конфронтации.

Я поймал быстрый взгляд Лады — она смотрела на меня всего мгновение, но в ее серых глазах мелькнуло что-то похожее на тоску. Или сожаление? Может быть, она вспомнила наши клятвы под звездами и обещания быть вместе несмотря ни на что? Прежде чем я успел понять, она отвернулась, и момент был безвозвратно потерян.

— Участники поединков — на арены! — прогремел голос воеводы, вырывая меня из размышлений. — Остальные — готовьтесь к отбору! Сегодня решится, кто достоин идти дальше, а кто отправится в чертоги Единого!

Сильнейшие и слабейшие кадеты каждой команды начали подниматься на возвышение. Я проводил взглядом Ростовского — он шел уверенной походкой хищника, готового к охоте. Через нашу связь я чувствовал его эмоциональное состояние — хладнокровную решимость, граничащую с предвкушением, полное отсутствие жалости или сомнений. Для него предстоящее убийство было не более чем упражнением, отработкой техники на живом манекене.

Рунные купола над аренами вспыхнули одновременно, превращая их в призрачные полусферы, отрезанные от реальности. Неоновое сияние искажало пространство внутри, превращая сражающихся в размытые тени. На происходящее внутри все смотрели без особого интереса — мысли большинства были заняты предстоящим отбором. Каждый мысленно прикидывал свои шансы, оценивал потенциальных противников и строил дальнейшие планы либо прощался с жизнью.

Бой Ростовского был образцовым уроком боевого мастерства. Через нашу связь я чувствовал его эмоции как свои собственные — холодный расчет, методичный анализ каждого движения противника, полное отсутствие жалости. Мы со Святом инстинктивно дергались, когда некоторые выпады Марка ему удавались, словно сами уклонялись от атак. Мышцы напрягались в готовности парировать, хотя мы стояли в нескольких метрах от арены.

Марк сражался отчаянно, понимая, что это его последний бой. Он атаковал яростно, вкладывая в каждый удар силу двух рун, двигался быстро, использовал финты и обманные движения. Но против четырехрунника это было бесполезно — как биться деревянной палкой против стального меча.

Ростовский не играл с жертвой, но и не спешил закончить бой. Он методично разбирал защиту противника, нанося точные удары по слабым местам. Порез на бедре — Марк захромал, потеряв мобильность. Удар по запястью — пальцы ослабли, хватка стала неуверенной. Рассекающий удар по плечу — правая рука повисла бесполезной плетью.

И финал — идеально выверенный удар, снесший голову парня одним чистым движением. Она покатилась по черным камням, оставляя кровавый след, а из обрубка шеи хлынул алый фонтан. Тело сделало еще два шага по инерции, а затем рухнуло на камни.

Купол погас, и Юрий спустился с арены. Ни капли пота на лбу, ни следа усталости, дыхание ровное. Убийство далось ему легко — слишком легко. Я почувствовал через связь его эмоции — удовлетворение хорошо выполненной работой, смешанное с легким разочарованием. Бой оказался слишком простым, не дал того адреналина, которого он жаждал.

Когда все двенадцать поединков завершились, воевода вновь поднялся на возвышение и поднял руку, призывая к тишине.

— А теперь — отбор! — выкрикнул он. — С половиной из вас мы встретимся через неделю!

Мы вышли из Крепости и вернулись в лагерь. Дождь усилился, капли были холодными, почти ледяными, они били по лицу как острые градины. Плац за несколько минут превратился в грязное месиво. Тридцать две фигуры выстроились полукругом — все, что осталось от восьмидесяти кадетов, начавших Игры. Мы стояли под дождем, промокшие до нитки, дрожащие от холода. Половина из нас должна была умереть.

Гдовский стоял перед нами, скрестив массивные руки на широкой груди. Дождь стекал по его суровому лицу ручьями, но он даже не моргал. Капли барабанили по его бритой голове, собирались в ручейки и стекали по шее под ворот рубахи.

— Правила вы знаете, — произнес он без прелюдий, и его голос легко перекрыл шум дождя. — Двое входят в круг, один выходит. Никаких исключений, никакой пощады. Те, кто откажутся сражаться, будут казнены на месте как трусы и дезертиры. Вопросы?

Он начал объявлять пары. Как всегда, логика была проста и жестока — сильных ставил против слабых, даря первым легкую победу, а вторым — быструю смерть. Зачем терять перспективных бойцов в равных схватках, когда можно сохранить сильнейших ценой жизни слабейших?

Первые бои прошли быстро. Двухрунники расправлялись с однорунниками за считанные минуты. Вспыхивали рунные поля, черные круги один за другим окрашивались кровью, неоновые купола гасли, победители складывали тела проигравших в погребальный костер, а на черных камнях арены оставалась кровь, которую не успевал смывать дождь.

Самые сильные, по традиции, оказались в последней пятерке. Я, Свят, Ростовский и еще двое десятников — боевая элита команды. Нашими противниками были двурунники и однорунники, чудом дожившие до этого дня, те, кому повезло на предыдущих отборах встретить еще более слабых противников.

— Псковский и Свирский! — выкрикнул Гдовский.

Мы вошли в черный круг с противоположных сторон. Камни под ногами были скользкими от дождя и крови предыдущих боев. Я чувствовал, как грязь просачивается между пальцами ног через сандалии, холодная и липкая.

Василий Свирский был не робкого десятка — коренастый парень с широкими плечами и упрямым подбородком. В его движениях чувствовалась основательность человека, привыкшего к тяжелому ратным будням. Две руны на запястье тускло мерцали под дождем, но он компенсировал недостаток магической силы превосходной техникой и физической мощью.

— Ничего личного, — хрипло сказал Василий, обнажая меч. — Шансов у меня немного, но просто так я не сдамся!

— Понимаю, — кивнул я и достал клинок из ножен.

Рунный барьер привычно вспыхнул вокруг нас, отрезая от внешнего мира, и неожиданно я получил ментальный удар — кровная связь между мной, Юрием и Святом усилилась многократно. Я не просто чувствовал эмоции друзей, а буквально видел их глазами, ощущал их тела как часть собственного.

Свят стоял напротив худощавого паренька с дергающимся глазом — однорунника, трясущегося от страха. Юрий смотрел на коренастую девушку с короткими рыжими волосами, судорожно сжимающую меч обеими руками. А Василия Свирского я видел сразу с трех точек зрения — своей и их.

Первый обмен ударами показал масштаб проблемы. Василий атаковал мощным рубящим ударом сверху, вложив в него всю силу могучего тела, и я поднял меч для блока. В тот же момент противник Свята сделал выпад, и я инстинктивно дернулся влево, уходя от несуществующей угрозы. Меч Василия обрушился на мой клинок под неправильным углом. Я поскользнулся на мокрых камнях и едва удержался на ногах.

— Что за… — начал Василий, но я уже атаковал.

Или думал, что атаковал. Мое тело среагировало на три разных набора стимулов одновременно. Правая рука начала движение для горизонтального удара — это был мой план. Но левая дернулась вверх, блокируя удар, который наносили Юрию. А правая нога сделала шаг назад, уклоняясь от атаки на Свята.

Результат был катастрофическим. Я потерял равновесие, взмахнул мечом в воздухе и рухнул на колено. Только инстинкты, отточенные неделями тренировок, позволили откатиться в сторону от смертельной контратаки Свирского.

— Ты пьян? — спросил он, глядя на меня со смесью удивления и подозрения.

Я не ответил, пытаясь разобраться в хаосе ощущений. Три боя происходили одновременно в моем сознании. Я видел, как Свят парирует удар. Чувствовал, как Юрий активирует руны. Ощущал боль от пореза на плече — но чьем плече? Моем? Свята? Юрия?

Василий атаковал снова и провел серию быстрых уколов, нацеленных в жизненно важные точки. Горло, сердце, печень, снова горло. Классическая комбинация, которую любой кадет может отбить с закрытыми глазами.

Но не я. Не сейчас.

Мое тело пыталось реагировать на три разных боя одновременно. Я блокировал удар в горло — это было правильно. Но затем резко присел, уходя от удара, направленного в Свята, оставив грудь открытой. Острие меча Василия скользнуло по ребрам, оставив длинный порез. Боль прострелила правый бок, горячая кровь потекла по коже.

Но я почувствовал не только свою боль. Свят тоже пропустил удар, и жгучая боль отозвалась в моем левом плече. Соперница Юрия повредила его кисть, и я ощутил страх и боль Ростовского как собственные.

Это было безумие. Абсолютный хаос ощущений, в котором невозможно было отделить себя от других.

— Срань Единого! — выругался я, уворачиваясь от очередного удара Свирского.

Нужно было что-то делать. Быстро. Василий, поняв, что со мной что-то не так, перешел в наступление. Его удары были мощными, точными, методичными. Он теснил меня к краю круга, не давая времени прийти в себя.

Я попытался сосредоточиться только на своем бое, отгородиться от ощущений Свята и Юрия. Но это было похоже на попытку не слышать грохот грома, стоя под грозовым небом. Связь была слишком мощной, видимо, ее усиливали рунные поля.

Я мог пробудить силу всех пяти рун и смешать парня с дерьмом в считанные мгновения, но я не знал, как это отразится на моих друзьях. Судя по ранам, которые они получали одну за другой, проблема была нашей общей.

И тут меня осенило. Если я не могу отгородиться от них, может, стоит использовать это?

Я закрыл глаза.

— Спятил? — удивился Василий, но не стал упускать преимущество.

Его меч со свистом рассек воздух. Но я уже знал траекторию удара — видел ее глазами Свята, который стоял под другим углом к нашей арене. Легкий наклон влево, и лезвие прошло в сантиметре от шеи.

Контратака — но не моя. Я повторил движение Юрия, который в этот момент наносил красивый круговой удар. Мой меч описал идеальную дугу, заставив Василия отпрыгнуть назад.

Это работало! Вместо того чтобы бороться с тройным восприятием, я принял его. Три пары глаз давали обзор в триста шестьдесят градусов. Три разума анализировали ситуацию одновременно. Три тела, сражающиеся как одно.

Василий атаковал справа — я видел это глазами Свята. Блок, разворот, удар — движение, подсказанное опытом Юрия. Уклонение от контратаки — моя собственная реакция, я предчувствовал ее благодаря связи.

Бой превратился в странный танец. Я двигался так, словно у меня были глаза на затылке. Блокировал атаки, которые еще не начались. Наносил удары в бреши, которые только должны были открыться. Я видел три временных потока одновременно — мой бой, бой Свята и бой Юрия. В моем восприятии они текли с разной скоростью, создавая причудливую мозаику возможностей.

Василий сделал ложный выпад влево — классический финт, после которого планировал ударить справа. Но я уже знал это. Не предвидел — знал, потому что Юрий только что раскусил этот финт. Мой меч встретил клинок Свирского раньше, чем он завершил обманное движение. Металл ударился о металл с такой силой, что посыпались искры. Следующий удар был решающим. Я использовал комбинацию, которую в этот момент выполнял Свят — низкий удар, переходящий в восходящий. Но с силой пяти рун и знанием, полученным от Юрия о слабых местах противника.

Лезвие вошло под ребра Василия, пробивая легкое и сердце. Он дернулся, из его рта хлынула кровь. Меч выпал из ослабевших пальцев.

— Как… — прохрипел он, оседая на колени, и умер.

В тот же момент я почувствовал, как Свят наносит смертельный удар своему противнику. А секундой позже Юрий обезглавил свою противницу, и его триумф эхом отозвался в моем сознании. Три смерти. Три жизни, оборванные одновременно. И странное, почти мистическое ощущение синхронности.

Барьеры погасли одновременно. Мы стояли под проливным дождем и крутили головами, удивленно глядя друг на друга. Во время боя связь между нами была настолько сильной, словно мы были единым существом в трех телах.

Когда все закончилось, мы, шестнадцать выживших, долго стояли у костра плечом к плечу, глядя, как огонь пожирает шестнадцать умерших. В пламени сгорали те, с кем мы делили пищу, тренировались и шутили в редкие минуты отдыха. Скоро они превратятся в пепел и вернутся домой в сувенирных ладьях. Дождь прекратился, но мы не расходились, словно прощание с мертвыми связывало нас сильнее любых клятв.

Среди выживших было шесть девушек и девять парней. Неплохое соотношение, учитывая, что обычно девушки гибли быстрее. Но те из них, кто дожил до этого дня, были уже не наивными девочками, а закаленными воительницами, способными убить без колебаний.

— Вы чувствовали это? — спросил Свят, когда все разошлись, и мы остались одни.

— Тройное зрение? — уточнил Юрий. — Да. Это было странно.

— Странно? — я нервно рассмеялся. — Я чуть не сдох из-за этого! Пытался блокировать удары, которые наносили вам!

— Я — тоже! — подтвердил Свят.

— Но в конце мы приспособились, — заключил Ростовский. — Использовали общее восприятие. Это открывает интересные возможности!

К душу мы шли под мелким дождиком, который снова начал накрапывать. Каждый был погружен в свои мысли, и даже наша связь не нарушала этого молчания — эмоциональный фон был приглушенным, словно все трое одновременно возвели ментальные барьеры, давая друг другу пространство для переживания случившегося. Холод помогал не думать, не чувствовать, просто существовать в моменте.

Когда мы вернулись в палатку, готовые рухнуть в спальники и забыться тяжелым сном без сновидений, нас ждал сюрприз.

Внутри стояли шестеро девушек со свернутыми спальниками в руках. Возглавляла их Вялта — одна из десятников, невысокая, но крепкая девчонка с густыми русыми волосами и решительным взглядом зеленых глаз. Две руны на ее запястье мерцали в полумраке палатки.

— В полночь открываются границы секторов, поэтому теперь мы будем спать с вами! — заявила она тоном, не терпящим возражений, и пристально посмотрела на Ростовского.

В палатке повисла тишина. Мы стояли в одних штанах и таращились на девчонок, а они смотрели на нас с вызовом и решительностью.

Свят первым нарушил молчание.

— Лучше спать со своими, чем с чужими, — сказал он с ухмылкой и демонстративно снял штаны, оставшись в чем мать родила.

Глава 15 Живая мишень

Утренний туман стелился над Крепостью белесой пеленой, превращая знакомые очертания древних стен в призрачные силуэты. Капли росы висели на паутине между грубо отесанными камнями, дрожа от малейшего дуновения ветра. Воздух был прохладным и влажным, пропитанным запахами мокрой земли, прелой листвы и того неуловимого аромата осени, который предвещал скорые холода.

Я шел по узкому коридору, ведущему в главный зал, и размышлял о странностях последних дней. Третью ночь подряд мы делили палатку с шестью девушками из нашей команды, и это создавало атмосферу постоянного напряжения. Не сексуального — его хватало и до их появления — а скорее психологического. После месяцев раздельного существования внезапная близость казалась неестественной, вынужденной.

Свят шел рядом, и через нашу кровную связь я чувствовал его внутреннее смятение. Он пытался шутить, изображать беззаботность, но боль от потери Вележской все еще жила в нем, как незаживающая рана.

— Третью ночь спим с вами в одной палатке, голыми, — громко заявил Тверской, когда мы вошли в зал, где уже собирались кадеты всех двенадцати команд. — Просто спим, как невинные младенцы! Я на оргии надеялся, а у меня поллюции по утрам — как в детстве!

Несколько парней захохотали, девушки покраснели или закатили глаза. Вялта, возглавлявшая женскую половину нашей палатки, решительно двинулась нам навстречу. Она шла, пристально глядя на Свята, и виляла бедрами, как заправская манекенщица. Девчонка остановилась прямо перед ним. Между их губами даже муха не пролетела бы.

Вялта обняла Тверского за шею, притянула к себе и поцеловала взасос. Они целовались долго и прекратили лишь тогда, когда девичьи аплодисменты стали оглушительными.

— Мы будем заниматься этим дни напролет, красавчик, — игриво сказала она и взъерошила волосы обалдевшему и потерявшему дар речи Тверскому. — Сразу после окончания Игр. А потом мы поженимся, и я рожу тебе кучу маленьких зеленоглазых засранцев!

— Договорились! — Тверской пришел в себя, широко улыбнулся и отсалютовал невидимым мечом.

Раздался дружный смех и улюлюканье.

— А сегодня будешь спать, держа руки на спальнике, а не внутри него, — добавил Ростовский.

Свят улыбался, но его глаза весельем не лучились. Более того, я даже не чувствовал его возбуждения.

— Все в порядке? — спросил я друга, когда Вялта вернулась к подругам, но наткнулся на знакомый, полный боли взгляд.

Он наклонился ко мне и прошептал так тихо, что слышать мог только я:

— Не обращай внимания. Играю в нормальность, чтобы не сойти с ума…

— А насчет Вялты подумай, — я сжал его плечо в молчаливой поддержке, транслируя волну тепла и понимания. — Красивая же девчонка!

Зал постепенно заполнялся. После открытия границ между секторами кадеты разных команд впервые могли свободно общаться, и это создавало странную атмосферу — смесь любопытства, настороженности и едва скрываемой враждебности. Группки формировались и распадались, как капли ртути на стекле. Кто-то искал союзников для будущих альянсов, кто-то оценивал потенциальных противников.

Я заметил Ладу в дальнем углу зала. Она разговаривала с высоким темноволосым парнем из второй команды. Парень что-то рассказывал, жестикулируя, а она слушала с вежливым интересом. Когда он наклонился ближе, явно пытаясь флиртовать, во мне вспыхнула ревность — горячая, иррациональная, почти первобытная.

— Остынь! — прошипел Ростовский, чувствуя мои эмоции через связь. — Мы же зеркалим тебя!

Я отвернулся, заставляя себя не смотреть в сторону Лады. Юрий был прав, но от этого не становилось легче.

Двери зала распахнулись, но вместо привычной фигуры воеводы Ладожского в проеме появился невысокий сутулый человек в потрепанном коричневом сюртуке. Он нес под мышкой стопку пожелтевших бумаг, а в другой руке — потертый черный саквояж. Его походка была неуверенной, робкой, словно он просил прощения за то, что находится здесь, среди будущих воинов-ариев.

Человек поднялся на возвышение и поставил саквояж на грубо сколоченную трибуну. Несколько листов выпало из-под его руки, и он неловко нагнулся, собирая их. Кто-то из кадетов хихикнул.

— Добрый день, — произнес незнакомец тихим, но неожиданно приятным голосом. — Меня зовут Михаил Степанович Крылов. Я преподаю артефакторику в Имперской Академии и… — он замялся, словно подбирая слова, — сегодня проведу для вас вводную лекцию по рунным артефактам.

По залу прокатился удивленный ропот. Артефакторика? Здесь, на Играх Ариев?

— Я понимаю ваше удивление, — кивнул Профессор Крылов и продолжил, откашлявшись. — На первый взгляд артефакторика далека от боевой рунной магии также, как Луна от Земли. Но есть одно важное обстоятельство. Через месяц начнется второй этап Игр, и вам придется не только сражаться, но и управлять защитными системами Крепостей. А для этого необходимо владеть базовыми навыками обращения с артефактами.

Он достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб. Было видно, что находиться здесь, среди почти четырех сотен убийц, для него мучительно некомфортно.

— Прежде чем начать, я должен кое-что прояснить. — Крылов грустно улыбнулся. — Я полукровка. Сын апостольного князя и его служанки. Незаконнорожденный, непризнанный, носящий фамилию матери, но одаренный. Три руны, что для полукровки — исключительная редкость.

Он закатал рукав, демонстрируя запястье. Три руны мерцали там странным медно-красным светом — не золотым, как у нас, а именно медным, словно раскаленная проволока.

— Почему именно я читаю вам эту лекцию? — продолжил профессор, опуская рукав. — Потому что только полукровки могут создавать рунные артефакты. Это наш дар. Или проклятие, в зависимости от точки зрения. Чистокровные арии могут использовать артефакты, но создавать — никогда.

Я поймал себя на мысли, что отвык от общения с нормальными людьми, не связанными мясорубкой Игр. Этот тихий интеллигент казался существом с другой планеты — слишком мягким, слишком вежливым для нашего залитого кровью мирка. С безрунями нам было запрещено даже заговаривать, а полукровок мы здесь не встречали — они жили в своем социуме, на границе между ариями и простыми смертными.

— Итак, — профессор Крылов открыл свой саквояж и начал доставать различные предметы, — что такое рунный артефакт? Это предмет, в который заключена часть рунной силы его создателя. Он может выполнять определенные функции без непосредственного участия рунника.

Он поднял небольшой медальон на цепочке.

— Простейший пример — защитный амулет. Способен защитить безруня от нападения Твари низкого ранга. Создается полукровкой с двумя рунами на запястье, работает около месяца, затем рунная энергия рассеивается.

Медальон пошел по рядам. Когда он дошел до меня, я ощутил слабое покалывание — едва заметный отголосок чужой рунной силы.

— Мечи, которыми вы сражаетесь на Играх, — продолжал профессор, — тоже артефакты. Созданы мастерами-полукровками по особой технологии. Они усиливают вашу рунную силу, направляют ее, делают удары более эффективными.

Я посмотрел на свой меч, висящий на поясе. Технология его изготовления не была тайной, но я так привык к нему, что воспринимал как оружие. Оружие, которое стало частью меня. А о его создателях даже не думал.

— Защитные купола арен, — Крылов указал на черные круги, — сложнейшие артефакты, созданные целой группой артефакторов. Они не просто создают рунный барьер — они считывают жизненные показатели бойцов, фиксируют момент смерти, записывают все происходящее для последующего анализа и передают данные в сопряженные компьютерные системы, если это необходимо.

— А почему только полукровки могут создавать артефакты? — спросил кто-то из задних рядов.

— Отличный вопрос! — Профессор грустно улыбнулся. — Видите ли, чистокровные арии слишком совершенны. Ваша рунная сила течет по естественным каналам, заложенным природой. Вы — как полноводные реки, мощные и прямые. А мы, полукровки, похожи на бурные горные ручьи, вынужденные искать обходные пути среди камней. Эта витиеватость позволяет нам не только направлять рунную силу вовне, в предметы, но и накапливать ее в них.

Он достал из саквояжа еще несколько артефактов — светящийся кристалл, пару наручей с рунными узорами, странного вида компас.

— Конечно, наши возможности ограничены. Большинство полукровок не может преодолеть барьер в три руны. Попытка получить четвертую обычно заканчивается… — он замялся, — мучительной смертью. Тело просто не выдерживает нагрузки и разрывается изнутри.

По залу прокатился шепот. Я невольно посмотрел на свои пять рун. То, что для меня было достижением, для полукровки означало бы смертный приговор.

— Есть исключения, — продолжил Крылов. — Примерно один из десяти тысяч полукровок обладает особой мутацией, позволяющей достичь пяти-семи рун. Но такие рождаются настолько редко, что за всю историю Империи задокументировано менее сотни случаев.

Профессор вернулся к трибуне и перелистнул свои записи.

— Теперь о практическом применении. Артефакты делятся на несколько категорий. Боевые — усиливают атаку или защиту. Бытовые — источники света, тепла, очистители воды. Информационные — записывают и хранят данные. И особая категория — рунные камни.

При упоминании рунных камней атмосфера в зале изменилась. Все подались вперед, внимательно слушая.

— Рунный камень — венец творения любого артефактора, — голос профессора стал почти благоговейным. — На создание одного камня уходят годы, иногда десятилетия. Это не просто артефакт — это искусственное подобие живого рунника, способное накапливать, хранить и высвобождать колоссальную энергию.

Он снова медленно оглядел зал.

— Управлять рунными камнями могут только арии пятого ранга и выше. Это связано с особенностями резонанса — нужен определенный уровень силы, чтобы установить связь с камнем. Но не все арии способны к этому, — предупредил профессор. — Требуется особая гибкость сознания, способность настроиться на чужую частоту и войти в резонанс. Из десяти пятирунников обычно лишь один или двое могут полноценно управлять рунным камнем. Давайте же наконец посмотрим на него! — профессор подмигнул и склонился над черным саквояжем.

С бесконечной осторожностью, словно доставал новорожденного младенца, он извлек предмет, завернутый в темную ткань. Развернул ее, и по залу прокатился удивленный вздох.

Рунный камень был небольшой — размером с кулак взрослого мужчины. Но от него исходило такое ощущение Силы, что воздух вокруг словно сгустился. Сам камень был черным, словно ночь без звезд, но в его обсидиановой толще пульсировали золотые прожилки — сложный узор из переплетающихся рун, которые то вспыхивали, то угасали в непостижимом ритме.

— Это учебный образец, — пояснил профессор, бережно держа камень обеими руками. — Настоящие рунные камни Крепостей в десятки раз мощнее. Но даже этот способен создать защитное поле радиусом в десяток метров, которое выдержит атаку Твари до седьмого ранга включительно.

Камень мерцал, и в его глубине я отчетливо видел движение — словно внутри текли тонкие ручейки золота, превращаюшие Рунный камень в произведение искусства.

— Вам понадобится умение управлять таким уже скоро, — продолжил Крылов, — когда вы останетесь в Крепости одни. Только рунный камень сможет защитить вас от массированных атак Тварей и нападений других команд. Без него Крепость — просто груда камней.

Профессор обвел взглядом притихший зал.

— Насколько я знаю, среди вас есть пятирунники? — спросил он, подняв брови.

— Есть, — ответили мы с Ярославом Тульским одновременно, поднимая руки.

Я знал Ярослава — командира шестой команды, высокий и худощавый, с острыми чертами лица и холодными серыми глазами. Он получил пятую Руну намного раньше меня, и оставалось лишь догадываться, как и скольких кадетов он убил.

— Превосходно! Подойдите, пожалуйста, ко мне, — вежливо попросил профессор.

Мы поднялись и направились к возвышению. Я чувствовал на себе сотни взглядов — завистливых, оценивающих, ненавидящих. Большинство видели во мне угрозу. Угрозу не абстрактную, а вполне материальную, которая может оборвать их жизнь одним взмахом горящего золотом клинка.

— Начнем с вас, — Михаил Степанович обратился к Ярославу и ободряюще кивнул. — Положите ладонь на рунный камень и попытайтесь ощутить его силу.

Ярослав уверенно положил руку на черную поверхность. Несколько секунд он стоял неподвижно, хмуря густые брови.

— Чувствуете что-нибудь? — спросил профессор.

— Нет, — раздраженно ответил Ярослав. — Ничего. Просто холодный камень.

— Попытайтесь влить в него немного Рунной Силы, — предложил Крылов. — Как вы делаете это с мечом во время боя.

Ярослав активировал одну руну — Феху. Золотое сияние окутало его руку, но камень никак не отреагировал. Он активировал вторую, третью… К моменту, когда засияли все пять рун, лицо Ярослава покраснело от напряжения, но свечение камня не изменилось.

— Ничего! — зло выплюнул Тульский и убрал руку. — Это какая-то поделка какого-то полукровки-недотепы!

— Нет, не поделка, — мягко возразил профессор. — Просто не каждый пятирунник может установить связь с рунным камнем. Она требует особого резонанса. Одни называют это даром, другие — проклятием.

Он повернулся ко мне:

— Теперь вы, князь…

— Олег Псковский, — представился я.

— Попробуйте, князь Псковский, — профессор указал на камень.

Я подошел и осторожно положил ладонь на черную поверхность. В первый момент я не ощутил ничего особенного, просто прохладный глянец камня. Но затем…

Это было похоже на прикосновение к живому существу. В ладонь ударило что-то, напоминающее пульс — медленное, мощное и размеренное. Камень транслировал ощущение силы, схожее с аурой высшего рунника, но более чуждое. Словно эта сила пришла не от человека, а от чего-то иного.

Я аккуратно направил тонкую струйку рунной энергии в камень — не форсируя, не пытаясь подчинить, а намереваясь установить контакт. И камень откликнулся.

Нечитаемая вязь рун внутри него вспыхнула ярким золотом. Воздух вокруг задрожал, и над камнем начала формироваться полупрозрачная сфера — идеальный защитный купол диаметром около двух метров.

По залу прокатился удивленный гул. Ярослав смотрел на меня с плохо скрываемой завистью.

— Превосходно! — профессор едва не подпрыгивал от восторга. — Теперь попробуйте изменить размер поля. Сначала уменьшите, затем увеличьте. Вас оно не затронет, не волнуйтесь. Вы инициатор резонанса!

Я сосредоточился на связи с камнем. Это было странное ощущение — словно управляешь дополнительной конечностью, которой у тебя никогда не было. Ощутил рунное поле, похожее на мыльный пузырь, и мысленным усилием сжал его. Сфера уменьшилась до размеров большого мяча, при этом свечение стало интенсивнее, почти ослепительным.

Затем я начал расширять его. Метр, два, три… Шар рос, становясь все более прозрачным. На трех метрах я почувствовал сопротивление — либо камень, либо я достигли предела своих возможностей.

— Отлично, просто великолепно! — профессор потирал руки, его глаза сияли. — Теперь попробуйте изменить интенсивность защиты. Не размер, а именно прочность барьера. И помните — вы не источник энергии, а управляющий элемент. Вы направляете силу камня, а не питаете его своей.

Это оказалось сложнее. Нужно было не вливать больше своей силы, а каким-то образом заставить камень выдать больше своей. Я представил себя не как источник, а как линзу, фокусирующую свет. И это сработало.

Сфера вспыхнула так ярко, что я зажмурился. Воздух внутри нее загудел от напряжения. Я чувствовал — этот барьер выдержит удар Твари пятого, может, даже шестого ранга.

— Потрясающе! — профессор всплеснул руками. — За двадцать лет преподавания я видел лишь троих, кто смог установить связь с первой попытки! Вы прирожденный артефактор, князь Псковский!

Я убрал руку, и купол медленно растаял. Камень продолжал мерцать еще несколько секунд, а затем успокоился.

— Но я же не полукровка, — заметил я. — Как я могу быть артефактором?

— О, вы не можете создавать артефакты, — поспешно пояснил профессор. — Но управлять ими… Это редкий дар даже среди высших ариев. Я уже говорил, что большинство чистокровных ариев слишком прямолинейны в своем восприятии рунной силы и управлении ею. А вы гибки и способны быстро настроиться на чужеродную частоту артефакта.

Он повернулся к залу.

— Берегите его! — громко объявил Крылов. — На данный момент князь Псковский — единственный среди вас, кто сможет управлять рунным камнем Крепости. От этого будет зависеть ваша жизнь на втором этапе Игр!

Я почувствовал, как атмосфера в зале изменилась. Если раньше на меня смотрели как на сильного бойца, одного из двух пятирунников, то теперь… Теперь я стал мишенью.

— Многие из вас хорошо знают все то, о чем я рассказал, — признал профессор, оглядывая зал. — Выходцы из апостольных родов изучают теорию артефакторики с детства. Но преподаватели всегда вынуждены ориентироваться на самых неосведомленных учеников. Наверняка среди вас есть кадеты из малых родов, которые не интересовались артефакторикой вообще.

— Под конец не удержался — самоутвердился за наш счет, — хмыкнул Свят, и я почувствовал через связь его раздражение.

Профессор Крылов тем временем аккуратно упаковывал камень обратно в ткань.

— Моя лекция окончена, — сказал он тихо. — Но позвольте дать вам последний совет. Не недооценивайте полукровок. Не забывайте об их роли, когда возглавите Род. Да, мы слабее в прямом бою. Да, наши возможности ограничены. Но мы компенсируем это изобретательностью и упорством. И помните — каждый меч в ваших руках, каждый защитный купол, каждый рунный камень создан руками тех… Руками тех, кого вы часто недооцениваете или презираете.

С этими словами он поклонился и направился к выходу. Сутулая фигура в потрепанном сюртуке выглядела одиноко и жалко. Но теперь я смотрел на него другими глазами. Этот тихий человек обладал знаниями и умениями, недоступными нам, чистокровным ариям.

Я сидел на лавке, обдумывая услышанное. Через связь я чувствовал эмоции Свята и Юрия. Тверской был встревожен — он понимал, что я стал мишенью. Ростовский, наоборот, был воодушевлен — в его голове уже зрели планы, как использовать мою способность для захвата власти.

— Нам нужно поговорить, — Юрий подсел ближе и понизил голос. — Твоя способность меняет все. Если ты единственный, кто может управлять рунным камнем, то фактически ты становишься ключом к власти над Крепостью.

— Я не хочу власти, — повторил я в который раз.

— Но она сама идет к тебе в руки! — Ростовский схватил меня за плечо. — К нам в руки! Подумай — без тебя Крепость беззащитна. Любой кадет будет вынужден считаться с тобой. Ты можешь диктовать условия, даже не применяя силу!

— Или же его убьют при первой возможности, — мрачно заметил Свят. — Слишком опасно держать рядом пятирунника, от кого зависит все. Проще устранить и надеяться, что найдется замена.

— Не найдется, — возразил Юрий. — Ты слышал профессора. Это редчайшая способность. Даже Ярослав Тульский не смог установить связь, а он считается одним из сильнейших.

— Именно поэтому за мной будут охотиться все, — я потер виски, чувствуя начинающуюся головную боль. — Кадеты других команд на втором этапе сделают меня приоритетной целью.

— Тогда мы должны быть к этому готовы, — решительно заявил Ростовский.

Я хотел ответить, но заметил приближающегося к нам Ярослава Тульского. Высокий, широкоплечего, с ослепительной улыбкой на лице и уверенной походкой прирожденного лидера. Он был один — никакой свиты, никакой демонстрации силы. Просто подошел и сел рядом на лавку.

— Забавно получается, — сказал он без предисловий. — Я сильнее тебя по всем параметрам. Получил пятую руну раньше. Моя команда выше в рейтинге. Но ты можешь то, чего не могу я.

— Жизнь полна сюрпризов, — ответил я, не зная, к чему он клонит.

— Псковский, — он положил руку мне на плечо, демонстрируя, что не ищет конфронтации. — Демонстрация с рунным камнем получилась впечатляющей!

— Спасибо, — сухо ответил я.

— Прямо к делу, — Ярослав улыбнулся, показывая ровные белые зубы. — Второй этап изменит правила игры. Командам придется объединяться, чтобы выжить. Я предлагаю альянс.

— С чего бы это? — вмешался Ростовский, вставая рядом со мной.

— Потому что Псковский нам нужен, — громко ответил Тульский, чтобы его слышали все. — Нужен всем! Он — единственный, кто может управлять рунным камнем. Это перевешивает любые рейтинги. И я убью любого, кто хотя бы косо на него посмотрит. Я не угрожаю, а лишь предупреждаю!

С этими словами он развернулся и ушел, не дождавшись моего ответа.

— Самодовольный павлин, — пробормотал Свят.

— Но он прав, — возразил Ростовский. — Нам нужны союзники. В одиночку мы не выстоим, даже с рунным камнем.

— Я ценен лишь до тех пор, пока не появится еще один или два пятирунника, — заметил я, иронично улыбнувшись. — А до конца первого этапа остается еще месяц…

— Нужно жить сегодняшним днем, — сказал Свят. — Пойдемте. Нам еще многое нужно обсудить.

Обратно в наш сектор мы шли под моросящим дождем. Серое небо нависало низко, касаясь зубцов крепостных стен. Капли были мелкими, почти невидимыми, но проникали везде — под воротник, в обувь и, казалось, даже в мысли.

На душе было скверно. Я чувствовал себя так, будто на спине у меня действительно нарисовали мишень и объявили вознаграждение за попадание в десятку с одного выстрела.

Глава 16 Капитуляция логики

Воздух в Крепости был влажным и тяжелым после недавнего дождя. Дожди шли все чаще и чаще, принося с собой холода и напоминая о предстоящей зиме. Капли воды все еще срывались с каменных выступов, падая в лужи с мерным звуком, похожим на отсчет метронома. Каждая капля отмеряла оставшиеся секунды чьей-то жизни — может быть, моей, а может быть одного из трех сотен других кадетов.

Я стоял в тесной толпе у подножия возвышения, где под неоновыми куполами арен только что закончился очередной отборочный турнир. Очередная выбраковка с помощью лицензированных убийств — беспристрастная селекция, где выживали не лучшие, а те, кому повезло оказаться более жестокими, чем противники.

Рунные барьеры погасли один за другим, открывая нашим взорам результаты боев. На черных камнях арен лежали тела — двенадцать молодых жизней, оборванных во имя древней традиции и необходимости обретения Рунной Силы. Кровь медленно растекалась, собираясь в углублениях. В мерцающем свете факелов она казалась черной, как нефть.

Кадеты смотрели на арены молча, каждый погруженный в свои мысли. Лица были непроницаемыми масками — мы научились скрывать эмоции так же хорошо, как владеть мечом. Но я видел мелкие признаки напряжения: подрагивающий мускул на щеке, судорожно сжатые кулаки, слишком прямая спина. Каждый из нас понимал — в следующий раз на месте павших может оказаться он сам.

Через кровную связь я чувствовал эмоциональное состояние Свята и Юрия. Тверской стоял в паре метров от меня, но его тревога ощущалась так ясно, словно он кричал мне в ухо. Он переживал не за себя — за нас троих. После заключения кровного союза мы стали единым целом, и угроза одному воспринималась как угроза всем.

Ростовский только что спустился с арены. Его рубаха была забрызгана кровью — алые капли на грубой ткани напоминали лепестки мака. Он убил очередного неудачника — какого-то паренька из одиннадцатой команды, чье имя я даже не запомнил. Кажется, его звали Павел. Или Петр. Какая теперь разница? Он мертв, и его лицо скоро забудется, как забылись лица сотен других.

Как всегда, Юрий сделал это продуманно и профессионально. Через связь мы со Святом ощущали его холодную сосредоточенность во время боя, методичный расчет каждого удара, полное отсутствие жалости или сомнений.

Для Ростовского убийства стали рутиной. Он не испытывал ни удовольствия, ни отвращения — просто выполнял необходимую работу с мастерством опытного мясника. Удар по сухожилиям — противник теряет мобильность. Рассекающий удар по предплечью — меч выпадает из ослабевшей руки. Финальный удар в сердце — чисто, быстро, без лишних мучений. Профессионализм, доведенный до автоматизма.

Массивные двери главного зала распахнулись с протяжным скрипом, который эхом прокатился под высокими сводами. На возвышение поднялся воевода Ладожский в сопровождении двенадцати наставников. Они выстроились за его спиной полукругом — апостолы смерти в потертых кожаных доспехах, на чьих запястьях мерцали десятки рун.

Гдовский стоял третьим слева — его массивная фигура выделялась даже среди других наставников. Десять рун на его запястье пульсировали в такт сердцебиению, создавая гипнотический ритм. Он смотрел на нас без эмоций — мы были для него просто материалом, из которого нужно выковать оружие. А если кто-то сломается в процессе — туда ему и дорога.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прогремел над притихшим залом. — Очередная неделя испытаний завершена! Слабые отсеяны, сильные продолжат путь к вершинам могущества!

Ладожский говорил с пафосом профессионального оратора. Каждый жест был выверен, каждая пауза — рассчитана для максимального эффекта. Он поднимал руки к потолку, словно взывая к невидимым богам, сжимал кулаки, демонстрируя решимость, разводил руки в стороны, обнимая взглядом весь зал. Театр одного актера перед аудиторией, которой давно надоело представление.

Он говорил о чести, о долге перед Империей, о великой миссии ариев. Слова были красивыми, возвышенными, но за три месяца они потеряли всякий смысл, превратившись в белый шум. Мы слушали не вникая, ждали не окончания речи, а момента, когда можно будет покинуть этот пропитанный смертью зал.

— Особо хочу отметить, — воевода повысил голос, привлекая рассеянное внимание, — что через две недели состоится финальный отбор первого этапа. После него в каждой команде останется не более восьми человек. Эти избранные войдут в объединенные команды Крепостей и продолжат борьбу на втором этапе Игр!

Наконец, сочащиеся пафосом слова воеводы Ладожского отгремели. С возвышения начали спускаться двенадцать командиров отрядов. Они шли медленно, с достоинством победителей, хотя победа досталась им ценой чужих жизней. Ростовский был среди них — четвертый в негласной иерархии силы, но метящий гораздо выше.

Двенадцать самых слабых кадетов остались лежать на черных камнях арен. Их тела еще не успели остыть, а мы уже начали расходиться, стараясь не смотреть на мертвецов. Погребальный костер, как и всегда после сражений на аренах, будет небольшим. К нему никто не придет — слишком много смертей, слишком мало сил на скорбь. О мертвых либо хорошо, либо ничего. В нашем случае — ничего.

Я никого не осуждаю за это безразличие. Я и сам такой. Это защитная реакция психики, выработанная за месяцы кровавой бойни. Начни мы оплакивать каждого павшего — сойдем с ума от горя. Проще не привязываться, не запоминать имена, видеть в окружающих не людей, а временных попутчиков на пути к собственному выживанию. Иначе можно сломаться окончательно.

В первые недели я пытался запоминать имена убитых мною. Вел мысленный список, обещая себе, что если выживу — обязательно узнаю о том, какими они были. К концу первого месяца список стал слишком длинным. К концу второго — я перестал вести счет. Теперь лица мертвых сливались в одно расплывчатое пятно — безымянная масса тех, кому не повезло.

Ростовский медленно подошел к нам, даже не утерев кровь с рук. Она стекала с его пальцев тонкими ручейками, и капала на землю, смешиваясь с грязью. Он смотрел на свои руки с отстраненным интересом, словно они принадлежали кому-то другому. Потом поднял взгляд на меня, и в его глазах я увидел пустоту — ту же пустоту, которую видел в зеркале каждое утро.

— Идем в лес, — тихо сказал он, положив окровавленную ладонь на мое плечо. Влажный красный отпечаток остался на ткани как клеймо. — Совет командиров перед объединением. Ты должен присутствовать. Как пятирунник и хранитель Рунного камня.

Эмоции Свята накатили волной — обида, злость, чувство собственной неполноценности. Он сравнивал себя с нами — у меня пять рун и способность управлять Рунным камнем, у Ростовского четыре руны и статус командира. А у него? Три руны и никакого особого положения. Он почувствовал себя младшим братом, которого старшие не приняли в игру.

— Простым смертным вход заказан? — с показной иронией спросил Тверской, но горечь в его голосе была очевидной.

— Да, Тульский хочет собраться в узком составе, — Ростовский даже не взглянул на него, продолжая смотреть мне в глаза в ожидании ответа.

— Не очень-то и хотелось, — Свят изобразил кривую усмешку, пожал плечами и отвернулся.

Но через связь мы с Юрием чувствовали правду — хотелось ему очень. После месяцев совместных тренировок, после кровного братства, после всего, через что мы прошли вместе, его отстранение от важных решений било по самолюбию. Он чувствовал себя лишним, недостойным, второсортным.

Ростовский, видимо, тоже это почувствовал, потому что попытался сгладить ситуацию в своей обычной грубоватой манере.

— Вялтой пока займись, — поддел он Свята. — Глядишь, пока мы тут судьбы мира решаем, ты судьбу своего уда определишь. Мы тебе потом расскажем о скучной встрече дюжины потных парней, а ты нам — о том, сколько раз…

— Да пошел ты! — резко прервал его Свят.

Он развернулся и быстрым шагом двинулся к выходу из Крепости. Спина была напряжена, кулаки сжаты — каждый его решительный шаг кричал об обиде и разочаровании. Через связь я чувствовал бурю эмоций — гнев, боль, ощущение предательства. Мы стали для него новой семьей после потери Вележской, а теперь эта семья отталкивала его.

— Зачем ты так? — спросил я Ростовского, глядя вслед удаляющемуся другу.

— Чтобы наше расставание выглядело естественно, — пожал плечами Юрий, но я видел в его глазах сожаление. — Если все узнают о нашем союзе, нас будут воспринимать как единую угрозу. А так — просто командир с сильным бойцом идут на важную встречу. Ничего необычного.

Логика была железной, но от этого не становилось легче. Свят страдал, и мы чувствовали его боль как свою собственную — тупую, ноющую, разъедающую изнутри.

— Ты даже в душ не сходишь? — спросил я, покосившись на кровавый след, который его ладонь оставила на моем плече. — Явишься на совет весь в крови?

— Потом, — отмахнулся Ростовский. — В душ не пойдет никто. Каждый продемонстрирует друг, что только что убил человека и готов убить снова. Психологическое давление, Олег. На таких встречах важна каждая деталь, создающая нужный образ. Идем, нас ждут.

Мы двинулись к лесу неспешным шагом. Ночь была темной — луна скрывалась за плотными тучами, и только редкие звезды пробивались сквозь разрывы в облачном покрове. Деревья вокруг тропы стояли как молчаливые часовые, их голые ветви покачивались на ветру, создавая тихий шелест, похожий на шепот.

Лес казался живым. Не в метафорическом смысле — в самом прямом. Я чувствовал взгляды невидимых наблюдателей, слышал шорохи, приглушенные рыки и топот. Твари низких рангов следили за нами из укрытий, но не нападали — чувствовали нашу силу и не рисковали. Мы с ними поменялись местами и стали опасными хищниками.

На поляну мы пришли последними — сознательно. Силу на перемещение мы не тратили, потому что не знали, чем эта встреча может закончиться. В худшем случае — дракой за лидерство, где каждая крупица рунной энергии будет на счету.

Остальные уже ждали, и встретили нас недовольными возгласами. Одиннадцать командиров расположились полукругом на поваленных стволах и камнях. Ростовский оказался прав: как и он, никто не потрудился смыть кровь после боя. В неровном свете нескольких факелов, воткнутых в землю, их лица казались оранжево-красными масками из кошмарного сна.

Ростовский демонстративно медленно подошел к свободному месту и уселся на корточки слева от всех, показывая, что не претендует на центральную позицию. Я остановился на шаг позади него — достаточно близко, чтобы показать принадлежность к седьмой команде, но достаточно далеко, чтобы не казаться его тенью. С этой позиции я мог видеть всех присутствующих.

Ярослав Тульский холодно кивнул нам и вышел в центр поляны. При свете факелов его худощавая фигура отбрасывала длинную тень, которая колебалась и извивалась, словно живое существо. На его запястье ярко мерцали пять рун — явная демонстрация силы для всех сомневающихся.

Зрелище было преисполнено мрачного символизма: тринадцать окровавленных парней, еще не отошедших от выигранных сражений, собрались в лесу как участники древнего ритуала. Наверное, в незапамятные времена Единый также собирал апостольных князей после одержанных побед. Они были такими же молодыми, такими же жестокими, и так же готовыми на все ради власти.

— Собрал вас, чтобы обсудить предстоящее объединение команд, — начал Тульский без предисловий. — У меня есть предложения, которые помогут нам всем выжить и сохранить порядок.

Он говорил размеренно, четко выговаривая каждое слово. Профессиональная дикция выдавала годы обучения у лучших риторов княжества. Каждая пауза была рассчитана, каждый жест — отрепетирован. Это был не спонтанный порыв, а тщательно подготовленное выступление человека, привыкшего, что его слушают и подчиняются.

— Первое — полный запрет на любые стычки, сражения и ссоры между командами до момента объединения. Мы и так потеряли слишком многих. Нет смысла истреблять друг друга, когда через неделю нам предстоит стать одной командой.

По кругу прокатился одобрительный ропот. Это было разумное предложение — никто не хотел рисковать жизнью в бессмысленных стычках.

— Второе — нарушение этого запрета карается смертью после объединения, — продолжил Ярослав, и его голос стал жестче. — Коллективной казнью. Все оставшиеся командиры выносят приговор, все участвуют в исполнении. Чтобы никто потом не мог заявить о непричастности.

Атмосфера на поляне изменилась. Предложение было жестоким, но в нем была железная логика. Коллективная ответственность — лучшая гарантия соблюдения договора.

— Третье — в финальном отборе каждый командир должен оставить в своей команде только самых сильных. Слабаков гнобим в глазах наставников, пусть умирают на аренах. Нет смысла тащить обузу на второй этап.

— Так всегда было, — тихо произнесла Млада Яросская. — И так будет всегда. Сильные выживают, слабые умирают. Закон природы.

— И последнее, самое важное, — Тульский выдержал драматическую паузу. — Нужно заранее выбрать командира объединенной команды Крепости. Сейчас, здесь, до того, как начнется борьба за власть и междоусобицы. Потому что потом будет поздно — сначала мы перережем глотки друг другу глотки, а затем другие Крепости — нам.

Вот оно. Истинная причина сбора. Все предыдущие пункты были лишь прелюдией к главному — борьбе за абсолютную власть над объединенной командой. Очевидно, что для Тульского это был ключевой момент, остальное особой роли не играло.

Тишина, повисшая после его слов, была красноречивее любых возражений. Каждый командир пришел сюда со своими амбициями, своими планами на власть. И теперь Тульский предлагал им добровольно отказаться от притязаний в его пользу — потому что именно себя он видел единственным достойным кандидатом.

Я почувствовал через связь нарастающее возмущение Ростовского. Его мышцы напряглись, рука инстинктивно потянулась к рукояти меча. Он тоже метил на место лидера и не собирался так просто уступать. Эмоции Юрия бурлили — гнев, разочарование, ощущение, что его недооценивают. Он был уверен, что заслуживает власти не меньше Тульского, может, даже больше. В конце концов, именно он сумел поднять нашу команду с предпоследнего места на четвертое.

Я мягко положил руку ему на плечо, передавая через прикосновение успокаивающий импульс.

— Не сейчас! — шепнул я, наклонившись вперед. — Дай им выговориться. Все решится в Крепости!

Первой не выдержала и встала Млада — командир девятой команды. Она была не особо красивой, но рослой и мускулистой девицей с длинными рыжими волосами и россыпью веснушек на широком лице. Она поднялась со своего места медленно, демонстративно. Каждое движение излучало вызов.

— Полагаю, что можно сразу перейти к обсуждению четвертого пункта, — с нескрываемой иронией сказала она, глядя Тульскому прямо в глаза. — Остальное — мишура. Давай, Ярослав, начинай рассказывать, какой ты замечательный, умный и сильный, а мы послушаем! Может, даже поаплодируем, если очень попросишь!

По поляне прокатились одобрительные смешки. Млада озвучила то, что думали все — Тульский созвал совет, чтобы утвердить собственную власть, прикрывшись заботой об общем благе.

Но Ярослав даже бровью не повел. Он медленно поднял над головой левую руку и демонстративно покрутил запястьем, чтобы все могли видеть мерцающие на нем пять рун. Золотое сияние на мгновение стало ярче, словно подчеркивая его превосходство.

— У меня пять рун! — уверенно произнес он, опуская руку. — И я каждого из вас в бараний рог согну. В честном бою, один на один. Кто-то сомневается?

Он обвел взглядом командиров, но никто не принял вызов. Даже самые сильные трех- и четырехрунники понимали, что против пятирунника шансов практически нет.

— А у меня — двадцать пять сантиметров! — сказал вечно улыбающийся командир четверок — Лель Шуйский и рассмеялся во весь голос.

— Не каждого согнешь! — внезапно возразил Борис Торопецкий, командир пятой команды, проигнорировав шутку Леля.

Торопецкий пытался выглядеть спокойным, но я заметил, как подрагивают его пальцы. Он собирался сделать что-то, о чем потом может пожалеть, но считал это необходимым. Долг чести — проклятие благородных людей.

— Среди нас есть еще один пятирунник, — продолжил Торопецкий, и все взгляды обратились ко мне. — Олег Псковский. Тот самый, кто может управлять Рунным камнем. Тот, без кого Крепость останется беззащитной.

Я поморщился. Если Торопецкий хотел отблагодарить меня за спасение собственной жизни и жизни своих кадетов, то сделал это топорно и совершенно не к месту. Руководить этим племенем озабоченных властью приматов не входило в мои планы. У меня была другая цель — отомстить Апостольному князю Псковскому за уничтожение моей семьи. Все остальное было лишь средством.

Десятки глаз уставились на меня. В них читалась целая гамма эмоций — зависть к моей силе, страх перед моими возможностями, расчет, как меня можно использовать, надежда, что я брошу вызов Тульскому. Я стал центром внимания, хотя меньше всего этого хотел.

Момент был критическим. Одно мое слово могло изменить расклад сил, спровоцировать конфликт, даже привести к немедленной драке. Я чувствовал напряжение, висевшее в воздухе — густое, почти осязаемое. Несколько командиров незаметно сместились, занимая более выгодные позиции на случай схватки.

Я смотрел на окровавленных ариев, с важными лицами обсуждающих судьбы мира, и видел детей в песочнице, делящих игрушечные замки. Они казались себе такими взрослыми, такими важными, такими значительными. Командиры! Лидеры! Будущие властители Крепости! А на самом деле — просто мальчишки и девчонки, играющие в войну.

Тульский с его пятью рунами и амбициями императора. Млада с ее грубой силой и желанием доказать, что женщина может быть не хуже мужчины. Ростовский с его планами и схемами, унаследованными от ненавистного отчима. Все они боролись за власть над горсткой полумертвых от усталости подростков в забытой богами Крепости.

Меня накрыло странное чувство. Губы сами собой растянулись в улыбке, и я с трудом подавил смех — не веселый, а горький, почти истерический. Мне вдруг стало смешно. Мне стало невыносимо, абсурдно смешно.

И я понял — все это не важно. Совершенно, абсолютно, категорически не важно. Командирство, власть, иерархия, статус — все это мишура, которая рассыплется в прах при первом же серьезном испытании. Мы спорим о том, кто будет капитаном тонущего корабля, не замечая, что корабль уже наполовину под водой.

Их слова были просто сотрясением воздуха, и ничего больше. Звуковые волны, которые через секунду растворятся в ночной тишине, не оставив следа. Они могут договориться о чем угодно, принять любые решения, выбрать любого лидера — и все это не будет иметь никакого значения, когда во время второго этапа начнется настоящая бойня.

Только жизнь расставит все по своим местам. Не наши жалкие договоренности, не рукопожатия и клятвы, не иерархия силы. Жизнь или смерть — вот единственный судья, чье мнение имеет значение. Кто выживет, тот и будет прав. Кто умрет — того забудут через день.

Я хотел жить. Не выживать, цепляясь за власть и статус, не существовать в ожидании следующего боя, а жить — здесь и сейчас. Чувствовать ветер на лице, видеть звезды над головой, ощущать биение собственного сердца. Может, в объятиях Лады, может, в одиночестве — не важно. Важно было только это мгновение, этот вдох, этот удар сердца. Потому что следующего могло не быть.

Пусть они играют в свои игры. Пусть делят шкуру неубитого медведя. Пусть строят планы на будущее, которого может не наступить. А я буду жить. Каждую секунду, каждое мгновение, пока смерть не придет за мной. И когда она придет — а она придет, рано или поздно — я встречу ее с улыбкой человека, который прожил свою жизнь, а не просуществовал в ожидании чего-то большего.

— Беру самоотвод! — громко заявил я, чтобы слышали все. — Мне не нужна власть над командой. Не для этого я здесь.

Я выдержал паузу, наслаждаясь недоумением на лицах командиров.

— Заприте меня в подвале с Рунным камнем и кормите три раза в день — и дело с концом! Я буду поддерживать защиту Крепости, а вы разбирайтесь между собой, кто тут главный. Мне все равно, кто будет командовать, пока этот кто-то не мешает мне делать мою работу.

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Никто не ожидал, что я так легко откажусь от власти. В конце концов, разве не за этим мы все пришли на Игры? За силой, за властью, за возможностью диктовать свою волю другим?

Вновь раздались смешки и перешептывания. Мое заявление разрядило напряженную атмосферу. Тульский наградил меня разочарованным взглядом — видимо, он готовился к эпической схватке за умы и сердца командиров, к долгим дебатам и политическим играм. А я принес ему власть на блюдечке с голубой каемочкой, даже не потребовав ничего взамен.

— Благодарю за доверие, — сухо произнес Ярослав, но в его голосе слышалось недоумение.

Он искренне не понимал. Для него власть была самоцелью, смыслом существования. Отказаться от нее добровольно — это было за гранью его понимания. Как можно не хотеть того, за что другие готовы убивать?

— Командир отвечает за всех, принимает решения, от которых зависят чужие жизни. А я предпочитаю отвечать только за себя. И потом… — я изобразил загадочную улыбку, — у меня есть дела поважнее, чем возня с командирскими обязанностями.

— Какие дела? — подозрительно спросила Млада.

Ее зеленые глаза сузились. Она была из тех, кто не верил в бескорыстие. Каждый поступок должен иметь скрытый мотив, каждый жест — тайный смысл. И мой отказ от борьбы казался ей подозрительным. Может, я играю в долгую игру? Может, планирую захватить власть позже, когда все расслабятся? Она даже не подозревала, насколько близка к истине.

— Личные, — отрезал я. — Очень личные. И очень важные. Настолько, что я не могу их пропустить даже ради такого исторического момента, как выборы верховного вождя нашего славного племени.

Тульский довольно улыбнулся и подмигнул мне.

— За сим разрешите откланяться, — сказал я и сделал шутовской полупоклон, приложив руку к сердцу в преувеличенно галантном жесте. — У меня назначена встреча, и я никак не могу ее пропустить! Заставлять даму ждать — верх неприличия!

Жест вышел театральным, даже слишком. Но именно это и требовалось — превратить мой уход в шутку, в нечто несерьезное. Пусть думают, что я просто влюбленный идиот, который ставит свидание выше политики. Это безопаснее, чем если бы они знали правду.

— Отлюби ее как следует! — бросила мне вслед Млада и рассмеялась в голос — грубым, раскатистым смехом человека, не привыкшего стесняться. — А если откажет — приходи ко мне! Сегодня я совершенно свободна, и после почти трех месяцев воздержания готова на многое!

Я развернулся и зашагал прочь, оставляя командиров решать судьбы мира. Через связь чувствовал эмоции Ростовского — безмолвный укор и разочарование затопили его сознание. Он рассчитывал на мою поддержку в борьбе за власть, планировал использовать мою способность управлять Рунным камнем как козырь. А я бросил его, предпочтя призрачный шанс на примирение с Ладой политическим играм.

Но больше всего в его эмоциях читалось непонимание. Он знал о моих чувствах к Ладе, знал, что она отвергла меня. Зачем я шел к той, которая смотрела на меня с отвращением? Зачем искал встречи с той, для кого я стал чудовищем?

Я и сам не знал ответа. Может, надеялся на чудо. Может, просто хотел еще раз увидеть ее, даже если она снова оттолкнет меня. Может, мне нужно было окончательно убедиться, что между нами все кончено. Или я на самом деле был идиотом, неспособным отпустить прошлое.

Я бежал к Ладе, и думал о том, что любовь — даже отвергнутая, даже безответная — была живее сиюминутных амбиций. Потому что биение сердца любимой девушки в страстных объятиях стоило больше, чем корона короля мертвецов.

Глава 17 Проблемы кровного братства

Лада ждала меня на небольшой поляне, где густые кроны деревьев расступались, открывая вид на звездное небо. Она сидела на том же поваленном стволе, что и вчера, и позавчера. При звуке моих шагов она подняла голову, и на зацелованных мной губах расцвела та особая улыбка, которую она дарила только мне.

Я сделал шаг вперед и взял ее за руки.

— Лада…

— Не говори ничего, — прошептала она, поднимаясь на цыпочки. — Просто поцелуй!

Наши губы встретились, и мир вокруг перестал существовать. Поцелуй был отчаянным, голодным, полным всей той боли и страсти, что накопилась за недели разлуки. Ее пальцы зарылись в мои волосы, притягивая ближе, а я обнял ее крепко, словно боялся, что она снова исчезнет.

Мы целовались как в последний раз — яростно, безумно, забыв обо всем. Все мысли испарились, остались только ощущения — мягкость ее губ, тепло тела и аромат кожи. Не прерывая поцелуя, я подхватил ее на руки и опустился на колени прямо на мягкий мох. Лада обвила ногами мою талию, прижимаясь всем телом. Сквозь тонкую ткань рубахи я чувствовал жар ее кожи, биение сердца, дрожь, пробегающую по ее телу.

— Олег, — выдохнула она мне в губы, когда мы на мгновение оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. — Я так скучала! Так хотела тебя!

Ее признание окончательно сорвало тормоза. Я повалил девчонку на спину и навис сверху, целуя шею, ключицы, спускаясь ниже. Лада выгнулась подо мной, и из ее горла вырвался тихий стон. Ее пальцы лихорадочно расстегивали завязки моей рубахи, царапая кожу в нетерпении.

Одежда полетела в стороны — мы срывали ее друг с друга с яростью голодных зверей. Оставшись обнаженными, мы замерли на мгновение, глядя друг на друга при свете луны. Лада была прекрасна — бледная кожа словно светилась изнутри, на щеках играл румянец, губы припухли от поцелуев. Но больше всего меня заводили ее глаза — в них не было стыда или смущения, только желание и страсть.

— Иди ко мне, — прошептала она, протягивая руки.

Я накрыл ее своим телом, и мы слились в единое целое. Мир взорвался каскадом ощущений — жар, теснота, невероятное, почти болезненное наслаждение. Лада вскрикнула и вцепилась ногтями в мои плечи.

— Не останавливайся, — выдохнула она через несколько мгновений. — Пожалуйста…

Мы двигались в древнем ритме, старом как мир. Сначала медленно, осторожно, затем все быстрее, все яростнее. Лада обвила меня руками и ногами, притягивая ближе. Ее стоны смешивались с моими, рождая первобытную мелодию страсти. Мох под нами был влажным от росы, но мы не замечали холода — наши тела горели, сплетенные в экстатическом танце.

Через кровную связь я чувствовал отголоски эмоций Свята и Юрия — чудовищное возбуждение и зависть. Но сейчас мне было плевать. Весь мир сузился до этой поляны, до девушки подо мной, до наших переплетенных тел.

Кульминация накрыла нас одновременно — ослепительная вспышка наслаждения, от которой на мгновение потемнело в глазах. Лада выгнулась дугой, и из ее горла вырвался крик. Я рухнул на нее, тяжело дыша, чувствуя, как ее сердце колотится о мою грудь.

Мы лежали, обнявшись, глядя на звезды сквозь просветы в кронах деревьев. Ночные птицы перекликались где-то в вышине, ветер шелестел листвой, создавая умиротворяющую мелодию. Я гладил спутанные волосы Лады, наслаждаясь моментом абсолютного покоя.

— Я люблю тебя, — прошептал я, целуя ее в макушку.

— И я тебя, — ответила она, прижимаясь теснее. — Но любовь на Играх опасна. Когда я с тобой, желание жить становится непреодолимым, и я начинаю бояться смерти, потому что мне есть, что терять…

— Ты не умрешь, — твердо сказал я и сжал ее пальцы. — Я не позволю!

— Ты не всесилен, Олег. Даже с пятью рунами.

Она отстранилась и пристально на меня посмотрела. В лунном свете ее лицо казалось почти прозрачным, а глаза — бездонными омутами, полными тревоги и любви.

— Каждую ночь я думаю — а вдруг она последняя? Вдруг завтра один из нас погибнет? И тогда…

Я прервал ее поцелуем — долгим, глубоким, отчаянным. В нем было все — страсть, нежность, обещание защитить и мольба не думать о плохом. Когда наши губы разомкнулись, мы оба тяжело дышали — нам не хватало воздуха.

— Не думай о том, что может случиться завтра, — прошептал я, гладя ее по щеке. — У нас есть сегодня. Есть эта ночь. Давай просто будем вместе.

Лада кивнула и снова прижалась ко мне. Мы лежали так долго, обнимаясь, слушая дыхание друг друга и ночные звуки леса. Такие моменты нежной близости я ценил не меньше, чем сумасшествие страсти.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она, теребя мою косу. — Что-нибудь хорошее. Не про Игры, не про смерть. Что-то о прежней жизни…

Я задумался, перебирая ее шелковистые волосы, а затем начал рассказ. О том, как мама учила меня танцевать для первого княжеского бала. О проказах с младшими братьями. О сестренке, которую я любил больше всех на свете. Обычные, простые истории из жизни, которой больше не существовало.

Лада слушала, иногда задавая вопросы, иногда смеялась над особенно забавными моментами. А потом поведала о себе. Об отце, который всегда хотел казаться строгим, но на самом деле был добряком, о матери, научившей ее фехтованию вопреки семейным традициям, о младшей сестре, которая осталась дома и теперь, наверное, считает дни до возвращения Лады. О брате-близнеце, который пал от моей руки на Играх, она не рассказывала ничего.

Потом разговоры стихли, уступив место поцелуям. Сначала нежным, почти невесомым, затем все более страстным и требовательным. В эту ночь, мы были просто двумя влюбленными, укравшими у судьбы несколько часов счастья. И мы использовали их сполна. Снова и снова мы сливались в страстных объятиях, словно пытаясь запастись эмоциями друг друга на всю оставшуюся жизнь.

На рассвете, обессиленные, но удовлетворенные, мы лежали на колкой лесной подстилке, взявшись за руки. Роса уже начала оседать на траве, и скоро нам предстояло расставание, но мы медлили, дорожа каждой секундой, проведенной вместе.

— Ты больше меня не оттолкнешь? — спросил я шепотом.

Лада долго молчала, глядя на светлеющее небо. Первые лучи солнца окрасили облака в розовый цвет, предвещая новый день — еще один день на Играх, еще один день, когда придется убивать или быть убитым.

— Нет, — наконец ответила она, повернувшись ко мне. — Я уже поняла, что все мы одинаковые. Люди, превратившиеся в зверей ради выживания. Просто не всем хватает смелости разобраться в себе и принять эту правду.

— Лучше бы мне тоже ее не хватало, — искренне заметил я и крепко сжал девичью ладонь. — Было бы проще жить с иллюзиями.

— Иллюзии убивают быстрее любого меча, — возразила Лада. — По крайней мере, мы честны друг с другом. И с собой. Это уже немало в мире, где все лгут и притворяются.

Я притянул ее к себе, целуя в лоб, щеки, губы — нежно, без прежней страсти, просто наслаждаясь близостью.

— Я очень хочу, чтобы мы выжили, — прошептал я ей в ушко. — И тогда мы найдем способ быть вместе.

— Не тешь себя надеждами, — перебила меня Лада, и в ее голосе прозвучала бесконечная грусть. — Ты же знаешь, как все будет. Родители подберут нам выгодные партии для укрепления политических союзов. И мы друг друга больше никогда не увидим. Даже если захотим — не сможем. Князь Псковский не может жениться на княжне Волховской, это мезальянс. Псков слишком силен, а мой род слишком слаб. Неравный брак.

Я собрался возразить, сказать, что я не Псковский, что мой отец — князь Изборский, и он женился на княжне Тверской несмотря на разницу в положении. Но вовремя прикусил язык. Не только потому, что не был готов раскрыть свою тайну Ладе. Конец истории любви моих родителей слишком печален — вся моя семья мертва, убита по приказу Апостольного князя Псковского. И о начале их любви я не узнаю никогда — мертвые не рассказывают историй.

— И как нам жить с этим знанием? — спросил я с горечью, чувствуя, как сжимается сердце. — Любить друг друга и знать, что это чувство обречено?

Лада приподнялась на локте и посмотрела мне в глаза. В утреннем свете ее лицо казалось почти прозрачным, а серые глаза — бездонными омутами.

— Не упускать ни единого мгновения, — ответила она с наигранной веселостью. — И трахаться как кролики, пока есть возможность!

Она обняла меня и крепко поцеловала — долго, нежно, заглушая боль и обреченность. Когда наши губы разомкнулись, солнце уже поднялось над кронами деревьев.

— Нам пора, — прошептала Лада, одеваясь. — Мне нужно поспать хотя бы пару часов. А тебя ждут друзья.

Мы одевались молча, стараясь не смотреть друг на друга — боялись, что если наши взгляды встретятся, то не сможем расстаться. Когда мечи висели на поясах, Лада подошла ко мне и взяла за руку.

— Спасибо за эту ночь, — тихо сказала она. — Что бы ни случилось дальше, я буду помнить ее всегда.

— Она не последняя! — возразил я, сжимая ее пальцы.

— Посмотрим, — она грустно улыбнулась. — Береги себя, Олег!

Последний поцелуй — быстрый, почти целомудренный — и она ушла, растворившись между деревьями. Я немного подождал, а затем двинулся в противоположном направлении, делая крюк через северную часть леса.

Я шел медленно, не торопясь возвращаться к реальности Игр. Лес вокруг просыпался — запели птицы, зашелестели в подлеске мелкие зверьки, первые лучи солнца пробивались сквозь листву, создавая золотистую дымку.

Страстные стоны, сдавленные крики и шепот влюбленных уже стихли. Чем ближе был последний отбор первого этапа, тем больше кадетов плевали на запрет покидать лагерь ночью. И трахались как в последний раз. Все хотели урвать от жизни по максимуму, пока смерть не пришла за ними. Лес превратился в огромный бордель под открытым небом, где обреченные на смерть парни и девчонки искали забвения в объятиях друг друга.

Я вышел на знакомую поляну, выбранную мной, Святом и Юрием для тренировок. Парни уже ждали меня, сидя на поваленном стволе дерева. При моем появлении Свят вскочил, широко улыбаясь.

— Явился, не запылился! — воскликнул он, подмигивая. — Судя по красным пятнам на шее и блаженной физиономии, ночь прошла продуктивно. В шестой раз не встал?

— Сегодня тебя хватило всего на пять раз! — ухмыльнулся Ростовский, поднимаясь. — А вчера было семь! Показатели падают — мы искренне тревожимся за твое здоровье!

— Лучше так, чем влажно вздыхать и тосковать в кулачок, — парировал я, стараясь скрыть смущение.

Свят покраснел и отвел взгляд, а Юрий усмехнулся и поднял ладони.

— В два кулачка, — сказал он и рассмеялся.

Я нахмурил брови, вспомнив, что через кровную связь они чувствовали отголоски моих эмоций всю ночь. Каждый всплеск страсти, каждый момент наслаждения транслировался парням как мощное эхо.

— У меня чуть штаны не порвались от возбуждения, — признался Свят с нервным смешком. — С нашей связью даже порно не нужно — бесплатное шоу каждую ночь! Хотя я бы предпочел участвовать, а не быть пассивным наблюдателем!

— Будь проклят тот день, когда мы вступили в кровное братство! — проворчал я, доставая меч из ножен. — Никакой личной жизни, все на виду!

— Интересно, — задумчиво произнес Тверской, — а что будет, если мы одновременно займемся сексом? Тройное наслаждение? Или наоборот — полная дезориентация?

— Для проверки этой теории тебе стоит наконец подкатить яйца к Вялте, — ответил я, усмехаясь. — А то все разговоры да разговоры. Она уже третью ночь спит рядом с тобой практически голая, а ты даже не попытался!

— Я не тороплюсь! — возмутился Свят, но покраснел. — Просто жду подходящего момента — вдруг она откажет?

— С чего бы ей отказывать? — возразил Юрий. — Ты же красавчик! И три руны на запястье — просто секс-машина! Если Псковский с пятью может пять раз, то тебя на три точно хватит!

— Юморист удов, — Свят усмехнулся. — Ты вообще не был замечен в интересе к прекрасному полу!

— Обещаю, что на втором этапе все вам объясняю! — заверил нас Ростовский. — Сейчас не буду, на то есть веская причина!

— Верность хранишь? — искренне удивился я.

— Можно и так сказать, — ответил Юрий и отвел взгляд.

— Свят, ну а ты-то чего? Я бы на твоем месте Вялте присунул, не задумываясь — может, нам жить всего неделю осталось⁈

— Вот именно поэтому я и не решаюсь, — признался Свят. — А вдруг это последняя неделя? Вдруг начну с ней что-то, а потом один из нас погибнет? Я уже потерял Ирину. Не хочу снова через это проходить…

Мы помолчали. Боль от потери Вележской все еще жила в нем, и через связь мы чувствовали ее отголоски.

— Именно поэтому стоит попробовать, — мягко сказал я. — Лучше прожить неделю счастливым, чем умереть, жалея об упущенной возможности.

— Философ удов, — буркнул Свят, но я видел, что мои слова заставили его задуматься. — Давайте тренироваться!

Парни тоже обнажили клинки и заняли боевые позиции. Утренняя тренировка стала для нас обязательным ритуалом — способом подготовиться к предстоящим испытаниям и отточить взаимодействие.

— Сегодня работаем над асинхронностью, — напомнил Юрий, принимая стойку. — Мы должны научиться действовать независимо друг от друга, несмотря на связь. И в идеале — воспринимать только те сигналы, которые полезны для ведения боя, отфильтровывая все лишнее.

— Начнем с простого, — предложил Ростовский, отходя к краю поляны. — Я буду атаковать Олега, а Свят в это время будет биться с воображаемым противником в пяти метрах. Посмотрим, насколько сильно вы будете влиять друг на друга.

Я принял базовую защитную стойку — левая нога впереди, вес равномерно распределен, меч поднят на уровень груди под углом в сорок пять градусов. Классическая позиция для отражения атак сверху и сбоку. Свят встал поодаль и начал выполнять стандартную последовательность ударов — вертикальный рубящий, горизонтальный, выпад, уход с разворотом.

Юрий атаковал без предупреждения — резкий выпад в солнечное сплетение. Я начал стандартный блок с отводом клинка противника вправо, но моя левая рука дернулась вверх, повторяя движение Свята, который в этот момент блокировал воображаемый удар сверху. Результат был катастрофическим — меч Ростовского скользнул по моему клинку и полоснул по ребрам. Хорошо, что мы использовали учебные, а не боевые клинки.

— Срань Единого! — выругался Тверской после очередной ошибки. — Я пытаюсь атаковать слева, но мое тело тянет вправо, повторяя движение Олега!

— У меня то же самое, — подтвердил Ростовский, опуская клинок. — Связь стала слишком сильной. А на аренах, под рунными куполами, она усиливается многократно. Мы буквально становимся одним существом в трех телах.

— Попробуем по-другому, — предложил я. — Давайте сражаться по очереди — один против двоих. Может, если противников будет больше, мозг сконцентрируется на выживании, а не на копировании движений?

Первым в круг встал Свят. Мы с Юрием заняли позиции с противоположных сторон — классическое окружение, когда защищающийся вынужден постоянно крутиться, чтобы не подставить спину.

— Не жалеть! — крикнул Тверской, разминая плечи. — Бейте в полную силу, иначе толку не будет!

Мы атаковали одновременно. Я — рубящий удар по ногам, заставляющий противника прыгать. Юрий — колющий в голову, вынуждающий отклониться. В теории Свят должен был либо отбить один удар и уйти от второго перекатом, либо использовать Турисаз для перемещения.

Но вместо этого произошло нечто странное. Свят начал движение блока против моего удара, его меч опустился вниз и застыл на полпути. Левая рука дернулась вверх — это я в его теле инстинктивно реагировал на атаку Юрия. Правая нога сделала шаг назад — реакция Ростовского на мой низкий удар. В результате Свят потерял равновесие и рухнул на спину, едва успев перекатом от наших клинков.

— Мать вашу! — взвыл он, вскакивая. — Я вообще не контролировал тело! Оно пыталось выполнить три разных набора движений одновременно!

Следующая попытка была моей. Я активировал Феху для усиления скорости и рефлексов, надеясь, что дополнительная рунная сила поможет преодолеть влияние связи.

Свят зашел слева — серия быстрых уколов, целящихся в жизненно важные точки. Справа Юрий выполнял размашистые рубящие удары, вынуждающие постоянно менять уровень защиты. В обычной ситуации я бы использовал преимущество в рунах — Феху давала скорость для уклонения, Уруз — выносливость для затяжного боя, Турисаз — возможность мгновенного перемещения.

Но как только началась атака, мое тело словно разорвалось на части. Правая рука пыталась парировать удары Свята — это было правильное движение. Но одновременно она дергалась влево, копируя защитные движения Юрия. Левая рука вообще жила своей жизнью — то поднималась для блока несуществующего удара — Свят в этот момент защищался от воображаемой атаки сверху, то опускалась — Юрий парировал мой собственный удар.

Ноги окончательно запутались. Правая делала выпад — атакующее движение Свята. Левая отступала — защитная позиция Юрия. Я буквально разрывался между тремя наборами реакций, и единственное, что спасло меня от серьезных ранений — активированная Уруз, превратившая кожу в подобие кожаной брони.

Клинок Свята полоснул по предплечью, оставив очередной синяк. Меч Юрия ударил по спине — если бы он бил боевым, то проткнул бы насквозь. Я упал на колени, выронив меч.

— Хватит! — крикнул я, поднимая руку. — Это самоубийство!

Последним испытал на себе «прелести» нашей связи Ростовский. Он был уверен, что его боевой опыт и четыре руны помогут сохранить контроль.

Первые секунды казалось, что у него получается. Юрий умело парировал наши атаки, используя минимум движений — годы тренировок с лучшими мастерами Апостольного княжества давали о себе знать. Но потом я увидел, как его левый глаз начал дергаться — верный признак того, что он теряет контроль.

Я нанес широкий горизонтальный удар на уровне груди. Стандартная атака, требующая либо блока, либо отклонения назад. Юрий начал правильное движение — отклонился, одновременно поднимая меч для контрудара.

И тут Свят атаковал сзади — подсечка с переходом в восходящий удар. Тело Ростовского среагировало мгновенно, отзеркалив мое, и попыталось отпрыгнуть в сторону. Его собственные рефлексы требовали развернуться и блокировать. А Свята в нем вообще пытался провести контратаку.

Результат был комичным и обескураживающим одновременно. Юрий подпрыгнул, развернулся в воздухе, взмахнул мечом в попытке одновременно блокировать и атаковать, запутался в собственных ногах и рухнул лицом в землю. Острие моего меча остановилось в сантиметре от его шеи только благодаря отчаянному усилию воли.

Следующий час мы пытались преодолеть эту проблему. Снова и снова сходились в учебных поединках, стараясь сохранить индивидуальность движений. Но чем больше мы уставали, тем сильнее проявлялась синхронизация. К концу тренировки мы двигались как отражения друг друга — каждый взмах, каждый шаг, каждый поворот выполнялись одновременно.

— Это безнадежно, — выдохнул Свят, втыкая меч в землю. — Мы не можем сражаться одновременно поодиночке против разных противников — только втроем, координируя действия. Связь не позволяет.

— Тогда не будем, — решительно заявил я. — Если мы не можем разорвать синхронизацию, то будем ее использовать — сражаться только тройкой!

— Впереди еще две арены и Отбор, — задумчиво произнес Юрий. — И каждый раз мы будем биться одновременно. Если нам достанутся равные соперники…

Ростовский не договорил, но его мысль была понятна. Если на Отборе нам достанутся равные по рунной силе противники, мы умрем. С вероятностью сто процентов.

Глава 18 Реальная любовь

Ночь опустилась на Крепость черным саваном, расшитым редкими звездами. Древние стены, помнившие тысячи смертей, казались еще более мрачными в неверном свете факелов. Их пламя трепетало от легкого ветерка, отбрасывая на камни и лица кадетов зловещие пляшущие тени.

В воздухе висело нетерпеливое ожидание — все хотели, чтобы еженедельные сражения на аренах поскорее закончились. До конца первого этапа осталась всего неделя, и напряжение достигло критической точки. Каждый отчетливо понимал: скоро решится, кто войдет в объединенную команду Крепости, а кто станет пеплом в погребальном костре.

Я стоял среди кадетов нашей команды, чувствуя через кровную связь эмоции Свята и Юрия. Тверской был взволнован — его беспокойство передавалось мне легким покалыванием в висках. Ростовский, напротив, излучал холодную решимость — от него исходило ощущение ледяного спокойствия.

После захода солнца лагерь пустел наполовину — парни и девушки уходили в лес, чтобы украсть у смерти несколько часов страсти и забвения. Гдовский и другие наставники смотрели на ночные отлучки кадетов сквозь пальцы и даже не пытался их пресечь. Возможно, понимали бессмысленность запретов для тех, кому осталось жить считанные дни.

Я отыскал в толпе Ладу. Она стояла с кадетами своей команды у крепостной стены, и лунный свет, проникающий через узкую бойницу, серебрил ее волосы. На мгновение наши глаза встретились — в ее взгляде я прочитал то же, что чувствовал сам. Тоску по украденным ночам, страх потери и отчаянную, обреченную любовь.

Я прошептал одними губами: «Люблю».

Она ответила тем же беззвучным признанием, и на ее устах расцвела улыбка, которую я обожал. Мимолетная, почти незаметная для окружающих, предназначенная только для меня.

— Эй, остынь, — прошипел Свят, толкнув меня локтем. — Мы все чувствуем!

Ростовский ухмыльнулся и сделал вид, что ничего не заметил, хотя через связь я ощущал его насмешливое веселье. За две недели кровного братства мы научились частично блокировать эмоциональный фон друг друга, но сильные всплески все равно прорывались сквозь ментальные барьеры.

— Как ваши игры в престолы? — спросил я у Юрия, стараясь переключиться на более нейтральную тему. — Каждую ночь совещаетесь с командирами других команд — хотя бы какой-то толк есть?

За последнюю неделю сформировалось несколько группировок, боровшихся за будущую власть в объединенной команде. Ярослав Тульский методично собирал сторонников, используя смесь харизмы, угроз и обещаний. Ростовский пытался создать противовес, но пока безуспешно.

— Результата никакого, — признал Юрий, поморщившись. — Но все свыклись с мыслью, что командиром будет Тульский. Он умело манипулирует страхами и амбициями. Сильным обещает привилегированные позиции, слабым — защиту.

— Возможно, это и было его главной целью, — заметил Свят, почесывая подбородок. — Не столько захватить власть сразу, сколько приучить всех к мысли о своем лидерстве. Классическая психологическая подготовка.

— Сколько командиров на его стороне? — уточнил я.

— Пока пятеро из одиннадцати, — ответил Ростовский.

— После отбора будет большинство, — уверенно заключил я. — Тульский не дурак — он сосредоточил усилия на вербовке сильных. А слабых никуда не денутся…

— Ты так спокойно об этом говоришь! — возмутился Тверской, повернувшись ко мне. — Словно тебя это вообще не касается! Неужели не понимаешь — если Тульский получит власть, первым делом устранит потенциальных конкурентов? А ты с твоей способностью управлять рунным камнем — главная угроза его планам! Как только появится еще один такой же — тебя убьют. И нас вместе с тобой…

Я пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным.

— А что мне, лезть с ним в драку? Доказывать, что у меня длиннее? Пусть командует, если так хочется. Власть — это ответственность за чужие жизни, а у меня своя не особо налажена.

— Ты чего-то не договариваешь, — Ростовский прищурился, внимательно изучая мое лицо. — Даже наша связь не помогает понять, что у тебя на уме! Ты научился ставить ментальные блоки лучше нас обоих!

— Юрий, ты тоже не рассказываешь, почему девчонок избегаешь, — парировал я, ухмыльнувшись. — Свят, Вялта все еще обделена твоим мужским вниманием!

— Эй! — возмутился Тверской, покраснев. — Я без тебя разберусь!

— Олег! — Юрий покачал головой, проигнорировав мою попытку сменить тему разговора. — Я серьезно! Что ты задумал?

Я посмотрел на друзей — на встревоженное лицо Свята, на вечно насмешливое — Юрия. Они волновались за меня, и это было непривычно. После стольких недель одиночества и борьбы за выживание ощущение, что кому-то не все равно, согревало душу.

— Дайте мне время, хорошо? — попросил я, понизив голос. — Как только план окончательно оформится, я вам все расскажу. Пока могу сказать лишь одно — власть над объединенной командой в самом начале второго этапа будет стоить нам жизни. Лучше переждать первую волну и захватить лидерство позже, когда страсти улягутся.

Ростовский хотел что-то возразить, но массивные двери распахнулись с протяжным скрипом. На пороге появился воевода Ладожский в сопровождении двенадцати наставников. Они прошествовали к возвышению размеренным шагом, и заняли привычные места между нами и черными кругами арен.

Ладожский поднялся на трибуну и окинул нас тяжелым взглядом. В мерцающем свете факелов его лицо казалось высеченным из камня — суровое, непроницаемое, лишенное эмоций. Наставники стояли за его спиной полукругом, и от давления их объединенной ауры ощутимо окалывало в висках.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прокатился по залу громовым раскатом. — Предпоследняя неделя первого этапа подошла к концу! Через семь дней в живых останется лишь половина из вас, будущая объединенная команда Крепости! Не забывайте об этом! А пока предлагаю ознакомиться с результатами за прошедшую неделю!

За его спиной вспыхнули огромные экраны. Янтарные строки поползли вверх по темно-синему фону, складываясь в турнирную таблицу. Место нашей команды в не изменилось — мы по-прежнему были четвертыми. Неплохой результат, учитывая, что еще месяц назад балансировали на грани расформирования. Команда Тульского опустилась в нижнюю половину списка — с третьего на девятое место. Видимо, потери последних недель сказались на их рейтинге.

— Традиционные поединки между сильнейшими и слабейшими начнутся через несколько минут! — объявил воевода, и его голос стал еще жестче. — Как всегда, лучшие бойцы недели получили право убить худших. Естественный отбор в действии — слабые умирают, сильные получают новые руны! Будьте же сильными, юные арии!

На экранах замелькали имена. Гдовский объявил Юрия лучшим бойцом нашей команды. Впрочем, остальные одиннадцать лучших — тоже были командирами команд. Логично — те, кто взял на себя бремя лидерства, должны были доказывать свое право на власть, проливая чужую кровь.

А худшие… Их имена и фамилии не имели значения. Они всегда были лишь ступенями, по которым самые сильные арии поднимались к рунным вершинам. Безликие жертвы, чьи смерти никто не будет оплакивать, кроме, возможно, их родителей, если те получат урны с прахом.

Не убивая каждую неделю очередного кадета, я отодвигал получение шестой руны. Я четко понимал, что у меня будет возможность все наверстать на втором этапе, когда никаких законов и ограничений не будет, но пока не был уверен, что пойду на массовые хладнокровные убийства. Что-то внутри все еще сопротивлялось окончательному превращению в убийцу без страха и упрека.

Взгляд упал на список соперников. Ростовскому предстояло сразиться с девушкой из команды Тульского — Бояной Донковской, высокой сексуальной шатенкой с точеными чертами лица. Две руны на ее запястье обрекали ее на быструю смерть от руки четырехрунника.

В команде Тульского началось оживление. Ярослав что-то кричал, размахивая руками, его лицо исказилось от ярости или отчаяния. Он рвался к возвышению, несколько кадетов пытались его удержать, но он отталкивал их и упорно продвигался к цели.

— Что с ним? — удивленно спросил Свят, наблюдая за разворачивающейся сценой.

— Понятия не имею, — ответил Ростовский, нахмурившись. — Но судя по его реакции, эта девчонка для него важна. Может, родственница — они же из одного апостольного княжества?

Воевода Ладожский, не обращая внимания на шум в зале, объявил начало поединков и начал спускаться с возвышения. Ростовский направился к арене размеренным шагом уверенного в себе бойца. За ним поплелся белый как мел паренек из нашей команды, отданный на заклание. Его ноги подкашивались от страха, но отказаться от боя означало быть казненным на месте как трус.

Тульский бросился вслед за воеводой, не применяя перемещение в пространстве. Он догнал Ладожского у края возвышения и схватил его за край плаща — жест был дерзким и даже опасным — старый арий мог убить парня на месте одним лишь усилием воли.

Воевода обернулся, и Ярослав начал что-то говорить ему, оживленно жестикулируя. Он громко кричал, но из-за гула сотен голосов не было слышно ни слова.

Тульский указывал рукой на Бояна и Юрия, его щеки раскраснелись, а руны на запястье и клинок ярко пылали золотом. Воевода лишь покачал головой и попытался освободить свой плащ из хватки Тульского.

Ярослав не разжимал кулак, его пальцы побелели от напряжения. Он продолжал говорить и отступать не собирался.

Воевода нахмурился, и воздух вокруг него загустел от рунной силы. Одним неуловимым глазом движением он отбросил от себя Тульского. Ярослав упал на спину и заскользил по каменной поверхности, словно пластиковый манекен, брошенный великаном.

От такого удара безрунь сломал бы позвоночник, но пять рун Тульского спасли его. Он медленно сполз по стене и упал на четвереньки, тряся головой. Из его носа текла кровь, падая на каменный пол алыми каплями. Ярослав поднялся на ноги — медленно, с трудом, держась за стену. И заковылял к девушке. Она стояла неподвижно, словно статуя, глядя на него огромными карими глазами.

Тульский нежно обнял ее, а затем поцеловал — отчаянно, страстно, в последний раз. По его щекам текли слезы — он даже не пытался их скрывать. Толпа кадетов замерла, глядя на эту сцену в абсолютной тишине.

Бояна не плакала. Не пролила ни единой слезинки. Она отвечала на поцелуй, гладила Ярослава по волосам и шептала что-то ему на ухо. В ее движениях была странная умиротворенность — словно она давно приняла свою судьбу и теперь покорно прощалась.

— Я не дам тебе умереть, — прохрипел Тульский, отстраняясь. Его голос был хриплым от слез. — Я сражусь вместо тебя!

Тульский бросился к арене, где его уже ждал Ростовский, и встал напротив. Бросил на него взгляд, полный ненависти — такой концентрированной, что воздух между словно искрил.

— Срань Единого! — прошептал Свят, завороженно наблюдая за разворачивающейся на арене драмой. — У них любовь! У Тульского и этой девчонки!

Я был потрясен не меньше. Ярослав Тульский, пятирунник, холодный и расчетливый командир, методично строивший планы захвата власти, убивший не меньше кадетов, чем я — оказался способен на такие чувства? Это никак не вязалось с его образом безжалостного убийцы и манипулятора.

И вдруг меня словно ударило молнией. А что если бы на месте Бояны оказалась Лада? Что бы сделал я? Встал бы на ее место, как Тульский? Или позволил бы ей умереть, следуя правилам и скрывая слезы? Ведь Арии не плачут?

Честный ответ был горьким как полынь. Я бы не стал так открыто бросать вызов системе. Не из трусости — из расчета. Открытое неповиновение привело бы к смерти обоих. И рыдать в голос я бы не стал. Никогда!

Осознание этого заставило меня почувствовать уважение к Тульскому. Ради любимой он был готов пожертвовать всем — репутацией, планами, даже собственной жизнью. В этом было больше храбрости, чем во всех моих победах на аренах.

Воевода Ладожский поднял руку, и зал мгновенно затих.

— Кадет Тульский! — прогремел его голос, эхом отражаясь от каменных стен. — Вы нарушаете установленный порядок! Займите место на своей арене или будете наказаны!

— Накажите! — выкрикнул Ярослав, не двигаясь с места. — Но я не позволю ей сражаться!

Бояна тем временем подошла к Тульскому сзади и обнажила меч.

— Ярослав, — сказала она, и ее голос прозвучал удивительно спокойно. — Уйди с арены. Это мой бой.

— Нет! — Тульский развернулся к ней, и на его лице было написано абсолютное отчаяние.

— Другого варианта нет, — она грустно улыбнулась. — И ты это знаешь. Если я откажусь — меня казнят. Если ты будешь сражаться вместо меня — казнят нас обоих. По крайней мере, так у тебя есть шанс выжить.

— Я не хочу жить без тебя!

— Довольно! — рявкнул Ладожский. — Кадет Тульский, это последнее предупреждение! Покиньте чужую арену или будете немедленно отчислены с Игр!

— Ярослав, — она коснулась его щеки, вытирая слезы. — Милый мой, глупый мальчик. Ты не можешь изменить правила. Никто не может… — Она мягко оттолкнула его. — Дай мне умереть с достоинством!

— Я буду любить тебя всегда! — крикнул Тульский и разомкнул объятия.

Он сделал шаг назад. Потом другой. На его лице боролись десятки эмоций — отчаяние, ярость, боль, любовь. Но в конце концов холодный расчет победил. Он знал, что девчонка права. Любая попытка изменить правила приведет к смерти обоих.

Медленно, словно каждое движение причиняло физическую боль, он покинул круг арены и занял место на своей. Он стоял лицом к Бояне и не обращал внимания на трясущегося от страха соперника. Слезы продолжали течь по его лицу, но он ничуть этого не стеснялся.

Бояна встала напротив Ростовского. Меч в ее руке дрожал, но взгляд был твердым.

— Я буду сражаться! — сказала она. — В полную силу!

Юрий кивнул. Через нашу связь я чувствовал его эмоции — смесь жалости, отвращения к ситуации и холодной решимости сделать то, что должно. Он не был садистом — просто арием, выполняющим свой долг.

Прозвучал сигнальный рог, возвещая начало поединков. Рунные купола вспыхнули одновременно на всех двенадцати аренах, отгораживая сражающихся от реальности неоновыми полусферами.

Тульский убил своего соперника буквально за несколько секунд. Одна молниеносная атака — горизонтальный удар на уровне пояса — и парень упал, разрубленный на две половинки. Купол вокруг Тульского погас, но он даже не взглянул на труп у своих ног. Бросился к арене, где сражались — если это можно было назвать сражением — Ростовский и Донковская.

Он остановился у самого края мерцающего купола и замер. Задержал ладони перед мерцающим неоновым полем, словно пытаясь пробиться сквозь него. И плакал. Навзрыд, не стесняясь, кусая губы до крови. Его тело дергалось, реагируя на каждый выпад Ростовского, словно он сам вел этот бой.

Юрий действовал в своей обычной холодной и рассудительной манере. Никакой жестокости, никакого садизма — просто методичная работа. Он не играл с жертвой, понимая, какую боль причиняет Тульскому каждая секунда этого поединка.

Первый обмен ударами показал всю безнадежность ситуации. Бояна попыталась атаковать — отчаянный выпад, вложив в него всю силу двух рун. Ростовский даже не стал блокировать — просто отступил на полшага, и острие прошло мимо.

Его контратака была молниеносной. Круговой удар, переходящий в укол. Алина попыталась парировать, но скорость четырехрунника была слишком высокой. Лезвие скользнуло по ее мечу и полоснуло по предплечью. Первая кровь окрасила ее рубаху алым.

— Нет! — закричал Тульский.

Бояна продолжала сражаться. Каждое ее движение было отчаянной попыткой задеть противника, нанести хоть какой-то урон. Но разница в две руны — почти непреодолимая пропастью. Ростовский уклонялся от ее ударов с легкостью танцора и парировал атаки одним движением запястья.

Второй его удар пришелся в бедро. Глубокий порез, заставивший девчонку захромать. Она попыталась компенсировать потерю мобильности агрессией, бросилась вперед с воинственным кличем. Но Юрий отступил в сторону, и она пролетела мимо, едва удержавшись на ногах.

Через связь я чувствовал эмоции Ростовского. Ему было не то чтобы жаль Бояну, но вся ситуация вызывала отвращение. Убивать влюбленную девушку на глазах у ее возлюбленного — в этом не было чести. Только грязная необходимость.

Третий удар решил исход боя. Ростовский выбил меч из ослабевшей руки девчонки, и тот со звоном отлетел к краю арены. Она осталась безоружной перед четырехрунником, но не упала на колени, не стала молить о пощаде.

Вместо этого она выпрямилась и посмотрела через плечо на Тульского. На ее губах расцвела улыбка — грустная, но полная любви.

— Я люблю тебя, — произнесла она одними губами.

А затем повернулась к Ростовскому и кивнула — молчаливое разрешение закончить все.

Юрий не заставил ее ждать. Один точный удар в сердце — милосердный и быстрый. Лезвие вошло между ребер, пробив сердце насквозь. Бояна дернулась, изо рта хлынула кровь, и она рухнула на колени. Несколько судорог — и все стихло. Княжна Донковская была мертва.

Купол погас, признавая смерть одного из бойцов. Едва неоновое сияние рассеялось, как Тульский бросился на арену. В его руке сверкал обнаженный меч, лицо исказилось от ярости и боли.

— Тварь! — прорычал он, атакуя Ростовского. — Я убью тебя!

Купола начали гаснуть один за другим, признавая смерти бойцов. Двенадцать смертей, двенадцать погасших жизней. Неоновое сияние медленно таяло, словно утренний туман под лучами солнца. Командиры команд начали спускаться с возвышения, вытирая окровавленные клинки о штаны. Все, кроме двоих.

Искры последнего рунного поля рассеялись в воздухе, и Тульский сорвался с места. Он не бежал — он летел, активировав Турисаз для ускорения. Воздух вокруг него дрожал от выплеска рунной силы. В его руке сверкал окровавленный клинок, а лицо исказила маска абсолютной, первобытной ярости.

— Тварь! — из его горла вырвался крик, похожий на вой раненого зверя.

Ростовский едва успел поднять меч для блока. Удар Тульского обрушился как кузнечный молот — вертикальный рубящий, витавший в себя всю силу пяти рун и безграничную ярость. Лезвия встретились с оглушительным лязгом, и фонтан золотых искр взметнулся вверх, на мгновение ярко осветив их лица.

Сила удара отбросила Юрия на два шага назад. Он принял защитную позу, а Тульский уже атаковал снова. Ярослав нанес горизонтальный удар на уровне шеи, переходящий в нисходящий.

Они сражались быстро перемещаясь по возвышению, среди тел только что убитых кадетов. Кровь погибших еще не успела остыть, растекаясь алыми лужами по черным камням. Тульский наступил в кровь, поскользнулся, но тут же восстановил равновесие и нанес серию молниеносных уколов. Горло, сердце, печень, снова горло — классическая комбинация, отработанная до автоматизма. Каждый его удар нес в себе желание убить, растерзать, уничтожить.

Ростовский отбивал атаки, но с каждой секундой это давалось ему все труднее. Через кровную связь я чувствовал его нарастающее отчаяние — холодный страх, подползающий к горлу ледяной змеей. Юрий был великолепным бойцом, но Тульский… Тульский сражался как одержимый. Священная ярость человека, потерявшего все, давала ему силу, превосходящую мощь любых рун.

Толпа замерла в абсолютной тишине. Кадеты стояли словно заколдованные и, затаив дыхание, наблюдали за смертельным танцем. Наставники тоже не вмешивались, и это было странно.

Тульский крутанулся на пятке, используя инерцию для усиления удара. Его меч описал идеальную дугу, целясь в основание шеи Ростовского. Юрий поднял клинок для верхнего блока, но сила удара была такой, что его собственное лезвие врезалось ему в плечо, прорезая кожу. Пролилась первая кровь и алой полосой растеклась на разрезанной рубахе.

Тульский сделал ложный выпад влево, заставив Ростовского сместить центр тяжести, и тут же ударил коленом в солнечное сплетение. Юрий согнулся пополам, хватая ртом воздух. Рукоять меча Тульского обрушилась на его затылок, но Ростовский в последний момент успел откатиться в сторону. Прямо в лужу крови. Алой, липкой, еще теплой крови девушки, которую он только что убил.

Тульский бросился в атаку. В его глазах не осталось ничего человеческого — только ярость и боль.

Через связь я ощущал панику Ростовского. Но он не сдавался и попытался контратаковать — нанес серию быстрых уколов, которые должны были заставить Тульского отступить. Но тот даже не стал защищаться. Просто принял удар на себя — лезвие скользнуло по ребрам, оставив глубокий порез — и продолжил атаку. Боль его не остановила. Ничто не могло остановить.

Их мечи скрестились снова, и парни замерли в силовом противостоянии. Лицом к лицу, глаза в глаза. Тульский давил всем весом, медленно опуская скрещенные клинки к горлу Ростовского.

Тульский резко отступил, разрывая клинч, Юрий подался вперед, и золотой клинок просвистел в миллиметре от его шеи. Затем последовал удар ногой — подсечка, идеально выверенная и молниеносная. Ростовский рухнул на спину, прямо в лужу крови.

Тульский навис над ним, занося меч для добивающего удара. В этот момент он был похож на демона из древних легенд — волосы слиплись от крови и пота, лицо исказила гримаса ярости, глаза горели безумным огнем. Золотое лезвие зависло над головой Ростовского как гильотина.

— Умри! — прорычал он и обрушил меч вниз.

Юрий перекатился в сторону за долю секунды до удара. Лезвие врезалось в каменный пол и высекло сноп искр. Но Тульский уже разворачивался для новой атаки. Его движения были жидкими, текучими — годы тренировок превратили технику в инстинкт.

Горизонтальный удар на уровне пояса заставил Юрия отпрыгнуть назад, прямо на труп другого кадета. Мертвая рука хрустнула под его ногой, и Ростовский пошатнулся, теряя равновесие.

Этого мгновения хватило. Тульский бросился вперед, активируя все руны одновременно. Золотое пламя окутало его тело, превращая в живой сгусток рунной энергии. Следующий удар был сокрушительным — диагональный, от левого плеча к правому бедру.

Ростовский едва успел подставить меч. Сила удара отбросила его на несколько метров назад. Он врезался спиной в стену, и из его горла вырвался сдавленный стон. Меч выпал из ослабевшей руки, звеня о камни.

Тульский шел к нему медленно, размеренно. По его лицу текли слезы, смешиваясь с кровью из многочисленных порезов. Но в глазах больше не было яростного безумия — только холодная, абсолютная решимость убить.

Но тут вмешались наставники.

Гдовский и наставник шестой команды материализовались за спиной Тульского, словно соткавшись из воздуха. Давление их объединенной ауры обрушилось на парней как молот на наковальню.

Эффект был мгновенным. И Тульский, и Ростовский выронили мечи, схватившись за головы. Ментальный удар был настолько силен, что его отголоски почувствовали даже мы — через связь с Юрием. Мне в голову словно воткнули раскаленную спицу.

— Довольно! — рявкнул Гдовский, хватая Ростовского за шиворот. — Бой окончен!

Наставник шестой команды подхватил Тульского под руки. Тот попытался вырваться, но новая волна ментального давления заставила его согнуться пополам. Из носа и ушей потекла кровь.

Они потащили парней прочь друг от друга. Но перед тем как потерять сознание от ментальной атаки наставников, Тульский успел прохрипеть, глядя прямо в глаза Ростовскому:

— Ты — покойник!

И я почувствовал страх, мгновенно затопивший сознание Юрия.