Мерцающие неоном границы Прорыва напоминали рунные купола арен, с той лишь разницей, что не имели четкой геометрической формы. Перед нами был исполинский мыльный пузырь, вздувшийся над землей и поглотивший сотни квадратных метров леса. Его поверхность переливалась всеми оттенками синего спектра — от нежно-голубого до чернильно-синего. Края Прорыва пульсировали, словно дышали, то расширяясь, то сжимаясь в неуловимом ритме чужого сердцебиения.

Я первым нырнул в полупрозрачное силовое поле. Граница оказалась вязкой, словно густой кисель — на мгновение тело сдавило невидимыми тисками, заложило уши и сжало легкие, выталкивая воздух, а затем я провалился внутрь. Ощущение было мерзким — как будто прошел сквозь чужую кожу, оставив на себе следы ее липкого тепла. На языке появился металлический привкус, а кожу неприятно покалывало, словно по ней пропускали слабый электрический ток.

Через мгновение рядом появились Тверской и Ростовский. Свят пошатнулся, схватившись за голову — переход через границу Прорыва дезориентировал сильнее, чем телепортация. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина. Юрий выглядел собранным, но я чувствовал через связь тошноту и головокружение, накатывающие на него волнами при каждом движении головы.

Звуки боя обрушились на нас как лавина. Снаружи Прорыва они были приглушенными, искаженными, словно доносились из-под воды, а здесь каждый крик, каждый удар меча, каждый рев Твари резал слух с кристальной четкостью.

Воздух внутри Прорыва был плотным, насыщенным чужеродной энергией — дышать было тяжело, словно легкие наполнялись воздухом под давлением. Каждый вдох давался тяжело, а выдох получался прерывистым.

— Крепость там! — сказал я, указывая на концентрацию золотых вспышек у противоположной границы Прорыва. — Сражение идет у стен!

Не сговариваясь, мы рванули вперед. Лес внутри Прорыва выглядел неправильно. Деревья были те же самые — дубы, березы, сосны, но выглядели они чужеродно. Кора отливала металлическим блеском, словно покрытая тончайшей пленкой ртути. В трещинах пульсировал слабый синий свет. Листья светились неоном, превращая кроны в подобие гигантских медуз, парящих в невидимом океане. Трава под ногами хрустела как битое стекло, хотя на ощупь оставалась мягкой.

Само пространство внутри Прорыва подчинялось иным законам. Расстояния обманывали — дерево, казавшееся далеким, вдруг оказывалось в паре шагов, а ближайший куст при попытке обогнуть его отдалялся, словно мираж в пустыне. Перспектива искажалась, создавая оптические иллюзии, от которых начинала кружиться голова. Гравитация тоже вела себя странно — иногда шаг получался слишком легким, подбрасывая тело вверх на полметра, иногда ноги словно прилипали к земле, требуя усилий для каждого движения.

— Держимся ближе друг к другу! — крикнул Ростовский, и его голос донесся словно издалека, хотя он бежал рядом. — В Прорыве легко потеряться!

Первая Тварь напала уже через пару минут бега. На нас выкатился огромный иссиня-черный шар диаметром полтора метра. Затем он остановился у нас на пути и начал разворачиваться.

Процесс трансформации был отвратительным. Глянцевая поверхность покрылась трещинами, которые расползались как паутина, из них потекла фосфоресцирующая голубая слизь. Запах ударил в ноздри — смесь тухлых яиц, разлагающейся рыбы и чего-то неописуемо чужеродного, от чего желудок сжался в тугой комок.

Затем из трещин полезли конечности — десятки суставчатых ног, покрытых острыми шипами, блестящими как обсидиановые лезвия. Каждая нога двигалась независимо, создавая жуткую картину хаотичного движения. Тело вытянулось, превращаясь в трехметровую сколопендру с антрацитовым панцирем. На маленькой плоской голове открылись алые глаза и уставились на нас.

Тварь издала звук, от которого заложило уши — нечто среднее между визгом циркулярной пилы и воем волка. Жвала размером с мою руку раскрылись и защелкали в сложном ритме.

— Пятый ранг, минимум! — крикнул Ростовский, активируя руны. — Может, даже шестой! Встаем в треугольник, как на тренировке!

Мы заняли отработанную позицию — спина к спине, мечи наготове. Кровная связь усилилась внутри Прорыва многократно, и я ощущал тела друзей как продолжение своего. Их сердцебиение отдавалось в моей груди, их дыхание смешивалось с моим. Синхронизация произошла мгновенно — наши сердца начали биться в унисон.

Сколопендра атаковала с невероятной скоростью. Она не бежала — она текла по земле, извиваясь между деревьями как пластичная черная клякса. Десятки ног двигались в гипнотическом ритме, создавая иллюзию скольжения по воздуху.

Первый удар пришелся на меня — Тварь распрямилась и выбросила переднюю часть тела вперед, целясь жвалами в горло. Я поставил блок, подняв меч, и почувствовал, что Свят разворачивается для контратаки слева. Не раздумывая, я сместился вправо, давая ему пространство для маневра.

Его горящий золотом клинок полоснул по боку Твари с мерзким звуком. Юрий атаковал с другой стороны и нанес вертикальный рубящий удар, целясь между сегментами панциря. Но сколопендра оказалась быстрее — она изогнулась немыслимым образом, буквально завязавшись узлом, и меч лишь скользнул по хитину, оставив неглубокую рану.

Тварь развернулась, описав телом петлю, и хлестнула хвостом как кнутом. Удар был настолько мощным, что воздух буквально взорвался — ударная волна отбросила листья и мелкие камни во все стороны. Свят едва успел пригнуться — хвост прошел над его головой, срезав верхушки ближайших кустов.

— Она слишком быстрая! — выкрикнул Тверской, отскакивая от очередного выпада жвал. Пот струился по его лицу, смешиваясь с кровью из пореза. — И умная! Она предугадывает наши движения!

Через связь я чувствовал его растущую панику, накатывающую холодной волной волной. Мы привыкли сражаться с Тварями низких рангов — медленными, предсказуемыми, руководствующимися только инстинктами. Эта была другой.

Она поднялась на задних ногах, возвышаясь над нами трехметровой башней из хитина. Алые фонари глаз уставились на нас, и я почувствовал ментальное давление — не грубое вторжение, а тонкое, почти незаметное воздействие. Чужеродный разум пытался проникнуть в мой мозг, нащупывая слабые места в психической защите, стремясь парализовать волю.

Я активировал Руны на полную. Сила хлынула по венам расплавленным металлом, мышцы налились мощью, а время замедлилось. Турисаз сработала мгновенно — пространство схлопнулось, и в следующий миг я оказался под брюхом твари, там, где панцирь был тоньше.

Клинок вошел между сегментами брони с влажным чавкающим звуком, пробивая внутренности. Лезвие погрузилось по самую рукоять, и я почувствовал, как оно проходит через какие-то пульсирующие органы. Черно-красная кровь хлынула на меня водопадом, обжигая кожу. Я выдернул меч и перекатился в сторону, уходя от падающей на землю туши.

Сколопендра взвыла — звук был настолько громким, что на мгновение уши заложило, и мир погрузился в тишину. Она рухнула на землю, подняв облако листьев. Но смерть не пришла мгновенно — существо было слишком живучим. Десятки ног судорожно скребли по земле, оставляя глубокие борозды, а жвала щелкали в воздухе, пытаясь достать нас в предсмертной агонии.

Свят и Юрий словно очнулись и бросились добивать Тварь. Они рубили методично, с холодной яростью — отсекая лапу за лапой, превращая некогда грозное существо в конвульсирующий обрубок. Последний удар нанес Ростовский — вертикальный, разрубивший голову пополам словно огромную черную дыню.

— Срань Единого, — выдохнул Свят, опираясь на меч. Его руки дрожали от напряжения, рубаха промокла от пота. — Если все Твари в Прорыве такие умные и сильные…

На передышку времени не было. Крики и звон стали становились громче с каждой секундой. Мы бросились дальше, перепрыгивая через корни и поваленные стволы. Я получил несколько порезов. Самый глубокий на предплечье сочился кровью, пропитывая рубище. Терпимо, но каждая рана отнимала силы.

Следующую Тварь мы услышали раньше, чем увидели — раздался рев, похожий на рев медведя, только в несколько раз громче. На небольшой поляне двое кадетов силуэта отчаянно отбивались от чего-то огромного. Когда мы выскочили из-за деревьев, картина предстала во всей жуткой красе.

Существо было помесью паука и осьминога — из массивного шарообразного тела во все стороны торчали мускулистые щупальца, каждое толщиной с человеческую ногу. Они были увенчаны острыми как бритвы костяными лезвиями. При каждом движении твари воздух наполнялся свистом — щупальца рассекали воздух подобно хлыстам.

Две девушки, невысокая блондинка и рыжая с веснушками — едва держались на ногах. У обеих было по две руны, которые едва мерцали на их запястьях. Они были обречены. Блондинка уже хромала, волоча за собой окровавленную ногу, на бедре зияла глубокая рана. Рыжая прикрывала ее, отчаянно отбивая удары щупалец, но силы обеих были на исходе.

— Держитесь! — крикнул я, и мы ударили с трех сторон одновременно.

Тварь взревела — низкий, утробный звук, от которого задрожала земля и посыпались листья с деревьев. Она развернулась с невероятной для такой туши скоростью, и щупальца взметнулись веером, создавая вокруг нее смертоносный ореол.

Я едва успел отклониться назад — костяное лезвие просвистело в сантиметре от лица. Свят не успел уклониться полностью — щупальце полоснуло его по спине. Через связь меня пронзила его боль — острая, жгучая, но терпимая.

— В круг! — крикнул Ростовский, отбив сразу три щупальца одним круговым движением меча. — Рассредотачиваемся!

Мы окружили тварь и начали атаковать по очереди — делали быстрые выпады с разных сторон, заставляющие тварь вращаться на месте как огромный волчок. Она, пытаясь уследить за всеми одновременно. Щупальца извивались как обезумевшие змеи, нанося удары во все стороны без разбора.

Это была изматывающая тактика волчьей стаи. Порез здесь, укол там, неглубокий, но болезненный. Черная кровь сочилась из десятков ран, но монстр не слабел — наоборот, ярость делала его только опаснее. Движения становились более хаотичными, непредсказуемыми.

Неожиданно Тварь сделала ложный выпад в мою сторону, я уклонился, но это была ловушка. Молниеносно развернувшись, она всей своей массой обрушилась на блондинку — ту, что хромала. Девушка даже не успела крикнуть — сразу два щупальца полоснули по телу и разрубили его на куски.

— Мила! Нет! — закричала рыжая.

Она бросилась на тварь, забыв об осторожности, о технике и об инстинкте самосохранения. Ее атака была самоубийственной — прямой выпад без защиты. Щупальце встретило ее на полпути с хирургической точностью, пробив грудь насквозь с мерзким чавкающим звуком. Костяное лезвие вошло под грудиной и вышло между лопаток, подняв девушку в воздух как наколотую на вертел.

Рыжая застыла, нанизанная на щупальце, глядя на торчащее из груди окровавленное лезвие с выражением абсолютного недоумения, словно не веря в реальность происходящего. Кровь хлынула изо рта, залив подбородок и шею. Ее пальцы разжались, меч выпал и воткнулся в землю. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только влажный хрип и кровавые пузыри.

Тварь небрежно стряхнула умирающую девушку с щупальца как надоевшую игрушку. Тело упало на землю рядом с останками подруги, дернулось пару раз и замерло. Две молодые жизни оборвались за считанные секунды.

Ярость затопила сознание как кипящая лава. Не только моя — общая, троекратно усиленная через нашу связь, превратившаяся в ослепляющую жажду мести. Мы атаковали одновременно, без плана, без тактики —одержимые желанием убить, растерзать, отомстить за смерти девчонок.

Свят бросился на Тварь с воинственным кличем берсерка. Несколько костяных лезвий выстрелили в него, но он не остановился. С разбега запрыгнул Твари на спину и вонзил клинок в хитин под ногами. В тот же момент Юрий бросился в просвет между щупальцами и ударил снизу. Его меч вонзился в брюхо чудовища, и он выкатился из-под него, едва не напоровшись на костяные лезвия. Я не упустил шанс — Турисаз перенесла меня прямо к морде монстра, и я вонзил пылающий золотом клинок в его полуоткрытую пасть.

Мы добивали тварь молча, методично, с холодной профессиональной яростью. Рубили хитиновый панцирь, пока щупальца не перестали дергаться. Пока черная кровь не образовала озеро вокруг туши. Пока от некогда грозного монстра не осталось кровавого месива из мяса и кусков хитина.

Стоя над трупом, тяжело дыша, мы смотрели на останки двух девушек. Рыжая еще дышала — слабо, с влажным хрипом, кровавые пузыри лопались на губах при каждом выдохе, но дышала. Свят опустился рядом с ней на колени, бережно приподнял голову, устроив на своих коленях.

— Больно? — тихо спросил он, хотя ответ был очевиден.

Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь кровавая гримаса. Ее глаза уже подергивались пеленой смерти, зрачки расширились, поглощая радужку.

— Уже… нет… — прохрипела она, и с губ сорвался кровавый пузырь. — Скажите… маме… что я… храбро…

Договорить она не успела. Прозвучал последний судорожный вдох, тело выгнулось дугой, изо рта хлынула кровь — и наступила мертвая тишина. Глаза девчонки остались открытыми, устремленными в пустоту.

Свят осторожно закрыл ей веки и поднялся. Через связь я чувствовал его боль — не физическую от множественных порезов, а душевную. Еще две смерти в бесконечном списке, еще два имени, которых мы не знали — только лица, которые скоро сотрутся из памяти.

— Идем, — коротко бросил Ростовский, вытирая меч о рубашку. — Мертвым мы уже не поможем…

Мы двинулись дальше. Моя нога горела огнем — глубокая рана на лодыжке пульсировала болью при каждом шаге, но Уруз притупляла ощущения, превращая ее в терпимое жжение. У Свята вся спина была в крови от многочисленных порезов, рубаха висела лохмотьями. У Юрия зиял глубокий порез на бедре, и он заметно прихрамывал.

Звуки большого боя становились все громче. Лязг стали, рев Тварей, крики боли и ярости сливались в апокалиптическую симфонию. Вскоре лес расступился, открывая картину битвы во всем своем хаотичном величии.

Несколько десятков Тварей всех возможных форм и размеров сражались с разрозненными группами кадетов. Не было никакого строя, никакой координации — лишь чистый, неконтролируемый хаос. Монстры, светящиеся неоновым светом изнутри как огромные светлячки, бросались на кадетов. Золотые клинки мелькали в их руках, вычерчивая в воздухе светящиеся фигуры. Руны на запястьях пылали, выжигая последние крупицы Рунной силы. Но людей было слишком мало, а Тварей — слишком много.

Землю усеивали трупы. Раненые пытались ползти в сторону Крепости, оставляя за собой кровавые следы. Некоторые уже не двигались, глядя в небо остекленевшими глазами, но сжимали рукояти мечей в коченеющих пальцах.

Я искал лишь одного человека среди этого кошмара — Ладу. Она сражалась в группы из шести кадетов, окруживших Тварь, при виде которой мое сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой.

Трехметровый богомол с панцирем цвета запекшейся крови возвышался над ними как демон из моих ночных кошмаров. Его фасеточные глаза переливались всеми оттенками красного — от алого до багрового. Передние конечности-косы двигались с гипнотической грацией, чертя в воздухе смертельные узоры.

Память услужливо подбросила воспоминание — точно такая же Тварь едва не убила меня в Крепости. Тогда я едва выжил, но лишь благодаря удаче и отчаянию. Ранг этой Твари был выше — девятый или десятый. Она была непобедимой для окруживших ее двухрунников.

Лада сражалась с отчаянием обреченной. Ее светлые волосы выбились из косы, облепив вспотевшее лицо. Кровь — не понять, своя или чужая — стекала по щеке и шее. Рубаха была порвана в нескольких местах, сквозь прорехи виднелись неглубокие порезы. Она уворачивалась от смертоносных кос с кошачьей грацией, но ее силы были на исходе.

Богомол атаковал с хирургической точностью механизма. Никакой спешки, никакой ярости — только холодный расчет идеального хищника. Левая коса прошла горизонтально на уровне пояса — парень с разбитым носом не успел отскочить, и лезвие разрезало его пополам с влажным хрустом.

Правая коса опустилась вертикально — девушка с короткими, слипшимися от крови волосами попыталась блокировать удар, но разница в силе была слишком велика. Коса разрубила ее от плеча до бедра, и две половинки тела упали в разные стороны.

— Лада! — крик вырвался из моего горла сам собой, громкий и отчаянный.

Я активировал все пять рун одновременно, и ринулся вперед, не думая о последствиях. Свят и Юрий без колебаний последовали за мной — не потому, что обдумали решение, а потому, что моя паника и страх за любимую передались им как собственные.

Турисаз сократила пространство — мир смазался, и в следующий миг я материализовался прямо перед богомолом. Нанес удар с разворота, используя силу пяти рун, и клинок врезался в хитин с оглушительным лязгом. Панцирь я не пробил, он лишь треснул.

Тварь развернулась ко мне с пугающей скоростью. Фасеточные глаза вспыхнули, из пасти вырвался стрекот, и коса обрушилась сверху с быстротой молнии. Я поднял меч для блока, вложив в защиту всю силу рун.

Удар был чудовищным, но пришелся на клинок по касательной. Колени подогнулись, и я едва устоял. Вторая коса двигалась горизонтально, целясь отсечь голову — я откатился назад, ощутив, как лезвие прошло в считанных сантиметрах от шеи.

Свят и Юрий ударили с флангов одновременно, их клинки искали слабые места в броне. Но богомол даже не замедлился — похожие на смертоносные косы передние лапы продолжали пластать воздух. Шаг вперед — горизонтальный взмах. Разворот — вертикальный удар. Шаг в сторону — диагональ. Она теснила нас, не позволяя приблизиться к телу.

— Берсерки! — крикнул я.

Мы среагировали мгновенно, как единый организм. Выполнили скачок и взмыли в воздух, вращаясь. Мир превратился в размытое пятно, в центре которого светились следы наших золотых клинков. Три удара в левую лапу пробили хитин, но недостаточно глубоко — разница в рангах была огромной.

Богомол взмахнул обеими лапами словно ножницами. Я пригнулся и ушел от них в кувырке, больно ударившись головой о камень. Кровь из прокушенного языка мгновенно заполнила рот. Свят врезался в дерево слева от меня, а Юрий упал на колени, держась за живот — коса задела, оставив на коже длинную царапину.

Богомол навис над Ростовским как палач над жертвой, занося косу для добивающего удара. Когда лезвие начало опускаться, Лада материализовалась у Твари за спиной и вонзила клинок между пластин панциря.

Тварь вздрогнула, завизжала, дернулась всем телом и развернулась. Лада не удержалась — силы были слишком неравны. Она упала на землю, перекатилась, и оказалась прямо под ногами разъяренного монстра.

Богомол вновь занес косу для удара, и время замедлилось до консистенции патоки. Я видел, как лезвие начинает движение вниз, набирая скорость. Как Лада пытается откатиться, но скользит по крови, пропитавшей землю. Как ее глаза расширяются, в них отражается приближающаяся смерть.

Турисаз сработала за мгновение до удара. Пространство схлопнулось, и я материализовался между Ладой и падающей косой. Времени на установку полноценного блока не было. Я подставил меч и правую руку одновременно, принимая удар на себя.

Коса обрушилась на клинок, и моя рука дрогнула. Затем острая кромка скользнула вниз, и уперлась в гарду. Раздался хруст — кости правой руки сломались в нескольких местах одновременно. Острая, ослепительная боль поднялась по нервам в мозг и взорвалась белой вспышкой, и меч выпал из разжавшихся пальцев.

Я даже не успел закричать. Инстинктивно увернулся от удара второй лапы, нацеленного в шею, и снова пришла боль. Лезвие вошло под левую лопатку с мокрым чавкающим звуком. Сквозь ребра, разрезая мышцы как масло, прокалывая легкое. Воздух вырвался из груди со свистом, словно из сдувающегося мяча. Следом хлынула кровь — в горло, в трахею, заливая дыхательные пути.

Колени подогнулись, и я рухнул на четвереньки. Попытался вдохнуть — вместо воздуха в легкие хлынула кровь. Кашель сотряс тело, выплескивая алые брызги на землю. Мир покачнулся и начал расплываться.

Через затухающую связь я чувствовал ярость друзей. Они бросились на богомола с удвоенной яростью, их мечи были размытыми золотыми полосами. Но я уже не видел боя — только землю перед собой, забрызганную собственной кровью. Дыхание превратилось во влажный хрип. С каждым выдохом на губах надувались кровавые пузыри.

Лада закричала не своим голосом и рухнула на колени рядом со мной. Ее лицо возникло в сужающемся туннеле зрения — бледное, перекошенное ужасом. Она кричала что-то, но слова доходили до моего сознания словно сквозь вату. Ее горячи ладони обхватили мое лицо, пытаясь удержать взгляд.

— Не смей умирать! — ее крик наконец пробился сквозь сгущающийся туман. — Ты обещал! Обещал, что не оставишь меня!

Я попытался улыбнуться, попытался сказать, что люблю ее, что ни о чем не жалею. Но вместо слов изо рта хлынула кровь. Боль начала отступать, сменяясь странным холодным онемением. Я понял, что умираю.

Лада отчаянно взвыла, запрокинув голову. Ее правая рука легла мне на грудь, левая взметнулась к искаженному Прорывом небу. Золотые руны на ее запястье начали истончаться, а затем погасли. На их месте вспыхнула руна, которой там не должно было быть. Не золотая, как у всех кадетов, а серебряная, холодная и чистая как лунный свет. Целительская Руна.

Серебряное сияние хлынуло в мое тело. Не тепло, а леденящий холод, выжигающий боль. Он ворвался в рану на спине, останавливая кровотечение, сплетая рассеченные сосуды, латая пробитое легкое. Разорванные альвеолы начали срастаться, кровь перестала заливать дыхательные пути. Я сделал судорожный вдох и закашлялся, выплевывая сгустки крови.

— Держись! — Лада плакала, не переставая вливать в меня целительскую силу. Ее слезы капали мне на лицо, смешиваясь с кровью. — Слышишь меня? Не смей умирать!

На периферии зрения появились новые фигуры — десятки кадетов во главе с Ярославом Тульским ворвались на поляну. Они обрушились на сражающихся Тварей как лавина, сметая все на своем пути. Золотые клинки мелькали повсюду, мне казалось, что на запястьях руны пылали ярче звезд.

Твари отступали под натиском подкрепления. Но я не фиксировал подробности — сознание балансировало на грани, то проваливаясь в темноту, то выныривая обратно. Серебряный холод целительства боролся с тянущей в небытие черной слабостью.

Я увидел перед собой Тульского. На его лице не было ни жалости, ни злорадства — только досада и решимость. Он опустился на колени и осмотрел мои раны словно мясник, оценивающий тушу.

— Одной целительской руны недостаточно, — сказал он Ладе, вытирая окровавленные ладони о штаны. — Ты его не спасешь!

— Ты хочешь его убить? — с испугом спросила Лада.

Тульский ухмыльнулся и огляделся по сторонам.

— Несите сюда раненых! — рявкнул он десятникам. — Всех, кто при смерти! Быстро!

Тульский грубо схватил мою здоровую левую руку и вложил в нее рукоять меча. Затем обхватил мою ладонь своей, направляя лезвие к горлу умирающего парня.

— Что ты делаешь⁈ — Лада дернулась, но не убрала рук с моей груди.

— Спасаю ему жизнь, — отрезал Тульский. — Единственным возможным способом. Он нужен команде!

Первым принесли бледного как полотно парня с выпотрошенным животом. Он лежал с закатившимися глазами, но еще дышал — издавал редкие хрипы.

— Прости, — прошептал Тульский умирающему парню, и моя рука с зажатым в ней мечом опустилась.

Я почувствовал, как он дернулся и затих — смерть пришла мгновенно, избавив от мучений.

— Следующего! — приказал Тульский.

Мой меч поднимался и опускался еще девять или десять раз — в какой-то момент я сбился со счета. Кровь умирающих смешивалась с моей собственной и заливала землю подо мной. Лада плакала навзрыд, не переставая лечить, ее слезы капали мне на лицо. Она понимала чудовищность происходящего, но также понимала — другого выбора нет. Либо умрут они, либо я.

Последний удар меча вызвал новую волну боли — чудовищно и сладостной одновременно. Шестая руна — Кеназ не просто светилась — она вплавлялась в кожу на запястье жидким золотом.

Обжигающий огонь растекся по ребрам и костям, просочился в мышцы, потек жидким электричеством по нервам. Я кричал так громко, что сорвал голос и перешел на хрип. Золотое сияние окутало мою грудь и распространилось по телу, запуская процесс регенерации.

А затем пришла сладкая истома, мир утонул во тьме, а вслед за ним и я.

Сознание возвращалось медленно, словно нехотя, цепляясь за остатки благословенного забытья. Сначала вернулись ощущения — холод камней под спиной, проникающий сквозь тонкую ткань подстилки, затхлый запах плесени и крови, въевшийся в каждую щель древней кладки. Потом — звуки. Приглушенные голоса снаружи, звон металла о металл, чьи-то стоны и всхлипы.

Я открыл глаза. Над головой хлопал почерневший, будто обугленный брезент, натянутый на деревянные жерди. Сквозь многочисленные прорехи и дыры пробивались косые лучи солнца, рисуя на каменной стене причудливые узоры. Под брезентом царил полумрак, пропитанный запахами йода, гниющих бинтов и той особой смеси пота и отчаяния, которая неизменно сопровождает любой лазарет.

Память услужливо подбросила обрывки воспоминаний — Прорыв, светящиеся неоном Твари, богомол с лапами-косами, Лада, склонившаяся надо мной с заплаканным лицом, серебряное сияние ее целительской руны, удары моего меча…

Снаружи доносился шум голосов — десятки людей говорили одновременно, создавая неразборчивый гул. Иногда сквозь него прорывались отдельные выкрики, команды, чей-то истерический смех, быстро переходящий в рыдания. Звуки жизни, продолжающейся несмотря ни на что.

Я рывком сел, и мир на мгновение покачнулся. Головокружение накатило волной, заставив схватиться за шершавый камень пола. Несколько глубоких вдохов — и туман перед глазами рассеялся. Я огляделся.

Это была не палатка в привычном смысле слова, а импровизированный конусовидный шатер — брезент был наброшен на тонкие, свежесрубленные стволы берез. От влажной древесины шел терпкий, дурманящий аромат, смешиваясь с запахом смолы и свежих опилок. Кто-то явно торопился соорудить укрытие, используя первые попавшиеся под руку материалы.

Пол устилали грубые соломенные маты, пропитанные бурыми пятнами — следами крови предыдущих обитателей этого импровизированного лазарета. В углу валялись обрывки окровавленных бинтов, пустые склянки из-под лекарств и чья-то порванная рубаха, используемая вместо тряпки.

— Слава Единому, ты очнулся! — произнесла сидящая рядом со мной незнакомая девушка.

Я не заметил ее сразу — она сидела в тени, сливаясь с полумраком, неподвижная как статуя. Когда она заговорила, я невольно дернулся, инстинктивно потянувшись к отсутствующему мечу. Рефлексы, выработанные месяцами Игр, срабатывали быстрее разума.

— Сколько я здесь провалялся? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, словно горло выстлали наждачной бумагой.

Девушка протянула мне кожаную флягу с водой. Я жадно припал к горлышку — вода была теплой, с привкусом кожи и металла, но она показалась мне нектаром богов. Первый глоток обжег израненное горло, второй принес облегчение. Я выпил половину фляги залпом, прежде чем девушка забрала ее у меня.

— Больше суток, — недовольно ответила девчонка, скрестив руки на груди. Ее голос звучал устало, с нотками раздражения. — И все это время я стерегла твою апостольную задницу! Вместо того чтобы отдыхать или ухаживать за ранеными! Знаешь, сколько кадетов нуждается в помощи? А я тут сижу, караулю спящего красавца!

В ее словах сквозила горечь — она явно считала, что ее время можно было потратить с большей пользой. И я не мог ее винить. После Прорыва наверняка было множество дел поважнее, чем охрана одного кадета, пусть и шестирунника.

— Прости, — сказал я, поднимаясь на ноги. Мышцы протестующе заныли, но держали. — Я не просил…

— Приказ есть приказ, — перебила она, махнув рукой. — Тульский велел охранять тебя и доложить, как только очнешься. И не сметь отлучаться ни на минуту. Знаешь, что он делает с теми, кто не выполняет его приказы?

Она провела ребром ладони по горлу.

— Впрочем, врет он, — добавила девчонка с кривой усмешкой. — Никого он не казнил. Пока. Но все верят, что способен. После того, как он организовал добивание раненых ради рун… Все видели, как он направлял твою руку с мечом. Десять ударов. Десять смертей. Хладнокровно, методично. Многие теперь считают его чудовищем. Но чудовище, которое обеспечивает порядок и раздает пайки — лучше, чем хаос безвластия.

Слово «чудовище» она произнесла с легкой иронией, словно не до конца признавала власть Тульского. Впрочем, после хаоса Прорыва любая власть казалась условной — выживание важнее иерархии.

— Пойду — доложу нашему великому лидеру, что ты воскрес! — сказала Василиса, поднимаясь. — Может, хоть теперь меня отпустят заняться чем-то полезным! Например, помочь Ладе с ранеными. Она одна там с ума сходит — целительская руна выжигает силы быстрее любой тренировки.

При упоминании Лады мое сердце пропустило удар. Она жива. Она здесь. Она спасает людей своей новообретенной силой.

— Кстати, меня Василиной зовут!

— А я Олег…

— Можешь не представляться — теперь твое имя знает каждый кадет!

Она откинула брезентовый полог, и на мгновение в палатку ворвался яркий дневной свет, ударив по глазам тысячей раскаленных игл. Я зажмурился, а когда открыл глаза, девушка уже исчезла.

Я остался один. Медленно, стараясь не делать резких движений, начал осматривать себя. Ожидал увидеть следы ранений — переломы, порезы, хотя бы синяки. Но тело было в идеальном состоянии. Правая рука, которую богомол сломал в нескольких местах, сгибалась без малейшего дискомфорта. Я сжал кулак, разжал — никакой боли, никакой слабости. Кости срослись идеально, не оставив даже намека на перелом.

Осторожно ощупал спину, где коса пробила легкое. Под пальцами ощущалась гладкая кожа, чуть более нежная, чем остальная. Новая кожа, выросшая взамен разорванной. Даже шрама не осталось. Я сделал глубокий вдох — легкие работали идеально, никакого хрипа или боли. Цена этому чуду — жизни десятка смертельно раненых кадетов.

На левом запястье пульсировали шесть рун. Первые пять я знал как свои пять пальцев — Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз, Райдо. Они стали частью меня, их сила текла по венам вместе с кровью. Но шестая — Кеназ — все еще ощущалась чужеродной, словно под кожу вживили золотую проволоку. Кожа вокруг нее была чуть припухшей и горячей на ощупь. Руна огня, полученная за жизни, погашенные как свечи.

Когда-то, в начале Игр, эта мысль свела бы меня с ума. Я бы корчился от вины, проклинал себя, не спал, а сейчас… Сейчас я принял это как данность. Еще десять смертей в бесконечном списке. Еще десять призраков, которые будут являться мне в кошмарах. Но я уже свыкся с суровой реальностью Игр — здесь смерть была валютой, которой платили за жизнь, силу и власть. И я тоже платил. Платил не задумываясь.

Брезентовый полог снова распахнулся, впуская поток света и свежего воздуха. На пороге застыл силуэт, и мне потребовалось мгновение, чтобы узнать вошедшего.

Ярослав Тульский выглядел так, словно сам только что вернулся с того света. Лицо осунулось, под глазами залегли темные круги, на щеке красовался свежий порез. Его обычно идеально уложенные волосы спутались и слиплись от пота. Рубаха висела лохмотьями, обнажая многочисленные ссадины и синяки на мускулистом торсе.

Но больше всего поражали его глаза. В них не осталось того холодного расчета, той надменности, которые я помнил. Они были наполнены бесконечной усталостью человека, увидевшего слишком много смертей за слишком короткое время. И еще — решимостью. Железной, несгибаемой решимость продолжать начатое дело несмотря ни на что.

— Здравствуй! — я поднялся на ноги и протянул руку для приветствия.

Мой жест был искренним. Что бы ни было между нами в прошлом, этот человек спас мне жизнь. Организовал все так, чтобы я получил шестую руну и выжил. Направлял мою руку, когда я был слишком слаб, чтобы держать меч. Без него я был бы мертв, а мое тело сейчас догорало бы в погребальном костре.

— Привет! — ответил он и крепко пожал мою ладонь.

Рукопожатие было долгим, почти болезненным. Его пальцы сжали мою ладонь с силой человека, цепляющегося за последние остатки нормальности в мире, сошедшем с ума.

— Спасибо за спасение! — искренне поблагодарил его я, глядя прямо в усталые серые глаза.

— Простым спасибо ты точно не отделаешься! — Ярослав ухмыльнулся, и на мгновение в его глазах мелькнул прежний холодный расчет.

Он отпустил мою руку и сделал шаг назад, окидывая меня оценивающим взглядом с ног до головы, словно торговец, прикидывающий стоимость товара.

— Долг Крови меня вполне устроит, — продолжил он, и его голос стал жестче. — Вполне разумная плата за жизнь и шестую руну на запястье! Не находишь?

Наши взгляды снова встретились, и какое-то время мы молча смотрели друг другу в глаза. В этом безмолвном поединке было больше смысла, чем в сотне слов. Он проверял меня — готов ли я признать долг, понимаю ли цену спасения. А я оценивал его — искренен ли он, или за благородным жестом скрывается угроза.

— Это единственное требование? — ровным голосом спросил я, стараясь не выдать внутреннего напряжения.

— Почему же требование? — на устах Ярослава появилась саркастическая улыбка, превратившая его красивое лицо в циничную маску. — После того, что я сделал, любой благородный арий сам предложил бы Клятву на крови. Вопрос чести, понимаешь ли. Или тебя этому не учили?

Он был прав. Долг чести требовал предложить клятву. К тому же, совсем недавно я сам проделал подобный фокус с командиром команды Лады, Торопецким. Спас его от Твари, а потом намекнул на долг. Карма, похоже, сработала быстрее, чем я ожидал.

— Я собирался это сделать! — не моргнув глазом, соврал я, но он почувствовал мою ложь.

— Я тоже мог бы соврать, — сказал он с усмешкой, прислоняясь к грубо отесанной березовой жерди. — Сказать, что без ума от твоих прекрасных глаз, что не могу жить без твоей улыбки, что каждую ночь вижу тебя во сне…

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моим недоумением, а затем неожиданно расхохотался. Смех был горьким, почти истерическим — смех человека, балансирующего на грани нервного срыва.

— Или могу придумать красивую историю о благородстве и чести, о том, что спасение жизни — священный долг каждого ария. Но ты все равно мне не поверишь! Ты слишком умен для таких сказок. Так что скажу как есть, без прикрас — нам нужен хранитель Рунного камня! Без тебя Крепость беззащитна, а без Крепости мы все трупы. Простая арифметика выживания. Один хранитель стоит сотни обычных бойцов. Ты — наш ключ к выживанию на втором этапе. А смертельно раненых было столько, что хватило и на меня!

Он с кривой усмешкой поднял левую руку и продемонстрировал запястье, на котором мерцало шесть рун. Шестая была такой же свежей, как моя — кожа вокруг нее все еще была воспаленной, словно от ожога.

— Не думай, что мне доставляло удовольствие убивать парней и девчонок, — добавил он, и в его голосе прозвучала неожиданная горечь. — Их смерти принесли хотя бы какую-то пользу живым. Лучше так, чем сдохнуть в агонии без всякого смысла, не находишь?

В его словах была своя логика, которую я разделял. Убитые нами кадеты все равно были обречены — слишком тяжелые ранения, слишком мало целителей. Используя их смерти для получения рун, мы хотя бы придали им смысл. Или так мы говорили себе, чтобы спать по ночам.

— Что с Ладой? — спросил я, не в силах больше сдерживать беспокойство.

При мысли о ней сердце сжалось. Последнее, что я помнил — ее заплаканное лицо надо мной, серебряное сияние целительской руны, ее отчаянные мольбы не умирать. Она пробудила целительскую руну — невероятно редкую для ариев, почти невозможную. И использовала ее, чтобы спасти меня.

— Все в порядке, — сказал Тульский и тяжело вздохнул.

На мгновение его лицо смягчилось, и я увидел в нем не командира, не расчетливого политика, а просто парня, потерявшего любимую. Он понимал мои чувства как никто другой.

— Помогает раненым, — продолжил он, отводя взгляд. — Ее целительская руна — настоящее чудо. Единственная на всю Крепость. Она уже спасла десятки жизней. Не всем повезло полностью исцелиться, обретя очередную Руну, как нам с тобой…

Он замолчал, и в наступившей тишине я услышал стоны раненых снаружи. Десятки голосов сливались в единый хор страдания.

— Это дается ей тяжело. Целительство выжигает силы быстрее любых сражений. Вчера она потеряла сознание прямо во время лечения — пыталась срастить позвоночник парню, которому Тварь перебила спину. Упала как подкошенная. Еле откачали. Сейчас снова на ногах — такая же упрямая, как ты.

— О чем ты хотел со мной поговорить помимо клятвы? — спросил я, меняя тему.

— О твоем друге и дружбе как таковой, — Тульский посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал предупреждение. — О выборе, который тебе предстоит сделать. О цене верности и цене предательства. О том, что на войне не бывает друзей — только временные союзники. Предлагаю пройтись по площади, обсудить все на свежем воздухе⁈

Я с самого начала догадывался, что рано или поздно речь пойдет о Ростовском и Тверском. Тульский не принес головы моих друзей на блюде и хочет о них говорить, значит, парни живы. У меня отлегло от сердца — кровная связь молчала с момента моего ранения, и я не знал, что с ними.

— С удовольствием, — ответил я и указал рукой на выход. — После тебя.

Он вышел первым, и дневной свет обрушился на меня ослепительным водопадом. Я последовал за ним, щурясь и прикрывая глаза ладонью. Несколько секунд потребовалось, чтобы зрение адаптировалось к яркости.

Мы стояли на крепостной площади перед главной башней, но я едва узнал это место. Вся площадь превратилась в огромный полевой госпиталь под открытым небом. Вдоль стен тянулись ряды наспех установленных навесов — жерди, вбитые в щели между камнями, накрытые обрывками брезента, снятого с палаток. Под каждым навесом лежали раненые — по трое, по четверо, тесно прижавшись друг к другу, чтобы поместиться в тени. Одни стонали, другие лежали неподвижно, с мертвенно-бледными лицами. Запах пота, крови и нечистот висел в воздухе густым облаком.

У выхода из крепости дымились костры — десяток импровизированных очагов, сложенных из камней. Девушки в изорванных, покрытых кровью и копотью рубахах суетились у костров, помешивая в закопченных котлах какое-то варево. Их лица были серыми от усталости, движения — механическими, словно они действовали на автомате.

В центре площади высилась единственная целая палатка — большая, командирская, видимо, перенесенная сюда из лагеря за стенами. Из нее доносились приглушенные голоса — кадеты отчаянно спорили, не стесняясь в выражениях.

Десятки кадетов расположились на площади кто где. Одни спали, провалившись в тяжелое забытье. Другие сидели, тупо глядя в пустоту — их взгляды были отсутствующими, остекленевшими, словно разум отказывался принимать реальность произошедшего. Третьи перебирали содержимое походного мешка, доставая и складывая обратно одни и те же вещи — совершали механические действия, позволяющие не думать, не чувствовать.

Это была картина полного разгрома. Не просто поражения — катастрофы.

— В живых осталось чуть больше половины кадетов, — сообщил Тульский, остановившись рядом со мной. Если быть точным — сто семьдесят два человека. Остальные либо погибли в Прорыве, либо умерли от ран уже после. Некоторые до сих пор умирают — Лада делает все возможное, но одна целительская руна на такое количество раненых… Капля в море…

Его голос звучал отстраненно, словно он говорил о погоде, а не о сотнях смертей. Защитный механизм человеческой психики требовал отстраниться, абстрагироваться, иначе можно сойти с ума.

— Прорыв, как ты уже догадался, закрыли, — продолжил Тульский, и его губы скривились в горькой усмешке. — Героическими усилиями выживших. Звучит пафосно, правда? На деле это была бойня. Твари шли волнами, мы затыкали дыры телами товарищей. В какой-то момент я думал, что мы все умрем. Почти всех Тварей уничтожили — спасибо твоим друзьям, кстати. Они дрались как берсерки. С десяток монстров ушли в лес, но постепенно добьем и их. Ты проспал самое интересное, княжич Псковский! Пойдем!

Ярослав хлопнул меня по плечу и мы двинулись через площадь, лавируя между лежащими телами. Некоторые кадеты узнавали меня и кивали — не приветствуя, а просто отмечая, что я жив. В их глазах не было ни зависти к моим шести рунам, ни восхищения подвигом. Только усталость и облегчение, что сами пережили эту ночь.

— Наставники помогли? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет! — Тульский нахмурился, и его лицо исказилось яростью. — Даже носа из Крепости не показали! Заперлись в главной башне и наблюдали. Уверен, делали пометки — кто и как себя проявил, кто струсил, кто проявил героизм. Оценивали нас как скот на ярмарке! Ворота в Крепость открыли уже после того, как все закончилось. А внутрення часть под замком, как и раньше.

Он кивнул на высокие запертые ворота, ведущие в башню, сплюнул, и плевок шлепнулся на камни рядом с чьей-то засохшей кровью. Если бы десять опытных воинов минимум с десятью рунами каждый вступили в бой, Прорыв закрыли бы за минуты с минимальными потерями. Но они не вступили. Конечно, не вступили. Это же наша война…

— Значит, командуешь всем этим лазаретом ты? — спросил я, обводя рукой окружающее нас пространство.

— Приходится! — Тульский пожал плечами, но я увидел в его глазах гордость. — Кто-то должен был взять ответственность. Раздать пайки, организовать уход за ранеными, выставить часовых. Другие командиры были слишком шокированы или ранены. А я… Я уже потерял все, что мог, кроме собственной жизни. А она не так уж мне и дорога после…

Он не договорил, но я понял. После смерти Бояны жизнь потеряла для него прежний смысл. Теперь он существовал по инерции, цепляясь за привычные действия — командовать, организовывать, контролировать.

— Хочешь взять командование в свои руки⁈ — внезапно спросил он, повернувшись ко мне.

В его голосе прозвучала странная надежда, словно он действительно хотел сложить с себя это бремя. Командовать умирающими, решать, кому достанется последний кусок хлеба, кого лечить первым, а кого и кому убить, — не самая завидная участь.

— Спасибо, обойдусь как-нибудь! — мягко ответил я, чтобы отказ не прозвучал слишком резко. — У меня нет твоего таланта к организации. Я больше по части размахивания мечом и получения новых дырок в теле!

Тульский усмехнулся, но тут же посерьезнел.

— Тогда вернемся ко второму вопросу, — он остановился и повернулся ко мне лицом. — К главному вопросу. Ты должен сделать выбор. Должен определиться — с кем ты: со мной или с Тверским и Ростовским!

Момент истины. Я знал, что рано или поздно этот вопрос будет задан. Тульский не мог простить Юрию смерть Бояны, даже понимая, что тот просто следовал правилам. А я был связан с Ростовским и Тверским кровной клятвой братства. Выбрать сторону означало предать либо друзей, либо человека, спасшего мне жизнь. Впрочем, я даже предать их не мог.

— А совместить не получится? — поинтересовался я, хотя уже знал ответ.

Глупый вопрос. Наивный. Но я должен был его задать, должен был попытаться найти третий путь. Его лицо окаменело, руки сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Не получится! — ответил Тульский, его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ростовский — мой личный враг! Кровный враг! Он убил единственного человека, которого я любил! Убил хладнокровно, методично, глядя ей в глаза!

Он замолчал, тяжело дыша. По его щекам потекли слезы — он даже не пытался их скрывать. В этот момент передо мной стоял не командир, не шестирунник, а просто парень, раздавленный горем.

— Ярослав, он просто играл по правилам, как и ты в Прорыве! — попытался я воззвать к логике. — Как и ты, когда организовал добивание раненых ради рун. Мы все здесь убийцы. У каждого руки по локоть в крови!

— Я это понимаю, — сухо сказал он, вытирая лицо рукавом. — Разумом понимаю. Но сердце… Сердце требует мести. Я вижу ее лицо каждый раз, когда закрываю глаза. Слышу ее последние слова. Чувствую, как холодеет ее рука в моей. И знаю, что убийца жив, здоров и находится в сотне метров от меня. Я не смогу простить. Никогда.

Он взял себя в руки, и маска командира вернулась на место. Но теперь я видел, что скрывалось за ней — бездна боли и ненависти.

— Ты должен понимать меня, как никто другой! — сказал Тульский и кивнул в сторону полевого госпиталя.

Я проследил за его взглядом и замер. Среди раненых, перевязывая чью-то ногу, склонилась знакомая фигура. Светлые волосы Лады были собраны в неряшливый пучок, а длинная рубаха испачкана запекшейся кровью. Даже отсюда я видел, как дрожат ее руки от усталости, как она покачивается, едва держась на ногах.

Почувствовав мой взгляд, она подняла голову, и наши взгляды встретились. На ее измученном лице расцвела улыбка — усталая, но искренняя. Она отложила бинты, сказала что-то раненому и бросилась ко мне, перепрыгивая через лежащие на камнях тела, не обращая внимания на возмущенные возгласы.

— Представь, что ее убьют на твоих глазах, — тихо сказал Тульский, глядя на бегущую к нам Ладу. — Представь, что ты держишь ее за руку, пока жизнь капля за каплей покидает ее тело. А убийца стоит рядом и вытирает клинок, удовлетворенный хорошо выполненной работой. Сможешь его простить? Сможешь пожать ему руку и сказать: «Ничего личного, мы все здесь играем по правилам, которые написаны сотни лет назад!»?

Его слова били больнее любых ударов. Потому что он был прав. Проклятье, он был абсолютно прав. Если бы Ладу убили на моих глазах, я бы сошел с ума от ярости. Я бы разорвал убийцу голыми руками, упивался бы его криками, купался бы в его крови. И никакие правила, никакая логика, никакие клятвы меня бы не остановили. Я бы предал все и всех ради мести.

— Мне нужно время, чтобы подумать, — ответил я, отчетливо понимая, что это жалкая отговорка.

Но что еще я мог сказать? Что выбираю друзей? Тогда Тульский становится моим врагом, а я все еще должен ему жизнь. Долг Крови повиснет надо мной как дамоклов меч. Что выбираю его? Тогда я предаю кровную клятву братства, и руны покарают меня за клятвопреступление.

— Думай, — Тульский кивнул, и в его глазах мелькнуло разочарование. — Но имей в виду, что времени у тебя осталось немного — я жду твоего решения до начала второго этапа!

Погребальный костер ярко полыхал на площади перед главной башней Крепости, и казалось, что его языки пламени достают до самых звезд. Огненные языки пламени извивались в ночном воздухе, поднимаясь все выше и выше, словно стремились прожечь дыру в фиолетово-черном бархате неба. Треск горящих поленьев смешивался с глухими хлопками — это лопались от жара кости, превращаясь в прах вместе с плотью тех, кто еще вчера дышал, смеялся и мечтал о будущем.

Полторы сотни тел. Полторы сотни молодых жизней, оборванных за одну кошмарную ночь. Я стоял среди выживших и пытался осмыслить эту цифру. Еще два дня назад эти парни и девушки шли рядом со мной по лесным тропам, делили скудный паек у костра, шутили, громко смеялись и занимались любовью в ночном лесу. А теперь от них остался только пепел и дым, поднимающийся к равнодушным звездам.

Площадь перед башней была заполнена выжившими кадетами. Мы стояли тесно, плечом к плечу, словно инстинктивно искали защиты друг у друга. Из трехсот человек, встретивших Прорыв с оружием в руках, в живых осталось чуть больше половины. Остальные догорали в этом чудовищном костре, а их души, уже начали свой путь в невидимые живым чертоги Единого.

Слева от меня стоял Свят. Через нашу связь я чувствовал бурю эмоций, бушующую в его душе — это было похоже на прикосновение к оголенному нерву. Злость, горячая и едкая, как кислота, переполняла его до краев. Он был в ярости на наставников, которые спокойно наблюдали из своей башни, как мы умирали во время битвы с Тварями.

— Сволочи, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, не отрывая взгляда от опустевшего возвышения, где должны были появиться наставники. — Трусливые крысы! Сидели в своей проклятой башне, пока мы захлебывались кровью! Пока Мила кричала от боли, пока Грек держал кишки руками, пока…

Его голос сорвался, и я положил руку ему на плечо, транслируя через прикосновение волну успокоения. Не сейчас, передал я мысленно. Не здесь. Не время.

Ростовский стоял справа от меня. Он излучал ледяное спокойствие, граничащее с абсолютным безразличием. Но я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать — это не равнодушие, а железный самоконтроль, выкованный годами жесткого воспитания в доме отчима.

Он смотрел на погребальный костер отстраненно, практически без эмоций. Ростовский понимал то, что отказывался принимать вспыльчивый Свят — кадеты все равно погибли бы в таком же количестве, если не в сражении с Тварями, то во время финального отбора. Прорыв лишь ускорил неизбежное.

— По крайней мере, это было честно, — негромко произнес Юрий, словно читая мои мысли. — Они погибли в бою, с оружием в руках, защищая товарищей. Это лучше, чем быть зарезанным на арене ими же из-за удовой Руны на запястье.

Я кивнул, разделяя его хладнокровный прагматизм. За месяцы Игр я научился принимать смерть как неотъемлемую часть нашего существования, как восход солнца или смену времен года. Неизбежную, неумолимую, беспристрастную.

Игры меняли меня, день за днем, смерть за смертью, превращая в того, кем я поклялся никогда не стать. В подобие моего биологического отца — князя Псковского. Постепенно, незаметно для самого себя, я становился настоящим апостольным князем — не по крови, которая текла в моих венах, а по духу. Жестоким, расчетливым, способным переступать через трупы ради достижения цели.

Это превращение было очевидным, но больше не пугало. Я воспринимал свою трансформацию как нечто неизбежное, как линьку змеи, сбрасывающей старую кожу. Возможно, потому что уже дважды оказывался в шаге от смерти и знал — рано или поздно удача отвернется от меня. И тогда мое тело будет гореть в таком же костре, а кто-то другой будет стоять и равнодушно наблюдать за алыми языками пламени.

Тяжелый скрип массивных дверей главной башни разорвал тишину. Створки распахнулись медленно, театрально, словно открывая занавес перед последним актом трагедии. Из темного проема появились фигуры наставников — двенадцать воинов в потертых кожаных доспехах, на чьих запястьях мерцали десятки рун. Каждый из них был живой легендой, прошедшей через Игры, выжившей в бесчисленных сражениях, поднявшейся к вершинам Рунной силы по лестнице из трупов.

Они двигались размеренно, с достоинством тех, кому нечего стыдиться и некого бояться. Их лица были непроницаемыми масками, отточенными годами наблюдения за чужими смертями. Возглавлял процессию воевода Ладожский — высокий, широкоплечий, с прямой осанкой и суровым, изуродованным шрамом лицом.

Процессия поднялась на возвышение. Наставники выстроились полукругом за спиной воеводы. Гдовский стоял третьим слева — огромный, словно медведь, с непроницаемым выражением лица. Но я заметил, как его взгляд скользнул по нашей поредевшей команде, и на мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Или мне просто хотелось это увидеть.

Остальные сохраняли на лицах выражения абсолютного безразличия. Они уже видели сотни костров, тысячи опустошенных лиц, и давно перестали испытывать что-то, кроме профессионального интереса.

Ладожский окинул площадь тяжелым взглядом, медленно поворачивая голову слева направо, словно пересчитывая выживших. В отсветах погребального костра его лицо казалось отлитым из красной бронзы — неподвижное и суровое, лишенное даже намека на человеческие эмоции. Он поднял правую руку, и на площади воцарилась абсолютная тишина.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прогремел над площадью, эхом отражаясь от древних стен. — Вчерашний Прорыв стал неожиданностью для всех нас. Здесь, на Полигоне, отгороженном от остального мира защитными барьерами, это крайне редкое явление. За последние пятьдесят лет подобное случалось лишь трижды!

Он сделал выверенную паузу, позволяя словам осесть в наших умах. Прорыв на защищенной территории был почти невозможен. И все же он произошел. Именно с нами, именно сейчас. Совпадение? Или чей-то злой умысел? Этот же вопрос читался в глазах других кадетов.

— Я вижу ваши взгляды! — продолжил воевода, и его голос приобрел металлические нотки. — Вижу едва сдерживаемую ярость в ваших глазах! Вы смотрите на нас и думаете — почему? Почему мы не пришли на помощь? Почему не встали рядом с вами плечом к плечу? Почему позволили вам истекать кровью, пока сами наблюдали из безопасности башни?

По рядам выживших прокатился глухой ропот — шелест десятков голосов, сливающихся в единый недовольный гул. Кто-то не сдержал проклятия, прозвучавшего особенно громко в наступившей тишине. Кто-то сплюнул на камни — жест презрения, граничащий с вызовом. Свят рядом со мной буквально вибрировал от едва сдерживаемой ярости, и я чувствовал через нашу связь, как он борется с желанием выкрикнуть все, что думает об этих «наблюдателях».

— Мы не вмешались сознательно! — Ладожский повысил голос, и его слова обрушились на нас как удары молота. — Не из жестокости, не из безразличия, не из трусости! Мы не вмешались, потому что это был ваш экзамен! Ваше испытание! После окончания Игр, в реальной жизни, когда Прорыв откроется в вашем городе или деревне, дюжина десятирунников не материализуется у вас за спинами! Сражаться придется самим! Защищать своих близких придется самим! Умирать, если потребуется, придется тоже самим!

Логика была железной, неопровержимой, но от этого не становилось легче. Полторы сотни трупов в погребальном костре казались слишком высокой ценой за урок самостоятельности. Слишком много крови за одну ночь. Слишком много оборванных жизней за право называться рунными воинами.

— Прорыв, который вы встретили, был достаточно мощным, — продолжил воевода, и впервые в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение? — Вторая категория, близкая к третьей. С таким не каждый гарнизон справится, даже имея в своих рядах опытных воинов. Но вам это удалось!

Он обвел нас взглядом, и мне показалось, что на мгновение в его глазах мелькнула искренняя гордость. Но это длилось лишь секунду — маска беспристрастности тут же вернулась на место.

— Вы выстояли и закрыли его! — тон Ладожского стал торжественным, почти пафосным. — Да, ценой крови! Да, ценой многих жизней! Да, ценой той ярости, которая сейчас разъедает ваши души подобно кислоте! Но вы справились! Вы доказали, что достойны называться ариями! Достойны носить руны на запястьях!

Красивые слова, красивые и справедливые, но они звучали фальшиво на фоне полыхающего костра. Какая гордость может быть в том, что мы выжили, а наши товарищи — нет? Какая честь в том, что мы стоим здесь, а они горят?

— Большинство из вас показали себя настоящими героями! — воевода продолжал свою речь, повышая голос с каждой фразой. — И те, кто сейчас стоят передо мной — окровавленные, но не сломленные! И те, кто горят в очищающем пламени у меня за спиной! Я воздаю почести вам всем — и живым, и мертвым! Вы с честью прошли испытание, которое сломало бы многих!

Ладожский поднял правую руку, приложил ее к груди и склонил голову — жест наших предков, которым арии воздавали дань павших героев. Это был жест, исполненный торжественности и уважения. Наставники за его спиной повторили движение с идеальной синхронностью.

Мы ответили тем же — сотни рук поднялись к груди, сотни голов склонились в молчаливой почести товарищам. Момент был одновременно торжественным и бесконечно горьким. Признание нашего мужества не вернет мертвых, не исцелит раны, не сотрет из памяти кошмары прошедшей ночи. Не заставит забыть предсмертные крики, не смоет с рук кровь друзей.

— В виду наступления чрезвычайных обстоятельств, — воевода выпрямился, и его голос снова стал деловым, лишенным эмоций, — мы с наставниками приняли нестандартное решение. Решение, которое нарушает вековые традиции, но продиктовано необходимостью.

Он сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Первый этап Ежегодных Императорских Игр для ваших команд завершается досрочно! — объявил Ладожский.

Площадь наполнилась гулом голосов. Досрочно? Без финального отбора? Это было неслыханно, это противоречило всем правилам, всем традициям, установленным веками!

— Сражений на аренах не будет! — воевода повысил тон, перекрывая нарастающий шум. — Отбора — тоже! Все, кто пережил Прорыв, кто стоит сейчас на этой площади, автоматически переходят на второй этап!

Я почувствовал через связь волну облегчения от Свята и Юрия. Нам не придется рисковать, сражаясь одновременно с разными соперниками и путаясь в движениях из-за кровной связи. Не придется сражаться с товарищами по команде за право идти дальше. Не придется смотреть в глаза тем, с кем делили кров и хлеб, зная, что через минуту один из нас будет мертв. Прорыв сделал за нас грязную работу, отсеяв слабых самым жестоким, но честным образом.

— Второй этап Игр начнется завтра с первыми лучами рассвета! — подытожил воевода. — Вы будете предоставлены сами себе! Никаких наставников за спиной! Никаких правил, ограничивающих ваши действия! Никаких запретов на методы достижения цели! Только вы и еще одиннадцать объединенных команд в других Крепостях!

Он замолчал и оглядел нас еще раз.

— Ваша главная задача предельно проста — выжить! — голос Ладожского стал жестким как сталь. — Второй этап продлится девять месяцев. Девять месяцев борьбы, крови и предательств. Либо он завершится досрочно — если кто-то окажется достаточно сильным, хитрым или удачливым, чтобы объединить под своим началом кадетов всех двенадцати Крепостей!

Девять месяцев. Три четверти года в постоянной борьбе за выживание, в ожидании ножа в спину, в страхе перед ядом в пище. И это в лучшем случае. В худшем — кто-то окажется достаточно могущественным, чтобы сломить сопротивление остальных и захватить абсолютную власть.

— Как вы добьетесь победы — ваше дело! — воевода развел руками, словно умывая их от нашей дальнейшей судьбы. — Война, дипломатия, предательство, союзы, обман, подкуп — все средства хороши! Единственное ограничение — вы не можете покинуть территорию Полигона. Все остальное — на ваше усмотрение!

Какая ирония — свобода действий в клетке. Мы можем делать что угодно, но не можем уйти. Можем убивать друг друга любыми способами, но не можем спастись бегством.

— Помните одно! — воевода повысил голос до крика. — Основной закон Игр остается в силе! Все, что случилось на Играх, остается на Играх! Никакой мести за пределами Полигона! Никаких претензий к семьям погибших! Но я призываю вас помнить и другое — помнить, кто вы есть! Помнить, что такое честь ария! Честь Рода! Честь Империи, которой вы служите!

Пустые слова о чести звучали особенно цинично на фоне полыхающего погребального костра. Какая может быть честь в тотальной резне? Какое благородство в убийстве товарищей? Какая слава в том, чтобы выжить, пройдя по трупам?

— У вас есть ровно час! — объявил Ладожский, понижая голос. — Час, чтобы попрощаться с наставниками, получить последние наставления и задать вопросы! После этого вы войдете во внутренний двор Крепости, и второй этап официально начнется! Используйте это время с умом — это последний шанс получить совет от тех, кто прошел этот путь до вас!

Воевода снова окинул нас взглядом — долгим, оценивающим, словно прикидывал, кто из нас доживет до конца.

— Удачи вам, ребята! — произнес он с неожиданной теплотой в голосе. — Я не говорю «прощайте» — я говорю «до свидания»!

Воевода развернулся и направился к башне размеренным шагом человека, выполнившего свой долг. Наставники спустились с возвышения и разошлись по площади, каждый направляясь к остаткам своей команды. Кадеты начали стягиваться к ним небольшими группами — последний сбор, последние слова, последний шанс услышать что-то важное.

Мы подошли к Гдовскому — жалкие остатки некогда многочисленной седьмой команды. Из восьмидесяти человек, начавших Игры три месяца назад, осталось меньше двадцати.

— Что ж, — начал Гдовский, и его голос звучал глухо, устало. — Поздравляю, что дожили до этого дня. Вас намного больше, чем я ожидал увидеть после Прорыва!

— Вы могли помочь! — выпалил Свят, сделав шаг вперед. Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Могли спасти десятки жизней! Почему вы просто смотрели, как мы умираем⁈

Гдовский посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось странное сочетание жалости и понимания. Он молчал несколько секунд, подбирая и взвешивал слова ответа.

— Потому что это ваша война, парень, — наконец ответил он. — Ваша, а не наша. Мы уже прошли свой путь, пролили свою кровь, похоронили своих друзей. Мы заплатили свою цену. Теперь ваша очередь. Жестоко? Безусловно. Несправедливо? Возможно. Бесчеловечно? Определенно. Но таковы правила, и они не менялись веками.

Он говорил спокойно, без оправданий, без попыток смягчить правду. И в этом спокойствии было больше честности, чем во всех пафосных речах воеводы.

— На втором этапе вам придется совсем туго, — продолжил Гдовский, обводя нас мрачным взглядом. — То, что вы пережили до сих пор — детские игры по сравнению с тем, что вас ждет. Никаких ограничений означает именно это — абсолютно никаких. Убийства во сне, яд в пище, нож в спину от того, кому доверял больше всего — все это станет вашей новой реальностью. Доверяйте только тем, кому действительно можете доверять, и помните — даже самые крепкие союзы рушатся, когда речь заходит о выживании!

Он говорил еще несколько минут — давал практические советы, предупреждал об опасностях, напоминал о важных деталях. Но я слушал вполуха, мой взгляд блуждал по площади, выискивая любимое лицо.

Лада стояла с остатками пятой команды в дальнем углу площади. Даже на расстоянии я видел, как она покачивается от усталости — целительская руна выжгла из нее почти все силы за последние сутки. Ее светлые волосы, обычно аккуратно заплетенные, висели спутанными прядями. На бледном лице выделялись темные круги под глазами. Но она продолжала стоять, упрямо расправив узкие плечи, не позволяя себе показать слабость.

Наши взгляды встретились, и она едва заметно улыбнулась — мы оба выжили, мы оба здесь, и пока этого достаточно. В ее глазах я прочитал то же, что чувствовал сам — усталость, боль и облегчение. Мы пережили еще одну ночь, украли у смерти еще один день.

Тульский уже собирал вокруг себя командиров уцелевших команд. После Прорыва его авторитет сильно укрепился — он единственный взял на себя ответственность за выживших, организовал оборону, распределил припасы, навел хоть какой-то порядок. Кадеты видели в нем лидера и были готовы следовать за ним.

— Запомните главное, — Гдовский завершал свою речь. — На втором этапе выживают не самые сильные. И даже не самые хитрые. Выживают самые гибкие — те, кто может адаптироваться к любой ситуации, менять союзы, предавать и прощать предательства. Будьте водой, а не камнем!

Философия выживания любой ценой. Мы все понимали, что стоит за этими словами — откажитесь от принципов, забудьте о чести, делайте что угодно, лишь бы прожить еще один день.

— Это все, что я могу вам сказать, — Гдовский развел руками. — Вы достойно прошли первый этап. Надеюсь, хотя бы некоторые из вас доживут до конца…

Он говорил искренне, я чувствовал это. За маской сурового наставника скрывался человек, привыкший к бесконечной череде смертей, но все еще способный на сочувствие.

— Удачи вам, — закончил он. — И постарайтесь не убить друг друга слишком быстро. Дайте другим командам шанс проявить себя!

Мы попрощались с теперь уже бывшим наставником и двинулись к воротам, ведущим во внутреннюю часть Крепости, но Гдовский окликнул меня:

— Подожди, Олег! На два слова!

Я остановился и обернулся. Свят и Юрий вопросительно посмотрели на меня, но я махнул им рукой.

— Идите, я догоню.

Они переглянулись, явно не желая оставлять меня одного, но все же ушли.

Наставник подошел ко мне неспешным шагом, словно обдумывая каждое слово, которое собирался произнести. В ярком свете догорающего погребального костра он выглядел намного старше своих лет — усталым человеком, который видел слишком много и смертельно устал от увиденного.

— Я не могу рассказать тебе о том, что конкретно ждет на втором этапе Игр, — начал он, остановившись в паре шагов от меня. — Правила запрещают. Но я хочу предупредить о том, что будет после. После того, как Игры закончатся. Если ты доживешь до конца.

Он замолчал и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде читалось что-то, чего я раньше не замечал — искренняя забота и почти отеческая тревога.

— Послушай меня внимательно, парень, — продолжил он, понизив голос. — Игры Ариев не заканчиваются никогда. Никогда, понимаешь? Они продолжаются до самой смерти. Изменится лишь поле битвы — на смену Полигону придет вся огромная Империя. И поверь мне, здесь, несмотря на реки крови и чудовищную жестокость, все гораздо честнее и чище, чем там, во взрослой жизни.

Я не перебивал, позволяя ему выговориться. В словах Гдовского звучала горечь личного опыта — он прошел этот путь и знал, о чем говорит.

— Главное заблуждение выживших — думать, что после Игр начнется новая жизнь, — продолжал наставник. — Что можно будет забыть все, что здесь произошло, начать с чистого листа. Это ложь. Никто ничего не забудет. Каждый род ведет точный счет — кто из их детей погиб, от чьей руки, при каких обстоятельствах. Записывают имена, запоминают лица, передают эту информацию из поколения в поколение.

Он кивнул на мое запястье, где мерцали золотом шесть рун.

— Чем выше ты поднялся по рунной лестнице, тем больше у тебя врагов. Шесть рун — это чьи-то смерти. Родственники, жаждущих мести. Они будут терпеливо ждать. Годы, десятилетия, но рано или поздно наступит момент, когда ты расслабишься, ослабишь бдительность. И тогда придет расплата.

Гдовский обрисовал мрачную перспективу, но я не удивился. Князь Псковский преподал мне хороший урок — уничтожил весь мой род за старые обиды.

— Но есть и другая сторона медали, — бывший наставник слегка улыбнулся. — Именно здесь, в горниле Игр, формируются самые прочные союзы. Дружба, закаленная совместно пролитой кровью, крепче любых династических альянсов. Братство воинов, прошедших через ад плечом к плечу — это сила, способная изменить судьбу Империи.

Он сделал паузу, глядя на погребальный костер.

— И еще одно, — Гдовский понизил голос почти до шепота. — Некоторые находят здесь любовь. Настоящую, а не салонные интрижки или династические браки. Любовь, рожденную на грани жизни и смерти, когда души обнажены, а чувства обострены до предела. Такая любовь случается раз в жизни, и ее не заменит ничто. Береги свою девушку, Олег. Я видел, как вы смотрите друг на друга. Это редкий дар — найти того, ради кого стоит жить, а не просто выживать!

Наставник подошел ближе на шаг и крепко сжал мое плечо.

— Все узлы, завязанные здесь, придется распутывать потом, — закончил он. — Долги чести, кровная месть, невыполненные обещания — все это последует за тобой в большую жизнь. И поверь, там, среди дворцовых интриг и политических игр, разрешать эти вопросы будет намного сложнее и опаснее. Здесь хотя бы все прозрачно — меч в руке, враг напротив. Там тебя будут убивать, улыбаясь, отпуская комплименты и заключая в дружеские обнимая.

— Почему вы это делаете? — спросил я прямо. — Почему заботитесь обо мне? Долг перед князем Псковским давно выплачен. Вы спасли меня от гибели в первые дни, обучили, дали шанс. Чего еще вы хотите? Чтобы я чувствовал себя обязанным вам?

Гдовский долго молчал, глядя мне в глаза. Потом горько усмехнулся.

— Потому что ты — редкость, парень. Потенциальный двадцатирунник, сохраняющий человечность. Таких очень мало. Большинство теряют последние остатки человечности уже к пятой руне. Становятся равнодушными машинами для убийства, сгустками чистой силы, неспособными на простые человеческие чувства. Как Юрий Ростовский, например.

В его словах звучала искренняя забота, что немало меня удивило.

— Не потеряй себя, Олег. Ни на Играх, ни после. Помни — истинная сила не только в количестве Рун на запястье. Это способность оставаться человеком, когда весь мир пытается превратить тебя в чудовище. Способность делать выбор не только умом, но и сердцем. Способность любить, когда проще ненавидеть.

Гдовский поднял руку и взъерошил мои незаплетенные в косу волосы — жест неожиданно теплый и человечный для сурового наставника. Потом развернулся и пошел прочь, но через несколько шагов остановился.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — В старые времена арии, которым опротивела кровавая бойня среди себе подобных, уходили в монастыри Единого. Искали покоя, искупления, смысла в служении высшему Богу. Времена изменились — монастырей почти не осталось, вера ослабла. Сейчас становятся священниками. Но есть другой путь для тех, кто устал от бессмысленной резни.

Он обернулся и посмотрел на меня с грустной улыбкой.

— Можно стать наставником на Играх. Нужен лишь десятый ранг и рекомендация действующего наставника. Я составлю тебе протекцию, и ее приобщат к твоему личному делу. Каждый арий, даже Император имеет право уйти в священники и наставники на Играх, обретя неприкосновенность. И никто ни в праве им это запретить. Имей это в виду. Если выживешь, конечно…

— Благодарю за предложение, — ответил я. — Поразмыслю он нем, если выживу!

Гдовский кивнул и зашагал прочь размеренным шагом человека, выполнившего свой долг. Я долго смотрел на его удаляющуюся фигуру, пока она не скрылась за внешними воротами Крепости.

Последний из наставников покинул площадь. Погребальный костер догорал, превращаясь в груду тлеющих углей. Пепел поднимался в ночное небо и опадал серым снегом, медленно оседая на древние камни. Первый этап Игр Ариев завершился.

Я развернулся и посмотрел на открытые врата, ведущие во внутреннюю часть Крепости — туда, куда ни один из нас еще не ступал. За ними меня ждала неизвестность. Неизвестность, по сравнению с которой уже пережитый ад покажется детской игрой.

Тишина после бури всегда обманчива. Она шепчет о покое, которого нет, и о безопасности, которая лишь иллюзия. Я стоял посреди зала собраний Крепости и слушал эту тишину — густую, почти осязаемую, пропитанную запахом страха и пепла от догоревшего погребального костра.

Зал встретил нас холодом древних камней и эхом наших шагов под высокими сводами. Факелы в железных держателях бросали неровный свет на грубую кладку стен, где столетия оставили свои шрамы — следы копоти от бесчисленных огней, выбоины от оружия, темные пятна, о происхождении которых лучше было не думать.

Мы собрались здесь все — жалкие остатки двенадцати команд, пережившие Прорыв и проводившие товарищей в последний путь. Чуть больше полутора сотен измученных убийц, в глазах которых еще плескался ужас прошедшей ночи. Одни покачивались от усталости, другие сжимали рукояти мечей так, словно от этого зависела их жизнь. И может быть, так оно и было.

Свят стоял слева от меня, излучая через нашу кровную связь нервное напряжение, похожее на гудение натянутой тетивы. Его пальцы постукивали по рукояти меча в беспокойном ритме — привычка, появившаяся после смерти Ирины. Справа Ростовский демонстрировал ледяное спокойствие, но я чувствовал скрытую под маской безразличия готовность к любому повороту событий.

На дальней стене, где я ожидал увидеть обветшалый гобелен с подвигами Единого, висел новый. На нем были отображены контуры всех двенадцати Крепостей, нанесенные чернилами с почти картографической точностью.

Крепости образовывали почти правильную решетку — три ряда по четыре в каждом. Наша, заключенная в красный круг, находилась в северо-восточном углу, у самого берега Ладожского озера. Далее на запад — еще два ряда по четыре Крепости в каждом. Расстояния между укреплениями составляли около двадцати километров — достаточно близко для однодневного марш-броска, но слишком далеко для быстрой помощи в случае нападения.

Леса покрывали большую часть территории между Крепостями. Несколько ручьев серебристыми нитями связывали Крепости в единую систему, а в самом центре карты темнело большое озеро неправильной формы.

Огромная территория. Сотни квадратных километров дикого леса, кишащего Тварями, и двенадцать Крепостей с горсткой выживших кадетов в каждой. Идеальная арена для долгой, изматывающей войны на истощение.

— Кадеты, прошу внимания! — голос Тульского прорезал гул приглушенных разговоров.

Ярослав стоял у карты, и свет факелов превращал его изможденное лицо в переменчивую маску из света и тени. После Прорыва он окончательно взял бразды правления в свои руки, и никто не оспаривал его власть. Даже те, кто еще вчера мог бы претендовать на лидерство, признали его превосходство — не только в силе, но и в способности принимать решения в критических ситуациях.

— Прошу внимания! — повторил он, и постепенно зал затих. — Голосование завершено. Большинство из вас поддержало меня, и я принимаю командование объединенной командой Крепости.

В его голосе не было торжества победителя — только усталость человека, понимающего тяжесть взваленной на плечи ноши. Он обвел взглядом присутствующих, и сделал шаг навстречу, оказавшись к нам лицом к лицу.

— Я не буду произносить пафосных речей о чести и славе, — губы Тульского скривились в горькой усмешке. — Мы все прекрасно осознаем главную цель. Выжить. Любой ценой. И я готов пойти на любые меры ради достижения этой цели.

Кто-то в задних рядах одобрительно хмыкнул. После напыщенного пафоса воеводы искренность Тульского была как глоток свежего воздуха.

— Перепись выживших проведена, — Тульский подошел к столу, на котором лежали исписанные листы. — Двенадцать отрядов, в каждом от двенадцати до пятнадцати человек. Командиры назначены из числа самых опытных и сильных кадетов. Подчинение им безоговорочное. Неразрешимые конфликты решаются через меня, мое решение окончательно и обсуждению не подлежит.

Ярослав сделал паузу, и оглядел зал. Я едва сдержал усмешку. Этому он точно научился у наших наставников.

— Два слова о правилах нашего общежития, — его голос стал жестче, обретя металлические нотки. — Слушайте внимательно, повторять не буду, а незнание не спасет от наказания.

Зал окончательно затих — даже те, кто перешептывался в задних рядах, замолчали.

— Никаких поединков между своими. Вообще никаких, даже учебных без моего личного разрешения. Каждый боец на счету. Выяснять, у кого меч длиннее, будете после Игр, если доживете. Убийство или нанесение увечий товарищу карается смертью. Немедленной. Без суда и долгих разбирательств. Застану с окровавленным клинком над трупом — прирежу, не слушая оправданий. Парни, девушек не трогать. Любое насилие, любое принуждение означает смертный приговор. И я исполню его лично, с особым удовольствием. Медленно и мучительно, чтобы другим неповадно было!

— А если девушка снасильничает? — спросил незнакомый мне кадет из дальнего угла, широко улыбаясь. Судя по залихватской ухмылке и расслабленной позе, он считал себя большим остряком.

Тульский даже не улыбнулся.

— В таком маловероятном случае пострадавший может требовать любого наказания, кроме смертной казни…

— Тогда я потребую еще два акта насилия в качестве компенсации! — раздался другой голос, и зал взорвался нервным смехом.

Даже на лице Тульского мелькнула тень улыбки. Юмор, пусть и грубый, помогал снять напряжение. После ужасов Прорыва и похорон товарищей всем нужна была хоть какая-то разрядка.

— Если закончили упражняться в остроумии, продолжим, — Ярослав поднял руку, и смех стих. — О насущном. Наставники забрали все. Абсолютно все, кроме воды из подземного источника. Ни еды, ни инструментов, ни медикаментов. Безруней, которые выполняли бы за нас хозяйственную работу, тоже нет. Поэтому с завтрашнего утра объявляю всеобщая трудовая повинность. Патрули на стенах, охота в лесу, заготовка дров, приготовление пищи из того, что добудем, поддержание чистоты — чтобы болезни не выкосили нас быстрее врагов. Командиры отрядов распределят обязанности. Работать должны все.

Несколько кадетов недовольно заворчали. Дети аристократов, привыкшие, что черную работу за них выполняют слуги, с трудом представляли себя с метлой или у котла с похлебкой.

— Недовольные есть? — Тульский окинул зал холодным взглядом. — Прекрасно. Потому что отказ от наряда без уважительной причины закончится смертью. И это не метафора. Не хотите чистить выгребные ямы — пожалуйста, я лично отправлю вас в чертоги Единого. Там чисто всегда!

Ропот стих. Все поняли — новый командир не шутит. После Прорыва его авторитет был непререкаем, а шесть рун на запястье добавляли веса каждому слову.

— Распределение жилых помещений, — продолжил Тульский, указывая на потолок. — Второй этаж башни — общие казармы. Левая для мужчин, правая для женщин. Третий этаж — двенадцать отдельных комнат для командиров отрядов. Четвертый — мои апартаменты.

Он подошел к карте и провел пальцем по контурам Крепостей.

— Наша основная задача — выжить и победить. Как именно — решать нам. Это мы обсудим позднее. В первые дни сосредоточимся на обороне и разведке. Никаких вылазок за пределы Крепости без моего приказа. Никаких самовольных походов за славой! Нарушителей ждет…

Тульский говорил еще долго, излагая практические детали новой жизни. Нормы распределения того, что удастся добыть. Сигналы тревоги. Санитарные правила. В его речи не было вдохновляющего пафоса — только сухие инструкции.

Я слушал вполуха, разглядывая лица других кадетов. Большинство выглядели потерянными, словно истинный масштаб катастрофы дошел до них только сейчас. Мы остались одни. Без защиты, без правил ведения боевых действий, без надежды на помощь извне.

Я невольно восхищался Тульским. После потери любимой он мог сломаться и замкнуться в себе. Вместо этого парень взял на себя ответственность за всех выживших. Превратил личную трагедию в источник силы. В этом была своя извращенная логика — если ты уже потерял все, что было дорого, терять больше нечего.

Ярослав был прирожденным лидером, и мне было его жаль. Демонстрируя свои амбиции и таланты, он привлечет к себе внимание кадетов из апостольных радов. А на Играх такое внимание равносильно смертному приговору. Первый командир Крепости вряд ли доживет до конца Игр — слишком очевидная мишень, слишком много желающих занять его место.

— Все свободны, кроме первой смены патрулей! — закончил свою речь Тульский, и его голос прозвучал устало. — Мальчики в левую казарму, девочки — в правую, командиры по своим комнатам. Отбой. Подъем завтра по сигналу рога — все как обычно. Если у кого-то есть вопросы — задавайте.

Вопросов не было. Все смертельно устали и больше всего хотели провалиться в сон без сновидений. Кадеты начали расходиться. Усталость после пережитого брала свое — многие едва держались на ногах.

— Псковский! — окликнул меня Тульский, когда я направился к выходу вместе со Святом и Юрием. — Задержись. Нужно поговорить. С глазу на глаз.

Друзья напряглись. Через связь я почувствовал их беспокойство — оставлять меня наедине с Тульским им не хотелось.

— Все нормально, — заверил я их. — Идите отдыхайте.

Они нехотя ушли, и мы остались вдвоем. Я посмотрел в глаза Тульскому. За маской уверенного командира скрывался смертельно уставший парень, державшийся на последних остатках воли.

— Поднимемся наверх, — предложил Тульский. — В поговорим в звоннице без лишних ушей.

Винтовая лестница встретила нас холодом отсыревших камней и свистом ветра в бойницах. Ступени, стертые тысячами ног за века существования Крепости, были скользкими от конденсата. Мы поднимались молча, каждый погруженный в свои мысли.

На первой площадке я остановился, глядя через узкое окно на внутренний двор. Крепость была классической концентрической структуры — кольца стен, разделенные рвом и дворами. По периметру внутреннего двора тянулись хозяйственные постройки, давно утратившие первоначальное назначение. В центре журчал фонтан — единственный источник воды, оставленный нам организаторами.

Мы продолжили подъем и миновали второй этаж с казармами, в которых уже устраивались кадеты. Сквозь приоткрытые двери доносились приглушенные голоса, скрип деревянных кроватей и приглушенная ругань.

Весь третий этаж занимали двенадцать небольших комнат, выходящих в общий коридор. Двери были распахнуты, являя взору спартанскую обстановку — грубо сколоченная кровать, табурет, вбитые в стену крюки для одежды. Еще вчера здесь жили наставники, наблюдая за нами как пауки из центра паутины.

— Двенадцать комнат, — с усмешкой произнес Тульский. — По числу апостольных родов. Я бы удивился, будь их больше или меньше…

— Сакральное число, — подтвердил я. — Двенадцать апостолов Единого, двенадцать первых князей, двенадцать апостольных княжеств, даже месяцев в году двенадцать, хотя по астрономическим расчетам удобнее было бы иметь тринадцать…

Четвертый этаж оказался значительно просторнее — здесь располагались многокомнатные апартаменты, в которых наверняка останавливался воевода Ладожский. Теперь здесь будет жить Тульский. Обстановка была такой же аскетичной, но помещения были больше, а из окон открывался вид на все четыре стороны света.

Следующие три этажа представляли собой пустые комнатушки с низкими потолками и узкими бойницами вместо окон. В древности здесь наверняка хранили оружие, припасы, держали в осаде воинов. Теперь здесь царило запустение — только пыль, паутина и следы птичьего помета на полу.

Все помещения были тщательно вычищены от любых следов пребывания наставников. Ни личных вещей, ни забытых записок, ни даже мусора. Словно их здесь никогда и не было. Словно мы — первые обитатели этих древних стен за столетия.

Наконец мы достигли верхнего этажа — звонницы. Здесь царил холод и шум ветра. Большой колокол, покрытый зеленой патиной, висел в центре. Рядом — тот самый ненавистный рог, что будил нас каждое утро. На нем были выгравированы руны и сцены из древних легенд — Единый, побеждающий Тварей, первые арии, получающие руны из его рук, строительство Империи на костях поверженных врагов. Я провел пальцами по холодной бронзе, и колокол отозвался низким гудением.

С высоты звонницы открывался захватывающий вид. Лес простирался во все стороны до самого горизонта — черное море под звездным небом, колышущееся от ночного ветра. Где-то там, в этой тьме, находились другие Крепости с другими кадетами, которые точно так же смотрели в ночь и строили планы на завтрашний день. Одиннадцать потенциальных союзников или врагов — в зависимости от того, как повернется колесо судьбы.

— Зачем ты привел меня сюда? — спросил я, поворачиваясь к Тульскому. — Если хочешь сбросить с башни, тебе придется потрудиться!

— Если бы я хотел тебя убить, то сделал бы это иначе! — Ярослав усмехнулся и покачал головой.

— Тогда зачем эта экскурсия?

— Звонница — самое уединенное место в Крепости, — Тульский подошел к арочному проему и оперся о каменный парапет. — Здесь нас никто не подслушает. Как раз подходит для выяснения наших отношений.

— Я же признал, что у тебя длиннее, — сказал я с наигранной веселостью. — Даже проголосовал за твое командование…

— Я так и не получил от тебя четкий ответ, — Ярослав повернулся ко мне. — Но знаешь что? Я решил не убивать его. По крайней мере, не сейчас.

Он замолчал, глядя на огни факелов во внутреннем дворе. Несколько кадетов из ночного патруля обходили стены, их тени скользили по камням как призраки.

— Месть — блюдо, которое подают холодным, — продолжил Тульский после долгой паузы. — Не сейчас, но когда-нибудь он заплатит. И ты должен решить, на чьей ты стороне, когда этот момент настанет.

— Но сначала — наш долг, — он поднял руку. — Время платить тебе!

Я без колебаний поднял правую руку. Мы стояли друг напротив друга, и руны на наших запястьях пульсировали в такт биению сердец, отбрасывая золотые блики на древние камни.

— Я, Олег Псковский, принимаю Долг Крови перед Ярославом Тульским, — произнес я слова древней клятвы, чувствуя, как Рунная сила откликается на ритуал. — Моя сила — его сила. Моя жизнь — его жизнь, до смерти или до полной уплаты долга.

Золотое сияние вспыхнуло между нашими ладонями — не физическое касание, но соединение аур. На мгновение я почувствовал эмоции Тульского — боль от потери Бояны, все еще свежую и острую, холодную решимость выжить любой ценой, и странную смесь уважения и настороженности по отношению ко мне.

— Долг принят, — ответил Тульский, соблюдая формальность. Золотое сияние погасло, но невидимая связь осталась — не такая сильная, как кровное братство со Святом и Юрием, но достаточно ощутимая. — Теперь ты мой должник. И я могу потребовать уплаты в любой момент.

— Да, — я кивнул. — Надеюсь, ты будешь благоразумен в своих требованиях!

— Настолько, насколько позволят обстоятельства, — Ярослав улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — А теперь пойдем вниз. Я хочу показать тебе Рунный камень!

Он направился к лестнице, и я последовал за ним. Спуск оказался быстрее подъема — мы почти бежали по стертым ступеням, едва касаясь стен для равновесия. Свет факелов отбрасывал наши искаженные тени на камни, превращая их в уродливых серых великанов.

Мы спустились ниже первого этажа, в подвалы Крепости. Здесь было холодно и сыро. Факел в руке Тульского выхватывал из темноты фрагменты коридора — грубо отесанные стены, темные пятна на неровном каменном полу и паутину в углах.

Мы прошли мимо нескольких зарешеченных камер — узкие каменные мешки без окон, где в древности держали пленников. Железные прутья проржавели, но все еще выглядели достаточно прочными.

В самом конце коридора находилась массивная железная дверь. Из щелей вокруг дверной рамы сочился неоновый свет — холодный, голубоватый, ровно пульсирующий. В глазах потемнело, а виски пронзила острая боль — мой организм реагировал на присутствие колоссальной Рунной силы.

— Держи, — Тульский протянул мне тяжелый железный ключ на цепи. — Открывай. С этого момента Рунный камень — твоя ответственность!

Я взял ключ — он был холодным и тяжелым, покрытым той же патиной, что и колокол наверху. Вставил его в массивную замочную скважину и с усилием провернул. Механизм заскрежетал, сопротивляясь, но через несколько секунд раздался глухой щелчок.

Я потянул дверь на себя. Она была невероятно тяжелой — потребовалось приложить всю силу, чтобы сдвинуть ее с места. Петли протестующе заскрипели, но дверь медленно открылась, и неоновый свет хлынул в коридор, заставив нас обоих прищуриться.

Комната за дверью была небольшой — может быть, четыре на четыре метра. Но все внимание притягивал Рунный камень в центре комнаты. Он стоял прямо на полу, без постамента или подставки. У меня перехватило дыхание от ощущения силы — не грубой, давящей, а утонченной, сконцентрированной, готовой вырваться наружу при малейшем неосторожном прикосновении.

Камень был размером с человека, если тот сядет, подтянув колени к груди. Огромный, черный, поглощающий свет. В его глубине пульсировала золотая вязь рун — живая, меняющаяся, завораживающая. Воздух вокруг дрожал от исходящей силы.

Я медленно подошел к камню, чувствуя, как нарастает давление в висках. С каждым шагом становилось труднее дышать, словно воздух вокруг сгущался. Вспомнив урок профессора Крылова, я осторожно положил правую ладонь на черную поверхность.

С начала я ощутил холод. Затем — пульс, мощный и размеренный. Пульсация усиливалась с каждой секундой. Сила, заключенная в камне, отозвалась на мое прикосновение и потекла в меня. Не тонкой струйкой, как с учебным образцом на лекции, а мощным потоком, грозящим разорвать сознание на части.

— Отойди! — приказал я Тульскому сквозь стиснутые зубы.

Он понял с полуслова и мгновенно отступил к выходу.

Виски сдавило от Рунной силы, рвущейся из камня наружу через меня. Это было похоже на попытку пропустить реку через соломинку — давление нарастало, грозя разрушить все ментальные барьеры.

В артефакте была заключена мощь, несопоставимая с той, что я ощутил на лекции. Если учебный образец был спичкой, то этот Рунный камень — лесным пожаром. Он транслировал силу десятков, может быть, сотен артефакторов, вложенную в его создание.

Я сосредоточился на связи с камнем. Он постепенно становился частью меня — не в метафорическом смысле, а вполне буквально. Еще одним органом чувств, которым я мог управлять силой мысли. Я ощущал его огромную массу, его гигантскую мощь, его почти разумную готовность подчиниться.

Я попытался направить рунную магию обратно в камень — очень аккуратно, нежно, словно успокаивая разъяренного зверя. Представил себя не источником силы, не проводником, а регулятором мощности, подчиняясь которому энергия может выделяться контролируемо.

Вязь рун в черной глубине вспыхнула ярким золотом, освещая комнату как миниатюрное солнце. Воздух вокруг камня уплотнился, задрожал, и над ним начала формироваться неоновая полусфера — сначала маленькая, затем все больше и больше.

Я расширял ее медленно, контролируя каждый сантиметр роста. Полусфера росла, проходя сквозь стены, словно их не существовало. Ее яркое свечение тускнело по мере увеличения диаметра, а интенсивность поля снижалась. Я чувствовал препятствия, встречающиеся на пути — камни стен, деревянные перекрытия, металлические крепления — и мысленно сопоставлял их с планом Крепости.

Купол продолжал расти. Он охватил подвал, поднялся через этажи башни, накрыл внутренний двор. Я ощущал каждого человека внутри поля как теплую точку, пульсирующую жизнью. Оно достигло внешних стен, прошло через них и продолжило расширение. Внутренний двор, внешний, крепостная стена — все оказалось под защитой купола. Я остановился, только когда поле коснулось воды во рву, окружающем Крепость.

Я перевел дыхание и стряхнул пот со лба левой рукой. Создание купола такого размера требовало невероятной концентрации. Но самое сложное было впереди.

Я начал увеличивать мощность купола. Не размер — плотность. Тонкая пленка энергии начала уплотняться, становясь все более яркой. К моему удивлению, Рунный камень подчинялся без сопротивления, словно был настроен именно на меня, словно ждал именно моего прикосновения.

Я продолжал усиливать барьер, пока не достиг предела своих возможностей. Большую мощность я просто не мог контролировать — поток Рунной силы грозил захлестнуть сознание и утопить его в золотом море чужеродной энергии.

Но даже на этом уровне мощности купол был невероятно прочным. Я интуитивно понимал — этот барьер выдержит атаку Твари десятого, может быть, даже одиннадцатого ранга. Выдержит штурм сотни обычных воинов. Выдержит атаку нескольких пятирунников одновременно.

И самое важное — я ощущал рунный купол как продолжение себя. Если кто-то попытается преодолеть барьер, я почувствую это мгновенно, как паук чувствует муху, попавшую в паутину. Смогу усилить защиту в конкретной точке, перенаправив энергию.

— Впечатляет, — тихий голос Тульского вырвал меня из транса — он стоял в дверях, глядя на меня с нескрываемым восхищением.

Я медленно убрал руку с камня. Связь ослабла, но не исчезла полностью. Тонкая ниточка осознания осталась — я продолжал чувствовать купол, мог управлять им даже на расстоянии, хотя и с меньшей точностью.

— Твоя комната будет рядом, — сказал Тульский, указывая на дверь напротив, и добавил, иронично улыбнувшись. — Если ты не против, конечно!

— Не против, — ответил я, чувствуя усталость, накатывающую волной.

Я вышел из комнаты с камнем и открыл соседнюю дверь. Комната оказалась точной копией камер на третьем этаже — кровать, табурет, крюки для одежды. Спартанская простота, идеально подходящая для того, кто больше не видел смысла в комфорте.

Ярослав ушел, оставив меня наедине с моими мыслями. Я сел на жесткую кровать и посмотрел на светящуюся неоном дверь. Даже отсюда я чувствовал присутствие Рунного камня — мощное, древнее, почти живое.

Все мои мысли занимали новые ощущения, захлестнувшие меня с головой. Я вдруг понял, что рунное поле может быть не только защитой. При должном мастерстве и достаточной силе его можно превратить в оружие, в сравнении с которым меркнет мощь самых сильных рунников Империи.

Я проснулся задолго до полудня — привычка, выработанная месяцами Игр, когда подъем по сигналу рога означал начало очередного дня, который мог стать последним. Какое-то время я лежал, глядя на закопченный потолок и наслаждался ничегонеделанием. Тульский отменил утренние построения, справедливо рассудив, что измученным кадетам отдых нужен больше, чем муштра.

Моя комната в подвале была холодной и сырой. Капли конденсата собирались на потолке и падали на каменный пол с мерным звуком, отсчитывая секунды моего заточения. Да, именно заточения — как еще назвать жизнь хранителя Рунного камня, прикованного невидимыми цепями к своему посту?

Я поднялся с жесткой лежанки, на которой спал прямо в одежде — в подземелье было слишком холодно, чтобы раздеваться. Мышцы затекли от неудобной позы, и суставы хрустнули, когда я потянулся. Через узкие щели вокруг двери в соседнюю комнату сочился неоновый свет Рунного камня — холодный, мертвенный, напоминающий о том бремени, которое я взвалил на себя.

Связь с камнем не прерывалась ни на мгновение. Даже во сне я чувствовал его пульсацию, ощущал энергетический купол над Крепостью как продолжение собственного тела. Это было одновременно успокаивающе и тревожно — словно к моему сознанию подключили чужеродный орган, который теперь нужно было постоянно контролировать.

Я распахнул решетку, вышел в коридор и направился к лестнице. Факелы в стенных держателях догорали, отбрасывая дрожащие тени на грубую кладку. В подвалах Крепости царила особая атмосфера — смесь затхлости, плесени и чего-то неуловимо древнего, пропитавшего камни за века.

Поднявшись на первый этаж, я прошел через главный зал. Здесь уже кипела жизнь — кадеты сновали туда-сюда, выполняя назначенные Тульским повинности. Кто-то тащил дрова для кухонных очагов, кто-то готовил провизию, кто-то латал прохудившуюся одежду. Обычная, почти мирная картина, если не считать того, что все кадеты были убийцами, прошедшими через месяцы кровавой бойни.

Пятый день в Крепости ничем не отличался от предыдущих. Та же монотонная рутина, те же лица, те же разговоры о несбыточных планах захвата соседних Крепостей. Время словно застыло в этих древних стенах, превратившись в вязкую субстанцию, через которую мы пробирались как мухи через патоку.

— Эй, Псковский! — окликнул меня знакомый голос.

Я обернулся. Свят стоял у входа в трапезную, жуя кусок вяленого мяса. Выглядел он неважно — под глазами залегли темные круги, щетина покрывала впалые щеки, а взгляд был мутным от усталости и недосыпа.

— Привет, — я подошел к нему, чувствуя через нашу связь его усталость, раздражение и тоску? — Как спалось?

— Как в свинарнике, — проворчал он, отрывая зубами кусок жесткого мяса. — В мужской казарме храп стоит такой, что стены дрожат. А Вялта перебралась в женскую и даже не смотрит в мою сторону. Говорит, не до романов сейчас.

— Разумная девушка, — заметил я.

— Да пошел ты, — беззлобно огрызнулся Свят. — Тебе легко говорить — у тебя отдельная комната. И Лада каждую ночь к тебе приходит.

Это была правда. Лада действительно спускалась ко мне в подземелье, когда все засыпали. Мы проводили несколько часов вместе — иногда разговаривая, иногда просто молча обнимаясь на узкой лежанке, стараясь забыть о том кошмаре, в котором оказались. Ее целительская руна выжигала силы с катастрофической скоростью, и часто она засыпала прямо у меня на плече, измученная до предела.

— Где Юрий? — спросил я.

— На утренней охоте, — Свят кивнул в сторону ворот. — Ушли с отрядом еще до рассвета. Говорит, у границ Крепости крупная дичь почти вся выбита, остались только слабые Твари да падаль…

Я кивнул. Стало понятно, почему все утро мне снились сражения с Тварями — сказывалась связь с Тульским. Проблема с провизией становилась все острее. В первый день казалось, что лес полон живности, но очень быстро выяснилось — крупных зверей почти не осталось. А мясо Тварей для людей токсично.

— Ладно, доедай завтрак — пойду подышу свежим воздухом, — сказал я. — Позже увидимся!

Винтовая лестница вела выше, к звоннице. Я поднялся туда, влекомый желанием увидеть рассвет с высоты. После подвала хотелось простора и красивых панорамных видов.

С высоты открывался захватывающий вид. Солнце только-только показалось над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Лес вокруг Крепости казался бесконечным морем зелени, золота и багрянца, колышущимся под утренним ветерком. Где-то там, за горизонтом, находились другие Крепости с другими кадетами, которые точно так же встречали новый день и размышляли о будущем.

Полюбовавшись рассветом, я спустился вниз и направился к лазарету. Он располагался в отдельном строении у внутренней стены — длинном приземистом здании с маленькими окнами. Еще на подходе я услышал стоны раненых и почувствовал запах гниющих ран, запах болезни и смерти, которая пропитывает любой госпиталь.

Внутри царил организованный хаос. На грубых деревянных койках лежали раненые — те, кто еще не оправился после Прорыва. Лекарств у нас не было, как и целителей, предоставляемых наставниками, и потому выздоровление раненых проходило медленно и тяжело.

Лада стояла у дальней койки, склонившись над парнем с глубокой раной на груди. Серебряное сияние целительской руны окутывало ее руки, перетекая в тело раненого. Даже отсюда я видел, как дрожат ее пальцы от напряжения, как капли пота стекают по бледному лицу.

Я подождал, пока она закончит. Рана на груди парня начала затягиваться — медленно, словно нехотя, но неуклонно. Разорванная плоть срасталась, кровотечение остановилось. Парень перестал стонать и провалился в спасительный сон.

— Олег? — она подняла на меня усталые серые глаза и подошла. — Ты пришел…

Я обнял ее, чувствуя, как она дрожит — то ли от усталости, то ли от сдерживаемых слез. Мы стояли так несколько минут, молча, просто держа друг друга в объятиях.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал я, гладя ее спутанные волосы. — Хотя бы несколько часов. Иначе ты сама станешь пациенткой…

— Не могу, — она покачала головой. — Видишь того мальчика в углу? У него гангрена. Если не вылечить сегодня, придется ампутировать ногу. А у той девушки пробито легкое, она захлебывается кровью. И еще десяток таких же…

— Лада, ты не можешь спасти всех!

— Но я должна попытаться! — в ее голосе прозвучало отчаяние. — Это единственное, что я могу! Единственное, в чем есть смысл! Убивать я не хочу, командовать — тоже. Но лечить… Это мой долг!

Я понимал ее. В мире, где смерть стала обыденностью, способность дарить жизнь была бесценным даром. Но этот дар убивал ее саму — медленно, день за днем, истощая до полного опустошения.

Прозвучал сигнальный рог — протяжный, гулкий звук, эхом отразившийся от стен. Утренний подъем. Начало нового дня в Крепости.

— Мне пора, — Лада поднялась, покачнулась, но устояла. — Раненые ждут.

— Береги себя, — я поцеловал ее в лоб. — Пожалуйста.

— И ты береги, — она коснулась моей щеки. — Мы должны выжить, Олег. Должны дожить до конца этого кошмара.

Я вышел из лазарета с тяжелым сердцем. Лада убивала себя, спасая других, и я ничего не мог с этим поделать. Только смотреть, как она угасает день за днем, отдавая последние силы тем, кто, возможно, умрет завтра в бессмысленной битве.

Внутренний двор Крепости уже наполнился людьми. Кадеты строились на утреннюю поверку, командиры отдавали распоряжения, дежурные разносили скудный завтрак — жидкую кашу из корнеплодов и мяса.

Я взял свою порцию и устроился в углу, наблюдая за утренней суетой. Крепость жила своей жизнью — монотонной, предсказуемой, создающей иллюзию стабильности. Но под этой видимостью порядка скрывались страх, отчаяние и понимание, что каждый день может стать последним.

— Командир Тульский приказал всем командирам явиться на совещание! — раздался громкий голос. — Немедленно!

Седьмое или восьмое совещание за пять дней. Я доел свою порцию и направился в башню. Вместе со мной по лестнице поднимались командиры, и их лица выражали усталость от бесконечных собраний без результата.

Апартаменты Тульского встретили нас полумраком и прогорклым запахом воска от оплывших свечей. Командиры расселись за столом — в уже привычном порядке и позах, над той же картой с многочисленными пометками.

Тульский стоял во главе стола, опираясь ладонями на широкие дубовые доски. В мерцающем свете факелов его осунувшееся лицо казалось маской из воска — бледное, с резкими тенями под глазами. После смерти Бояны он почти не спал, проводя ночи в планировании и расчетах. Видимо, пытался занять мозг работой, чтобы не оставалось времени на воспоминания.

— Начнем, — сказал он без предисловий, и его голос прозвучал глухо, словно из могилы. — Ситуация ухудшается. Разведка докладывает об активности в соседних Крепостях. Массовые сборы, тренировки и разведывательные рейды. Похоже, все готовятся к атакам.

— На нас? — встревоженно уточнила Горица.

— Неизвестно, — Тульский пожал плечами. — Возможно. Или на другую Крепость. Или это просто демонстрация силы. Аскольд, твой доклад.

— Прочесали всю доступную территорию, — начал он, указывая на карту тонким пальцем. — Подтверждаю — все двенадцать Крепостей заняты и активны. Постоянный визуальный контроль установлен над тремя ближайшими.

— Контакты с чужими разведчиками? — спросил Тульский.

— Участились, — мрачно ответил Аскольд. — Вчера было пять встреч. Пока расходимся мирно, но напряжение растет. Рано или поздно кто-то не выдержит и ударит первым.

— У нас потери есть?

— Пока нет. Но трое разведчиков пропали на прошлой неделе. Возможно, дезертировали, возможно — попали в плен или погибли. Поиски ничего не дали.

Тульский кивнул и повернулся к Горице.

— Что с провизией?

— Ситуация сложная, — доложила она. — Перебили всю живность в ближнем пределе. Приходится уходить все дальше, а там — Твари высоких рангов. Вчера нарвались на одну. Еле отбились.

— Запасов на сколько хватит?

— С учетом засоленного мяса — на неделю полноценного питания, — ответила Горица. — Если перейти на половинные пайки — на две. Но кадеты и так ослаблены после Прорыва, урезание рациона скажется на боеспособности.

— Соль еще есть?

— В подвалах нашли несколько бочек. Хватит на месяц активной засолки. Думаю, это не случайность — организаторы специально предоставили нам возможность делать запасы.

Тульский кивнул и посмотрел на Милославу.

— Что с дисциплиной и моральным духом?

Милослава встала грациозно, как танцовщица. Даже в грубой походной одежде она умудрялась выглядеть изящно.

— Пока держится, — сказала она, но в голосе слышалось сомнение. — Парни и девчонки выполняют приказы, несут наряды, дежурят на стенах. Но ропот уже начинается. Все понимают, что мы в тупике. Сидеть и ждать — не вариант, но и атаковать реальной возможности нет. Нужна цель, понятная каждому. Иначе апатия убьет нас быстрее любого врага.

— Цель проста — выжить! — резко ответил Тульский.

— Выживание — это не цель, а инстинкт, — возразила Милослава, не смущаясь его тона. — Людям нужно знать, ради чего они выживают. Что ждет их завтра, через неделю, через месяц. Без перспективы сникнут даже самые сильные.

В ее словах была правда, и все это понимали. Мы существовали в вакууме — отрезанные от внешнего мира, без связи с другими Крепостями, без понимания общей ситуации. Каждый день был похож на предыдущий, и эта монотонность действовала на психику хуже любых пыток.

Тульский открыл рот, чтобы ответить, но я решил, что пора вмешаться. Молчать дальше не имело смысла — рано или поздно правду все равно пришлось бы озвучить.

— У меня есть важная информация, — сказал я, поднимаясь со своего места.

Все головы повернулись ко мне. До этого момента я присутствовал на заседаниях скорее как наблюдатель — хранитель Рунного камня, чья основная задача заключалась в поддержании защитного купола. Мое мнение спрашивали редко, и я не возражал — меньше ответственности, меньше проблем.

— Говори, — кивнул Тульский, и в его глазах мелькнуло любопытство.

Я подошел к столу, встал напротив Тульского и оперся ладонями о грубые доски, отзеркалив его позу.

— Мощи Рунного камня хватит максимум на месяц, — произнес я громко и четко, чтобы все услышали. — Это при текущем уровне использования. Если будем экономить, снижать мощность защитного купола и усиливать ее только при непосредственной угрозе — протянем два месяца. Не больше.

Повисла тишина. Тяжелая, давящая, как перед грозой. Потом все заговорили разом — возмущенные, испуганные, недоверчивые голоса слились в неразборчивый гул.

— Тихо! — рявкнул Тульский, и шум стих. — Ты уверен в своих предположениях?

— Абсолютно, — я кивнул. — Рунный камень — это не вечный двигатель. Это аккумулятор энергии, который медленно, но неуклонно разряжается. Я чувствую, как слабеет его сила с каждым днем. Почти незаметно, но процесс идет.

— Но профессор Крылов говорил… — начал кто-то.

— Профессор рассказывал о камнях, которые постоянно подзаряжают артефакторы, — перебил я. — Обычно их используют редко, для защиты от случайных Тварей. Мы же держим купол каждую ночь на максимальной мощности. Это как разница между свечой, которую зажигают на пару минут, и той, что горит сутками напролет.

— Ты думаешь, в других Крепостях такая же ситуация? — спросил Аскольд.

— Уверен в этом, — ответил я. — Все камни созданы по одной технологии, все имеют примерно одинаковый запас энергии. Организаторы Игр не стали бы давать кому-то преимущество.

— Значит, через месяц-два все окажутся без защиты, — медленно произнес Тульский и умолк.

— А если атаковать сейчас, пока у нас еще есть защита? — предложил Илья Туровский. — Выманить противника из Крепости, разбить в поле, затем осадить!

— И оставить нашу Крепость без достаточной охраны? — скептически спросил Аскольд. — Гениально. Пока мы будем осаждать соседей, другие соседи придут к нам в гости.

— Можно оставить небольшой гарнизон…

— Который не сможет удержать стены против полноценного штурма!

— Но если быстро разделаться с одной Крепостью…

— Быстро не получится. Даже без купола, сами стены — серьезное препятствие. Осада может затянуться на недели…

— Кадеты в соседней Крепости такие идиоты, что выбегут из-под защиты стен в чистое поле по первому нашему зову и полягут все до единого…

Я слушал их препирательства и чувствовал растущее раздражение. Они мыслили шаблонами — война, захват, оборона, осада. Никто не пытался посмотреть на ситуацию под другим углом, найти нестандартное решение. А оно было очевидным. Но я не был уверен, что апостольные княжичи и княжны — командиры других Крепостей способны отказаться от привычной парадигмы «убей или умри».

— Это меняет все, — задумчиво сказал Тульский. — Абсолютно все…

— В каком смысле? — не понял кто-то из командиров.

— В прямом, — ответил Ярослав. — Если не можем отсидеться за стенами до конца второго этапа, значит, должны действовать прямо сейчас. Но мы не имеем возможности штурмовать чужие Крепости, пока они под защитой Рунных камней! Патовая ситуация!

— Которая разрешится уже через пару месяцев, — добавил Аскольд, и в его глазах загорелся опасный огонек. — Когда купола падут, начнется настоящая война. Без правил, без ограничений. Резня, в которой выживут только самые сильные или самые хитрые…

— Выживут те, кому повезет! — с горечью добавил Тульский.

— Или те, кто успеет заключить союзы, — тихо сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Подумайте, — продолжил я. — Двенадцать Крепостей, в каждой около сотни-полутора человек. Если все начнут воевать против всех, в живых останется горстка. Но если объединиться то…

— Проблема в том, что мы не знаем, кому можно доверять, — возразил Аскольд. — Любой союзник может предать и вонзить нож в спину…

— И потом, кто будет командовать объединенными силами? — добавил другой командир. — Наверняка каждый командир Крепости считает себя достойным власти!

Снова началась дискуссия. Предложения сыпались одно за другим — атаковать, обороняться, вести переговоры, укрепляться, бежать. Каждый тянул одеяло на себя, отстаивая свое видение ситуации.

Я слушал их и чувствовал растущую усталость. Они мыслили в рамках старой парадигмы — война, захват, оборона. Никто не пытался посмотреть шире, найти принципиально иное решение.

— А что скажет наш хранитель Рунного камня? — внезапно обратился ко мне Тульский. — Ты молчишь с таким видом, словно все мы дураки, а ты один знаешь истину.

Я поднял голову и обвел взглядом присутствующих. Усталые, измученные лица. Люди на грани отчаяния, цепляющиеся за призрачную надежду.

— Я думаю, мы подходим к проблеме не с той стороны, — медленно произнес я.

— Поясни, — потребовал Тульский.

— Захватить двенадцать Крепостей военным путем силами одной команды невозможно, — я указал на карту. — Расстояния слишком велики, ресурсов недостаточно, силы примерно равны. При захвате каждой следующей Крепости придется оставлять там гарнизоны, ослабляя основные силы — доверять поверженным кадетам мы не сможем, как и они — нам…

— И с какой же стороны надо подходить? — в голосе Тульского прозвучала ирония.

— Нужно договариваться. И сначала понять, кто наши потенциальные союзники, — ответил я. — Для этого важно знать, кто командует в других Крепостях.

— Мы работаем над этим, — сказал Аскольд. — Но пока информации нет. В чем ее польза?

— Поможет понять, с кем можно договориться, а кто пойдет напролом, — ответил я. — Могу предположить, что в девяти из двенадцати Крепостей власть в руках у наследников апостольных родов. Это логично — у них самая лучшая подготовка, амбиции и поддержка земляков.

— Ты хорошо знаешь их? — заинтересовался Тульский.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Но Юрий Ростовский знает всех и может возглавить переговорную группу…

— Нет! — возразил Тульский. — Пока я командир, этого не случится!

— И это проблема! — заявил я. — Наша Крепость — одна из трех, где у власти не апостольный наследник. Это делает нас аутсайдерами.

— Почему? — спросил Аскольд.

— Потому что апостольные наследники будут искать союзы прежде всего друг с другом, — объяснил я. — У них есть общие интересы, выходящие за рамки Игр. Династические связи, торговые договоры, политические альянсы — все это важнее сиюминутной выгоды здесь и сейчас.

— Ты хочешь сказать, они сговорятся против нас? — напрягся Тульский.

— Не обязательно против, — я покачал головой. — Просто мы окажемся вне их круга…

— Но ты же тоже апостольный наследник, — перебила меня Милослава. — Почему не взял власть в нашей Крепости?

— Потому, что ее взял Тульский! — я усмехнулся.

Не взял, потому что не идиот. Первый командир Крепости — самая очевидная мишень. Все захотят занять его место, и рано или поздно кто-то преуспеет. Моей главной путеводной звездой была месть. И я должен был выжить любой ценой.

— Я не верю в союзы с другими Крепостями, — сказал наконец Тульский. — Тем более — не верю в союзы с апостольными князьками. Давайте вернемся к обсуждению реальных проблем. Если запаса мощи Рунного камня хватит только на месяц-два, нужно готовиться к худшему. Самое главное — нужно ускорить заготовку провизии, чтобы лишить ее других. Аскольд, выводи на охоту всех. Я не думаю, что на нас нападут в ближайшие дни…

Снова началась дискуссия. Командиры начали предлагать меры, спорить о приоритетах, делить ресурсы, которых и так не хватало. Я слушал вполуха, с горечью размышляя о том, что они не готовы принять возможность союза с другими Крепостями даже гипотетически.

Спор продолжался еще час. Обсуждали детали, распределяли обязанности, назначали ответственных. Наконец Тульский объявил заседание закрытым. Командиры начали расходиться, обсуждая услышанное. Я тоже поднялся, но Ярослав остановил меня жестом.

— Задержись, — сказал он.

Я выжидающе на него посмотрел. В полумраке комнаты, освещенной только догорающими факелами, его лицо казалось посмертной маской — бледной, с резкими тенями.

— Ты что-то недоговариваешь, — прямо сказал он. — Я чувствую это. Не ложь, но недосказанность.

— У каждого есть секреты, — уклончиво ответил я.

— Секреты могут стоить жизни, — Тульский наклонился вперед. — Не только твоей, но и всех, кто укрывается в Крепости. Если у тебя есть план, я хочу о нем знать.

— Плана пока нет, — ответил я, и это было правдой. — Есть идея. Смутная, непроработанная. Вы не готовы принять ее даже в сыром виде. Когда она оформится во что-то конкретное, ты узнаешь первым.

Он долго смотрел мне в глаза, словно пытаясь прочитать мысли. Потом кивнул.

— Хорошо. Но помни — ты мой должник. И если твоя «идея» пойдет вразрез с моими планами…

— Понимаю, — перебил я. — Можешь не объяснять…

— Рад, что мы понимаем друг друга, — Тульский откинулся на спинку стула. — И еще. Твои друзья, Тверской и Ростовский. Держи их в узде. Особенно Ростовского. Я пообещал не убивать его, но если он даст повод…

— Не даст, — заверил я, хотя не был в этом уверен.

— Надеюсь, — Ярослав встал, давая понять, что разговор окончен. — Я бы хотел, чтобы в будущем ты активнее участвовал в обсуждениях. Твое мнение может быть весьма ценным, но ты предпочитаешь отмалчиваться…

Я вышел из его комнаты, спустился в свое подземелье и вошел в залитую неоновым светом комнату. Рунный камень встретил меня привычным едва ощутимым давлением на разум. Я подошел к нему и положил ладонь на черную поверхность. Сила отозвалась мгновенно, но я чувствовал — она слабее, чем пять дней назад. Едва заметно, но слабее.

Я сел на пол рядом с камнем, прислонившись спиной к холодной стене. В голове крутились обрывки планов, расчеты, варианты. Наверху кипела обычная жизнь — кадеты тренировались, несли караулы, готовили пищу, залечивали раны. Они верили, что у нас есть шанс. Верили, что командиры знают, что делают.

Но я-то знал правду. Время утекало сквозь пальцы, как песок. И с каждым днем шансы на выживание становились все призрачнее. Мы были обречены. Все варианты, которые обсуждались на заседании — атаки, сражения, осады — вели в тупик. Потому что проблема была не в тактике или стратегии. Проблема была в самой постановке задачи.

Двенадцать Крепостей. Около полутора тысяч кадетов в сумме. Единственный способ взять их под контроль — объединить большинство Крепостей под единым командованием мирным путем. При том, что каждый апостольный княжич или княжна считает себя достойным власти, каждый готов убивать за право командовать.

Я закрыл глаза и попытался представить карту с высоты птичьего полета. Двенадцать точек, связанных невидимыми нитями потенциальных союзов и конфликтов. В девяти из них командуют наследники апостольных родов, будущие правители княжеств. Люди, для которых Игры — не только борьба за выживание, но и подготовка к большой политике.

Именно это было ключом. Не сиюминутная выгода, а долгосрочная перспектива. Не власть над Крепостями во время Игр Ариев, а союзы, которые сохранятся после Игр. Но как убедить их? Как заставить отказаться от немедленной выгоды ради туманного будущего?

Я не знал. Пока не знал. Но время еще было. Месяц, может, два. Достаточно, чтобы найти решение. Или умереть, пытаясь его найти.

Из цепких объятий сна меня вырвал тревожный сигнал рога — три протяжных, пронзительных гудка, каждый из которых длился дольше обычного. Звук проник в подземелье через толщу камней, отразился от стен моей каморки и ударил по барабанным перепонкам с такой силой, словно трубач стоял прямо надо мной.

Я вскочил с жесткой лежанки, и в тот же миг накатила волна чужой тревоги — горячая, липкая, похожая на прикосновение вспотевшей ладони к обнаженной коже. Свят и Юрий. Их эмоции хлынули через кровную связь одновременно, смешиваясь с моей собственной тревогой и многократно ее усиливая.

Рунный купол над Крепостью не был потревожен — я бы почувствовал любое вторжение мгновенно, как паук чувствует муху, застрявшую в паутине. Но на всякий случай усилил защитное поле до максимума. Энергия хлынула из Рунного камня, и неоновое марево над Крепостью вспыхнуло ярче, превращаясь из полупрозрачной пленки в плотный, осязаемый барьер.

Натянув рубаху прямо на голое тело — времени одеваться полностью не было, я бросился к лестнице. Босые ноги шлепали по холодным камням, оставляя следы. Ступени под ногами были скользкими от конденсата, и я едва не упал, миновав второй пролет. Схватился за стену, ободрав ладонь о грубый камень, но продолжил бежать.

На первом этаже царил хаос. Кадеты выбегали из казарм, на ходу натягивая одежду и пристегивая мечи к поясам. Лица были испуганными, но в глазах читалась смесь страха и решимости. Я влился в поток полуодетых парней и девчонок, и мы вынеслись во двор как река, прорвавшая плотину.

Утренний холод ударил по разгоряченной со сна коже тысячами ледяных игл. Мы бежали к внешним воротам, где уже собрались командиры.

Тульский стоял у самых ворот, полностью одетый и вооруженный, словно не ложился спать вовсе. Что, впрочем, было весьма вероятно — после смерти Бояны он редко позволял себе роскошь полноценного отдыха.

В предрассветных сумерках его лицо казалось восковой маской. Кожа на скулах натянулась и стала похожа на грязно-желтый пергамент. Глаза запали, а щеки ввалились, придавая лицу сходство с черепом. Даже губы утратили цвет, став серыми как зола в остывшем костре.

Увидев меня, он кивнул — короткий, деловой жест человека, у которого нет времени на церемонии.

— Переговорщики, — хрипло сказал он. — Три человека с белым флагом. Разведка докладывает — засады нет, по крайней мере, в радиусе километра от стены. Но это не значит, что ее нет вообще.

Он повернулся ко мне, и в его потухших глазах мелькнул холодный расчет.

— Отключай купол — впустим их внутрь, но будь начеку. Держи связь с камнем постоянно. Если они пришли кого-то убить, то в первую очередь — тебя. Без хранителя мы беззащитны, и все это прекрасно понимают.

Я кивнул, соглашаясь. Логика была железной — устранив меня, враги лишили бы Крепость главной защиты. Даже если кто-то другой смог бы управлять Рунным камнем, на установление связи ушло бы время. Драгоценное время, которого у осажденных обычно нет.

Тульский повернулся к собравшимся кадетам и отдал короткие, четкие приказы. Четверо самых крепких парней подошли к массивным створкам ворот и начали их открывать. Несмазанные петли издали протяжный стон, от которого по спине пробежали мурашки.

Еще два десятка кадетов выстроились по обе стороны от ворот, обнажив клинки. Утренний свет играл на стальных лезвиях, превращая их в полоски жидкого серебра. Лица парней и девчонок были невозмутимы, но пальцы на рукоятях мечей подрагивали. В воздухе висело напряжение, густое как утренний туман.

— Остальные — во внутренний двор! — скомандовал Тульский. — Быстро! И заприте за собой ворота!

Основная масса кадетов нехотя потянулась назад, бросая любопытные взгляды на медленно открывающиеся ворота. Всем хотелось увидеть, кто пришел и зачем, но приказ есть приказ. Рядом с нами остались только командиры отрядов — двенадцать человек, имевших право присутствовать при переговорах.

Свят успел подбежать ко мне, пользуясь всеобщей суматохой. Его волосы торчали во все стороны, на щеке отпечатался след от подушки, а рубаха была застегнута криво — он явно одевался в спешке.

— Не нравится мне все это, — прошептал он, наклонившись к моему уху. — Будь осторожен, Олег. Не с переговорщиками — с Ростовским. У меня дурное предчувствие…

Ростовский подошел с другой стороны, и я почувствовал его холодное спокойствие — ледяная уверенность человека, готового к любому развитию событий. Но под этим спокойствием пульсировала тревога, тщательно скрываемая за маской безразличия.

— Смотри в оба, — коротко сказал он, сжав мое плечо. — И не отключай купол, пока не убедишься, что их действительно трое.

Парни ушли вслед за остальными, и я обратил взор на внешние ворота. Тяжелые створки открылись полностью, явив нашим взглядам трех кадетов, стоящих в десятке метров от входа. Утренний туман плотно окутывал их, превращая темные фигуры в призрачные силуэты.

Я вгляделся вдаль через мерцающее марево защитного купола. Искажение было сильным — их силуэты дрожали и расплывались, словно отражения в потревоженной воде. Но я смог разглядеть главное — переговорщиков действительно было трое.

Убедившись в отсутствии непосредственной угрозы, я начал медленно ослаблять купол, превращая непроницаемый барьер в полупрозрачную пленку, которую можно пройти, но которая мгновенно уплотнится при малейшей опасности.

Неоновое марево потускнело, и фигуры переговорщиков обрели четкость. Парни медленно двинулись вперед. Шаг, еще шаг. Размеренно, без спешки, давая нам время рассмотреть себя и убедиться в отсутствии угрозы. Наконец они остановились в нескольких шагах от нас, и я снова усилил купол, отрезав нас от внешнего мира сияющей стеной.

Теперь я мог рассмотреть их лица. Возглавлявший группу был высок и строен, с той особой грацией движений, которая выдает человека, с детства обученного фехтованию и верховой езде. Его светло-русые волосы были заплетены в длинную густую косу. Парень выделялся правильными, аристократическими чертами лица: высокие скулы, прямой нос и ярко-голубые глаза, умные, оценивающие.

На его левом запястье мерцали пять рун. Пятирунник — серьезная сила, достойный противник или союзник. Двое его спутников были послабее — у одного три руны, у другого четыре. Но и они выглядели опасными, как всякий кадет перешагнувший трехрунный рубеж.

— Я Витомир Росавский, — представился светловолосый. — Командир десятой Крепости.

Он медленно оглядел нас, и его взгляд остановился на мне. Он обратил внимание на шесть рун на моем запястье, увидел в моем лице фамильные черты Рода Псковских и решил, что я — командир Крепости.

Я едва заметно покачал головой и указал глазами на Тульского. Сообщение было понято мгновенно — Витомир перевел взгляд на Ярослава и слегка склонил голову. Жест уважения равному, не более.

— Ярослав Тульский, — представился в ответ наш командир, выпрямив спину и расправив плечи. — Командир объединенной команды восьмой Крепости. Чем обязаны столь высокому представительству?

Последние слова он произнес с легкой иронией, и вопросительно уставился на Витомира.

— Ты же понимаешь, — продолжил Ярослав, и его губы растянулись в хищной улыбке, — что можешь не покинуть эти стены? Твои пять рун станут прекрасной ступенью для моей седьмой! А твоих спутников хватит еще на пару человек из моих людей!

Угроза повисла в воздухе, осязаемая как утренний холод. Несколько наших кадетов переместились от ворот, незаметно окружая переговорщиков. Но Витомир даже бровью не повел. Он стоял совершенно спокойно, игнорируя угрозу смерти.

— Ты не поступишь так, — произнес он с абсолютной уверенностью в голосе. — Убийство парламентеров под белым флагом — это нарушение древних законов ариев. Даже здесь, на Играх, где нет правил, есть табу. Потому что потом с тобой будут разговаривать лишь на языке мечей.

Он сделал паузу, а затем добавил.

— К тому же, ты не апостольный князь. Как и я.

Умно. Очень умно. Подчеркнуть общность, тем самым расположив к себе своего визави. Создать эмоциональную связь еще до начала переговоров, заложить фундамент для будущего взаимопонимания. Я оценил ход и мысленно поаплодировал Витомиру — он играл тонко.

— Что ты предлагаешь? — спросил Тульский, и его улыбка стала еще более хищной. — Надеюсь, ты пришел не просто поболтать о традициях и социальном неравенстве?

— Союз, — без обиняков ответил Росавский. — Полноценный оборонительный союз. Пакт о ненападении между нашими Крепостями. Взаимная поддержка в случае агрессии третьей стороны. Обмен информацией о передвижениях других команд. Совместные операции по добыче провизии на соседних территориях.

Он говорил четко, по пунктам, словно зачитывал заранее подготовленный список. И наверняка так оно и было — серьезные переговоры не ведутся экспромтом.

— Также предлагаю организовать постоянный канал связи, — продолжил Росавский. — Система сигналов для экстренных ситуаций. Регулярные встречи представителей для координации действий…

— Серьезно? — перебил его Тульский вскинув бровь.

— Конкретные пункты обсуждаемы, — дипломатично ответил Витомир. — Главное — принципиальное согласие на союз. Детали можно проработать позже.

Последовала долгая пауза. Тульский пристально смотрел на Росавского, словно пытаясь прочитать его мысли. В утренней тишине было слышно, как где-то вдалеке каркают вороны — вечные спутники мест, где проливается кровь.

Я знал, о чем думал Ярослав. С одной стороны, союз с соседней Крепостью — это дополнительная защита, возможность координировать действия, расширить охотничью территорию за счет соседей. С другой — риск предательства, необходимость делиться ресурсами, ограничение свободы действий.

Я знал и его ответ. Знал еще до того, как Тульский открыл рот. Он был слишком недоверчив, слишком травмирован потерей Бояны, слишком замкнут в своей боли, чтобы довериться кому-то. Особенно незнакомому княжичу, которого увидел первый раз в жизни.

— Я не вижу смысла в таком союзе, — наконец произнес Тульский, и его голос прозвучал холодно и отстраненно. — Если мы собираемся отсиживаться за стенами Крепостей до окончания Игр, как крысы в норах, то можем сделать это и без заключения сомнительных пактов. Каждый сам за себя — честно и просто.

Я мысленно застонал. Идиот. Упрямый, недальновидный идиот. Он отвергал протянутую руку помощи из-за гордости и недоверия. Но вслух я промолчал — открыто противоречить командиру перед чужаками было недопустимо.

Витомир слегка нахмурился.

— Ты совершаешь ошибку, Ярослав. Ситуация меняется. По нашей информации, апостольные князья формируют коалицию. В нее уже входят четыре Крепости — третья, пятая, седьмая и одиннадцатая. И это только начало.

Мое сердце екнуло. Значит, я был прав. Апостольники начали объединяться, создавать альянс на основе будущих политических связей. И мы с большой вероятностью окажемся за бортом.

— У меня нет никаких сомнений, — продолжил Росавский, — что вскоре к альянсу примкнут остальные Крепости под управлением наследников апостольных родов. Шесть из них точно, может, семь. Вне союза останутся только три Крепости — ваша, моя и двенадцатая, где командует Лука Вятский. Три против девяти — не самое выгодное соотношение.

Тульский покачал головой, и на его осунувшемся лице появилась горькая усмешка.

— И кто стоит во главе этого великого альянса? Кому все эти гордые княжичи и княжны решили подчиниться?

— Княжна Веслава Новгородская, — ответил Витомир, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — Все склоняются перед наследницей правящего рода Империи. К тому же, она невероятно харизматична и умна. И, что немаловажно, у нее семь рун на запястье.

Веслава Новгородская. Я вспомнил восторженное описание Свята — зеленые глаза в пол-лица и третий размер груди. Теперь к этому добавились семь рун и лидерство в коалиции апостольных князей. Опасное сочетание красоты, силы и власти.

— Мы не склонимся! — твердо заявил Ярослав, и на его впалых щеках проступили пятна нездорового румянца. — Ни перед Новгородской, ни перед кем-либо еще! Мы справимся сами!

— Справитесь? — В голосе Витомира проявились скептические нотки. — Против объединенных сил девяти Крепостей? Они просто задавят вас числом!

— Пусть попробуют! — Тульский сжал кулаки. — Им будет сложно взять любую Крепость, которую защищает Рунный камень.

— Но камни не вечны, — возразил Витомир. — Заряды истощаются. По нашим расчетам, при интенсивном использовании их хватит максимум на два месяца.

Очевидно, что в их Крепости тоже был Хранитель. Возможно, им являлся сам Росавский.

— К тому же, — продолжил Витомир, — даже если вы отобьете первую атаку, что потом? Будете сидеть в осаде, пока не кончится еда? Пока не начнется эпидемия? Пока кто-то из ваших же не откроет ворота врагу за обещание пощады?

В его словах была жестокая правда. Одна Крепость против девяти — это самоубийство. Медленное, мучительное, но неизбежное.

— Мы не одни, — упрямо возразил Тульский. — Есть еще две независимые Крепости.

— Моя и Вятского, — кивнул Росавский. — Именно поэтому я здесь. Если мы объединимся сейчас, у нас будет шанс. Три Крепости — это уже сила, с которой придется считаться. Мы сможем если не противостоять коалиции апостольников, то хотя бы договориться с ними и войти в союз на своих условиях. Без напрасных жертв.

— Договориться? — Тульский презрительно фыркнул. — О чем можно договариваться с теми, кто хочет тебя уничтожить?

— О многом, — терпеливо ответил Витомир. — О разделе территорий охоты. О правилах ведения войны. О судьбе пленных. О возможности мирного сосуществования до конца Игр. В конце концов — о сотрудничестве после окончания Игр.

— А если на нашу или на вашу Крепость нападут? — спросил Тульский. — Как союзники окажут помощь? Осажденным не помочь — они за стенами. А атаковать превосходящие силы противника в чистом поле — самоубийство.

— Можно ударить с тыла, — возразил Росавский. — Отвлечь часть сил осаждающих. Атаковать их базу, пока основные силы стоят в осаде. Вариантов много. Главное — координация действий.

— При поддержке защитников изнутри… — начал было один из наших командиров, но Тульский резко оборвал его жестом.

— Все это теория! — отрезал он. — Красивые слова, не подкрепленные реальностью. На практике каждый будет думать в первую очередь о собственном выживании. И в критический момент ваша помощь просто не придет.

Переговоры уверенно шли в тупик, причем еще быстрее, чем я опасался. Тульский выстроил вокруг себя стену из недоверия и цинизма, и пробить ее было практически невозможно. Витомир уже все понял — я видел это по его лицу. Но он решил попробовать еще раз.

— Ладно, — сказал он после долгой паузы. — Я понимаю твои опасения. Полноценный военный союз — это серьезное обязательство. Давайте начнем с малого. Простой пакт о ненападении. Обещание не атаковать друг друга. Это хотя бы даст нам возможность сосредоточиться на угрозах извне, и не оглядываться на соседа.

Тульский задумался. Пакт о ненападении — это минимальное обязательство, почти ничего не стоящее. Отказаться от него означало прямо заявить о враждебных намерениях.

— Ненападение и нейтралитет, — уточнил он после раздумий. — Мы не нападаем друг на друга и не вмешиваемся в конфликты друг друга с третьими сторонами. Каждый сам за себя.

— Не самый лучший вариант, но для начала сойдет, — кивнул Росавский. — Договорились.

Он протянул руку. Тульский помедлил мгновение, затем пожал ее. Рукопожатие было коротким, формальным — два человека, которые не доверяют друг другу, но вынуждены изображать дружелюбие.

Рунная магия для скрепления такого рода союзов не использовалась. Это был просто устный договор, который любая сторона могла нарушить без всяких последствий. Листок бумаги, который сгорит при первой искре пожара. Но это было лучше, чем ничего. По крайней мере, теперь мы не были врагами. Хотя бы формально.

— Если передумаете насчет полноценного союза, — сказал Витомир, поворачиваясь к выходу, — вы знаете, где нас найти. Но не затягивайте. Время работает против нас всех.

Он кивнул своим спутникам, и они двинулись к воротам. Я ослабил купол, позволяя им пройти. Три фигуры медленно удалялись в утренний туман, пока не растворились в дымке.

Когда парламентеры скрылись из виду, тяжелые створки заскрипели — мы снова отгораживались от мира, запирались в своей Крепости-тюрьме.

Командиры начали расходиться, тихо обсуждая увиденное и услышанное. Я задержал Тульского, когда он направился к внутренним воротам и подождал, пока остальные уйдут достаточно далеко, чтобы не слышать нашего разговора.

— Ярослав, — начал я максимально мягко. — Ты уверен, что сделал правильный выбор? Росавский предлагал разумные условия…

Тульский остановился и медленно повернулся ко мне.

— Абсолютно уверен, — ответил он, и на потрескавшихся губах появилась горькая усмешка. — Ты предлагаешь заключить союз с князем, которого я вижу первый раз в жизни?

— Но он не апостольный наследник, как и ты…

— Заключать союз не имеет смысла, — перебил Тульский. — Как только появится возможность примкнуть к коалиции Новгородской, Витомир предаст нас без раздумий.

— Ты судишь предвзято, — возразил я. — Не все княжичи одинаковы…

— Правда? — Тульский шагнул ближе и посмотрел мне в глаза. — А ты, Псковский? Ты тоже апостольный наследник. Скажи честно — если бы Веслава Новгородская предложила тебе место в своей коалиции, ты бы отказался?

Вопрос был как удар под дых. Потому что ответ был очевиден — конечно, я бы принял предложение. Это был бы шанс выжить, приблизиться к цели, отомстить за семью. Личные симпатии и антипатии сразу отошли бы на второй план.

Мое молчание было красноречивее любых слов. Тульский криво усмехнулся.

— Вот видишь. Ты даже не пытаешься врать. И я это уважаю. Но это же доказывает мою правоту — полагаться ни на кого нельзя. Князья всегда будут думать лишь о своих интересах, своих связях, своем будущем за пределами Игр. Если будет необходимо, мы заключим с Росавским новый договор. Когда прижмет по-настоящему. Но сейчас… Сейчас мы справимся сами.

— Если нас не опередят, — предупредил я. — Коалиция апостольников растет. Если они предложат Ростовскому присоединиться…

— Он согласится, — закончил за меня Тульский. — Знаю. Но что я могу поделать? Предложить ему поклясться на крови? Он не согласится. Все, что я могу — выиграть время. Несколько дней, может, недель. А там… Посмотрим.

В его голосе звучала усталость человека, который больше ни на что не надеялся. После смерти Бояны в парне что-то сломалось. Он продолжал выполнять обязанности командира, но это было движение по инерции, без веры в успех.

— Апостольные князья опередили меня давно, — вдруг сказал он, глядя куда-то вдаль, за стену. — Примерно восемнадцать лет назад. Когда родились в семьях апостольных родов Империи. А я — сын мелкого князька, чье единственное достижение — удачная женитьба. У меня никогда не было шансов играть в их лиге. И сейчас нет.

Он помолчал, затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Они предадут меня, Олег. Все. И Росавский, и Вятский, и даже кадеты крепости, когда поймут, что корабль тонет. Это вопрос времени. И ты предашь — не из злобы, а из прагматизма. Потому что это будет разумно. Тебе это должно быть понятно, как никому другому. Ты же — апостольный князь!

Я хотел возразить, сказать, что он ошибается, что не все действуют настолько цинично. Но слова застряли в горле. Потому что в глубине души я знал — он прав. Когда придется выбирать между верностью и выживанием, большинство выберет второе. И я, скорее всего, тоже.

— Ты совершаешь ошибку, — повторил я. — Отвергая союзы с соседями, ты обрекаешь нас на изоляцию. А в изоляции мы долго не продержимся.

Что-то изменилось в лице Тульского. Усталость сменилась холодной яростью. Глаза сузились, челюсти сжались, на скулах заиграли желваки.

— Так вызови меня на бой! — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Прямо сейчас! Убей меня, возьми власть в свои руки и исправь мою ошибку! Заключи союз с Росавским, преклони колено перед Новгородской, делай что хочешь! Давай, Псковский! Где твои амбиции? Где жажда власти, которая должна быть у каждого апостольного наследника в крови?

Он схватился за рукоять меча, и на мгновение мне показалось, что он действительно хочет драться. Может быть, хочет умереть — найти повод для достойной смерти в бою, а не медленного угасания в осажденной Крепости.

Но я не двинулся с места. Просто стоял и смотрел на него — измученного, отчаявшегося, потерявшего все, ради чего стоило жить.

— Я не хочу власти, — тихо сказал я. — У меня другие цели.

— Другие цели, — повторил Тульский с горькой усмешкой. — Конечно. У всех вас, апостольников, грандиозные цели. Месть, власть, слава. А мы, простые арии, всего лишь хотим выжить!

Он отпустил рукоять меча и сделал шаг назад.

— Знаешь что, Псковский? В следующих переговорах, если они случатся, ты не участвуешь. Вообще. Даже присутствовать не будешь. Не хочу, чтобы апостольники договаривались у меня за спиной.

— Это глупо, — возразил я. — Я мог бы помочь…

— Помочь? — Тульский рассмеялся резким, лающим смехом человека, находящегося на грани нервного срыва. — Помочь мне сдать Крепость? Помочь заключить союз, который приведет к удару ножом в спину? Нет, спасибо! Обойдусь без такой помощи!

— Ярослав…

— Решение принято! — отрезал он. — И оно не обсуждается. А если не нравится — я уже сказал, что делать. Бросай вызов, бери власть. Или заткнись и выполняй приказы. Третьего не дано.

Тульский резко развернулся и зашагал к внутренним воротам быстрым, нервным шагом. Спина была напряжена, кулаки сжаты — каждое его движение выдавало едва сдерживаемую ярость.

— А теперь, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, — иди в свою каморку в подвале и подумай, что делать с зарядом камня. Это единственное, чего я от тебя жду. Обеспечь защиту Крепости. Остальное — не твоя забота.

Еще три месяца назад я бы бросился в драку и попытался сломать Тульскому челюсть. Но не сегодня, не сейчас. Я медленно пошел к своему подземелью, размышляя о сложившейся ситуации.

Коалиция апостольных князей под руководством Веславы Новгородской. Девять Крепостей против трех. Подавляющее превосходство в численности. И мы — в полной изоляции, отрезанные от потенциальных союзников упрямством командира, который больше ни во что не верит.

Наша песенка была спета, но я не был готов возглавить переворот. Не был готов, не имел достаточно сторонников и главное — желания. Моя путеводная звезда — месть за близких все еще не погасла, и вела меня к единственной цели. И я отбрасывал все, что ей не соответствовало.

Густые темные тучи над Рунным куполом видны не были, но осенний ветер гулял по верхушкам еще не облетевших деревьев, заставляя их кроны шуметь подобно морскому прибою — монотонно, завораживающе, убаюкивающе. В такие ночи, когда луна пряталась за плотными облаками, а воздух был наполнен запахами прелой листвы и приближающихся холодов, древние стены Крепости казались еще более мрачными и неприступными.

Я стоял в узком проходе между главной башней и западной стеной, вжавшись в холодный камень и стараясь слиться с тенью. Здесь, в этом закутке, куда редко заглядывали патрульные, можно было спрятаться от вездесущих глаз дозорных.

Через кровную связь я ощущал присутствие моих братьев по клятве так же ясно, как биение собственного сердца. Свят притаился в паре шагов от меня. Я чувствовал его нетерпение — горячее, пульсирующее, похожее на биение крыльев пойманной птицы. Тверской устал от заточения в Крепости, устал от бессмысленных совещаний, где одни и те же люди говорили одни и те же слова, устал от пустых разговоров о планах, которым не суждено сбыться.

Ростовский занял позицию чуть дальше, у входа в бывшую кузницу. В отличие от взвинченного Свята, Юрий излучал ледяное спокойствие, но под ним, если прислушаться к эмоциональному фону, скрывалось возбуждение — даже Ростовский, при всей его выдержке и самоконтроле, соскучился по настоящей свободе.

Рунный купол над головой переливался всеми оттенками голубого и синего. Неоновое марево пульсировало в такт моему дыханию, откликаясь на малейшие колебания моей воли. Сквозь полупрозрачное марево защитного поля я видел лес за стенами — черную, колышущуюся массу, похожую на застывшее море.

Ветер раскачивал верхушки деревьев, и они гнулись и выпрямлялись в едином ритме, словно исполняя какой-то древний, неведомый людям танец. Где-то там, в этой непроглядной тьме, скрывались Твари, уцелевшие после Прорыва. Где-то там крались разведчики из других Крепостей, высматривая слабые места в нашей обороне. И может быть, где-то там уже собирались армии коалиции апостольных князей, готовые сокрушить всех, кто посмеет противостоять воле Веславы Новгородской.

Вдоль стен Крепости медленно шагали патрули. Два факела на восточной стене двигались размеренно, останавливаясь у каждой бойницы. Два — на северной, они только что повернули за угол башни. Еще два приближались к главным воротам. Западная стена пока оставалась без присмотра — у нас был максимум пять минут до того, как очередная пара дозорных завернет за угол башни и окажется в прямой видимости.

Дежурные на стенах переговаривались вполголоса — обсуждали девчонок, делились слухами о коалиции Новгородской, жаловались на холод и сырость, которые пробирались под любую одежду. Их голоса сливались с шумом ветра в кронах деревьев, создавая монотонный фон, убаюкивающий бдительность. Идеальная ночь для побега.

Я показал условный жест, и мы сорвались с места. Первый прыжок — раздался тихий хлопок, похожий на звук лопнувшего мыльного пузыря, и мы материализовались во внутреннем дворе, в темном углу между старым складом и заброшенной конюшней.

Второй прыжок — мы переместились на покатую крышу бывшей кузницы, крытую старой, местами проломленной черепицей. Глиняные пластины скрипнули под нашими ногами, и несколько осколков со звоном упали вниз.

Мы замерли, прижавшись к холодной кровле, стараясь слиться с темнотой. Сердца бились в унисон — быстро, взволнованно, но контролируемо. Через связь мы синхронизировали дыхание, превращаясь в единое существо в трех телах. Никто не поднял тревогу — звук падающей черепицы был привычным для старой Крепости.

В этот момент меня поразила горькая ирония ситуации. В самом начале Игр, всего три месяца назад мы точно так же прятались и убегали. Тогда мы бежали от наставников с их жесткими правилами и от собственного страха перед неизвестным будущим.

Мы стали одними из сильнейших ариев на Полигоне, обладателями множества рун на запястьях, но снова вынуждены красться как воры в ночи. Только теперь мы бежали не от наставников, а от таких же кадетов, как мы. От тех, кто должен был стоять с нами плечом к плечу в борьбе за выживание.

Патруль на восточной стене как раз повернул за угол башни — самое время для третьего, решающего прыжка. Мы взлетели на гребень западной стены одновременно, и застыли, балансируя на узком парапете. Внизу, в пятнадцати метрах под нами, темнела вода рва — черная, маслянистая, источающая запах тины и гниющих водорослей даже на таком расстоянии.

Я мысленно потянулся к Рунному камню, ощущая его пульсацию в подвалах Крепости. Осторожно ослабил Рунное поле, и купол стал тоньше, прозрачнее. Его неоновое свечение потускнело, превращаясь из плотного барьера в подобие мыльного пузыря.

— Прыгаем! — шепнул я.

И мы прыгнули.

Падение длилось целую вечность и одновременно — долю секунды. Мы преодолели ослабленный участок купола, ощутив лишь легкое покалывание на коже, похожее на статическое электричество, и в следующий миг ледяная вода сомкнулась над нашими головами.

Я почувствовал, как сводит судорогой икры, как немеют пальцы. Но мы не стали выныривать — последний прыжок должен был произойти из-под воды, чтобы нас не заметили с крепостных стен даже случайно.

Турисаз сработала в последний раз, и мир вывернулся наизнанку. Мгновение полной дезориентации — вода сменилась воздухом, и мы материализовались в подлеске в нескольких десятках метров от крепостных стен, задыхающиеся, промокшие до нитки, дрожащие от холода, но свободные.

— В твоем гениальном плане есть лишь один существенный минус, — выдавил Ростовский сквозь стучащие зубы, стаскивая с себя одежду. — Мы понятия не имеем, как вернемся назад! А повторить трюк с прыжками в обратную сторону будет намного сложнее — нужно попасть точно на стену, да еще и незамеченными!

— Вернемся вместе с охотниками на рассвете, — ответил я, отжимая косу. — Правда, придется изобразить усердие и добыть хоть что-то. В ближайших окрестностях почти ничего не осталось — даже зайцев перебили, не говоря уже о крупной дичи.

— Мы промокли до костей, замерзли как собаки, рискнули жизнью, преодолевая защитный барьер, и все это ради пары часов в лесу! — на лице Свята возникла безумная улыбка. — Но знаете что? Оно того стоило! Еще один день в этой проклятой каменной коробке, где даже отлить нельзя без разрешения — и я бы начал грызть стены от отчаяния!

— Идемте к нашему месту, — предложил я, указывая на едва заметную тропинку, вьющуюся между массивными стволами вековых дубов. — К той поляне с запрудой. Там хотя бы можно размяться без опаски, что нас увидят дозорные или наткнутся чужие разведчики.

Мы двинулись вглубь леса быстрым шагом, стараясь не шуметь. Под ногами хрустели опавшие листья — золотые, багряные, желтые и коричневые, образовавшие плотный ковер на лесной тропе. Они были влажными после вечерней росы и прилипали к ступням, делая их скользкими.

Я шел первым, прокладывая путь и прислушиваясь к ночным звукам. Лес казался мертвым — ни птичьего щебета, ни шороха мелких зверей в подлеске, ни жужжания ночных насекомых. Только ветер в кронах, шелестящий остатками листвы, да наши собственные шаги, которые казались оглушительно громкими в этой гробовой тишине.

Наконец, после получаса осторожного продвижения через лес, впереди показалась знакомая поляна. Я невольно улыбнулся, узнав это место. Та самая поляна, где мы проводили тайные тренировки в начале Игр, прячась от Гдовского и других наставников. Где я встречался с Ладой. Где мы троекратно клялись друг другу в вечной верности, скрепляя клятву кровью и рунной силой.

Маленький клочок открытого пространства, окруженный могучими дубами, чьи кроны смыкались на двадцатиметровой высоте, создавая естественный шатер. С журчащим ручьем, который за прошедшие месяцы стал полноводнее из-за осенних дождей, и естественной запрудой, образованной упавшим поперек русла стволом огромной сосны.

Я вышел на поляну и отбросил в сторону сверток с мокрой одеждой. Во время движения мы согрелись, и от наших тел шел едва заметный пар. Я задрал голову и посмотрел на черные клубящиеся облака. Небесный пейзаж как нельзя лучше соответствовал моему настроению.

Тверской обнажил меч — его движение было настолько естественным и отработанным, словно стальной клинок был продолжением его руки. Лунный свет, неожиданно пробившийся сквозь разрыв в плотных облаках, вспыхнул на отполированном лезвии, превратив его в полоску жидкого серебра, усыпанную бриллиантовыми искрами.

— Давно хотел размяться по-настоящему, — сказал Свят, сделав несколько разминочных взмахов и приняв базовую боевую стойку. — Без оглядки на зрителей, без страха случайно покалечить зрителей, без необходимости сдерживаться, чтобы не раскрыть кровную связь.

Мы с Юрием тоже достали мечи, и холодная рукоять приятно легла в ладонь. На мгновение мы замерли треугольником, глядя друг на друга в призрачном свете луны и оценивая позиции. А потом, словно по невидимому сигналу, одновременно сорвались с места.

Первый обмен ударами был молниеносным — мой выпад в сторону Свята парировал Юрий, и одновременно атаковал меня сбоку рубящим ударом. Я ушел кувырком через плечо, перекатился по мокрой траве и вскочил на ноги в метре от первоначальной позиции.

Свят воспользовался моментом для атаки на Ростовского и нанес классический нисходящий удар, целящийся в плечо. Звон стали, когда их клинки встретились, разнесся по ночному лесу чистым, почти музыкальным звуком, но нас это не волновало — мы были слишком далеко от Крепостей, чтобы нас услышали даже самые чуткие дозорные.

Кровная связь превращала наш спарринг в нечто большее, чем просто тренировочный бой. Мы не просто предугадывали движения друг друга — мы чувствовали их зарождение, ощущали намерения за долю секунды до воплощения, читали эмоции друг друга как открытую книгу. Это было похоже на сложнейший танец — смертельно опасный, требующий абсолютной концентрации, но невероятно красивый в своем совершенстве.

Свят атаковал с яростью берсерка, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся за неделю заточения злость и фрустрацию. Его клинок мелькал в воздухе, вычерчивая светящиеся золотом узоры. Его перемещения были почти неуловимыми — размытые тени в лунном свете, мелькающие то тут, то там. Удар слева перетекал в выпад справа, нисходящая атака мгновенно сменялась восходящей, а обманные финты были настолько убедительными, что даже через связь было сложно отличить их от настоящих атак.

Юрий сражался в совершенно ином стиле — с холодной, почти механической точностью. Каждый его удар был математически выверен, каждое движение оптимально. Он не тратил силы на лишние финты, не делал размашистых красивых движений. Экономность, точность, смертоносность — три кита его боевого стиля. Он выжидал момент, когда противник открывался, и бил только наверняка, целясь в жизненно важные точки с хирургической точностью.

Я старался найти золотую середину между этими двумя крайностями — отвечать на безудержную ярость Свята контролируемой агрессией, не давая ему полностью захватить инициативу. На холодный расчет Юрия — непредсказуемостью и импровизацией, ломая его математические построения неожиданными контратаками. Шесть рун на моем запястье пылали ярким золотом, освещая поляну теплым светом, и я чувствовал, как рунная сила струится по венам подобно расплавленному металлу, делая меня быстрее, сильнее и выносливее, чем любой безрунь.

Мы сошлись в центре поляны в сложном переплетении атак и контратак. Три клинка встретились одновременно с оглушительным лязгом, высекая целый фонтан искр, которые взметнулись вверх и погасли в ночном воздухе. На мгновение мы замерли в силовом противостоянии, глядя друг другу в глаза поверх скрещенных мечей. Пот уже покрывал наши тела, несмотря на ночную прохладу, мышцы дрожали от напряжения, дыхание сбилось. А потом, словно по команде, мы отпрыгнули в стороны и атаковали снова.

За неделю заточения в Крепости мы отвыкли от настоящего, полноценного боя. Да, были ежедневные тренировки, обязательные для всех кадетов. Но наши умения было нельзя демонстрировать всем — это раскрыло бы наши козыри потенциальным противникам.

Но здесь, на этой забытой богами поляне, мы наконец были свободны. Свободны быть собой, свободны не притворяться слабее, чем есть на самом деле, свободны отдаться бою полностью, без оглядки на последствия. И эта свобода пьянила похлеще любого вина, кружила голову, заставляла кровь петь в венах.

Бой продолжался, и с каждой минутой становился все более яростным. Мы активировали руны, не жалея сил — золотое сияние озаряло поляну, превращая ночь в день. Феху давала скорость, Уруз — выносливость, Турисаз позволяла совершать короткие прыжки в пространстве. Мы использовали все, чему научились за месяцы Игр, все грязные приемы и запрещенные удары.

Наконец, после почти получаса непрерывного боя, мы остановились на берегу запруды. Стояли, тяжело дыша, опираясь на воткнутые в землю мечи. Наши тела блестели от пота в лунном свете, как отполированные мраморные статуи. На коже виднелись свежие синяки и ссадины — следы особенно удачных ударов плоской стороной клинка или рукоятью. У Свята была рассечена губа, и кровь медленно стекала по подбородку. У Юрия начинал наливаться синяк под левым глазом. У меня болезненно пульсировала ссадина на ребрах, где Ростовский особенно удачно приложил меня локтем.

— А теперь — купаться! — выкрикнул Свят, вытерев кровь с губы тыльной стороной ладони, и с разбегу прыгнул в запруду.

Брызги взметнулись трехметровым фонтаном, окатив нас с головы до ног ледяной водой. Мы с Юрием переглянулись, и на наших лицах появились одинаковые усмешки. В следующее мгновение мы тоже прыгнули, подняв еще большие фонтаны брызг.

Вода в ручье оказалась обжигающе холодной — словно жидкий лед. После горячки боя это было одновременно мучением и наслаждением. Я нырнул с головой, чувствуя, как холод проникает в каждую клеточку тела, остужает разгоряченную кровь, смывает пот, кровь и накопившееся за неделю заточения напряжение.

Вынырнув, я откинулся на спину и поплыл, глядя на небо. Здесь, вдали от Крепости, не было ненавистного неонового купола, закрывающего его своим мертвенным сиянием. Свят и Юрий плавали рядом, и через нашу связь я ощущал их эмоции так ясно, словно они были моими собственными. Усталость — приятная, расслабляющая усталость после хорошего боя. Облегчение от возможности хоть ненадолго сбросить маски. И странная смесь надежды с отчаянием — надежды на то, что мы найдем выход из тупика, и отчаяния от понимания, насколько безвыходной кажется наша ситуация.

— Не хотите обсудить наше незавидное положение? — наконец нарушил молчание Ростовский, усаживаясь на полузатопленное бревно, служившее естественной плотиной.

— Глубину задницы, в которой мы оказались, ты хотел сказать? — поддержал его Свят, выныривая и отфыркиваясь как морж. Он отбросил мокрые волосы со лба резким движением головы, обдав нас новым каскадом брызг. — Давайте уж называть вещи своими именами, без дипломатических экивоков. Мы в полной, беспросветной, безнадежной жопе! В Крепости командует упрямый идиот, одержимый жаждой мести к Юрию и не способный мыслить стратегически. Снаружи формируется коалиция апостольных князей под руководством Новгородской, которая рано или поздно раздавит нас числом как таракана тапком. Ты это хотел услышать?

Я вылез из воды и сел на прибрежную траву, еще хранившую дневное тепло. Подтянул колени к груди, обхватив их руками, и задумался. Ночной ветер холодил мокрую кожу, но после ледяной купели это было приятно.

— Острослов удов! — я фыркнул, отплевываясь. — У тебя есть конкретные конструктивные предложения, или мы будем ныть о несправедливости жизни и проклинать судьбу?

Свят вылез следом за мной и плюхнулся рядом. Он снова обдал меня каскадом холодных брызг, явно сделав это намеренно.

— Я думал, что гениальный, стратегический план есть у тебя, — сказал он, толкнув меня плечом. — Кадет Олег Псковский, наследник древнего апостольного рода, обладатель шести сверкающих рун и единственный на всю Крепость хранитель Рунного камня. Неужели у столь выдающейся личности нет гениального, безупречного, стопроцентно работающего плана, ведущего к победе?

В его голосе звучала ирония, граничащая с сарказмом, но за ней, если прислушаться, скрывалась искренняя, детская надежда. Они оба смотрели на меня — мои братья по крови, мои единственные настоящие друзья в мире, полном предательства, крови и бессмысленных смертей. Их глаза были похожи на черные омуты, полные ожидания. Парни ждали ответов, которых у меня не было. Точнее были, но совсем не те, которые они хотели услышать.

— А как же! — ответил я, стараясь придать голосу больше уверенности и энтузиазма, чем чувствовал на самом деле.

Я схватил Свята за шею, притянул к себе и принялся яростно взлохмачивать его мокрые волосы, превращая их в подобие вороньего гнезда.

— У меня был превосходный, можно даже сказать — гениальный план, которым обещал поделиться с вами много раз. Я намеревался сделать именно то, что сейчас успешно делает княжна Новгородская. Дождаться, когда первая волна всеобщего недовольства и разочарования снесет Тульского с его командирского поста. Затем взять власть в свои руки, используя статус хранителя и единственного шестирунника. И начать медленно, осторожно, шаг за шагом строить союз Крепостей, апеллируя к долгосрочной выгоде каждого апостольного наследника.

Я отпустил возмущенно фыркающего Свята и откинулся на траву, подложив руки под голову и глядя на усыпанное звездами небо.

— План был практически идеальным, — продолжил я. — У нас есть три апостольские фамилии — Псковский, Тверской, пусть ты и пятый в очереди наследования, Ростовский. Этого должно было хватить для начала переговоров с другими апостольными наследниками. Мы могли бы предложить им будущие политические альянсы, поддержку, торговые договоры — все то, что будет иметь значение после окончания Игр. Но…

— Но умная и амбициозная девчонка нас опередила, — закончил за меня Юрий, выбираясь из воды. — И у нее в рукаве козырь, который перевешивает все наши фамилии вместе взятые. Новгородские — правящий род Российской Империи. Все остальные апостольные дома склонятся перед ней просто из уважения к традиции и страха перед будущими неприятностями.

— Именно так, — кивнул я. — У нас серьезная проблема. Огромная, опасная, практически неразрешимая проблема. Мы заперты в Крепости под командованием Тульского, который хочет закрыться и от действительности, и от себя самого. А снаружи стремительно формируется сила, которая сметет нас как карточный домик.

Юрий сел с другой стороны от меня, и какое-то время мы молча смотрели на темную воду запруды. По ней шла легкая рябь, превращая поверхность в кусочек перевернутого неба — такого же холодного и равнодушного к нашим проблемам.

— Слушайте, захват всех двенадцати замков не является главной целью Игр, — задумчиво произнес Юрий, подбирая плоский камешек и запуская его по воде. — Нам нужно просто дожить до конца отведенного срока. Девять месяцев второго этапа. Мы можем вообще плюнуть на Крепость и уйти в лес. Построить укрытие где-нибудь в чаще, охотиться на мелкую дичь, ловить рыбу в ручьях, собирать коренья и ягоды. Переждать зиму, дождаться окончания Игр…

— Не можем! — резко перебил я, поворачиваясь к нему и глядя прямо в глаза. — Мы не выживем в лесу, когда наступит настоящая зима. Без нормального теплого жилья, без серьезных запасов продовольствия на несколько месяцев, без возможности развести большой костер, чтобы не привлечь внимание дымом. Да и спрятаться здесь практически негде — территория Полигона хоть и большая, но не пустынная. Рано или поздно нас выследят — либо разведчики из Крепостей, либо охотничьи отряды, либо Твари. А покидать территорию Полигона категорически запрещено — это гарантированная смерть.

Юрий кивнул, принимая мои аргументы. Его лицо выражало разочарование — он и сам понимал бесперспективность побега, просто озвучил вариант, который наверняка обдумывал не раз за последнюю неделю. Как и многие другие кадеты, мечтающие сбежать из этого ада.

— Можно забыть про имперские амбиции и глобальные планы, — предложил Свят, задумчиво глядя в темную чащу леса. — Ограничиться лишь контролем над нашей Крепостью. Подождать месяц-два, пока все окончательно не устанут от жесткого руководства Тульского. А они устанут — это неизбежно как завтрашний восход солнца. Когда припасы начнут подходить к концу, когда начнутся первые серьезные атаки извне, когда станет ясно, что его стратегия тотальной изоляции ведет в тупик — вот тогда мы и устроим быстрый, решительный переворот. Без лишней крови и драмы. Власть сама упадет в наши руки.

— И что это даст в долгосрочной перспективе? — спросил Юрий, поворачиваясь к нему и приподнимая бровь. — Допустим, мы захватим власть в Крепости. Станем командовать полутора сотнями измученных, деморализованных кадетов. Через пару месяцев нас самих свергнут точно так же, как мы — Тульского! Начнется бесконечная череда переворотов и контрпереворотов, пока кто-то особо беспринципный не перережет четверть кадетов и не установит военную диктатуру. Или пока другие Крепости не воспользуются нашей слабостью.

— Это даст нам возможность действовать, а не сидеть сложа руки, — ответил я. — Главное, чтобы во главе Крепости встал апостольный князь, а не выскочка из мелкого рода. Тогда появится хотя бы теоретическая возможность войти в коалицию Новгородской. Я почти уверен — нет, я абсолютно уверен, что она будет вести переговоры только с апостольными наследниками, игнорируя всех остальных. Для нее и ей подобных мы — пусть младшие и менее влиятельные, но все же равные партнеры, с которыми можно иметь дело. А Тульский, Росавский, Вятский и прочие — просто выскочки, временные фигуры на шахматной доске, не заслуживающие серьезного внимания.

— Есть альтернативный сценарий, — вдруг сказал Юрий, и в его голосе появились странные, непривычные нотки. — Мы можем вообще отказаться от борьбы за власть. Полностью и окончательно. Прикинуться серыми мышками. Не ввязываться в политические разборки, не участвовать в интригах, не претендовать на лидерство. Просто тихо ждать окончания Игр.

— Есть, спать и рукоблудить по темным углам⁈ — Свят расхохотался, улегшись на траву. Его смех был искренним, почти истерическим. — Знаете что? Мне нравится этот план! Особенно третий пункт! Никакой ответственности, никаких амбиций, никаких планов по захвату мира! Просто жить сегодняшним днем и надеяться проснуться следующим утром!

Я смотрел на своих друзей — на заливисто смеющегося Свята, на улыбающегося Юрия и не мог не поддаться их иррациональному веселью. Может, от нервного напряжения, может, от абсурдности всей ситуации, но я расхохотался. Смеялся так, что слезы потекли по щекам, так, что живот заболел.

Мы валялись на мокрой от росы траве, хохоча как безумные. Три голых парня, забывшие о том, что они — орудия убийства, выкованные месяцами кровавых Игр. В эту ночь, на забытой Единым поляне, мы снова стали беззаботными мальчишками — теми, кем были до всего этого кошмара.

Вдруг меня накрыло странное, тревожное чувство — холодное, липкое, похожее на прикосновение мертвой руки к затылку. Предчувствие. Нет, даже не предчувствие — уверенность, пришедшая ниоткуда и разрастающаяся в груди тяжелым комом. Это наша последняя встреча втроем на этой поляне. Последний раз, когда мы можем позволить себе быть просто собой — не командирами, не убийцами, не носителями древних фамилий. Просто тремя парнями, которые прошли через ад и каким-то чудом сохранили способность смеяться.

Я изо всех сил старался подавить это ощущение, загнать его поглубже, чтобы оно не просочилось через нашу кровную связь. Свят и Юрий не должны были почувствовать мой страх. Не сейчас, когда они наконец позволили себе расслабиться, отпустить постоянное напряжение, забыть о завтрашнем дне.

Но образы лезли в голову сами собой, яркие и отчетливые, как видения. Свят с перерезанным горлом, захлебывающийся собственной кровью. Юрий с мечом в спине, удивленно смотрящий на острие, торчащее из груди. Я сам, стоящий над их телами, воющий от боли и одиночества.

Я тряхнул головой, прогоняя морок. Нет. Не буду думать об этом. Не сейчас. Если это действительно наша последняя беззаботная ночь, то я не испорчу ее своими страхами и дурными предчувствиями. Мы заслужили эти несколько часов счастья. Заслужили право хоть ненадолго забыть о крови, смерти и предательствах.

— Эй, Олег, ты чего завис? — Свят приподнялся на локте и с любопытством посмотрел на меня. — Выглядишь так, будто привидение увидел.

— Просто задумался о твоем революционном плане, — соврал я, заставив себя улыбнуться. — «Есть, спать и рукоблудить» — это же гениально! Войдет в историю как величайшая стратегия выживания!

Из объятий Лады меня вырвали три резких удара в дверь — громких и требовательных.

— Псковский! — раздался приглушенный голос, и удары повторились. — Открывай!

В подземелье, где единственным мерилом хода времени был пульсирующий свет Рунного камня, я потерял счет минутам. Но по накопившейся усталости в теле и жжению в глазах понял — наверху глубокая ночь, третий или четвертый час. Час, когда даже стражи на стенах начинают клевать носом, борясь с дремотой.

Лада приподнялась на локте, и в неоновом свете, просачивающемся из-под двери, ее лицо казалось восковой маской — бледной, с резкими тенями под глазами. Целительская руна выжигала силы быстрее, чем она успевала восстанавливаться, превращая некогда цветущую девушку в подобие собственной тени. Ее волосы, обычно шелковистые и блестящие, теперь висели тусклыми прядями, а кожа приобрела нездоровый желтоватый оттенок.

— Что случилось? — прошептала она, инстинктивно потянувшись к рукояти меча, который всегда держала под рукой.

— Не знаю, — ответил я, быстро натягивая рубаху и стараясь отогнать дурное предчувствие, холодной змеей скользнувшее вдоль позвоночника.

— Псковский! — голос за дверью стал еще настойчивее. — Срочный сбор у командира!

Я наклонился и поцеловал Ладу — быстро, почти целомудренно, но вложив в это прикосновение всю нежность, на которую был способен. Ее губы были сухими, потрескавшимися — еще один признак истощения от постоянного использования целительской Руны.

— Спи. Я скоро вернусь.

— Олег, — она схватила меня за руку. — У меня плохое предчувствие. Очень плохое. Как тогда, перед Прорывом!

Я замер. Лада редко говорила о предчувствиях, но когда говорила — они сбывались с пугающей точностью. Может быть, целительская Руна обострила ее интуицию, а может, научила чувствовать приближение смерти.

— Все будет хорошо, — успокоил я девчонку, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

— Не лги мне, — ее пальцы сжали мое запястье сильнее. — Мы оба знаем, что на Играх ничего не бывает хорошо. Просто береги себя. Пожалуйста!

— Я буду осторожен, — пообещал я. — И вернусь к тебе живым.

Она кивнула, но руку не отпустила. Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга, обнявшись в полумраке подземелья, под мертвенным светом Рунного камня. Наконец она разжала пальцы.

— Иди. Не заставляй их ждать.

Я выбежал на винтовую лестницу, и за шиворот проник холод и сырость. Факелы в держателях чадили сильнее обычного — за прошедшую неделю масло закончилось, и мы заменили его животным жиром. Дым щипал глаза и горло, оставляя на языке прогорклый привкус.

Четвертый этаж встретил меня гулом голосов — все командиры отрядов собрались в апартаментах Тульского, пока сам хозяин совещался с разведчиками за плотно закрытой дверью соседней комнаты. Из-за двери не доносилось ни звука — они говорили очень тихо, поэтому лица кадетов были обеспокоенными и напряженными.

Комнату освещали факелы в железных держателях — их было не меньше дюжины, но даже их объединенного света едва хватало, чтобы разогнать густые тени по углам. Дым поднимался к закопченному потолку и клубился там полупрозрачной дымкой. В воздухе висел запах прогорклого жира, пота и немытых тел.

На столе лежала карта, пометок углем на ней стало больше. Крестики отмечали места встреч с чужими разведчиками, кружки — районы охоты, волнистые линии — маршруты патрулей. Некоторые пометки были свежими, сделанными буквально час назад.

Командиры сгрудились вокруг стола, и в оранжевом свете факелов их лица казались желто-оранжевыми масками из воска — застывшими, напряженными, с резкими тенями под глазами. Они были полностью вооружены, словно собрались на войну, а не на совещание.

— И долго мы будем ждать его величество? — проворчал Илья Туровский, массируя затекшую шею. — Полчаса торчим здесь как идиоты, а он там с разведчиками шепчется. Может, стоит поделиться информацией со всеми? Или мы недостойны знать, что происходит?

— Заткнись, Туровский, — огрызнулась Млада Яросская, не поворачивая головы от карты, которую изучала. — Если Тульский решил сначала допросить разведчиков отдельно, значит, на то есть причины. Может, информация настолько важная, что он хочет убедиться в ее достоверности. Или ты думаешь, что знаешь лучше?

— Я думаю, что мы имеем право знать, что происходит! — парировал Илья, и его голос стал громче. — Мы же не безруни, чтобы нам потом готовые решения спускали! Мы командиры, черт возьми! У каждого из нас по отряду бойцов, за которых мы отвечаем!

— А я считаю, что ты слишком много думаешь, — проворчал кто-то из командиров. — Тульский — наш лидер. Мы сами его выбрали. Так что сиди и жди, как все остальные.

Начиналась привычная перепалка, которая в последнее время вспыхивала по любому поводу. Нервы у всех были на пределе, а ночной сбор только добавил масла в огонь. Голоса становились все громче, жесты — резче. Кто-то уже поднялся со своего места, сжимая кулаки.

Дверь в соседнюю комнату распахнулась с таким грохотом, что все разговоры мгновенно стихли. Тяжелая дубовая створка ударилась о стену, и на пол посыпались каменные крошки. На пороге стоял Тульский, и вид у него был удивленный. Не встревоженный, не испуганный, не воодушевленный — а именно удивленный. Словно он услышал нечто настолько неожиданное, что не знал, как на это реагировать.

За его спиной маячили трое разведчиков — парни, чьих имен я так и не удосужился запомнить. Двухрунники, пушечное мясо, расходный материал. Они выглядели измученными — грязные, в порванной одежде, с царапинами на лицах и руках. Один прихрамывал, другой держался за бок. Но сейчас они были самыми важными людьми в Крепости, потому что принесли важную информацию.

Тульский прошел к столу неспешным шагом человека, обдумывающего каждое слово, которое собирается произнести. Его туфли гулко стучали по деревянному полу, и в тишине этот звук казался оглушительным. Выглядел он все хуже и хуже: кожа натянулась на скулах, лихорадочно блестящие глаза провалились в глубокие глазницы, губы стали тонкой бескровной полоской. После смерти Бояны он похудел килограммов на десять, и теперь его одежда висела на нем как на вешалке.

— У меня для вас весьма необычные новости, — начал он, растягивая слова. — Настолько необычные, что я до сих пор не уверен, стоит ли им верить. Возможно, это ловушка. Возможно — невероятная удача.

Он сделал паузу, обводя нас тяжелым взглядом. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают факелы и где-то капает вода — мерно, монотонно, отсчитывая секунды. Кто-то нервно кашлянул, и звук прозвучал как выстрел в тишине.

— Рассказывай, Алень, — велел Тульский одному из разведчиков. — Повтори все, что говорил мне. Слово в слово. Ничего не упускай.

Парень — невысокий, щуплый двухрунник, с мышиным лицом и бегающими глазками — сделал шаг вперед. Он явно нервничал, находясь в центре внимания стольких командиров, и несколько раз сглотнул, прежде чем заговорить. Его кадык дергался вверх-вниз как поплавок на воде.

— Мы патрулировали западный сектор, как обычно, — начал он дрожащим голосом. — Я, Дарен и Завид. Дошли до старой просеки, той, что ведет к границе с двенадцатой Крепостью. Знаете, где три дуба растут треугольником? Там еще ручей пересыхающий рядом…

— К делу! — прервал его Тульский, поморщившись.

— Ворота, — выпалил разведчик. — Внешние ворота двенадцатой Крепости. Они открыты. Обе створки распахнуты, и никого на стенах. Ни часовых, ни патрулей. И купол не работает…

По комнате прокатился удивленный ропот. Открытые ворота? Отключенный защитный купол? Это было равносильно самоубийству. Ночью, когда Твари наиболее активны, оставить Крепость без защиты означало подписать смертный приговор всем, кто внутри. Командиры начали перешептываться, и гул голосов становился все громче.

— Тишина! — Тульский поднял руку. — Дайте ему закончить!

— Мы подождали, — продолжил разведчик, вытирая пот со лба. — Минут двадцать. Думали, может, это временно. Может, у них проблемы с камнем, и они его перезапускают. Но ничего не изменилось. Тогда Завид предложил все проверить…

— Ты уверен насчет купола? — резко спросил Аскольд. — Может, он был просто ослаблен, полупрозрачен? На большом расстоянии это сложно определить.

— Нет, командир, — разведчик покачал головой. — Мы проверили. Бросили камни — они свободно пролетели через открытые ворота. Никакого сопротивления, никакого свечения. Потом Дарен прошел через границу. Там, где должен был быть купол. Прошел и вернулся. Купола нет вообще.

— А что внутри? — спросил я, чувствуя, как нарастает тревога. — Вы заходили в Крепость?

Разведчик посмотрел на меня, и его глаза снова забегали.

— Мы подошли к воротам. Заглянули внутрь. Пусто. Абсолютно пусто. Ни души во внешнем дворе. Факелы в держателях догорели и потухли. Внутренние ворота тоже открыты — виден внутренний двор, и там то же самое.

— А вы внутрь заходили? — повторил мой вопрос Аскольд.

Разведчик отрицательно покачал головой, и на его лице появилось выражение стыда.

— Побоялись, — выдавил он. — Слишком уж это похоже на ловушку. Открытые ворота, никакой защиты, полная тишина внутри… Словно нас специально заманивают. Мы обошли Крепость по периметру. Никаких признаков жизни. Ни огней в окнах башен, ни дыма из труб, ни звуков. Словно все внутри мертвы. Или…

— Или ушли, — задумчиво произнес Тульский. — Покинули Крепость по какой-то причине. Всей командой. Добровольно или под принуждением.

— Куда ушли? — скептически спросила Милослава, спрыгивая со стола. — В лес? Осенью, когда ночи становятся все холоднее? Без припасов и теплого жилья? Это самоубийство. Даже если днем в лесу еще можно выжить, ночью холод и Твари доберутся до любого.

— Может, их выманили, — предположил Горица. — Заставили покинуть Крепость, а потом перебили в лесу. Устроили засаду.

— Тогда где следы боя? — возразил Аскольд, подходя к карте. — Мои люди прочесывают окрестности каждый день. Если бы там произошла резня с участием полутора сотен человек, мы бы нашли следы. Кровь, тела, оружие, хоть что-то. Но ничего подобного не было.

— А если их увели? — предположила Горица, отворачиваясь от окна. — Взяли в плен и увели в другую Крепость?

— Полторы сотни пленных? — Милослава фыркнула. — Это же целая армия. Как их контролировать? Чем кормить? Где держать? И главное — зачем? Проще перебить на месте, чтобы получить Руны.

Споры разгорелись с новой силой. Каждый выдвигал свою версию произошедшего, и каждая звучала безумнее предыдущей. Массовое самоубийство — но зачем? Эпидемия, выкосившая всех до единого — но где тела? Нападение особо мощной Твари — но почему нет следов разрушений? Предательство изнутри — но кто предал и кому? Альянс с другой Крепостью — но тогда почему бросили свою?

— Тишина! — рявкнул Тульский, ударив кулаком по столу. — Мы можем гадать до утра, но это ничего не даст. Факт остается фактом — соседняя Крепость открыта и, похоже, пуста. Вопрос в том, что мы будем с этим делать. И будем ли.

Он обошел стол, и его тень заметалась по стенам в свете факелов.

— Есть несколько вариантов, — продолжил он, загибая пальцы. — Первый — игнорировать. Продолжать сидеть в своей Крепости и ждать развития событий. Но тогда двенадцатую займет кто-то другой, и мы упустим возможность.

— Какую возможность? — спросил кто-то.

— Возможность удвоить наши ресурсы! — Тульский повысил голос. — Две Крепости — это двойная территория для охоты. Это запасные укрепления на случай осады. Это возможность маневра, которой у нас сейчас нет!

— И это необходимость защищать два объекта вместо одного, — возразил Аскольд. — Разделение сил. Уязвимость для атаки. Мы едва справляемся с защитой одной Крепости, а ты предлагаешь взвалить на себя защиту еще одной?

— А если это ловушка? — добавил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Слишком все неправдоподобно — открытые ворота, никакой охраны. Словно нас специально приглашают войти. Красивая наживка.

— Ловушка или нет, но упускать такой шанс глупо, — вмешался Илья Туровский, вскакивая со своего места. — Если мы не займем Крепость, это сделают другие. Росавский со своей десятой Крепостью ближе всех к Вятскому. Или коалиция Новгородской пошлет отряд. И тогда мы окажемся в еще худшем положении!

— Можно выслать усиленную разведгруппу, — предложила Горица. — Человек двадцать. Пусть войдут, осмотрятся, проверят каждый угол. Если чисто — займем. Если ловушка — хотя бы будем знать.

— И потеряем двадцать бойцов, если это действительно западня, — возразил Аскольд. — Мы не можем позволить себе такие потери.

— А может, просто разграбить ее и уйти? — предложила Милослава. — Забрать все ценное — оружие, припасы, если они там остались. И вернуться в свою Крепость.

— И оставить пустые стены для других? — Аскольд закатил глаза. — Гениально! Мы сделаем за них всю грязную работу — проверим на наличие ловушек, а потом подарим им готовую Крепость!

Спор разгорался все сильнее. Командиры перебивали друг друга, голоса становились все громче, жесты — резче. Факелы трещали, отбрасывая мечущиеся тени, и казалось, что сами стены участвуют в споре, меняя очертания в пляшущем свете.

— Может, Рунный камень истощился? — внезапно произнес я, и споры на мгновение стихли. Все головы повернулись ко мне. — Раньше, чем мы рассчитывали. Они исчерпали заряд, остались без защиты и ушли к союзнику. Без защитного купола Крепость — просто каменная тюрьма.

— Есть еще вариант, — медленно произнес Тульский, и все снова повернулись к нему. — Массовое дезертирство. Вятский потерял контроль над командой. Начался бунт, возможно, с жертвами. Выжившие разбежались кто куда. Сильнейшие ушли в лес, преследую слабых мятежников…

— Но куда они могли уйти? — спросила Млада. — Территория Полигона ограничена. Рано или поздно их бы нашли.

— Если они еще живы, — мрачно добавил Аскольд.

Тульский молчал, глядя на карту. Его палец медленно двигался от нашей Крепости к двенадцатой, прочерчивая невидимую линию. Пятнадцать километров через лес. При быстром марше — два часа туда, столько же обратно. До рассвета можно успеть.

— Неужели Вятский совершил фатальную ошибку в самом начале второго этапа? — задумчиво произнес Тульский, потирая виски. — Кто-нибудь его знает? Что он за человек?

Ответом ему было молчание. Никто из присутствующих не был знаком с командиром двенадцатой Крепости. Мы знали только имя — Лука Вятский — и то, что он не принадлежал к апостольным родам. Такой же удачливый выскочка, как Тульский и Росавский.

— Никто? — Тульский обвел нас взглядом.

Повисла неловкая тишина. А затем дискуссия возобновилась с новой силой. Командиры разделились на два лагеря — одни призывали к осторожности, другие — к решительным действиям. Аргументы летали как стрелы:

— Это наш шанс! Упустим — пожалеем!

— Это ловушка! Войдем — погибнем!

— Нужно больше информации!

— Нет времени на разведку! Другие опередят!

— Мы не можем защищать две Крепости!

— Мы не можем упустить такую возможность!

— Хватит! — внезапно рявкнул Тульский, и его окрик прозвучал как удар хлыста. — Мы так будем орать друг на друга до утра!

Он выпрямился, расправил плечи, и сразу стал выше. В этот момент я увидел в нем того лидера, которым он мог бы стать, если бы не потеря Бояны.

— Ситуация странная, это факт. Возможность ловушки я не отрицаю. Но…

Он замолчал, и я увидел в его глазах то, чего не видел с момента смерти Бояны — проблеск интереса к жизни. Словно эта загадка, эта возможность действовать пробудила в нем интерес к жизни.

— Жаль упускать шанс, — закончил он. — Если двенадцатая Крепость действительно пуста, а мы будем сидеть и бояться собственной тени, то ее займут другие. Росавский и его десятая Крепость ближе всех к Вятскому. Если они опередят нас…

Тульский встал, и его тень метнулась по стене, на мгновение накрыв половину комнаты. Он подошел к окну и какое-то время смотрел в темноту. Потом резко развернулся.

— Решено! — объявил он тоном, не терпящим возражений. — Формируем усиленный отряд и выдвигаемся немедленно. Пока ночь, пока другие спят или еще не знают о ситуации. К рассвету мы должны либо занять Крепость, либо выяснить, что там произошло.

Несколько командиров открыли рты, чтобы возразить, но Тульский поднял руку, застаив их замолчать.

— Решение принято! Обсуждения закончены!

Он начал быстро отдавать распоряжения, указывая пальцем на командиров.

— Аскольд, Горица, Туровский, Яросская — вы идете со мной. Берите только лучших бойцов, по пять человек от каждого отряда. Трех- и четырехрунники в приоритете. Остальные остаются защищать нашу Крепость под командованием Милославы.

Милослава недовольно нахмурилась, явно считая, что ее место в авангарде, а не в тылу, но промолчала. Она понимала необходимость оставить сильного командира для защиты основной базы.

Тульский повернулся ко мне.

— Олег, ты идешь с нами, — сказал он после короткой паузы. — Нужно проверить их Рунный камень. Понять, почему купол не работает. Возможно, они действительно лишились защиты и уже перебили друг друга или кем-то из соседей. Или камень можно реактивировать, и тогда мы получим защищенную вторую базу.

— Я возьму с собой Тверского и Ростовского, — заявил я, глядя Тульскому прямо в глаза. — Парни засиделись в Крепости, им нужно размяться. Заодно прикроют мою задницу.

В комнате повисла напряженная тишина. Все поняли, что я поставил условие, хотя и попытался смягчить его шуткой. Тульский молча буравил меня недовольным взглядом. С одной стороны, брать Ростовского — риск. Ненависть Тульского к убийце Бояны никуда не делась, она просто была загнана глубоко внутрь. С другой — отказать означало потерять меня, а без хранителя Рунного камня поход терял смысл.

— Дельная мысль, — наконец кивнул Тульский, решив не терять лицо перед подчиненными. — Хранитель камня слишком ценен, чтобы рисковать им без надежного прикрытия. Бери своих. Но помни — ты нужен нам живым. В первую очередь — ты!

Тульский еще раз обвел всех тяжелым взглядом.

— Через пятнадцать минут у ворот, — приказал он. — Идем налегке. Если к завтраку никто не вернется — считайте нас мертвыми. Крепость не покидайте. Усиливайте оборону и готовьтесь к худшему. Понятно?

— Так точно, — кивнула Милослава, и в ее голосе прозвучали стальные нотки.

Командиры начали расходиться, и комната наполнилась топотом ног, лязгом оружия, обрывками разговоров. Все спешили — пятнадцать минут едва хватит, чтобы разбудить бойцов, вооружиться и собраться у ворот.

Я спустился к Святу и Ростовскому, которые ждали меня на лестнице. Через кровную связь я чувствовал их напряжение и любопытство.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Свят, хватая меня за рукав.

Я коротко пересказал ситуацию. С каждым словом их лица становились все мрачнее.

— Не нравится мне это, — покачал головой Ростовский, когда я закончил.

— Будем держаться вместе, — сказал я. — Ни на шаг друг от друга. И будем готовы к предательству с любой стороны.

— Один за всех… — начал Свят, протягивая руку.

— И все за одного, — закончили мы, накрывая его ладонь своими.

Я спустился в подземелье попрощаться с Ладой. Она не спала — сидела на краю лежанки, и в неоновом свете Рунного камня ее лицо казалось прозрачным, словно высеченным из льда. На коленях у нее лежал обнаженный меч, и она медленно водила по лезвию тонкими пальцами — движения были механическими, словно она делала это во сне.

— Ты уходишь, — это был не вопрос, а констатация факта.

— Ненадолго, — я присел рядом и обнял ее за плечи, чувствуя, как она дрожит. — К утру вернусь. Может, раньше.

— Возвращайся, — Лада положила голову мне на плечо, и я почувствовал влагу на шее — она плакала беззвучно. — И будь осторожен. Пожалуйста. У меня очень плохое предчувствие. Как перед смертью брата.

Упоминание ее брата-близнеца, которого я убил на арене в первые недели Игр, резануло по сердцу. Мы не говорили об этом, но тень его смерти всегда стояла между нами.

Я поцеловал ее — долго, нежно, стараясь вложить в поцелуй все, что не мог выразить словами. Любовь, благодарность за спасение, обещание бороться за жизнь изо всех сил.

— Я вернусь, — повторил я, поднимаясь. — Обещаю.

— Олег! — окликнула меня Лада, когда я стоял в двери. — Если что-то пойдет не так… Если придется выбирать… Выбери жизнь…

Я кивнул и вышел из комнаты.

У ворот уже собирался отряд. Тридцать человек — пятая часть боеспособных кадетов Крепости. Все в полном вооружении, с факелами в руках, с мрачными, решительными лицами.

— Все в сборе — выходим! — скомандовал Тульский. — Марш-бросок в полной тишине. Никаких лишних звуков, никаких разговоров. Если встретим патрули других Крепостей — обходим, не вступая в бой. Наша цель — двенадцатая Крепость, и ничто не должно нас отвлекать. Если нападут Твари — отбиваемся быстро и тихо. Никаких героических подвигов, никакой охоты за дополнительными рунами. Понятно?

Отряд ответил согласным гулом.

Массивные створки ворот медленно открылись, являя ночную тьму за пределами защитного купола. Я ослабил барьер, создавая проход, и мы двинулись вперед — тридцать рунников, идущих в ночь навстречу неизвестности.

Лес вокруг казался мертвым. Ни птичьего крика, ни шороха зверей, ни жужжания насекомых — только звуки наших шагов и шелест листвы под ногами. Даже ветер стих, словно природа затаила дыхание. Иногда в темноте мелькали огоньки — глаза ночных хищников или Тварей низких рангов, но они держались на расстоянии, чувствуя силу нашего отряда.

Мы продвигались к цели плотной группой, держась близко друг к другу. Свят шел слева от меня, Юрий — справа. Через кровную связь я чувствовал их напряжение, их готовность к бою. Мы синхронизировали дыхание, превращаясь в единый организм, готовый реагировать на любую угрозу. Последний отрезок пути мы преодолели почти бегом.

— Стоп! — тихо скомандовал Аскольд, шедший впереди разведчиков. — Крепость.

Мы вышли на опушку леса, и передо мной открылся вид на двенадцатую Крепость. В предрассветных сумерках ее стены казались костями мертвого великана — белесые, голые, лишенные жизни. Никакого неонового мерцания защитного купола, никаких огней в окнах башен, никакого дыма из труб. И ворота — распахнутые настежь, словно беззубый рот мертвеца, черная дыра, ведущая в неизвестность.

Тишина была абсолютной. Из-за приоткрытых створок не доносилось ни звука. Ни стона, ни шепота, ни даже ветра. Только поскрипывали петли качающихся на ночном ветру ворот — мерно, монотонно, как погребальный колокол.

Мне это категорически не нравилось. Я чувствовал опасность нутром, но аур кадетов я не чувствовал — если они и прятались внутри или в окрестностях, то слишком далеко, а их руны не были активированы.

Тульский обернулся к разведчикам — тем троим, что обнаружили пустую Крепость.

— Вы первые, — приказал он. — Проверьте ворота и внутренний двор. Если все чисто — подадите сигнал.

Разведчики переглянулись, их глаза снова забегали, а в глазах мелькнула неуверенность. Секунду спустя, парни медленно двинулись к воротам, держа мечи наготове, и через несколько минут за приоткрытыми створками ворот.

Мы ждали, затаив дыхание. Минута, две, три…

Наконец один из них высунулся из-за створки и подал знак — все чисто. Внутренние ворота тоже открыты.

— Вперед! — скомандовал Тульский. — Держите оружие наготове!

Мы обнажили мечи и бросились к воротам. Если это была ловушка, то мы шли прямо в нее, летели, как мухи на мед.

Все это отчетливо воняло дерьмом. Каждая клеточка моего тела кричала об опасности. Но я бежал вместе со всеми, потому что выбора не было. Потому что остановиться означало показать трусость. Потому что мои братья по крови были рядом, и я не мог их бросить.

Мы пробежали через ворота и оказались во внешнем дворе. Он был пуст. Вокруг не было ни души. Только наши тени, мечущиеся в лунном свете, и эхо наших шагов, отражающееся от древних стен. Внутренние ворота тоже были открыты. За ними виднелся внутренний двор — такой же пустой, как и внешний.

Когда все кадеты собрались в центре двора, ворота начали закрываться, а над головой вспыхнул Рунный купол.

Мои худшие опасения оправдались — мы оказались в западне.

Массивные створки внешних ворот начали медленно, но неумолимо смыкаться за нашими спинами, отрезая путь к отступлению с неумолимостью палача, опускающего топор на плаху. Древний механизм работал безупречно — кто-то явно наблюдал за нами и ждал, когда все окажутся в ловушке. Внутренние ворота тоже пришли в движение, и их тяжелые створки заскрипели в унисон с внешними. Мышеловка захлопывалась с двух сторон одновременно, превращая двор Крепости в каменный колодец.

Над головой вспыхнуло неоновое марево защитного купола — яркое, плотное, непроницаемое, похожее на северное сияние, спустившееся с небес. Голубая полусфера накрыла Крепость, окончательно превратив нас из охотников в загнанную дичь.

— Отступаем! — рявкнул Тульский, и его голос ударил по барабанным перепонкам, снимая оцепенение. — К внешним воротам! Быстро!

Но было уже поздно. Я это понял еще до того, как первые кадеты бросились к воротам. Они почти закрылись, осталась лишь узкая щель шириной с ладонь, через которую не протиснулся бы даже ребенок. Несколько парней навалились на створки, надеясь остановить их движение, но с таким же успехом они могли бы пытаться голыми руками сдвинуть каменную стену.

Досада и злость обожгли меня горячей волной. Мы попались как последние идиоты, как неопытные новички, поверив троим разведчикам, которые привели нас прямиком в западню. Вся операция была спланирована заранее — от момента, когда эти трое «обнаружили» открытые ворота и пустую Крепость, до секунды, когда последний из нас вошел во двор. Нас вели как баранов на бойню, а мы послушно шли, ослепленные жадностью и возможностью легкой наживы.

Я резко обернулся, и в предрассветных сумерках увидел, как эти трое — Алень, Дарен и Завид скачками перемещались к воротам, ведущим во внутренний двор. Их силуэты мелькали в воздухе, появляясь и исчезая словно призраки. Предатели бежали к своим настоящим хозяевам.

— За ними! — крикнул я, и рунная сила хлынула по венам расплавленным золотом, наполняя тело привычным жаром.

Мир вокруг замедлился и превратился в серию статичных картинок, между которыми я перемещался. Пространство схлопывалось и на долю секунды переставало существовать — не было ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы, ни звуков, ни запахов. Только ощущение стремительного полета. А затем я появлялся в десятке метров от первоначальной позиции и сразу делал следующий скачок.

Свят и Юрий двигались рядом — я чувствовал их присутствие даже не оборачиваясь. Через кровную связь их эмоции вливались в меня горячими волнами — ярость Свята, яркая и обжигающая как пламя; холодная решимость Юрия, острая как лезвие бритвы.

Мы настигли троих предателей во внутреннем дворе, когда они уже почти добежали до группы вооруженных кадетов, выстроившихся полукругом у входа в главную башню. Защитники Крепости — около сотни парней и девчонок в полном вооружении стояли, обнажив мечи.

Сначала нам пришлось разобраться с четверкой кадетов, которые как раз заканчивали закрывать внутренние ворота. Они отчаянно спешили и прилагали все силы, чтобы запереть нас в каменном мешке.

Первый часовой даже не успел обернуться. Мой клинок прошел между ребрами и показался из груди, обрызгав ворота кровью. Парень дернулся, из его горла вырвался влажный хрип, больше похожий на бульканье, и он рухнул лицом вниз.

Второго убил Свят. Он сделал выпад мечом на уровне шеи, и голова кадета покатилась по камням, оставляя кровавый след, похожий на роспись безумного художника. Лицо мертвеца застыло в выражении абсолютного недоумения — он так и не понял, что произошло, не успел осознать момент собственной смерти. Его тело сползло по дубовым доскам, заливая их кровью из обрубка шеи, а затем рухнуло на колени и завалилось набок.

Юрий расправился с третьим своим фирменным приемом — классический удар снизу вверх, от паха до горла, разрубающий человека почти пополам. Запах крови и дерьма ударил в ноздри, вызвав рвотный рефлекс, который я подавил усилием воли. На Играх привыкаешь ко всему, но только не к вони, обычно сопровождающей смерть.

Четвертый часовой оказался умнее товарищей — он попытался сбежать, бросив меч и метнувшись в сторону. Я настиг его одним скачком и нанес удар сбоку. Лезвие вошло в череп как нож в масло, раскроив его пополам до самой переносицы. Тело парня дернулось в последней судороге и обмякло.

Разведчиков-предателей мы настигли мгновение спустя, прямо на глазах у застывших в шоке защитников Крепости. Алень обернулся и открыл рот, но слова захлебнулись в крови, когда лезвие Свята прошло через его горло.

Дарен оказался бойцом — он успел выхватить меч и даже попытался поставить блок. Но против шестирунника у простого двухрунника нет шансов. Я пробил его блок, отсек руку, державшую меч, и пронзил грудную клетку. Парень попытался закричать, но из разрубленной груди вырвался только влажный хрип.

Завид споткнулся, упал на колени, и Юрий обезглавил его одним точным движением, даже не замедлившись. Голова покатилась к ногам защитников Крепости, и на мертвом лице застыло выражение абсолютного ужаса.

Парни и девчонки оцепенели, глядя на развернувшуюся кровавую бойню. В их глазах ясно читался шок — они явно не ожидали, что жертвы окажутся настолько опасными, что трое кадетов за считанные секунды уничтожат семерых.

Пользуясь их замешательством, мы бросились вперед. В центре полукруга защитников стоял командир Крепости — Лука Вятский. Невысокий, коренастый парень с бычьей шеей и маленькими глазками, утонувшими в мясистом лице. На его запястье светились четыре руны — серьезный противник для большинства, но не для меня.

За спиной раздался воинственный клич — наши товарищи наконец оставили попытки выбраться из Крепости и присоединились к нам. Они преодолели полуоткрытые ворота и неслись вперед как лавина, сметающая все на своем пути.

Наша атака была самоубийственной — тридцать против сотни. Любой здравомыслящий человек сказал бы, что это безумие. Но у нас не было выбора. Нас заманили сюда, чтобы убить и собрать урожай рун с наших трупов, и потому у нас был единственный шанс выжить — внести хаос в их ряды, сломать их план, превратить организованную бойню в беспорядочную драку, где наше превосходство в рунах даст преимущество.

Я активировал все шесть рун, и неоновое свечение окутало мое тело как вторая кожа. Мир замедлился еще сильнее, превратившись в последовательность застывших кадров.

Вятский отреагировал с опозданием, словно не мог поверить, что его идеальный план рушится на глазах. Когда его командиры уже корчились в предсмертных судорогах, он наконец активировал руны и поднял меч. Его движения были казались замедленными — четыре руны не могли дать ему ту силу и скорость, которую мне дарили шесть.

Он попытался атаковать — нанес размашистый удар сверху, вложив в него всю силу четырех рун. С другим противником это могло бы сработать. Но для меня он был слишком медленным, слишком предсказуемым. Я ушел в сторону легким движением, почти танцевальным па, и его меч со свистом рассек воздух там, где мгновение назад была моя голова. Инерция удара развернула его, открывая незащищенную спину.

Но убивать его было нельзя — во всяком случае, мне. Это была привилегия Свята или Юрия, которым были нужны руны. Поэтому я просто Вятского рукоятью меча в висок — достаточно сильно, чтобы оглушить, но недостаточно, чтобы убить. Он покачнулся, выронил меч, но устоял на ногах.

Это была его последняя ошибка. Свят ударил снизу вверх, пробивая живот и пронзая клинком сердце. Вятский дернулся, и удар Тверского развернул его ко мне лицом. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался кровавый пузырь. На белом как мел лице застыло выражение абсолютного недоумения — он так и не понял, как жертвы превратились в палачей, как идеальная ловушка обернулась катастрофой.

Тульский ворвался в самую гущу боя. Он сражался как одержимый — может быть, вымещал злость за то, что попался в ловушку, может быть, просто выплескивал накопившуюся после смерти Бояны ярость. Он перемещался по полю брани подобно призраку и его меч разил без промаха.

Мы тоже сражались как берсерки, опьяненные кровью и адреналином. Кровная связь превратила нас в идеальную машину смерти — мы чувствовали движения друг друга на уровне инстинктов, предугадывали атаки за доли секунды до их начала, прикрывали спины друг друга, не оборачиваясь. Когда Свят атаковал слева, я автоматически смещался вправо, давая ему пространство для маневра. Когда Юрий уходил в прыжок, мы со Святом прикрывали зону его приземления. Мы двигались как единый организм с тремя парами рук и ног.

Защитники двенадцатой Крепости оказались слабее, чем мы ожидали. После того как пали их лучшие бойцы — командиры и трехрунники, на поле боя остались в основном двухрунники. Они превосходили нас числом в два раза, но количество рун на запястьях решало все.

Перелом в сражении произошел быстро. Я почувствовал его раньше, чем увидел — изменение в эмоциональном фоне противников, волна паники, прокатившаяся по их рядам. Защитники двенадцатой Крепости дрогнули.

Сначала они пятились, все еще пытаясь держать строй, размахивая мечами в попытке защититься. Два оставшихся в живых Командира пытались остановить отступление, но было поздно. Строй защитников Крепости рассыпался как карточный домик. Кадеты превратились в неорганизованную толпу и хлынули к башне.

Они рассчитывали укрыться за мощными стенами, запереться изнутри, переждать первый натиск, перегруппироваться. Но произошло невероятное — массивные двери башни захлопнулись прямо перед носом бегущих. Их же товарищи, те которые успели забежать внутрь первыми, заперлись, оставив остальных снаружи.

Кадеты колотили кулаками в дубовые створки, оставляя кровавые отпечатки. Кричали, умоляли впустить, называли имена тех, кто был внутри, напоминали о дружбе, о совместных тренировках, о данных обещаниях. Но их товарищи остались глухими к мольбам, а двери — закрытыми.

Медленно, не веря в происходящее, они повернулись к нам. В глазах парней и девчонок читался животный страх, первобытный ужас существ, осознающих неизбежность смерти.

Тульский поднял окровавленный меч, готовясь отдать приказ добить оставшихся. Клинок дрожал в его руке — не от усталости, а от едва сдерживаемой ярости. В его глазах не было жалости — после смерти Бояны он стал способен на любую жестокость. Его губы уже раскрылись для команды «убить», когда я положил руку ему на плечо.

— Подожди, — тихо сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя адреналин все еще бурлил в крови, заставляя сердце биться как сумасшедшее. — Послушай…

Тульский повернулся ко мне, и на его залитом кровью лице появилось выражение бешенства. Кровь стекала с его лба, капала с подбородка, превращая Ярослава в подобие демона из древних легенд.

— Они заманили нас в ловушку! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, брызгая слюной. — Хотели убить всех до единого! Хотели собрать наши руны как удов урожай! И ты предлагаешь их пощадить?

— Я предлагаю подумать о будущем, — ответил я, не отводя взгляда. — У нас сто пятьдесят человек на две Крепости. Этого едва хватит для обороны одной, не говоря уже о двух. Каждая пара рук на счету. Нам нужны люди, способные держать меч, нести караул, охотиться.

— Они предатели! Предатели и убийцы!

— Они выполняли приказы своего командира, — возразил я, кивая на обезглавленный труп Вятского, валявшийся в луже собственной крови. — Который теперь мертв. Как и все, кто мог бы возглавить сопротивление. Остались только перепуганные двухрунники, которые будут рады остаться в живых на любых условиях.

— Откуда такая уверенность? — Тульский сузил глаза. — Может, они затаили злобу и воткнут нож в спину при первой возможности?

— А может, будут служить верно из благодарности за сохраненную жизнь, — парировал я. — В любом случае, без гарнизона эта Крепость бесполезна. Пустые стены не имеют ценности. Нам нужны люди для их защиты.

Тульский замолчал, переваривая мои слова. Он сомневался и обдумывал последствия предложенного мной решения — жажда мести боролась с холодным расчетом. Наконец расчет победил.

— Срань Единого, — выплюнул он. — Если хоть один из них предаст — я лично вырежу их всех, а потом займусь тобой. Ясно?

— Предельно, — кивнул я, не желая вступать в спор.

Тульский отвернулся и сделал шаг вперед, поднимая окровавленный клинок к небу. Кровь стекала по лезвию темными ручейками и капала на камни. Он выпрямился, расправил плечи, превращаясь из усталого парня в командира, и заговорил — громко, четко, так, чтобы слышали все.

— Я Ярослав Тульский, командир восьмой Крепости! Слушайте меня внимательно, ибо повторять не буду!

Перепуганные кадеты двенадцатой Крепости сжались еще сильнее, словно пытаясь слиться с каменной стеной за спинами. Некоторые закрыли глаза, ожидая смертельного приговора.

— Ваш командир мертв! — Тульский указал мечом на обезглавленный труп Вятского. — Ваши лучшие бойцы уже в чертогах Единого! Они подготовили ловушку для нас, но сами в нее и угодили! Такова цена предательства и коварства!

Он сделал паузу, обводя кадетов тяжелым взглядом, давая словам осесть в их сознании.

— Но я не виню вас, — голос Тульского смягчился. — Вы выполняли приказы, как и положено воинам. Вы защищали свою Крепость, как велел долг. В этом нет бесчестья. Бесчестье — в ударе в спину. Но это вина ваших мертвых командиров, не ваша.

Некоторые из кадетов подняли головы — в их глазах загорелась робкая искра надежды.

— Мы пришли сюда не как завоеватели, — продолжил Тульский. — Мы пришли узнать, что случилось с вами. Пришли помочь, если это необходимо. Наши разведчики, те самые предатели, чьи трупы сейчас лежат на этих камнях, сообщили, что Крепость пуста, что ворота открыты, что купол не работает. Мы думали, что вам нужна помощь.

Он опустил меч, воткнув его острием в щель между камнями. Клинок задрожал, издав тихий звон.

— Однако я готов забыть об этом. Война делает из нас чудовищ, заставляет совершать поступки, за которые будет стыдно всю оставшуюся жизнь. Я это понимаю. И потому предлагаю вам выбор.

Тульский поднял руку, показывая на открытые внутренние ворота, за которыми виднелся внешний двор.

— Первый вариант — вы можете уйти. Прямо сейчас. Покинуть Крепость и шагать куда глаза глядят. В лес, к другим Крепостям, хоть в чертоги Единого. Я гарантирую вам безопасный проход. Никто не тронет вас, никто не ударит в спину.

В толпе началось движение. Кадеты перешептывались, обмениваясь встревоженными взглядами. Уйти в лес, без защиты стен, без нормальных запасов на приближающуюся зиму — это почти верная смерть.

— Второй вариант, — Тульский повысил голос. — Вы присоединяетесь к нам. Становитесь частью объединенной команды двух Крепостей под моим командованием. Равные среди равных. Никакого рабства, никаких унижений, никакой мести за сегодняшнее. Вы будете нести те же повинности, что и все кадеты — охрана, охота, хозяйственные работы. Будете есть из общего котла — когда в нем что-то будет. Спать под общей крышей, сражаться плечом к плечу с нами против общих врагов.

Он замолчал, давая время обдумать предложение.

— Но знайте — если примете второе предложение, пути назад не будет. Предательство будет караться смертью. Немедленной и мучительной. Дезертирство — смертью. Неподчинение приказам — смертью. Попытка поднять бунт — смертью всех заговорщиков. Я не добрый командир, я справедливый. И требую абсолютной лояльности!

— А что будет с теми, кто в башне? — крикнул кто-то из толпы. — Они заперли двери! Оставили нас умирать! Предали!

— Если они откроют двери и сложат оружие, то окажутся перед выбором, как и вы, — ответил Тульский. — Если будут сопротивляться — умрут. Все предельно просто!

— Как мы можем тебе верить? — выкрикнула девушка с окровавленной повязкой на голове. — Вы убили нашего командира! Вырезали пятую часть гарнизона!

— Ваш командир хотел убить меня и всех моих людей, — парировал Тульский. — Это война. На войне убивают или умирают. Вятский сделал свой выбор и проиграл. Теперь выбор за вами.

Наступила тишина, нарушаемая только стонами раненых и треском догорающих факелов. Десятки пар глаз смотрели на Тульского, на нас, залитых кровью и все еще сжимающих окровавленные мечи, и на трупы своих товарищей. В головах кадетов шла лихорадочная работа мысли — взвешивались шансы, просчитывались варианты, боролись инстинкт самосохранения и остатки арийской гордости.

Я отдал свой меч Святу и сделал шаг вперед, выйдя из строя. Движение было неожиданным для всех, включая Тульского, который удивленно на меня воззрился.

— Что ты делаешь? — прошипел он.

Я не ответил и пошел навстречу толпе безоружных кадетов. Медленно, размеренно, держа пустые руки перед собой, чтобы все видели — у меня нет оружия. Они смотрели на меня с недоумением и страхом. Я — шестирунник, только что убивший несколько их товарищей, залитый их кровью с головы до ног, шел к ним безоружный. Шел, встречая их взгляды — испуганные и полные недоверия.

Толпа расступилась, пропуская меня. Никто не попытался напасть — может, от шока, может, от понимания бессмысленности такой попытки, а может, от необъяснимого уважения, которое вызывает безрассудная смелость. Я прошел сквозь них, чувствуя запах страха, пота и крови, и остановился у массивных дверей башни. Затем поднял руку и ударил кулаком в дубовую створку.

— Открывайте! — приказал я. — Ваш командир мертв! Ваши защитники разбиты! Сопротивление бессмысленно! Откройте двери и получите шанс жить! Или умрите как крысы в каменной ловушке!

Снова наступила тишина. Я слышал приглушенные голоса за дверью — кадеты спорили, может быть, решали, что делать. Через минуту раздался скрежет отодвигаемых засовов. Тяжелые двери медленно распахнулись, являя темный проход во внутренние помещения башни. В проеме стояли кадеты— бледные и испуганные.

Первыми оружие сложили девушки — пятеро или шестеро. Они медленно, словно во сне, подняли мечи с земли, где те были брошены во время панического бегства, и положили их в аккуратную кучу у стены. За ними последовали парни — сначала по одному, нерешительно, потом группами.

— Мудрое решение, — сказал Тульский, когда последний меч лег на камни. — Добро пожаловать в объединенную команду восьмой и двенадцатой Крепостей!

Он повернулся к нашим командирам, которые стояли полукругом позади него.

— Аскольд, организуй сбор трупов и общий погребальный костер. Горица, займись ранеными — наших лечить в первую очередь, но и чужих не бросай, если выживут — пригодятся. Туровский, расставь кадетов для охраны периметра — мало ли кто еще сюда явится. Яросская, проверь запасы продовольствия в этой Крепости — нужно узнать, на сколько их хватит.

Командиры разошлись выполнять приказы, и Тульский повернулся ко мне.

— Проверь их Рунный камень, хотя он работает, это очевидно. И… — он замялся, словно следующие слова давались ему с трудом. — Спасибо. За совет. Ты был прав — нам нужны люди.

Я кивнул и направился к башне. Свят и Юрий молча последовали за мной, готовые прикрыть спину в любой момент, даже когда опасность, казалось, миновала. Мы спустились по узкой винтовой лестнице в подвал.

Факелы в железных держателях чадили, отбрасывая пляшущие тени на грубые каменные стены. Все было как в нашей Крепости — те же коридоры с низкими сводами, те же ряды пустых камер, те же запахи плесени, сырости и смерти, въевшиеся в камни.

Дверь в комнату с Рунным камнем была открыта настежь. Оттуда лился знакомый неоновый свет — холодный, мертвенный, пульсирующий в ритме чужого сердцебиения. Мы вошли, и я увидел хранителя.

Парень стоял спиной к нам, положив ладонь на черную глянцевую поверхность камня. На его запястье мерцали пять рун — второй человек в объединенной команде, способный управлять могущественным артефактом.

Он не обернулся на звук наших шагов. Стоял неподвижно, словно статуя, и только легкое неоновое свечение вокруг его ладони показывало, что он поддерживает связь с камнем. Хранитель был настолько уверен в победе своих товарищей, что даже не посчитал нужным обернуться.

Меня обуяли сомнения. Инстинкт самосохранения кричал — убей его немедленно. Если под началом Тульского появится второй хранитель, способный управлять Рунным камнем, моя ценность резко упадет. Я перестану быть незаменимым. А для Ярослава, все еще жаждущего мести за смерть Бояны, это будет сигналом — Псковский больше не нужен, можно избавиться от него вместе с его друзьями.

— Держи, — Свят протянул мне мой меч, транслируя через связь готовность сразиться с пятирунником.

Рукоять легла в ладонь привычно, удобно, словно стала продолжением руки. Один удар — и проблема решена. Никто не осудит. Война есть война. На войне убивают, устраняя угрозы собственной жизни. Это будет логично, практично и оправдано с точки зрения необходимости выжить.

Парень наконец обернулся. Лицо у него было усталое, измученное, с темными кругами под глазами. Он посмотрел на нас, на наши окровавленные мечи, и сделал шаг назад, отнимая руку от камня. Я почувствовал, как рунный купол над Крепостью погас — защита исчезла, растворилась как туманная дымка.

В его серых глазах не было страха. Только странная смесь усталости и облегчения. Словно он ждал этого момента. Ждал, когда все закончится.

— Сделай это быстро, — тихо сказал он, глядя мне в глаза. — Пожалуйста. Я устал. Устал от всего этого…

Я поднял меч. Лезвие блеснуло в неоновом свете, отражая голубоватое сияние Рунного камня. Один удар — и потенциальная угроза исчезнет. Один удар — и я останусь единственным хранителем двух Крепостей. Один удар — и моя жизнь станет чуть более безопасной.

Я опустил меч, потому что устал убивать. Устал от крови, от смертей, от бесконечной череды трупов. Этот парень не был моим врагом. Он просто выполнял свой долг, как и я. Как и все мы — статисты на Играх Ариев.

— У тебя новый командир, кадет, — сказал я. — Служи ему верно, и будешь жить.

Парень моргнул, не веря своим ушам. На его лице отразилась целая гамма эмоций — недоверие, удивление, надежда, благодарность.

— Спасибо, — прошептал хранитель, и в его глазах блеснули слезы. — Спасибо. Я буду служить верно. Клянусь!

Я отвернулся и вышел из комнаты. Моя работа здесь была закончена. Захват Крепости завершился — не так, как планировалось, с большими потерями, но успешно.

Поднявшись наверх, я вышел во двор. Рассвет окрасил небо в багровые тона, превратив редкие облака в кровавые лохмотья. Подходящее обрамление для площади, залитой кровью. Солнце поднималось медленно, словно нехотя, освещая последствия ночной резни.

Свят и Юрий встали рядом, и мы молча смотрели, как парни складывают погребальный костер. Десяток трупов с нашей стороны, почти втрое больше — с их. Такова была цена нашей неожиданной победы.

— Думаешь, правильно поступил? — спросил Свят, вытирая кровь с лица. — С хранителем? Не проще было прирезать?

— Не знаю, — честно ответил я. — Время покажет. Может, это была ошибка. Может — лучшее решение, которое я принял за последние дни.

— У тебя новый командир, кадет, — повторил Юрий мои слова и хмыкнул. — Знаешь, в этой фразе было больше власти, чем во всей сегодняшней речи Тульского. Ты мог убить его, но пощадил. Твой благородный жест запомнят. Все запомнят. И он может сыграть как в твою пользу, так и против тебя. Время покажет…

На Играх Ариев невозможно предугадать, какое решение окажется правильным. Можно только действовать и надеяться на лучшее. Мы были живы, и это было главным.

— У тебя новый командир, кадет, — эхом повторил я собственные слова и невесело усмехнулся.

Звездное небо за узким окном командирской комнаты казалось ненастоящим. Я соскучился по нему за долгие дни и ночи в подземной каморке хранителя, где единственным источником света был мертвенный неон Рунного камня. Теперь, сидя на очередном бессмысленном совещании у Тульского, я смотрел на россыпь далеких огней и думал о том, как сильно отличается моя жизнь от юношеских фантазий.

Звезды оставались неизменными свидетелями человеческой глупости — они видели начало сотен Игр, видели тысячи смертей, и будут видеть их еще тысячи лет после того, как мои кости истлеют в земле. Где-то там, за этими холодными огоньками, наверняка существовали иные миры — миры, где люди не убивали друг друга ради рун, где дети не становились убийцами, где любовь не была роскошью, которую приходится красть у судьбы. Но эти реальности были столь призрачны и далеки от меня, как звезды.

С захвата двенадцатой крепости прошла неделя, наполненная удушающей рутиной и беспросветной безысходностью. По крайней мере, для меня. Дни сливались в монотонную череду одинаковых действий: проверка Рунного камня на рассвете, активация защитного купола на закате, и бесконечные часы в сырой каменной каморке, где я медленно сходил с ума от однообразия и тишины, нарушаемой только размеренной пульсацией артефакта.

Иногда я даже жалел, что сознательно отказался от бремени власти, предпочтя роль наблюдателя. Хранитель Рунного камня — это звучало внушительно, даже величественно. Но реальность оказалась куда более прозаичной. Я был привязан к проклятому камню невидимой цепью, которая не позволяла мне отлучиться дальше, чем на несколько сотен метров. Стоило выйти за эти пределы, и связь с камнем начинала слабеть, а защитный купол — терять стабильность. Я был узником своей же силы, заточенным в каменном мешке глубоко под землей.

Но эти мысли всегда отступали при виде Тульского. Достаточно было взглянуть на нашего командира, чтобы понять — власть пожирала его изнутри, медленно, но верно превращая из человека в призрак.

Ярослав стал похож на тень себя-прошлого. Кожа приобрела восковой оттенок, натянувшись на скулах так туго, что казалось — еще немного, и она лопнет, обнажив кости. Когда он поворачивал голову, я видел, как под ней напрягаются желваки, как пульсирует жилка на виске. Глаза провалились так глубоко, что в мерцающем свете факелов глазницы казались пустыми дырами, ведущими в бездну его страданий. Он похудел еще больше — одежда висела на нем как на вешалке, а руки стали похожи на узловатые ветки мертвого дерева, обтянутые пергаментом. Когда он писал, перо дрожало в его пальцах, оставляя кривые, почти нечитаемые буквы.

Шесть рун на запястье то ли спасали его от смерти, то ли выпивали последние силы — с диагнозом я так и не определился. Интересно, как бы чувствовал себя я, не обладай ими? Наверное, давно утонул бы в собственном отчаянии под грузом чувства вины. Или, может быть, руны были не спасением, а проклятием — они не давали сломаться до конца, заставляли продолжать, когда любой нормальный человек бросился бы вниз с крепостной башни.

Если бы не полные страсти ночи с Ладой, я вообще сошел бы с ума. Она спускалась ко мне в подземелье, когда все засыпали, и мы растворялись друг в друге до рассвета. Это был наш способ убежать от действительности — в объятиях, поцелуях, в том первобытном танце тел, который на время стирал из памяти кровь, смерть и тяготы нашей жизни.

В эти часы, когда ее тело прижималось к моему, когда я слышал ее частое дыхание и чувствовал биение ее сердца, весь мир сжимался до размеров узкой лежанки. Не существовало ни Игр, ни Крепостей, ни Рун — только мы двое, две израненные души, цепляющиеся друг за друга как за последнюю надежду. Мы оба понимали, что живем на краю пропасти, что каждая ночь может стать последней.

Мы не говорили о будущем — какой в этом смысл, когда его может не быть? Мы просто хватались друг за друга как утопающие за соломинку, находя в близости временное забвение. После она засыпала у меня на груди, утомленная целительством и любовью, а я лежал без сна, глядя в темноту и слушая ее ровное дыхание.

О том, что в это время чувствуют Свят и Юрий через нашу кровную связь, я предпочитал не думать. Точнее, что делают, а не что чувствуют — эмоциональный фон я блокировал настолько успешно, насколько позволяли мои способности. Но иногда, в моменты особой страсти, барьеры рушились, и я ощущал отголоски их недвусмысленных реакций.

Свят реагировал с завистью, смешанной с грустью — после смерти Ирины он так и не позволил себе привязаться к кому-то еще. Через связь я чувствовал его одиночество острой, пульсирующей болью, похожей на незаживающую рану. Иногда мне казалось, что ему это даже нравится — возможность хоть как-то прикоснуться к чужому счастью, пусть и опосредованно. Он жил моими эмоциями, потому что своих старался подавлять.

Но поведение Юрия оставалось для меня загадкой. Ему было достаточно поманить пальцем любую девчонку в Крепости — его аристократическая внешность, холодная уверенность и четыре руны на запястье делали его желанным партнером. Но он упорно держался в стороне от всех, словно хранил верность кому-то, кого здесь не было. Когда я спрашивал об этом, он лишь усмехался и говорил, что все расскажет в свое время. Тайна Ростовского была одной из немногих вещей, которые еще занимали мой разум в эти серые дни.

Я отбросил пустые мысли и вернулся к реальности. После моих, как выразился Тульский, «героических подвигов» в двенадцатой Крепости, он сменил гнев на милость и снова начал приглашать меня на собрания командиров. Я с удовольствием не ходил бы на них — каждое следующее было мучительно похоже на предыдущее, но они привносили хотя бы какое-то разнообразие в скучное, лишенное ярких событий существование.

По мелочи, конечно, происходило много разного, иногда даже забавного. На прошлой неделе два парня подрались из-за девушки — это было банально до зубовного скрежета, но хотя бы отвлекло от рутины. Один сломал другому нос, второй выбил первому зуб. Драку остановили только когда оба истекали кровью и едва держались на ногах. Девушка же, из-за которой случился весь сыр-бор, коротала ночь с другим, более симпатичным кандидатом.

Позавчера какой-то идиот решил заняться рукоблудием на башне прямо под колоколом, не учтя, что он усиливает звуки и транслирует их на всю Крепость. Стоны парня разносились над всей Крепостью, и теперь его заслуженно дразнили «Звонарем».

Вчера двое особо ретивых бойцов самозабвенно тренировались на мечах без присмотра, и один лишился двух пальцев. Я до сих пор слышал его крики, когда Лада пыталась их прирастить. Целительских сил у нее оставалось все меньше, но она никогда не отказывала в лечении.

Одним словом, в Крепости царила скука, разбавленная редкими вспышками идиотизма. Месть, моя путеводная звезда, все еще призывно горела на недостижимом горизонте, манила и звала, но я окончательно понял, что смертельно устал от Игр Ариев. Устал от крови, от постоянного страха, от необходимости спать с мечом под рукой. Устал просыпаться каждое утро с мыслью о том, станет ли новый день последним. Устал от того, что каждый кадет к вечеру может оказаться трупом.

Я безумно хотел вырваться из этой мрачной средневековой действительности и вернуться к обычной жизни. Даже несмотря на то, что меня ждал чужой дом — Псковский Кремль, где каждый камень будет напоминать о том, что я пленник и жив лишь благодаря прихоти убийцы моей семьи. Где придется каждый день притворяться, носить чужую маску, жить чужой жизнью до тех пор, пока я свершу обет мести. Но даже эта перспектива казалась привлекательнее заточения на Полигоне и совещаний у Тульского.

Командиры и Тульский сидели за массивным дубовым столом в привычном порядке. Все было как обычно: потертая карта с многочисленными пометками на столе, где кружки и крестики обозначали встречи с чужими разведчиками, места охоты, маршруты патрулей; глиняные кружки с теплой водой, которая на вкус напоминала болотную жижу; и вездесущий запах горящих факелов, смешанный с ароматом немытых тел. Несмотря на прохладу октябрьской ночи, в комнате было душно от скопления людей. Воздух стоял тяжелый, спертый, пропитанный запахом пота, горящего жира и чего-то кислого.

Тульский оказался хорошим администратором, даже талантливым. Он методично распределял обязанности, отдавал приказы, контролировал их исполнение, лично проверял распределение припасов и поддерживал дисциплину железной рукой. Любой конфликт пресекался на корню. Любая попытка неповиновения каралась мгновенно и жестоко. При этом за прошедшую неделю он ни разу не повысил голос, не вспылил, не показал слабости.

Глядя на него, я все больше убеждался, что подобная роль не для меня. Я не создан для бесконечной канцелярщины, подсчета пайков и разрешения мелких конфликтов между кадетами. Для того, чтобы решать, кому достанется последний кусок хлеба, кого послать на опасное задание, кого пожертвовать ради общего блага. Эта ноша раздавила бы меня быстрее любого врага, чувства вины или жажды мести.

Теперь я с горькой усмешкой вспоминал свои недавние влажные мечты о захвате власти в Империи, ее перестройке и отмене Игр Ариев. Какая наивность! Я едва справлялся с собственными желаниями, а мечтал переделать целую империю.

Игры показали мне истинную цену власти — бессонные ночи, постоянный страх предательства, необходимость принимать решения, от которых зависят чужие жизни. Необходимость жертвовать людьми как пешками на шахматной доске — именно такую картину рисовал мне князь Псковский. Нет, это бремя не для меня. Пусть Тульский тащит его на своих плечах, пока они не сломаются окончательно.

— Аскольд, что с активностью чужих разведчиков? — задал вопрос Ярослав, прервав мои бесплодные размышления.

Его голос звучал хрипло, словно он не спал несколько суток подряд, что, вероятно, было недалеко от истины. Под запавшими глазами залегли темные круги, а веки покраснели и воспалились.

Аскольд выпрямился на стуле и отбросил густую темную косу за спину. За прошедшую неделю он тоже изменился — в глазах появилась настороженность человека и усталость. Пальцы его рук, лежащих на столе, непрерывно двигались.

— Активность усилилась, но групп стало меньше. Теперь это не хаотичные вылазки отдельных Крепостей, а скоординированные действия, — он вздохнул и потер переносицу, словно пытаясь унять головную боль. — Они избегают контакта с нами, но свои маршруты явно координируют. Вчера мои люди заметили две группы из разных Крепостей, идущие вместе. Они не конфликтовали, наоборот — действовали сообща.

Аскольд умолк и выжидательно посмотрел на Тульского. За несколько бесед я понял, что наш руководитель разведки, как и я, выступает за присоединение к формирующемуся союзу апостольных князей. Логика была железной — в одиночку мы обречены. Но Ярослав оставался непреклонным в своей изоляционистской позиции, руководствуясь скорее эмоциями, чем разумом.

— Думаю, союз Новгородской либо уже сформирован, либо находится в финальной стадии формирования, — добавил Аскольд, барабаня пальцами по столу. — Патрули стали более организованными, маршруты пересекаются реже. Они явно обмениваются информацией и координируют действия. Кроме того, их разведчики стали смелее. Подходят ближе к нашим границам, словно изучают оборону. Возможно, готовят атаку.

Тульский нахмурился, и на его лбу пролегла глубокая морщина. Он понимал, что время работает против нас, но позицию не менял.

— Попытайтесь установить контакт хотя бы с кем-нибудь, — сказал он после долгой паузы, задумчиво глядя на карту. — Нам нужна информация. Любая информация. Кто входит в альянс, каковы их планы, собираются ли они нас атаковать. Когда собираются атаковать. С какими силами.

Он поднял голову и посмотрел на Аскольда с кривой усмешкой.

— Сформируй отряд из самых симпатичных девчонок. Подстрахуй парнями, но пусть они держатся на расстоянии. Быть может, с хорошенькими девушками чужие разведчики пойдут на контакт охотнее? Пусть девочки поговорят, пофлиртуют, разведают что к чему…

В комнате повисла неловкая тишина. Несколько командиров переглянулись, но никто не возразил — на войне все средства хороши. Мораль — роскошь, которую мы больше не могли себе позволить.

— Хорошо, — Аскольд кивнул, хотя по его лицу было видно, что идея ему не нравится. — Попробуем. Но не думаю, что это сработает. У парней и своих девчонок хватает. Да и красавицы наши не совсем… — он замялся, подбирая слова. — После месяцев в лесу все мы выглядим не лучшим образом. Немытые, в лохмотьях, с синяками и шрамами. Не самое привлекательное зрелище.

— Попытка не пытка, а до пыток мы еще не докатились, — философски заметил Тульский и повернулся к Горице. — Теперь ты. Доложи, что с припасами. И пожалуйста, озвучь хоть немного хороших новостей.

Горица покачала головой, и ее обычно веселое лицо стало мрачным. Она была из тех людей, которые даже в аду найдут повод для улыбки, но сейчас даже она выглядела подавленной. Плечи опущены, губы поджаты, в глазах — тревога.

— Хороших новостей нет, Ярослав. Мы мобилизовали всех свободных кадетов обеих Крепостей на заготовку провизии. Отряды уходят на рассвете, возвращаются на закате. Работают до изнеможения. Но запасы расходуются быстрее, чем пополняются. Дичи в лесу почти не осталось — мы выбили все в радиусе дневного перехода. Приходится уходить все дальше, рискуя столкнуться с Тварями высоких рангов или чужими охотниками. Довольствуемся грибами, ягодами, кореньями. Вчера один отряд принес двух тощих зайцев — это весь мясной улов за день.

Она достала из кармана измятый листок и пробежала по нему взглядом.

— При текущем уровне потребления запасов хватит на две недели. Если снова урежем пайки — на три. Но люди и так ослаблены. Многие жалуются на головокружения, упадок сил. Вчера двое потеряли сознание на тренировке…

— Скоро перейдем на ворон и белок, — мрачно пошутил Аскольд, все также барабаня пальцами по столу. — А потом и на крыс. Говорят, они очень питательные, если правильно приготовить. Главное — долго варить, чтобы не казались резиною.

Тульский бросил на него недовольный взгляд, но промолчал. Шутка была слишком близка к правде, чтобы на нее реагировать. Я видел, как напряглась его челюсть, как сжались кулаки.

— Снова урежем рацион? — спросила Горица с нескрываемой тревогой. — Командир, люди и так на грани. Еще немного — и начнутся болезни. От них мы потеряем больше людей, чем в любой битве…

— Знаю, — резко оборвал ее Тульский. — Думаешь, я не понимаю? Но выбора у нас нет — урезай.

Он встал из-за стола и подошел к окну, глядя в ночную темноту. Его плечи были опущены, а спина сгорблена, будто он нес на себе непосильную тяжесть. В отражении в стекле я видел его лицо — измученное, постаревшее за последние недели на годы.

— Они подталкивают нас к скорейшему завершению Игр, — задумчиво пробормотал он, не оборачиваясь. — Организаторы. Наставники. Кто бы там ни дергал за ниточки. Мы должны либо объединиться, либо перебить друг друга, чтобы оставшимся хватило ресурсов еще на месяцы. Изящно придумано — надвигающийся голод как стимул к действию. Жестоко, но эффективно.

Он резко развернулся и оглядел нас тяжелым взглядом. В мерцающем свете факелов его лицо казалось маской — неподвижной, мертвенно-бледной, с провалами вместо глаз.

— Милослава, порадуй хотя бы ты! — попросил Ярослав с горькой усмешкой на потрескавшихся губах. — Скажи, что хоть где-то у нас все хорошо!

Милослава выпрямилась и улыбнулась — широко, искренне, так, что в углах глаз появились морщинки. Даже в этой мрачной обстановке она умудрялась сохранять оптимизм, за что я ее искренне уважал. Ее веселье было как глоток свежего воздуха в спертой атмосфере отчаяния.

— И порадую! Объединение личного состава Крепостей прошло без эксцессов. Ну, почти без эксцессов — пара драк не в счет. Теперь в каждой Крепости примерно пополам наших и бывших людей Вятского. Отряды переформированы, перемешаны. Новички подчиняются нашим командирам беспрекословно — они слишком рады, что остались в живых, чтобы бунтовать.

Она подмигнула, и в ее глазах заплясали озорные искорки.

— А любовь просто витает в воздухе! Новые лица, новая кровь… Парни и девчонки знакомятся, флиртуют, исчезают парочками в темных углах. Вчера застала двоих прямо в оружейной — даже не услышали, как я вошла. Сегодня подловила еще одну парочку на крыше — прямо под открытым небом, не боятся простудиться. А позавчера…

— Достаточно, — прервал ее Тульский, но на его губах мелькнула тень улыбки. — Мы поняли. Гормоны бушуют. Главное, чтобы это не отражалось на боеготовности.

Несколько командиров усмехнулись. В словах Милославы была правда — после объединения Крепостей началась настоящая вакханалия. Новые лица после месяцев однообразия действовали как афродизиак. По ночам из всех углов доносились стоны и вздохи, а утром кадеты ходили с мечтательными улыбками и синяками на шеях. Это был способ справиться с ужасом реальности — забыться в чужих объятиях, хоть ненадолго почувствовать себя живым, а не ходячим трупом.

— Туровский, а что ты скажешь? — спросил Тульский у новоиспеченного командира двенадцатой Крепости. — Как обстановка на вверенном тебе объекте?

Илья Туровский был одним из немногих, кто выиграл от захвата второй крепости. Получив под командование отдельный гарнизон, он расцвел — плечи расправились, в глазах загорелся огонь. Власть, даже ограниченная, творила с людьми чудеса.

— Все не так радужно, как расписывает Слава, — он пожал широкими плечами. — Бывшие люди Вятского держатся особняком. Да, они подчиняются, выполняют приказы, несут службу. Но я вижу в их глазах не то чтобы ненависть, а скорее обиду. Мы убили их друзей, их командиров, с которомы они прожили три месяца. Это не забывается за неделю. Не забывается никогда.

Он замолчал, потирая подбородок.

— Они разговаривают между собой шепотом, замолкают, когда подхожу. Собираются небольшими группами. Ничего конкретного, понимаешь? Но атмосфера неприятная. Как перед грозой.

— Открытого неповиновения нет? — уточнил Тульский, наклоняясь вперед.

— Нет. Во всяком случае, пока. Но я бы не стал им полностью доверять. На всякий случай оружейную запираю на ночь и ключ храню у себя. Дежурных расставляю так, чтобы наши и их не оставались вдвоем. Еду раздаю на прямо площади, чтобы никто не мог обвинить в крысятничестве. Стараюсь быть справедливым, но бдительным.

Я мог бы добавить, что всему виной не столько обида, сколько апатия, которая охватила обе Крепости как чума. Люди просто устали — от смертей, от страха, от постоянного напряжения. Они двигались по инерции, выполняли приказы автоматически, но огонь в глазах погас. Я видел это в каждом взгляде, в каждом движении. Мы все превратились в тени самих себя, в призраков, обреченных бродить по этим проклятым стенам до самого конца, каким бы он ни был. Но я промолчал — зачем добавлять пессимизма в и так мрачную картину?

— Псковский, по камням новости есть? — Тульский повернулся ко мне, и я невольно поежился под его тяжелым взглядом. — Надеюсь, хоть ты не разочаруешь…

Я покачал головой, заранее зная, что мой ответ ему не понравится.

— Никаких хороших новостей, Ярослав. Ситуация ухудшается день ото дня. Ресурса нашего камня хватит еще на месяц при текущем уровне использования. Может, на пять недель, если повезет. Ресурса камня двенадцатой Крепости — недели на три, не больше. И то при условии, что мы ослабим защиту, — я сделал паузу. — Если не будем активировать защиту по ночам, а только в случае прямой атаки, то сможем использовать Рунные камни вдвое дольше. Но это риск…

— Нет! — резко оборвал меня Тульский, ударив кулаком по столу. Глиняные кружки подпрыгнули, и вода расплескалась, растекаясь по карте и размывая угольные пометки. — На это мы пойти не можем. Без защитного купола ночью мы — легкая добыча. Для Тварей, для других команд, для кого угодно. Это самоубийство.

Он прошелся по комнате, заложив руки за спину. Он двигался нервно, на виске дергалась жилка, а крепко сжатые кулаки сжимались и разжимались.

— Но сдаваться я не намерен! — внезапно выпалил он, резко развернувшись. — Мы не будем сидеть и ждать, пока голод и истощение ресурсов доконают нас. Нет! Мы будем действовать!

— И каков план победы? — спросила Горица, озвучив вопрос, который витал в воздухе. — Без еды, с истощающимся зарядом камней, против превосходящего по численности альянса? Что мы можем сделать?

Тульский остановился посреди комнаты. На его осунувшемся лице появилась улыбка, похожая на оскал — хищная, как у волка, загнавшего добычу. Улыбка безумца или гения — грань между ними всегда была тонкой.

— План? — он вскинул брови. — О, у меня есть план. Дерзкий, опасный, возможно, самоубийственный. Но это лучше, чем медленная смерть от истощения. Лучше сгореть ярко, чем тлеть в темноте!

Он подошел к карте и ткнул пальцем в отметку десятой Крепости. Палец дрожал, оставляя неровный след на потертой бумаге.

— Мы захватим Крепость Витомира Росавского!

В комнате повисла оглушительная тишина. Командиры переглянулись, не веря своим ушам. Захватить Крепость под защитой Рунного камня? Это казалось невозможным.

— Это… Это безумие, — выдавила Горица, первой оправившись от шока. — Их Рунный купол еще работает. Мы разобьемся о него как волна о скалу. Даже если всем отрядом навалимся — не пробьем!

— Именно этого они и ожидают, — Тульский расплылся в улыбке, от которой по спине пробежали мурашки. — Что никто не посмеет атаковать Крепость под защитой. Они расслабились, потеряли бдительность, а от нас нападения ждут меньше всего. И мы этим воспользуемся.

— Но как? — спросил Туровский, наклоняясь вперед. — Купол не преодолеть. Мы это знаем, они это знают, все это знают. Даже десять шестирунников не смогут его пробить одновременной атакой.

— А мы и не будем его пробивать, — Тульский повернулся к нам, и в его глазах я увидел безумный блеск. — Мы войдем через парадную дверь! По приглашению!

Командиры начали переглядываться и говорить одновременно, но Тульский поднял руку, останавливая их.

— Я знаю, некоторые из вас сочтут этот план бесчестным, — едва слышно произнес он. — Возможно, так оно и есть. Но мы не можем позволить себе роскошь быть благородными. Мы боремся за выживание, и в этой борьбе все средства хороши. История пишется победителями, а мертвые не рассказывают о предательствах.

Он еще раз ткнул пальцем в десятую Крепость на карте.

— Мы захватим Крепость Витомира Росавского, — повторил он с маниакальной убежденностью. — И вот как мы это провернем…

Новолуние погрузило небо в абсолютную тьму, словно сам Единый отвернулся от нас, не желая видеть то, что мы собирались совершить. Солнце скрылось за горизонтом, унеся с собой последние остатки света, и теперь над Полигоном царила такая непроглядная чернота, что хоть глаз выколи. Тучи плотным покрывалом затянули небосвод, скрыв звезды и превратив ночь в подобие смоляного котла, в котором мы все варились, ожидая приказа о начале штурма Двенадцатой Крепости.

Воздух был влажным и холодным, пропитанным запахами гниющей листвы и приближающейся зимы. Осень окончательно вступила в свои права, каждую ночь напоминая нам, что теплые дни остались позади. От земли поднимался туман — густой, вязкий, ползущий между деревьями как живое существо. Он цеплялся за ветки, обвивал стволы призрачными щупальцами, превращая лес в подобие призрачного царства мертвых.

Силуэт Крепости Росавского угадывался впереди лишь потому, что Рунный купол отбрасывал в черничное небо слабое неоновое свечение. Сквозь него иногда мелькали оранжевые блики в узких бойницах и отражались от мокрых камней стен, превращая древнее укрепление в подобие детской игрушки, подсвеченной изнутри.

Мы прятались на границе леса, там, где деревья внезапно обрывались, уступая место очищенному от растительности пространству — простреливаемой зоне шириной в сотню метров, которая окружала Крепость со всех сторон. Голая земля, покрытая травой и низким кустарником, где любой атакующий превращался в легкую мишень для лучников на стенах.

Я сидел, прислонившись спиной к холодному стволу дуба, и смотрел на пустое пространство между мной и воротами Крепости. Где-то там, в этой тьме, скрывалась смерть — может быть, моя, может быть, чужая, но обязательно чья-то. Это была аксиома Игр Ариев — почти каждая ночь приносила новые трупы, а каждый рассвет — запах погребальных костров.

Рядом со мной устроились Свят и Юрий. Через кровную связь я чувствовал их эмоции так ясно, словно они были моими собственными. Свят излучал нетерпение — горячее, пульсирующее, похожее на кипящую в котле воду. Он устал ждать, устал сидеть в засаде, устал от удушающей неизвестности. Каждая минута бездействия была для него пыткой. Его пальцы непрерывно поглаживали рукоять меча, а ноги дергались, готовые в любой момент сорваться с места.

Юрий, напротив, был спокоен. Его хладнокровие граничило с безразличием — он словно превратился в ледяную статую, лишенную эмоций. Но я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать — под этой маской скрывается напряжение туго натянутой тетивы. Ростовский просто научился лучше, чем мы, скрывать свои чувства, прятать их глубоко внутри, где никто не мог их увидеть.

А я чувствовал отвращение. Густое, липкое, похожее на грязь, в которой увязаешь по колено с каждым шагом. Отвращение к тому, что мы собирались сделать. Отвращение к себе за то, что я согласился участвовать в позорном штурме. Отвращение к Тульскому за то, что он довел нас до этого.

Еще одна неделя пролетела незаметно, растворилась в череде однообразных дней, наполненных спорами, сомнениями и подготовкой к сегодняшней ночи. Семь дней горячих дискуссий в душной комнате Тульского, где командиры препирались до хрипоты, доказывая свою правоту. Семь бессонных ночей, когда я лежал рядом с Ладой и пытался найти хоть одну причину, по которой буду участвовать в реализации этого плана.

Тульский был непреклонен как скала. Он повторял одно и то же, как заезженная пластинка: третья Крепость усилит наши позиции в будущем конфликте с коалицией апостольных князей. Мы получим дополнительные ресурсы, дополнительную территорию для охоты, дополнительный гарнизон. Три Рунных камня вместо одного. Стратегическое преимущество. Лучшую позицию в переговорах.

Многие командиры сомневались, и я был в их числе. Мы еще вторую Крепость толком не переварили — гарнизон двенадцатой оставался чужим, держался особняком, не доверял нам полностью. А мы уже брались за третью, словно голодные волки, не способные остановиться, пока не лопнут от обжорства.

План был убийственно прост и настолько же коварен. Нам не нужно было пробивать защитный купол, не нужно было штурмовать стены под градом стрел. Ворота нам должны были открыть изнутри. Предатели из числа кадетов Росавского.

Разведкой у Витомира руководил земляк Тульского — Григорий Шкловский, пятирунник с репутацией умного и расчетливого командира. А хранителем Рунного камня был друг Аскольда еще со времен детства — Карол Снятинский, тоже пятирунник с характером гадюки и амбициями императора. Именно они вышли на контакт с Тульским через наших разведчиков.

Парням не нравился миролюбивый настрой Росавского, его стремление к переговорам с другими Крепостями, его нежелание проливать кровь. Они считали Витомира слабаком, не способным принимать жесткие решения. И они были готовы предать своего командира, чтобы получить власть. Власть и дополнительные Руны.

Сделка была проста до цинизма: они отключат Рунный купол и откроют ворота, а взамен получат нашу вооруженную поддержку. В дальнейшем они планировали стать частью команды Тульского и во всем подчиняться ему. Красиво, удобно, практично.

Мне этот план не нравился. Совсем. Ни по моральным соображениям, ни по сугубо практическим.

Во-первых, у меня не было никакой уверенности, что нас не ожидает очередная ловушка. Один раз наступить на грабли — глупость. Дважды — уже клиническое слабоумие. А мы лезли в западню во второй раз за месяц, словно ничему не научились в прошлый раз.

Во-вторых, Шкловский и Снятинский могли использовать нас втемную. Получить власть, убрать конкурентов нашими руками, а затем развернуться и ударить в спину. Разорвать союз, закрыть ворота и оставить нас снаружи как последних идиотов. Или, что еще хуже, впустить внутрь и устроить бойню, когда мы будем рассредоточены по Крепости.

В-третьих, лояльность кадетов нашей восьмой Крепости вызывала у меня сомнения. Тульский держал дисциплину железной рукой, но любая власть имеет пределы. Рано или поздно найдется кто-то недовольный, кто-то амбициозный, кто-то готовый воткнуть нож в спину ради личной выгоды. А про смешанную команду трех Крепостей и говорить нечего — это был котел, готовый взорваться в любой момент.

В-четвертых, понятия о том, что такое хорошо, и что такое плохо. Они были мне не чужды, но моя мораль давно стала серой. Серой и смердящей, как дерьмо. Три месяца Игр превратили меня в убийцу, способного зарезать человека во сне без малейших угрызений совести. Я научился смотреть на трупы так же равнодушно, как на камни под ногами. Почти научился.

Но этот захват вызвал у меня отторжение на каком-то глубинном, почти инстинктивном уровне. Буквально две недели назад Росавский приходил к нам с белым флагом, предлагал союз на равных — честный, открытый, взаимовыгодный. И Тульский отказал ему, руководствуясь параноидальной подозрительностью и неспособностью кому-либо доверять.

Теперь же мы собирались захватить его Крепость, создать союз силой оружия, обильно смазав его кровью невинных кадетов. Это было предательством не столько Росавского, сколько самих основ арийской чести, о которой нам столько говорили наставники. Даже на Играх, где формально не было правил, существовали негласные законы. И мы собирались растоптать их.

Я вспомнил лицо Витомира — умное, открытое, с правильными аристократическими чертами, которые выдавали высокое происхождение. Он был достойным человеком, может быть, даже благородным — редкость на Играх. И мы собирались убить его за это. За то, что он пытался играть честно в игре, где честность была синонимом глупости.

— Ты снова размышляешь о добре и зле, — тихо сказал Свят, и я ощутил его беспокойство через связь. — Чувствую, как твои мысли крутятся как белка в колесе. Это не поможет.

— Знаю, — так же тихо ответил я. — Но не могу остановиться.

— Можешь, — возразил Юрий, не поворачивая головы. — Просто не хочешь. Ты пытаешься найти оправдание тому, что мы делаем. Но его нет. Не было и не будет.

Его слова резанули по живому, потому что были правдой. Я действительно искал способ оправдать свое участие в этом предательстве. Убеждал себя, что у нас нет выбора, что это вопрос выживания, что мы просто делаем то, что необходимо. Но все эти аргументы рассыпались в прах, когда я вспоминал о чести ария.

— На Играх нет чести, — добавил Ростовский после паузы. — Есть лишь задача выжить. Выжить любой ценой. Чем быстрее ты это примешь, тем легче станет.

— Я давно это принял, — возразил я. — Три месяца назад. Когда в первый раз убил человека. Проблема не в этом.

— Тогда в чем? — спросил Свят, поворачиваясь ко мне.

В темноте я едва различал его лицо — голубое свечение Рунного купола отражалось в его глазах, превращая их из зеленых в голубые.

— В том, что я больше не узнаю себя, — тихо ответил я. — Три месяца назад я бы ни за что не согласился участвовать в таком. Отказался бы, плюнул Тульскому в лицо, ушел в лес один. А сейчас… Сейчас я сижу здесь и жду сигнала к атаке. Как будто это нормально. Как будто предавать союзников — это обычное дело.

— Росавский нам не союзник, — заметил Юрий. — У нас только пакт о ненападении. Формальность, которую можно нарушить в любой момент.

— Формальность, за которой стоят жизни, — парировал я. — Витомир доверял этому пакту. Верил, что мы не нападем. А мы…

Я не закончил фразу, потому что не мог подобрать слова, которые не звучали бы как самооправдание или обвинение.

Где-то в глубине леса ухнула сова — протяжно, тоскливо, словно оплакивая тех, кто должен был умереть этой ночью. Звук прокатился между деревьев и замер, растворившись в шелесте листвы. Я невольно поежился, чувствуя, как мурашки бегут по спине.

— Хватит философствовать, — резко сказал Юрий. — Мы все знаем, что это дерьмо. Но мы здесь не для того, чтобы быть благородными рыцарями из древних легенд. Мы здесь, чтобы выжить. И если для этого нужно предать Росавского — предадим. Убить — убьем. Сожрать заживо — сожрем. Таковы правила Игр.

В его словах была горькая правда, от которой я не мог отмахнуться. Юрий всегда был более прагматичным, чем мы со Святом. Он научился принимать реальность такой, какая она есть, не пытаясь искать высший смысл или моральное оправдание.

— Один за всех, — тихо произнес Свят, протягивая руку.

— И все за одного, — ответили мы с Юрием, накрывая его ладонь своими.

Тепло их рук успокаивало, напоминало, что я не одинок в этом безумии. Что рядом со мной братья по крови, которые пройдут со мной через любой ад. Может быть, мы шли неправедным путем, может быть, наши души были запятнаны кровью и предательством, но мы шли вместе, и это было единственное, что имело значение.

Рядом с нами в темноте притаились остальные кадеты — почти все боеспособные кадеты двух Крепостей. Две сотни убийц, готовых по первому сигналу броситься в атаку с мечами наперевес. Я чувствовал их присутствие через общий эмоциональный фон — нервное напряжение, нетерпение, страх, жажду боя. Все это смешивалось в единый коктейль, от которого голова шла кругом.

Тульский призвал даже хранителей Рунных камней — меня и Милослава Чердынского из двенадцатой Крепости. Того самого парня, которого я не убил в подвале после захвата, пощадил из каких-то непонятных мне самому соображений. Парень был предан Тульскому до мозга костей, готов умереть по его приказу. Интересно, пожалею ли я о своей милости или глупости?

На кон было поставлено все. Наши Крепости — восьмая и двенадцатая — остались практически без защиты, лишь с минимальными гарнизонами. Если кто-то нападет на них прямо сейчас, мы лишимся крова, запасов, всего, ради чего сражались. Но Тульский решил рискнуть, поставив на кон все наши достижения ради призрачного шанса захватить третью Крепость.

Мне было все равно. Такой сценарий выглядел для меня даже предпочтительнее, потому что вел к быстрому окончанию Игр. Я устал. Смертельно устал от этого бесконечного ада, от крови, от трупов, от необходимости убивать, чтобы жить. Я хотел, чтобы все это закончилось как можно скорее.

На башне Крепости мелькнул огонек факела — один раз, два, три. Условный сигнал. Сообщники на месте, готовы выполнить свою часть сделки. Ворота будут открыты, Рунный купол отключен. Путь свободен.

— Вперед! — скомандовал Тульский из темноты. — Быстро и тихо! Никаких криков, никаких громких звуков! Если кто-то поднимет шум — я лично перережу ему глотку!

Мы поднялись как один, превратившись из неподвижных теней в плотную движущуюся массу. Две сотни кадетов двинулись через открытое пространство к воротам Крепости. Наши шаги были почти беззвучными — за месяцы тренировок мы научились двигаться так же тихо, как призраки.

— Погнали! — прошептал Свят, и мы присоединились к общему потоку.

Я ожидал сигнала тревоги, который поднимет на ноги гарнизон, но он не прозвучал. Часовые на стенах — предатели или их сообщники — молчали, притворяясь, что ничего не видят. Или действительно не видели нас в кромешной тьме новолуния. Неоновый купол над Крепостью погас.

Земля под ногами была влажной и скользкой от вечерней росы. Ветви кустов цеплялась за ноги, замедляя движение. Где-то впереди плескалась вода во рву, окружавшем Крепость — черная, маслянистая, похожая на кровь Тварей.

Наконец мы достигли ворот и сгрудились у массивных дубовых створок, прижимаясь к холодному камню стен. Дыхание вырывалось обжигающими облачками пара, сердце колотилось как безумное. Адреналин бурлил в крови и требовал действия.

Мы ждали, затаив дыхание. Секунды тянулись как часы. Каждый удар сердца отдавался в висках. Я сжимал рукоять меча так сильно, что костяшки пальцев побелели, а в ладони впились края рукояти.

— Неужели снова ловушка? — взволнованно прошептал Свят.

— Вряд ли, — так же тихо возразил Юрий. — Они уже подняли бы тревогу. Зачем ждать, пока мы соберемся у ворот? Проще было бы расстрелять нас на открытом пространстве.

Его логика была железной, но мои нервы продолжали звенеть как натянутые струны. Каждая секунда промедления казалась вечностью.

Наконец раздался приглушенный скрип петель — их наверняка хорошо смазали животным жиром, чтобы звук не разносился по ночному лесу. Массивные створки медленно открылись, являя темный провал внешнего двора.

Толпа кадетов хлынула внутрь как вода через прорванную плотину. Молча, почти беззвучно, если не считать топот сотен ног по каменной мостовой. Я бежал вместе со всеми, увлекаемый общим потоком, чувствуя рядом Свята и Юрия.

Внешний двор был пуст. Ни единой души, ни единого часового. Только факелы в ржавых держателях на стенах трещали и коптили, отбрасывая пляшущие тени на древние камни. Их свет был тусклым и едва разгонял тьму.

Ворота во внутренний двор тоже были распахнуты настежь — словно нас ждали, словно настойчиво приглашали войти. Слишком легко. Гораздо легче, чем должно было быть.

Мы ворвались во внутренний двор, и даже тогда тревожный бой колокола или рев рога не прозвучали. На башне часовых тоже не было — только темные силуэты зубцов, вырисовывающиеся на фоне чуть менее темного неба.

Это был триумф предательства. Идеально спланированная операция, выполненная с хирургической точностью. Шкловский и Снятинский выполнили свою часть сделки безупречно.

Наши командиры во главе с Тульским ринулись к главной башне, где в верхних покоях спали Росавский и его командиры — ничего не подозревающие, беззащитные, обреченные. Их ждала смерть.

Свят и Юрий хотели присоединиться к атаке — я чувствовал через связь их жажду крови, желание наконец размяться после долгого ожидания. Я прекрасно понимал, что Святу нужна четвертая руна, и это была прекрасная возможность ее получить.

Но я остановил их, положив руки на плечи.

— Стойте, — тихо сказал я.

— Что такое? — недоуменно спросил Свят, оборачиваясь.

— Мне противно убивать кадетов просто потому, что Тульский или кто-то еще решил занять соседнюю Крепость, — ответил я, глядя на входную арку башни, откуда уже доносились первые звуки боя.

— Ты серьезно? — Юрий нахмурился. — После всего, что мы прошли, после десятков убитых, тебя вдруг начала мучить совесть?

— Не совесть, — покачал головой я. — Чистый расчет. Витомир предлагал нам союз. Честный, открытый. Мы отказались. Теперь убиваем кадетов Крепости. Это неправильно. Даже для Игр. Если об этом узнают остальные, на нас будут охотиться, как на диких собак!

Свят открыл рот, чтобы возразить, но я поднял руку.

— Идите, если хотите, — сказал я. — Я не держу. Святу нужна Руна. Но я останусь здесь…

Парни переглянулись. Через связь я чувствовал их внутренний конфликт — желание присоединиться к бою боролось с нежеланием оставлять меня одного. В конце концов практические соображения победили.

— Ты прав насчет руны, — сказал Юрий после паузы. — Святу она действительно нужна. Зови, если что.

Они развернулись и побежали к башне, обнажая мечи на ходу. Неоновое сияние окутало их тела, когда они активировали руны. Я смотрел им вслед и чувствовал странную смесь облегчения и тревоги.

Битва в башне разгорелась с пугающей быстротой. Наши прорывались по винтовой лестнице вверх, к покоям Росавского и его командиров, сметая сопротивление сонных полуголых защитников. Неоновое сияние, окутавшее тела атакующих, превращало темную башню в подобие гигантской фосфорицирующей гнилушки. Золото рун на запястьях пылало ярче факелов, а клинки полыхали огнем, превращая ночь в день.

Крики раздирали тишину — боевые кличи наших, предсмертные вопли, проклятия и мольбы о пощаде. Звон мечей, скрежет стали о сталь, хруст ломающихся костей — все это сливалось в чудовищную какофонию, от которой закладывало уши.

Тела падали с высоты, срываясь с лестницы и разбиваясь о камни внутреннего двора с влажным хрустом. Одни какое-то время дергались, пытаясь подняться, цепляясь за жизнь сломанными пальцами. Другие замирали мгновенно, превращаясь в бесформенные кучи окровавленного мяса и раздробленных костей.

Рунная аура множества ариев давила на сознание, превращая воздух в подобие густого киселя. Я чувствовал каждую вспышку силы, когда кто-то из наших убивал очередного врага и получал новую руну. Боль, пронзающая тело жертвы. Экстаз победителя, когда золотые линии и узоры расцвечивали кожу, и энергия вливалась в истощенные мышцы.

Это было бы красиво, если бы не вопли умирающих, не падающие на землю изуродованные тела, не запах крови и дерьма, который начал пропитывать воздух. Если бы не осознание того, что каждый крик — это чья-то оборванная жизнь, чьи-то несбывшиеся мечты, чьи-то родители, которые никогда не узнают, как погиб их ребенок.

Я стоял посреди двора и смотрел на эту бойню, чувствуя, как меня выворачивает наизнанку от отвращения. Не от крови — к ней я давно привык. А от осознания собственной причастности к этому безумию.

Несколько минут спустя я ощутил через Связь сладкую боль Свята и живо представил себе, как золотое сияние окутывает его тело. Как он запрокидывает голову, и его рот раскрывается в беззвучном крике. Как кожу расцвечивают золотые узоры, пульсирующие в такт бешеному сердцебиению. Как четвертая руна прорезается на запястье, и Тверской падает на колени, сгибаясь пополам от оргазмической боли.

Мне нужно было уйти отсюда, подальше от криков, от запаха крови, от этого кошмара. Спуститься в тихий, холодный подвал, где была только тишина и мертвенный свет Рунного камня.

Я медленно пошел к входу в башню, обходя лежащие на камнях трупы. Кровь растекалась лужами, заполняя щели между булыжниками. Я старался не смотреть на их лица, не запоминать черты. Их без того отпечаталось в памяти слишком много.

Винтовая лестница вела вниз, в подземелье Крепости. Я обнажил меч и активировал руны. Золотое сияние окутало тело, и мир вокруг замедлился, обострив все чувства до предела. Я отчетливо улавливал каждый шорох, каждый звук, доносящийся сверху, каждый слабый отблеск света.

У Рунного камня меня должен был ждать предатель — союзник Тульского, Карол Снятинский. Но чем Единый не шутит — может, он передумал в последний момент. Может, решил остаться верным Росавскому. Или устроить засаду, чтобы убить меня и получить шестую руну.

Я медленно спускался по ступеням, держа меч наготове. Факелы в держателях отбрасывали мечущиеся тени на грубую каменную кладку. Воздух становился все холоднее с каждым шагом вниз, пропитываясь сыростью и запахом плесени.

Наконец я достиг последнего пролета. Впереди внизу темноту разгонял неоновый свет, просачивающийся из-под двери в комнату с Рунным камнем. Я остановился на мгновение, прислушиваясь.

Тишина. Только размеренная пульсация камня, которую я чувствовал всем телом.

Я толкнул дверь ногой, оставаясь за косяком, готовый в любой момент отскочить или сделать скачок в пространстве. Дверь распахнулась, и неоновый свет хлынул в коридор, заставив меня прищуриться.

Парень стоял у входа в комнату с Рунным камнем, спиной к артефакту. На запястье чистым золотом горели пять рун, а в мускулистых руках он держал меч, полыхающий желтым огнем. Его лицо было красивым в грубоватой, мужской манере — квадратная челюсть, прямой нос, широкие скулы, а льдисто-голубые глаза превращали это лицо в маску хладнокровного убийцы.

Я вошел в комнату, держа меч перед собой, готовый отразить атаку. Мы стояли друг напротив друга, оценивая, взвешивая шансы на победу. Пятирунник против шестирунника. Казалось бы, преимущество за мной. Но в тесном пространстве подвала разница в одну руну могла не сыграть решающей роли.

— Олег Псковский — хранитель Рунного камня восьмой Крепости, — представился я, медленно опуская меч. — Можешь вложить клинок в ножны — нападать я не собираюсь.

Это была ложь. Каждый мускул моего тела был готов к бою. Но протокол требовал хотя бы видимости цивилизованности.

— Хотел бы я на это посмотреть! — самодовольно сказал парень, и на его тонких губах возникла змеиная улыбка.

Он не опустил меч. Стоял в боевой стойке, готовый в любой момент атаковать. В его позе читался вызов, почти презрение.

— Карол Снятинский, — представился он после паузы.

Руки он не подал. Серо-голубые глаза смотрели на меня с откровенным вызовом, словно на ничтожество, недостойное внимания — парень явно привык смотреть на других свысока.

Я не ответил на провокацию. Не обращая внимания на все еще обнаженный клинок, шагнул вперед, намеренно задев парня плечом. Это была моя провокация в ответ — демонстрация того, что я не боюсь его, не считаю угрозой. Готовый в любую секунду уйти скачком с линии атаки, я подошел к Рунному камню.

Положил ладонь на холодную черную поверхность и закрыл глаза, концентрируясь. Связь установилась мгновенно — камень откликнулся на прикосновение, и информация о его состоянии хлынула в сознание. Заряд истощен примерно наполовину. При интенсивном использовании хватит еще на три-четыре недели, может, на месяц, если экономить.

— Хватит еще на месяц, — прозвучал насмешливый голос Снятинского за спиной. — Верь мне!

Я обернулся и посмотрел парню в лицо. Интуиция вопила сиреной и требовала убить его прямо здесь, без свидетелей, пока есть возможность. Не потому, что парень был враг или представлял непосредственную угрозу. А потому, что хранителей Рунного камня в этой Крепости было двое, а всего станет четверо на три Крепости, включая меня.

Слишком много хранителей. Слишком много потенциальных конкурентов за единственную действительно ценную роль в команде. У Тульского будет слишком сильное искушение убить Ростовского, а вместе с ним и нас со Святом.

Позже зачинщиком драки можно будет объявить Снятинского — наверняка его характер был прекрасно известен всем кадетам без исключения. Можно сказать, что он напал первым, что я защищался. Но я сдержался.

— Я сражусь с тобой, — спокойно сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Потом. Если захочешь. На честном поединке, при свидетелях, по всем правилам. А сейчас включай Рунный купол!

Меня разбудил громкий стук в дверь. Сознание медленно выплывало из вязкого болота сна, цепляясь за обрывки сновидений, в которых не было ни крови, ни смерти, ни бесконечных сражений. Только теплое солнце на лице и запах свежескошенной травы — воспоминания из другой жизни, которая теперь казалась чужой и невозможно далекой.

— Олег! — раздался приглушенный голос Свята. — Вставай, соня! Полдень уже!

Я с трудом разлепил веки. В подземелье, где время текло по своим законам, было невозможно определить, день сейчас или ночь. Единственным источником света оставался мертвенный неоновый свет Рунного камня, просачивающийся из-под двери соседней комнаты — холодный, безжизненный, пульсирующий в ритме моего сердцебиения.

На узкой лежанке рядом со мной было пусто. Лада ушла, не разбудив меня. От нее остался только едва уловимый запах — смесь целебных трав, которые она использовала в лазарете, и аромат ее волос. Я провел ладонью по холодной подушке и почувствовал укол тревоги. Последнее время она все чаще уходила, не дожидаясь моего пробуждения, словно избегала разговоров, которые неизбежно скатывались к обсуждению нашего безрадостного будущего.

Дверь снова задрожала от ударов — на этот раз нетерпеливых, почти яростных.

— Да иду, иду! — крикнул я в ответ, спуская ноги с лежанки.

Холодный каменный пол обжег ступни, мгновенно прогоняя остатки сна. Я наскоро натянул рубаху — она была измятой и пахла потом, но чистой одежды в подземелье не водилось. Штаны нашлись под лежанкой, куда я их швырнул прошлой ночью в порыве страсти.

Открыв дверь, я увидел Свята — растрепанного, с горящими от возбуждения глазами, энергичного и деятельного.

— Оденься нормально! — сказал он, с усмешкой оглядев меня с головы до ног. — Вид у тебя, как у пьяного бродяги после драки. А у нас гости!

— Кто? — спросил я, пытаясь пригладить спутанные волосы.

— Переговорщики явились! Стоят за воротами с белыми флагами, ждут приглашения войти.

— Апостольники? — мгновенно проснувшись окончательно, уточнил я.

— Скоро узнаем, если рубаху нормально наденешь, а не задом наперед! — Свят ухмыльнулся.

Я посмотрел вниз — действительно, в спешке я напялил одежду как попало. Пока я приводил себя в порядок, Свят нетерпеливо переминался с ноги на ногу, постукивая пальцами по рукояти меча.

После захвата Крепости Росавского прошла неделя. Семь дней относительного спокойствия, если не считать необходимости интегрировать в наши ряды еще сотню чужих кадетов, которые смотрели на нас как на чужаков и убийц их товарищей. Что, впрочем, было чистой правдой. Все эти дни я ждал реакции коалиции Новгородской, и, похоже, она последовала.

— Все командиры уже построились во внутреннем дворе, — сообщил Тверской. — Но сначала Тульский хочет поговорить с тобой. Ждет у лестницы.

Впопыхах закончив одеваться, я выбежал из каморки. Мы со Святом бросились вверх по винтовой лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Факелы в держателях чадили сильнее обычного — видимо, снова закончилось масло, и пришлось перейти на жир. Дым щипал глаза и оставлял во рту прогорклый привкус.

Тульский действительно ждал у выхода из подвала. Выглядел он еще хуже, чем неделю назад. Кожа приобрела землистый оттенок, глаза запали так глубоко, что его лицо стало напоминать череп. Когда он повернулся ко мне, я заметил, как дрожат его руки — он пытался скрыть это, сжимая кулаки.

— Чтоб я так спал, как ты, — сказал он вместо приветствия, и в его голосе прозвучала неподдельная зависть. — Без кошмаров, без пробуждений каждый час. Знаешь, когда я последний раз спал больше трех часов подряд?

Я промолчал, понимая, что вопрос риторический. После того, как Ярослав возглавил Крепость, сон стал для него недостижимой роскошью.

— Очередные послы заявились, — продолжил Тульский, потирая виски. — Трое, с белыми флагами, как положено. Стоят за рвом, ждут. Беги наверх, в звонницу и жди моего сигнала. Подниму руку вот так, — он согнул левую руку в локте, — отключай купол. А как только троица подойдет к воротам, снова включай на полную мощность.

— Понял, — кивнул я, снова приглаживая растрепанные волосы, которые упорно торчали во все стороны.

— И будь начеку, — добавил Тульский, понизив голос. — Если что-то пойдет не так, действуй по обстоятельствам. Не жди моих приказов — может не быть времени. Понимаешь, о чем я?

Я понимал. Он допускал возможность предательства, нападения, любого непредвиденного развития событий. Параноидальная подозрительность довела его до победы над Росавским, но она же медленно убивала его изнутри, заставляя видеть врагов в каждой тени.

Тульский развернулся и направился к командирам. Слева и справа от него, чуть позади, следовали два четырехрунника — Урамир и Святогор, которые были с ним с самого начала Игр. Личная охрана — еще одно проявление растущей паранойи.

— Наш командир обзавелся персональными телохранителями, — желчно процедил стоящий рядом Свят и сплюнул на каменный пол. — Боится, что кто-то воткнет нож в спину. И правильно боится — желающих хватает. А ведь на его месте мог бы быть ты…

— Ты хотел бы стать моим телохранителем? — с усмешкой спросил я, глядя в озорные зеленые глаза. — Ходить за мной тенью, проверять еду на яд, спать у дверей?

— Я больше, чем телохранитель — я твой друг! — серьезно сказал Свят, и в его голосе прозвучала обида. — Между службой и дружбой есть разница!

Он был прав, и я почувствовал укол совести за неудачную шутку.

— Тогда пойдем со мной наверх, подстрахуешь, пока я буду с куполом работать, — предложил я в качестве извинения. — В конце концов, предатели могут найтись в любой из наших трех Крепостей.

По пути к нам присоединился Ростовский. Он появился словно из ниоткуда — одна из его привычек, которая не переставала меня нервировать. Юрий мог двигаться настолько быстро и скрытно, что я не всегда чувствовал его приближение даже через кровную связь.

— Наверх идете? — спросил он, и когда мы кивнули, решительно остановил пару кадетов, желающих подняться следом за нами, и сообщил им. — Звонница закрыта — приказ Тульского.

Кадеты недовольно переглянулись, но спорить не стали. Авторитет Тульского после захвата двух Крепостей вырос — его боялись больше, чем уважали, но на Играх Ариев страх работал эффективнее уважения.

Мы поднялись на самый верх башни, где располагалась звонница. Отсюда открывался вид на все четыре стороны света, и я невольно залюбовался открывшейся картиной. День выдался на редкость ясным — одним из тех последних теплых дней, которые октябрь иногда дарит перед окончательным приходом холодов.

Солнце стояло почти в зените, заливая мир золотым светом, но под Рунным куполом царили сумерки. Защитное поле преломляло солнечные лучи, смещая весь спектр в сторону синего. Несмотря на яркое солнце, двор Крепости казался погруженным в призрачное лунное сияние. Тени приобретали неестественные очертания, а лица людей внизу выглядели мертвенно-бледными, словно у утопленников.

— Вон они, — Свят указал на троицу, стоявшую по ту сторону рва.

Три фигуры держали белые флаги. Казалось, что они ослепительно сияют, но через искажающую призму купола этот свет воспринимался как голубой, превращая полотнища в подобие призрачных знамен из легенд о мертвых армиях.

Даже отсюда, с высоты птичьего полета, я не мог разобрать лиц — купол искажал все, превращая людей в размытые силуэты. Но что-то в их осанке, в их позах подсказывало — это девушки.

— Послы Новгородской, больше некому, — пробормотал я, больше для себя, чем для друзей.

Внизу, во внутреннем дворе, Тульский и командиры выстроились полукругом. Один из наших разведчиков — кажется, это был Слободан — стоял у внешних ворот и разговаривал с нежданными визитерами. Я не слышал слов, но по жестикуляции понял — он выяснял, кто они и чего хотят.

Закончив короткий обмен репликами, разведчик развернулся и бегом преодолел внешний двор. Оказавшись во внутреннем, он остановился перед Тульским и начал докладывать, оживленно размахивая руками. Даже отсюда было видно его возбуждение — что бы он ни услышал, это явно выбило его из колеи.

Через пару минут, которые показались мне вечностью, Ярослав подал условный сигнал, медленно подняв согнутую в локте левую руку.

Я положил ладонь на холодный металл колокола — через него было проще установить резонанс с Рунным камнем в подвале. Древний металл откликнулся глухим гулом, и я почувствовал пульсацию камня внизу, в подземелье. Отдал мысленную команду, и купол начал слабеть, истончаться, превращаться из непроницаемого барьера в едва видимую дымку.

Мир мгновенно преобразился. Синеватые сумерки сменились ярким солнечным днем, тени обрели нормальные очертания, а лица людей снова стали живыми. Я оказался прав в своих предположениях — перед рвом стояли девушки.

— Девки! — с придыханием выдохнул Свят, перегнувшись через парапет. — Все трое!

Даже с такого расстояния было видно — все три красавицы, каких поискать. Длинные волосы — у одной золотистые, у второй каштановые, у третьей черные как воронье крыло — развевались на легком ветру. Они двигались с той особой грацией, которая выдает аристократическое воспитание — каждый шаг выверен, каждый жест отточен годами обучения.

— Втроем мы смогли бы провести очень насыщенные переговоры, — неожиданно произнес Юрий с явным сарказмом.

Мы со Святом синхронно повернулись к нему, не веря своим ушам. Ростовский, холодный и отстраненный, который за все месяцы Игр не проявил интереса ни к одной девушке, вдруг отпустил двусмысленную шутку?

— Князь Ростовский изволит шутить? — спросил я, приподняв бровь. — Или он наконец обратил внимание на прекрасный пол?

— Купол верни, — с усмешкой ответил Юрий, игнорируя мой сарказм. — И рты закройте, а то мухи залетят!

Девушки уже переходили мост над рвом — медленно, не торопясь, давая всем время рассмотреть себя и убедиться в отсутствии угрозы. Белые флаги в их руках трепетали на ветру как крылья.

Я снова установил связь с камнем, и купол вспыхнул, погружая двор в синеватые сумерки. Мир снова стал призрачным, нереальным, словно мы смотрели на происходящее через толщу воды.

Девушки вошли в Крепость, миновали внешний двор, затем внутренние ворота и остановились в нескольких шагах от Тульского. Они синхронно склонили головы в ритуальном приветствии — не слишком низко, чтобы не показать слабость, но ровно настолько, чтобы выказать уважение.

Переговоры начались. С высоты звонницы мы не могли разобрать слов — только видели жесты, движения, язык тел. Тульский стоял прямо, скрестив руки на груди — поза закрытая, оборонительная. Девушка в центре — судя по всему, главная в их делегации — говорила, активно жестикулируя. Ее движения были плавными, завораживающими, она словно танцевала, а не вела переговоры.

— Как думаете, с чем они пришли? — спросил Свят, не отрывая взгляда от эффектной троицы.

— Стандартный набор, — пожал плечами Юрий. — Угрозы, завернутые в вежливые формулировки. Предложения, от которых невозможно отказаться. Ультиматумы, замаскированные под дружеские советы. А закончится все руганью. В лучшем случае.

Он оказался прав. Разговор постепенно накалялся. Вскоре до нас начали долетать высокие, звонкие голоса девушек, хотя слов было не разобрать. Тульский отвечал резко, рубленными фразами. Несколько командиров переместились, встав по обе стороны от парламентеров, не угрожая открыто, но демонстрируя готовность действовать.

— Хотя бы руны не активируют — уже хорошо! — с облегчением заметил Свят.

— Если Тульский убьет их, то окончательно превратится в бешеную собаку, — прокомментировал Ростовский, который отошел от парапета и теперь стоял, прислонившись спиной к стене, равнодушно глядя вниз. — А бешеных собак пристреливают. Границы дозволенного соблюдают даже на Играх.

Я мог бы добавить, что после захвата Крепости Росавского Ярослава уже считают если не бешеной собакой, то человеком, с которым иметь дело опасно. Вероломное нападение на того, кто предлагал честный союз, не забудется и не простится. Но я промолчал — это было очевидно и без моих слов.

Внизу что-то изменилось. Тульский сделал два шага назад, повернулся лицом к башне и призывно помахал рукой — явно нам. Потом показал три пальца — значит, спуститься нужно всем троим.

— Похоже, нас зовут, — констатировал я.

— Интересно, зачем? — задумчиво протянул Свят. — Тульский грозился не допускать нас до переговоров.

Мы спустились по винтовой лестнице, гадая, что могло заставить Ярослава позвать нас. Он ждал нас у подножия башни вместе с командирами, а девушки одиноко стояли в центре площади.

— Нашлось дело и для вас, апостольные княжичи, — произнес Тульский с кривой усмешкой. — Не зря же вы родились с золотой ложкой во рту, а?

Он положил руку мне на плечо — сделал жест, который должен был выглядеть дружеским, но от которого по спине пробежали мурашки. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем требовалось.

— Девочки хотят разговаривать только с апостольниками, — продолжил Тульский, в его голосе прозвучала плохо скрываемая злость. — Видите ли, они не уполномочены вести переговоры со случайными командирами из незнатных родов. Сучки высокомерные!

Он перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на безумие.

— Обещайте им что угодно — хоть групповую оргию на крепостной стене, — его губы растянулись в жуткой улыбке. — Все, кроме вступления в союз Новгородской и сдачи наших Крепостей! Псковский, говорить от нашего имени будешь ты!

— Почему я?

— Потому что у тебя смазливое личико, — Тульский ухмыльнулся. — Которое иногда и для дела может сгодиться. Девочки любят красивых мальчиков.

В его словах сквозила горечь и зависть. Тульский всегда был красивым парнем — высокий, статный, с правильными чертами лица. Но после смерти Бояны и недель бессонницы от его красоты не осталось и следа. Теперь он больше походил на ходячий труп, чем на привлекательного аристократа.

Ярослав развернулся и пошел к башне, но в последний момент словно невзначай задел плечом Ростовского — достаточно сильно, чтобы это нельзя было счесть случайностью. Юрий даже не пошевелился, только проводил его взглядом, в котором читалось холодное презрение.

Я недоуменно посмотрел вслед удаляющемуся Тульскому. Его поведение становилось все более неадекватным с каждым днем. Паранойя, вспышки немотивированной агрессии, странные приказы — все это были симптомы надвигающегося срыва.

— Двинули! — сказал я, кивнув в сторону ожидающих девушек. — Не будем заставлять дам ждать.

Мы подошли к ним неспешным шагом. Девушки были прекрасны, но не хрупкой красотой безруней, изнеженных и хрупких как фарфоровые куколки, а красотой воительниц — сильных, уверенных в себе, опасных.

У всех трех на запястьях горели руны — по пять у каждой. Серьезные противницы, способные постоять за себя. И судя по тому, как девчонки держались — абсолютно спокойно в окружении вооруженных мужчин, они прекрасно это понимали.

Стоявшая в центре оказалась ослепительной блондинкой с глазами цвета летнего неба. Высокая, статная, с осанкой королевы. Ее золотистые волосы были заплетены в сложную косу, украшенную металлическими кольцами — прическа одновременно практичная и изысканная. Черты лица правильные, аристократические — высокие скулы, прямой нос, полные губы. Но больше всего поражали глаза — умные, оценивающие, с искорками иронии.

Слева от нее стояла шатенка с каштановыми волосами и карими глазами. Чуть ниже ростом, но с фигурой, от которой у любого мужчины перехватило бы дыхание. Она улыбалась — широко, открыто, словно пришла не на переговоры в стан потенциального врага, а на дружескую вечеринку.

Справа — жгучая брюнетка с волосами цвета воронова крыла и зелеными глазами. Самая миниатюрная из троих, но что-то в ее позе подсказывало — она опаснее остальных. Может быть, дело было в том, как она держала руку у пояса — в сантиметре от рукояти меча, может быть, в хищной грации движений.

Я их в лицо не знал, но Ростовский едва заметно улыбнулся и кивнул каждой — явно был знаком.

— Апостольная княжна Забава Полоцкая, — представилась блондинка, ее голос оказался низким, чуть хрипловатым — очень чувственным. — Слева от меня — Любава Волынская, справа — Ольга Смоленская.

Полоцкие — один из влиятельнейших родов, контролирующий торговые пути на западе. Волынские — военная аристократия, прославившаяся в войнах с Тварями. Смоленские — хранители древних знаний, их библиотека считалась крупнейшей в Империи.

— Князья Олег Псковский, Святослав Тверской и Юрий Ростовский к вашим услугам, — представил я в ответ нашу троицу, слегка поклонившись.

Повисла пауза. Мы изучали друг друга, как бойцы перед схваткой — оценивая, прикидывая сильные и слабые стороны. Только вместо мечей оружием здесь были слова, а вместо доспехов — дипломатические формулировки.

— Княжна Новгородская послала к нам прекрасных дев, чтобы снизить градус агрессии? — спросил я с легкой иронией, решив взять инициативу в свои руки.

— Чтобы очаровать суровых юношей, конечно! — с не меньшей иронией ответила Забава, и на ее губах появилась лукавая улыбка.

Она выдержала паузу, и улыбка исчезла — красивое лицо стало серьезным.

— У девушек больше шансов вернуться живыми, — добавила она, глядя мне прямо в глаза. — После того, что вы сделали с Росавским, отправлять к вам парней было бы неразумно…

Прямой удар. Она сразу дала понять — они знают подробности захвата десятой Крепости, и это знание влияет на их отношение к нам. Мы больше не потенциальные союзники — мы опасные хищники, с которыми нужно быть предельно осторожными.

Я не стал отрицать или оправдываться — это выглядело бы жалко. Вместо этого дежурно улыбнулся, принимая удар.

— Зачем вам понадобилось говорить именно с апостольниками? — я перешел к сути, не желая тратить время на словесную дуэль. — Власть в трех Крепостях принадлежит не нам, а Ярославу Тульскому. Это он принимает решения, командует войсками, распределяет ресурсы.

— Именно поэтому! — Забава ослепительно улыбнулась, и я почувствовал через кровную связь, что Свят и Юрий надежно попали под девичьи чары и думают отнюдь не головой.

Их эмоции хлынули через связь горячей волной — желание, восхищение, готовность исполнить любую прихоть этой золотоволосой богини. Мне пришлось усилием воли блокировать их эмоции, чтобы сохранить ясность мышления.

— Княжна Веслава Новгородская предлагает вам взять власть в Крепостях в свои руки и вступить в наш союз, — продолжила Забава, и в ее голосе появились стальные нотки. — Мы окажем любую необходимую поддержку. Военную, если потребуется. Поможем устранить Тульского и его сторонников. После этого вы станете полноправными членами коалиции с равными правами и обязанностями.

Вот оно. Предложение, которого я одновременно ждал и опасался. Новгородская решила действовать через нас, использовать внутренние противоречия для захвата Крепостей без боя. Умно. Очень умно. И абсолютно бесперспективно.

— Вы предлагаете нам предать собственного командира? — уточнил я, хотя прекрасно понял суть предложения.

— Мы предлагаем вам выжить, — спокойно ответила Забава. — И не просто выжить, а занять достойное место в альянсе. Тульский обречен — рано или поздно его паранойя и жестокость настроят против него всех кадетов. Вопрос только в том, падете вы вместе с ним или возглавите протест.

— Думаю, после такого предложения княжич Тульский убьет нас сразу после вашего ухода, — криво усмехнулся я, хотя в словах Забавы была логика. — Так перевороты не делаются!

— Это не переворот, — пожала плечами княжна Полоцкая. — Мы предлагаем бескровную смену руководства по взаимному согласию. Тульский предупрежден и вас не убьет — в этом случае у него не будет шансов выжить. Никаких. Три Крепости не могут противостоять остальным девяти.

Она сделала паузу, давая словам осесть в наших головах.

— Мы уже предложили князю Тульскому передать вам власть мирным путем, — добавила она. — Пообещали сохранить жизнь всем без исключения, включая его самого. Он может остаться обычным кадетом, дожить до конца Игр, вернуться домой. Это больше, чем он может получить при любом другом раскладе.

— И он отказался? — спросил Свят, наконец обретя голос.

— Ярослав сказал, что подумает, — уклончиво ответила Любава Волынская. — Но его выдали глаза. Он никогда не откажется от власти добровольно. Скорее умрет.

— Или убьет всех, кто попытается ее отнять, — добавила Ольга Смоленская, и в ее зеленых глазах мелькнул холодный огонек.

— Вы хотите иметь дело только с апостольниками? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Мы не хотим иметь дело с князем Тульским после того, как он вероломно захватил десятую Крепость, — твердо сказала Полоцкая. — После того, как предал Росавского, который пришел к нему с честным предложением союза. Княжна Новгородская считает, что Ярослав Тульский недоговороспособен, и верить ему нельзя. Сегодня он заключит союз, завтра нарушит, если увидит выгоду.

Она была права, и мы все это понимали. После смерти Бояны Тульский превратился в непредсказуемое оружие, которое могло выстрелить в любую сторону. Но…

— А что будет с остальными кадетами? — спросил я. — С теми, кто не принадлежит к апостольной аристократии? Их не уничтожат ради Рун?

— Они получат те же гарантии безопасности, что и все остальные, — ответила Забава. — Княжна Новгородская не делает различий между апостольными родами и вассальными. Все, кто присоединится к коалиции, будут под ее защитой.

— В данный момент командиром трех Крепостей является княжич Тульский, — заявил я после паузы. — И я не уполномочен заключать с вами какие-либо сделки или даже обсуждать подобные предложения. Это было бы предательством.

Забава изучающе посмотрела на меня, словно пытаясь понять — искренен я или просто осторожничаю. Затем удовлетворенно кивнула.

— Если командирами трех Крепостей станете вы втроем, — она обвела нас долгим взглядом, — мы сможем быстро объединиться и закончить Игры всеобщей победой. Никто больше не умрет бессмысленной смертью. Кадеты ваших трех Крепостей очень скоро узнают о нашем предложении — новости на Полигоне разлетаются быстро. И большинство поддержит вас, если решите взять власть в свои руки. Никто не хочет умирать на последнем этапе Игр, когда победа так близка.

Их предложение было не только попыткой манипуляции, но и откровенной провокацией. Но сделано оно было в открытую, что немало меня удивило. Кадеты действительно устали от крови и смертей. Перспектива мирного объединения и скорого окончания Игр выглядела привлекательно для большинства. А когда они узнают, что альтернатива — война против превосходящих сил коалиции Новгородской…

— Вы ставите нас в сложное положение, — сказал я. — С одной стороны, мы не можем принять ваше предложение, не запятнав свою честь. С другой — отказ означает обречь всех на бессмысленную бойню.

— Честь — роскошь, которую могут позволить себе только живые, — философски заметила Ольга Смоленская. — Мертвецам она ни к чему…

— К тому же, — добавила Любава с лукавой улыбкой, — разве нет чести в том, чтобы спасти жизни товарищей? Разве не благороднее предотвратить кровопролитие, чем слепо следовать за обезумевшим командиром?

Они били по всем болевым точкам, используя классические приемы манипуляции — апелляция к благородству, к ответственности за других, к страху смерти. И самое противное — их аргументы были логичными. Вот только сделав это предложение, девчонки подписали нам троим смертный приговор. Быть может, в этом и была цель Новгородской? Или она принципиально решила играть в открытую?

— Это все, что вы хотели нам предложить? — спросил я, желая закончить этот разговор как можно скорее.

— Почти все, — кивнула Забава и вдруг ослепительно улыбнулась, мгновенно превращаясь из суровой воительницы в очаровательную соблазнительницу. — Еще мы можем предложить прекрасные отношения после окончания Игр. Союзы, скрепленные кровью и общей борьбой, самые прочные. Подумайте об этом.

Она сделала шаг ближе, и я уловил тонкий аромат ее волос — что-то цветочное, с нотками жасмина.

— Мальчики, — произнесла она, глядя обескураженному Святу прямо в глаза, — вы же проводите нас до выхода из вашей гостеприимной обители?

Тяжелый дубовый стол, за которым мы собрались, казался черным алтарем, на котором вот-вот принесут в жертву чью-то судьбу. Может быть, мою. Может быть, всех нас. Командирская комната Тульского встретила нас душной полутьмой — факелы едва разгоняли густые тени по углам, а воздух был настолько спертым, что дышать приходилось через силу, словно атмосфера сгустилась от психологического напряжения и невысказанных угроз.

За прошедшие сутки после визита троицы апостольных княжон весть об их предложении разнеслась по всем трем Крепостям со скоростью лесного пожара. Шепот в коридорах, приглушенные разговоры в казармах, взгляды исподтишка — все это создавало атмосферу надвигающейся бури. Кадеты делились на лагеря, не решаясь открыто высказать свою позицию, но уже готовые вцепиться друг другу в глотки по первому сигналу.

В командирской комнате собрались все, от кого зависело будущее трех Крепостей. Илья Туровский, командир двенадцатой Крепости, нервно барабанил пальцами по столешнице — движение механическое, бессознательное, выдающее волнение. После недели командования он выглядел очень уставшим: под глазами залегли темные круги, в уголках губ пролегли горькие складки, а взгляд потускнел от постоянной необходимости принимать решения, от которых зависели чужие жизни.

Рядом с ним сидел Милослав Чердынский — пятирунный хранитель Рунного камня двенадцатой Крепости, которого я пощадил во время захвата. Парень выглядел потерянным, словно до сих пор не мог поверить, что остался жив. Его преданность Тульскому граничила с фанатизмом — он был готов выполнить любой, самый безумный приказ, и эта слепая верность читалась в каждом его движении, в каждом взгляде, брошенном на Ярослава.

Григорий Шкловский занял место у дальней стены — новоиспеченный командир десятой Крепости, друг детства Тульского и один из предателей, благодаря которым мы смогли захватить укрепление Росавского. Невысокий, коренастый, с бычьей шеей и маленькими глазками, он источал самодовольство. На его мясистом лице застыла подобострастная улыбка, которая не сходила с губ всякий раз, когда он смотрел на Ярослава.

Карол Снятинский — хранитель камня десятой Крепости — устроился в углу, демонстративно отстранившись от остальных. Его холодные серо-голубые глаза изучали присутствующих с откровенным презрением, а на тонких губах играла змеиная улыбка. Пять рун на его запястье мерцали золотом в свете факелов, и он время от времени поглаживал их, словно напоминая себе о собственной силе.

Аскольд выглядел измученным — постоянное напряжение последних дней оставило на его лице глубокие следы. Главный разведчик больше не скрывал своего мнения о необходимости союза с Новгородской. Горица сидела рядом с ним, нервно теребя край рукава — ее обычный оптимизм испарился без следа, оставив лишь тревогу и неуверенность.

Остальные командиры отрядов расположились вдоль стен — молчаливые тени, готовые поддержать любое решение Тульского. Не из преданности — из страха. Они видели, что произошло с Росавским, и не хотели повторить его судьбу.

Мы втроем — я, Свят и Юрий — сидели у окна, чуть в стороне от остальных. Через кровную связь я чувствовал напряжение моих братьев по клятве. Свят едва сдерживал нервозность — его нога подрагивала под столом, а пальцы то и дело тянулись к рукояти меча. Юрий внешне оставался спокойным, но я ощущал бурю эмоций под маской безразличия — решимость, граничащую с безрассудством, готовность идти до конца, чего бы это ни стоило.

Мне было неспокойно. Очень неспокойно. Взгляды наших командиров не были откровенно враждебными, но в их глазах читалась настороженность. Большинство из них поддерживали линию Тульского — не потому, что считали ее правильной, а потому, что не верили Новгородской.

О жестокости правящего семейства были наслышаны все. Истории о том, как Великий князь расправлялся с врагами, передавались из уст в уста, обрастая все более кровавыми подробностями. И не было ни единой причины верить в великодушие его дочери, княжны Веславы Новгородской.

Все кадеты уже знали о предложении, озвученном троицей красавиц. Слухи разносились быстрее ветра, искажаясь и преувеличиваясь с каждым пересказом. И большинство было склонно принять предложение — перспектива мирного окончания Игр выглядела слишком привлекательно после месяцев беспрестанно льющейся рекой крови и бесконечной череды смертей. Но против командиров, на запястьях которых красовалось множество рун, идти никто не хотел. Рядовые кадеты не были готовы к восстанию. Как, впрочем, и мы втроем.

Ярослав не пожелал обсудить с нами предложение о капитуляции, замаскированное под вступление в союз Крепостей. Он постоянно избегал меня, Свята и Юрия после визита посланниц. И это рождало тяжелые мысли. Иногда мне казалось, что с этого совещания мы живыми не выйдем. В воздухе висело предчувствие катастрофы — густое, вязкое, похожее на запах грозы перед ударом молнии.

Если Тульский решит устранить нас прямо здесь, я планировал продать свою жизнь очень дорого. Шесть рун на моем запястье пульсировали в такт сердцебиению, готовые вспыхнуть золотым огнем по первому зову. Столько же было только у самого Ярослава. В прямом бою один на один у нас были равные шансы, но здесь, в тесной комнате, окруженный его людьми…

В комнате стояла напряженная тишина, нарушаемая только треском факелов и тяжелым дыханием присутствующих. Мы поминутно поглядывали на дверь в соседнюю комнату — ждали Тульского. Он заперся там час назад, приказав никого не беспокоить, и теперь все сидели как на иголках, гадая, какое решение он примет.

Наконец дверь распахнулась, и на пороге появился Тульский. На парне лица не было — кожа приобрела восковой оттенок, глаза провалились так глубоко, что глазницы казались пустыми, а губы превратились в тонкую бескровную линию. Он больше походил на восставшего из могилы мертвеца, чем на живого человека.

Ярослав медленно прошел к своему месту во главе стола и тяжело опустился на стул. Он двигался как старик, словно боялся, что кости рассыплются от резкого движения.

— Итак, — голос Тульского прозвучал надтреснуто и устало — он явное не спал всю ночь. — О предложении Новгородской вы все знаете. Три апостольных княжича должны взять власть, а я… Я должен уйти в тень. Или в могилу, что более вероятно, несмотря на все их заверения.

Он медленно обвел нас взглядом, и я невольно поежился — в его глазах плескалось безумие, едва сдерживаемое остатками разума.

— Но прежде, чем мы приступим к обсуждению, — продолжил Тульский, сцепив пальцы в замок, — я бы хотел услышать, как к предложению Новгородской относятся рядовые кадеты. К чему склоняются они? Что шепчут по углам, когда думают, что их никто не слышит? Начнем с командиров наших Крепостей. Туровский?

Илья вскочил со скамьи словно ужаленный. Его круглое лицо покрылось испариной, хотя в комнате было прохладно.

— Единого мнения нет, — осторожно начал он, облизывая пересохшие губы. — Умирать, естественно, никто не хочет. Все устали от крови, от постоянного страха. Но уверенности, что апостольники не вырежут нас как овец ради рун, тоже нет. Люди помнят, что случилось с теми, кто доверился им в прошлом. В двенадцатой крепости примерно половина за союз, половина — против. Но это только на словах. Когда дойдет до дела…

Он развел руками, не закончив фразу. Смысл был ясен — когда дойдет до дела, кадеты пойдут за тем, кто окажется сильнее.

— У нас все против союза! — вдохновенно воскликнул Григорий Шкловский, вскакивая со своего места. — Все до единого готовы сражаться до последней капли крови! Никто не хочет склонять голову перед Новгородской! Мы верим в тебя, Ярослав! Верим, что ты приведешь нас к победе!

Лесть была настолько грубой, настолько очевидной, что по комнате прокатился едва слышный ропот. Тульский поморщился, будто от оскомины, но ничего не сказал. Дураком он не был и подхалимаж не любил, но новоиспеченный командир десятой Крепости, ослепленный желанием выслужиться, этого не учел.

Все прекрасно понимали, что Шкловский лжет. Новоприобретенная крепость еще зализывала раны после штурма и оплакивала два десятка погибших защитников, включая всех командиров. Кадеты Росавского ненавидели нас — это читалось в каждом их взгляде, в каждом движении. Они не могли быть на одной стороне с нами по определению. И уж точно они не горели желанием умирать за предателей и Тульского, который приказал убить их товарищей.

— В нашей Крепости ситуация неясна, — дипломатично заявила Горица, поднимаясь со своего места. — Большинство кадетов уходят от прямого ответа. Говорят одно, думают другое, а что сделают — знает лишь Единый…

Она замялась, подбирая слова.

— Договаривай, — приказал Тульский, и его голос стал жестким.

— Все устали, — выдавила Горица. — Все смертельно устали. От голода, от страха, от необходимости каждый день хоронить товарищей. Люди хотят, чтобы это закончилось. Любой ценой. И если княжна Новгородская предлагает мир…

— Боятся лишений и смерти, значит! — Тульский криво усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы. — То есть, большинство за союз⁈ За то, чтобы сдаться, поджав хвост, как побитые псы⁈

— Это можно предположить с большой долей уверенности, — ответила Горица, опустив взгляд.

В ее голосе прозвучало сожаление — она явно не хотела быть гонцом, принесшим плохие новости, которых, как известно, частенько казнят.

— Аскольд, что скажешь? — Ярослав перевел тяжелый взгляд на главного разведчика. — Что происходит за стенами наших Крепостей?

Аскольд медленно поднялся, и я заметил, как дрожат его руки. Он больше не пытался скрыть свою позицию — это было бессмысленно.

— Еще и суток не прошло с момента визита посланниц, — начал он, тщательно подбирая слова, — но поведение чужих разведчиков кардинально изменилось. Раньше они избегали контакта, держались на расстоянии. Теперь охотно идут навстречу, завязывают разговоры. И озвучивают предложение Новгородской всем нашим людям без исключения. Обещают золотые горы — безопасность, сытую жизнь, скорое окончание Игр. Говорят, что княжна Веслава готова простить всех, кто присоединится к альянсу. Всех, кроме…

Он осекся, бросив быстрый взгляд на Тульского.

— Кроме меня, — закончил за него Ярослав, и его губы скривились в горькой усмешке. — Не стесняйся, договаривай. Кроме меня — вероломного убийцы, предателя, нарушителя священных традиций ариев. Именно так меня теперь называют, верно?

Аскольд молча кивнул, не решаясь поднять глаза.

Тульский тяжело оперся локтями о край стола, уперся взглядом в потертую карту и замолчал. В комнате снова наступила гробовая тишина — такая плотная, что, казалось, ее можно было резать ножом. Все прятали взгляды, не желая смотреть Ярославу в глаза. Командиры переминались с ноги на ногу, кто-то нервно покашливал, кто-то едва слышно барабанил пальцами по рукояти меча.

Я чувствовал, как напряжение в комнате растет с каждой секундой. Воздух стал вязким, дышать стало трудно. Через кровную связь до меня доносились эмоции Свята и Юрия — тревога, готовность к бою, решимость действовать. Они ждали взрыва, который мог произойти в любой момент.

— Олег, — внезапно произнес Тульский, подняв на меня воспаленные глаза. — А что думаешь ты? Князь Псковский, наследник древнего рода, обладатель шести рун. Что думаешь ты, если отбросить личную заинтересованность? Если забыть, что Новгородская предлагает тебе власть на блюдечке с голубой каемочкой?

В его голосе звучал вызов, почти провокация. Все головы повернулись ко мне, и я почувствовал на взгляды — любопытные, настороженные и враждебные.

Я медленно поднялся со своего места, удерживая взгляд Тульского. Ответ нужно было формулировать очень осторожно — одна ошибка, и в комнате прольется кровь.

— Я уже предлагал вступить в союз Новгородской и не отказываюсь от своих слов, — спокойно произнес я, пожав плечами. — Математика проста и безжалостна. Противовес альянсу мы создать не можем, потому что уступаем в численности как минимум в три раза — триста против девятисот. А насколько альянс апостольных князей превосходит нас в рунной силе, я даже предположить не могу. У нас два шестирунника — ты и я. У них, судя по слухам, семирунница Новгородская и как минимум десяток шестирунников. Будет не война — будет бойня!

— Трус! — выплюнул Шкловский, вскакивая со своего места. — Ты просто трус, который боится сражаться!

— Я реалист, — парировал я, даже не взглянув на подхалима. — Есть разница между храбростью и глупостью. Вести людей на верную смерть — это не храбрость, это преступление.

— Хочешь взять власть в свои руки? — Шкловский сделал шаг вперед, и его рука легла на рукоять меча. — Воспользоваться ситуацией, чтобы сместить законного командира? Предатель!

Теперь я повернулся к нему, и что-то в моем взгляде заставило его отступить. Шесть рун на моем запястье вспыхнули золотом — не полная активация, а просто предупреждение.

— Нет, — ответил я, снова поворачиваясь к Тульскому. — Я не хочу власти. Предпочел бы остаться в стороне. Быть хранителем Рунного камня — тяжелое бремя. Командовать тремя Крепостями, принимать решения, от которых зависят сотни жизней… Это не для меня…

— Прекрасный выбор! — Тульский прервал меня на полуслове, и его губы растянулись в жуткой улыбке, больше похожей на оскал. — Скромность украшает аристократа! Единый был к нам настолько милостив, что послал сразу трех апостольных княжичей. Три претендента на власть, три потенциальных командира. Свят?

Святослав встал, и я почувствовал его смущение через связь. Он никогда не стремился к власти, никогда не мечтал командовать. Это было не в его характере.

— Нет! — Свят энергично помотал головой, и его лицо покрылось красными пятнами. — Это не мое! Я не создан для командования. Вот если вам корабль по Ладоге провести нужно, или людей подбодрить перед боем, или отпраздновать победу — я готов. Но принимать решения, посылать людей на смерть… Нет, увольте!

— Не беда, — Тульский повернулся к Юрию, и в его глазах появился опасный блеск. — У нас еще княжич Ростовский есть. Что скажешь ты, Юрий? Готов ли занять мое место? Готов ли командовать теми, чьих товарищей убивал?

Юрий медленно поднялся и обвел взглядом всех присутствующих — медленно, внимательно, словно запоминая лица. Потом посмотрел прямо в глаза Тульскому. Через связь я почувствовал его решимость — холодную, твердую, непоколебимую как скала. Он собирался сделать что-то безумное, но остановить его я не успел.

— Я готов, — уверенно заявил Ростовский, и его голос прозвучал как удар колокола в тишине. — При условии, что вы и большинство кадетов поддержат союз с Новгородской. Я готов взять на себя ответственность за переговоры, готов возглавить объединенную команду трех Крепостей. Но только если это будет воля большинства.

Комната взорвалась.

Шум, гвалт, возмущенные крики — все слилось в единый хаос. Шкловский выхватил меч, но Снятинский удержал его, схватив за руку. Туровский вскочил со своего места, опрокинув скамью. Горица что-то кричала, пытаясь перекричать остальных. Аскольд попятился к стене, готовый в любой момент активировать руны.

— Предатель!

— Убийца!

— Как ты смеешь!

— Вон отсюда!

Оскорбления летели со всех сторон, но Юрий стоял спокойно, не реагируя на крики. Мы со Святом одновременно поднялись и сделали шаг вперед, встав по обе стороны от него — молчаливая демонстрация поддержки. Это немного остудило самых горячих — никто не хотел сражаться с тремя сильными рунниками одновременно.

Тульский сидел неподвижно, глядя на Ростовского. Они смотрели друг другу в глаза — убийца Бояны и жаждущий мести, два человека, связанные кровью и ненавистью. Ярослав стал мрачнее тучи, на скулах заиграли желваки — казалось, что я слышу скрежет его стиснутых зубов.

Внезапно Тульский поднял правую руку, призывая всех к молчанию. Шум постепенно стих, хотя напряжение осталось — плотное, вязкое, готовое взорваться в любой момент.

— Что именно ты предлагаешь? — спросил Ярослав, и от его интонации по моей спине побежали мурашки — голос был слишком спокойным, слишком ровным, слишком мягким. — Я должен покинуть пост командира и назначить вместо себя тебя? Убийцу моей невесты? Человека, которого я поклялся уничтожить?

— Вече, — коротко ответил Юрий, не отводя взгляда. — Мы должны провести Вече, чтобы все кадеты сделали выбор. Настоящий выбор, не навязанный страхом или принуждением. Если большинство выскажется за союз с Новгородской, я готов занять твое место и провести переговоры. Если против — все останется так, как есть, и мы будем сражаться до конца.

Вопреки моему ожиданию, новая волна ругани не началась. Все молча смотрели на Тульского, ожидая его реакции.

Ростовский сделал ход конем, фактически воззвав к древнейшим обычаям наших предков. Вече — народное собрание, где имел значение голос каждого. Коллективная воля ариев — закон. Для всех. Даже для князя. Даже для апостольного. Отказаться от Вече означало признать себя тираном, поправ священные традиции.

Тульский медленно поднялся, опираясь ладонями о стол. Его движения были осторожными, словно каждое из них причиняло боль. Он обошел стол, остановился в шаге от Юрия. Они были почти одного роста, и теперь смотрели друг другу прямо в глаза.

— Ты сделал предложение, от которого сложно отказаться, — наконец произнес Тульский. — Вече… Древний обычай, который никто не смеет нарушить. Умно. Очень умно, княжич Ростовский. Ты загнал меня в угол, не оставив выбора.

Ярослав отвернулся и медленно вернулся к своему месту. Опустился на стул с тяжелым вздохом человека, несущего непосильную ношу.

— И я не отказываюсь, — продолжил он, массируя виски. — Но мне нужно время, чтобы обдумать это предложение. Обдумать все последствия, все варианты. Мне и нам всем. Это слишком важное решение, чтобы принимать его сгоряча.

Тульский медленно оглядел всех присутствующих. В его глазах больше не было ярости — только бесконечная усталость.

— Совещание окончено, — медленно произнес он, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Идите. Взвешивайте все за и против. Решайте, что для вас важнее — гордость или жизнь, честь или выживание. Обсуждайте между собой, но кадетам пока ни слова. Пусть о Вече даже не думают. Соберемся через сутки и проголосуем. Сначала в узком составе — только командиры. И если большинство поддержит идею Вече… Что ж, значит, так тому и быть.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— А сейчас все свободны! Все, кроме…

Он обвел взглядом комнату и остановился на мне.

— Кроме князя Псковского. Олег, задержись. Нам нужно поговорить.

Шум поднялся снова — все начали подниматься с мест, направляясь к выходу. Агрессии по отношению к себе или Ростовскому я не чувствовал, но на всякий случай сопровождал взглядом Юрия, пока он не скрылся за дверью вместе со Святом.

Когда последний командир покинул комнату, и мы остались вдвоем, Тульский указал на скамью напротив себя.

— Садись, — предложил он.

В его голосе не было враждебности. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Я опустился на лавку, внимательно наблюдая за Ярославом. Некоторое время мы молчали. Тульский смотрел в окно, где уже сгущались вечерние сумерки. Октябрьские дни стали совсем короткими, и темнота наступала быстро, накрывая мир черным саваном.

— Ты никого не убил во время штурма Крепости Росавского, — наконец произнес Тульский, не поворачивая головы. — Ни одного человека. Стоял в стороне, пока другие проливали кровь. Почему?

— Настроения не было, — я пожал плечами, не видя смысла придумывать фальшивые объяснения.

— Настроения? — Тульский повернулся ко мне, и на его лице появилась кривая усмешка. — А у твоих друзей настроение было? Святослав получил свою четвертую руну. Ростовский тоже не остался в стороне. А ты стоял и смотрел. Так?

— Они друзья, а не рабы — каждый сделал свой выбор…

— Выбор, — повторил Тульский, словно пробуя слово на вкус. — Интересное слово. А каков твой выбор, Олег? На чьей ты стороне? На их или на моей? На стороне твоих друзей или на стороне командира, которому ты поклялся служить?

Я посмотрел ему прямо в глаза, не пытаясь лукавить.

— На своей, — честно ответил я. — Я всегда был и буду на своей стороне. У меня есть цель, и я иду к ней. Все остальное — временные союзы, необходимые компромиссы, вынужденные решения.

— По крайней мере, ты честен, — Тульский откинулся на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Это я ценю. В отличие от Шкловского с его подхалимажем или Ростовского с его показным благородством. Но честность не отменяет одного важного факта.

Он наклонился вперед, и в его глазах появилась угроза.

— Пора определиться, Олег. Окончательно и бесповоротно. У тебя есть сутки. Ровно сутки, чтобы решить — со мной ты или против меня. И не забывай…

Он поднял руку, и на запястье вспыхнули шесть рун, озарив комнату золотым светом.

— Не забывай, что ты дал мне Клятву Крови. Долг, который я могу потребовать в любой момент. И если ты предашь меня, если встанешь на сторону Ростовского… Я потребую уплаты долга. Полностью. До последней капли крови.

Угроза повисла в воздухе, ощутимая как лезвие у горла. Я знал, что он не шутит. Клятва Крови была священной, и нарушить ее означало навлечь на себя проклятие. Но и выполнить ее, предав друзей…

— Я помню о долге, — спокойно ответил я, поднимаясь. — И выполню его, когда придет время. Но это не значит, что я буду слепо следовать за тобой в пропасть!

— Посмотрим, — Тульский тоже встал. — Посмотрим, что ты решишь. А теперь иди. И подумай хорошенько. Потому что от твоего выбора зависит не только твоя судьба, но и судьба твоих друзей.

Последние слова прозвучали как удар хлыста. Я развернулся к нему, и что-то в моем взгляде заставило его отступить на шаг.

— Если ты тронешь их… — начал я, чувствуя, как руны на запястье начинают пульсировать.

— Я ничего им не сделаю, — Тульский поднял руки в примирительном жесте и улыбнулся. — Если ты сделаешь правильный выбор. Но если предашь меня…

Я развернулся и вышел из комнаты, сдерживаясь из последних сил, чтобы не обернуться и не вызвать его на поединок прямо сейчас. Для меня это стало бы смертным приговором. В Крепости было слишком много его сторонников, готовых вмешаться или отомстить.

Спускаясь по лестнице, я думал о предстоящем выборе. Тульский загнал меня в угол ничуть не хуже, чем Ростовский — его. Клятва Крови против кровного братства. Долг против дружбы. Выживание против чести.

Ночь была теплой, почти летней — одной из тех редких ночей, когда северная осень будто забывает о своем суровом нраве. Воздух, напоенный запахом прелой листвы, свежей воды и ночных цветов, казался густым и вязким, его можно было черпать ладонями и пить, как вино.

Над нами раскинулось бездонное небо, усыпанное россыпью звезд — такое яркое и близкое, что казалось, протяни руку — и коснешься холодного сияния далеких светил. Млечный Путь тянулся серебристой дорогой от горизонта до горизонта, и я вспомнил древнюю легенду о том, что это путь, по которому души умерших воинов восходят в чертоги Единого. Путь, который предстоит проделать и мне.

Мы лежали на поляне у ручья на подстилке из прелых осенних листьев, которые шуршали при каждом движении и источали терпкий запах тления.

Через кровную связь я ощущал эмоции Свята и Юрия как свои собственные — это была особая близость, которую не понять тем, кто не связан узами крови. Мы были едины в этот момент, как никогда раньше — три отдельных сознания, сплетенные в одно целое невидимыми нитями.

— Почему все девушки из апостольных родов такие красивые? — спросил Свят, мечтательно глядя в бездонную глубину усыпанного звездами неба. — Я имею в виду не просто привлекательные. А именно совершенные. Словно сошли с рекламных подиумов….

Я усмехнулся, приподняв голову и оперся на локоть, чтобы видеть его лицо. Вопрос прозвучал неожиданно, но я прекрасно понимал, о чем он говорит. Визит троицы апостольных княжон неделю назад произвел впечатление на всех нас — даже на Ростовского.

— Наверное, потому, что апостольные князья веками брали в жены только самых красивых женщин, — ответил я, снова укладываясь на спину и глядя в небо. — Порода сформировалась, как у собак. Отбирали лучших, скрещивали с лучшими, а Игры выбраковывали неудачные экземпляры. Столетие за столетием. Вывели элиту — чистокровные линии, доведенные до совершенства.

Свят фыркнул, но промолчал, продолжая разглядывать созвездия. Юрий покачал головой, словно не до конца соглашаясь с моим циничным объяснением, но лучшего не нашел. Все понимали, что за красивыми лицами девушек скрывается жестокость и холодный расчет. Красота в нашем мире — такое же оружие, как меч или руны. Может быть, даже более опасное.

— Парни тоже писаные красавцы, — смущенно добавил Юрий после паузы, и я уловил в его голосе неуверенность, словно он стеснялся произнесенных слов.

Я невольно нахмурился. Мысль о том, что своей неординарной внешностью я обязан не только матери, но и апостольному князю Псковскому, человеку, чью фамилию ношу и которого мечтаю убить, вызывала у меня отвращение. Каждый раз, глядя в зеркало, я видел его черты — высокие скулы, прямой нос, волевой подбородок и холодные синие глаза. Я был его отражением, и это бесило меня больше всего остального.

— Ростовский⁈ — удивленно воскликнул Свят, резко приподнялся и уставился на Юрия широко раскрытыми глазами, в которых плескалось искреннее изумление. — Красивые парни, говоришь? Ты поэтому к девушкам не подкатываешь?

Я мгновенно подхватил тему, почуяв возможность разрядить обстановку перед серьезным разговором. Слишком много напряжения накопилось за последние дни, слишком много невысказанных страхов и тревог давило на нас, не давая дышать полной грудью. Нам всем нужна была разрядка — глупая, детская, но такая необходимая.

— Да, да, мы требуем пояснений! — поддержал я Тверского, переворачиваясь на бок и с притворной серьезностью глядя на обескураженного Юрия. — Немедленно! Это очень важная информация! От нее зависит наша безопасность!

Какое-то время Юрий растерянно переводил взгляд с моего лица на лицо Свята и обратно, пытаясь понять, шутим мы или спрашиваем всерьез. Мы изображали шок и возмущение, едва сдерживая смех. Наконец Ростовский не выдержал и заливисто рассмеялся, запрокинув голову. Его смех был заразительным — искренним, веселым, лишенным обычной сдержанности.

— Нет, у меня на вас не встает, хотя вы и голые! — выдавил он между приступами смеха, вытирая выступившие на глазах слезы. — И это при всей вашей неоспоримой красоте! Я священником хочу стать, а им запрещено делить ложе с женщиной…

— Делить ложе, — протянул Свят, передразнивая его высокопарный слог и закатывая глаза. — Слова-то какие! Прямо как из древней саги! Да ты рукоблудишь чаще, чем Псковский любится — какое служение Единому?

— Это не возбраняется! — не растерялся Ростовский, и его глаза озорно заблестели в лунном свете. — В священных текстах об этом ничего не сказано! И кто бы говорил — ты скоро кожу на ладонях сотрешь, и не только на ладонях!

— И ты готов отказаться от девичьих ласк? — округлив глаза, уже серьезнее спросил Свят, снова опускаясь на листья и поворачиваясь к Юрию. — Добровольно⁈ Навсегда⁈

В его голосе прозвучало искреннее непонимание, смешанное с ужасом. Для Свята, который ловил восхищенные взгляды девушек с тех пор, как начал осознавать себя, идея добровольного целибата казалась абсурдной, противоестественной.

— Ты же от них отказался, и еще жив! — язвительно ответил Юрий, и я почувствовал укол боли в его словах, эхом отозвавшийся через связь.

Тема была больной для Святослава. После смерти Вележской он будто отгородился от всего мира невидимой стеной. Больше не флиртовал с девушками, не искал их общества, не отвечал на недвусмысленные намеки. Словно часть его души умерла вместе с ней, и на месте, где раньше был огонь страсти, осталась только холодная пустота.

— Остановитесь, горячие карельские парни, — вмешался я в их диалог. — Как дети, ей-богу! Вы еще поспорьте, у кого длиннее!

— У меня! — в один голос выкрикнули они, затем переглянулись и расхохотались так, что по лесу прокатилось эхо, вспугнув ночных птиц.

Я улыбнулся их беззаботности, но внутри сжалось что-то тяжелое и холодное, словно ледяной кулак сдавил сердце. Эти моменты были драгоценны именно потому, что могли оказаться последними. Завтра, послезавтра, через неделю — кто знает, сколько нам отпущено? Каждый день на Полигоне мог стать последним. И я хотел запомнить эту ночь, этот смех, эти лица. Запечатлеть в памяти навсегда, чтобы, когда придет конец, у меня хотя бы были светлые воспоминания о том, что в этом аду было место не только для смертей.

— Священником, значит, — задумчиво произнес я, снова возвращаясь к серьезному разговору, потому что откладывать его дальше было нельзя. — Ты же наследник Апостольного Рода?

— Формально! — Юрий пожал плечами, и в его голосе прозвучала горечь, которую он даже не пытался скрыть. — Весь Род будет счастлив, если я объявлю об уходе в служение Единому…

Я повернул голову, чтобы видеть его лицо. Через кровную связь я ощущал бурю эмоций, которую Юрий пытался скрыть за маской безразличия, но она прорывалась, как вода сквозь трещины в бетонной плотине. Боль, обиду, чувство собственной ненужности, желание доказать что-то, но непонимание — кому и зачем.

— Почему? — спросил я, глядя ему в глаза, пытаясь понять, что движет им на самом деле. — От чего ты хочешь сбежать? От себя или от мира? От того, кем ты стал, или от того, кем тебе стать предстоит?

Юрий молчал долго. Так долго, что я уже решил, что он не ответит, что вопрос задел слишком глубоко, коснулся той раны, которую он тщательно скрывал даже от самых близких. Но наконец он собрался с духом, и слова потекли медленно, с трудом, словно каждое причиняло физическую боль, вырывалось из груди вместе с куском души.

— Служители не убивают, — ответил он тихо, почти шепотом. — Я больше не хочу убивать… Устал видеть, как жизнь уходит из глаз тех, кого я убиваю. Устал чувствовать, как теплая кровь течет по моим рукам. Устал просыпаться по ночам и видеть их лица — всех, кого я убил. Тварей, ариев, не важно!

У меня челюсть отвисла от удивления. Через связь я чувствовал, что он абсолютно искренен. Не шутит, не преувеличивает, не пытается играть чужую роль. Он действительно устал убивать.

— Но ты же прирожденная машина для убийства! — вырвалось у меня прежде, чем я успел сдержаться, и я тут же пожалел об этих словах. — Ты же хорош в мечном бою, как никто другой! Ты же убил столько Тварей… Столько кадетов…

— Я стану служителем Единого, — прервал меня Юрий, в его голосе прозвучала сталь. — Еще в школе решил. Иногда чтобы отринуть зло, нужно погрязнуть в нем окончательно. Но мне нужна пятая руна — без нее клириком не стать… Такие правила…

Я молчал, переваривая услышанное. Его слова открывали передо мной совершенно другого человека — не расчетливого и хладнокровного воина, каким я привык его видеть, а мятущуюся душу, ищущую спасения от самого себя. Юрий не просто хотел стать священником — он искал искупления. Он надеялся, что служение Единому омоет его от крови, которой были испачканы его руки. Что годы молитв и служения людям смогут компенсировать те жизни, что он забрал.

— Тебе недолго осталось, — пожал плечами я, не зная, что еще сказать, какие слова могли бы утешить или поддержать. — Скоро ты получишь пятую руну. А там и до конца Игр недалеко.

— А кем хотите стать вы? — спросил Юрий и замолчал.

— Я — воином в дружине отца, — Свят пожал плечами с деланным безразличием, но я уловил через связь оттенок горечи в его эмоциях, примесь обреченности. — У меня выбора другого нет… Пятый сын Тверского князя не может занять престол. Только воин. Только служение Роду. Только продолжение того, что делали мой отец, дед, прадед и все, кто был до них.

В его словах слышалась обреченность, принятие неизбежного. Свят любил свободу, любил принимать решения сам, любил идти своим путем, не оглядываясь на традиции и ожидания. Но путь для него был проложен задолго до его рождения — родовые традиции, ожидания семьи, долг перед Родом.

Настала моя очередь делиться сокровенным, но я не знал ответа на этот простой, казалось бы, вопрос. Будущее было темным пятном, в которое я боялся всматриваться слишком пристально, опасаясь, что увижу там только смерть и разрушение.

— Я убью князя Псковского, — сказал я медленно, выговаривая каждое слово, словно оно было камнем, который нужно было вытащить из горла. — Это единственное, в чем я уверен. Единственная цель, которая не дает мне сойти с ума здесь.

— А потом? — настойчиво спросил Юрий, приподнимаясь на локте и глядя мне прямо в глаза. — Что ты будешь делать после? Когда убьешь его и отомстишь за все, что он сделал? Пустота же останется. Огромная, зияющая пустота. Чем ты ее заполнишь?

Я много размышлял над этим вопросом в долгие бессонные ночи. Еще три месяца назад, в самом начале Игр, я хотел сражаться с жестокой имперской системой, которая отправляет своих лучших сынов и дочерей на верную смерть ради непонятных целей. Я был полон праведного гнева и желания изменить мир, перестроить его, сделать справедливее. Но чем больше сражался с Тварями, чем больше видел смерти и крови, чем больше терял товарищей, тем больше сомневался в правильности своих стремлений, в реальности своих целей.

Я стремительно взрослел на этих Играх. Детские идеалы разбивались о реальность, как волны о скалы. Романтические представления о героизме разлетались в прах при виде раздробленных черепов и вспоротых животов. И постепенно приходило понимание — горькое, трезвое понимание — что один человек не может перестроить систему. Если, конечно, он не Император всея Руси. Да и Императоры не всесильны: они не могут идти наперекор правящих элит, не могут в одночасье отменить вековые традиции. Империя — это гигантская машина, в которой каждый винтик играет свою роль. И заменить один винтик означает лишь то, что машина продолжит работать, может быть, с небольшим скрипом, но работать.

— Я не знаю, что буду делать после, — наконец честно ответил я. — Если бы священникам было дозволено жениться, стал бы клириком, как планируешь ты, Юрий… Уехал бы куда-нибудь далеко, в тихий приход на окраине империи, где не знают моего имени и не помнят моих грехов. Может, тогда бы душа моя обрела покой, которого так не хватает. Может, тогда бы кошмары перестали преследовать меня по ночам.

Я не сказал им о предложении Гдовского стать наставником на Играх Ариев. Идея эта всплывала в моей голове все чаще и чаще, но озвучить эту мысль я был не готов даже самым близким друзьям. Пока не готов. Потому что это означало бы признать, что я планирую жить после того, как убью князя Псковского. А у меня не было уверенности, что это возможно.

Повисла тяжелая пауза. Мы лежали под звездным небом, каждый погруженный в свои мысли о будущем, которое казалось таким далеким и неопределенным, туманным, как утренняя дымка над Ладогой. Ветер шелестел в кронах деревьев, создавая иллюзию шепота — будто сами деревья обсуждали нашу судьбу. Ручей журчал свою вечную песню, безразличную к человеческим печалям. А где-то вдали ухала сова, напоминая о том, что лес живет своей жизнью, и наши проблемы ему безразличны.

— У нас есть более важная проблема, чем неопределенное будущее и длина причиндал, — с горькой усмешкой сказал я, решившись наконец разрушить нашу идиллию. — Угроза Тульского. Вы так славно бились за десятую Крепость, что у нас прибавление — два пятирунника. И оба могут управлять Рунным Камнем. Но дело даже не в этом.

Я повернул голову и посмотрел Юрию прямо в глаза. Нужно было сказать это напрямую, без обиняков и недомолвок. Друзья заслуживали правды, какой бы горькой и страшной она ни была. Они имели право знать, в какой опасности находятся.

— Тульский предложил мне выбор — он или вы, — голос мой прозвучал хрипло, и я замолчал на мгновение, собираясь с духом, чтобы продолжить. — Он не знает о нашей кровной связи и о том, что выбора у меня на самом деле нет. А если бы и был, я бы вас не предал…

Слова застряли у меня в горле, и я закрыл глаза, пытаясь выкинуть из головы воспоминания. Перед внутренним взором мгновенно возникло лицо Алекса Волховского — первого убитого мной ария. Широко распахнутые от ужаса и непонимания глаза, рот, открытый в беззвучном крике — лицо моего спасителя до сих пор преследовало меня в кошмарах, возвращаясь снова и снова.

— Он убьет тебя, Юрий, — тихо, но твердо произнес я, глядя другу прямо в глаза. — Это лишь вопрос времени. Времени и обстоятельств. Ярослав хочет отомстить за Бояну и его останавливала лишь нужда во мне…

— Я дорого продам свою жизнь! — вспыхнул Юрий, приподнимаясь на локтях и сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Через связь я почувствовал гордость, смешанную с яростью, готовность сражаться до последнего вдоха. Ростовский не боялся смерти, но не собирался идти на нее покорно, как агнец на заклание. Он был готов сражаться.

— Это не имеет никакого значения для того, кто сгорает в погребальном костре, — возразил я с горечью, которую даже не пытался скрыть. — Мертвому все равно, сколько врагов он утащил за собой в могилу. Все равно, насколько красиво он умер. Он просто мертв. И все.

Свят все это время молчал, но теперь заговорил, и в его голосе звучала тревога, смешанная с решимостью.

— Ты предлагаешь организовать мятеж? Свергнуть Тульского силой? Но мы втроем ничего не сделаем, даже с твоими шестью рунами. У него слишком много сторонников. Командиры других отрядов пойдут за ним, а не за нами. Они боятся его. И боятся перемен.

— Этот путь тоже ведет нас к погребальному костру, — я покачал головой, глядя в звездное небо. — Даже если нам удастся убить Ярослава, его люди порвут нас на куски.

— А что тогда? — нетерпеливо спросил Свят, переворачиваясь на живот и подпирая голову руками.

Я глубоко вздохнул, готовясь озвучить мысль, которая крутилась в голове уже несколько дней, не давая покоя. Мысль опасную, граничащую с предательством идеалов, в которые нас учили верить с детства. Но единственную разумную в нашей ситуации.

— Нужно уходить! — решительно сказал я. — Уходить к апостольникам и сражаться вместе с ними. У нас впереди вся ночь — до утра никто не хватится. А когда Тульский поймет, что мы ушли, будет поздно снаряжать погоню!

Мои слова повисли в воздухе как приговор. Свят и Юрий переглянулись, как в их глазах отразилось потрясение, смешанное с непониманием. Дезертирство для ария — один из самых тяжких грехов. Хуже, чем трусость в бою. Хуже, чем предательство товарищей. Хуже, чем убийство ребенка. Потому что дезертир предает не одного человека, а весь Род, всю систему, все, на чем держится Империя.

— А как же твоя Лада? — спросил Свят после долгой, напряженной паузы, приподнявшись на локте и глядя на меня широко раскрытыми глазами, которые в лунном свете казались чернильно-черными.

Вопрос ударил в самое больное место, будто нож воткнули между ребер и повернули.

— Ей ничего не грозит, — ответил я, и в груди что-то сжалось от боли, которую я пытался не показывать. — После смерти Бояны Тульский с девчонок пылинки сдувает. Он не посмеет тронуть целительницу. Это было бы самоубийством — кадеты разорвут его на части, если он причинит вред той, кто спасает их жизни каждый день.

— Ей ты тоже побег предлагал? — тихо спросил Юрий.

— Предлагал, — признался я, отводя взгляд. — Но она не захотела. Раненые, ответственность целителя, арии так не поступают… Все эти высокие слова о долге и чести. О том, что она не может бросить тех, кто нуждается в ее помощи. Что она дала клятву исцелять, а не бежать при первой опасности.

Я вздохнул и с тоской посмотрел на звезды, пытаясь прочитать в их россыпи правильное решение. Но небо молчало, безразличное к человеческим страданиям и сомнениям.

— Мы не очень ладим в последнее время, — тихо произнес я после долгой паузы, проговаривая вслух то, о чем раньше молчал.

— Любовь прошла, завяли маки? — спросил Юрий с усмешкой, пытаясь разрядить обстановку.

— Не прошла, — покачал я головой, подбирая слова, пытаясь объяснить то, что сам не до конца понимал. — Просто она изменилась. Раньше между нами была страсть — яркая, обжигающая, всепоглощающая, как пожар в степи. Мы не могли наглядеться друг на друга, не могли оторваться друг от друга, каждое прикосновение было как электрический разряд. А теперь… Теперь это что-то другое. Более глубокое, но менее яркое. Привычка вместо страсти. Нежность вместо огня. Привязанность вместо безумия. И Лада предложила мне уйти одному, если я хочу… Сказала, что не будет меня удерживать…

— Но это не мешает вам каждую ночь…

— Свят! — резко перебил его Юрий, и в его голосе прозвучала сталь. — Будь другом — заткнись!

Я перевел взгляд с одного друга на другого. Настал момент истины. Сейчас решится наша судьба — останемся мы в Крепости, чтобы встретить смерть, или уйдем к апостольникам, чтобы получить шанс на жизнь.

— Вы готовы уйти? — спросил я прямо и посмотрел сначала в глаза Святу, а затем перевел взгляд на Юрия. — Прямо сейчас? Этой ночью? Не оглядываясь назад.?

Ростовский медленно покачал головой. Через связь я почувствовал твердость его решения — непоколебимую, как скала, неизменную, как восход солнца.

— Нет! — твердо ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Это не по чести. Дезертировать — значит предать всех, кто остается. Предать тех, кто верит в нас, кто сражается рядом с нами, кто полагается на нашу силу. Я не могу так поступить. Не могу запятнать свое имя, имя своего Рода, память своих предков.

Он говорил абсолютно искренне. Честь для него была не пустым звуком, не красивым словом для прикрытия трусости или корысти. Это был стержень, на котором держалась вся его личность. Кодекс, которым он жил и готов был умереть. И он не мог поступиться им, даже чтобы спасти собственную жизнь. Даже зная, что это решение может стоить ему ее.

Я понимал его. Более того — уважал его выбор, даже не соглашаясь с ним. Именно такие люди, как Юрий Ростовский, делали Империю сильной. Не хитрые политики, не интриганы и не манипуляторы. А арии, для которых честь дороже жизни, слово дороже золота, а верность — превыше всего.

— Я тоже останусь! — тихо, но твердо сказал Свят после недолгого колебания. — Уж если Юрий не боится…

Через связь я почувствовал, что его решение далось труднее, чем Юрию. Свят боялся — боялся Тульского, боялся смерти, боялся того, что ждет нас впереди. Страх был реальным, осязаемым, почти физическим. Но страх потери чести оказался сильнее страха смерти.

Переубедить друзей мне не удастся. Я понял это столь же ясно, сколь ясной была эта по-летнему теплая ночь. Их решения были приняты. Окончательно и бесповоротно. Никакие мои аргументы, никакие угрозы, никакие мольбы не изменят их выбора.

Я молчал и смотрел на опостылевший мне рисунок созвездий, пытаясь составить слово «Жизнь» из слова «Смерть». Но буквы не складывались, как ни старайся. Не было между этими словами ничего общего, кроме неизбежности.

Мы все знали, что остаемся, чтобы умереть. Может, не завтра. Может, не через неделю. Но смерть уже стояла за нашими спинами, терпеливо ожидая своего часа, точа косу. Я видел ее отражение в глазах друзей, чувствовал ее холодное дыхание на затылке, слышал ее тихий смех в шелесте листвы.

И потому мне хотелось каждую минуту пить залпом, пить до самого дна, не оставляя ни капли. Жить так, словно это последний день. Смеяться так, словно завтра не наступит. Любить так, словно это последний раз.

Время вдруг стало драгоценным — каждая секунда, проведенная с друзьями, каждое их слово, каждый взгляд. Все это могло оборваться в любой момент, исчезнуть, как исчезает утренний туман под лучами солнца, раствориться, не оставив следа. И я хотел запомнить это. Запечатлеть в памяти навсегда — эту ночь, это небо, эти лица, эти голоса.

— Значит, остаемся зимовать⁈ — хмуро спросил я, но затем улыбнулся — широко, по-мальчишески, отгоняя мрачные мысли прочь, как назойливых мух.

Я резко вскочил на ноги, схватил Свята за шею одной рукой, Юрия — другой, и вместе с ними бросился в воду. Холодные струи ударили по разгоряченному телу, вышибив дух и заставив сердце колотиться быстрее, прогоняя остатки тяжелых мыслей.

— Это не честно! — кричал Свят, пытаясь высвободиться из моих рук и одновременно утопить меня. — У тебя на две руны больше! Нечестная игра!

— Все честно! — возразил Юрий, нырнул под воду с грацией выдры, одной рукой утопил Тверского, а другой толкнул меня в грудь с такой силой, что я потерял равновесие и рухнул в воду лицом вперед.

Мы боролись, смеялись, топили друг друга, забыв обо всем на свете — о Тульском, о войне, о смерти, о завтрашнем дне. Вода была холодной, но мы не чувствовали холода. Мы были живы. Мы были вместе. Мы были свободны. И этого было достаточно для счастья.

Но даже сквозь смех и радость, даже сквозь опьянение моментом и иллюзию беззаботности у меня на глазах проступали слезы.

Это была ночь прощания.

Боль ворвалась в сознание подобно урагану, захлестывая яростью и отчаянием, вырывая из цепких объятий сна. Острая, пронзительная, невыносимая — она прошла через связь как раскаленный клинок, оставляя после себя пустоту и оглушающую тишину. Я почувствовал, как что-то оборвалось внутри, словно лопнула натянутая до предела струна.

Я вскочил со своего ложа и схватил меч раньше, чем успел осмыслить происходящее. Рука сама легла на рукоять, пальцы сжали ее до боли в суставах. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь болью в висках. В горле пересохло, и каждый вдох царапал гортань.

Было тихо. Подозрительно, неестественно тихо. Из комнаты напротив лился неоновый свет рунного камня — холодный, мертвенный, похожий на свет луны в безоблачную зимнюю ночь. Тени плясали на стенах, создавая причудливые узоры, в которых мерещились фигуры с оружием. В моей спальне были только мы с Ладой. Она спала рядом, полностью обнаженная, прекрасная и желанная даже в этот момент острой тревоги.

Неоновый свет серебрил ее кожу, превращая девушку в мраморную статую. Ее волосы разметались по подушке темным веером, грудь мерно поднималась и опускалась в такт дыханию. На ее лице застыло выражение умиротворения — редкое в последние недели, когда каждый день приносил новые потери и новую боль.

Приснилось, наверное — попытался я убедить себя, но внутренний голос кричал об опасности. Я сел на кровать и нежно погладил спящую Ладу по щеке. Кожа под пальцами была теплой, живой, и от этого прикосновения по телу прошла волна нежности, смешанной с острым страхом потери.

Каждую ночь мы доводили друг друга до полного изнеможения, словно пытаясь вместить в эти краткие часы целую жизнь. Страсть горела в нас неугасимым пламенем, подпитываемая близостью смерти. Наверное, потому что любая ночь могла стать последней. Мы оба понимали это, хотя никогда не говорили вслух. Слова могли разрушить хрупкую иллюзию безопасности, которую мы создавали в объятиях друг друга.

С лестницы послышались осторожные шаги — едва слышные, аккуратные. Кто-то спускался, стараясь не шуметь, но старые кожаные сандалии предательски скрипели на камнях. Тихий звук ударил по ушам, и в этот момент я понял, понял с ужасающей, леденящей душу ясностью, что не ощущаю Тверского и Ростовского!

В сознании царила пустота — абсолютная, оглушающая, невыносимая. Там, где еще несколько мгновений назад пульсировали две яркие искры их присутствия, теперь зияли черные дыры. Связь оборвалась. Не ослабла, не притупилась — оборвалась начисто, как перерубленный топором канат. Я снова был один. Совершенно один, как в дни до ритуала, который связал нас троих.

Холод пробежал по спине, заставляя волосы на загривке встать дыбом. Это могло означать только одно — мои друзья мертвы. Убиты. Предательски зарезаны во сне или в неравном бою. И теперь кто-то спускался по лестнице, чтобы завершить начатое.

Я встал за открытой дверью с мечом наизготовку, ожидая непрошенных гостей. Рукоять оружия была холодной и скользкой от моего пота, но хватка оставалась твердой. Дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось. В такие моменты время словно растягивается, и каждая секунда длится целую вечность.

Судя по звуку шагов, полночный гость был одинок. Пришедший в одиночку, чтобы убить шестирунника, был либо безумцем, либо очень уверенным в себе. Либо тем, кто мог сражаться со мной н равных. Последняя мысль обожгла сознание догадкой — Тульский. Это мог быть только он.

Шаги приближались. Медленные, размеренные, без спешки. Человек спускался не крадучись, но и не топая — просто шел, уверенный в своей безопасности. Или в своей правоте. Тень мелькнула в дверном проеме, и я напрягся, готовый к броску.

— Олег! — раздался негромкий голос, и я едва не выронил меч от неожиданности. — Это Борис Торопецкий! Тебе нужно уходить! Немедленно!

Торопецкий? Что он здесь делает посреди ночи? И почему предупреждает меня?

Я вышел из-за двери и встал напротив Бориса, не опуская меча. В полутьме, освещенная неоновым светом из соседней комнаты, его фигура казалась призрачной и невесомой, словно сотканной из теней и неонового света. Лицо было бледным, на лбу блестели капли пота, а руки мелко дрожали.

Я все понял по его глазам. Виноватым и испуганным, полным боли и сожаления. В них отражалось знание чего-то ужасного, непоправимого. Это были глаза человека, принесшего дурные вести, глаза вестника смерти.

Свят и Юрий убиты. Теперь сомнений не было.

Знание обрушилось на меня как лавина, погребая под собой остатки надежды. Мои друзья, мои побратимы, те, с кем я делил кровь и кров — мертвы. Их больше нет. Никогда не будет.

Ярость поднялась из глубины души подобно извержению вулкана — горячая, всепоглощающая, неконтролируемая. Она заполнила каждую клеточку тела, превращая кровь в кипящую лаву, а мысли — в алый туман. Руки задрожали от желания убивать, крушить, уничтожать. Мир окрасился в красные тона, и желание отомстить стало нестерпимым. Отомстить немедленно, жестоко — искупать убийц в их же крови.

Я видел их перед внутренним взором — Свята с его вечными шутками и неугомонным характером, Юрия с его непоколебимой честью и верностью. Видел, как они смеялись вчера вечером за ужином, как спорили о тактике предстоящего боя, как хлопали друг друга по плечам. Живые, теплые, настоящие. А теперь — холодные трупы, лежащие в лужах собственной крови.

Горло сдавило спазмом, глаза защипало от подступающих слез. Но я не дал им пролиться. Арии не плачут! Не плачут, даже когда узнают о вероломном убийстве своих друзей! Даже когда весь мир рушится, а душа разрывается на части от боли и ярости.

Руны на запястье вспыхнули, меч в моей руке дрогнул, и я понял, что уже приготовился к атаке. Одно движение — и голова Торопецкого покатится по полу. Одно движение — и хотя бы один из виновных в смерти моих друзей получит по заслугам.

Разум все же взял верх над эмоциями. Стоп. Он пришел предупредить. Он рискует жизнью, находясь здесь. Если бы он был заодно в Тульским, то не стоял бы передо мной с пустыми руками, подставляя горло под светящийся золотом клинок.

— Кто? — хрипло спросил я, сжав кулаки до хруста в пальцах. Голос прозвучал чужим — низким, рычащим, полным едва сдерживаемой ярости. — Кто их убил⁈

— Тульский, — потупившись ответил Борис, не в силах смотреть мне в глаза. — Он сам… Своими руками… Сначала Ростовского, потом Тверского. Парни даже проснуться не успели. Через пару минут он будет здесь со своими людьми. Нужно спешить!

Проклятый трус! Тульский даже не дал им шанса защититься, умереть с мечом в руках, как подобает воинам. Зарезал во сне, как скот на бойне. Ярость во мне достигла точки кипения, грозя вырваться наружу неконтролируемым взрывом.

— Тебе что за интерес меня спасать? — спросил я, прищурившись. — В этом мире предательств и интриг бескорыстных поступков не бывает. Какой твой интерес?

— Возвращаю долг крови, — Борис пожал плечами и криво усмехнулся. — Жизнь за жизнь. Ты спас меня в лесу, помнишь, надеюсь? Убил моей рукой смертельно раненых. Я бы умер там как они, если бы не ты. Теперь мы квиты.

Я помнил тот бой. Совместную охоту на Тварей, которая обернулась катастрофой. И то, как мне пришлось переступить через себя, убивая кадетов, пусть и смертельно раненых ради спасения Бориса.

— Но если ты не поторопишься, то я зря спешил, — добавил Борис, нервно оглядываясь на лестницу. — Мертвому долг крови отдать затруднительно. У тебя есть минута, может, две. Не больше.

Я бросился к Ладе и тряхнул ее за плечо. Она вздрогнула и открыла глаза — сонные и растерянные. Постепенно ее взгляд прояснялся и наполнялся тревогой.

— Что? Что случилось? — спросила она, рывком садясь в постели.

— Нужно уходить! — прошептал я, наклонившись к ее уху. — Тульский убил Тверсого и Ростовского! Теперь идет за мной!

Сонливость мгновенно покинула ее. Глаза расширились от ужаса, но тут же в них появилась решимость. Лада схватила меня за руку, притянула к себе и прижалась губами к моим в отчаянном, прощальном поцелуе.

— Беги! — она оттолкнула меня, и в ее голосе прозвучала непреклонная решимость. — Беги без меня! Немедленно!

— Но Тульский… — начал я, не желая оставлять ее на растерзание этому безумцу.

— Он ничего мне не сделает, поверь! — уверенно произнесла она, выскальзывая из моих объятий и вставая с постели. — Я целительница, единственная в Крепости. Без меня раненые умрут. Он не посмеет тронуть меня — кадеты разорвут его на части. Но тебя он убьет без колебаний. Поспеши!

Она была права, и мы оба это знали. Это был не первый наш разговор, и Лада всегда отказывалась уходить категорически. Убийство целительницы было бы самоубийством для Тульского. Раненые и больные, те, кому она спасла жизнь — а таких было большинство — не простили бы ему этого. А вот моя смерть… Моя смерть только укрепит его власть.

Я колебался долю секунды, разрываясь между желанием защитить любимую и инстинктом самосохранения. Девчонка права. Техникой скачков она не владеет, и вдвоем мы уйти не сможем — разве что ценой того, что я убью всех дозорных на воротах. А другие убьют меня, пока буду их открывать. К тому же, с ней я буду двигаться медленнее, и Тульский точно нас догонит.

— Я найду тебя, — горячо прошептал я, крепко прижав девчонку и зарывшись лицом в ее волосы. Они пахли травами и чем-то неуловимо родным, домашним. — Просто выживи, ладно? Выживи любой ценой!

— Иди, — она оттолкнула меня, и в ее глазах блеснули слезы. — Иди, пока не поздно! Я справлюсь!

Я завязав одежду в узел и перехватил меч. Потом повернулся к Торопецкому.

— Спасибо! — сказал я и протянул ему руку. — Свидимся, если выживем!

Он пожал ее — крепко, по-мужски. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Удачи, Псковский. Но если ты вернешься с оружием, я буду сражаться против тебя…

Я кивнул и бросился прочь из комнаты. Желание найти Тульского и убить прямо сейчас было почти физическим, нестерпимым, как зуд под кожей. Но разум кричал, что это самоубийственная тактика. Тульский не один, с ним его верные командиры. В открытом бою против десятка противников даже мне, шестируннику, не выстоять.

Я обязательно убью его, но позже. Когда он не будет этого ждать. Когда расслабится, решив, что опасность миновала.

По лестнице я взлетел в три скачка — по числу пролетов. Каждый прыжок переносил меня через целый марш ступеней, экономя драгоценные секунды. На уровне второго этажа я замер и прислушался. Наверху раздавались голоса — приглушенные, но в ночной тишине достаточно различимые. Мужские голоса, несколько человек. Видимо, моих друзей убили прямо в казарме, и теперь убийцы обсуждали, что делать с телами.

Ярость снова накатила волной, заставив стиснуть зубы до скрипа. Очень хотелось подняться еще на этаж и устроить там кровавую баню. Влететь в комнату, активировать все шесть рун и разить всех подряд, пока не иссякнет Рунная Сила. Забрать с собой в могилу как можно больше этих предателей.

Но это было равносильно самоубийству. Красивому, героическому, но совершенно бессмысленному. Мертвый герой не может отомстить. Мертвый герой — это просто труп, каким бы славным ни был его конец.

Я сжал зубы так сильно, что заболела челюсть, и прыгнул в окно. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принося запахи леса и далекого дождя. Я приземлился на крышу пристройки, перекатился и вскочил на ноги.

Лунный свет заливал внутренний двор крепости серебром, превращая его в сюрреалистическую картину. Тени от стен и башен лежали на земле черными провалами, которые можно было использовать для скрытного перемещения. Я огляделся, прикидывая маршрут побега, и через пару мгновений понял, что прятаться не имело смысла — все равно заметят. Нужна скорость и неожиданность.

Первый скачок перенес меня во внутренний двор, в промежуток между складом продовольствия и бывшей конюшней. Тень скрыла меня на мгновение, дав возможность оглядеться. На стенах маячили фигуры дозорных, но они смотрели наружу, в сторону леса, откуда обычно приходила опасность.

Я активировал сделал второй скачок, материализовавшись на коньке крыши старой кузницы. Черепица скрипнула под ногами, и один из дозорных повернул голову, но я уже был в движении.

Третий скачок — самый длинный и опасный. Я собрал всю доступную Силу, почувствовал, как руны на запястьях вспыхнули золотом, и переместился в пространстве.

Купол моргнул, мир смазался в разноцветные полосы, в ушах засвистел ветер. На мгновение я замер на крепостной стене, балансируя на узком парапете, а затем прыгнул в ров.

Холодная вода обожгла кожу, выбивая воздух из легких. Я нырнул глубже, проплыл под водой несколько метров и вынырнул у противоположного берега. Где-то сзади раздались крики — меня заметили.

Выбравшись из рва, весь в грязи и тине, я переместился в лес. Деревья сомкнулись вокруг меня стеной, скрывая от глаз дозорных. Я оглянулся на Крепость. Она гудела как растревоженный улей — на стенах мелькали факелы, раздавались крики кадетов и звон оружия. Действовать скрытно у времени не было, но это уже не имело значения.

Я бросился в лесную чащу, продираясь сквозь кусты и перепрыгивая через поваленные деревья. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые царапины, корни цеплялись за ноги, но я не останавливался. Бежал, словно за мной гналась сама смерть.

Лес встретил меня враждебным молчанием. Ни птичьего щебета, ни шороха мелких зверьков — только мое собственное хриплое дыхание и топот ног по влажной земле. Свет Луны пробивался сквозь густые кроны деревьев слабыми лучами, создавая причудливую мозаику света и тени. В этом серебристом полумраке каждый куст казался притаившимся врагом, а каждая тень — ловушкой.

Я бежал, не разбирая дороги, бежал на северо-запад — туда, где располагались Крепости апостольных князей. Ноги сами находили опору на скользких камнях, руки отводили ветки, тело двигалось на автомате, пока разум переваривал случившееся.

Предложение Тульского о выборе между ним и моими друзьями изначально было ложью. Он планировал наше убийство с самого начала, просто выжидал удобный момент. И ударил, когда мы расслабились, поверив в относительную безопасность.

Мы не думали, что Тульский пойдет на убийства на глазах у всех. Если бы не связь, предупредившая меня в последний момент… Если бы не Торопецкий с его долгом крови… Я бы сейчас лежал рядом со Святом и Юрием, с перерезанным горлом и остекленевшими глазами.

Впрочем, мы были обречены с того момента, как решили остаться. Мнимая честь оказалась важнее жизни, красивые слова о долге — важнее инстинкта самосохранения. Мы сами выбрали смерть, когда отказались бежать той ночью у ручья. Но второй раз подобную ошибку я был совершать не намерен.

Я бежал к апостольным князьям не потому, что хотел быть с ними, не из высоких идеалов или чувства долга. Я бежал туда, потому что бежать было больше некуда. В лесу, один против всех, я долго не продержусь. Рано или поздно силы иссякнут, раны, полученные в сражениях с Тварями, дадут о себе знать, и преследователи настигнут. Мне нужны союзники, пусть даже временные. Нужна передышка, чтобы зализать раны и продумать месть.

Что я буду делать дальше — не знал. Как буду жить с этой болью, с этой пустотой внутри — не представлял. Просто спасал свою шкуру. Чтобы выжить. Чтобы отомстить. Теперь не только Псковскому, но и Тульскому тоже. Список тех, кто должен умереть от моей руки, становился все длиннее.

Преследователя я почувствовал не сразу — слишком глубоко погрузился в мрачные размышления. Но шестое чувство, обостренное месяцами тренировок, взвыло сиреной. Кто-то несся за мной скачками, сокращая расстояние с пугающей скоростью. По ритму перемещений, по той уверенности, с которой преследователь двигался сквозь ночной лес, я понял — это Тульский. На этот раз я не ошибался.

Конечно, он. Ярослав не доверит мое убийство подчиненным. Захочет лично убедиться в моей смерти, лично нанести последний удар. Может, даже произнести какую-нибудь пафосную речь перед боем — Тульский любил театральные жесты.

Уходить с помощью перемещений было рискованно. Я уже потратил много Рунной Силы на побег из Крепости. Если выжечь весь запас до дна, то Тульский заколет меня как свинью, не особо напрягаясь. Выход был лишь один — принять бой. Здесь и сейчас.

Оказавшись на небольшой поляне, залитой лунным светом, я остановился и развернулся навстречу преследователю. Место для сражения подходило идеально — твердая земля под ногами, никаких корней или ям.

Ярослав не заставил себя долго ждать. Он вылетел на поляну в неоновом свечении и застыл в нескольких метрах от меня. Выглядел он еще хуже, чем несколько часов назад — глаза лихорадочно блестели, на щеках играл нездоровый румянец, руки мелко дрожали от перенапряжения.

На его мече все алела кровь. Кровь моих друзей.

— Что мы будем делать с твоей Клятвой Крови? — спросил Тульский, задумчиво глядя мне в лицо. — Пожалуй, я освобожу тебя от нее, вонзив меч в сердце. Ничего личного, Олег — просто в Крепости должен быть один лидер! Один вождь, одна воля, одна сила. Ты это понимаешь, не так ли?

Я молчал, глядя на его измученное долгой бессонницей лицо. После смерти Бояны он практически не спал, и с каждым днем это проявлялось все отчетливее. Движения стали резкими, дерганными. Ритм речи — рваным. Он балансировал на грани безумия, и смерть моих друзей, похоже, столкнула его за эту грань.

— За Свята прости, — вдруг сказал Тульский, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Не хотел его убивать, честно. Милый парень, безобидный. Но он бы бросился защищать Ростовского. Пришлось убрать обоих.

Я молчал. Молчал и загонял вглубь ярость, вновь расцветающую алым цветком. Она клокотала внутри, грозя вырваться наружу неконтролируемым взрывом. Но сейчас нужна была холодная голова. Ярость — плохой советчик в бою.

— Ладу не трону, не переживай! — заявил Тульский и усмехнулся — криво, безумно. — Скажу ей, что ты умер как герой! Что сражался до последнего, и просил передать ей прощальное признание в любви. Девочки любят красивые героические истории. Может, она даже оплачет тебя. А потом… Потом жизнь возьмет свое. Лада молода, красива. Найдет себе другого. Может, даже меня полюбит со временем. Как думаешь — у меня есть шанс?

Последние слова стали той каплей, что переполнила чашу моего терпения. Упоминание Лады, намек на то, что этот ублюдок может к ней прикоснуться…

Ярость вырвалась наружу, но не хаотичным взрывом, а направленным потоком силы.

— Ничего личного! — передразнил я, активировал руны и бросился в атаку.

Меч в моей руке пылал золотом, как будто был выкован не из стали, а из чистого солнечного света. Руны на запястье горели ярким, ровным огнем, подпитываемые моей яростью и болью — эмоциями первобытными и всепоглощающими, которые выжигали остатки человечности и превращали меня в хищника. В убийцу, жаждущего крови того, кто отнял у меня самое дорогое, самое ценное в этом проклятом мире.

Образы Свята и Юрия стояли перед глазами с пугающей отчетливостью. Я видел их лица, слышал их голоса, чувствовал их присутствие так ясно, словно они все еще были живы. Они стали моими братьями. Не по крови родства, но по крови клятвы, что связала нас навеки. И теперь их больше не было.

Ярость взметнулась внутри подобно цунами, сметая на своем пути остатки благоразумия и самоконтроля. Я перестал быть Олегом Изборским, сыном погибшего князя, кадетом на Играх Ариев. Я стал воплощением мести, живым оружием, заточенным под одну единственную цель — убить того, кто осмелился убить моих друзей.

Я бросился в атаку, и мир вокруг замедлился до состояния вязкого сиропа, в котором каждое движение требовало неимоверных усилий. Но только не для меня. Шесть рун на моем запястье ярко светились, даря телу нечеловеческую силу и скорость.

Мой клинок прочертил в воздухе светящуюся дугу, оставляя за собой золотистый шлейф, нацеленную точно в сердце предателя. Удар был молниеносным, смертоносным, идеально выверенным. Бой должен был закончиться одним ударом. Одним-единственным, но смертоносным.

Ярослав Тульский был шестирунником, как и я. Его вспыхнувший золотом меч метнулся навстречу моему, отбивая удар с резким звоном металла о металл. Искры посыпались каскадом золотого дождя, на мгновение ослепив в ночной темноте.

Я не остановился. Остановка означала смерть. Развернулся, используя инерцию отскока, и нанес боковой удар, целясь в шею. Траектория была идеальной, скорость — невероятной. Голова Тульского должна была полететь в сторону в фонтане его крови.

Но Тульский отклонился назад с грацией опытного танцора, и мой клинок прошел в дюйме от его кадыка, разрезав лишь ночной воздух.

Не теряя ни мгновения, он контратаковал выпадом в живот — быстрым и точным. Если бы он достиг цели, то пробил бы мне брюшную полость и вспорол кишки. Смерть была бы медленной и мучительной.

Я ушел влево скачком, активировав руну перемещения. Пространство схлопнулось, мир превратился в размазанные пятна света и тьмы, и я материализовался в трех метрах от первоначальной позиции, у края поляны, там, где начинался лес. Меч Тульского пронзил пустоту, оставив за собой золотистый след, который медленно рассеивался в воздухе, превращаясь в тысячи светящихся пылинок.

Мы замерли на мгновение, оценивая друг друга. Я тяжело дышал, грудь вздымалась, сердце колотилось как безумное. Адреналин бурлил в крови, заставляя каждую клеточку тела вибрировать от возбуждения. Тульский выглядел не лучше — его лицо было залито потом, губы искривлены в гримасе боли и ярости, глаза горели нечеловеческим огнем.

Мы снова двинулись по поляне, кружа друг вокруг друга, как два хищника, каждый из которых ищет брешь в защите противника. Лунный свет заливал лес холодным серебром, а неоновое свечение окутавшее наши фигуры, превратило нас в призраков.

Тульский атаковал первым и провел серию быстрых ударов. Его меч превратился в размытое золотистое пятно, непрерывно меняющее траекторию. Удар сверху — я поставил блок. Удар снизу — отклонился назад. Боковой удар — парировал, развернув меч и отведя его клинок в сторону.

Я отбивал удар за ударом, и каждое столкновение клинков отдавалось болью в запястьях, поднималось вверх по рукам, достигало плеч, отзывалось в спине. Сила ударов Ярослава была чудовищной — шесть рун давали ему ту же мощь, что и мне. Если бы не рунная сила, укрепившая мои кости и мышцы, я бы сломал руку уже после первого блока.

Мы обменивались ударами с невероятной скоростью, наши клинки сплетались в смертельном танце, расцвечивая тьму золотыми узорами и каскадами искр. Со стороны это должно было выглядеть красиво — два воина, окутанных неоновым сиянием, сражающиеся под луной на залитой серебром поляне.

Клинок Тульского мелькнул в миллиметре от моего лица, и я почувствовал легкое жжение — на шее появился тонкий порез. Горячая кровь потекла по лицу, оставляя соленый металлический вкус на губах. Боль была яркой, острой, но почти приятной.

Я ушел в сторону скачком, материализовавшись у противоположного края поляны, и тут же контратаковал — нанес диагональный удар снизу вверх, от бедра к плечу. Прием был неожиданный, не типичный для классической школы фехтования. Тульский поставил блок, но я был на долю секунды быстрее — в последний момент изменил траекторию, превратив рубящий удар в колющий.

Острие вошло ему в предплечье. Я почувствовал сопротивление плоти, услышал хруст, когда сталь встретилась с костью. Тульский зашипел сквозь зубы, но не отступил, не закричал. Наоборот — он использовал боль как стимул, развернулся вокруг своей оси с невероятной скоростью и нанес обратный удар, который я едва успел парировать, отклонив меч в последний момент.

Его клинок скользнул по моему боку, разрезая рубаху и кожу. Ткань разошлась, обнажая алую линию пореза. Боль обожгла, острая и яркая, но адреналин заглушил ее почти сразу, превратив в глухую пульсацию где-то на периферии сознания. Я чувствовал, как теплая кровь стекает по боку, пропитывая ткань штанов, но взгляд не опустил.

Мы расцепились, отступив на несколько шагов, и снова начали кружить, как волки перед смертельной схваткой за право жить. Оба тяжело дышали, оба истекали кровью из десятка мелких порезов, которые покрывали наши тела. Ни одна из ран не была смертельной — мы оба были шестирунниками.

Но с каждым новым ранением мы слабели. Теряли кровь, скорость и концентрацию. Это был бой на истощение, и победит в нем тот, кто продержится дольше. Кто сможет нанести последний удар, когда у противника уже не будет сил на блок.

Мы были в равных условиях. Два два убийцы, два монстра, рожденных Играми Ариев. Ни один из нас не имел решающего преимущества. Победит сильнейший. Или удачливейший. Или безумнейший.

Я атаковал снова и провел серию ударов, каждый из которых мог убить безруня, разрубив его пополам. Мой меч разил Ярослава удар за ударом, укол за уколом — я использовал все приемы, которым меня научил отец и Иван Петрович — мой бессменный наставник.

Тульский отбивался с яростным отчаянием человека, который знал — одна ошибка станет последней, один пропущенный удар приведет к смерти.

Он был хорош. Даже одержимый яростью, даже раненый и истощенный. Я ненавидел его всей душой, но не мог не признать — Ярослав был одним из лучших мечников, с которыми мне доводилось сражаться за всю мою короткую жизнь.

Я прорвал его защиту — финт влево, обманное движение мечом, имитация удара в голову, — и мой клинок вошел в открывшуюся брешь. мой клинок вошел в его бок, пробив кожу и мышцы.

Он резко развернулся, взревел от ярости и нанес удар с разворота, который я не успел полностью заблокировать. Его меч задел мое левое плечо, разрезая мышцу. Боль была такой яркой и всепоглощающей, что на мгновение мир потемнел по краям, зрение сузилось до узкого туннеля, и я едва устоял на ногах.

Мы снова отступили на противоположные края поляны. Оба тяжело дышали и хрипели как загнанные лошади. Оба истекали кровью. Мы выглядели как два древних демона из легенд — окровавленные, с горящими безумием глазами, окутанные неоновым сиянием, которое придавало нашим фигурам призрачный вид.

Рунная сила утекала сквозь пальцы подобно песку в песочных часах. Каждый скачок, каждое движение, каждый удар требовали Рунную Силу, а запас ее не был бесконечным. Руны брали силу из нас, качая ее из плоти и крови, превращая жизненную энергию в физическую мощь. Еще минут пять такого боя — и я иссякну окончательно, превратившись в беспомощную мишень.

Судя по состоянию Тульского, он находился в таком же положении. Его плечи опустились, грудь вздымалась учащенно, а руки дрожали от перенапряжения. Кожа приобрела восковой, почти мертвенный оттенок, а глаза лихорадочно горели неоном. Он балансировал на грани полного физического и эмоционального истощения.

Между нами повисла тяжелая тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием и далекими звуками ночного леса. Мы смотрели друг на друга, оценивая раны, прикидывая и прикидывая собственные шансы на победу.

— Ты — Тварь! — выдохнул я, едва отдышавшись. Голос прозвучал хрипло, горло пересохло от жажды и напряжения, каждое слово давалось с трудом. — Конченая Тварь! Убил парней исподтишка, в спину! Зарезал их во сне, как скотину на бойне! Это не по-арийски! Это мерзко! Ты хуже животного!

Тульский расхохотался — коротко, истерично, звук вырвался из его груди как клокочущий хрип.

— Я не верю апостольникам, — усмехнулся он, утирая кровь со лба тыльной стороной ладони. Алые потеки размазались по лицу, смешиваясь с потом и грязью, делая его похожим на театральную маску злодея. — А тебе — особенно! Ты всегда был со мной недостаточно откровенен, Псковский. Всегда что-то скрывал, всегда держал камень за пазухой, всегда смотрел так, словно прикидываешь, как бы получше меня убить. Я знаю твою породу — такие, как ты, в решающий момент предают. Предают тех, кто им доверяет. Лучше я убью тебя первым, чем буду ждать, когда ты всадишь меч мне в спину!

— Я апостольник не больше, чем ты! — крикнул я, позволяя ярости снова захлестнуть разум, и снова атаковал, бросаясь вперед с поднятым мечом.

Это было опрометчиво. Любой наставник сказал бы, что я совершаю фатальную ошибку. Ярость — плохой советчик в бою, она делает движения предсказуемыми, лишает гибкости мышления, заставляет делать глупости. Но я не смог сдержаться, не смог остановить себя, не смог скрыть эмоции. Образ Свята и Юрия, лежащих в луже крови, стоял перед глазами яркой картинкой и толкал меня вперед, к мести, к крови, к смерти — Тульского или моей, уже не важно.

Наши мечи встретились с оглушительным лязгом. Я давил и пытался сбить его с ног, используя преимущество в весе. Но Тульский упирался изо всех сил, и мы застыли в этом положении — клинок к клинку, лицо к лицу, так близко, что я чувствовал его горячее дыхание, пахнущее кровью и желчью. В глазах Ярослава плескалось безумие, смешанное с торжеством хищника, загнавшего добычу в угол и готового нанести последний удар.

— Слабак, — прошипел он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты всегда был слабаком, Псковский! Прятался за спинами друзей, играл в благородство, пока другие делали грязную работу! Строил из себя принца, хотя ты всего лишь убийца, такой же, как я!

Я оттолкнул его, и Тульский пошатнулся, едва устояв на ногах. Нанес диагональный удар, который он заблокировал в последний момент. Развернулся на месте, используя инерцию, и атаковал снова — ударил сверху, вложив в него всю свою силу. Ярослав уклонился с проворством кошки, и мой меч ушел в землю, глубоко вонзившись в мягкую почву. Я рванул его обратно, но потерял драгоценную долю секунды, и этого хватило опытному бойцу.

Его клинок прошел по моей спине, оставив глубокий порез, из которого хлынула кровь. Я зашатался, зашипев от боли, но все же удержался силой воли и отскочил назад, прихрамывая. Спина горела огнем, каждое движение отдавалось острой болью, пульсирующей в такт сердцебиению, но я мог стоять, мог двигаться и мог сражаться.

Мы снова разошлись по противоположным сторонам поляны, тяжело дыша и истекая кровью из множественных ран. Два израненных ария стояли друг перед другом, и каждый знал, что следующая атака может стать последней.

— Устал? — спросил Тульский, переводя дыхание. — Уже готов сдаться? Брось меч, и я подарю тебе быструю смерть! Обещаю!

— Никогда, — прохрипел я, сжимая меч до боли в пальцах. — Я убью тебя, Тварь!

— Тварь? — он расхохотался — коротко, истерично, звук больше напоминал кашель, чем смех. — Не больше, чем ты! Я делал то, что было необходимо — обеспечивал выживание Крепости! Делал то, что не смог бы сделать ты, потому что у тебя не хватило бы духу! А ты… Ты просто не понимаешь, что такое настоящая власть. Что такое ответственность за сотни парней и девчонок! Ты всегда был наблюдателем, Псковский! Сторонним наблюдателем, чистоплюем, который находит оправдания, чтобы лишний раз не замарать руки в чужой крови!

Мы медленно шли по границе воображаемого круга, наставив друг на друга клинки. Оружие дрожало в наших ослабевших руках. Каждый искал момент для атаки, каждый пытался вычислить следующий ход противника. Это была игра в кошки-мышки, где ставкой была жизнь.

— Я не Тварь, Псковский, — обессиленно повторил Тульский, и в его голосе впервые за весь бой прозвучало нечто похожее на искренность. — Ты всегда знал, что я убью Ростовского! И он знал тоже! Мы все это знали! Это был лишь вопрос времени и удобного случая. Кроме того, власть тверда лишь пока она едина! Один командир, одна воля, один путь к победе! Расколотая власть — это слабая власть. Ты же сам говорил, что не хочешь командовать. Значит, командовать буду я. И мне нужна абсолютная, неоспоримая власть над командой!

Его слова резанули по живому, потому что в них была горькая правда. Я действительно знал, что Ростовский обречен с того самого мгновения, когда он убил Бояну. Знал с того момента, когда Тульский озвучил свой выбор — он или мои друзья.

— Это лишь слова, Тульский! — крикнул я, делая шаг вперед и морщась от боли. — Красивые слова, которыми ты прикрываешь обычное подлое предательство! Ты трус! Ты зарезал их во сне, не дав даже шанса защититься! Ты заплатишь за их смерти! Сполна! Я клянусь кровью своего Рода!

— А ты? — Ярослав хищно оскалился, обнажив окровавленные зубы. В лунном свете они казались клыками хищника, готового вцепиться в мое горло. — Ты заплатишь за жизни тех бедолаг, которых я убил твоей рукой? Помнишь их, Псковский? Помнишь лица этих парней девчонок? Почему ты не обвиняешь меня в их смертях? Или их жизни ничего не стоят, потому что они не были твоими друзьями?

Его слова ударили как физический удар в живот. Я действительно забыл о них — о кадетах, чьими телами Тульский убил двоих первых командиров Крепости. Я позволил ему сделать это, не воспротивился, более того — участвовал в этом, держал их руки, вкладывал в них мечи. Значит ли это, что их кровь на моих руках тоже? Что я такой же убийца, как Тульский? Такой же предатель?

Он был прав. Мысль об этом была отвратительной, но я не мог от нее отмахнуться. Она засела занозой в сознании, заставляя усомниться в собственной правоте, в собственной моральной чистоте.

— Серая мораль, Псковский! — Тульский взмахнул мечом, указав на меня острием. — Се-ра-я! Ты осознаешь это так же четко, как я! На Играх нет черного и белого, нет добра и зла, нет правых и виноватых. Есть только выживание любой ценой. Выживание, купленное кровью других. И ты убивал ради этого. Убивал много, убивал часто, убивал тех, кто был слабее. Чем ты лучше меня? Объясни! Я искренне хочу понять!

Я молчал, потому что не знал, что ответить. Он был прав. Проклятый, трижды проклятый Тульский был прав. Я убил десятки людей за три кровавых месяца Игр. Убил жестоко и хладнокровно. Убил, потому что так было нужно для выживания, нужно для осуществления мести, мечту о которой я лелеял. Моя мораль действительно стала серой, размытой, неопределенной, текучей.

Но все это было неважно. Он убил моих друзей. Тех, кто сражался плечом к плечу со мной, кто делил со мной последний кусок хлеба, кто был мне братом по крови в самом прямом, буквальном смысле этого слова. И за это он должен был заплатить. Обязан был заплатить.

— Опусти меч и становись на мою сторону! — внезапно предложил Тульский, резко меняя тактику. — Забудь о Святе и Юрии! Они мертвы, и их не вернуть! Но мы живы! Вместе мы одолеем апостольников — их Крепости падут одна за другой, как костяшки домино, и мы выиграем Игры! Выиграем как минимум с десятком рун на запястьях! Представляешь, Псковский? Десять рун! Может, двенадцать! Ты станешь легендой! Легендой, о которой будут слагать песни века спустя! Легендой, которую будут помнить тысячу лет!

Я бы мог поверить ему. Мог бы, если бы не почувствовал ауры приближающихся рунников. Их было несколько — трое, может четверо, я не мог определить точно на таком расстоянии. Они бежали к поляне, пробиваясь через лесную чащу. Подмога Тульскому была уже близка, оставалась всего пара минут до их появления, и он тянул время, пытаясь задержать меня разговорами, чтобы убить вместе с командирами, с гарантией сохранив собственную драгоценную жизнь.

— Ты снова лжешь, Тульский! — сказал я, подходя ближе, прихрамывая на раненую ногу. Меч в моей руке дрожал от напряжения, но хватка оставалась твердой, несмотря на скользкую от крови рукоять. — Ты не можешь не лгать! Это в твоей проклятой природе! Это единственное, что ты умеешь делать хорошо!

А я затем атаковал, выплеснув почти все запасы оставшейся Рунной Силы, не экономя, не думая о последствиях. Мир замедлился до предела, превратившись в серию застывших картинок.

Мой меч превратился в золотой вихрь, непрерывно меняющий траекторию. Я атаковал Тульского со всех сторон одновременно — сверху, снизу, сбоку, наискосок, по диагонали. Использовал скачки в пространстве, появляясь то справа, то слева, то спереди, то сзади, не давая ему времени на передышку, на нормальный блок, на контратаку. Это был безумный танец смерти, и я был его ведущим.

Тульский защищался из последних сил. Его меч мелькал с невероятной скоростью, отбивая удар за ударом, но он начал сдавать. Его движения замедлялись с каждой секундой, реакция становилась все хуже и хуже. Он устал. Устал смертельно. Мы оба устали до предела, но я был злее, был одержим жаждой мести, которая придавала мне силы.

Мой клинок прошел по его груди, разрезая кожу и мышцы. Неглубоко, но достаточно болезненно, чтобы он застонал, и этот стон был похож на рычание раненого зверя. Я развернулся, используя импульс, атаковал снова — удар в плечо, который он заблокировал на автомате, но я тут же изменил траекторию и прошелся лезвием по его предплечью, разрубая мышцы и сухожилия.

Кровь брызнула мощным фонтаном, окрасив траву алым, окропив мое лицо теплыми каплями. Тульский пошатнулся, едва удерживая меч в ослабевших, онемевших пальцах. Я видел в его лихорадочно блестящих глазах осознание приближающегося конца, и это наполняло меня диким, первобытным торжеством. Еще немного, еще один-два удара, и он умрет. Умрет, как умерли мои друзья — захлебываясь собственной горячей кровью, осознавая, что смерть пришла за ним.

Я совершил ошибку, упиваясь торжеством будущей победы. Позволил себе на долю секунды насладиться моментом близкого триумфа, в предвкушении близкой смерти врага. И заплатил за эту самоуверенность высокую цену.

Тульский сделал отчаянный выпад — провел отчаянную атаку загнанного в угол хищника, у которого не осталось выбора. Его меч пронзил мою ослабевшую защиту и вошел в грудь, пробив мышцы и царапнув ребра. Боль была такой чудовищной, такой всепоглощающей и яркой, что я закричал во весь голос.

Тульский стоял в трех шагах от меня, тяжело дыша, опираясь на меч как на посох. Он не мог меня добить — у него просто не осталось физических сил на финальный удар. Мы оба балансировали на грани потери сознания, оба истекали кровью, оба были на пределе возможностей рунников нашего ранга.

Я сделал последнее усилие, собрал жалкие остатки рунной силы, которые еще теплились в истощенном теле, и атаковал — один финальный удар, в который вложил абсолютно все, что осталось от моих сил. Мой меч прошел по бедру Тульского, глубоко врезавшись в мышцы и разрубив их до кости.

Ярослав взревел от нестерпимой боли и рухнул на землю, схватившись за рану обеими руками. Он пытался зажать артерию пальцами, но кровь продолжала сочиться между ними, капая на измятую траву.

Тульский лежал на земле в луже собственной крови, но сдаваться не собирался. Он медленно, с мучительным, видимым усилием поднялся на локти, поднял окровавленный меч и выставил его перед собой. Встал в глухую оборону, готовый к последнему бою. В его запавших глазах все еще горело пламя — не жизни, но ненависти. Чистой, кристальной ненависти ко мне, к ситуации, к миру, который довел его до такого жалкого состояния.

Кадеты приближалась стремительно. Я чувствовал их ауры все отчетливее с каждой секундой — трое, определенно трое рунников, бегущих на звуки нашего боя. Еще минута, и они будут здесь, на поляне. И тогда мне конец. Троих в моем состоянии я не одолею. Даже одного, пожалуй, не одолею.

Я отступил на шаг, качаясь из стороны в сторону. Два шага. Три шага. Каждое движение давалось с невероятным усилием, каждый шаг отдавался пронзительной болью во всем израненном теле. Я должен был уйти. Должен был выжить любой ценой, чтобы вернуться. Чтобы закончить начатое. Чтобы убить Тульского в следующий раз.

— Я убью тебя, Тульский! — с ненавистью произнес я, глядя на врага, истекающего кровью. — Убью! Клянусь кровью моих братьев! Клянусь их светлой памятью! Ты умрешь от моей руки, слышишь⁈

И ушел в лес скачками, используя остатки рунной силы, самые последние крохи, которые еще оставались в истощенном, изможденном теле.

Рана на груди горела адским огнем, нога отказывалась нормально функционировать, левая рука висела безжизненной плетью.

Но мне нельзя было умирать. Не сейчас. Не в момент, когда у меня появилась еще одна цель. Теперь их стало две — князь Псковский и Ярослав Тульский. И я обязательно доживу до дня, когда они падут от моей руки. Любой ценой. Какой бы высокой она ни была.

Запаса Рунной Силы хватило, чтобы уйти от места боя на километр, может, чуть больше. Я оставил самую малость на случай внезапного нападения — жалкие крохи энергии, которые могли спасти жизнь, если придется столкнуться с Тварью низкого ранга. Но противостоять нескольким пятирунникам я не смог бы. Даже одному бы не смог в моем нынешнем состоянии.

Я прислушался к ночному лесу всеми органами чувств — обычными и теми, что пробудились во мне после активации рун. Искал малейшие признаки погони: звук ломающихся веток под чьими-то ногами, треск кустов, свечение активированных рун, пульсацию чужой Рунной Силы. Но лес был тих. Только шелест листвы под порывами ветра, только далекое уханье сов да скрип старых деревьев нарушали тишину.

Преследователей я не почувствовал, и это было единственной светлой мыслью в кромешном мраке, поглотившем мое сознание. Найти меня втроем в ночном лесу, особенно на территории, где еще остались Твари — та еще задача. К тому же, Тульский был изранен не меньше моего, и ему тоже требовалась помощь.

Раны болели и кровоточили, превращая каждое движение в пытку. Каждый вдох отдавался острой, пронзительной болью в груди, где клинок Тульского глубоко рассек кожу. Левая рука висела плетью — мышцы плеча были превращены в кровавое месиво, и я не мог поднять ее выше пояса. Даже попытка пошевелить пальцами вызывала жгучую боль, словно по венам текла расплавленная лава.

На ноге зияла глубокая рана, из которой сочилась кровь, оставляя алый след на траве и опавшей листве. Каждый шаг превращался в испытание — нога подворачивалась, грозя подкоситься в самый неподходящий момент.

На спине, на боку, на предплечьях кровили десятки более мелких порезов, каждый из которых жег огнем, пульсировал в такт сердцебиению. Кровь стекала по телу теплыми ручейками, пропитывала одежду, делая ее липкой и тяжелой. Я весь был в крови — своей и чужой, превратившись в подобие ходячего мертвеца из детских страшилок.

До ближайшей Крепости апостольников оставалось несколько километров, и я сомневался, что дойду до них живым. Сомневался, что смогу пройти хотя бы половину этого расстояния. Тело отказывалось подчиняться, ноги подкашивались, перед глазами плыли темные пятна, расползаясь по краям зрения как чернильные кляксы.

Только сила воли заставляла меня двигаться вперед, шаг за шагом, метр за метром. Только мысль о том, что остановка означает смерть, гнала меня вперед, не давала упасть и больше не подняться.

Впереди послышался плеск воды — тихий, почти неслышный в ночной тишине. Я вышел к ручью — узкому, извилистому, с прозрачной водой, которая поблескивала в лунном свете серебром, пробивавшимся сквозь прорехи в облаках.

Я упал у самой кромки воды — ноги подкосились, и я рухнул вперед, едва успев выставить руки. Боль от удара коленями о камни показалась мне пустяком по сравнению с тем, что я уже испытывал. Острые края камней впились в кожу, но я даже не поморщился. Я жадно припал губами к воде.

Она была ледяной, обжигающе холодной, от нее ломило зубы и резало горло. Но организму была нужна жидкость, чтобы компенсировать кровопотерю, чтобы продолжать функционировать, чтобы дать мне шанс дожить до рассвета.

Я пил долго и жадно, не обращая внимания на боль, пока желудок не заполнился до предела и не начало подташнивать. Тело металось между двумя потребностями — пить, чтобы выжить, и остановиться, чтобы не выблевать все обратно.

Сил встать не было. Ноги превратились в ватные колоды, руки дрожали мелкой дрожью. Я с трудом дополз до толстого поваленного ствола и сел, прислонившись спиной к грубой, покрытой влажным мхом коре. Каждое движение отдавалось болью, но я заставил себя действовать, зная, что промедление смерти подобно.

Разорвал рубаху, помогая себе зубами — ткань была прочной, пропитанной кровью и потом, и поддавалась с трудом. Порвал ее на полосы и перетянул три самые глубокие раны: на ноге, где кровь текла особенно обильно; на предплечье, где мышцы были разорваны почти до кости; и на груди. Импровизированные бинты быстро пропитались кровью, но хоть как-то замедлили кровотечение.

Шесть рун на запястье тускло мерцали в темноте, пульсируя в такт сердцебиению, выкачивая последние силы из истощенного тела и направляя их на заживление ран. Это было похоже на попытку вычерпать океан чайной ложкой — руны работали, но урон был слишком серьезным, слишком обширным.

Вставать не хотелось. Наступила апатия после боя — тяжелая, давящая и всепоглощающая. Боя, который я провел не лучшим образом. Тульский остался жив. Живой, хоть и раненый, хоть и истекающий кровью, но все еще дышащий, все еще представляющий угрозу. Боевая ничья в чистом виде, если не считать того факта, что я потерял все.

Больше всего я корил себя за то, что не убедил друзей покинуть Крепость. Я бы смог, если постарался. Наверное, смог. Если бы нашел правильные слова, правильные аргументы, если бы был настойчивее, убедительнее, если бы не надеялся, что у нас еще есть время…

Я думал, что время еще есть, надеялся, что Тульский не нападет на нас до срока, им же озвученного. У него все же были понятия о чести — только что он не потребовал Долга Крови, хотя мог бы. Видимо, был уверен, что победа будет за ним. И почти оказался прав.

Образы Свята и Юрия стояли перед глазами с болезненной отчетливостью. Пустота в том месте, где раньше пульсировали две яркие искры их присутствия, была оглушающей. Это было похоже на внезапную глухоту или слепоту — когда часть тебя, к которой ты привык, внезапно исчезает, и остается только ноющая дыра, которую ничем не заполнить. Я снова был один. Совершенно, абсолютно один, как в дни до ритуала, который связал нас троих воедино.

В Крепости осталась Лада. Она была в опасности, и эта мысль терзала меня не меньше собственных ран. Но я был уверен, что после смерти Бояны Тульский ее не убьет. К девушкам Ярослав относился с трепетом, особенно после того, как потерял свою невесту — я видел, как менялось его лицо, когда речь заходила о Бояне. Это была его единственная человеческая черта, которая еще осталась после всего, что с ним произошло. Да и убивать единственную целительницу в Крепости не было смысла — полезнее было держать ее рядом. Ее — в качестве заложницы, а меня — на коротком поводке.

А еще меня одолевала досада. Лада отказалась уходить со мной. Отказалась трижды. И я впервые задумался всерьез о наших отношениях. До нее я никогда не встречался с девушками подолгу, и потому, видимо, принял страсть за любовь. Яркую, обжигающую страсть двух отчаявшихся людей, цепляющихся друг за друга как за последнюю соломинку в бушующем море крови.

Холод начал пробираться в кости, несмотря на относительно теплую октябрьскую ночь. Температура не опускалась ниже десяти градусов, но для организма, потерявшего столько крови, это было достаточно холодно — не спасали даже мои шесть рун.

Я начал дрожать — сначала легкая дрожь, потом все сильнее, пока зубы не застучали друг о друга. Это был нехороший признак — тело теряло слишком много тепла вместе с кровью, и скоро начнется озноб, потом судороги, потом потеря сознания и смерть. Нужно было двигаться, пока я не замерз окончательно, пока не потерял сознание здесь, на берегу этого проклятого ручья, чтобы стать легкой добычей для ночных хищников. Движение — это жизнь. Остановка — смерть. Все просто.

Я прекратил бесплодные размышления и заставил себя встать на ноги. Мир закачался, темные пятна заплясали перед глазами, сливаясь в причудливые узоры, но я устоял, вцепившись в ствол дерева окоченевшими пальцами. Кора была влажной и скользкой под ладонями, но я держался, не давая себе упасть. Постоял так несколько секунд, пока головокружение не отпустило настолько, что я смог сделать первый шаг. Потом второй. Затем третий.

Нужно было идти, пока я не истек кровью окончательно. Идти на северо-запад, к Крепостям апостольников, к тем, кто предлагал союз месяц назад. К тем, кто, может быть, даст мне убежище и помощь. Или убьет на месте как дезертира и предателя, как врага, который способен предать еще раз. Но другого выбора у меня не было.

Я шел по лесу, продираясь через чащу, цепляясь за ветки и стволы деревьев, спотыкаясь о корни, которые казались нарочно расставленными ловушками. Лес был темным и недружелюбным — деревья смыкались над головой плотным пологом, почти не пропуская лунный свет. Под ногами хрустела листва, цеплялись за одежду колючие кусты, рвали ткань и царапали кожу, в лицо били ветки, оставляя новые царапины поверх старых ран.

Где-то впереди была территория апостольников. Еще несколько километров через этот проклятый лес, и я либо найду спасение, либо умру в попытке его достичь. Других вариантов не было. Только эти два пути — жизнь или смерть, и я шел по узкой тропе между ними.

Вокруг меня бродили Твари, я чувствовал их присутствие краем сознания — тусклые искры Рунной Силы в темноте леса. Но все были довольно слабенькими, не выше пятого ранга. В обычных обстоятельствах я бы не обращал на них внимания, прошел бы мимо или убил одним ударом. Но сейчас даже Тварь третьего ранга представляла смертельную угрозу. Я был слаб, истощен и почти беззащитен.

Я не заметил Тварь. Не заметил, потому что гонял одни и те же мысли по кругу, погрузился в собственные переживания слишком глубоко. Горечь потери, жажда мести, страх за Ладу, неуверенность в будущем, боль от ран — все это крутилось в голове бесконечной каруселью, не давая сосредоточиться на окружающей обстановке. Я нарушил первое правило выживания в лесу — потерял бдительность.

Это была моя ошибка, потенциально фатальная. На Играх Ариев такие ошибки стоят жизни. Я знал это, повторял себе это сотни раз, но усталость и боль притупили бдительность, размыли границу между осторожностью и беспечностью. И я чуть не заплатил за это высшую цену.

Меня спасли инстинкты Рунника. Подсознательно я уловил колебание Силы, ощутил опасность шестым чувством и ушел с линии атаки Твари. Она прыгнула на меня из засады — из-за высокой груды валунов, поросших мхом и приземистыми соснами, чьи корни цеплялись за камни как узловатые пальцы.

Массивное тело пролетело мимо с противным шипением, похожим на звук выпускаемого под давлением пара, едва не задев меня, и приземлилось в нескольких метрах впереди, развернувшись с пугающей быстротой. Я успел разглядеть монстра и выругался сквозь стиснутые зубы — с такой Тварью я уже сражался раньше, еще в начале Игр, и бой был непростым.

Передо мной стоял гипертрофированный скорпион размером с крупного быка. Сегментированное тело было покрыто иссиня-черным хитиновым панцирем, похожим на мокрый камень. Длинный хвост заканчивался узким острым треугольным наконечником, которым Тварь могла разить словно тяжелой булавой.

Хитиновый панцирь Твари был окутан неоновым свечением. Алые глаза над щелкающими жвалами горели ярким, слепящим огнем, полным первобытной ненависти ко всему живому. В этом взгляде не было ни разума, ни милосердия — только безудержное желание убивать. Восемь суставчатых лап двигались, издавая звуки, похожие на стук костей.

Если бы не многочисленные раны и вычерпанная почти до предела Рунная Сила, я убил бы ее за несколько секунд. Один мощный удар золотым клинком по незащищенному сочленению между головой и телом — и Тварь превратилась бы в бездыханную тушу. Но после боя с Тульским я не был готов к новым сражениям. Даже с Тварями на два ранга слабее меня. Я едва стоял на ногах, а передо мной был противник, который мог убить меня одним ударом жала.

Скорпион атаковал первым — метнулся вперед с пугающей скоростью, совершенно несвойственной существу такого размера, и его жвала щелкнули в дюйме от моего лица. Я почувствовал движение воздуха, ощутил кожей вибрацию, увидел, как смыкаются острые зазубренные края.

Я отпрыгнул назад, едва увернувшись, и хвост монстра обрушился на то место, где я стоял мгновение назад. Я даже руны не активировал полностью — они слабо мерцали на левом запястье, тускло, как будто ничего необычного не происходит.

Полная активация выжгла бы остатки Рунной Силы за минуту, превратив меня в беспомощную мишень. Нужно было экономить каждую крупицу энергии для решающего удара, если такая возможность появится. Пока же я мог полагаться только на технику, опыт и отчаянную решимость выжить.

Моя кожа не светилась неоном, а меч — золотом. Без вливания Рунной Силы клинок выглядел как обычный учебный меч — исцарапанный, щербатый и серый, едва заметный в приглушенном высокими кронами свете Луны. Но даже такого оружия было достаточно, если поразить им алые светящиеся глаза. Теория была проста — на практике все оказалось гораздо сложнее.

Тварь атаковала снова — сделала выпад правой клешней, который я парировал мечом, отведя удар в сторону. Хитин оказался крепким, клинок звякнул, едва царапнув поверхность, и соскользнул. Левая клешня метнулась ко мне, и я увернулся, пригнувшись так низко, что почувствовал, как суставчатая конечность пролетела над головой, взъерошив волосы.

Сверху на меня обрушился хвост. Я сделал кувырок в сторону, перекатился по влажной земле, поднимая облако прелой листвы, и вскочил на ноги уже в нескольких метрах от Твари. Мир закружился, я едва удержал равновесие.

Боль пронзила грудь, где рана от меча Тульского разошлась шире, и я почувствовал, как теплая кровь потекла по животу, пропитывая остатки рубахи. Повязка на ноге тоже промокла насквозь, и каждый шаг отдавался пульсирующей болью, словно кто-то вбивал раскаленный гвоздь прямо в кость.

Тварь развернулась с удивительной для такой массы быстротой и бросилась в атаку. Я отступил, уходя от ее клешней и жвал, и использовал молодые деревья как прикрытия. Тварь крушила все на своем пути — небольшие деревья падали, а вырванные из земли кусты летели во все стороны. Это было похоже на бой с живым танком, который не знает усталости и не чувствует боли.

Я не пытался атаковать — просто уклонялся, изматывал противника, заставлял его тратить силы на бесплодные выпады. Это была тактика загнанной жертвы, но другого выбора у меня не было. В прямом столкновении сил я проиграл бы за секунды. Моя единственная надежда была на то, что Тварь устанет первой, сделает ошибку, и я смогу воспользоваться этим.

Хвост Твари метнулся к моей голове с такой скоростью, что я едва успел отклониться. Острие прошло мимо, но зацепило плечо, прорвав импровизированную повязку и оставив неглубокий порез.

Я зашипел от боли, но продолжал двигаться, не давая Твари себя схватить. Силы покидали меня. Дыхание стало хриплым и прерывистым, в груди горело, каждый вдох давался с трудом, ноги начали подкашиваться все чаще. Перед глазами плыли темные пятна, мир терял четкость, превращаясь в размытую картину, словно я смотрел на него через мутное стекло. Я медленно, но верно проигрывал эту схватку. Это был вопрос времени — минута, может быть две, и я упаду. А потом все закончится.

Тварь это чувствовала. Она действовала уверенно и агрессивно, не оставляя мне времени на передышку. Клешни щелкали со всех сторон, хвост обрушивался снова и снова, жвалы тянулись к моему лицу, источая отвратительную вонь разлагающейся плоти.

Я споткнулся о корень, потерял равновесие на долю секунды, и этого хватило. Клешня ударила меня в бок с такой силой, что я полетел в сторону, врезался в дерево спиной и рухнул на землю. Меч выскользнул из ослабевших пальцев и отлетел в сторону, в ворох опавшей листве. Я услышал, как он звякнул о камни, но где именно — понятия не имел.

Я попытался встать, но тело не подчинялось. Кровь заливала лицо, и картинка перед глазами расплывалась. Ребра, скорее всего, были сломаны — каждый вдох отдавался пронзительной болью, и я чувствовал, как что-то щелкает внутри груди.

Тварь остановилась в нескольких метрах от меня и зарычала — низко, утробно, торжествующе. Это был рык победителя, который знал, что враг повержен. Скорпион медленно приблизился, цокая когтями по земле, и алые глаза вспыхнули ярче в предвкушении скорой трапезы.

Я попытался активировать руны, призвать хотя бы жалкие остатки Рунной Силы, но в ответ получил только пульсирующую боль и слабое мерцание. Запас был исчерпан полностью. Я выжег все до последней капли в бою с Тульским, перемещаясь в пространстве и в попытке уйти от Твари. Я стал безрунем — раненым, истекающим кровью, беспомощным перед лицом монстра, который был создан убивать.

Тварь припала к земле, готовясь к прыжку. Мышцы под хитиновым панцирем напряглись, и я услышал характерный скрежет хитиновых пластин. Хвост изогнулся дугой, острие его жала нацелилось точно в мою грудь. Еще мгновение, и все закончится. Смерть придет быстро — удар жалом в сердце, и я даже не успею осознать, что умираю.

Неужели я умру вот так, глупо, в жвалах случайно встреченной в лесу Твари? После всего, что пережил, после всех сражений, после всей крови и боли — умереть в темном лесу, не исполнив обет мести? Не отомстив за семью, за друзей, за всех, кого я потерял на этих проклятых Играх?

Это было несправедливо. Чудовищно, унизительно несправедливо. Но справедливости в этом мире не существовало, как не существовало ее на Играх Ариев. Были только сильные и слабые, живые и мертвые. И я сейчас переходил из первой категории во вторую. Такова жизнь ария — зачастую короткая, жестокая и бессмысленная.

Образы Свята и Юрия вспыхнули перед внутренним взором. Я увижу их совсем скоро. В чертогах Единого, если верить священникам и их сказкам о загробной жизни. Или просто растворюсь в небытии, если их учение — ложь, придуманная для успокоения умирающих. В любом случае, мучения закончатся. Больше не будет боли, страха, крови. Больше не придется убивать, чтобы выжить. Может быть, смерть — это и есть спасение.

На камнях за спиной Твари вспыхнуло золотое свечение — яркое, ослепительное, полное мощи, разгоняющее ночную тьму как факел. Свет был настолько ярким, что на мгновение я зажмурился, не в силах смотреть на это сияние. Скорпион дернулся, почувствовав опасность, но было уже поздно. На спину монстра прыгнул парень с пылающим золотом мечом в руках.

Он закричал — весело и бесшабашно, словно играл в игру, а не вступил в схватку со смертельно опасным противником. В этом крике слышалась храбрость, безрассудство и абсолютная уверенность в победе. Это был возглас человека, который никогда не знал поражения, который привык побеждать.

Парень вонзил клинок в сочленение сегментов между головой и туловищем Твари — именно туда, куда целился бы я. Золотой меч прошел сквозь хитин как сквозь масло, пронзая мягкие ткани внутри, разрезая нервные узлы и жизненно важные органы.

Тварь замерла, словно его выключили, словно кто-то перерезал все нити, управляющие этой машиной смерти. Суставчатые лапы разъехались в стороны, не выдержав веса массивного тела. Они задрожали, хвост начал сучить по земле, а алые глаза потускнели. Еще минуту тело Твари дергалось в посмертных судорогах, потом окончательно обмякло.

Я наблюдал за всем этим через полуприкрытые веки, сжав зубы, чтобы не выть от боли, которая пульсировала в каждой ране. Наблюдал и не верил своим глазам. Неужели я спасен? Неужели это не галлюцинация умирающего сознания? Так бывает только в кино и приключенческих романах, которые так любил мой младший брат Свят, в тех историях, где герой всегда получает помощь в последний момент.

Парень спрыгнул со спины мертвой Твари, приземлившись легко, по-кошачьи, поднял левую руку к лицу и уставился на собственное запястье.

— Удова Тварь! — воскликнул он с искренним возмущением в голосе. — И где моя шестая руна⁈ Где, я спрашиваю⁈

Он словно сошел с иллюстрации исторического романа. Светлые волосы растрепались, обрамляя узкое лицо с правильными аристократическими чертами — высокие скулы, прямой нос, точеный подбородок. Голубые глаза горели азартом и детской обидой. На лице застыло выражение искреннего недоумения, словно Тварь оскорбила его лично, лишив желанной руны.

Взгляд парня обратился на меня. Он переместился ко мне скачком — пространство схлопнулось, и его фигура материализовалась в метре от моего лица. Парень склонился надо мной, разглядывая с любопытством, в котором не было ни капли сочувствия, только оценка — жив или мертв, представляет ценность или нет.

— Не жилец! — сказал он сам себе, и на красивом лице расцвела широкая белозубая улыбка, сделавшая его похожим на хищника, настигшего добычу. — Ты-то мне и нужен! Умираешь ведь, да? Так хоть с пользой умри!

Он занес меч над моей грудью, и золотой клинок завис в воздухе, готовый обрушиться вниз и пронзить сердце. Лезвие дрожало, отбрасывая золотые блики на окружающие деревья.

Я попытался пошевелиться, уползти, хоть что-то сделать, но тело не подчинялось. Даже говорить я уже не мог. Оставалось только смотреть на неизбежную смерть, пришедшую в образе этого кадета, широко раскрытыми глазами.

В этот момент за спиной моего потенциального убийцы появился еще один силуэт. Человек со светящимся мечом в руке шел к нам быстрым, уверенным шагом, и я показал на него глазами, дернув головой, чтобы отвлечь внимание парня. Последняя попытка выиграть несколько секунд жизни.

— Что у тебя, Всеслав? — раздался знакомый мне женский голос, низкий и властный, и парень обернулся, не опуская меч.

— Моя шестая руна! — радостно ответил он, кивнув в мою сторону. — Тварь не добила! Сейчас прикончу! Пара секунд и Руна на запястье!

— Подожди! — приказала девушка не терпящим возражений тоном.

Она на мгновение исчезла из поля зрения и материализовалась рядом, совершив скачок в пространстве. Я успел разглядеть стройную фигуру в темной одежде, длинные волосы, собранные в косу, и пять ярко горящих рун на запястье.

Это была княжна Забава Полоцкая.

— Убери меч, это князь Псковский! — приказала она, но Всеслав медлил.

— Он все равно сдохнет, Забава! — возразил он с досадой, не опуская оружие. — Посмотри на него! Истекает кровью! Минут пять ему осталось, максимум десять! Зачем мучиться? Я прикончу быстро, почти безболезненно! Это будет акт милосердия!

— Бери его на руки, и бежим в Крепость! — приказала княжна. В ее голосе прозвучала непреклонная решимость человека, которому никогда не отказывают. — Скорее! Каждая секунда на счету!

— Какого уда⁈ — возмутился Всеслав.

— Это приказ! — оборвала его Забава, в ее голосе прозвучала сталь. — Ты ослушаешься княжну Полоцкую⁈

Княжна Забава Полоцкая — одна из трех апостольных княжон, которые приходили в Крепость на переговоры. Ближайшая сподвижница Веславы Новгородской. Опасная противница и, возможно, моя спасительница. Вероятность нашей встречи в лесу темной ночью околонолевая. Но пути Единого неисповедимы!

Облегчение накатило волной, отгоняя страх смерти и чувство обреченности. Я спасен. Наверное, спасен. Если доживу до Крепости, если не истеку кровью по дороге. Если апостольники решат меня лечить, а не добить как врага, которому нельзя доверять.

Вместе с облегчением пришла тьма. Она заполнила периферию зрения, наползая со всех сторон, поглощая свет, краски и звуки. Голос княжны стал тихим и искаженным, словно доносился откуда-то издалека, из-под толщи воды. Звуки плыли, растягивались и распадались на составляющие, теряя смысл и превращаясь в белый шум.

Последнее, что я почувствовал — это сильные руки, которые подхватили меня и приподняли с земли. Затем мир перевернулся, закружился в бешеном вихре, и я нырнул в темноту с головой.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.